Book: Среди дикарей и пиратов



Среди дикарей и пиратов

Уильям Кингстон

«Среди дикарей и пиратов»

Купить книгу "Среди дикарей и пиратов" Кингстон Уильям

ГЛАВА I

Последний день в родном доме. — Поступление мичманом на «Героиню», направляющуюся в Тихий океан. — Приказ остановиться у мыса Коатс-Кастль. — Выслеживание пиратов. — Преследование их вверх по течению. — Нападение на наше судно. — Вести, принесенные Дикки Попо. — Битва с пиратами. — Взятие в плен. — Шхуна взлетает на воздух. — Мы отдаем командиру захваченное судно. — Отправляемся в дальнейший путь.


Наступил последний день моего пребывания в кругу домашних. Мы с Пирсом пошли в нашу комнату и легли в постели. Но спать мы не могли. Нам нужно было многое сказать друг другу — может быть, и сказанное не один раз. Я обещался вести дневник за все время моего первого путешествия и показать ему по возвращении. В свою очередь он согласился также вести дневник, выписки из которого намеревался пересылать мне, чтобы я мог знать обо всем, что произойдет у нас в доме.

Наш отец, мистер Рэйнер, был отставной лейтенант. По выходе в отставку он занялся вместе с дядей Годфреем (в честь которого я был назван Годфреем) коммерческими делами в Бристоле. Он ничего не смыслил в конторских делах, но надеялся принести пользу трудолюбием и внимательным отношением к своим обязанностям. Однако дядя умер прежде, чем отец хорошенько ознакомился с делом. Смерть любимого брата не только сильно опечалила отца, но и поставила его в затруднительное положение. Дела его оказались в плохом состоянии, и иногда он выражал сожаление, что взялся за неподходящее занятие.

Я никогда не выказывал любви к занятиям в конторе. Поэтому, когда старый сослуживец отца, капитан Бресуэлль, только что назначенный командиром военного корвета «Героиня», предложил приятелю взять мичманом одного из его сыновей, отец, к величайшему моему восторгу, позволил мне пойти на морскую службу.

Мой дорожный чемодан с уложенным в нем мундиром и кортиком стоял готовый в углу комнаты. Само собой разумеется, я уже успел показаться в моем новом костюме Пирсу и нашей младшей сестре Эдит. Она, конечно, нашла, что костюм этот очень идет мне. Я сам, как и моя мать, разделял ее мнение и льстил себя надеждой, что и все обитатели нашего дома сходятся с нами в этом отношении.

Мало-помалу голос Пирса становился все тише и неяснее, и наконец он уснул. Через некоторое время я тоже собрался последовать его примеру, но вдруг дверь в комнату отворилась. Вошла мать, осторожно, чтобы не разбудить меня. Она наклонилась надо мной; я почувствовал, как слеза скатилась на мою щеку, ощутил на лбу моем нежный поцелуй, приподнялся и обнял ее. Может быть, она думала, что в последний раз в жизни видится со мной наедине.

— Годфрей, дорогой мой мальчик, — проговорила она, — бойся Бога, верно служи Ему и людям. Он навсегда останется твоим верным другом.

— Я исполню все, исполню, — с трудом сказал я.

Сильное биение сердца и душившие меня рыдания мешали мне говорить.

— Тише, — сказала мать, — не то мы разбудим Пирса. Да и тебе надо спать, Годфрей, чтобы приготовиться к путешествию.

Она вышла из комнаты, но я слышал ее дыхание за дверью, где она стояла, пока не убедилась, что я заснул.

На следующее утро вся семья рано поднялась провожать меня. Моя милая сестренка Эдит, хотя и очень гордилась моим мундиром, рыдала так, что сердце у нее, казалось, готово было разорваться. Я сам с трудом сдерживался. Наконец подъехал дилижанс; мы с отцом уселись наверху. Я скоро успокоился. Отец заговорил с соседями, большинство которых оказалось моряками. Один из них, в пальто с форменными пуговицами, назвал свою фамилию и напомнил отцу, что он, Питер Медж, служил некогда вместе с ним мичманом. Теперь он направлялся на корвет «Героиня», где служил младшим штурманом.

— Так вы присмотрите за моим мальчиком, Медж? — сказал отец. — Я знаю, что вы сделали бы это и без моей просьбы.

— Конечно, мистер Рэйнер, — ответил Медж. — Сделаю для него все что могу, хотя это и будет немного.

— Вот у тебя уже и есть один друг, Годфрей, благодаря мне, — заметил отец. — Надеюсь, что вскоре ты сам сумеешь приобрести себе друзей.

Поздно вечером мы приехали в Плимут. На следующее утро отец свез меня на корвет и представил капитану и офицерам. Капитан принял меня очень ласково. Отец скоро ушел, и я остался на попечении Меджа. Он спустился со мной в офицерскую каюту и познакомил меня с моими новыми товарищами. Я быстро освоился среди них и решил, что мне будет очень весело. Меня поддержал в этом мнении другой мичман, приблизительно моего возраста, Томми Пекк. Он также в первый раз отправлялся в море. Понятно, мы сейчас же подружились с ним. Томми был веселый, легкомысленный, шаловливый малый, очень нуждавшийся в попечении и советах Меджа.

Подняли паруса; экипаж весело расхаживал по палубе, как вдруг капитану явился посланник из адмиралтейства с приказом отправиться для передачи депеши губернатору на мысе Коатс-Кастль, вместо того чтобы плыть прямо в Тихий океан, как было назначено раньше.

Дул свежий попутный ветер, и мы скоро потеряли землю из виду. В первый раз в жизни я увидел, как на горизонте море сходится с небом. Чувство удовольствия, не лишенного некоторого страха, охватило меня.

На следующий день у нас был первый урок практических упражнений в мореплавании. Под руководством Меджа я старался как можно лучше ознакомиться с моей профессией.

Долго плыли мы при попутном ветре и достигли наконец широты островов Зеленого мыса. Я уже начинал считать все рассказы о бурях и ураганах сказками и думал, что такая чудная погода простоит во все время нашего плавания.

— Погодите, пока мы обгоним мыс Горн; если не раньше, то там вы познакомитесь с бурей на море, — сказал Медж.

Несмотря на штиль и отсутствие сильных ветров, мы, наконец, добрались до мыса Коатс-Кастль. Перед нами на фоне возвышенности, покрытой темной листвой деревьев, вырисовывался снежной белизной длинный ряд зданий, окруженных укреплениями. Капитан отправился на берег, чтобы передать депешу губернатору. Мы также собирались сойти на берег, но вернувшийся капитан велел сейчас же поднять все паруса и плыть к юго-востоку.

Оказалось, что губернатор узнал о появлении большого судна, по всем вероятиям, принадлежащего пиратам, и велел нашему капитану разыскать его. Целую ночь мы тщательно искали это судно. Говорили, что оно хорошо вооружено и идет под испанским флагом. Пираты захватывали все попадавшиеся им купеческие суда, брали их груз и обменивали на невольников, с которыми возвращались на Кубу.

— Дело выгодное, хотя нельзя сказать, чтобы честное. Надеюсь, что нам удастся захватить судно, пока еще на нем английские товары, — заметил Медж.

На следующий вечер мы увидали какой-то парус по одному направлению с нами. Мы немедленно направились вперед, надеясь задержать пиратов. Они едва ли видели нас, а если и видели, то, наверно, приняли за купеческое судно. Становилось темно, но мы видели ход судна и надеялись догнать его. Так как все были убеждены, что не обойдется без битвы, то мы приготовились к ней; экипаж стал на свои места в ожидании.

Наш корвет продолжал скользить по темным водам; мачты его подымались к небу, словно ночные призраки. Странное чувство охватило меня при мысли, что через несколько минут начнется горячая битва, что мы будем стрелять и кругом раздадутся выстрелы, полетят пули.

— Держите прямо, сэр! — крикнул младший лейтенант. Я поспешно взглянул вперед и увидел высокие мачты и паруса судна такой же величины, если даже не больше, как у «Героини».

— Нужно разузнать хорошенько, прежде чем начинать стрельбу, — заметил командир мистеру Уорзи, лейтенанту. — Если это разбойничье судно, оно принимает нас за купца, так как, вероятно, ему известно, что на стоянке не было военного корабля. Не стреляйте, пока я не дам приказания.

В глубоком молчании мы скользили дальше, приближаясь к темному судну. Теперь мы ясно видели, что оно поджидало нас. Капитан намеревался подойти к незнакомцу с правой стороны так, чтоб он очутился между нами и землей. Мы были уже совсем близко и только что собирались вступить в битву, как вдруг судно резко изменило курс и направилось к берегу. Мы немедленно сделали то же и пошли за ним, стреляя из орудий на носу. Судно было быстроходное и быстро шло вперед. Ветер крепчал, мы поставили все паруса; нас кренило так, что пушки ныряли в воду.

— Оно уйдет; мы сломаем мачты, если не примем мер, — сказал Медж.

Капитан, очевидно, разделял его мнение.

— Поднять грот-брамсели и трамсели! — крикнул он. — Живей, ребята!

Матросы бросились исполнять приказание капитана. Все понимали, что нельзя терять ни минуты. Мачты гнулись, как тростники; я так и ждал, что они упадут, Экипаж так занялся своим делом, что не имел времени наблюдать за неприятельским судном, которое сильно обогнало нас и видно было в восточном направлении. Управившись с парусами, мы снова пустились за неприятелем. Глаза всех стоявших на палубе были устремлены на его судно.

— Если оно исчезнет из виду, то направится вниз, вдоль берега, и его трудно будет найти, — заметил Медж.

Мы надеялись, что нам удастся подбить неприятеля, хотя мы могли стрелять только из одной пушки; притом же море было неспокойно и целиться было трудно. Однако неприятель был так сжат между нами и берегом, что на спасение оставалось мало надежды.

Мы продолжали идти таким образом несколько времени; неприятель шел все также быстро и постепенно исчезал из виду. Вдруг налетел сильный шквал и наш корвет накренился так, что пришлось убавить паруса. Шквал прошел так же быстро, как налетел, но когда мы взглянули вперед, неприятеля уже не было видно.

Наступило утро; ветер спал. Так как неприятеля не было видно в южном направлении, то капитан и мистер Уорзи остались в убеждении, что он продолжает продвигаться к западу. Густой туман скрывал его от нас. Мы снова распустили все паруса. Вдруг часовой на мачте крикнул: «Земля! Земля!» — и вскоре мы увидели покрытые лесом горы Африки, поднимавшиеся над поясом густого тумана, еще расстилавшегося внизу.

— Если неприятель тут, мы скоро увидим его, — заметил Медж. — Надеюсь, что у этих разбойников хватит мужества, чтобы сразиться за жизнь и свободу, хотя шансов на это мало.

Бросили лот; глубина оказалась больше, чем ожидали. Взглянув на карту, капитан убедился, что мы приближаемся к устью какой-то большой реки. Лучи восходящего солнца рассеяли туман. Ветер спал как раз в то время, когда мы приблизились к устью, так что нам пришлось остановиться невдалеке от берега. Оттуда река видна была только на небольшом расстоянии; маленький лесистый мыс прикрывал изгиб реки, за которым, может быть, укрывалось неприятельское судно. Капитан приказал старшему лейтенанту спустить шлюпку, чтобы отправиться на поиски неприятеля, а сам намеревался войти в реку, когда подымется ветер. Так как неприятельское судно было большое, хорошо вооруженное, с многочисленным экипажем, капитан не хотел рисковать своими людьми в начале долгого путешествия.

Шлюпка вскоре исчезла за лесом; часовым внизу, в числе которых находился и я, было разрешено прилечь в тени на палубе. Мы не спали всю ночь, и глаза у нас смыкались от усталости. Я сейчас же уснул. Проснувшись часа через два, я узнал, что шлюпка еще не возвращалась, капитан начал уже тревожиться, как вдруг часовой на мачте крикнул: «Видна наша шлюпка, а за ней идет другая лодка».

Через несколько минут мы увидели, как шлюпка огибала лес; экипаж греб изо всех сил. В следующее мгновение показалась другая лодка, гораздо больших размеров. Стоявший на корме человек поднял ружье и выстрелил в шлюпку. Весло выпало из рук одного из матросов; он упал на скамью. Шлюпка продолжала идти вперед. Прежде чем мы успели выстрелить из пушек, большая лодка повернула назад и снова скрылась за мысом. Видя это, капитан сейчас же приказал готовиться другим лодкам для преследования дерзкого незнакомца. Прежде чем шлюпка подошла к кораблю, лодки были уже на воде.

Лейтенант Уорзи доложил капитану, что шлюпка несколько времени подымалась по реке, не видя неприятельского судна, как вдруг экипаж увидел верхушки мачт над лесистым мысом; из-за него вылетела большая лодка. Раздавшиеся с берега выстрелы предупредили лейтенанта о грозившей шлюпке опасности. Он сейчас же повернул обратно. Напасть на большую лодку было бы безумием при малом количестве людей. «Судно необыкновенно быстроходное, так что лодкам его не догнать; мы с трудом ушли от него», — прибавил лейтенант.

Капитан приказал поднять лодки и еще более утвердился в своем решении ввести корабль в реку. По смелости, с которой лодка собиралась захватить шлюпку, легко было можно судить об экипаже, который или считал себя достаточно сильным, чтобы бороться с военным судном, или предполагал, что мы не осмелимся войти в реку.

Между тем шлюпку с раненым подняли на борт. Он еще дышал, когда его снесли вниз и отдали на попечение доктора, который осмотрел его и сказал, что надежды на выздоровление мало. Экипаж грозился отомстить за него и горел желанием подняться по реке и захватить пиратов.

Мы нетерпеливо ожидали ветра с моря. Якорь был поднят, паруса наготове. Но на стеклянной поверхности океана не было видно ни малейшей ряби.

— Во всяком случае они попали в западню, — заметил Медж, — и должны драться.

— Надеюсь, — ответил я. — Мне хочется видеть хорошее, ожесточенное сражение. Какая будет честь, если неприятель сдастся сразу?!

— Запоешь иную песню, когда вокруг тебя засвистят пули, мальчик, — ответил Медж. — А что касается славы, то ее не приобретешь, если возьмешь в плен негодяя, разбойника. Мне хотелось бы, чтобы это судно сразу пошло ко дну и чтобы нам было как можно меньше хлопот с ним.

Часы летели, а ветер все не подымался. Лейтенант Уорзи заметил, что пиратам удастся, если они захотят, укрепиться на берегу и нам придется брать и укрепление, и судно.

— Это не должно останавливать нас, — заметил капитан, — возьмем сначала корабль, а потом и укрепление.

Наконец на воде показалась легкая зыбь и задул с океана свежий, чистый ветерок. Быстро подняли якорь, и корабль поплыл по руслу к верховьям реки. Берега по обеим ее сторонам были покрыты деревьями, образовывавшими непроницаемые стены зелени, мешавшие нам видеть окрестности. Только вдали поднималось несколько высоких гор.

Мы подвигались медленно, так как ветер был слаб и начался отлив. Вскоре ветер совершенно стих, и нам пришлось стать на якорь. С наступлением вечера с суши подул горячий ветер.

— Нисколько не удивлюсь, если пираты попробовали улизнуть от нас, — сказал Медж. — Нужно хорошенько присмотреть, чтобы остановить их, если они попробуют попытаться удрать. Надеюсь, что попробуют: нам будет удобнее напасть на судно на ходу, чем когда оно стоит на якоре, да еще под прикрытием укрепления.

Было еще довольно светло; Питер и я разгуливали по палубе, так как мы были вахтенными. Вообще мы бывали в каюте только во время еды, так как это место не особенно приятно в жарком климате. На реке стояла еще более удушливая жара, чем на берегу. Я взглянул на берег, находившийся очень недалеко от нашего корабля, и увидел какую-то фигуру, двигавшуюся среди деревьев. Я указал на нее Меджу. Незнакомец подошел ближе, и мы увидели чернокожего безо всякой одежды. Он приложил руку ко рту, крикнул что-то и начал усиленно размахивать руками, как будто желая привлечь наше внимание. Медж послал меня к лейтенанту, который сейчас же велел спустить шлюпку и приказал Меджу подплыть к берегу и узнать, что нужно дикарю. Но тот вдруг обернулся, словно услышав или увидев что-то, бросился в реку и поплыл к нашему кораблю. Медж и я вскочили в лодку. Когда мы подплыли к дикарю, я увидел, что как раз перед нами высунулся из воды темный плавник какой-то рыбы, и сказал об этом Меджу.

— Это акула! — вскрикнул он. — И большая… Она, вероятно, поужинает бедным дикарем.

— Если наши голоса не отгонят ее, — ответил я. Ужас охватил меня при мысли, что мне придется видеть гибель человека. — Кричите, все кричите!

Мы с Меджем стали кричать; экипаж вторил нам изо всех сил. Дикарь только теперь заметил акулу и стал плескаться и отбиваться с громким криком. Бедняге угрожала опасность не только с этой стороны; в то же мгновение на берегу появилось несколько людей с ружьями и начали стрелять в него. К счастью, одна из пуль, предназначенных ему или нам, попала в акулу, только что собиравшуюся броситься на чернокожего.

Ранила ли ее пуля или акула испугалась наших криков, только она вдруг повернулась, ударила хвостом по воде и бросилась от дикаря.

Несмотря на пули, мы пошли вперед. Чернокожий был уже совсем близко от лодки, когда я заметил под водой громадное тело чудовища, скользившего с быстротой молнии. Акула только что подняла голову, когда мы сильным взмахом втащили бедняка в лодку. Огорченная акула в порыве мести вцепилась в одно из весел, но только сломала себе зуб.



Без разговоров Медж повернул шлюпку и направился к кораблю. К счастью, никто из нас не был ранен. Неприятель быстро исчез в кустарнике. Как только мы вышли из линии огня, одна из судовых пушек, заряженная картечью, выстрелила в наших преследователей. Они быстро отступили; не знаю, были ли между ними раненые.

Когда шлюпка подошла к кораблю, дикарь вскочил на палубу с ловкостью, показывавшей, что он нисколько не пострадал ни от бега, ни от купания. Он стоял перед нами совершенно нагой. Один старый матрос, находивший, вероятно, что в таком виде неприлично появляться на палубе британского морского корабля, принес ему парусиновые штаны. Дикарь, улыбаясь, надел их, отряхнул воду со своей курчавой головы и с самым спокойным видом подошел туда, где стоял командир с остальными офицерами.

— Я — Дикки Попо, сэр, — заговорил он на ломаном английском языке, — я — британский верноподданный, некогда служил его величеству, но охотники за неграми схватили меня, увезли и продали еще худшим, чем они, негодяям. Они взяли меня на корабль вместе с другими невольниками; а потом еще один негодяй взял нас на «Морского ястреба». Я заметил что-то неладное, когда они поднялись по реке и стали на якорь в мелкой воде. Вот я и задумал убежать на английский корабль. Под этим флагом я в безопасности, — прибавил он, указывая на развивавшееся на флагштоке знамя.

Видя, что Дикки Попо порядочно понимает по-английски, капитан стал подробнее расспрашивать его о неприятельском судне. «Морской ястреб» из Гаваны — такое же большое судно, как наша «Героиня». Матросов на нем столько же, сколько у нас, а пушек на две больше, так что противник оказывался опасный.

Дикки Попо рассказывал, что пираты уже захватили один корабль со ста пятьюдесятью невольниками и теперь подстерегают другой; мы помешали им, и теперь пираты обратились к капитану захваченного судна и уговорили его помочь им в случае нашего нападения. На берег с обоих кораблей спустили людей и пушки; послали самых сильных невольников, чтобы строить укрепления. Узнав, что в реку вошел наш корвет, Дик воспользовался случаем и бежал с работ, надеясь добраться до нас и сообщить о приготовлениях к нашему приему.

Выражение лица Дикки понравилось мне; я сразу поверил в его честность. На военном корабле с ним хорошо обращались; благодаря службе он избавился от рабства. Дикки был искренне благодарен англичанам и хотел на деле доказать свою благодарность.

Капитан не намеревался изменить своего решения.

— Я знаю, что могу вполне положиться на наших молодцов, — сказал он, — они свято исполнят свой долг и будут храбро бороться против наших низких врагов, — заметил он мистеру Уорзи.

— Без сомнения, сэр, — ответил лейтенант, — и надеюсь, что нам нетрудно будет овладеть неприятельским судном, несмотря на батарею на берегу и на помощь рабовладельческого судна.

Вскоре наступила ночь. Командир выразил мнение, что пираты попробуют ускользнуть от нас, несмотря на воздвигнутые укрепления, и выйти в море, пользуясь темнотой. Поэтому было отдано приказание зорко следить за неприятелем, поднять якорь, а часовым лечь внизу на палубе, чтобы быть наготове к отплытию. Выслана была также шлюпка, чтобы сообщить, если неприятель двинется.

Большая часть ночи прошла спокойно; кончалась уже вторая вахта, когда послышались удары весел, и шлюпка подошла к кораблю.

— Судно идет вниз по течению и скоро поравняется с нами, — сказал командир шлюпки. — Они надеются проскользнуть незамеченными.

Капитан сейчас же велел поднять паруса, и мы направились на середину реки. Через минуту мы увидели высокие мачты разбойничьего корабля, спускавшегося по течению в нескольких сотнях ярдов от нас. Капитан немедленно отдал приказание начать стрельбу. Неприятель отвечал. Вскоре он поравнялся с нами, а затем мы прошли перед его кормой так близко, что чуть было не потопили его судно, и дали залп. В нас же попало не более двух-трех выстрелов, не причинивших материального убытка.

На палубе неприятельского судна раздались крики и стоны; очевидно, наш огонь произвел там страшный переполох. Мы отошли назад, быстро обошли судно с другой стороны и снова дали залп. Неприятель отвечал слабым огнем; по-видимому, многие из его людей были убиты или ранены. Мы на всех парусах обогнули судно; капитан намеревался круто повернуть к носу корабля и дать новый залп, как вдруг с палубы раздался голос, кричавший на ломаном английском языке:

— Мы сдаемся — мы спускаем флаг, не стреляйте, не стреляйте!

— Бросьте якорь, я не верю вам! — крикнул капитан.

До нас доносились громкие голоса. Очевидно, шел спор на испанском языке. Мы держали курс с подветренной стороны.

— Стой! Брасопить реи! — крикнул громко капитан, чтобы испанцы расслышали его. — Сдавайтесь, не то я начну стрелять.

— Да, да, — ответил чей-то голос.

Сквозь шум, царивший на палубе неприятельского судна, мы расслышали всплеск воды от падающего якоря и звук спускаемого каната. Корабль медленно повернулся по течению. Неприятель оказывался вполне в нашей власти.

Мы убрали паруса, спустили две шлюпки. Командиром одной был мистер Уорзи, другой — Питер Медж. Экипаж был хорошо вооружен. Я отправился в шлюпке лейтенанта.

Без сопротивления мы подошли к неприятельскому кораблю и быстро вошли на палубу. При свете фонарей я увидел картину, никогда не представлявшуюся моему воображению. При первом же шаге я споткнулся и чуть было не упал. Когда я взглянул под ноги при свете фонаря, то увидел, что стою буквально в крови. Более двадцати трупов неподвижно лежали на палубе; несколько человеческих фигур стояло вокруг мачт или прислонялось к пушкам, перевязывая раны. Одна группа в мрачном безмолвии стояла в отдалении, ожидая нас, тогда как остальной экипаж собрался на передней части палубы. По одежде мы узнали в первой группе офицеров.

— Где капитан корабля? — спросил лейтенант Уорзи.

Один из офицеров показал на лежавший между пушками труп с оторванной рукой.

— Бедняга! — заметил лейтенант. — Ему не придется отвечать за свои прегрешения. А теперь командиром вы?

Офицер наклонил голову и, подойдя ближе, протянул свою шпагу.

— Возьмите его оружие, — сказал лейтенант, оборачиваясь к одному из матросов, — и обезоружьте остальных. Я не возьму шпаги у пирата, он не морской офицер.

Экипаж был скоро обезоружен; по приказанию лейтенанта наши матросы связали руки пиратам. На подмогу подоспел Питер Медж со своими людьми. Мистер Уорзи окликнул нас и попросил прислать докторов, чтобы помочь раненым.

Пока доктора перевязывали раненых, мы собирали трупы. Их оказалось двадцать пять; после осмотра врача мы выбросили их в море.

Нераненых пленных отдали под стражу, а раненых снесли в большую красивую каюту. Однако все не поместились там, и потому некоторых пришлось положить на тюфяках, какие нашлись на верхней палубе, где содержались невольники.

К тому времени, как все эти распоряжения были закончены, уже рассвело. Двадцать отобранных людей остались вместе с помощником врача на неприятельском корабле под командой младшего лейтенанта. Я обрадовался, когда мне приказали вернуться на корвет: все виденное мной потрясло меня до глубины души.

Только что я спустился на палубу, с верховьев реки послышался громкий звук тамтама и рогов и целый флот больших лодок поспешно направился к нам. Казалось почти невозможным, чтобы они решились напасть на английский военный корабль; но по жестам экипажей, по ходу судов, очевидно, таково было их намерение. Вероятно, услышав выстрелы, экипажи лодок, привыкшие считать свое судно самым могущественным в мире, предположили, что оно одержало победу. Увидев, что оно стоит на якоре у нашей кормы, люди перестали было грести, но вскоре ободрились и поплыли дальше; с громкими криками они еще громче били в тамтам, чтобы запугать нас прежде, чем пойти на абордаж.

— Стреляйте через их головы, — сказал командир. — Покажем невеждам-дикарям, что с нами нельзя шутить.

После первого залпа лодки поплыли назад со всей быстротой, с которой мог грести черный экипаж, употреблявший все усилия, чтобы сойти с линии огня, и вскоре исчезли в той стороне, откуда появились.

Нам предстояло еще одно дело: взять или уничтожить шхуну с невольниками, о которой говорил Дикки Попо. Так как плавание по реке было очень опасно, то командир, не желая рисковать кораблем, решил послать шлюпки. Три шлюпки были отправлены под начальством мистера Уорзи, с которым отправился и я; на носу капитанского катера была шестифунтовая пушка, остальные суда были вооружены фальконетами. Скоро мы увидели неприятельские лодки, шхуна стояла дальше на якоре.

Одного залпа из нашей пушки было достаточно для того, чтобы все люди поспешно отправились вверх по реке. Попо, взятый с нами, чтобы указать, где находится вражеская батарея, крикнул:

— Вот! Вот она!

Едва он успел проговорить эти слова, как пули просвистали над нашими головами. По приказанию лейтенанта мы выскочили на берег и через несколько секунд карабкались на батарею. Испанцы и чернокожие быстро убежали в густые леса. Большинство их спаслось от наших выстрелов, так как лейтенант не позволил матросам преследовать их.

Мы испортили пушки на батарее неприятеля, сели снова в шлюпки и направились к шхуне. Но едва мы отъехали от берега, как заметили густой дым, выходивший из ее люков. Мы думали подплыть к судну, чтобы затушить пожар, но было уже поздно, и лейтенант велел грести обратно. Мачты и палуба судна взлетели на воздух, обломки их падали вокруг нас. Еще несколько минут бушевало пламя, потом корпус шхуны исчез под водой. Не знаю, что случилось с несчастными невольниками…

При попутном ветре мы вернулись с нашей добычей к корвету и вышли к устью реки.

Пользуясь благоприятной погодой, мы без труда вышли в море и вскоре увидели парусное судно, направлявшееся к берегу. То был фрегат командира порта, который узнал о появлении пиратов и отправился навстречу им. Он наговорил любезностей нашему командиру и, к великому нашему удовольствию, избавил нас и от наших пленных, и от нашей добычи, отдав нам приказание продолжать наш путь к западу.

Дикки Попо остался у нас и сделался общим любимцем как офицеров, так и солдат.

Только впоследствии узнал я о судьбе «Морского ястреба» и оставшегося в живых его экипажа.

ГЛАВА II

Мы обходим мыс Горн. — Буря. — Попадаем в порт в Патагонии. — Посещение китоловного судна. — Романтическая история. — Потерянное дитя. — Молодая барышня. — Удобная пристань. — Мы поднимаемся на гору. — Избавление от опасности. — Вальпарайзо. — Коралловый остров. — Сношения с туземцами. — Увеличение нашего экипажа. — Дикки Попо за бортом. — Сандвичевы острова. — Мои товарищи по кораблю. — Осматриваем остров. — Находим Попо и белого мальчика. — Как был спасен Попо. — Сведения о белом мальчике Гарри.


Думал ли я полгода тому назад, сидя за письменным столом в конторе моего отца, что увижу мыс Горн? А теперь он подымался перед нами — мрачный, одинокий и величественный — высоко из океана, громадные волны которого разбивались у его подножия.

Мы плыли на всех парусах к западу, то поднимаясь на вершину стекловидной волны, то опускаясь в глубокую долину, то поднимаясь на водяную лестницу с противоположной стороны. Мы останавливались в Рио, чтобы забрать дров, воды и свежей провизии. Не стану описывать эту великолепную гавань, так как там не случилось с нами ничего необыкновенного.

— Что за чудный вид! — сказал я, стоя на палубе и смотря на скрывавшийся из виду громадный материк.

— Много еще увидите красивых видов, — заметил Питер Медж, не отличавшийся поэтичностью. — Что касается меня, то я всегда бываю рад, когда вижу в последний раз это место и благополучно выбираюсь в Тихий океан. Два раза нас приносило обратно сюда и носило между ледяными горами в продолжение больше шести недель при таком резком ветре, что отмерзали носы. Надеюсь, что этого не случится теперь с нами.

— Надеюсь, — ответил я. — Я думал, что мы скоро очутимся в тихих водах, озаряемых солнцем.

— Может быть, юноша, будем надеяться на лучшее, — сказал Медж. — Но когда перенесешь столько, сколько я перенес, то считаешь себя в безопасности, только когда находишься в гавани.

Однако на этот раз нам с Меджем не пришлось испытать разочарования, и вскоре мы плыли по водам Тихого океана. Мы направлялись к северу, держались к берегу ближе чем обыкновенно, пока не достигли 46 градусов южной широты. Тут наступил мертвый штиль. Мы только что увидели вдали парус. К востоку, в сорока или пятидесяти милях расстояния, возвышались величественные вершины Кордильеров, покрытые вечными снегами, или, вернее, южный конец той могучей цепи, которая, поднимаясь с Панамского перешейка, тянется вдоль всего континента.

Целыми днями мы стояли, причем мачты покачивались из стороны в сторону так, как будто хотели выскочить с корвета. Командиру хотелось поговорить с незнакомым судном. Может быть, оно пришло из Англии и может сообщить нам какие-нибудь новые известия. Он приказал приготовить шлюпку и отправить ее. Взглянув на барометр, капитан заметил, что давление падает. Гряда туч подымалась на северо-западе.

— Держитесь хорошенько, — сказал капитан, — буря может налететь прежде, чем вы успеете вернуться.

Бури не пришлось долго ждать, и через полчаса мы летели, кренясь от северо-западного ветра так, что вода заливала палубу с левой стороны.

Командир шлюпки, ранее бывавший на этом берегу, посоветовал войти в залив Пенас, где мы могли бы укрыться с подветренной стороны какого-нибудь острова или в какой-нибудь удобной гавани. Поэтому мы повернули нос нашей шлюпки к северо-западу. Замеченное нами парусное судно шло в том же направлении, вероятно с тем же намерением.

Медж был очень доволен, что мы решили идти по этому пути.

— Иначе нас могло бы унести обратно в Атлантический океан, — заметил он. — Но не всякий капитан решился бы идти, как мы, прямо к берегу. Нужно смотреть во все глаза и все время бросать лот, не то корабль может налететь на берег. Но, вероятно, то судно знает путь; мы пойдем за ним и будем надеяться, что без труда найдем убежище.

Мы быстро догнали незнакомое судно и по его строению убедились, что это китоловное судно, плавающее в южном море и, следовательно, хорошо знакомое с берегами. Перед нами тянулась от материка длинная цепь островов. Мало-помалу вырисовывались очертания отдельных величественных остроконечных вершин. Незнакомое судно продолжало идти вперед; следуя за ним, мы очутились, наконец, в большой бухте, совершенно защищенной от бури. Командир, считая благоразумным не идти дальше, приказал убрать паруса и приблизиться к китоловному судну, которое только что бросило якорь.

Мне никогда еще не приходилось видеть такой дикой местности: выходившие из моря темные утесы окаймляли берег; со всех сторон поднимались к небу мрачные горы; не было и следа человеческих существ. Осматривая в бинокли берег, мы заметили почти прямо перед нами глубокую выемку, похожую на заливчик или бухту. Нам хотелось исследовать ее, и мы надеялись получить разрешение на следующий день.

Вскоре после того как убрали паруса, командир приказал Питеру Меджу отправиться в четверке на китоловное судно и попросить у капитана каких-нибудь последних газет, которые найдутся у него.

— Да, можете ехать, Рэйнер, — сказал он мне. — А вы, мистер Медж, возьмите для капитана баранью ногу, которую вам положит буфетчик, и апельсинов, привезенных нами из Рио.

Вскоре мы очутились на палубе китоловного судна. Владелец судна, серьезный, средних лет, в длиннополом сюртуке и шляпе с широкими полями, непохожий по виду на моряка, принял нас очень вежливо и поблагодарил за подарок, который особенно будет приятен его жене, болезненной женщине. Он провел нас к ней в каюту. Это была милая, привлекательная женщина. Печальное выражение ее лица поразило меня. Капитан подал нам связку английских газет, вышедших после нашего отъезда. Мы очень обрадовались им.

— Останьтесь поужинать с нами, джентльмены, — сказал он, — сейчас подадут. Только боюсь, что я не могу предложить вам лучшего стола, чем ваш.

Медж ответил, что ему это совершенно безразлично и он рад отужинать с капитаном.

Мы сошли в каюту, а экипаж судна стал угощать наших людей.

Только что сели за стол, дверь каюты отворилась и вошла молодая девушка. Она скорее походила на фею, на ангела или на какое-нибудь небесное — во всяком случае не земное — существо. Так показалось мне в ту минуту. Медж и я встали и поклонились, она ответила нам улыбкой и легким наклонением головы. Хозяин не представил нас и вообще ничего не сказал о ней. Я сначала подумал, что это дочь капитана, но она не называла миссис Гудсон матерью, и из некоторых замечаний молодой девушки я усомнился, что она дочь хозяйки. Она без малейшего стеснения сразу вступила в разговор; мне показалось, что она поддерживает его не для того, чтобы занимать нас, а для того, чтобы развлечь миссис Гудсон.



Ужин был непродолжителен, так что разговаривать пришлось немного. Голос молодой девушки показался мне очень нежным и мелодичным, а сама она совершеннейшим существом в мире. Конечно, не следует забывать, что я был только мичманом, мало что видавшим и уже почти год назад покинувшим Англию.

Наконец Медж вынул часы и заметил, что нам пора возвращаться на корвет. Он встал и сердечно простился с миссис Гудсон и молодой девушкой. Мне оставалось только последовать его примеру. Слезы выступили на глазах миссис Гудсон, когда она взяла меня за руку и прошептала:

— Да сохранит вас Бог от опасности в море. — Барышня очень мило улыбнулась, и мне захотелось еще раз побывать тут.

Шкипер проводил меня на палубу. Хозяин судна разговаривал с Меджем. Я отошел несколько в сторону, чтобы позвать наших матросов.

— У миссис Гудсон очень печальный вид, — заметил я шкиперу.

— Есть от чего, — ответил он. — Она никак не может оправиться после потери своего единственного сына несколько лет тому назад в этих морях. Грустное это было дело. Мальчик был такой славный, любимец всего экипажа. Однажды капитан со мной и с одним из моих помощников отправились на охоту за китом. Наша охота затянулась: кита убить было очень трудно. Когда мы вернулись, уже давно стемнело. Погода изменилась; дул сильный ветер, и море волновалось.

Мы нашли миссис Гудсон в полном отчаянии: ее сын пропал. Она лежала больная в каюте и ничего не знала. Когда мальчика хватились, его не оказалось на корабле. От остававшихся на борту узнали, что вскоре после нашего отъезда заметили другого кита, показавшегося на противоположной стороне. Спустили вторую шлюпку, в которую сел мой младший помощник. Один юнга признался, что видел маленького Гарри на руках помощника шкипера перед отправлением шлюпки, но его позвали вниз и он не мог сказать, что сталось с мальчиком. Мы сейчас же отправились в том направлении, куда поплыла шлюпка, зажгли фонари и стреляли из ружей. Погода становилась все хуже и хуже и шлюпке грозила немалая опасность.

Всю ночь мы проплавали, но не видели и признака шлюпки. Наутро мы продолжали поиски, но безуспешно. К полудню погода улучшилась, однако наш капитан не посылал шлюпок на охоту на кита, и ни у кого из нас не хватило духа настаивать.

Большую часть недели мы провели в поисках шлюпки; наконец экипаж стал ворчать, и я счел своим долгом уговорить капитана отказаться от напрасных розысков и продолжать путь. Он согласился скрепя сердце. Бедная жена его медленно поправлялась. До сих пор они не напали на след своего ребенка. Вероятно, по неопытности помощника штурмана киту удалось разбить шлюпку или утащить ее.

— Очень печальная история, — заметил я. — Меня нисколько не удивляет грусть бедной миссис Гудсон. Но кто эта молодая девушка?

— Вот чего я не могу сказать вам, — ответил шкипер. — Она появилась у нас вечером накануне нашего отъезда; никто не слышал о ней раньше; ни хозяин, ни миссис Гудсон не сочли нужным объяснять нам, кто она. Сама же барышня хотя охотно болтает со мной за столом, почти ни с кем не разговаривает на палубе.

— Как романтично! — невольно проговорил я, более чем когда-либо заинтересованный молодой девушкой.

Мы простились с капитаном Гудсоном и отчалили. Отплыв несколько, мы увидели молодую девушку. Она стояла на корме и смотрела вслед нам. Я снял фуражку; в ответ она махнула мне платком.

Рассказы о ней и о жене капитана возбудили общее любопытство.

На следующее утро буря продолжалась, и несколько человек решили сойти на берег. То были младший лейтенант, штурман, Питер Медж, Томми Пекк и я. Мы стали грести к замеченной мною бухте, которая оказалась гораздо дальше, чем я думал. Наконец мы вошли в узкий проход между утесами, совершенно лишенными деревьев. Но мало-помалу проход расширился, и мы очутились в большом бассейне, берега которого были покрыты роскошной растительностью. Среди деревьев, росших на склонах гор, выглядывали темные голые скалы; вдали над ними возвышались остроконечные вершины, покрытые блестящим снегом. Вода в этом месте была так глубока, что самое большое судно могло бы стать на якорь и быть в безопасности в то время, как в океане бушевала самая сильная буря.

Мы пробовали сойти на берег, чтобы подняться на гору, но это оказалось невозможным. Человеческая нога, по-видимому, не бывала еще в этих лесах. Не слышно было щебетания птиц, не видно никакого признака жизни. Кругом царило безмолвие и уединение. Вся почва была устлала полусгнившими стволами, покрытыми мохом и папоротниками, среди которых гордо поднимались зеленые, цветущие деревья.

— Не будем останавливаться! — крикнул штурман. — Как-нибудь да проберемся через лес! — и нос шлюпки уткнулся в мягкий берег. — За мной! — прибавил он, спрыгивая на пень. — Ну вот и отлично! Теперь делайте то, что я буду делать. — Но в следующее мгновение он упал и скрылся из виду.

Мы вытащили его за ноги; голова и плечи его ушли глубоко в сырой мох. Его синий костюм превратился в зеленый — как раз подходивший к лесу, в котором ему хотелось побродить. Нисколько не смущенный, он пошел дальше, то и дело проваливаясь. Томми пошел за ним, но чуть было не захлебнулся в болоте, и мы с трудом вытащили его. Штурман принужден был вернуться, ворча на нашу трусость.

Мы снова сели в шлюпку и отправились отыскивать места, где можно было бы подняться на гору. У истока бассейна мы увидели втекающую в него речку, по ней мы добрались до каменистой гряды, по которой прежде пролегал путь потока. Дальше идти было нельзя, так как в некотором отдалении виднелся водопад, поэтому мы пристали к гряде и попробовали взобраться на гору. Идти пришлось по такой же почве, как в первой местности, только полоса мыса, отделявшая нас от каменистого склона горы, была гораздо уже, и потому мы решили подниматься здесь.

Мы поднимались все выше и выше, цепляясь за корни и ветви деревьев, которые становились все мельче. Мы вышли из лесу, прошли по покрытому мохом пространству и наконец очутились на талом снегу, который становился все крепче и плотнее по мере того, как мы подымались наверх. Глазам нашим было больно от ярких лучей солнца, падавших на снег, — в особенности после мрака, царившего в лесу. Несколько времени мы шли почти по ровному пространству, затем поднялись и спустились в неглубокую долину, с другой стороны которой подымался, как нам показалось, небольшой склон горы. Добравшись до вершины, мы надеялись полюбоваться великолепным видом на море с одной стороны и в глубь страны — с другой.

Измученные, задыхающиеся, с головной болью, добрались мы до вершины, где встретила нас снежная метель, скрывшая все от наших глаз. Оставаться — значило погибнуть, и мы начали спускаться. Наши следы были занесены, и мы вскоре убедились, что сбились с пути. Я шел несколько вперед и вдруг увидел небольшой склон, покрытый снегом. Я вообразил, что легко будет скатиться по нему до долины, и привел свое намерение в исполнение.

— Очень приятно и легко! — крикнул я товарищам. — Спускайтесь и вы.

Я спустился на несколько ярдов. Погода разъяснилась, и я вдруг увидел перед собой перпендикулярный утес на другой стороне глубокой пропасти, в которую я, по-видимому, катился. Если бы я не остановился, то разбился бы насмерть. Я запустил в снег руки и ноги, но все продолжал катиться. Я услышал какое-то восклицание и, взглянув наверх, увидел Томми. С веселым смехом он катился вниз, не подозревая о грозившей ему опасности. Я крикнул, чтобы он остановился; он не понял моих слов. Я катился все ниже и ниже; передо мной не было видно ни дерева, ни камня, за который можно было бы уцепиться. Пропасть была уже ярдах в пятидесяти. Отчаянным усилием я утоптал снег и остановился на каком-то камне. Томми продолжал спускаться, за ним еще некоторые из нашей партии. Когда Томми летел мимо меня, я схватил его за ногу и остановил.

— Зачем ты это сделал? — крикнул он еще не сознавая, что находится на краю пропасти. Поняв, наконец, в чем дело, он стал кричать вместе со мной, указывая нашим спутникам налево, где склон был не так крут. Мы подползли к ним на четвереньках, и все, двигаясь с большой осторожностью, наконец добрались до каменистой гряды, откуда спустились в долину.

Опасность миновала, но мы страшно утомились, пока вернулись на шлюпку.

Мы собирались навестить капитана Гудсона, но было уже поздно и нам нужно было возвратиться на корвет. Я был очень огорчен: мне так хотелось повидать молодую девушку, наружность которой сильно поразила меня. Я утешился тем, что решил отправиться на следующий день.

Ночью буря улеглась. Наутро, когда я вышел на палубу, я увидел, что китобойное судно под парусами уже вышло из гавани. Мы пошли было за ним, но не могли приблизиться настолько, чтобы вступить в переговоры. Через несколько времени мы снялись с якоря и продолжали наш путь на север.

Я часто вспоминал прекрасную молодую девушку. Мы с Меджем говорили иногда о жене капитана; он сочувствовал ее горю.

Вершины Кордильеров снова показались перед нами на расстоянии ста пятидесяти миль — задолго до того, как стали видны подножия этих величественных гор. Одна из них — Аконкауа — возвышается на 23 000 футов над поверхностью океана. Мы приставали в Вальпарайзо. Эта местность, может быть, является раем для мух, но не для людей с развитым вкусом. Климат, без сомнения, хороший, но местность бесплодна и однообразна; вся растительность на горах состоит из полузасохших кактусов, хотя в долинах и на равнинах слева от города видны фруктовые деревья и цветущие кустарники. На трех горах разбросаны белые домики.

Однажды — по отплытии из Вальпарайзо — я услышал крик:

— Земля!

Я взглянул вперед, но не заметил ничего похожего на землю.

— Мы увидим скоро с палубы, если будем внимательны, — заметил Медж.

Наш корвет то поднимался, то опускался на волнах океана; когда он поднялся, я увидел нечто, напоминавшее флотилию судов, стоящих на якоре. В следующее мгновение суда эти исчезли; когда я снова увидел то, что казалось мачтами, я убедился, что это были высокие кокосовые деревья, или панданусы. Когда мы приблизились, то увидели белый отлогий берег; над ним возвышалась узкая полоса земли, окружавшая тихую лагуну красивого синего цвета; а с наружной стороны этой полосы прилив разбивался о землю со страшной силой. Высшая точка берега поднималась на 10–12 футов над уровнем моря. Мы рассчитали, что полоса земли между морем и лагуной была шириной около 700 футов. Почва здесь состояла из остатков кораллов и растительных веществ. Кроме пальм было только несколько небольших кустов. Весь остров был около восьми миль длины и от полутора до двух миль ширины.

— Не особенное удовольствие плыть по морю, покрытому такими островами, — невольно заметил я. — Если не смотреть во все глаза, то можно наскочить на них.

— Да, вы правы, мой мальчик, — ответил Медж. — А так как коралловые острова тянутся на добрые две тысячи миль, то счастливы мы будем, если наш киль не познакомится с некоторыми из них, когда командиру вздумается идти среди этих островов.

Корвет подошел к подветренной стороне острова; спустили шлюпку. Старший лейтенант, Медж и я были отправлены на землю, чтобы попробовать завязать сношения с туземцами. Мы взяли с собой бусы, маленькие зеркальца и другие безделушки, захваченные с родины, чтобы обменяться ими с туземцами или подарить им для приобретения их симпатий. При нашем приближении показалось множество местных жителей, вооруженных длинными копьями и дубинами, они грозно размахивали оружием, как будто желая помешать нам высадиться на берег. Мы взяли с собой Дикки Попо в расчете, что, увидя с нами человека более темной кожи, чем мы, они больше доверятся нам, хотя мы не думали, чтобы он мог понять их язык.

Так как туземцы продолжали угрожать нам, лейтенант показал им нитку бус и другие мелочи. Избегая риска натолкнуться на коралловый берег, мы осторожно подъехали возможно ближе. Лейтенант бросил на берег свои товары. Дикари набросились на них; но, по-видимому, они сомневались в наших дружеских намерениях и продолжали отмахиваться от нас, крича самым неистовым образом. Однако они не бросали в нас копьями и не обнаруживали враждебных намерений; мы оставались на недалеком расстоянии от берега в надежде, что подарки приведут их в лучшее настроение духа.

Что мы ни делали, чтобы приобрести доверие дикарей, но как только мы подплывали несколько ближе, они снова начинали жестикулировать, видимо не желая допустить нас высадиться на берег.

Вдали виднелась еще группа людей, с видимым интересом следившая за нами. Они удерживали какого-то человека, который употреблял все усилия, чтобы вырваться из их рук. По цвету кожи, по костюму — или, вернее, по отсутствию костюма — он мало отличался от остальных. Поэтому мы решили, что это сумасшедший; впрочем, может быть, была и какая-нибудь другая причина, по которой его не хотели допустить к нам. Так как командир отдал приказание ни в каком случае не сходить на берег против желания туземцев, то лейтенант, считая, что мы не добьемся толку, повернул шлюпку. Мы отплыли от берега, как вдруг человек, которого мы видели раньше, вырвался из рук державших его людей, бросился в воду и быстро поплыл к нам. Вдогонку полетело несколько стрел. Мистер Уорзи снова повернул шлюпку, чтобы вытащить из воды незнакомца.

— Рад, что я среди вас, — к великому нашему удивлению, сказал он на порядочном английском языке, влезая в шлюпку.

— Кто вы, друг мой? — спросил мистер Уорзи.

— Я — Канака, — ответил он; по этому ответу мы поняли, что он житель Сандвичевых островов.

Когда мы вернулись на корвет, незнакомец рассказал нам, что служил на корабле; во время кораблекрушения он упал с борта, и так как никто не пытался спасти его, то он плавал всю ночь; на следующее утро ему удалось добраться до острова, что мог сделать только житель Сандвичевых островов. К счастью, туземцы увидели его только тогда, когда силы вернулись к нему. Он смело явился к ним и так, как они могли понять его, сумел внушить доверие; в противном случае, как он думал, они немедленно убили бы его. Дикари относились к нему с уважением, потому что он знал многое, неизвестное им, и так как он и научил их многому, то они не хотели отпустить его.

— Глупые дикари, — заметил он со взглядом, полным презрения. Но, за исключением того, что он говорил немного по-английски, мы не думали, чтобы он был значительно выше их по степени цивилизации.

Лейтенант спросил, какого рода был корабль, с борта которого его смыло в воду. Канака покачал головой и, выразив презрение на лице, ответил:

— Нехорошего.

Расспрашивая дикаря, лейтенант пришел к заключению, что этот корабль принадлежал или пиратам, или экипажу, занимавшемуся похищением туземцев, которых увозили в Перу для работы на копях. О таких кораблях мы слышали в Вальпарайзо. Канака служил несколько времени на китобойном судне; тут он и подучился английскому языку. Он дезертировал в одной из гаваней Перу и поступил на корабль, который направлялся к его родному острову.

Его звали Тамаку. Он скоро подружился с Дикки Попо, и оба они были чрезвычайно полезны нам. Тамаку мог оказать нам большую услугу как переводчик в Полинезии; язык жителей Сандвичевых островов мало отличается от наречий других темнокожих племен, обитающих на многочисленных островах Полинезии. Поэтому жителей Сандвичевых островов понимают всюду.

Веселый, услужливый Тамаку скоро стал любимцем всего экипажа. Мы надеялись, что он останется у нас и после того, как мы побываем на Сандвичевых островах.

Мы были очень рады, когда выбрались из Нижнего архипелага, где нам угрожала постоянная опасность наткнуться на бесчисленные подводные коралловые рифы. Приходилось также наблюдать за появлением судов вроде того, на котором служил Тамаку. Нашему командиру очень хотелось поймать подобное судно.

Однажды ночью, когда тучи заволокли небо и мы шли при очень сильном ветре, вдруг раздались крики: «Земля! Земля с правой стороны!» А затем раздался другой крик: «Земля впереди!» Неизвестно было, на какой риф мы могли налететь.

— Брасопить реи! Все наверх!

Корвет кренило так сильно, что нужно было немедленно убавить паруса. Вдруг раздался сильный удар. Грот-мачта погнулась, и нижний конец паруса хлестал со страшной силой.

В то же мгновение до моего слуха донесся отчаянный крик и вслед за ним голос с кормы крикнул:

— Человек за бортом!

Увы! Никто из нас не мог помочь тонувшему: все наши усилия были направлены к тому, чтобы обогнуть землю. Один из моих товарищей, Томми Пекк, бросил ему спасательный пояс.

Наступило несколько минут тревожного ожидания. Корвет пробивал себе путь в темном море, которое разбивалось массой пены у каменистого берега с подветренной стороны.

Наконец постепенно показался открытый океан, но командир не решался изменить курс, не зная, как далеко тянется риф. Поставили парус, но корвет, несшийся по бушующим волнам, не мог еще справиться с бурей, и я каждое мгновение ожидал, что он опрокинется. Вода вливалась через люки и затопляла палубу. С величайшим облегчением услышал я приказание повернуть руль налево и поставить реи поперек корабля.

И снова мы летели под ветром, оставив за собой мрачную землю. Океан, казалось, внезапно успокоился, так быстро мы могли подвигаться по его поверхности.

Все стремились узнать, кто упал за борт. Сделали перекличку. Отвечали все, пока очередь не дошла до Дикки Попо. Очевидно, он был тот несчастный, который погиб в волнах. Тамаку громко застонал от горя.

— О, Попо! Попо! Зачем ты упал с борта? — кричал он. — Ты не плаваешь, как Канака, не то добрался бы до берега. А теперь ты на дне моря.

Грустно было думать, что мы не могли помочь бедняге, когда он упал. Теперь было уже поздно разыскивать его, и Тамаку был прав, говоря, что он уже давно погиб.

Наконец мы добрались до Сандвичевых островов и стали на якорь на высоте Гонолулу, на острове Оагу. Острова эти были описаны так часто, что я не пробовал описывать их; скажу только, что их одиннадцать и самый большой — Гавайи, в 88 миль длины и в 68 ширины. На нем две величественные горы, каждая больше 13 тысяч футов в вышину, — Мауна Неа и Мауна Лоа. Последняя постоянно выбрасывает огонь и распространяет громадную тень над океаном.

Покинув Гонолулу, мы стали на якоре в бухте Кеплакеакуа, известной тем, что здесь погиб капитан Кук. При входе в бухту мы увидели вдали грозную вершину Мауна Лоа. Все вокруг носило ясный отпечаток вулканического происхождения почвы; отдельные утесы подымаются вокруг бухты, на северной стороне которой каменная гряда представляет собой очень удобное место для пристани. Тут был убит капитан Кук, когда пробовал пробраться к своей шлюпке. В нескольких ярдах от воды стоит кокосовое дерево, у подножия которого, как говорят, он испустил дух. «Имогена» увезла верхушку дерева, а ее капитан прикрепил к его стволу медную доску, нижняя часть которой была сильно просмолена, чтобы сохранить ее от действия воды. На доске крест и надпись: «Вблизи этого места пал капитан Джеймс Кук, знаменитый кругосветный мореплаватель, открывший эти острова, 1778 года от P. X.».

Тамаку позволили оставаться на берегу во все время нашего пребывания у острова. Он добровольно явился к нам и выразил готовность остаться на корвете.

Мы снова направились к югу. Командир должен был посетить архипелаги западной части Тихого океана, но он хотел сначала осмотреть остров, на который мы чуть было не налетели во время бури.

Между прочим, до сих пор я очень мало говорил о моих товарищах по службе, за исключением мистера Уорзи, Питера Меджа (ментора моего, как, впрочем, и всей молодежи) и моего приятеля Томми Пекка. Был у меня еще один товарищ — Альфред Стэнфорд, чрезвычайно приличный, симпатичный молодой человек. Кроме них за столом у нас обедали врач, помощник штурмана и клерки капитана и судового комиссара. Среди матросов моим главным другом был старый Дик Тилльярд, к которому я обращался за всеми сведениями по морскому делу и всегда получал их. Всю свою жизнь он провел на море и едва ли пробыл когда-нибудь целый месяц сплошь на суше. По-своему он был философ, и философия его была самая хорошая, потому что опиралась на безусловную веру в Провидение. Если случалось что-нибудь неладное, он неизменно говорил: «Это наша ошибка, а не Того, Кто правит нами; веруйте в Него, молодцы, веруйте, и Он уладит все».

О младшем лейтенанте, штурмане, враче, судовом комиссаре я мало что могу сказать. Насколько я знаю, это были люди, не отличавшиеся особым умом, но почтенные и очень дружные. В общем наш корвет можно было считать счастливым в этом отношении.

Нельзя обойти вниманием нашего лоцмана, довольно важную личность на корабле. По крайней мере так думал мистер Флетчер Ялопп. Он любил, чтобы его называли этим полным именем, что мы, младшие, всегда и делали, когда нам бывало нужно что-нибудь от него. Командир и офицеры звали его просто «мистер Ялопп». Если же кто-нибудь из матросов называл его «мистер Ялопп», то он неизменно замечал:

— Меня зовут мистер Флетчер Ялопп, запомни хорошенько; прошу всегда звать меня как следует, не то твоя спина познакомится с кнутом.

Однажды он поведал мне, в чем дело:

— Видите ли, мистер Рэйнер, я рассчитываю получить со временем наследство. Мне приятно, чтобы меня звали «мистер Флетчер Ялопп». Когда я бываю не в духе, я подбодряю себя мыслью, что Флетчер Ялопп, эсквайр, должен быть достоин своего положения в рядах знати. Может быть, я буду еще и членом парламента, говорю я себе и успокаиваюсь. По правде сказать (только не рассказывайте, мистер Рэйнер), я могу стать баронетом. Я с дрожью проглядываю всякую газету: не получил ли звание баронета тот, чьим наследником я состою.

Я спросил мичмана, на чем основаны его надежды.

— Это секрет, мистер Рэйнер, — ответил он. — Но я уверен, что вы не усомнитесь в моих словах, и пока этого достаточно. Пожалуйста, не говорите никому из ваших товарищей о том, что я рассказал вам. Они не поймут моих чувств так, как понимаете вы.

Оказалось, однако, что мистер Ялопп рассказал то же, все по секрету, Томми Пекку. Мы с Томми пришли к заключению, что лоцман страдает навязчивой идеей, но согласились, что раз эта идея безвредна и доставляет ему удовольствие, то нам следует оставить его в покое. Моряк и лоцман он был отличный, хотя очень строг с юнгами и матросами. Широкоплечий, высокий, с громадными черными усами, с орлиным взглядом, загорелым, обветренным лицом, он на вид был лишен всякой романтичности, но сердце у него было самое нежное.

Ничего важного не случилось, пока мы не двинулись от острова, на который чуть было не налетели раньше. Мы стали на якорь в большой бухте, защищенной высоким мысом с одной стороны и рифом — с другой. Капитану захотелось осмотреть остров; погода была хорошая, и он велел приготовить гичку; к великому моему удовольствию, в числе других он велел приготовиться и мне. Мы взяли с собой провизии на день, так как рассчитывали вернуться только поздно вечером.

Старший лейтенант и штурман исследовали бухту и ближайший берег, а мы отправились на противоположную сторону острова. До сих пор мы еще не встречали туземцев, но так как на берегу росли кокосовые деревья, мы решили, что на нем есть обитаемые места. В центре острова была довольно высокая гора, по-видимому, вулканического происхождения, хотя из нее не показывалось ни огня, ни дыма.

Мы гребли около трех-четырех часов, держась вдали от острова, чтобы не налететь на окружавшие его рифы, и только что обогнули косу, как увидали прямо перед собой, вблизи от берега, маленькую лодку с развевавшимся на носу флагом. Командир велел матросам налечь на весла; он боялся, что туземцы, увидя нас, могут уйти, а ему хотелось добыть от них какие-нибудь сведения с помощью Тамаку, взятого с нами переводчиком. В лодке, стоявшей на якоре, казалось, никого не было, но когда мы подплыли ближе, показалась голова человека, по-видимому, только что заметившего наше приближение. Он с удивлением, молча, не подымая тревоги, смотрел на нашу гичку.

— У него удивительно белая кожа для туземца, — заметил капитан. — Я уверен, что это европеец.

Мальчик, очень юный с виду, поднял что-то со дна лодки и, когда мы приблизились, с умоляющим видом встал на колени и протянул руку по направлению к нам. Командир, не желая пугать мальчика, велел дать задний ход и, спокойно подплыв, встал и нагнулся, чтобы рассмотреть предмет, который держал мальчик. Как раз в эту минуту с наружной стороны носа лодки поднялась другая голова, черная как смола, и я увидел изумленное лицо Дикки Попо; его белые зубы ярко сверкали из растянутого до ушей рта.

— О, капитан — и вы, масса Рэйнер, — откуда вы явились? — вскрикнул он, опираясь локтями на борт лодки, чтобы взобраться в нее.

Капитан был так заинтересован видом белого мальчика (даже прекрасный жемчуг в руке мальчика меньше заинтересовал капитана), что не сразу узнал Попо.

— Кто ты и откуда явился? — спросил командир.

Мальчик только покачал головой, как будто не понимая его слов, и продолжал протягивать руку с жемчугом.

— Он не говорит по-английски, — сказал Попо на своем ломаном английском языке.

— А, Дикки Попо, — крикнул командир, — ты здесь, малый!

Я с восторгом пожал руку Попо.

— Да, масса капитан, я не утонул, — ответил Попо.

— Очевидно, — заметил капитан. — Мне очень хочется узнать, как тебе удалось спастись. Но прежде всего мне хочется успокоить бедного мальчика. Скажи ему, что мы друзья и не сделаем ему ничего дурного; он не понимает моих слов.

Попо больше жестами, чем словами, быстро успокоил мальчика.

— Кто он? — спросил командир. — Цвет кожи у него такой же белый, как у нас, и мне не верится, чтобы это был туземец.

— Он не говорит, кто он, — ответил Попо. — Может быть, потом разговорится.

— Ну, будем ждать, — сказал командир. — Спроси его, согласен ли он отправиться с нами; если согласен, мы возьмем тебя и его в гичку, а лодку привяжем к корме.

После нескольких жестов и непонятных нам слов, которыми обменялись Попо и белый мальчик, оба сели в гичку. Мальчик снова протянул жемчуг капитану, который в этот раз взял жемчуг, рассмотрел его и положил в карман. Лодку привязали к гичке, и мы продолжали плавание вокруг острова. А я немедленно принялся расспрашивать Попо о том, как он спасся и что знает о белом мальчике.

Он рассказал мне, что, падая с борта корабля, увидел спасательный пояс, брошенный Пекком. Так как Попо хорошо плавает, то доплыл до пояса и надел его. С ужасом заметил он, что корабль продолжает идти вперед, но не пришел в отчаяние, так как через несколько времени увидел, что течение несет его к земле. Он помнил, впрочем, что течение может нанести его и на скалы, в таком случае он разобьется вдребезги. Однако он продолжал надеяться на лучшее и крепко держался за пояс.

Он отвязал ремни круга и уже собирался сбросить его и поплыть к земле, когда увидел на берегу нескольких туземцев и среди них белого мальчика.

Туземцы смотрели на него и не старались ему помочь; мальчик поспешно спустил лодку, лежавшую на берегу, вскочил в нее и, усердно работая веслом, поплыл к Попо. Уверенный в дружеских чувствах мальчика, Попо скинул пояс, быстро добрался до лодки и вскарабкался в нее. Мальчик сейчас же повернул лодку и благополучно добрался до берега. Туземцы, такие же смуглые, как те, которых он видел раньше, собрались вокруг Попо и с любопытством разглядывали цвет его кожи. Потом они поставили рядом с ним белого мальчика и, смеясь, любовались контрастом между ними, очевидно довольные, что представляют собой середину.

Попо был очень голоден и знаками показывал, что ему хочется спать. Его новый друг быстро вошел в хижину и вернулся с пищей. Дикари не мешали ему. Однако Попо скоро убедился, что хотя он останется жив, но будет таким же невольником, как и белый мальчик.

Дикари повели его в свое селение, состоявшее из маленьких хижин. Женщины приготовляли утреннюю трапезу; после этого некоторые мужчины ушли на охоту на птиц, а другие стали работать на плантации за селением. Белый друг Попо, у которого глаза смыкались от усталости, увел его в хижину, разостлал циновку и знаками показал, чтобы он лег спать. Попо заснул мгновенно.

На следующий день погода была лучше, и многие из туземцев отправились в лодках; вождь племени взял с собой Попо и его друга. Попо увидел, что они занялись ловлей жемчуга. Белый мальчик оказался одним из лучших ловцов. Он бесстрашно бросился с лодки с сеткой и топориком; сетка была привязана к лодке веревкой; когда сетку подымали, она всегда бывала полна жемчужными раковинами. Вождь знаками показал Попо, что он должен делать то же. Попо хорошо плавал, но не умел нырять; белый мальчик научил его, и вскоре он нырял и добывал жемчуг почти так же хорошо, как и его приятель.

С тех пор, что он жил тут, к берегу приставало три корабля с покупателями жемчуга; в таких случаях его и белого мальчика уводили дальше от берега, чтобы они не могли иметь сношений с экипажами кораблей. После каждого посещения покупателей жемчуга туземцы напивались; два первых раза Попо и его друг бежали со страху и спрятались, но им не удалось избегнуть за это наказания. Попо научился языку своего товарища, отличному от языка туземцев, и они могли разговаривать друг с другом.

Покупатель жемчуга уехал накануне того дня, как мы приплыли к острову, и поэтому все жители селения были пьяны. Старый вождь, придя в себя, обыкновенно бил Попо и его товарища за то, что они не наловили для него жемчуга; поэтому они решили отправиться на лодке самостоятельно и, когда мы увидели их, занимались ловлей жемчуга.

Все время, пока мы разговаривали, мальчик пристально смотрел на меня, как будто стараясь понять, что мы говорим.

— А ты рад, что избавился от дикарей, Попо? — спросил я.

— Рад, масса, — ответил Попо.

— А как ты думаешь, рад твой товарищ? — прибавил я, смотря на мальчика.

— Да, да, — ответил мальчик, взглядывая на меня.

— Да ты, вероятно, англичанин; ты понял, что я сказал, — воскликнул я.

— Я так же думаю, — заметил Попо.

Командир, прислушивавшийся к нашему разговору, велел позвать Тамаку и приказал ему поговорить с белым мальчиком, который, казалось, испугался и не говорил ни слова. Тамаку стал предлагать ему вопросы, на которые он отвечал свободно на том же языке, но с несколько иным произношением.

— Не можешь ли ты узнать, как он попал к туземцам? — спросил командир, когда Тамаку и мальчик замолчали.

— Он мало что знает, — ответил Канака, коверкая английские слова. — Давно с ними — говорит, что они нашли его в лодке на море, привезли сюда и сделали невольником.

— Попробуй узнать его имя, — сказал командир, — Том, Дик, Джек или Гарри.

Только что он назвал последнее имя, мальчик крикнул:

— Гарри, Гарри — это мое имя! — При звуке этого имени он, видимо, пришел в сильное волнение.

— Ну, Гарри, мой мальчик, не можешь ли ты сказать еще что-нибудь по-английски? Вот ты помнишь свое имя; не можешь ли ты рассказать нам про своих отца и мать или про каких-нибудь друзей, — продолжал командир.

— Отца, мать, — повторил мальчик с довольным видом, как будто это были некогда знакомые слова.

— Отлично, мой мальчик, — сказал командир, довольный результатом своего опыта. — Когда ты пробудешь у нас на корабле несколько времени, ты мало-помалу припомнишь и другие слова. — Мы не заедем с визитом к твоим пьяным друзьям.

Трудно сказать, понял ли мальчик слова командира, но его ласковый голос успокоительно подействовал на бедняжку и он казался довольным и счастливым.

У нас оставалось ровно столько времени, чтобы обогнуть остров, и потому командир нигде не велел сходить на берег. К тому же он считал безрассудным идти к туземцам, так как наш отряд был слишком мал, а они могли отнестись к нам враждебно, в особенности если бы увидели, что мы похитили их невольников. Попо и белый мальчик были очень довольны этим решением; последний, очевидно, долюбливал тех, среди кого он прожил так долго.

В продолжение дня мы часто слышали, как мальчик повторял про себя:

— Да, да — Гарри — отец, мать, — как бы наслаждаясь звуком этих давно забытых слов. Мне почти наверно послышалось, что он бормотал про себя какую-то детскую молитву, но слова были неясны.

Он внимательно прислушивался к каждому новому слову и по временам повторял их за нами.

— Я полагаю, что через несколько дней он будет в состоянии рассказать больше о себе, — заметил капитан, — а пока не будем надоедать ему.

Мы вернулись на корабль, когда стемнело. Экипаж горячо приветствовал Попо; Гарри, как стали называть белого мальчика, возбудил большое любопытство; всем хотелось знать, кто он такой и как попал в руки дикарей. Через несколько минут его уже вырядили в рубашку, штаны, куртку, повязали ему на шею галстук, а на голову надели широкополую шляпу. Он не сопротивлялся, когда на него надевали этот костюм, очень шедший к нему. Дик Тилльярд, изображавший лакея, заметил, что, наверно, его наряжали так не впервые.

На следующий день командир сошел на берег с сильно вооруженным отрядом; он взял с собой Тамаку, чтобы добиться каких-нибудь сведений от дикарей, которые, по-видимому, привыкли видеть белых людей. Дикари спрашивали, где их невольники, и требовали их обратно. Тамаку ответил, что один из них принадлежит экипажу судна, а другой желает остаться на корабле, так что их нельзя отдать, но английский командир согласен сделать дикарям какой-нибудь подарок, если ему скажут, как попал к ним белый мальчик. После этого, по словам Тамаку, между ними поднялись долгие разговоры, пока не выступил старый вождь. Он объявил, что готов сказать правду: лет семь тому назад он со своими людьми подплывал в большой лодке к этому острову и встретил английскую лодку, которую несло течением. На ней было несколько человек и маленький мальчик. Взрослые были уже мертвы; а маленького мальчика они взяли к себе и заботились о нем с тех пор.

Тамаку подозревал, что взрослые были убиты; однако не стоило говорить об этом с вождем, так как он, наверно, стал бы отрицать это.

Командир окончил обзор острова и узнал все, что можно было, о мальчике, и мы снова направились к западу.

ГЛАВА III

Гарри становится членом нашей компании. — Его быстрые успехи. — На якоре у вулканического острова. — Поездка на лодке вокруг острова. — Погоня за китоловным судном. — Ураган загоняет нас на незнакомый остров. — Повреждение лодки. — Находим кокосовые орехи. — Поиски пищи. — Остров птиц. — Мы устраиваемся на острове птиц на ночлег.


Не стану описывать наше плавание на запад, виденные нами острова, опасности, которых нам удалось избежать, и бури в ложно называемом Тихом океане. Конечно, по временам он бывает тихим, когда наступают продолжительные штили; так, два раза мы жарились под лучами тропического солнца, не испытывая прохлады даже по ночам. Но все мы были здоровы и не хворали цингой благодаря большим запасам лимонного сока и консервов из овощей.

Гарри вскоре стал общим любимцем, он был благодарен за оказанное ему добро, усердно учился и скоро постиг все, что знали другие. Он быстро научился говорить по-английски, или, вернее, припомнил английский язык. По мере того как он стал говорить, воспоминания прошлого приходили ему на ум и он упоминал различные случаи, которые еще более уверили нас в основательности подозрений командира.

Мы с Гарри очень полюбили друг друга, и я часто осторожно наводил его на воспоминания о прошлом. Он помнил свою мать и описывал ее красавицей, какой, вероятно, была миссис Гудсон в свое время; говорил об отце как о великом вожде, начальнике множества людей. Рассказывал и о корабле, на котором он был. Корабль этот был гораздо больше «Героини». Между прочим, Гарри говорил и о пойманной громадной рыбе, рассказывал, как ее разрезали и сжигали. Из всего этого я понял, что судно было китоловное.

Наконец он сказал, что помнит, как его увезли в лодке и после этого он никогда уже не видел корабля. Тут у меня уже не осталось никакого сомнения, что Гарри — давно потерянный ребенок капитана Гудсона и его жены. Он ничего не помнил об избиении экипажа; помнил только, что очутился среди смуглых дикарей, с которыми и остался. Может быть, он был в бессознательном состоянии от голода, когда дикари напали на лодку, и не видел, как они убивали матросов.

Я сейчас же рассказал все командиру; он внимательно допросил Гарри и пришел к тому же заключению. Он сказал Гарри, что его фамилия Гудсон и что он, капитан, употребит все усилия, чтобы возвратить мальчика оплакивавшим его родителям. Гарри был очень взволнован и часто говорил мне, как ему хочется видеть мать; он уверял, что сразу узнает ее; думал, что и она узнает его. Я напомнил ему, что мать его сильно постарела с тех пор, как он расстался с ней, что она побледнела от горя и болезней, но что она наверно узнает его и что он должен сделать все, чтобы походить на нас. Тогда мать увидит, что он настоящий английский мальчик.

Командир спросил нас, примем ли мы его в нашу офицерскую каюту, причем прибавил, что мы должны давать ему хороший пример. Мы согласились единогласно, и Гарри Гудсон стал членом нашей компании. Сначала некоторые матросы, и в особенности Дик Тилльярд, были не очень довольны этим. Но когда я передал ему слова командира, он сказал:

— Хорошо, мистер Рэйнер; если вы последуете его совету, то из Гарри выйдет толк; а мы по-прежнему рады помогать ему.

Командир переговорил также и с Гарри, хотя он, в сущности, не нуждался в наставлениях, так как изо всех сил старался во всем подражать нам и говорить правильно по-английски. Мы научили его также читать и писать. Вероятно, он раньше учился азбуке, потому что через неделю уже умел читать несложные слова. Это был очень умный от природы и милый мальчик.

Капитан, очень набожный человек, часто говорил с Гарри о Боге, рассказывал о Сыне Божием, о том, как Он пострадал за грехи человечества. Так Гарри из язычника, каким был во время жизни у дикарей, стал христианином, и, я думаю, лучшим, чем многие из нас.

Все время мы зорко высматривали парус в надежде встретиться с судном капитана Гудсона по мере того, как подвигались к западу. Чилийских пиратов мы не боялись, так как они, по всем вероятиям, должны были заниматься похищением туземцев на островах восточной части Тихого океана.

Мы приближались к группе островов, обитаемых чернокожими; между прочим, мы останавливались у островов Самоа, или Мореплавателей, смуглые жители которых оказались гораздо цивилизованнее, чем мы думали.

Мы продолжали плыть к западу; вдруг мы увидели перед собой маленький остров. Капитан полагал, что это самый северный из вулканических островов, тянущихся от группы островов Дружбы.

Так как этот остров не был помечен на карте, то капитан решил исследовать его. Приблизившись, мы увидели, что остров состоял из ряда конических вершин; многие горы поднимались прямо из воды; другие, отлогие, спускались к морю. На острове были также глубокие бухты. В окружавшем остров коралловом рифе были видны два прохода, в которые, казалось, нетрудно было провести корабль, чтобы стать на якоре в бухте. Мы вошли в проход шириной около одной восьмой мили, все время остерегаясь подводных рифов и бросая лот.

Ветер был слабый, и мы только к вечеру стали на якорь. В наступившей темноте нашим взглядам открылось великолепное зрелище: перед нами был вулкан, из которого вылетала масса пламени; горячая лава текла широкими потоками по сторонам горы; часть ее направлялась к бухте, в которой стоял наш корабль; другая терялась, по-видимому, в пропасти по другую сторону горы. По временам слышались глухие звуки, похожие на частые залпы из пушек или на раскаты грома; вахтенные уверяли, что корабль качался, словно от землетрясения. Ветер переменился и наносил массу пепла на палубу. Однако командир не считал наше положение опасным, и мы остались спокойно стоять на якоре.

На следующее утро командир и штурман собрались осматривать остров. Медж спросил, не желаю ли я прогуляться по берегу. Конечно, я согласился. Том и Гарри просили взять их с собой, и Медж получил разрешение взять четверку. Тилльярд, Тамаку и Попо должны были помогать нам грести. Мы забрали провизии на день, положили в четверку четыре ружья и кортики, хотя остров и казался необитаемым. Но мы думали, что нам может попасться какая-нибудь дичь, и рассчитывали пристать к берегу и изжарить ее.

Мы весело отплыли от корабля. Вскоре поднялся ветер; мы поставили паруса и быстро поплыли к берегу. Мы с Меджем отмечали в своих записных книжках косы и проливы.

Только что мы дошли до конца острова и обогнули его, как я увидел в открытом море какое-то судно и показал его Меджу. Он взглянул в подзорную трубу.

— Оно застигнуто штилем, — заметил он. — Взгляните хорошенько, Рэйнер, и скажите, что это за судно; только говорите тихо, потому что Гарри не должен слышать нас.

Я взял подзорную трубу; хотя судно было видно на горизонте, я не сомневался, что оно китобойное.

— По виду его парусов я не удивлюсь, если оно окажется «Хопуэлль», — сказал Медж. — Я уверен, что командир пожелал бы, чтобы мы попробовали поговорить с капитаном и возвратить родителям бедного мальчика; если даже стемнеет, то вулкан укажет нам обратный путь.

Конечно, я согласился на предложение Меджа. Но мы решили ничего не говорить Гарри, чтобы не разочаровать его в случае неудачи.

— Мы хотим подойти вон к тому судну, — громко проговорил Медж. — Как раз перед нами есть проход между рифами и нам нетрудно будет дойти до него.

— Приказания следует исполнять, — заметил Тилльярд. — Не видал, чтобы выходил прок из неисполнения приказаний.

Медж не слыхал его слов; а я не повторил их, думая об удовольствии, которое предстояло нам, если удастся возвратить Гарри родителям.

Так как с земли подул ветерок, мы поставили парус, чтобы воспользоваться им. У нас был только один страх: как бы незнакомое судно также не воспользовалось ветром и не ушло от нас. Поэтому мы стали грести для ускорения хода. Мы гребли усердно, но мне казалось, что мы нисколько не приближаемся к судну. По лицу Гарри я видел, что он испытывал то же нетерпение, что и мы, и невольно подумал, что он подозревает причину нашего волнения. Наконец он пристально посмотрел на меня и спросил:

— Вы думаете, что это судно моего отца?

— У нас есть некоторая надежда, Гарри; но мы можем ошибаться, — сказал Медж, — поэтому не надейся слишком много; но во всяком случае мы употребим все усилия, чтобы догнать судно.

Вскоре я увидел в подзорную трубу, что паруса судна надулись и что ветер дул не с той стороны, как у нас.

— Мы еще можем догнать его, если пойдем несколько западнее, — заметил Медж, изменяя курс четверки.

Мы пошли быстрее под ветром, и наша лодка весело бежала по волнам, которые становились больше по мере того, как мы удалялись от подветренной стороны. Ни Медж, ни я в увлечении не замечали этого и все время смотрели на судно впереди нас. Внезапно восклицание Тилльярда заставило меня взглянуть на берег, над которым висела густая черная туча. Вскоре до нас донесся громкий шум, похожий на непрерывные раскаты грома, смешанного с потоками дождя. То был голос урагана. Тилльярд вскочил и, не дожидаясь приказания Меджа, спустил парус наполовину.

— Держите нос по ветру, мистер Медж! — крикнул он. — Это единственная возможность спастись.

Медж последовал его совету, и через минуту мы переменили курс.

Мы летели по бушующему океану; гребни валов разбивались о корму; все были заняты вычерпыванием воды. Я искал глазами судно, но нигде не видел его; масса пены смешивалась с пылью и пеплом, вылетавшими из вулкана, и затемняла все предметы вдали. Вскоре и земля скрылась из наших глаз. Мы чувствовали всю опасность нашего положения: если море разбушуется еще сильнее, оно поглотит нас; если же буря продолжится, и мы останемся живы, то будем унесены далеко от острова. Может быть, нам встретятся другие острова, но они, наверно, окружены рифами, о которые может разбиться наша лодка.

Наступившая ночь принесла новые ужасы. Мы продолжали нестись вперед. Медж сидел на руле и правил, как может править только хороший моряк. Тилльярд предложил сменить его.

— Нет, — ответил он, — я завлек вас в эту беду, и я должен спасти вас, если это возможно. Ураган окончится же когда-нибудь, может быть, перед рассветом, — и тогда нам надо будет сделать все, чтобы вернуться на остров.

Несмотря на угрожавшую нам опасность, мы чувствовали сильный голод; мы только что собрались выйти на берег и приготовить обед, когда увидели судно и забыли об еде. Я вынул из корзины несколько сухарей и роздал их; потом нашел бутылку вина.

— Нужно быть экономными, — заметил Медж, — давайте не больше полстакана; мы вернемся к себе, быть может, позже, чем вы думаете.

Пища несколько подняла наше настроение: Гарри был удивительно хладнокровен и спокоен; у Томми Пекка слегка стучали зубы; Попо и Тамаку не произносили ни слова. Буря не думала утихать, и мы продолжали лететь во тьме. Мы знали, что каждую минуту наша лодка может налететь на риф и разбиться вдребезги; но риск был неизбежен.

Я спросил Меджа, не знает ли он, который час.

— Слишком темно, чтобы разглядеть стрелки, но я думаю, что теперь позже полуночи, — ответил он.

Я застонал, так как был до этого уверен, что скоро рассветет.

— Бог хранил нас до сих пор и сохранит, если найдет нужным, и до утра, — заметил Тилльярд. — Не нужно падать духом, как бы плохо дело ни было.

Наконец стало рассветать. Ветер дул все так же сильно, и земли не было видно; нас окружали только бурные, покрытые пеной волны, по которым летела наша лодка.

— Терпение, ребята, — сказал Медж, — нам остается идти, как мы шли до сих пор, и благодарить Бога, что мы не погибли; лучше не встретить земли, чем налететь на коралловый риф.

Через несколько времени я спросил, можно ли нам поесть. Медж отвечал утвердительно, но сказал, чтобы я раздавал осмотрительно.

Мы скромно закусили и легли отдохнуть. Тилльярду наконец удалось уговорить Меджа передать ему руль. Медж наказал, чтобы его разбудили через два часа или в случае какой-либо перемены, и сейчас же уснул.

Тилльярд велел Тамаку стоять на вахте, а нам, младшим, ложиться спать. Прежде чем уснуть, я посмотрел во все стороны в надежде увидеть судно, но нигде не было видно паруса. Погода прояснилась, но ветер продолжал дуть с прежней силой. Через два часа Медж встал, Тилльярд лег спать, а я занял место Тамаку на носу.

Так мы неслись большую часть дня, все надеясь, что ветер спадет. Поздно после полудня мне показалось, что я вижу землю. Медж подтвердил мое предложение. Прямо перед нами был островок.

— Надо найти проход среди рифов, — сказал Медж. — Если не найдем, постараемся найти гавань или направить лодку на песчаный берег. Конечно, можем налететь на коралловый риф и разбиться в щепки; то же может случиться, если наткнемся на скалистый берег. Будем надеяться на Провидение и не думать о беде, пока она не случится.

— Мы ко всему готовы, мистер Медж, — сказал Тилльярд, — и знаем, что вы сделаете все, что только можно.

Приятно было бы зайти в уютную гавань, но я невольно желал, чтобы земля была подальше. Мы летели к ней с ужасающей быстротой, и я знал, что наша судьба будет решена через несколько минут.

Медж встал и взглянул вперед.

— Волны сильно разбиваются о рифы, — сказал он, — но между землей и рифом есть тихая лагуна. Если мы ударимся о риф, наша лодка разобьется, но волны могут выкинуть нас в лагуну, и кто умеет плавать, может добраться до берега, — спокойно проговорил он.

Он замолчал, и никто не произнес ни слова.

— Ребята, — вдруг крикнул он, — я вижу проход — очень узкий, но мы можем пройти, если попадем в центр; держите весла наготове и поднимите парус, когда скажу.

— Подымите парус, — вскоре закричал он, — а вы налягте изо всех сил на весла.

Мы понеслись; с обеих сторон подымались покрытые пеной валы; вода хлестала в лодку и наполовину наполнила ее, но мы продолжали лететь. Я, как, вероятно, и многие из нас, затаил дыхание; Медж продолжал держать руль твердой рукой, и на лице его не было видно и тени смятения. Новый вал ударил в лодку с другой стороны; в следующее мгновение раздался треск — лодка дрогнула от носа до кормы: мы налетели на риф. Раздались крики — мы думали, что лодка тонет. С шумом налетел другой вал, обдав нас водой и унося все, что не было прикреплено; мы крепко держались за борт и скамейки. Я чувствовал, что лодку несет все дальше и дальше.

— Налегайте сильнее, братцы! — кричал Медж.

Увы, оставалось только два весла. Тилльярд, Гарри и я гребли изо всех сил; прежде чем мы успели опомниться, лодка влетела на внутренний берег лагуны. Как мы попали туда, мы не понимали, знали только, что Бог спас нас. Мы выскочили из нашей разбитой лодки и старались втащить ее так, чтобы ее не могли унести волны; последующие валы не были такой величины, как тот, который вынес нас на берег. Измученные тревогой, бессонницей, мы бросились на песок.

Уже темнело, и мы слишком устали, чтобы искать другого места для отдыха. Однако голод вскоре напомнил нам, что мы не ели уже несколько часов. Мы были уверены, что найдем пищу в изобилии, и потому решили хорошенько поужинать. Тилльярд и Тамаку пошли за провизией, спрятанной в ящике на лодке.

Прошло несколько времени, они не возвращались.

— Ну что же, братцы, скоро ли вы принесете нам поесть? — спросил Медж.

— Не можем найти, сэр, — послышался неприятный ответ. — Должно быть, ящик смыло волной.

Сомнения не было. К счастью, бочонок с водой уцелел, так что мы могли утолить жажду; но ложиться спать приходилось в мокрой одежде и без ужина. Томми, которому пришлось очень плохо, как, впрочем, и всем нам, начал ворчать и жаловаться на жестокость судьбы.

— Вот что, братцы, — сказал Медж, — мы должны от всего сердца благодарить Господа, что Он спас нас; никогда в жизни мне не приходилось видеть такого бурного моря. Соединим наши голоса в хвале Источнику милостей.

Мы от всей души присоединились к молитве, которую прочел Медж, и пропели псалом, а потом легли на берегу в надежде найти утром какую-нибудь пищу. А может быть, найдутся и жители острова, которые гостеприимно отнесутся к нам.

Меня разбудили лучи солнца, поднимавшиеся из океана. Гарри и Том уже встали; остальные спали, отвернувшись от яркого светила. Все кругом имело более привлекательный вид, чем накануне вечером. Берег был окаймлен многочисленными деревьями — кокосовыми с грациозными перистыми верхушками, широколистными банановыми, красивыми панданусами с белыми блестящими листьями, тутовыми. Голод, однако, заставил нас подумать, как бы поскорее добыть кокосовых орехов, висевших на деревьях. Мы встали и, не желая будить товарищей, дошли до менее высоких деревьев. Гарри сказал, что он ловко может взобраться туда.

— Чем скорее влезешь, тем лучше, — крикнул Том. — Если я скоро не поем чего-нибудь основательного, то превращусь в овцу и стану жевать траву и листья.

— Другие животные, кроме овцы, едят траву и листья, — невольно заметил я. — Смотри не превратись в одно из них.

Томми рассердился, что очень удивило Гарри, который не понял моего намека, так как никогда не видел ни овцы, ни осла.

— Не ссорьтесь, — сказал он, — я скоро достану вам орехов, и Том может съесть хоть целый, если захочет. — Он снял сапоги и носки и начал карабкаться на дерево так ловко, как никогда не смогли бы это сделать Томми и я.

Мы с жадностью смотрели на него. Я подбежал к дереву, чтобы ловить орехи.

— Отойди в сторону, а то я могу разбить тебе голову, — крикнул Гарри.

Он скоро долез до верхушки дерева, сорвал два больших пучка плодов и спустился на землю.

— Они могли разбиться, и тогда у нас не было бы молока, — заметил он.

Пока мы старались разбить орехи, Гарри сбегал на берег и принес острый кусочек коралла, с помощью которого проделал дырку в одном из кокосовых орехов.

— Вот, выпей, — сказал он, протягивая мне орех. — Это будет полезно тебе.

Какое вкусное молоко! Напившись, я отдал орех Томми, а между тем Гарри открыл другой орех. Мы настояли, чтобы он первый напился из него. Третьего хватило на всех нас. Потом мы открыли и внутреннюю скорлупу; содержимого хватило нам всем на завтрак. Остальное мы отнесли нашим товарищам, которые очень обрадовались, когда проснулись и нашли готовый завтрак.

Ураган прошел, и море ярко сверкало в лучах солнца. Мы спросили Меджа, думает ли он скоро вернуться на остров, где стоял наш корвет.

— Многое против этого, — ответил он. — Во-первых, нужно исправить лодку, а, я думаю, это будет нелегкая штука; затем, у нас только два весла, нет ни пищи, ни воды; если подымется ветер, то нам понадобится три-четыре дня, чтобы пройти тот путь, что мы прошли в сутки. Поэтому прежде чем отправиться, нам нужно починить лодку, сделать по крайней мере две пары весел и запастись провизией и водой. Нельзя удовольствоваться только кокосовыми орехами; надо добыть рыбы или дичи, а на это уйдет день-другой. Потом нужно подумать, следует ли искать корвет на старом месте; может быть, он вышел из гавани и ищет нас. Судя по виду той местности, мы не найдем там пищи, и если не найдем там нашего судна, то попадем в еще худшую беду, чем здесь.

Остальные согласились с мнением Меджа; мы пошли на берег и внимательно осмотрели лодку. Пострадала обшивка на правой стороне и часть носа. Удивительно, как она могла еще дойти до берега. Может быть, потому, что мы с Гарри бессознательно поставили ноги на доски и помешали воде хлынуть в лодку, а Том на носу навалился на спущенный парус, с отчаянием цепляясь за переднюю скамейку.

Без гвоздей, без каких-либо инструментов, кроме складных ножей, мы вряд ли могли поправить лодку настолько, чтобы она могла выдержать путешествие, которое предстояло нам сделать, чтобы добраться до корвета. Мы в недоумении смотрели друг на друга.

— Безопаснее всего было бы остаться здесь в надежде, что корвет заглянет со временем сюда, ища нас, — сказал Медж. — Они знают, что если мы спаслись, то должны быть принесены в этом направлении; и я не думаю, чтобы наш командир покинул нас, пока не произведет поисков во всех направлениях. Если же почему-либо «Героиня» не появится, можно надеяться, что мимо пройдет какое-нибудь китобойное или другое судно и увидит наши сигналы. Надо сторожить с обеих сторон острова; может быть, мы будем счастливы здесь, но все же не следует превращаться в робинзонов.

— Ну, это приятнее, чем стоять на карауле, — заметил Том.

— Нужно подумать и о друзьях на родине, — сказал я. — Они будут оплакивать нас, если до Англии дойдет известие о нашем исчезновении. К тому же мне хочется дать знать капитану Гудсону и его жене, что мы нашли их сына.

— Верно, Годфрей, — сказал Медж. — Рад видеть, что ты заботишься о других, и не думаю, чтобы Том желал причинить горе своей семье, которая, полагаю, тревожится о нем более, чем он воображает.

— Я не подумал о них, — сказал Том. — Будьте спокойны: если я увижу парус, то уж сделаю все, чтобы дать знать о нашем пребывании здесь.

Итак, мысль о немедленном отправлении была отложена, и мы решили прежде всего исследовать остров и посмотреть, какую пищу можно найти тут. Мы не сомневались, что найдем другие плоды, кроме кокосовых орехов, добудем, может быть, устриц или других моллюсков, а может быть, и рыбу, хотя для этого надо было приготовить крючки, лесу или сети.

Пока Медж, Том и я обсуждали эти вопросы, Тилльярд продолжал осматривать лодку.

— Я думаю, мистер Медж, если бы нам удалось достать маленьких гвоздей, мы могли бы заткнуть пробоины парусиной и починить лодку так, что она могла бы выйти в море, — сказал он.

— Самое трудное это «если бы», — сказал Медж. — Откуда мы возьмем гвоздей?

— Из рукояток наших складных ножей, — ответил Дик. — Я немного кузнец и думаю, что, если бы мне удалось сделать меха, я скоро соорудил бы кузницу и выковал бы несколько дюжин гвоздей.

— Еще «если бы», — заметил Медж.

— Да, сэр; но это можно устроить, если мне удастся поймать тюленя или какое-нибудь иное толстокожее животное.

— Опять «если», — сказал Медж.

— Ну, сэр, может быть, я обойдусь и без кожи. Попробую употребить в дело кусок парусины; сделаю его непроницаемым для воздуха с помощью жира, или воска, или чего-нибудь в этом роде. Не обещаю, что это удастся мне, но употреблю все усилия.

— Это все, чего мы можем ожидать от вас, — сказал Медж.

Предложение Тилльярда возбудило в нас некоторую надежду. Прежде всего нам нужно было отправиться на поиски пищи и воды, хотя кокосовое молоко утоляло нашу жажду. Каждый из нас сделал себе по длинной остроконечной палке; палка эта, конечно, не могла принести нам пользы в случае встречи с враждебными туземцами, но мы могли убить ей зверей, которые попались бы на дороге; она могла помочь нам переходить трудные места и пробиваться сквозь заросли.

Мы отправились в путь, оставив Тилльярда приглядывать за лодкой и делать приготовления к починке ее. Медж пошел впереди, за ним Том, Гарри и я; Тамаку и Попо заключали шествие. Мы шли по морскому берегу. Дорога была довольно легкая. Пройдя несколько к югу, мы добрались до местности, по-видимому, еще недавно залитой водой и, по всей вероятности, поднявшейся над поверхностью моря благодаря какому-нибудь колебанию почвы. Несколько кокосовых деревьев и панданусов росли тут, а также редкая трава.

Мы хотели продолжать наш путь по морскому берегу; вдруг я заметил множество птиц, летавших над этим местом. Мы прошли по ровному месту, очевидно, заливаемому водой во время прилива, и дошли до возвышенности, которая должна была представлять собой остров в часы прилива. Бесчисленное количество птиц избрало ее своим местопребыванием. Наше появление нисколько не потревожило их; сидевшие на яйцах птицы только вытянули шеи и издали хриплые звуки, совершенно оглушившие нас.

Эти птицы были вполне ручные, так что нам пришлось стаскивать их, чтобы добраться до яиц. Тут были различные породы красных тропических птиц. Некоторые птицы клали свои яйца прямо на землю. У других гнезда были устроены из прутьев на деревьях.

Мы сразу набили карманы яйцами, выбрав самые свежие. Настреляли мы также столько птиц, сколько нам требовалось на обед и ужин. Все это подняло наше настроение.

При нашем возвращении вдоль морского берега мы видели много больших крабов. Один из них поймал змею и нес ее; она извивалась в его клещах; внезапно налетевшая птица-фрегат унесла и краба, и змею. Целые армии раков-отшельников двигались в поисках добычи или более удобных жилищ. Насколько можно судить, змеи, попадавшиеся здесь, были не ядовитые; но мы все же решили избегать их.

Приходилось торопиться, чтобы прилив не отрезал нам удобный путь.

Когда мы добрались до бухты, то узнали, что Тилльярд сделал кое-что для изготовления кузницы.

— Если мне удастся пустить в ход меха, то у нас скоро будет много гвоздей. Но надо иметь терпение, сэр, — засмеялся он Меджу. — Терпение и труд все перетрут.

Никто этого не оспаривал. Всем очень хотелось сварить яйца и изжарить птиц; я спросил, как мы разведем огонь. Оказалось, что об этом важном вопросе и не подумали. Все стали шарить в карманах, не найдется ли огнива, но ничего не нашли. Тогда мы обратились к жителю Сандвичевых островов. Он сказал, что можно добыть огонь, потерев друг о друга два кусочка дерева, если только найдется нужный сорт дерева. Но для этого нужно время, а мы были слишком голодны и потому пообедали сырыми яйцами и десертом из кокосовых орехов в молоке.

После обеда Тамаку отправился за деревом, а мы собрали листья и выстроили шалаши из ветвей, чтобы укрыться на ночь. Было почти совсем темно, когда Тамаку вернулся с находкой, но мы так устали и так хотели спать, что предпочли лечь, не дожидаясь, чтобы он развел огонь.

ГЛАВА IV

На острове. — Устрицы на деревьях. — Счастливое избавление Гарри от акулы. — Наш первый завтрак. — Кузница Тилльярда. — Путешествие по острову. — Мы изготовляем гвозди и крючки. — Находим лодку. — Удачная рыбная ловля. — Возвращение наших друзей. — Спуск лодки. — Дик и я отправляемся в плавание вокруг острова. — Болезнь Дика. — Моя тревога. — Унесены от берега.


На следующее утро мы проснулись на рассвете, несмотря на то что постели наши были довольно удобны, а одежда суха. Хотя кокосовое молоко освежило нас, мы все же испытывали сильную жажду, и Медж решился идти на поиски источника, взяв с собой Попо, который нес бочонок. Тамаку уселся приготовлять бруски для разведения огня; Тилльярд хлопотал над устройством кузницы, а Гарри, Том и я пошли по берегу поискать моллюсков и принести новый запас кокосовых орехов.

Мы скоро дошли до узкой бухты, вдававшейся в сушу. По берегам ее густо росли деревья, корни которых омывались водой, а ветви спускались в воду. Вблизи мы увидели кокосовое дерево, на котором росло много плодов. Гарри сразу вызвался влезть на верхушку. Вдруг Том крикнул:

— Эй, здесь на ветвях растут устрицы!

Я подбежал к нему: действительно, все суки дерева, доходившие до поверхности воды, были унизаны большими устрицами. Мы набрали тех, которые были ближе. Я заглянул на дно и увидел, что камни были густо покрыты этими питательными моллюсками. Таким образом, у нас оказывался неистощимый запас пищи.

Набив устрицами карманы и платки, мы побежали к дереву. Гарри сошел, нагруженный орехами. Наши устрицы он нашел слишком мелкими и предложил нырнуть на дно, чтобы набрать более крупных. Мы вернулись к бухте, и Гарри действительно достал нам много больших устриц.

— Я достану еще, — сказал он и снова нырнул в воду. Мы видели, как он работал ножом на дне.

Вдруг я увидел какой-то темный предмет у входа в губу. Ужас охватил меня: я узнал акулу и крикнул Гарри, чтобы он скорее возвращался на землю. Том также увидал чудовище и с присутствием духа, которого я никогда не ожидал от него, взял одну из самых больших раковин и швырнул ее по воде в сторону акулы. Я сейчас же последовал его примеру, надеясь отвлечь внимание акулы.

Наконец, после долгого времени, как казалось нам, Гарри показался на поверхности воды и, услышав наши крики, быстро поплыл к берегу. Мы протянули ему руки, и я вздохнул свободнее, когда он вышел на сухую землю.

Одним мгновением позже — и Гарри погиб бы, потому что акула с такой яростью бросилась за своей добычей, что чуть было не разбила себе нос о берег. Испуганная нашими криками и раковинами, которые продолжали лететь в нее, она внезапно повернула назад, сильно ударив хвостом и обдав нас брызгами воды.

Гарри отнесся ко всему этому очень хладнокровно.

— Не в первый раз акула кидается на меня, — сказал он, — но со мной обыкновенно бывал товарищ, который бросался на нее с ножом. Приготовься я заранее, я сделал бы то же самое.

— Я рад, что ты не сделал этого опыта, Гарри, — заметил я. — Это урок нам — не бросаться в воду зря; я очень рад, что ты спасся.

— И я также, — ответил он. — Ну, теперь у нас столько устриц, сколько мы в состоянии снести, с прибавкой кокосовых орехов. Поэтому мы можем соединиться с нашими друзьями и позавтракать.

— Надеюсь, что Тамаку удалось развести огонь, — сказал Том. — Устрицы и кокосовые орехи довольно вкусны, но я не люблю сырых яиц, и мне особенно хочется жареной утки.

Подходя к бухте, мы увидели облако дыма, подымавшееся с песчаной отмели, и нашли Тамаку усердно раздувавшим зажженный им огонь. Мы спросили его, почему он выбрал это место.

— Потому что если бы я развел огонь на твердой земле, то у нас костер вышел бы настолько большим, что вряд ли это было бы приятно, — ответил он.

Я видел, что он прав: трава скоро вспыхнула бы, и огонь, распространившись, мог зажечь и лес. Таким образом в жарких странах и в особенности в Австралии выгорают целые леса.

Подошел Попо с бочонком воды и сказал, что скоро придет мистер Медж. Желая сделать ему сюрприз, мы ощипали двух уток и стали жарить их на вертеле и сварили яйца. Он медленно шел к нам, но, увидав огонь, с удивлением поднял руку и ускорил шаги.

— Ну, ребята, вы приготовили настоящий пир, — вскрикнул он, садясь на берегу. — Я не ожидал увидеть столько вкусных вещей; и рад сказать, что нашел ручей со свежей, холодной водой, он падает с горы в глубокий бассейн; я не выдержал и выкупался в бассейне, что советую сделать и вам.

Мы были слишком голодны, чтобы дождаться, когда поспеют утки, и начали закусывать яйцами и устрицами, запивая молоком из кокосовых орехов. К тому времени как мы несколько утолили голод, поспели и утки, приготовленные под надзором Тамаку. Их нашли превосходными, и все согласились, что никакой олдермен[1] не завтракал лучше.

— А что мы будем теперь делать? — спросил я.

— Насчет пищи нам нечего беспокоиться; прежде всего нужно пройти на другую сторону острова (мне кажется, это недалеко) и устроить наблюдательный пункт, откуда можно давать сигнал в случае появления какого-нибудь корабля, — ответил Медж. — Вы, Тилльярд, вероятно, захотите докончить вашу кузницу; мы надеемся, что вы будете поддерживать огонь на случай появления какого-либо судна.

— Я берусь за это, сэр, — ответил Тилльярд, — но мне нужен помощник; хорошо было бы, если бы со мной остался кто-нибудь. И лучше — один из молодых джентльменов: они больше поймут меня, чем Попо или Тамаку. Не останетесь ли вы со мной, мистер Рэйнер?

— Я только что хотел предложить вам, — ответил я, — хотя мне хотелось бы исследовать остров.

Мне хотелось быть полезным, и, кроме того, любопытно было видеть, что сделает Дик. Он очень благодарил меня. Остальные простились с нами и отправились в путь, взяв, вместо оружия, толстые палки и запасы уток, яиц, дичи и кокосовых орехов. Нам оставили провизии на два дня.

Как только они ушли, Тилльярд и я принялись за работу над кузницей. Он уже почти совсем сделал меха с помощью досок, взятых со дна лодок, и куска парусины, найденного им на носу. Инструмент был очень грубого устройства, но должен был пригодиться. Мы нашли, что из лодки можно было вынуть несколько кусков железа; с помощью острого коралла нам удалось сделать это.

Наконец в кузнице показался огонь и с помощью мехов запылал очень сильно. Все наши инструменты были сделаны из кораллов: два длинных куска служили щипцами, третий — молотком. Расплавив железо, Дик выковал из него длинную полосу и, положив на массу коралла, служившую наковальней, сильными ударами ножа разрезал полосу на маленькие куски. Из этих кусков Дик наделал много маленьких гвоздей с большими головками, если и не очень красивых по форме, то вполне пригодных к делу.

Мы нашли на соснах смолу, не растворявшуюся в воде; смешав ее с жиром, который мы, к счастью, нашли в лодке, мы сделали густую мазь и покрыли ей парусину. Мы сразу принялись за дело; гвозди оказались вполне годными; к счастью, у меня в кармане оказались шило и пилка, которой я отточил гвозди. Работа была окончена гораздо скорее, чем я ожидал, и Тилльярд объявил, что в пробоину не попадет ни капли воды.

— Мне хотелось бы попробовать, — сказал я, когда мы вбили последний гвоздь.

— Имейте терпение, мистер Рэйнер, — ответил Дик. — Мы попробуем, когда настанет прилив.

Однако, несмотря на все наши усилия, мы не могли сдвинуть лодку. Приходилось ждать товарищей. Мы вошли в лодку и тщательно обыскали ее; в уголку, в шкафчике, я нашел большой крючок, употреблявшийся для ловли акул, макрелей и других громадных рыб. Кроме того, мы отыскали клубок веревок и несколько обрывков каната.

Дик осмотрел крючок.

— Оставил его как он есть, — заметил он, — а для ловли более мелкой рыбы я попробую сделать крючки из оставшегося железа.

Мы с Диком сейчас же принялись за дело и хотя обожгли себе пальцы, но изготовили четыре крючка. Однако они оказались слишком мягкими.

— Нужно закалить их, — сказал я и побежал за водой, которую принес в скорлупе кокосового ореха.

Мы снова накалили крючки, потом опустили их в воду и держали, пока они не закалились достаточно. Я подпилил их; потом мы сделали две лесы, к которым привязали несколько маленьких кусков коралла.

Так как наши товарищи еще не возвращались, то мы пошли вдоль берега к бухте, где акула чуть было не поймала Гарри. Мы развели костер так, чтобы он не погас до нашего возвращения, взяли палки и быстро пошли, рассчитывая вернуться еще засветло. Обойдя бухту, которая не вдавалась далеко в землю, мы пошли дальше, все время высматривая, не покажется ли какое-нибудь судно. Мы открыли другой проход в рифе, гораздо более удобный, чем тот, через который мы прошли.

— Нужно будет идти этим проходом, если мистер Медж решил выходить в море, — заметил Тилльярд, — хотя я считаю, что без компаса и карты неразумно покинуть остров, где у нас такая обильная пища.

Я склонялся к его мнению, рассчитывая, что нас может захватить наш корвет или какое-нибудь китобойное судно.

Мы почти поравнялись с проходом и хотели вернуться, когда на берегу невдалеке я заметил какой-то темный предмет.

— Что бы это могло быть? — спросил я Дика.

— Похоже на лодку, — ответил он, — может быть, здесь окажутся еще лодки кроме нас.

Мы быстро подошли и увидели, что не ошиблись. На берегу лежала маленькая лодка, неуклюже, но прочно построенная, очевидно по европейскому образцу. По ее положению видно было, что она выкинута на берег необыкновенно сильной волной. Она нисколько не пострадала и была годна для употребления. Дик думал, что ее оторвало во время бури от судна, за кормой которого она шла. Сказать, куда девался экипаж, было невозможно.

Продолжая поиски, мы нашли сломанное весло и две доски с борта, вероятно, смытые волнами.

— Я думаю, ее можно спустить на воду; нам не нужно будет идти так далеко, если можно плыть, — заметил Дик.

Я согласился с ним, и мы сейчас же принялись рыть канаву в песке к лагуне, пользуясь досками вместо лопат. Покончив с этим, мы напрягли все усилия, чтобы поднять лодку и спустить ее на воду лагуны. Мы сели; хотя в лодке и была течь, но нам удавалось вычерпывать воду нашими шляпами.

Мы гребли сломанным веслом и доской и доплыли до бухты-убежища, как назвали место, где мы сошли на берег. К великому нашему огорчению, товарищи наши еще не возвратились. В ожидании их мы стали печь яйца и жарить остатки дичи. Друзей наших все не было. Хотя мы и начинали беспокоиться о них, но запах жареной утки был слишком соблазнителен, и мы съели свою долю. Дик занялся рыболовными снарядами и в продолжение вечера изготовил удочки и сеть.

Наступила ночь, и нам пришлось отказаться от надежды увидеть наших друзей. Мы решили, что, вероятно, они зашли дальше, чем предполагали; затаив тревогу, мы залезли в наши шалаши и уснули.

На следующий день погода была тихая, прекрасная; предположив, что наши друзья останутся на другой стороне острова, чтобы позавтракать — а может быть, и пообедать, — мы решили ждать их возвращения к вечеру.

— Предлагаю пойти половить рыбы, — сказал я. — Нашим друзьям будет приятно поесть рыбы вместо уток, которые, по правде сказать, довольно жестки и невкусны.

Дик согласился; мы замазали щели в найденной лодке приготовленной нами смесью, спустили ее на воду и убедились, что в ней не было течи. Прежде чем отправиться, Дик, засучив штаны, вошел в воду с ручной сеткой и вскоре набрал множество мелкой рыбы на приманку. Потом мы перенесли из четверки в лодку весла и багор, взяли с собой глыбу коралла с длинной веревкой — это должно было служить нам якорем — и оттолкнулись от берега. Сначала мы попробовали остановиться в центре лагуны. Вскоре я вытащил рыбу с большим ртом и яркой, разноцветной чешуей.

— Я не стал бы есть эту штуку, — заметил Дик. — Я думаю, что, несмотря на свою красивую внешность, она ядовита; но мы сохраним ее на случай, если у нас не хватит приманки.

Дик поймал еще три такие рыбы.

— Нужно попробовать другое место, — заметил он.

Мы подняли якорь, проплыли к широкому выходу лагуны и снова остановились. Скоро мы наловили много больших рыб темного цвета — насколько мы могли судить, годных для еды. Однако они начинали срываться.

— Нужно испробовать большой крючок, — сказал Дик. Он привязал большую приманку к толстой веревке и опустил ее в воду. — Рыбы здесь не трусливые; ничего не боятся.

Не прошло и минуты, как Дик крикнул:

— Поймал, большую! — и начал тащить лесу.

— По тому, как она дергает, это, должно быть, акула, — заметил я.

— Нет, — ответил он, — но это самая большая рыба изо всех, какие мне удавалось поймать на удочку. Наклонитесь на тот борт, мистер Рэйнер, а не то она, пожалуй, опрокинет нас.

Я наклонился. Дик с трудом, но все же вытащил рыбу, несмотря на все усилия, которые она делала. Рыба походила на окуня, но была фунтов шестидесяти-семидесяти весом.

— Чудесная рыба! — крикнул Дик. Я согласился с его мнением. Удара по голове было достаточно, чтобы ошеломить ее. Я убедился, что она действительно принадлежала к породе окуней.

Рыбы мы наловили достаточно и поплыли обратно к берегу. Товарищи наши еще не вернулись. Мы принялись за чистку рыбы; потом поели одной из них — глу, которую считали безвредной. Вдруг мы услышали крик и увидели Гарри и Тома, которые бежали к нам в сопровождении Тамаку.

Я показал им большую рыбу, которая висела в тени на суку.

— Великолепно! — вскрикнул Том. — Только, пожалуй, на той стороне еще лучше. Там мы нашли хлебные деревья, смоковницы, различные съедобные корни и плоды. Медж прислал нас, чтобы вы пришли туда на четверке, если вам удалось поправить ее, так как на той стороне легче можно увидеть какой-нибудь корабль, чем на этой. Там чудесная гавань; а с горы вблизи можно видеть океан на целые мили. Тамаку, Гарри и я должны остаться сторожить здесь, пока вы доберетесь туда, а потом вы вернетесь сюда и смените нас, если захотите.

Я сказал, что рад исполнить желание Меджа, но что мы с Диком напрасно старались спустить четверку на воду.

— Пять пар рук могут сделать то, чего не могли две, — ответил он. — Если бы нам удалось подвести бревна под лодку, мы могли бы столкнуть ее.

Дик был вполне уверен в прочности четверки и готов был отправиться хотя бы один. Я сказал, что охотно отправлюсь с ним, и мы решили пуститься в путь на следующее утро. Наши друзья были очень довольны, что могут отправиться на рыбную ловлю в другой лодке. Я напомнил, что им придется сделать весла, так как мы возьмем свои, а с одними складными ножами не далеко уйдешь.

— Терпение творит чудеса, — сказал Дик. — А Тамаку режет ножом, как никто, — ответил Том.

— Я вырежу весла, — сказал Тамаку. Он готов был помочь в чем угодно и радовался, что может отправиться на рыбную ловлю.

Остальной день прошел в заботах и спуске лодки, а также и в приготовлении провизии для нашего путешествия; хотя путь был недалекий, но нас мог задержать штиль или противный ветер. Не желая потерять большую рыбу, мы разрезали ее на куски и прокоптили. Дик Тилльярд советовал посолить рыбу, чтобы лучше сохранить ее; Том и Гарри вызвались поискать соли после нашего отъезда.

После завтрака на следующее утро во время прилива мы подложили бревна под четверку и общими усилиями столкнули ее. Дик осмотрел починку и нашел, что лодка годится не только для того, чтобы обогнуть остров, но и для более продолжительного путешествия.

Мы взяли с собой провизию и подняли паруса. Ветер дул с юга, и мы решили пройти широким проходом по направлению к северному концу острова. Друзья проводили нас в лодке до входа в лагуну и, прокричав три раза «Ура!», расстались с нами.

Мы держались несколько вдали от берега, чтобы не наткнуться на рифы. Остров тянулся к северу на гораздо большее расстояние, чем мы ожидали.

— Наша прогулка будет более продолжительной, чем я думал, мистер Рэйнер, — сказал Дик, — но раз мы отплыли так далеко и ветер попутный, лучше уже идти дальше; вероятно, мистер Медж не знал, что остров тянется так далеко к северу.

Я согласился с Диком, что не стоило поворачивать назад к югу, так как расстояние до северной части острова было то же самое. Мы поплыли дальше; но мыс на севере, который мы хотели обогнуть, казался все таким же далеким. К тому же погода начала меняться. Я видел, что выражение лица Дика более серьезно, чем обыкновенно. Но он был не такой человек, чтобы отказаться от раз взятой на себя задачи, и мы продолжали подвигаться вперед, несмотря на собиравшиеся на небе тучи и все более усиливавшийся ветер.

— Придется спустить паруса, мистер Рэйнер, — заметил Дик. — Когда же мы повернем круто к ветру, то распустим все паруса.

Мы спустили паруса и затем снова подняли их. Лодка быстро летела по вздымавшимся, пенившимся волнам. На море все было темно и грозно. Ветер налетал порывами то с юга, то с земли.

Я предложил Дику вернуться.

— Это будет труднее, — ответил он. — Может быть, мы увидим гавань и встанем там на якоре; в противном случае нам остается только идти вперед, пока не удастся обогнуть мыса. Тогда, если ветер не переменится, мы будем с подветренной стороны острова, и нам будет легче.

Дик говорил спокойно, но я заметил какое-то странное выражение на его лице.

— Вы больны, Дик? — спросил я.

— По правде сказать, да, сэр, — ответил он, — но я не хотел говорить, чтобы не огорчать вас. Мне хотелось бы принять какое-нибудь лекарство или выпить стакан рома. Но ни того ни другого не достать, остается только терпеть и улыбаться.

Дику становилось все хуже и хуже, по временам он не мог удержаться от стона. Но он продолжал сидеть на руле и со своим обычным умением вел лодку. Я вспомнил о ядовитой рыбе, о которой он говорил, и подумал, не поел ли он ее, но не хотел навести его на эту мысль.

Вдруг, к моему ужасу, руль выпал из рук Дика, и он упал на дно лодки. Я вовремя успел схватить руль и стал править.

Дику я не мог ничем помочь и только положил его голову на борт. Он тяжело дышал и по временам стонал. Я сильно тревожился, не зная, что мне делать, и очень огорчался при мысли, что могу потерять Дика. А между тем я мог только сидеть и править рулем. Я надеялся, впрочем, что сильное сложение Дика позволит ему вынести это непонятное заболевание.

Я был уже вблизи мыса и надеялся обогнуть его через какие-нибудь полчаса, когда ветер упал так же внезапно, как поднялся, и лодка стала качаться на волнах, не двигаясь вперед. Я употребил все усилия, чтобы привести Дика в чувство. Я брызгал ему в лицо водой, влил ему в рот кокосового молока, но ничто не помогало. Он был без сознания и только по тяжелому дыханию и стонам, становившимся все слабее, видно было, что он еще жив.

Погода не изменялась. Солнце заходило над островом, и я знал, что с наступлением темноты мое положение станет еще более затруднительным. К тому же тотчас же по заходе солнца снова поднялся ветер, еще более сильный, чем прежде.

Лодка летела среди пенящихся валов, подымавшихся по обе стороны. Мне показалось, что белая линия прибоя слева обозначает место, где находился риф, тянувшийся на протяжении одной-двух миль. Если бы я держал руль круто по ветру, мы налетели бы на риф. Единственное спасение было удерживать лодку в том же направлении в надежде, что шквал стихнет так же быстро, как он налетел. Я знал, что все более и более удаляюсь от земли. Напрасно я в тревоге призывал Дика на помощь. Иногда мне приходила ужасная мысль, что он умер: всплески воды и вой ветра заглушали его дыхание. От тревоги и, по правде сказать, от страха я чувствовал себя очень дурно и думал, что, пожалуй, и я отравился рыбой или дичью.

Не знаю, сколько прошло часов до тех пор, пока ветер внезапно начал стихать. Я сейчас же поставил парус, надеясь к рассвету добраться до острова; но через четверть часа ветер совершенно спал, и лодка спокойно качалась на волнах. Пришлось снова убрать парус; я сел, обняв рукой мачту, с намерением не засыпать и ждать, когда снова подымется ветер. Я от души помолился, чтобы ветер подул с той стороны, которая помогла бы мне добраться до острова. Я слышал дыхание Дика, но он не отвечал мне и, казалось, был без сознания. Я чувствовал себя очень усталым, но делал все, чтобы не заснуть. Однако все мои усилия оказались бесполезными, и я уснул.

Вдруг я проснулся, вскочил и тревожно стал вглядываться вдаль. Сердце у меня замерло: вокруг меня, до самого горизонта, было безбрежное море. Я продолжал смотреть по направлению, к которому был обращен нос лодки. Показался яркий свет, и солнце — громадный огненный шар — поднялось со своего ложа — океана, окрашивая в красный цвет края туч, продолжавших покрывать небо. С востока поднялся легкий ветерок, и по положению солнца я узнал, куда мне следовало править. Множество летавших вокруг лодки птиц указывало на близость острова.

Я снова попробовал заставить Дика выйти из бессознательного состояния, это мне не удалось. Но он дышал спокойнее, и у меня явилась надежда на его выздоровление. Я поставил парус, сел на руль и выправил лодку к югу.

ГЛАВА V

Рассвет. — Вижу землю. — Дик поправляется. — Взяты в плен туземной лодкой. — Высажены на берег. — Принуждены работать, как невольники. — Теряем надежду на бегство. — Новая болезнь Дика. — Его смерть. — Я хороню Дика. — Приготовления к войне. — Гарри присоединяется ко мне. — Мы присутствуем при единоборстве. — Поражение нашего чемпиона. — Взяты в плен неприятелем. — Дурное обращение. — Гарри исчезает. — Я бегу к берегу. — Вижу лодку. — Дикари преследуют меня. — Спасен Меджем.


Я с тревогой вглядывался вдаль, не зная, насколько нас унесло к западу и с какой стороны может показаться земля. Может быть, я уже прошел на запад так далеко, что остров остался позади.

Сидя на корме, я наблюдал за Тилльярдом. По-видимому, он крепко спал, и я надеялся, что после сна он почувствует себя гораздо лучше. Я проделал дыру в кокосовом орехе и приготовил рыбу, чтобы накормить его, как только он проснется. Но он продолжал спать, и на меня напал страх, что этот сон предшествует смерти. Будь я в другом положении, я не подумал бы этого, но я устал и был в полном упадке духа.

По временам я вставал, чтобы посмотреть, не видно ли желанной земли. Наконец легкий туман, висевший над водой, рассеялся благодаря горячим лучам солнца, и, к большой моей радости, я увидел величественный мыс, обогнуть который я надеялся накануне. Он подымался из синих вод океана ближе, чем я ожидал. Я воспрянул духом и начал надеяться, что Дик поправится и все мои тревоги и беспокойства окончатся. Я невольно крикнул:

— Земля! Земля! — Звук моего голоса разбудил Дика.

— Земля, мистер Рэйнер! — также воскликнул он. — Я думал, что мы входим в гавань, чтобы встретиться с мистером Меджем и остальными.

Я пробовал объяснить ему, что случилось, но он несколько времени не мог прийти в себя.

— Как! Неужели вы всю ночь просидели на руле? Вы, должно быть, совершенно измучились, сэр, — сказал он. — Пустите меня на руль, а сами ложитесь. Вам нужно отдохнуть.

По тому, как он говорил, я видел, что он еще не вполне пришел в себя. Я сказал ему, что уже спал и отлично могу править теперь рулем.

Дал ему молока и немного рыбы. Он поел очень охотно, и, казалось, ему стало лучше. Он сел и заговорил разумно.

Рассчитав время, употребленное нами на то, чтобы добраться до мыса, Дик решил, что мы будем в гавани никак не раньше захода солнца. Он советовал быть экономным с пищей на случай, если нас задержит штиль.

Наконец мы стали приближаться к острову. С западной стороны его тянулся ряд высоких утесов. По мере того как приближался вечер, ветер свежел, и мы быстро шли по воде. Мы прошли около мили вдоль берега, когда я заметил парус.

— Ура! — крикнул я. — Может быть, это корабль и экипаж может взять на борт нас и наших товарищей.

— Это туземный челнок, — заметил Дик. — И большой вопрос, кто сидит в нем — друзья или враги. Если враги, то наше путешествие может окончиться самым неожиданным образом.

Судно, на которое мы смотрели, было большой двойной лодкой, встречающейся в этих водах, с треугольным парусом из белой циновки. Она шла таким ходом, что бесполезно было стараться уйти от нее. Две лодки, составлявшие нижнюю часть судна, были очень длинны и узки. Наверху была большая, довольно высокая платформа — палуба.

На палубе, насколько мы могли разглядеть, было только трое людей. Будь Дик здоров, мы могли бы противиться им, в случае если бы они обнаружили враждебные намерения. Но он был слишком слаб, чтобы бороться, и поэтому мы решили принять отважный, спокойный вид и продолжать свой путь, предоставляя им делать что угодно. Однако, когда мы приблизились, в нижней части судна показалось еще трое людей с луками и копьями в руках.

Копья они положили на палубу, а в луки вложили стрелы. При виде этого я спустил парус и, подняв руки, старался дать понять, что сдаюсь. Они вынули стрелы, и судно приблизилось к нашей лодке. Я показал на Дика, желая объяснить, что он болен. Дикари не обратили внимания на мои знаки; двое или трое из них вскочили в лодку, которую привязали канатом к своему судну, и втащили Дика и меня к себе на палубу. Сначала я думал, что они сейчас же убьют нас. Дик был слишком слаб, чтобы сопротивляться, а сам я ничего не мог сделать. Однако я постарался не выказывать страха, взял руку одного из дикарей, потряс ее и улыбнулся, желая показать, что хочу быть в дружеских отношениях.

Дикари переговорили между собой и, по-видимому, решили пощадить нашу жизнь; потом они переставили парус и направились к берегу, таща на буксире нашу лодку. Дику позволили сидеть на палубе, я стоял рядом, и никто не трогал нас.

— Плохо наше дело, мистер Рэйнер, — заметил Дик, — но не надо предаваться отчаянию, а оставаться бодрым. Будь я здоров и в состоянии помочь вам, я не обратил бы на это много внимания; но я чувствую себя слабым, как ребенок, и это мучит меня.

— Я надеюсь, что скоро вам станет лучше, Дик, и мы попробуем бежать, — ответил я.

— Боюсь, что раньше дикари захватят наших, — заметил он. — Меня удивляет, что они не нашли нас раньше; но почему-то мне кажется, что южная часть острова обитаема.

Я думал то же и надеялся, что Медж вовремя узнает о пребывании туземцев на острове. Я сожалел, что он разделил наш отряд; будь мы все вместе, мы смогли бы бороться с дикарями или, в худшем случае, убраться от них на лодках. Однако нечего было думать о том, что сделано, и я чувствовал, что нам нужно употребить все наши силы на улучшение нашего положения.

Я постарался придать себе довольный вид, как будто вовсе не боялся дикарей, взявших нас в плен. Я стал расхаживать по палубе, разглядывая устройство судна.

Нижняя часть его состояла из двух лодок, сделанных из полых стволов деревьев и соединенных между собой на расстоянии около трех футов друг от друга поперечными деревянными брусьями, выдававшимися сбоку на протяжении около фута. На этих брусьях лежала палуба, сделанная из маленьких, круглых, плотно прилегавших друг к другу брусьев и обнесенная низкой решеткой. На глиняном очаге горел огонь. Я заметил повешенный над ним горшок, из которого шел вкусный запах.

Вместо руля на корме этого странного судна было длинное весло, рукоятка которого возвышалась на четыре-пять футов над палубой. Впоследствии я заметил, что в тихую погоду туземцы всегда пользовались только этим веслом: на носу стоял человек, управлявший им обеими руками. Лодки двигаются очень медленно; вообще они лучше приноровлены к плаванию под парусами, чем к гребле.

Я был очень голоден и знаками показал дикарям, что мне хотелось бы поесть; показал и на Дика, желая объяснить им, что он также нуждается в пище. Один из дикарей подошел к горшку и помешал содержимое концом копья. Удостоверясь, что кушанье готово, он спустился в одну из лодок и принес палку с крючком и несколько листьев смоковницы; за исключением рулевого, все собрались вокруг горшка, из которого тот же человек вынул рыбу и коренья и разделил между своими товарищами, дав нам с Диком столько же, сколько другим. Мы поблагодарили их как могли, съев нашу долю. Дику кушанье очень понравилось; он качал головой, поглаживая живот, и приговаривал:

— Вопо, вопо — очень хорошо, господа дикари. — Рыба была действительно очень вкусная и, очевидно, безвредная. Дик сказал, что после еды он чувствует себя гораздо лучше и не так безнадежно смотрит на все случившееся.

Лодка между тем плавно скользила по воде. Признаюсь, я не хотел бы быть на ней в бурю. Приближаясь к острову, я увидел бухточку, к которой мы направлялись. Над бухтой подымались высокие утесы; в глубь страны шла долина; внизу, у берега, росли кокосовые и другие деревья. Вид был чрезвычайно живописный и привлекательный.

Я разглядел множество темнокожих дикарей, почти совсем голых. Некоторые занимались в воде рыбной ловлей; другие прохлаждались на берегу, наблюдая рыболовов. Сначала они не обратили внимания на лодку; но, когда заметили нас и привязанную за кормой четверку, не занятые ловлей бросились к пристани. Лодка между тем дошла до удобного места у камня, на который экипаж мог сойти.

Капитан, или начальник лодки, произнес собравшимся на берегу туземцам длинную речь, очевидно, описывая встречу с нами; я и Дик, которому стало гораздо лучше, — мы оба пожали оратору руку в надежде, что он говорил за нас. Это, по-видимому, понравилось ему и его землякам; нас повели на берег с большим уважением, чем мы рассчитывали вначале. Некоторые из дикарей принялись осматривать нашу лодку; другие окружили нас, рассматривая нашу одежду, с любопытством смотря на нашу светлую кожу.

Наконец нас повели в селение. Тут посмотреть на нас вышло несколько стариков и много женщин и детей, и нам снова пришлось подвергнуться пристальному осмотру.

Через несколько времени мы узнали, что капитан лодки, взявший нас в плен, был сын старого вождя селения, под покровительство, или, вернее, во владение которого нас отдали. Я спросил старика, как его зовут, назвав мое имя; я указал на Дика и назвал его имя. Старик понял меня и ответил:

— Пеоуанг.

Тогда я спросил у сына его имя. Он ответил:

— Ухего.

Дик и я снова пожали ему руку в благодарность за сообщение.

— Ну, мистер Пеоуанг, надеюсь, мы будем друзьями, — сказал Дик. — И мы были бы очень обязаны вам, если бы вы указали нам дом для житья; мы были бы рады укрыться от зноя и вздремнуть спокойно; а если бы к ужину вы велели вашим людям принести нам рыбы или чего найдете нужным, мы были бы еще более обязаны вам.

Пеоуанг не понял слов Дика, но жесты его были понятны, и дикарь указал нам на хижину вблизи его собственной. Хижина была простой постройки; она была сделана из стоявших вертикально жердей; циновки, натянутые на них, служили стенами; крыша состояла из листьев смоковницы. На полу были разбросаны грубые циновки. В хижине мы могли укрыться от толпы, что нам очень хотелось.

Вид большинства дикарей был не особенно привлекательный; но лица вождя и его сына имели добродушное выражение. Женщины носили юбки из рогожи, а мужчины — пояса, которые спускались до бедер; цвет кожи у них был скорее коричневый, чем черный; многие из них покрывали себе тело какой-то краской, смешанной с землей или углем, отчего казались темнее, чем были на самом деле. У пожилых были короткие лохматые бороды и целая шапка похожих на шерсть волос на голове. Кроме копий и луков, у них в руках были тяжелые резные дубины различной формы, очень грозные на вид. Были у них еще метательные снаряды с заостренными краями, которые они выбрасывали из особого рода пращи. Этими снарядами они убивали птиц и рыбу на расстоянии 80 ярдов. Инструменты, которые мы видели, были сделаны из камня и раковин.

Более всего возмущало Дика и меня, что бедные женщины должны были исполнять всю тяжелую работу и терпеть побои и брань от своих сердитых властелинов.

Нас оставили в покое до вечера, когда вождь прислал нам с одной из своих дочерей рыбы и нечто вроде теста из плодов хлебного дерева. Ночью нам дали выспаться. Но на следующее утро вождь дал нам понять, что нас не будут кормить даром и что мы должны или работать на поле, или ходить на охоту и рыбную ловлю. Дик сказал, что мы отправимся ловить рыбу в нашей лодке. Он шепнул мне, что, может быть, нам удастся спастись бегством. Я посоветовал ему не выказывать нетерпения, чтобы дикари не заподозрили нас.

Так как мы могли разговаривать только жестами, мы с трудом могли объяснить, в чем дело. Дику удалось это лучше, чем мне. Он показал, что мы не можем охотиться, так как у нас нет оружия; потом он сделал вид, что копает землю, покачивая отрицательно головой в знак того, что это занятие не нравится ему; потом он стал представлять, что закидывает удочку и вытаскивает рыбу. Вождь утвердительно кивнул головой, указал на море и позволил идти в гавань. Мы показали наши крючки, попросили мелкой рыбы для приманки и с радостью сели в лодку, воображая, что поедем одни и через несколько дней можем обмануть бдительность наших тюремщиков, как вдруг три чернокожих молодца с тяжелыми дубинами и острыми топорами вышли вслед за нами. По их ухмыляющимся лицам видно было, что они подозревали о наших намерениях.

Дик не подал виду, что огорчен, дал им в руки весла, сказал, чтобы они садились и гребли. Они не имели ни малейшего понятия о гребле, поэтому нам пришлось самим грести. Двое из них просили дать им попробовать, но проба не удалась. Один опрокинулся на спину и чуть было не потерял весло; другой полетел вверх ногами, ударившись головой о скамью. Дик и я невольно расхохотались при виде ужасных гримас дикаря. Он рассердился и, схватив дубину, занес ее над головой Дика. Дик погладил его по спине, советуя не горячиться; потом велел ему править рулем, а сам взял весло и показал, как следует управляться с ним.

Отплыв недалеко от берега, Дик предложил попробовать счастья. К восторгу дикарей, мы в три часа наловили столько рыбы, сколько попадало за день в их сети.

Вождь был очень доволен и дал Дику прозвище «Человек — Большая рыба».

Прошло несколько дней. Пеоуанг относился к нам чрезвычайно милостиво, и остальные обходились с нами очень ласково, но все же мы были невольники, к тому же нас тревожила судьба наших товарищей. Если дикари нападут на них и они будут защищаться, с ними не будут обходиться так, как с нами; а если их возьмут в плен, то убежать нам будет еще труднее.

Прошло недели две; туземцы стали обращаться с нами хуже, чем вначале. К этому времени многие из них научились грести. Иногда они заставляли Дика ловить с ними рыбу; иногда посылали меня, а Дика оставляли работать в поле. Когда я оставался, то работал также в поле вместе с женщинами и девушками. Все было бы ничего, если бы не палящий зной. Дик очень страдал от жары; у него был нездоровый вид, и я боялся нового припадка болезни.

Мои худшие предчувствия вскоре оправдались. Однажды вечером, когда я вернулся с рыбной ловли с моим черным экипажем, я нашел Дика лежащим в хижине. Он едва мог говорить. Целый день он провел в полях, ел очень мало, и с ним сделался солнечный удар. Он был в сильном жару. Я побежал к вождю и молил его дать мне кокосового молока, чтобы смягчить страдания моего друга.

Вождь ответил, что я могу достать орехов, но не предложил мне помощи. В отчаянии я взобрался на ближайшее дерево и сбросил висевшие на нем орехи; два из них разбились, и молоко пролилось, но три я принес домой. Однако, давая молоко моему бедному приятелю, я опасался, что было уже слишком поздно. Я просидел с ним всю ночь, давая ему прохладительное питье; но ему, видимо, становилось все хуже. Только раз он сказал мне:

— Уезжайте в лодке, мистер Рэйнер, это единственная возможность спасения. Надейтесь на Бога, Он поможет вам в нужде.

Он замолчал. Измученный и усталый, я уснул. Когда я проснулся, сквозь дверь хижины пробивался свет. Я взглянул на Дика; лицо его было спокойно, выражение его приятно. Я взял его руку, она упала. Я понял, что мой бедный друг умер, и разрыдался.

Придя в себя, я пошел к вождю и рассказал ему, что случилось; я попросил дать мне людей, чтобы выкопать могилу. Вождь исполнил мою просьбу; мы вырыли могилу на вершине холма, невдалеке от селения, в виду моря. Вечером мы снесли его туда, и я в последний раз взглянул на его честное лицо, прежде чем его засыпали землей. Я посадил молодые побеги вокруг его могилы, а на могилу — цветущие кусты. На следующий день я вырезал дощечку, на которой написал его имя и приблизительно число, в которое он умер.

Вскоре я заметил, что в селении происходит что-то необыкновенное. Вождь, очевидно, получил какие-то важные вести; воины вооружались, женщины волновались. Я не понимал, в чем дело, а дикари не желали объяснить мне. Однако они продолжали заниматься работой в полях, куда послали и меня.

Я отправился на рассвете, чтобы наработать насколько возможно больше в прохладные часы дня. Во время работы я вдруг услышал шум в кустах вблизи, взглянул и увидел, что оттуда кто-то выскочил. В следующее мгновение я увидел Гарри Гудсона, который бежал ко мне.

— Бежим! — крикнул он. — Меня преследуют, и нас обоих могут схватить. Я расскажу, в чем дело, когда мы доберемся до безопасного места.

Я бросился с ним к селению. Наше появление и наш рассказ заставили всех воинов отправиться на встречу неприятеля. По словам Гарри, к селению подходил вражеский отряд, который мог испортить все поля и срубить все деревья на своем пути.

Вождь поблагодарил Гарри за предупреждение и обещал защитить его в случае, если его захотят поймать. К моему удивлению, дикари хорошо понимали Гарри, хотя диалект, на котором он говорил, значительно отличался от диалекта Пеоуанга и его племени.

— Мне так хочется узнать, как ты пробрался сюда и узнал, что я здесь, — заметил я.

Гарри рассказал мне, как все тревожились о Дике и обо мне. Рассказал также, что однажды он с Тамаку отправились за кокосовыми орехами и другими плодами, так как количество их все уменьшалось вокруг них. Они зашли дальше к северу, чем обыкновенно, перешли реку, которая отделяла, по-видимому, южную часть острова от северной. В то время как они шли по лесу, спускавшемуся к морю, на них внезапно напали дикари. Тамаку, пробовавший защищаться, был, вероятно, убит. Дикари захватили Гарри и отвели его в свое селение, где довольно хорошо обращались с ним. Но он все же боялся, что в случае, если он чем-нибудь оскорбит дикарей, они убьют его без всяких церемоний, и намеревался бежать, чтобы предупредить Меджа и остальных о грозившей им опасности. Так как он достаточно хорошо понимал язык дикарей, то узнал, что какой-то взрослый белый и мальчик — он сейчас же понял, что речь шла о Дике и обо мне, — были взяты в плен в лодке врагами дикарей на северном конце острова. Кроме того, он узнал, что предполагается нападение на племя Пеоуанга.

Вождь племени, в руки которого попал Гарри, по имени Дамо, был, по-видимому, свирепый, кровожадный дикарь, и Гарри чувствовал, что жизнь его не в безопасности. Поэтому он решился бежать к нам, рассчитав, что это легче всего сделать и что дикари, по всем вероятиям, не станут искать его в нашей стороне. В ту же ночь ему удалось добраться до нас.

Пеоуанг и Ухего ускорили приготовления, и воины под предводительством последнего выступили в боевом порядке, взяв с собой Гарри и меня. Мы были очень удивлены, так как у нас не было оружия, да и будь оно, мы вовсе не хотели сражаться; но Ухего настаивал, и мы принуждены были согласиться.

Мы быстро шли, пока не приблизились к широкой реке, отделявшей территорию Пеоуанга от территории Оамы. На противоположной стороне мы увидели войска Оамы. Обе армии, вместо того чтобы пустить в дело убийственные орудия, стали осыпать друг друга бранью. Эта брань возбуждала их мужество и гнев. Гарри сказал, что, насколько он понимает, оба отряда вызывали друг друга перейти через реку и вступить в бой.

Наконец Ухего вызвал Оаму на единоборство. После некоторого колебания вызов был принят, и Оама с двадцатью воинами, перейдя реку вброд, остановился ярдах в пятидесяти от нашего отряда. Чемпионы пошли навстречу друг другу, вооруженные страшными дубинами, одним ударом которых, казалось, должна была решиться битва. Они медленно приближались, пристально смотря друг на друга, поджидая удобного момента, чтобы нанести первый удар. Ухего был молод и ловок, но Оама казался сильнее. Он подвигался осторожно, держа обеими руками опущенную к земле дубину; Ухего держал свою поднятой, как бы готовясь опустить ее на голову врага.

С минуту они стояли друг против друга с горящими глазами. Внезапно, с быстротой молнии, Оама одним прыжком бросился к врагу и нанес удар, сила которого могла повалить быка; но Ухего ловко отскочил и приготовился к ответному удару. В одно мгновение Оама, овладев собой, поднял дубину в ожидании нападения противника. Несколько времени враги стояли друг против друга, не желая рисковать бесцельным ударом.

Наконец Ухего потерял терпение и кинулся внезапно на Оаму. Но тот быстро обернулся и занес удар над его головой. Ухего избег его, упав на колено и приняв удар на тупую сторону дубины. В одно мгновение он снова был на ногах и, сделав другой прыжок, пытался нанести удар по незащищенному плечу Оамы. Последний был слишком опытен для того, чтобы допустить это.

Враги продолжали прыгать вокруг друг друга. Оама, очевидно, намеревался истощить силы противника. Наконец ему удалось нанести Ухего страшную рану в левое плечо; кровь хлынула так сильно, что, казалось, вскоре ее не останется совсем в жилах. Но он как будто не обратил внимания на рану, только ярость его усилилась и заставила его забыть осторожность.

Я начал серьезно тревожиться об исходе поединка. Оама видел свое превосходство и предоставлял Ухего тратить силы.

— Что нам делать, Гарри, если наш друг будет побежден? — спросил я.

— Нужно попробовать бежать, иначе я очень боюсь, что нас отдадут победителям, — ответил он.

— Они убьют нас? — спросил я.

— Не убьют, если Оама не будет ранен, — ответил он, — они будут в таком восторге от своей победы, что оставят нас как трофеи. Но дело плохо.

Наши опасения еще усилились, когда Оаме удалось нанести Ухего удар по бедру. Он отпрыгнул назад с быстротой молнии, чтобы избегнуть ответного удара. Ухего, ослабленный ранами, порывисто бросился и потерял равновесие; прежде чем он успел подняться и занести дубину, Оама со страшной силой опустил оружие на его незащищенную голову, одним ударом расколол ее пополам, и наш чемпион упал на землю мертвым.

Спутники Оамы с громкими победными криками бросились вперед и, прежде чем мы с Гарри успели опомниться от ужаса, окружили нас. Отряд Ухего, увидя поражение своего вождя, убежал с быстротой испуганной серны. Оама удовольствовался победой и не стал преследовать врагов; вероятно, он предвидел, что Пеоуанг с остальными членами своего племени скоро появится, чтобы отомстить за смерть своего сына.

Нас перетащили через реку, и затем отряд пошел обратно к югу с пением победных песен.

Дикари шли не останавливаясь до своего селения. Навстречу им вышли толпы женщин, чтобы приветствовать их и посмотреть на нас. Я ожидал пытки и смерти. Но даже Оама смотрел на нас не свирепо; может быть, он был так рад, что одержал победу, что отнесся к нам добрее, чем сделал бы это в другом случае. Но все-таки мы стали невольниками, и я предполагал, что нам не удастся бежать.

— А я не отчаиваюсь, — сказал Гарри, когда мы обсуждали с ним этот вопрос. — Они не знают, что я понимаю их язык, а таким образом я могу узнать их намерения, и мы можем бежать, дождавшись удобного случая. Из того, что я понял, южная часть острова представляет из себя табу, так как принадлежала вождю, которого считали чем-то вроде святого. Он отправился в какую-то экспедицию, из которой не вернулся, вместе со своими подданными, и перед отъездом угрожал страшным проклятием всякому, кто займет его владения во время отсутствия. Поэтому нас и не трогали все время, так как Оама и его племя боялись занять эту территорию. Я надеюсь, что если нам удастся перебраться через реку, отделяющую эту местность, мы будем в безопасности.

Слова Гарри сильно подняли мой дух и помогли мне легче перенести тяжесть нашего положения.

День проходил за днем. Мы вели ту же жизнь, что у Пеоуанга. Только нас не посылали ловить рыбу, и по очень простой причине: у наших новых хозяев не было лодки. Гарри узнал, что и у Пеоуанга была только одна лодка; так как Ухего умер, то, по всей вероятности, она или лежала на берегу, или стояла в гавани. Сначала это показалось нам неважным, но по размышлении мы увидели, что если нам придется бежать в нашей лодке, то вряд ли нас станут преследовать.

Чем дальше шло время, тем тяжелее становился для нас плен. Одно утешение было, что нам позволяли оставаться вместе. По вечерам, окончив работу, я с удовольствием занимался с Гарри. К счастью, я помнил кое-что из Библии и много отрывков прозы и стихов. Я повторял ему, пока он не выучил все наизусть. Я рассказывал об Англии, о различных производствах; учил истории, географии и даже арифметике, употребляя для этого камешки. Эти занятия приносили пользу и мне, так как заставляли припоминать многое.

Однако эта сравнительно приятная жизнь пришла к концу. Неизвестно, заподозрили ли нас дикари в желании бежать или почему-нибудь еще, только нас разлучили, заставив спать в разных хижинах и работать отдельно. Гарри однажды вечером пробрался ко мне. Я умолял его бежать, если представится случай, одному и не подвергаться опасности, заходя ко мне. Я говорил, что последую его примеру. Может быть, Меджу удастся освободить меня, если он не покинул острова. Мы согласились, что последнее очень вероятно, и Гарри сказал, что он согласен лучше вернуться ко мне, чем жить одному в «земле Табу», как мы прозвали эту местность.

Прошло еще несколько дней. Я не видал Гарри и начал надеяться, что ему удалось бежать. Иногда мне приходила на ум ужасная мысль, что дикари убили его. В этой мысли поддерживало меня и обращение дикарей, более жестокое, чем прежде. Меня заставляли работать гораздо больше; женщины, до сих пор ласково смотревшие на меня, теперь отворачивались; я часто голодал и радовался объедкам, которые давали мне женщины после того, что оставляли на их долю их господа и властелины. Но по живости характера я не поддавался отчаянию и надеялся, что мне удастся бежать. Я составлял различные планы. Если бы мне удалось добраться до берега, то днем я мог бы скрываться среди скал, а ночью идти по воде у самого берега так, чтобы не оставалось следов.

Так как я возвращался в мою хижину по вечерам очень аккуратно, то дикари ослабили надзор за мной. Плен стал так тягостен, что я решил во что бы то ни стало привести мой план в исполнение. Вечером я, как всегда, вернулся в свою хижину, съел мой скудный ужин и, притворясь, что ушиб ногу, лег спать. Тревожно ожидал я, пока все замолкло в селении; тогда я тихонько прокрался из хижины. Когда я отошел настолько, что шагов моих нельзя было слышать, я побежал как можно быстрее к ближайшему западному берегу. Приблизительно через час я добежал до воды и пошел, как предполагал, вдоль берега. Во всяком случае Оама не мог узнать, направился ли я к северу или к югу. К счастью, вода была высока, так что песок был мягкий. Я быстро шел вперед. По временам мне приходилось влезать на утесы, которые в этой части острова не подымались прямо из воды, что помешало бы мне идти.

Я шел в продолжение целой ночи. Взошедшая луна облегчала мне путь. На рассвете, несмотря на искушение, я спрятался между скалами.

Я не мог рассчитать, как много я прошел, но полагал, что во всяком случае мне еще далеко до гавани, где я надеялся найти Меджа. Так как прилив не мог застигнуть меня, я улегся на жестком ложе и уснул. Я проснулся от сознания, что надо мной веют два больших крыла, и, подняв глаза, увидел большую морскую птицу величиной с альбатроса, которая собиралась броситься на голову мне. Я вскочил и, заслонив лицо рукой, принялся громко кричать, чтобы испугать ее. Мои крики подействовали; следя за полетом птицы, я заметил на море маленькую точку. Я тревожно вглядывался в нее; то была лодка, а не местный челнок. Лодка приближалась, очевидно, идя к берегу. Я боялся, что меня не увидят в утесах, среди которых я прятался, — и не надеялся, чтобы меня могли услышать на таком расстоянии. Мне оставался единственный шанс: бежать по мягкому песку и размахивать руками, чтобы привлечь внимание друзей в лодке, — что это мои друзья, я был вполне уверен.

Не раздумывая больше, я выбежал из моего убежища и начал отчаянно махать руками и кричать что было сил. На одно мгновение я замолчал и вдруг услыхал эхо, повторявшее мои крики. Я оглянулся через плечо и увидел кучу темнокожих дикарей, спускавшихся с горы к берегу. Я мельком увидел, что они отличались от тех, у которых я был в плену; увидел, что у них не было ни луков, ни копий. Со свирепыми криками они бежали с горы в мою сторону. Я кричал все громче и громче и все сильнее размахивал руками. Дикари с заостренными кинжалами в руках были уже у подножия горы; я уже впадал в отчаяние, как вдруг увидел, что лодка повернула к берегу; на носу стоял человек, махавший мне, а до слуха моего долетали приветственные крики.

Через несколько минут дикари были на берегу. Я не раздумывал больше; хотя я знал, что у берега много акул, но все же нырнул, проплыл под водой, сколько мог, и поплыл к лодке. Мне некогда было снять куртку, и я бросился в воду совсем одетый. Бросив взгляд назад, я увидел дикарей не более как в двенадцати ярдах от меня. Если они поплывут за мной, у меня нет надежды на спасение. Но эта мысль не остановила меня. Я смело продолжал плыть, а мои друзья в лодке гребли изо всех сил.

Я лег на спину, чтобы отдохнуть, но продолжал плыть и увидел, что дикари, добежав до края воды, бешено грозили мне кинжалами, не решаясь плыть в погоню. Я почувствовал сильное облегчение, но все же у меня могли сделаться судороги, я мог ослабеть от утомления. Существовала еще большая опасность быть схваченным громадной акулой. Мои друзья знали все это так же хорошо, как я, и продолжали грести изо всех сил. Но время казалось очень, очень долгим, и я почти лишился чувств от усталости, когда почувствовал, что чья-то сильная рука схватила меня за ворот куртки и Медж — это был он — втащил меня в лодку и положил на корму.

Я скоро пришел в себя, и мой первый взгляд упал на лицо Гарри. Радость при виде его быстро возвратила мне силы. Он рассказал мне, что бежал так же, как я, но ему пришлось несколько дней скрываться между утесами. Как только он добрался до гавани, он рассказал Меджу, который уже не надеялся увидеть меня в живых, о моем плене и сговорился с ним о том, как спасти меня. Гарри намеревался пристать к берегу с наступлением темноты и смело отправиться в селение; он знал, где находилась моя хижина, и рассчитывал найти меня и отвести к лодке до рассвета. Но сначала лодку надо было перевезти на восточную сторону. Медж, Гарри и Том прошли островом и привели ее.

На следующий день они уже укладывали в лодку провизию, когда Попо, отправившийся на охоту с луком и стрелами, вдруг прибежал назад, говоря, что он видел отряд туземных дикарей, очевидно, направлявшихся к гавани. Мои друзья только что успели вскочить в лодку, бросив много провизии, и отъехать от берега, когда дикари бросились к берегу с угрожающими жестами и криками. Из рассказа Гарри видно было, что они походили на дикарей, от которых я убежал, и мы решили, что, вероятно, это та часть племени, которая уходила и вернулась теперь в «землю Табу».

Медж повернул лодку и мы поплыли от берега. Друзья сказали, что они думали было починить четверку, так как наша маленькая лодка была плохо приспособлена к дальнему плаванию. Но они опасались, что, если мы долго останемся на берегу, новоприбывшие дикари могут погнаться за нами в челноках, и потому решили отплыть подальше, в надежде встретить какое-нибудь китобойное судно или добраться до острова с более гостеприимным народонаселением.

К несчастью, у нас не было паруса, а только два весла грубой работы.

Было у нас несколько соленых рыб и дичи, корзинка с яйцами и кокосовые орехи. В небольшом количестве запас воды хранился в двадцати скорлупках кокосовых орехов, из которых бедный Тамаку сделал бутылки. Провизии не могло хватить на много дней; если бы запас ее истощился до тех пор, пока нам удалось доплыть до какого-нибудь острова или встретить судно, мы были бы обречены на голодную смерть.

Вот каково было наше положение, когда мы отплыли от берега без карты и компаса, без чего-либо, что могло указывать нам путь, за исключением звезд ночью и солнца днем.

ГЛАВА VI

Мы идем к юго-западу. — Недостаток воды и пищи. — Ловим летучую рыбу. — Мучения от жажды. — Ветерок. — Парус. — Взяты на «Вайолет». — Посещение Новой Каледонии. — Прочь от австралийского берега. — Ураган. — Крушение брига. — Надежды на спасение. — Подходим к берегу на лодках. — Мой отец остается на бриге.


Всю ночь мы гребли по очереди. И на следующее утро с восходом солнца земля уже исчезла у нас из глаз. Медж решил идти к югу в надежде, что обитатели тамошних островов не такие варвары, как те, от которых мы бежали. Мы думали также встретить китобойное или купеческое судно с грузом сандала из Нового Южного Валлиса. Медж говорил, что такие суда часто посещают эти острова. Мы знали, что на островах к югу живут миссионеры, и надеялись на ласковый прием. В то время миссионеры работали на островах Товарищества; некоторые побывали на островах Тонга, Самоа и Фиджи; миссионеры из новообращенных туземцев проникали и к более диким племенам, не боясь угрожавших им опасностей.

Медж предложил, чтобы нам сразу выдавалась известная порция еды и воды; мы охотно согласились на это. Мы гребли целый день, но, хотя море было спокойно, мы делали не более трех миль в час и не знали, сколько миль нам придется сделать. Днем мы гребли каждый по часу сразу, а по ночам по два, чтобы поспать подольше. К счастью, погода была все так же хороша, и мы делали от шестидесяти до семидесяти миль в день.

Мы делали все возможное, чтобы поддержать бодрость духа: иногда мы пели, иногда рассказывали истории — и правдивые, и вымышленные. Будь жив бедный Дик Тилльярд, сколько он рассказал бы нам! Мы часто говорили о нем и оплакивали его смерть. Медж много видал на своем веку, но у него не было таланта бедного Дика.

Мы плыли уже несколько дней и с каждым днем все нетерпеливее смотрели во все стороны, в надежде увидеть землю или корабль. Запасы пищи быстро уменьшались; воды у нас оставалось только на два дня по стакану на человека. Но мало ли что может случиться за два дня? Медж уговаривал нас не падать духом. Томми ворчал по временам и выражал сожаление, что попал на море. Гарри и Попо не проронили ни одной жалобы. В свою очередь они гребли изо всех сил; сменившись, ложились на дно лодки и засыпали. Труднее всего бывало днем, когда лучи солнца падали на наши непокрытые головы. Тяжело было бы даже в том случае, если бы у нас был большой запас пищи и воды; в данное время мы страдали вдвое. Но наступала прохладная, освежающая ночь; два часа непрерывного сна нас оживляли, и к утру мы чувствовали себя гораздо лучше.

Не могу описать чувства, с которым мы выпили освежительную жидкость последнего кокосового ореха.

— Надеюсь, дети мои, что через несколько часов мы пристанем к земле, — сказал Медж насколько возможно веселым тоном, — а может быть, встретим какое-нибудь судно. Я предпочел бы последнее, в особенности если это будет английское судно с хорошим запасом воды.

— А что, если не встретим? — мрачно сказал Томми.

— Не надо и думать об этом, мой мальчик, — сказал Медж. — Мы смело можем продержаться еще сутки, и у нас есть еще несколько кокосовых орехов, которые можно пожевать для утоления жажды.

Мы считали часы. Пока еще мы не очень ослабели. Правда, руки у нас болели, но мы все же механически принимались за работу, лишь только садились на весла; сомневаюсь, однако, чтобы мы делали хотя три узла в час.

Следующая ночь была самая ужасная. Утром мы не завтракали; не было ни капли воды, чтобы освежить пересохший язык и омочить растрескавшиеся губы. Если бы мы были экономнее раньше, то воды могло бы хватить на лишний день, но теперь поздно было жалеть об этом. Жара стояла невыносимая. Том предложил окунуться, но взобраться назад на лодку было трудно. Медж посоветовал просто помочить нашу одежду в воде и потом надеть ее. Он запретил нам пить соленую воду, указав на ужасные последствия.

Солнце снова закатилось; мы попробовали грести, но еле могли двигать веслами. Медж, боясь потерять весла, велел Гарри и мне, которые пробовали грести, положить весла в лодку; все мы растянулись на дне и уснули.

Наступило утро; мало-помалу мы подымались, оглядывались вокруг и затем молча глядели друг на друга.

— Я предлагаю завтракать, — наконец проговорил Том, — мне очень хочется есть и пить.

— Нет ни пищи, ни воды, мой мальчик, — глухим голосом проговорил Медж. — Если Богу будет угодно, Он пошлет нам помощь. Я надеюсь, что мы сможем продержаться еще несколько часов, но если помощь не придет, нам остается только мужественно умереть. Это судьба многих; зачем мы будем жаловаться?

Эти слова не могли поднять нашего настроения. Мы все знали, что он говорил истину. Стоял полный штиль; никакое судно не могло подойти к нам, а мы не были в состоянии грести. Мы с Меджем попробовали было посадить Тома на руль. Но я сделал только несколько ударов и чуть было не выронил весла.

— Нужно дождаться ветра, — сказал Медж. — Подымется же он когда-нибудь, это единственная наша надежда.

Несколько времени он молчал. Он один продолжал сидеть; мы уже давно опустились на дно лодки, положив головы на скамьи. По мере того как подымалось солнце, жара становилась все удушливее.

— Ребята, не следует предаваться отчаянию, — внезапно крикнул Медж после продолжительного молчания. — Не может ли кто-нибудь из вас сесть и потолковать?

При этих словах я попробовал подняться и как раз в эту минуту услышал тихий всплеск воды невдалеке.

— Что это такое? — вскрикнул я.

— Стая летучих рыб! — крикнул Медж. — Они направляются сюда. Выньте весло, Рэйнер; мы попробуем перехватить их.

Отчаянным усилием я сделал то, чего он желал; он, со своей стороны, также вытащил весло.

— Вот так! — крикнул Медж. — Ну, ребята, попробуйте поймать себе завтрак.

Призыв его не остался тщетным; даже Том проявил признаки жизни. Через минуту несколько рыб упало в нашу лодку.

Больше мы не могли надеяться поймать и сейчас же принялись есть ту рыбу, которую нам удалось словить, с жадностью, напоминавшей хищных зверей, а не людей. Рыбы уснули, лишь только их вынули из воды; мне кажется, что мы не были в состоянии успокоить их ударом по голове прежде, чем запустить в них зубы. Люди в нашем положении проделывают вещи, от которых в другое время пришли бы в ужас.

Поймали мы восемь рыб; пять съели, а остальные три должны были быть разделены между нами позже. Но даже небольшое количество пищи придало нам силы; я чувствовал, что мог бы продержаться еще день, если бы можно было достать воды. Но дождя — единственного источника, из которого она могла появиться — не предвиделось.

— Если бы к нам в лодку упала птица, у нас было бы и мясо, и питье, — заметил Медж. — Будем надеяться; дождь же вряд ли пойдет.

Напрасно мы смотрели во все стороны в ожидании, не появится ли какая-нибудь морская птица. По отсутствию их мы со страхом заключили, что находимся очень далеко от земли. Хотя мы испытывали сильный голод, но страдали еще больше от жажды. Когда я наконец уснул, мне снились сверкающие фонтаны; я видел бутылки с шампанским, пивом и различными освежающими напитками — но каким-то странным образом я никак не мог поднести ничего ко рту.

Не буду больше останавливаться на мучениях, которые мы испытывали: воспоминания эти слишком тяжелы.

Медж не позволил нам съесть остальную рыбу, говоря, что она пригодится нам на завтрак на следующий день. Мы согласились с ним. Он не спал всю ночь, а большинство из нас дремало почти все время.

Когда я проснулся на рассвете, я увидел, что он поставил одно весло как мачту и к верхнему концу его привязал носовой платок.

— Вставайте, ребята, — сказал он, — и завтракайте; сегодня мы получим помощь, или я сильно ошибаюсь.

— Какую? — простонал я. Говорить я почти не мог.

— Налетает ветер. И взгляните на этих птиц — может быть, одна из них спустится и сделает нам визит. Ну, мы поступим очень бесцеремонно: хватим ее по голове.

Медж вынул рыбу и разрезал каждую из них пополам.

— Вы должны взять целую, — сказал я. — Вам нужно больше пищи, чем нам, и наша жизнь зависит от сохранения ваших сил.

— Нет, я оставлю эту половину на закуску, — ответил он. — Даже это лучше, чем ничего; все же можно ожидать кое-чего.

Рты у нас так пересохли, что мы едва могли разжевать рыбу сырой.

Мы снова опустились на места. Я чувствовал, что мне не выдержать и нескольких часов. Остальные казались еще более изнуренными.

Мы не говорили ни слова; Медж напрасно упрашивал нас поговорить.

— Скажите что-нибудь, братцы! — время от времени кричал он. — Это молчание вредно для всех нас. Я не прошу вас шутить или рассказывать смешные истории. Но говорите, братцы, говорите! — Мы отвечали только стоном.

С востока подул легкий ветерок; я сохранил настолько сознания, что чувствовал это и видел мужественного Меджа, который, сидя рядом со мной, постоянно оглядывался во все стороны.

Не знаю, сколько времени прошло, когда я услышал крик Меджа:

— Парус, ребята! Парус! Мы спасены!

Я очнулся от звука его голоса и увидел его. Он стоял, прислонясь к веслу, превращенному в мачту, и прикрывая глаза рукой.

— Он идет в эту сторону; продержитесь, братцы, часок-другой, и у нас будет сколько угодно пищи и воды, — продолжал он. — Ну вот вам закуска. — Он взял половинку рыбы и разделил ее на четыре равные части.

— Нет, нет, мне не надо, я продержусь и так, — ответил он, когда я знаками предложил ему взять рыбы. Остальные слабо протянули руки за порциями, но с трудом подносили кусок ко рту и проглатывали. Мы были так истощены, что, хотя знали о приближении судна, не были в состоянии сесть и наблюдать за ним. Я видел судно; когда оно подошло ближе, Медж крикнул, что это бриг под английским флагом; но я не верил, что это действительность. Несколько раз я слышал, как он говорил о приближении брига. Один раз он застонал и громко крикнул:

— Он держит круто к ветру и уходит от нас! — Через несколько времени он закричал: — Нет, нет, он видит нас! Слава Богу, мы спасены! Мы спасены! — Но его слова не оказывали никакого действия ни на меня, ни на остальных. Снова он крикнул, и в ответ ему раздался голос с брига. Я чувствовал только, что мы подошли к судну, и вскоре меня подняли на палубу. Но я не понимал, что происходит вокруг, и вскоре потерял сознание.

Не знаю, как долго я лежал так; когда я открыл глаза, я увидел наклоненное надо мной лицо; то было лицо моей матери. Я был уверен, что грежу, и снова закрыл глаза. Когда я опять открыл их, мой взгляд упал на милые черты моей молодой сестры Эдит. Она стояла у койки, на которой я лежал, и тревожно смотрела на меня. Я все-таки не верил, что это она. Я знал, как часто мне живо снились различные лица и вещи.

Я увидел себя в чисто прибранной каюте, как раз перед моими глазами висела картина, на которой был изображен наш дом в Клифтоне; рядом с ней женская соломенная шляпка и накидка. Я снова взглянул на стоявшую передо мной фигуру.

— Эдит, — пробормотал я, не рассчитывая получить ответ.

— Да, да, милый Годфрей, это я — Эдит! Как я рада, что тебе лучше и ты узнал меня!

Ответ был очень ясен, но это бывает и во сне. Вдруг я услышал повелительный голос, отдававший приказание экипажу через люк; это был, наверно, голос моего отца.

— Как все это случилось, Эдит? — спросил я. — Что это — действительность или сон?

— Уверяю тебя — действительность, — ответила Эдит. — Нужно позвать маму. Как она будет счастлива! Иногда нам казалось, что ты никогда не поправишься; бедный Пирс так страдал, да и я также. Но папа сказал, что ты поправишься, и мы должны помнить, что он всегда оказывался правым. Теперь поправляйся скорее.

Я начинал убеждаться, что не сплю и передо мной действительно стояла Эдит. Я не удерживал ее, и через минуту надо мной наклонялась моя мать и обнимала меня, как в вечер накануне моего отправления в море. Вскоре явился и Пирс, но ему позволили остаться только на несколько секунд. Потом пришел отец и сказал в коротких словах, как он счастлив, что я спасен; потом Эдит вернулась с чашкой бульона, и мать напоила меня, как делала это, когда я был маленьким.

Я хотел знать, как все это произошло, и почему моя семья очутилась в Тихом океане.

— Это длинная история, и ты еще недостаточно оправился, чтобы выслушать ее, — ответила моя мать. — Расскажем в свое время. Одно могу сказать: Провидение послало нас, чтобы спасти тебя и твоих товарищей.

— Что они? — спросил я. — Спасены ли Медж, Гарри, Том и Попо?

— Мистер Медж почти совсем поправился; остальные, надеюсь, вышли из опасности, хотя сначала они казались еще слабее тебя, — ответила мать. — Мистер Медж рассказал нам интересную историю Гарри. Твой отец знает капитана Гудсона — они старые сослуживцы — и сделает все возможное, чтобы возвратить мальчика родителям. Но теперь довольно говорить. Засыпай снова. В нашей медицинской книге говорится, что чем более спит истощенный человек, тем скорее он поправится.

Мать укутала мне плечи платком, сказала Эдит, чтобы она села в уголку, и выскользнула из каюты. На все мои попытки начать разговор Эдит отвечала: «Тс!» — и через несколько минут я уснул.

Не знаю, что было бы со мной и с моими товарищами, если бы мы попали в менее заботливые руки, но тут мы быстро поправились, несмотря на жару.

Когда я оправился настолько, что мог разговаривать, мать рассказала мне, как отец, видя, что коммерческие дела не идут хорошо, решил переселиться в Австралию, где, как отставной морской офицер, мог получить от правительства бесплатный участок земли. Он купил бриг и посадил на него всю свою семью, рассчитывая по дороге заняться торговлей, получить значительную сумму денег, оплатить покупку судна и потом уже окончательно поселиться в Австралии. До сих пор дела его шли довольно успешно, хотя не раз им угрожала опасность быть перебитыми коварными туземцами.

— Боюсь, что они стали такими, потому что с ними обращались дурно, — заметила мать. — Бог спас нас, и теперь мы направляемся в Сидней, где продадим бриг и начнем жить поселенцами. Но твой отец хочет сначала побывать в Новой Каледонии, а может быть, и в Новой Гвинее и на других островах.

— Я оставлю морскую службу и поселюсь с вами! — сказал я. — Я уверен, что и Медж, и Гарри, и Том, и Попо сделают то же и присоединятся к нам.

Через две недели с лишком мы остановились у северного берега Новой Каледонии. Отец хотел стать на якорь в такой пристани, где мы могли бы завязать сношения с туземцами и купить сандала и других местных продуктов. На берегу тянулись ряды довольно высоких холмов, большей частью покрытых лесами; между ними попадались и долины.

Наконец мы нашли гавань, вид которой с моря прельстил отца. Только что мы бросили якорь, как двойные лодки — такие же, как я описывал раньше, — с овощами и всякой провизией окружили нас. Отец слышал, что туземцы часто изменнически нападают на суда, и потому не позволил никому войти на борт. Экипаж стоял под ружьем, пока отец торговался с туземцами; вещи, которые он продавал, опускались в лодки, а провизия подымалась на палубу.

Некоторые из лодок состояли просто из четырех стволов какого-нибудь дерева, выжженных посредине и крепко связанных между собой. На носу и на корме сидело по человеку с длинными, заостренными веслами, похожими на острие копья. Обыкновенно в лодке сидел только один пассажир; иногда это бывала женщина, укутанная с головы до ног в покрывало из рогожи.

Так как на бриге было шесть пушек, а экипаж разгуливал по палубе с кортиками на боку и ружьями в руках, то туземцы выказывали мирные намерения, и торговля шла хорошо. Они принесли большой запас сандала, за который отец заплатил цену, вполне удовлетворившую их.

Мы снова поплыли на запад. Отцу хотелось посмотреть некоторые малоизвестные местности на восточном берегу Австралии.

Я еще ничего не говорил о бриге и о тех, кто находился на нем. Бриг назывался «Фиалка» и был вместимостью около 200 тонн. Штурман и его помощник, выбранные отцом за хороший характер, не отличались ничем особенным. Боцман Нед Бертон занял в моем сердце место Дика Тилльярда, которого он, как оказалось, знал.

— Славный, честный малый он был, мастер Годфрей, — говорил Нед. — Если когда-нибудь попаду на остров, с которого вы бежали, непременно навещу его могилу. Мы с ним много лет служили его величеству; не будь мира, мы продолжали бы служить и теперь. Когда война окончилась, и я вышел в отставку, то решил остаться на берегу. Так и было бы, если бы ваш отец, который делал со мной свое первое плавание, не попросил меня отправиться с ним на его судне. Он хотел было дать мне место помощника штурмана, но я не обучался навигации и потому должен был отказаться. Ну а когда он сказал, что возьмет меня боцманом, то я не мог отказать ему. Я думаю, что когда бриг будет продан, то, если местность понравится мне, я поселюсь вблизи вашего отца и пошлю за моей старухой и обеими нашими дочерьми.

Я сказал Неду, что он поступит очень умно и что сам я, не дожидаясь повышения, решил выйти в отставку, если капитан Бросуэлль отпустит меня.

— Нечего тревожиться об этом, мастер Годфрей, — со смехом ответил Нед. — Судя по опыту, я вижу, что мичманами не особенно дорожат; к тому же он, наверно, считает всех вас давно погибшими и не станет разыскивать вас в Австралии.

— Но я не хотел бы поступить бесчестно, — сказал я. — Если капитан станет настаивать на моем возвращении, я должен сделать это; да у меня там и сундук, и я должен получить жалованье.

— Я всегда считал жалованье мичмана ничтожным, мастер Годфрей, — сказал Нед. — А что касается сундука и его содержимого — наверно, все уже давно продано на аукционе, и вам трудно было бы вернуть ваши пожитки.

Я переговорил об этом с Пирсом. Он горячо советовал мне не покидать отца и уверял, что отец даст мне такой же совет, так как часто говорил, как ему хотелось, чтобы я был с ним.

Надо сказать несколько слов о любимой козе моей сестры — Нанни, которая давно уже снабжала сестру и мать молоком к завтраку и чаю. Нанни была чрезвычайно ласковое животное. Как только Эдит показывалась утром на палубе, Нанни подбегала к ней и, казалось, была в восторге, когда сестра ласкала ее; когда ее трогали другие, она бодалась. Однако она подружилась с Гарри, и, если Эдит не было на палубе, она подходила к Гарри и ждала, чтобы он приласкал ее. Но, завидев свою госпожу, она бросалась к ней и смотрела на Гарри, как бы говоря: «Я очень люблю тебя, но ее еще больше».

Мы плыли благополучно, и путешествие наше приближалось к концу. Я не описываю всех чудес океана — они описывались так часто, — но не могу не упомянуть об одном прекрасном явлении, виденном нами однажды ночью, когда мы подходили к берегам Австралии. Дул легкий ветерок, вздымавший небольшую зыбь, по которой скользил наш бриг. Звезд не было видно. Несмотря на тьму на небе, весь океан сверкал ярким светом; в некоторых местах видны были отдельные полосы света, в других — громадная освещенная масса воды; струи, выбрасываемые китами, казались жидким огнем, а бесчисленные громадные медузы словно сделаны были из расплавленного серебра.

— Удивляюсь, что бриг не загорится! — вскрикнул Том, который только что вышел на палубу. — Что бы мы стали тогда делать? Отчего это вода так светится?

Отец услышал его.

— Это явление называется фосфоричностью, потому что походит на свет, издаваемый фосфором, — ответил он. — Изучавшие этот вопрос говорят, что этот свет происходит от мириад крошечных морских организмов, иных — мягких и студенистых, других — жестких ракообразных. В действительности, при некоторых условиях атмосферы, все роды морских тварей, подобно вот этим медузам, светятся и в воде и вне ее.

Это зрелище продолжалось несколько часов. Я заставил Эдит, уже ушедшую в свою каюту, подняться на палубу. Она пришла в такой же восторг, как и мы, и попросила принести ведро с водой. К нашему великому удивлению, вода в ведре светилась почти так же ярко, как в океане.

На следующее утро ветер переменился, и погода значительно ухудшилась. Ветер постоянно изменялся, дул то с одной, то с другой стороны. Я видел, что отец необычайно озабочен. Он чувствовал, что от него зависит безопасность судна и жизнь всех нас. Прошло много времени с тех пор, что он бывал в море, и эти берега были ему неизвестны. Я думал, следовало выдержаться на высоте земли. Но надеяться на то, что это удастся, было поздно, так как ветер стал переходить в настоящий ураган. Отец надеялся укрыться в пределах коралловых рифов, тянувшихся вдоль берега на протяжении от пяти до двенадцати миль. Тут чуть было не потерпел крушение капитан Кук на своем судне «Индевор» во время первого путешествия.

Вскоре после рассвета ураган разразился с двойной силой. Бриг держался хорошо, и мы надеялись, что находимся в тридцати и даже более милях от берега, так что подойдем к рифам, только когда утихнет буря. Однако мы с тревогой смотрели на подветренную сторону. Отец не сказал матери и Эдит об угрожавшей нам опасности и только просил их остаться в каюте.

Было около трех часов пополудни, когда шкипер, сидевший на брам-стеньге, спустился на палубу и сообщил отцу тревожную весть о том, что с подветренной стороны видна непрерывная линия прибоя, указывающая на существование подводного рифа.

— Чтобы доплыть туда, потребуется порядочно времени, — заметил отец, — а до тех пор ветер может спасть.

Штурман тревожно взглянул на восток.

— Не вижу никаких признаков, — сказал он.

— В таком случае положимся на Провидение, — сказал отец. — Я подымусь наверх, и, если нам удастся увидеть проход, мы попробуем провести судно.

Я пошел с отцом; мы поднялись на брам-стеньгу и в продолжение нескольких минут осматривали все вокруг. Наконец мне показалось, что в полумиле к югу океан не такой бурный, как в других местах. Я указал отцу на это пространство воды.

— Ты прав, — проговорил он после короткого молчания. — Это может помочь нам; если буря продолжится всю ночь, никакая человеческая сила не спасет нас: задолго до ее окончания мы налетим на риф.

Заметив направление пролива, он сошел вниз.

Отходить, когда судно лежало в дрейфе, очень опасная операция, требующая большой осторожности, потому что волны могут удариться о палубу и снести все. Экипажу было приказано стать по местам. Штурман с двумя надежными матросами стал к колесу.

— Руль на ветер! — крикнул отец, переждав, пока мимо нас прошла огромная волна. — Брасопить реи!

Приказание было исполнено, и бриг пошел к западу. Волны постоянно набегали на палубу, унося разбитые части и производя новые разрушения; но все бывшие на бриге ухватились за стойки мачты, и, к счастью, никто не упал за борт. Волны высоко взлетали над носом судна; впереди виднелся замеченный нами проход.

Мы продолжали лететь все с той же быстротой. Через несколько минут должна была решиться наша судьба. Громадные волны катились за кормой, грозя разбиться на палубе. Белые валы подымались на высоту наших мачт, грозя поглотить нас. Но мы летели по-прежнему, и я услышал выражение благодарности Богу, вырвавшееся из уст отца, когда белая пена волны показалась за правым бортом судна.

На некоторое время мы были в сравнительной безопасности; но наступала ночь, и берег был недалеко. Опять мы повернули к северу, потом легли в дрейф с подветренной стороны рифа, надеясь, что течение не вынесет нас ночью на берег. Все же наше положение нельзя было назвать безопасным. И тут волны были настолько высоки, что могли залить палубу. Отдали приказание держать якорь наготове, в случае если мы подойдем к берегу.

Никто не уходил в каюту, так как нельзя было сказать, когда понадобятся все люди. К концу первой вахты буря начала стихать и надежда на спасение возросла. Отец подождал до полуночи и потом велел сменившимся часовым сойти вниз, чтобы быть готовыми наутро к исполнению своих обязанностей. Утренняя вахта приходилась на мою долю; поэтому я повиновался и лег на свою койку, надеясь на рассвете увидеть берега Австралии, которые представлялись мне в самом радужном свете.

Я проснулся от зловещего треска, за ним последовал удар, от которого бриг задрожал с носа до кормы. На одно мгновение он приподнялся и затем опустился с грохотом; казалось, что судно разлетается в щепки. Я слишком хорошо знал, что случилось с нами: мы на берегу. В одно мгновение я представил себе весь ужас нашего положения. Долетавшие до меня крики с палубы не оставляли ни малейшего сомнения.

Я поспешно накинул платье и сбежал в каюту, где нашел мать и Эдит. Я молил их оставаться там, пока отец не позовет их, и поднялся на палубу, чтобы узнать худшее.

Бриг налетел на подводный риф и лежал мачтами к берегу, видневшемуся во тьме на расстоянии не более полумили. Отец стоял у главной мачты. Он вполне владел собой и отдавал приказания, как будто не случилось ничего особенного. Он приказал матросам убрать паруса, перенести лодки на правую сторону так, чтобы спустить их с подветренной стороны. Измерив глубину, мы убедились, что лодки можно спустить, не опасаясь, что они налетят на подводный риф.

Как только отец услышал мой голос, он велел мне вернуться в каюту и успокоить мать и Эдит, сказав им, что хотя бриг, может быть, и погиб, но отец вполне уверен, что мы можем благополучно добраться до берега; поэтому он просил их собрать вещи, которые могут пригодиться в подобных обстоятельствах.

Мать испугалась, но не поддалась страху. Эдит, видя ее сравнительно спокойной, не выказывала ужаса.

— Это, конечно, несчастье, — сказала мать, — но да будет воля Господня. Будем надеяться на Него. Скажи отцу, что мы исполним его желание и будем готовы, когда он позовет нас.

Я вышел на палубу. Отец, оба штурмана и Медж хлопотали вместе с экипажем, спуская на воду лодки. Наша лодка, к сожалению, была проломлена мачтами брига, упавшими на нее, когда бриг наскочил на риф.

— Всегда следует быть настороже и иметь лодки наготове, — заметил Медж отцу. — Если не ошибаюсь, капитан Кук в свое первое кругосветное путешествие чуть не погиб где-то вблизи; впрочем, кажется, дальше от берега. Его судно было в худшем положении, чем наше, потому что выбросилось на берег во время прилива и сдвинулось только после нескольких приливов и отливов, когда было сброшено много груза. Но как ни дурно было его положение, судно, в конце концов, продолжало свой путь и благополучно добралось до Англии.

— Слышите, что говорит мистер Медж? — заметил отец экипажу. — Это очень утешительно, но удастся ли стащить судно или нет, я вполне уверен, что мы без труда доберемся до берега.

— Не бойтесь за нас, сэр! — крикнул Нед Бертон. — Мы исполним свой долг; если бриг не тронется, то не по нашей вине.

Пока я был внизу, паруса убрали и измерили высоту воды в трюме. Вода подымалась с ужасающей быстротой и доходила уже до шести футов. К насосам сейчас же поставили людей, чтобы удерживать воду, насколько возможно.

Пока экипаж работал под руководством штурмана и его помощника, отец, Медж и я измеряли глубину воды вокруг брига. По-видимому, его перекинуло через гряду камней в какой-то бассейн, из которого было очень трудно, или невозможно вытащить его. Но так как волны не слишком сильно набегали на судно, то мы надеялись, что, в случае если ветер не усилится, оно продержится, пока мы успеем вынуть нужные нам запасы. Мы знали, что находимся очень далеко от всяких поселений; хотя можно было бы добраться до них в лодках, но путешествие вдоль каменистого, негостеприимного берега было очень опасно. Отец, может быть, нарочно не говорил того, что думал, желая поддержать дух экипажа и сделать все возможное, чтобы сдвинуть бриг. До прилива ничего нельзя было сделать, и на рассвете положение наше должно было определиться яснее.

Отец, Медж и я в свою очередь стали на работу у насосов и работали очень энергично, хотя и знали, что все наши старания могут оказаться бесполезными. Сколько раз ни измеряли уровень воды в трюме, оказывалось, что она подымается, несмотря на все старания. Однако мы продолжали работать, пока на небе не показались первые утренние лучи. Прилив был почти в полной силе, когда мы наскочили на риф; с тех пор вода убывала, и не было никакой возможности сдвинуть бриг. Мы боялись, что, если мы бросим работу, вода зальет судно и испортит провиант и груз.

Отец в первый раз за все время спустился вниз, и я пошел с ним. Мать и Эдит все еще укладывались.

— Печальное событие, милая жена, — сказал отец, — но надо перенести его терпеливо и сделать что можно в тех обстоятельствах, в которых мы очутились. Я хочу высадить вас сейчас же на берег и предлагаю, чтобы вы и мальчики отправились под покровительством мистера Меджа или одного из штурманов, взяв с собой палатку и провизии, насколько можно забрать в лодку, так чтобы быть в безопасности на случай дурной погоды.

— Я сделаю, как ты хочешь, — ответила мать, — но мне лучше хотелось бы остаться с тобой, пока ты не покинешь брига. Мне не улыбается мысль выйти на незнакомый берег без тебя, и я буду очень беспокоиться, как ты останешься на разбитом судне.

— Не думаю, чтобы мне грозила опасность; если же придется поспешно покинуть бриг, то это гораздо легче сделать, когда вы будете уже на берегу, — ответил отец. — Впрочем, если желаешь, можно подождать. Пока будут готовить лодки, вы можете позавтракать.

Спокойствие, с которым говорил отец, сильно подействовало на мать. Отец отдал приказание приготовить завтрак с таким беспечным видом, как будто мы были в море в хорошую погоду, и вышел на палубу.

С помощью Меджа мы собрали все, что хотели взять с собой; взяли также и паруса, и несколько брусьев для устройства палатки.

Отец послал в каюту Пирса и Томми Пекка, сказав им, чтобы они хорошенько позавтракали, так как они должны приготовиться к тому, что им придется много работать. Пошли и мы — Гарри, Медж и я, — но присели только на минуту, поспешно проглотили пищу, а кофе пили уже стоя с чашками в руках. Медж почти сейчас же поднялся наверх, чтобы отец мог спуститься и позавтракать в каюте. Меня поразило, что мать и Эдит распоряжались за столом, как будто не случилось ничего особенного.

Гарри и я последовали за Меджем, который нагружал лодку; но вскоре нас позвали к насосам, так как качавшие воду матросы очень устали и им нужно было завтракать.

Все это время волны хотя и не заливали судно, но постоянно ударялись о его борта и по временам заставляли его крениться так сильно, что я боялся за мачты. Начинался прилив; якори вынесли; делались приготовления, чтобы сдвинуть бриг.

По мере того как усиливался прибой, волны все сильнее ударялись о борт судна и часто взлетали на палубу.

— Медж, — сказал отец, — нельзя больше медлить, надо отослать миссис Рэйнер и молодежь на берег. Я поручаю их вам и уверен, что вы сделаете все для их блага. Надеюсь, что вы не встретитесь с туземцами, однако если они окажутся враждебными вам, у вас есть оружие, чтобы держать их на приличном расстоянии.

— Положитесь на меня, сэр, — сказал Медж.

Отец спустился в каюту и вернулся с матерью и сестрой. Их осторожно спустили в лодку, в которой уже сидели Медж с экипажем; за ними спустился Пирс, за которым последовали Гарри, Том, Попо и я.

— Нельзя ли нам взять Нанни? — крикнула Эдит, и тут не забывая своей любимицы.

— Где Нанни? Где Нанни? — кричали на палубе. Сначала испугались — не смыло ли ее волной.

— Вот она, — крикнул повар. Он нашел козу в кухне, куда она благоразумно спряталась, увидя себя покинутой друзьями. Ее обыкновенно чистая шерсть несколько запачкалась. Ее вывели на палубу. Увидя Эдит, она чуть было не прыгнула в лодку, но так как она могла свалиться на голову кого-нибудь из нас, то ее осторожно спустили вниз.

— Благодарю, благодарю! — кричала Эдит, гладя по голове свою любимицу, которая выражала свое удовольствие при встрече с хозяйкой.

Мы стали отталкиваться. Мать тревожно смотрела на бриг; ей не хотелось, чтобы отец оставался на нем. Отец сказал Меджу, чтобы он разузнал, есть ли туземцы по соседству. В случае если их нет, Медж должен был прислать лодку обратно, чтобы помочь сдвинуть бриг или забрать запасы провизии. Когда мы отплывали, положение брига казалось безнадежным. Я думаю, и отец подумал бы то же, если бы был с нами; но он не хотел оставить судно, пока не испробует все для его спасения.

— Есть какая-нибудь надежда сдвинуть судно, мистер Медж? — спросила мать.

— Командир думает, что есть, иначе он не остался бы, — уклончиво ответил Медж. По его лицу я видел, что у него не было надежды.

Наше внимание обратилось на берег. К югу от того места, где остался бриг, мы увидели устье какой-то реки. Медж думал, что там будет удобнее пристать, чем на берегу, у которого был довольно сильный прибой, и потому направил туда лодку.

Устье реки приходилось как раз напротив прохода в рифе, через который мы вошли.

С юга почва подымалась на значительную высоту; вдоль моря шел ряд скал. С севера почва была гораздо ниже и скудно покрыта какими-то невиданными мною деревьями. Устье реки в нижней части было окаймлено манговыми деревьями, доходившими до воды.

Волны были довольно сильны, но Медж не колебался; он ждал только удобного случая, чтобы войти в устье.

— Посторонись, братцы! — крикнул он. Как раз в это мгновение налетел вал; я боялся, что мать и Эдит, в лучшем случае, промокнут до костей; однако нам удалось уклониться, и в следующую минуту мы были во внутренних, спокойных водах.

Вскоре мы увидели каменистый мыс на северной стороне, на вершине которого росли зеленая трава и несколько деревьев. Тут было удобно сойти, и мы впервые ступили на австралийский берег.

ГЛАВА VII

Осматриваем место для своего лагеря. — Взбираемся на вершину утеса. — Возвращаемся на бриг. — Бесплодные попытки сдвинуть его. — Провиант свезен на сушу. — Посещение туземца с семьей. — Падди знакомится с Пуллинго. — Постройка плота. — Буря. — Бриг разлетается в щепы. — Недовольство экипажа. — Я спасаю Меджа от змеи. — Крейсировка лодок для поисков потерянного груза. — Находка бочонка с зерном. — Постройка дома. — Штурман и часть экипажа отправляются на баркасе в Сидней. — Работа на берегу. — Катание по морю с Эдит. — Эдит делается дурно. — Буря. — Счастливое избавление от опасности.


Место, где мы сошли на сушу, было удачно выбрано. Места для палаток было так много, что можно было бы выстроить целую деревню под тенью деревьев, хотя тень эта благодаря тому, что листья росли краями и вверх и вниз, была слабая. Мыс соединялся с материком узкой полосой, которую легко было защитить в случае нападения туземцев; на верхнем конце полосы находилась удобная гавань. Утесы, тянувшиеся вдоль морского берега и, очевидно, шедшие на некотором расстоянии вверх по реке, возвышались на недалеком расстоянии от отмели. Так как деревья росли на далеком расстоянии друг от друга, то враг не мог подойти незамеченным.

Как только мы сошли на берег, мать попросила Меджа осмотреть местность и, если он убедится, что вблизи нет туземцев, послать лодку обратно. Брига от нас не было видно из-за манговых деревьев, росших на северной стороне устья реки.

— Лучше всего взобраться на вершину утеса; оттуда будет хорошо видна вся местность, — ответил Медж.

Я попросил его взять меня с собой; он отдал распоряжение снести на берег припасы, и мы отправились.

Дойдя до подножия утесов, мы увидели, что взобраться на них нелегко; над тем местом, где мы пристали, они возвышались почти перпендикулярно. К западу утесы раздвигались, но мы нашли местечко, откуда можно было взобраться, цепляясь за кусты, подымавшиеся из расщелин утесов. Мы начали подыматься, не думая о трудностях и об опасности сломать себе шею.

Мы продолжали подыматься, то карабкаясь по камням, то хватаясь за кусты, пока не дошли до расщелины. В отдаленное время это, вероятно, был водный бассейн; в настоящее же время поверхность представляла собой ряд песчаных холмов, расположенных уступами. Мы дошли до высшей точки этой местности.

Медж предусмотрительно взял с собой телескоп и, таким образом, мог осмотреть местность на большом расстоянии. Прежде всего мы взглянули в сторону брига, находившегося на расстоянии около полутора миль к северо-востоку. Бриг был в том же положении, в каком мы оставили его; лодка находилась тут же; насколько мы могли видеть, для снятия брига ничего не было сделано.

— Сомневаюсь, чтобы его можно было сдвинуть; а если и удастся снять с камней, то вряд ли он продержится настолько, чтобы его можно было привести в гавань, — со вздохом сказал Медж. — Помочь нельзя; мы должны быть благодарны и за то, что живыми добрались до берега и можем надеяться, что проберемся со временем в какое-нибудь поселение.

— Боюсь, что отец будет страшно огорчен потерей брига и имущества даже в том случае, если нам удастся свезти провиант и часть груза на берег, — заметил я.

— Он был бы более огорчен, если бы ваша мать, сестра и вы, мальчики, лишились жизни или вам пришлось бы долго носиться по воде в лодках, а ведь это могло быть, если бы мы не подошли так близко к берегу, — ответил Медж. — Я опять скажу: будем благодарны за оказанные нам милости и воспользуемся, насколько возможно лучше, нашим положением.

Медж перевел телескоп от береговой линии к северу, во внутренность страны. Я в это время смотрел вниз, на наш отряд под утесом, деятельно занятый переноской вещей с лодки к месту, выбранному Меджем для палатки в центре маленького полуострова. Я убедился, что стрелы не могли достичь до этого места, так что если бы у местных туземцев оказалось оружие, они не могли бы осадить наш лагерь с вершины утеса. Таким образом, положение выбранного нами места оказывалось очень удачным.

Будущий наш лагерь находился в четверти мили от устья реки. Как я уже говорил, противоположный берег был гораздо ниже. Плоский и ровный у воды, с немногими разбросанными на нем песчаными холмами, он постепенно подымался и был покрыт жидкими деревьями. С нашей стороны, как и на южном берегу, возвышенность тянулась, насколько мог видеть глаз. Местность вообще показалась мне очень красивой.

— Я не вижу ни хижин, ни коттеджей, никаких признаков человека; странно, что такая плодородная местность остается необитаемой. Могу только предположить, что люди здесь живут или под землей, или в шалашах, которых я видел у жителей островов Южного океана, — может быть, я не разглядел их. Пожалуйста, Годфрей, возьмите телескоп и скажите, не увидите ли чего-нибудь.

Я исполнил желание Меджа, осмотрел все холмы и ложбины от севера до юга, но нигде не нашел ничего похожего на хижину. Во всяком случае, на некотором расстоянии мы могли идти беспрепятственно на поиски поселений.

Окончив обзор, мы прошли вдоль вершины утеса к западу и спустились немного дальше по более легкому пути, чем тот, которым подымались.

Медж дал отчет о наших наблюдениях моей матери, и она попросила его вернуться на бриг.

— Я не могу этого сделать, — ответил он, — так как обещал капитану, что останусь здесь охранять вас; хотя я думаю, что здесь нет туземцев, я не вполне уверен в этом, и я никогда не простил бы себе, если бы они пришли и напали на вас в то время, как я ушел бы отсюда вопреки полученному мной приказанию.

— Пустите меня с тремя матросами, — сказал я, — их будет достаточно для гребли на таком коротком расстоянии; а вы, Падди Дойль и мальчики могут удержать всяких дикарей до нашего возвращения.

Медж, видя желание моей матери, согласился; из лодки снесли все припасы на землю; матросы и я вскочили в нее, оттолкнулись от берега и направились к бригу.

К тому времени как мы приблизились к бригу, прилив достиг своей высшей точки. Отец рад был видеть меня и выслушать привезенные мной утешительные сведения.

У нас не было времени для разговоров, так как матросы употребляли все усилия, чтобы сдвинуть судно; но все было напрасно: судно не тронулось и на дюйм.

— Боюсь, сэр, что единственный шанс — это свезти груз на сушу или выбросить его в воду, — заметил штурман.

— Я пришел к тому же убеждению, — сказал отец, — но, если возможно, мы не бросим груза. Мы перевезем все, что можно, в лодках; а если погода будет хорошая, то построим еще плот; таким образом, я надеюсь спасти большую часть груза.

— Попробуем еще раз, сэр, — крикнули матросы, выказывая свое уважение к командиру и заботу о его благосостоянии, так как все сознавали, что от потери брига он пострадает больше всех. И они снова напрягли все силы, чтобы сдвинуть бриг.

— Все напрасно, — крикнул плотник снизу, — я думаю, что коралловый утес пробил обшивку; судна не сдвинуть и не заставить идти, если не освободить от груза и всего балласта.

Отец сошел вниз и, вернувшись, приказал штурману взять несколько матросов и нагрузить лодки, а сам с остальными стал делать плот. Как только обе лодки были нагружены, он велел мне вести четверку; сам же он хотел остаться на бриге, чтобы докончить постройку плота.

— Но отчего вы не предоставите это штурманам? — спросил я.

— Нет, Годфрей, — несколько сурово ответил он, — я намереваюсь последним покинуть судно. Как только лодки будут разгружены, пусть возвращаются сюда, если только мистер Медж не найдет необходимым удержать четверку. Передай ему мои слова и уговори мать, чтобы она не беспокоилась обо мне.

Мне оставалось только повиноваться; но я не мог не беспокоиться за него и не сомневался в беспокойстве матери, несмотря на слова отца, которые я должен был передать ей.

Я вскочил в четверку и велел матросам идти скорее, так как мне хотелось добраться до берега. Океан был довольно спокоен, и хотя наши лодки шли с тяжелым грузом, мы без труда перебрались через отмель, так как вода стояла высоко, и вскоре добрались до пристани.

Приближаясь к берегу, мы заметили три странные фигуры, стоявшие на дальнем конце косы и, по-видимому, наблюдавшие за действиями наших друзей. Фигуры были совершенно черные, без малейшего признака одежды, с шапками густых лохматых волос на головах.

У одной из фигур была густая борода, усы и бакенбарды; у двух — длинные копья в руках; третья, оказавшаяся женщиной, была безоружна.

Медж окрикнул нас.

— Не обращайте внимания на туземцев, — кричал он, — они тут стоят целых полчаса и не могут решить, кто мы такие. Лучше всего оставить их в покое; а потом, увидите, они подойдут и попытаются подружиться с нами.

Я сразу передал Меджу поручение отца. Он сказал, что нам нет никакой надобности оставаться, и приказал мне, как только лодки будут разгружены, сейчас же опять направиться к бригу.

— Мы с Падди Дойлем отлично справимся с нашими черными друзьями; гораздо важнее, чтобы лодки занялись перевозкой груза на берег, — заметил он. — Единственный мой совет — переезжайте мелкое место на плоту, когда будет прилив; это лучше, чем пробовать теперь. Еще надеюсь, что ваш отец приедет на берег, когда лодка в последний раз вернется сюда.

Моя мать повторила то же, умоляя отца не оставаться на бриге.

Экипаж быстро разгрузил лодки и сложил груз вместе с другими ранее привезенными вещами в центре лагеря.

Я заметил, что Падди Дойль вместо того, чтобы работать с нами, погрузился в наблюдения за туземцами; хотя он и делал вид, что не обращает внимания на них, но все время выкидывал странные штуки, рассчитанные на то, чтобы возбудить их любопытство, что ему и удалось. Один из дикарей приказал товарищам отойти дальше — вероятно, чтобы было безопаснее, подошел на несколько шагов ближе и стал пристально смотреть на нас. Хотя, по нашим понятиям, он не был красавцем, но, стоя неподвижно, словно статуя, со связкой пяти копий с острыми, блестящими, зазубренными концами в левой руке, он являлся образцом действительно красивого дикаря. Перо цапли, воткнутое в его густые волосы, было продето в ухо, широкий пояс поддерживал очень узкие штаны из меха двуутробки. За поясом был заткнут нож или кинжал из кости или камня; на спину закинут маленький каменный топор. Правая рука была постоянно наготове, чтобы кинуть в нас одно из копий. Его высокая фигура, замечательно пропорционально сложенная, указывала на большую ловкость и проворство.

Падди сделал вид, будто только что увидал его, подвинулся на несколько шагов вперед, снял шляпу и отвесил ему глубокий поклон. Хотя дикаря, наверно, никогда не приветствовали таким образом, он понял, по-видимому, что белый чужестранец желает познакомиться с ним, указал на себя и проговорил:

— Пуллинго.

— С добрым утром, мистер Пуллинго! Надеюсь, что вы совсем здоровы. А как поживают миссис Пуллинго, мистер Пуллинго и все остальные члены вашей семьи? — крикнул Падди.

Дикарь сказал несколько слов довольно музыкальным тоном голоса, но невозможно было понять их значение; точно так же оставалось неизвестным, означало ли слово «Пуллинго» его имя. Как бы то ни было, это прозвище навсегда осталось за ним.

— Вот именно, — сказал Падди, как будто поняв каждое слово дикаря. — А меня зовут Патрик Дойль; я и вот эти мои друзья прибыли сюда, чтобы провести несколько недель, а может быть и больше, в вашей стране. Мы надеемся иметь удовольствие поближе познакомиться с вами.

Тон голоса Падди и его жесты, очевидно, внушили доверие дикарю и показали ему, что у нас не было враждебных намерений. Еще несколько минут он и Дойль простояли, смотря друг на друга; потом дикарь стал медленно отступать, все время оборотясь лицом к нам, дошел до женщины и мальчика и начал разговаривать с ними. Потом все трое встали, и пошли к берегу реки и скрылись за утесом.

Я недолго оставался на берегу; как только лодки разгрузили, мы снова отправились к бригу. Плот был уже почти готов. Но так как в реке начинался отлив, то отец, по совету Меджа, решил не посылать его, а привязать на ночь к лодке. Лодки снова нагрузили и, пока не стемнело, они ходили к берегу и обратно.

Когда они уезжали в последний раз, отец очень неохотно согласился сойти на берег вместе с остальным экипажем.

— Я не побоялся бы остаться на бриге, — заметил он. — Я уверен, что он выдержит, хотя бы нам и не удалось снять его.

Мы перевезли на берег столько провизии, что при бережливости ее могло хватить на несколько месяцев; привезли также оружие, боевые запасы, большую часть одежды, как нашей, так и экипажа, постельное белье и немного домашней утвари; кухонные принадлежности, обеденный и чайный сервизы; ящик с плотничьими инструментами; несколько лопат, заступов и других сельскохозяйственных орудий; тюки с новой парусиной, паруса и разную мелочь. Вообще, мы могли быть довольны количеством спасенных вещей. Еще до наступления темноты мы успели раскинуть несколько палаток. Самая лучшая была приготовлена для матери и Эдит; для других между двумя деревьями протягивалась веревка, на нее накидывался парус, края которого с обеих сторон прикреплялись к земле деревянными колышками.

Отец призвал нескольких матросов и приказал им тотчас же скосить всю траву на косе и вокруг наших палаток.

— Я следую указанию капитана Кука, — заметил он. — Я помню, как ему и его людям едва удалось спастись от гибели, когда дикари во внезапном припадке гнева подожгли траву вокруг его лагеря, откуда только что успели убрать порох и более ценные предметы. Дикари здесь, может быть, будут хорошо относиться к нам; но доверять им нельзя, так как мы не знаем, что может оскорбить их.

До сих пор мы были так заняты, что успели поесть только сухарей и выпить немного вина. Теперь мы развели костер, поставили чайник и котел, чтобы сварить кое-что из привезенной нами провизии. Нанни дала нам молока к чаю; можно было надеяться, что молока у нас будет много, так как травы для Нанни было достаточно.

Отец, не доверяя туземцам, поставил двух часовых на косе и двух других на берегу на случай ночного нападения. Потом мы все разошлись по палаткам, и так как не спали в предыдущую ночь и очень устали от работы, то быстро уснули.

Не знаю, сколько прошло времени, когда я проснулся от страшного раската грома как раз над головой. Я поспешно выбежал из палатки и увидел отца, офицеров и многих из матросов. Дождь лил потоками, ветер с яростью нес воду на берег, заставлял сгибаться высокие деревья. Сначала я испугался, что они полетят на нас, но припомнил форму их листьев и скудную листву и сообразил, что эта опасность не угрожает нам. Как я был счастлив, что отец не остался на бриге! Без сомнения, он разлетится в щепы и весь груз погибнет.

Отец прежде всего подумал о спасении лодок, стоявших в бухте. Сделав это, он спокойно посоветовал всем, кто не сторожил, вернуться в палатки.

— За жизнь нам нечего бояться, — сказал он, — а что касается до брига, то до рассвета мы ничего не можем поделать. Если буря утихнет, и он еще будет держаться, мы отправимся туда; если же погода не изменится, то да будет воля Господня. Мы должны быть благодарны, что остались живы и спасли так много необходимых для нас вещей.

Я был в полусне и потому последовал совету отца, вернулся в палатку и заснул, несмотря на продолжавшуюся бурю.

День уже наступил, когда я проснулся; дождь перестал, но на небе еще ходили тучи. Матросы пробовали развести костер из сырого хвороста и набранных ими листьев, но развести огонь было трудно. Отец ушел с Меджем на вершину утеса, чтобы посмотреть на бриг; но, судя по громкому реву валов, разбивавшихся об отмель и вдоль берега, я не надеялся, чтобы они могли увидеть судно. Буря вскоре прошла, и солнце пробивалось среди туч, несшихся к югу. Я разбудил моих молодых товарищей. Они проспали бурю и очень удивились, увидя сырую землю и услышав громовой рев океана. Палатка матери, устроенная прочно, устояла против бури; впрочем, и другие не пострадали, так как для того, чтобы они были сорваны, нужно было бы вырвать колышки из земли.

Мать и Эдит сидели у палатки, дожидаясь возвращения отца.

— Полная гибель брига сильно огорчит его, — заметила мать, — а у него нет надежды на спасение. Нужно сделать все, чтобы поддержать дух отца и показать ему, что мы довольны своей судьбой. Я чувствую безграничную благодарность к Господу за то, что ваш отец согласился сойти на берег; гибель судна кажется мне сущим пустяком. Я уверена, что тебе и Пирсу удастся уговорить остальных слушаться его приказаний.

— Да, мама; и я уверен, что Гарри сделает то же, — сказал Пирс, — и Томми Пекк, и Дикки Попо; а не послушаются, так мы заставим их слушаться.

Костер удалось развести; завтрак только что поспел, когда показались отец и Медж. Они еще издали покачали головой.

— От брига не осталось и следа, — со вздохом сказал отец. — Надеюсь, мы получим страховку в Сиднее. До последней минуты я надеялся спасти судно и груз. К счастью, мы успели снять хороший запас провизии, пороха и дроби. Я предлагаю поселиться где-нибудь здесь по соседству. Когда мы познакомимся с местными жителями, с природой страны и дикими животными, которые могут служить нам пищей, мы пошлем экспедицию в Сидней. Приобретя известную опытность, мы сравнительно нетрудно доберемся до английских поселений на юге.

Мать была вполне согласна с предложением отца: она находила вполне разумным остаться тут, пока мы не ознакомимся со страной, к тому же она почти столько же боялась долгого путешествия на суше, как и на море. Однако не все наши спутники разделяли это мнение, хотя и не высказались сразу.

Часто бывает, моряки, потерпевшие крушение и очутившиеся на берегу, уже не подчиняются дисциплине. Так было и тут: матросы не были непочтительны, но небрежно исполняли приказания отца. Он был офицером на военном корабле, не привык к порядкам на коммерческих судах и считал, что матросы должны повиноваться на берегу так же, как на корабле. Штурман и его помощник, очевидно, были на стороне матросов, так что из офицеров отец мог положиться только на Меджа. Поэтому они постоянно советовались между собой. Прежде всего нужно было решить вопрос о том, где устроить поселок в том случае, если подчиненные согласятся помочь устройству его. Но когда отец заговорил об этом со штурманом и его помощником, они сразу объявили, что не намерены оставаться тут.

— Видите, капитан Рэйнер, с вами жена и семья, а у нас дело совсем иное, — заметил штурман. — Мы хотим вернуться в свои семьи, к цивилизованной жизни; к чему оставаться здесь, когда у нас есть крепкая лодка, в которой можно легко добраться до Сиднея? Если вы дадите нам лодку, мы решили отправиться, как только разомнем ноги на берегу.

Отец ответил, что подумает; в ответ штурман пробормотал что-то, не долетевшее до нашего слуха.

Я говорил с Меджем об этом.

— Боюсь, что тут ничего не поделать, — заметил он. — Если нам не удастся убедить их остаться, пусть уходят; у нас нет возможности принудить их сделать то, что они не желают. Поэтому остается только положиться на себя. Я уверен, что Томми Пекк и Гарри останутся верны нам; надеюсь, что и боцман, и Падди Дойль, который, по-видимому, очень привязан к нам.

— Я отвечаю за Неда Бертона и еще за двух-трех человек, — сказал я.

— Ну так мы устроимся хорошо и без остальных, — весело сказал Медж. — Прежде всего надо выстроить коттедж для вашей матери и Эдит. Я сказал об этом вашему отцу; он ответил, что будет очень обязан мне, и я решил, что мы сейчас же примемся за дело и покажем, что мы ни в ком не нуждаемся. Я видел у устья реки подходящий строевой лес; если Дойль согласится пойти с нами, мы возьмем с собой топоры и примемся за рубку. Скажите другим; мальчики могут приносить сюда бревна, а ваш отец и Бертон класть их. Может быть, кому-нибудь станет стыдно, и он предложит свои услуги.

Гарри и Том очень обрадовались работе. Мы отправились. Матросы сидели вокруг костра, курили трубки, но не спросили нас, куда мы идем и что намереваемся делать.

Мы скоро дошли до места, где недалеко от берега, под утесами, росло много маленьких пальмовых деревьев с прямыми, чистыми стволами, как раз пригодными для нашей цели. Мы срубили два дерева, и мальчики понесли их, заказав срубить еще пару к тому времени, как они вернутся. Жара была сильная, и, если бы с воды не дул легкий ветерок, я думаю, мы не были бы в состоянии вынести ее. Медж скинул куртку, засучил рукава рубашки и бодро принялся за работу. Дойль сделал то же, и оба срубили по два дерева прежде, чем мне удалось повалить одно. Дойль пошел дальше, а я продолжал работать вблизи Меджа.

Я рубил дерево, как вдруг услышал необычайно громкий крик. Это кричал Медж. Я взглянул на него и, к моему ужасу, увидел его на земле в тисках громадной змеи, которая, высоко подняв голову, казалось, намеревалась всадить в него свои зубы. Топор его упал на землю так, что он не мог защищаться. Я бросился к нему с поднятым топором и, вероятно, привлек внимание змеи, потому что вместо того, чтобы броситься на своего пленника, она повернула голову ко мне. Не попади я, и змея укусила бы нас обоих. Раздумывать было некогда. Я нацелился прямо в голову змеи. К счастью, топор мой был недавно отточен. Одним ударом я снес голову змеи, которая упала рядом с моим другом. Тело ее еще продолжало обвивать Меджа, и мне с трудом удалось оторвать ее. Потом я помог Меджу подняться.

Многие лишились бы чувств при таких обстоятельствах. Медж только встряхнулся, чтобы убедиться, не переломаны ли у него кости, потом поднял топор и сказал:

— Благодарю вас от всего сердца, Годфрей; своим мужеством и присутствием духа вы спасли мне жизнь. Еще бы одно мгновение — и эта тварь впустила бы в меня свои зубы. Надеюсь, что такие змеи не водятся по соседству, а то неприятно будет жить тут.

Когда Дойль и мальчики подошли ближе, они еле поверили тому, что случилось, и убедились только тогда, когда увидели обезглавленную змею.

Прежде чем приняться за дело, мы обыскали все вокруг, чтобы убедиться, нет ли вблизи еще подобных змей, но ничего не нашли. Я никогда больше не видал змеи таких огромных размеров, хотя вообще в этой местности водилось много змей, среди которых встречались и чрезвычайно ядовитые.

Убедившись, что нам не грозит опасность, мы с Меджем снова принялись за рубку деревьев, а другие товарищи сейчас же уносили их в наш лагерь. Мы наказали им, чтобы они ничего не говорили матери и Эдит, которые вообразили бы, что местность наводнена змеями. К вечеру мы нарубили столько деревьев, что наши носильщики не могли перетаскать их в лагерь.

Когда мы вернулись, некоторые матросы помогали отцу и Бертону обтесывать бревна и складывать их. Другие болтались без дела.

Ветер все еще продолжал дуть с моря; прибой был сильный, и потому лодки не могли выйти на поиски груза, который мог быть выброшен в море. Матросам приходилось отложить свою поездку в Сидней.

Не видно было ни Пуллинго, ни кого-либо из туземцев; поэтому мы решили, что местность мало населена. Однако отец все же велел поставить на ночь часовых. Некоторые из матросов заворчали, и отцу и Меджу пришлось не спать всю ночь, чтобы наблюдать за ними.

На следующее утро ветер спал, океан ярко сверкал в лучах солнца, и прибрежное пространство воды было совершенно спокойно. Штурман и его помощник вежливо, но решительно попросили у отца позволения отправиться в баркасе вместе с теми матросами, которые пожелают ехать с ними. Отец указал им на могущие встретиться опасности в случае бури: берега совершенно неизвестны им. Он советовал им сделать некоторые улучшения на судне, но они сказали, что на это потребуется время, а они хотят отправиться немедленно. Тогда отец попросил их проехать вдоль берега к северу, чтобы посмотреть, что осталось от судна и не выбросило ли чего-нибудь на берег.

Штурман согласился, но просил, чтобы с ними поехал отец или Медж.

— Позвольте мне поехать, мистер Рэйнер, — сказал Медж, — а вы останьтесь на берегу с миссис Рэйнер и займитесь постройкой дома.

Я попросился ехать с Меджем в четверке; штурман с шестью матросами отправился на баркасе. С нами были три матроса; остальные, приведенные в хорошее расположение духа обещанием отца дать им баркас, остались с отцом и обещали помочь ему.

Прежде всего мы подплыли к утесу, на который выбросило бриг. Кругом ничего не было видно, кроме нескольких обломков, видневшихся в светлой воде. Они ясно говорили о судьбе несчастного судна.

— Я очень рад, что вашего отца нет с нами, — сказал Медж, — ему было бы страшно тяжело. Теперь посмотрим, не найдем ли чего-нибудь на берегу; я сомневаюсь, чтобы груз могло выбросить так далеко.

Некоторое время мы плыли вдоль берега, но не находили ничего, кроме обломков судна. Люди на баркасе выловили несколько досок для улучшения баркаса, как советовал отец.

Мы только что хотели повернуть лодку, когда я заметил плывущий по воде ящик. Сначала я подумал, что он пуст, но так как Медж заметил, что и пустой ящик может пригодиться, то мы направили лодку к нему. Ящик был довольно большой, и на крышке было написано: «Семена».

— Они могут быть очень ценны, если только не испортились от соленой воды, — заметил Медж. — Ваш отец, вероятно, привез их, чтобы посадить в саду.

Ободренные находкой, мы поплыли дальше и подобрали еще три маленьких ящика и бочонок пива. Штурман также выловил два бочонка и несколько ящиков. Мы сделали еще милю к северу, ничего не найдя; решив, что двигаться дальше бесполезно, мы вернулись на реку.

Медж сообщил все отцу.

— Я так и знал, — со вздохом проговорил он, — но все надеялся, что часть груза выкинет на берег. Впрочем, мы должны быть благодарны и за то, что нашли. Семена действительно ценны для нас, а так как они лежат в жестяной банке с деревянным футляром, то нечего опасаться, чтобы они были испорчены.

В одном из ящиков оказались консервы из фруктов; в другом — вяленые языки, которые не стали хуже оттого, что несколько промокли. Был еще ящик с чаем, также в жестяных банках. Это была приятная прибавка к нашим запасам. Пивом также нельзя было пренебрегать, в особенности если употреблять его умеренно. В ящиках, пойманных штурманом, оказалась также провизия. Выловил он и маленький бочонок с ромом. Отец сказал ему, что он может взять провизии на путешествие, но советовал не брать рома, потому что экипаж мог настоять, чтобы ему выдали большую порцию, чем следовало.

— Я не боюсь этого, — ответил штурман, — я сумею держать их в руках; они немного непослушны теперь, на берегу; а в море будет другое дело.

— Надеюсь, что сумеете, но предупреждаю: будьте осторожны.

Когда матросы узнали, что отец не только не желает удерживать их, но готов помочь им в снаряжении баркаса, настроение их совершенно изменилось.

У нас были нужные инструменты для приведения судна в лучшее состояние. Плотник с помощником прибавили к баркасу лишнюю обшивку, снабдили двумя мачтами и парусами. Недалеко от реки мы нашли чудесный родник, вытекавший из утеса. Трудно было только набрать достаточно бочонков для путешествия. Отец дал две небольшие бочки и посоветовал штурману вылить из бочонка ром и наполнить его водой.

— Нет, благодарю, — ответил он. — Мы можем зайти в любую реку и наполнить бочки; а экипаж будет доволен, если я буду давать им спиртные напитки.

Отец и Медж очень заботились о снаряжении судна всем необходимым для путешествия. Отец дал штурману свою карту, компас, подзорную трубу и квадрант на случай, если они слишком удалятся от земли и пожелают узнать, где находятся. Он написал также письмо купцу в Сиднее, имевшему свои торговые суда, прося его, в случае невозможности путешествия сушей, прислать через три месяца судно, чтобы перевезти нас в Сидней. Он прибавил, что если судна не будет через три месяца, то он поймет, что знающие страну люди считают, что можно безопасно пробраться по суше.

— Можете быть спокойны, сэр, — я передам ваше письмо, — сказал штурман, а помощник его обещался вернуться на судне.

Штурман, его помощник и десять матросов с брига сели в баркас; боцман и два матроса, один из которых был помощник плотника, остались с нами.

Мы дружески простились с нашими бывшими товарищами, моля Бога, чтобы Он дал им благополучное плавание. Медж, следя за тем, как они спускались вниз по реке, мне кажется, невольно сожалел, что не мог отправиться с ними. По крайней мере, я понял это из некоторых его слов. Конечно, на нем, как и на мне, и на Томми, лежала обязанность попробовать вернуться на наш корвет. Но он не мог решиться покинуть моего отца, а я тем более обязан был остаться с ним.

Постройка дома подвигалась, и скоро он должен был быть закончен. Дик Джойнт, плотник, сделал оконную раму для комнаты матери и обещался сделать различные предметы обстановки. Мы свезли на берег стол из каюты, три складных стула и две койки — для матери и Эдит.

Обе они были очень заняты. Эдит сильно страдала от жары. Отец поговаривал о том, чтобы спуститься в равнину, но тогда мы были бы далеко от воды. Кроме того, пришлось бы тащить в гору тяжелые предметы, подвергаться большей опасности в случае нападения туземцев. Да по временам в равнинах бывало еще жарче, чем под утесом у воды.

Эдит думала, что ей стало бы лучше, если бы она могла покататься по реке. Гарри, я, Пирс и Томми предложили ей кататься, когда она вздумает. Лодка была легкая, и двое из нас могли отлично управляться с ней. Поэтому каждый день — иногда два раза — мы делали прогулку к устью реки. Чтобы защитить Эдит от солнца, мы сделали навес на корме и брали с собой подушку, чтобы она могла прилечь.

Коза Нанни, как только видела, что ее госпожа садилась в лодку, сейчас же прыгала вслед за ней; казалось, она считала себя частью экипажа. Том говорил, что она, наверно, скоро научится грести рогами; но когда он попробовал учить ее этому искусству, она воспротивилась и продолжала спокойно лежать рядом с Эдит.

Мы нашли запас крючков для рыбной ловли, сделали лесы и иногда успешно ловили рыбу. Но обыкновенно мы были очень заняты на берегу и развлекались только во время этих прогулок. И тут, впрочем, не все время проходило в безделье. Гарри хотя и занимался рыбной ловлей, но всегда брал книги, чтобы Эдит могла учить его. Под ее руководством он делал гораздо больше успехов, чем на борту «Героини».

В один прекрасный, тихий день Гарри, Томми и я отправились с Эдит на лодке. Пирсу нездоровилось, и он остался дома. Доплыв до наносных песков у устья реки, мы увидели, что океан так спокоен, что решились грести несколько дальше от берега, к рифу, у которого мы один раз наловили хорошей рыбы. Мы бросили якорь в довольно глубокой воде, не подумав о том, как трудно будет вытаскивать его, и поймали много рыбы. Эдит, помогавшая нам вытаскивать рыбу, казалось, веселилась не менее нас, как вдруг пожаловалась на слабость и припала на подушку на корме лодки.

— Это скоро пройдет, — сказала она, — продолжайте свое дело и не обращайте внимания на меня.

Мы все трое закинули удочки и наловили еще рыбы. Гарри вытащил чудесную рыбу и только что обернулся к Эдит, желая показать ей свою добычу, как вдруг закричал:

— Годфрей! Смотри, смотри! Она умерла! О, как она бледна!

Я бросился на корму, схватил Эдит за руку, нагнулся над ней. Рука была тепла, Эдит еще дышала. Я понял, что это только обморок, но вид у нее был ужасный.

— Нужно вернуться домой как можно скорее! — крикнул я. — Гарри, обмахивай ее веером, а мы с Томом подымем якорь.

Я бросился вперед, и мы с Томом начали тащить якорь; он не подавался, несмотря на все наши усилия. Гарри бросил Эдит на минуту, чтобы помочь нам, но все было напрасно.

— Надо обрезать цепь, — крикнул я и, вспомнив, что у нас был топор, стал рубить часть цепи, которая проходила над шкафутом.

— Подымается ветерок, и мы скоро можем попасть в реку, — заметил Томми.

— Ну, это будет побольше ветерка, — ответил я, смотря в сторону океана, где черная туча подымалась вдоль горизонта. — Будет гроза. Может быть, это причина обморока Эдит.

Вода уже пенилась и кипела вокруг носа лодки. Впопыхах я так сильно ударил по борту, что образовалась трещина; надо было быть осторожнее. К счастью, топор был хороший, а то я сломал бы и его. Мне удалось сделать надрез на одном из звеньев цепи, и я намеревался бить снова по этому месту.

— Что же? Кончено? — спросил Гарри.

— Нет, далеко еще не кончено, — ответил я.

— Дай мне попробовать; может быть, я сумею, — сказал он.

Я охотно уступил ему топор: слишком важно было разрубить цепь вместо того, чтобы завидовать в случае, если Гарри окажется искуснее меня. Он пристально взглянул на место моих зарубок и запустил топор, по-видимому, с гораздо меньшей силой, чем делал это я. Удар пришелся как раз в центр. Каждый раз, что он заносил топор, удар приходился в одно и то же место, и менее чем в минуту цепь была разорвана. Мы быстро подняли ее другой конец. Я бросился к рулю. Томми взял весло и повернул лодку, а Гарри поставил парус, и мы полетели под быстро подымавшимся ветром. Ветер подул с двойной силой; останься мы на якоре несколькими минутами позже, я думаю, лодку залило бы и она пошла ко дну.

Я был очень рад, что нам удалось снять цепь. Однако нам оставалось еще переплыть мелководье. Эдит все еще была в обмороке. Я надеялся, что она придет в себя от свежего ветра, но так как мы шли по ветру, то она не чувствовала его.

Я тревожно взглянул на отмель, валы набегали на него, но они не были очень высоки и не слишком сильно разбивались о нее.

Можно было попытаться переплыть; да у нас и не оставалось выбора, потому что я знал, как встревожится отец, заметив, что подымается ветер.

— О, Годфрей, взгляни, какие валы! — крикнул Томми. — Ты думаешь, можно будет переехать?

— Нужно, — сказал я, — приготовить весла, чтобы лодку не пробило, в случае если настанет штиль.

Я крепко держал руль в руках, пристально вглядываясь в одну точку утеса, по которой можно было прямо пройти в канал. Мы поднялись на гребень громадной волны.

— Налегайте! Налегайте! — крикнул я.

Том и Гарри гребли изо всех сил. Мы опустились в водяную долину и затем стали подыматься на следующую вершину. Шипя, набежал другой вал. Если он подхватит нас, мы будем опрокинуты; но парус хорошо надулся, и гребцы работают усердно.

На одно мгновение я взглянул Эдит в лицо; глаза ее были открыты; она с удивлением осматривалась вокруг.

— Слава Богу, тебе лучше, — сказал я. — Будь спокойна, сейчас все будет хорошо.

Она слышала мои слова и не двинулась с места. Я затаил дыхание, так как мы были на самом опасном месте. Налетел новый вал, и я думал, что он опрокинет нас. Он приподнял корму лодки, и нас понесло среди пенящихся волн, пока мы не проскользнули в тихие воды реки.

Мы быстро прошли по реке и остановились у пристани, где нас ожидали отец с матерью. Мать испуганно вскрикнула, увидав бледное лицо Эдит.

— Ей теперь лучше, — сказал я, — а у вас станет и совсем хорошо.

Гарри и я вынули Эдит из лодки. Отец подошел, чтобы помочь нам, и унес ее на руках в коттедж. К моей радости, она вскоре поправилась. Может быть, ее внезапная болезнь спасла нас. Только что мы успели пристать к берегу, буря разразилась со страшной яростью. Однако она продолжалась недолго; солнце снова вышло, и все вокруг стало по-прежнему светло и прекрасно.

ГЛАВА VIII

Экспедиция на поиски овощей. — Хохлатые какаду. — Мы ближе знакомимся с Пуллинго и его семьей. — Томми пишет портрет с меня и с миссис Пуллинго. — Отправляемся на охоту. — Видим эму.[2] — Убиваем двух кенгуру. — Встреча с беглыми каторжниками. — Отправляемся на рыбную ловлю. — Поспешное возвращение. — Посещение беглыми селения. — Находим жителей связанными. — Преследуем беглых. Они спасаются. — Исчезновение Эдит и Пирса. — Тревога матери. — Поиски в лодке вдоль берега. — Находим труп одного из беглых под утесом. — Возвращаемся, не найдя тех, кого искали.


Со времени отплытия баркаса прошла неделя, и мы все чувствовали себя как дома. Мать просила не брать Эдит дальше устья реки, да и сама она не желала больше далекой прогулки. По временам мы катались вверх по реке; хотя мы знали, что по соседству живут туземцы, мы не боялись, что они нападут на нас, так как не видали их челноков. Держась другого берега, мы легко могли избегать их.

Мы отправились к месту, где змея напала на Меджа, и оглядели всю местность вокруг, но не нашли никаких змей. Падди Дойль объяснял это тем, что большая змея, должно быть, съела всех остальных. Потому-то она и выросла до таких размеров.

Мы подымались и спускались по реке и ходили по всем равнинам, не испытывая страха. Иногда мы переезжали на противоположный берег за дичью, плодами и овощами для обеда. В зелени у нас был большой недостаток, и отец боялся, чтобы мы не захворали цингой. Мы развели сад и посадили семена, но, понятно, приходилось ждать, когда они выйдут.

Однажды Медж, Гарри и я в сопровождении Падди Дойля пошли с ружьями на южную сторону реки. Гарри слышал, что отец говорил о том, как бы достать какой-нибудь свежей зелени. Во время ходьбы мы увидели несколько деревьев из породы пальм.

— Погодите, — сказал Гарри, — я влезу на одно из этих деревьев; там найдется как раз то, что нужно капитану.


Гарри влезал на деревья лучше всех нас; когда он жил у индейцев, они заставляли его лазать очень высоко за кокосовыми орехами. У всех нас за поясом было, на всякий случай, по длинному ножу в футляре. Гарри положил ружье на землю, быстро взобрался на дерево и, пустив в дело нож, сбросил нам нечто, напоминавшее кочан капусты. Перелезая с дерева на дерево, он бросал нам такие же пучки листьев. Их набралось столько, что мы едва могли снести. Идя дальше, мы добрались до песчаных холмов, где нашли род бобов, росших на стебле, вившемся по земле. Медж думал, что они тоже могут пригодиться в пищу; мы наполнили ими свои сумки. Нам посчастливилось также убить нескольких голубей и попугаев. Мы вернулись в лодку сильно нагруженными, и я был очень рад избавиться от ноши, от которой у меня буквально болели плечи.

Мы только что собирались оттолкнуться от берега, как в воздухе показалась большая стая птиц; их белоснежные перья отливали розовым в лучах заходящего солнца. Это были хохлатые, или розовые, какаду, самые красивые птицы из когда-либо виденных нами. При виде нас они нисколько не испугались и остались на ветках, где, по-видимому, избрали себе ночлег.

Цвет этих птиц белый с легким розоватым оттенком; но шея, грудь и задняя часть хвоста окрашены в ярко-красный цвет. Отличительную черту этих какаду составляет их прекрасный хохол, который они то распускают веером над головой, то опускают на заднюю часть шеи. Перья хвоста длинны и украшены красными, золотыми, желтыми и белыми полосами, придающими им много красы. Птицы были от 13 до 16 дюймов в длину. Настрелять их было очень легко, но у нас и без того был большой запас пищи. Но мне очень хотелось поймать одного какаду живым, чтобы отвезти его Эдит. Гарри сказал, что мог бы поймать одну птицу, только нужно, чтобы она была молодая, а то будет трудно приручить.

— Вы чудесные малые, — заметил Медж, — а все-таки нам придется вырвать ваши красивые перышки и изжарить вас в один прекрасный день, когда у нас не хватит дичи.

Наступал вечер, и потому нам некогда было оставаться и любоваться красотой птиц. Поэтому мы поплыли назад через реку.

— Вы привезли нам хороший запас зелени, и как раз вовремя, — сказал отец. — Пока природа дает нам такую здоровую растительную пищу и пока у нас хватает пороху, мы не умрем с голода, и, если все это можно найти по пути на юг, мы можем отправиться с надеждой, что найдем достаточно пищи.

Мы постоянно ожидали нового посещения нашего знакомца Пуллинго, но он не приходил, и мы начинали думать, что он просто шел из одной части страны в другую и, увидя нас, из любопытства подошел к нашему лагерю.

Прошло несколько дней. Однажды утром Падди Дойль, стоявший на карауле, вдруг закричал:

— Вот идет мой старый друг с женой и семьей. Доброго утра, мистер Пуллинго! И вам, миссис, и дорогим малюткам. А один-то из них славный, большой малый, которым вы можете гордиться, мистер Пуллинго.

Мы увидели нашего знакомца туземца. С ним шел юноша — живой портрет отца; жена дикаря шла за ним с двумя детьми — мальчиком и девочкой. Юноша был, без сомнения, сын Пуллинго, но не женщины, которая была, вероятно, второй женой его отца.

Женщина и дети остановились в некотором расстоянии, мужчина и юноша подходили осторожно, держа по связке копий в руках. Падди знаками приглашал их подойти поближе и, чтобы ободрить их, положил свое ружье на землю. Они также положили на землю копья и подошли гораздо ближе. Падди пошел навстречу им. Дикари, по-видимому, поняли его и протянули руки, которые Падди пожал от всего сердца, очевидно, к сильному изумлению дикарей. Ирландец и старший дикарь заговорили, каждый на своем языке. Падди по временам разражался громким смехом при странных словах дикаря.

Зная, как важно приобрести расположение туземцев, я подумал, что теперь представляется удобный случай сделать Пуллинго какой-нибудь подарок. Я пошел в коттедж и попросил у отца, который только что встал, бус, зеркало и других безделушек, которые он привез для торговли с островитянами Южного океана. Я получил достаточно вещей, чтобы одарить всех, включая детей. Пуллинго взял вещи, но равнодушно посмотрел на них, очевидно, считая, что они не представляют особой ценности, — что и было в действительности.

— Может быть, он предпочел бы жареного попугая, — заметил Дойль, который только что посадил несколько птиц на вертела, чтобы зажарить их к завтраку. У нас их было так много, что мы вполне могли поделиться. Поэтому мы с Дойлем взяли по паре и снесли их на вертелах дикарю, глаза которого заблестели при виде птиц. Он и его сын почти вырвали у нас из рук попугаев и, ничем не выразив благодарности, поспешили к месту, где сидела женщина с детьми.

— Эй, мистер Пуллинго, неужели у вас это считается хорошими манерами? — вскрикнул Падди. — Вероятно, таков уже обычай в этой стране — нельзя сказать, чтобы хороший. Ну да только бы они дали долю детишкам, тогда я не буду сердиться на них.

Наблюдая над дикарями, мы заметили, что они разорвали птицу на куски и, прежде чем самим приняться за еду, дали по крылышку детям.

— Ну, раз вы заботитесь о детях, то на вас есть еще надежда, — сказал Падди. — Мистер Пуллинго окажется приличным малым, когда научится немного нашим обычаям.

Оказалось, что Пуллинго остался так же доволен Падди, как тот им. Вместе с женой и сыном он вскоре принялся за постройку хижины в некотором расстоянии от нас, под утесом. Постройка была не из важных: она состояла из длинных, тонких жердей, воткнутых в землю и расположенных в форме круга; верхушки связывались веревкой из травы, и все покрывалось грубой корой, привязанной такой же веревкой. Первая хижина предназначалась для Пуллинго и его жены; потом они выстроили другую, меньших размеров, для своего большого сына и маленьких детей.

Как ни грубы были эти постройки, они оказались лучше тех, которые мы встречали потом у туземцев, и доказывали, что Пуллинго был цивилизованнее большинства своих земляков. Мы не знали, были ли в соседстве другие члены его племени. Во всяком случае приятно было заручиться его дружбой, так как он мог дать благоприятные сведения о нас своим землякам и тем предотвратить их нападения на нас.

Забыл сказать, что Томми Пекк, безалаберный малый, обладал значительным художественным талантом — во всяком случае превосходившим способности всех остальных. Он забавлял Эдит, набрасывая ей рисунки и портреты в альбом, который она привезла с собой вместе с маленькой библиотекой. Сама Эдит умела рисовать только пейзажи.

— Не хотите ли иметь портрет принца Пуллинго и его прекрасной супруги, мисс Эдит? — спросил Томми. — Не думаю, чтобы мне удалось сделать его на память, но, может быть, я сумею уговорить их посидеть, пока буду писать.

— Пожалуйста, — ответила Эдит, — только я очень сомневаюсь, чтобы вам удалось уговорить их сидеть смирно.

— Предоставьте это мне, — сказал Том. — Одолжите мне ваш альбом, карандаш и резинку. Я попробую.

Вооружась всеми этими принадлежностями, он медленно пошел к лагерю Пуллинго; Гарри и я шли вдали, чтобы не мешать ему.

Подойдя к хижине, Томми отвесил поклон и объявил о цели своего прихода, показав альбом с портретами Гарри, меня и Попо. Нельзя сказать, чтобы эти портреты были лестны и для нас.

Не знаю, понял ли Пуллинго значение набросанных на бумаге линий; но жена его, по-видимому, поняла и, обернувшись к нему, выразила желание, чтобы с нее рисовали. Томми сейчас же поставил их перед собой и принялся за портрет. Дикари стояли смирно, пристально следя за ним, так что времени у него было достаточно. Томми пририсовал больше одежды, чем было на них в действительности, — ради приличия, говорил он, а так же в надежде, что они поймут намек и станут одеваться иначе, когда им приходится появляться в образованном обществе.

Он окончил портреты, наложил, где следовало, тени и показал их даме и кавалеру. Дама пришла в восторг — она показывала то на портрет, то на себя, потом на мужа и на его портрет. Кавалер, казалось, не был так доволен — может быть, он боялся какого-нибудь колдовства. Дама несколько огорчилась, увидя, что Томми закрыл альбом и не намеревается отдать ей. Томми пробовал объяснить ей, что он сделает копию и отдаст ей, что он и исполнил, а оригинал, который я поместил в своем дневнике, остался у Эдит.

По ночам в палатках было слишком жарко; потому, выстроив первый коттедж, мы принялись за постройку двух коттеджей для жилья и одного для хранения провизии. Хотя мы надеялись двинуться в дальнейший путь месяца через два, мы могли остаться и на более продолжительное время, и наши запасы рисковали испортиться. Пуллинго и его сын с величайшим интересом следили за нашей работой.

Но не все были заняты постройкой; нужно было также ходить на охоту. Чаще всего отправлялись Медж, Гарри, Падди Дойль и я; Пуллинго следовал за нами в почтительном отдалении. Мы не могли решить, собирается ли он охотиться; все его вооружение состояло из связки копий и куска твердого дерева, напоминавшего по виду палаш. Оружие это, засунутое за пояс, называлось бумеранг.

Нам очень хотелось убить нескольких странных животных, которых капитан Кук называл кенгуру. Головы их похожи на головы ланей, и мех такого же цвета. Они не бегают, как другие животные, потому что их передние ноги, употребляемые вместо рук, слишком коротки; но очень длинные задние ноги и сильные хвосты помогают им делать громадные скачки. Удивительно, как много прыжков они могут делать.

Мы встречали животных, похожих на двуутробок и летучих белок, которых принимали за летучих мышей; иногда нам случалось видеть диких собак, или динго, — отвратительных созданий дикого вида. Они всегда убегали при виде нас или при наших криках.

Мы так и не знали, понимает ли Пуллинго цель наших прогулок; если бы мы могли обмениваться с ним мыслями, он приносил бы нам большую пользу, указывая места, где водилась дичь. Я думаю, он просто почувствовал сильное уважение к нашим ружьям и ходил за нами, чтобы наблюдать их в действии.

В надежде найти кенгуру мы зашли дальше в глубь страны и очутились в открытой местности без деревьев; вдали виднелись низкие холмы и скалы. Мы только что хотели вернуться обратно, так как тут нельзя было подойти к дичи незамеченными, когда услышали восклицание Дойля:

— Эй! Взгляните-ка на громадную птицу, которая только что поднялась на ноги. Скорее, скорее! Не то она уйдет. Ее мясо стоит сотни пирогов из попугаев.

Я обернулся и увидел приблизительно в сотне ярдов от нас птицу громадных размеров — так, по крайней мере, показалось мне. Конечно, это была птица, так как шла на двух ногах, походила на птицу строением и была покрыта перьями. Высотой она была не менее семи футов, светло-коричневого цвета, с длинной шеей, маленькой головкой и очень длинными сильными ногами; насколько я мог видеть, крыльев у нее не было. Она смотрела на нас вопросительно, как будто удивляясь, что это за странные животные, потом подошла ближе, как будто для того, чтобы лучше разглядеть нас. Падди не мог устоять от искушения и выстрелил. Услышав звук выстрела, птица повернулась и побежала с быстротой рысака; мы стояли и смотрели ей вслед с самым дурацким видом, как заметил Падди.

Это был эму — птица одной породы с африканским страусом. Когда мы подошли к месту, где в первый раз увидели ее, то нашли в пустой яме девять больших яиц ярко-зеленого цвета. Когда мы разбили два яйца, то скорлупа стала грязного зеленовато-коричневого цвета.

Вскоре после того, возвращаясь домой по густому лесу, мы увидели на прогалине трех желанных кенгуру. Мы прокрадывались, укрываясь за деревьями, чтобы животные не могли увидеть нас раньше, чем на расстоянии выстрела. Впереди шли мы с Меджем, за нами Гарри и Падди; у всех ружья были наготове. Медж прицелился, я последовал его примеру. Мы подождали Гарри и Падди и выстрелили все вчетвером. Одно из животных упало мертвым, убитое выстрелом в голову, направленным Меджем; другое бросилось бежать большими прыжками, по-видимому, раненое; третье сделало два-три скачка и упало на землю, будучи не в состоянии двинуться. Мы бросились к нему, забыв зарядить ружья. Мы остановились посмотреть на убитое животное, а Падди подбежал к раненому, которое при виде его вскочило и пробовало убежать.

— Эй, стой! — крикнул Падди, пытаясь схватить кенгуру; в это мгновение животное ударило ирландца задними ногами, вырвало клок из его штанов и сильно оцарапало ногу. Не отскочи Падди вовремя, дело могло бы кончиться плохо.

В одно мгновение нож очутился в руке Падди, и, прежде чем кенгуру успел повторить удар, ирландец всадил нож.

Теперь у нас оказывалось изобилие мяса; затруднение было в том, как донести его. Мы решили взять лучшие куски, дать Пуллинго столько мяса, сколько он будет в состоянии снести. Остальное мы привязали к суку дерева так, чтобы не могли достать дикие собаки.

Мы были вполне увлечены нашей работой, когда мне послышался лошадиный топот. И как же я удивился, когда поднял глаза и увидел двух всадников! Они смотрели на нас с не меньшим удивлением, чем мы на них. Лошади у них были порядочные, но сами они худы и бледны, в лохмотьях. У каждого из них было по ружью за плечами, по кобуре с парой пистолетов; большие мешки и кожаные футляры были привязаны за седлами.

— Эй, незнакомцы, откуда вы появились? — крикнул с бранью один из всадников. — Я не думал, что здесь водятся белые.

— И мы не рассчитывали увидать кого-нибудь так далеко от Сиднея, — сказал Медж, подозрительно оглядывая всадников. — Вы-то откуда появились, друзья мои?

— Ну, мне кажется, это вас не касается, — ответил всадник. — Но так как вы англичане, то я рассчитываю, что вы дадите нам часть этих кенгуру; одно могу сказать вам: мы в очень стесненных обстоятельствах.

— Это и заметно по вашему виду, — заметил Медж, — должно быть, вы проделали трудное и продолжительное путешествие из Сиднея.

— Я не сказал, что мы из Сиднея, — хотя, действительно, мы были там, — ответил всадник. — Уже несколько месяцев, как мы покинули Сидней и ведем очень тяжелую жизнь. Но теперь нам нужен кусок кенгуру, а о другом мы поговорим, когда станем жарить этот кусок.

— Можете взять сколько угодно мяса, но у нас нет огня, чтобы зажарить его, — ответил Медж.

— Скоро будет, — ответил всадник.

Он и его товарищ сошли с лошадей, привязали их и, быстро набрав хворосту, в изобилии разбросанного вокруг, свалили его в кучу; один из незнакомцев вынул трут и зажег костер, предварительно обрезав всю сухую траву кругом. Они бесцеремонно распорядились с мясом кенгуру, нарезали его на тонкие куски, которые протянули к огню на концах палок. Однако они не дождались, пока мясо совсем поспело, и стали есть его полусырым. Запах жаркого возбудил наш аппетит; мы также нарезали мясо тонкими кусочками и стали жарить его тем же способом, но поджаривали его гораздо больше, чем незнакомцы.

Пуллинго, все время наблюдавший за нами, подошел и знаками стал просить долю, которую мы, конечно, дали ему. Незнакомцы пристально смотрели на него. Он, очевидно, смотрел на них с подозрением. Незнакомцы переговорили друг с другом, и один из них обратился к Пуллинго на наречии, которое тот, по-видимому, понимал. Он отвечал с заметным колебанием. Несколько времени они продолжали расспрашивать дикаря, потом заговорили друг с другом на жаргоне, таком же непонятном для нас, как и язык, на котором они говорили с Пуллинго.

— Послушайте, мастер, нам нужно несколько вещей, и мы будем очень обязаны вам, если вы снабдите нас ими, — сказал один из всадников. — Во-первых, может быть, у вас найдется табак; потом нам нужны порох, дробь и пара ножей; не помешает и одежда.

У Меджа была пара сигар, у Падди немного табаку; оба не задумываясь отдали и то и другое незнакомцам.

— Что касается пороха, то мы можем дать очень мало, — сказал Медж, — а за другими вещами вам нужно прийти в наш лагерь. Я полагаю, капитан Рэйнер не откажет вам в необходимом.

— А вы не сыграете с нами скверную штуку — не задержите нас, если мы придем к вам? — спросил один из незнакомцев.

— Мы не такие, — ответил Медж, несколько удивленный этим замечанием. — Вы можете отплатить нам описанием местности, которая идет отсюда к Сиднею.

— Ну, мы придем, а вы пока приготовьте все нужное, — сказал он тоном, еще более удивившим нас.

Мы утолили голод и разделили мясо кенгуру на части. Медж и Падди взяли самые тяжелые, а Томми и мне оставили куски полегче. Незнакомцы без всяких разговоров нагрузили своих лошадей большей частью другого кенгуру. Пуллинго был в восторге оттого, что мы дали ему остатки. Незнакомцы отказались идти с нами и сказали, что придут со временем. Мы только что собрались в путь, как они снова попросили дать им немного пороха и дроби, говоря, что они истратили весь свой запас и не в состоянии ни добыть себе пищи, ни защищаться против туземцев. У них был такой несчастный вид, что мы все уделили им часть нашего пороха и дроби.

Мы отправились, а они остались сидеть у костра и продолжали жарить мясо. Пуллинго, получив свою часть, сейчас же ушел.

— Не нравятся мне эти молодцы, — проговорил Медж. — Я слышал, что каторжники здесь часто убегают и ведут бродячую жизнь в лесах, отымая от поселенцев все, что возможно. Мне невольно приходит на ум, что наши незнакомцы — люди этого сорта.

— Я не сомневаюсь в этом, — заметил Падди. — Жаль, что мы отдали им порох, а мяса и табаку мне не жалко.

— Вряд ли они воспользуются порохом, чтобы сделать нам вред, — заметил я.

— Не знаю, если они из тех, за кого я принимаю их, — сказал Медж. — Но нужно быть настороже.

Мы очень устали к тому времени, как добрались до нашего поселка. Понятно, что запас мяса, принесенный нами, был встречен с большим удовольствием, и вечером на ужин был подан кусок кенгуру. В лагере Пуллинго огонь горел задолго до нашего прихода: без сомнения, он вернулся домой гораздо раньше нас.

На следующее утро один из незнакомцев явился в наш поселок. Он сказал, что оставил товарища смотреть за лошадьми, а сам пришел за вещами, которые мы обещали. Отец согласился с мнением Меджа о незнакомцах, но сказал, что лучше дать им необходимое для поддержания их жалкого существования и попробовать узнать от них нужные нам сведения о стране.

Незнакомец казался менее голодным, чем накануне, но имел такой грязный, оборванный вид, что нам не хотелось вводить его в дом. Мы поставили для него в тени стол и стул, дали ему обильную еду и стакан эля, который развязал ему язык. Он признался, что ему с товарищем приходится вести в лесу ужасную жизнь, но что он не видит выхода. Он описал довольно подробно местность, по которой мы должны были идти. Большая часть ее была легкопроходима, но встречались горные, каменистые и очень дикие места, где воды нельзя было найти на протяжении многих миль. Трудно было решить, насколько верно его описание, хотя, во всяком случае, он должен был проходить по этой местности.

Незнакомец — кто бы он ни был — по-видимому, нисколько не боялся нас. Удовлетворив голод, он встал и обратился к Меджу:

— Ну, мастер, буду благодарен, если вы исполните свое обещание, — сказал он. — Нам нужно столько пороха, сколько вы можете дать: для нас это так же важно, как хлеб и мясо. Были бы благодарны за ножи, одежду, иголки и нитки. Возьмите-ка карандаш да запишите, что нужно.

— А если мы откажем? — спросил отец, пораженный дерзостью незнакомца.

На лице незнакомца показалось свирепое выражение.

— Плохо пришлось бы вам, — с величайшим нахальством ответил он. — Я верю, что если джентльмен дает обещание, он должен сдержать его. Я пришел сюда как друг и хочу остаться другом. Не буду беспокоить вас своим обществом; я предпочитаю оставаться в одиночестве. Но если вы сделаете мне добро, я отплачу вам тем же, если попробуете дурно обойтись со мной, я отомщу вам, будьте уверены.

— А предположите, что мы схватим вас и будем держать в плену, пока не передадим вас властям в Сиднее? — сказал отец.

Незнакомец рассмеялся продолжительным, громким смехом.

— Трудно это было бы сделать, — сказал он, — к тому же я принял меры к своей безопасности. Итак, видите, капитан, мы в одинаковом положении. Ну, давайте мне вещи, и я уйду.

Отец чувствовал, что так как Медж обещал вещи, то следовало дать их. Связали узел; как только незнакомец получил его, он слегка поблагодарил, вскинул его на плечи и поднялся в гору. Мы надеялись, что видим в последний раз как его, так и его товарища, так как вполне убедились, что они негодяи.

Мы заметили, что, когда незнакомец подходил к нашему лагерю, чернокожий с семьей скрылся за скалой и не появлялся к нам, пока тот не исчез на вершине горы.

Пуллинго вскоре пришел к нам в поселок. Он принял это обыкновение и никогда не уходил с пустыми руками. Все нравилось ему, за исключением пива и водки, которую он выплюнул с видимым отвращением, когда однажды ему дали попробовать ее. Теперь мы старались дать ему понять, что желаем знать его мнение насчет незнакомцев. Он наконец понял нас; выражение ненависти и отвращения показалось на его лице; он покачал головой и, по-видимому, советовал застрелить их при первом удобном случае.

Когда мы убедились в его дружелюбном отношении к нам, ему позволили разгуливать где угодно. Однажды он явился с корзиной, полной великолепных лесных цветов, плодов и яиц эму. Мы подумали, что он принес это в подарок нашей матери или отцу, и потому предоставили ему самому поднести корзину.

Я издали наблюдал за ним и увидел, что он вошел в комнату Меджа, дверь в которую была отперта. Я пошел за ним и заглянул в комнату. Пуллинго стоял на коленях; содержимое корзины лежало на полу, а сам дикарь низко склонился перед ружьем Меджа, прислоненным к столу. Он бормотал какие-то странные слова, обращаясь к ружью. Видимо, он считал, что ружье обладает сверхъестественной силой. День за днем он следил за его удивительными подвигами и решился умилостивить его.

Мне не хотелось ни мешать Пуллинго, ни высмеивать его; я был рад, что Падди Дойль и Томми не видали его, так как они, наверно, не удержались бы от насмешек. Я потихоньку ушел, оставив бедного дикаря в неведении, что видел его. Наконец он вышел из хижины и простоял несколько времени, наблюдая работу плотника.

Когда я рассказал Гарри об этом, он нашел поклонение дикаря вполне естественным. Сам он, когда переселился на «Героиню», готов был так же поклоняться и компасу, и подзорной трубе, и пушкам, и разным другим предметам, про которые Попо говорил ему, что это фетиши белых.

Пуллинго сразу стал считать Падди Дойля своим другом, и вскоре они каким-то удивительным образом понимали друг друга. Медж уверял, что они более сродни друг другу, чем все остальные. Мы попросили Падди узнать от Пуллинго, что сталось с беглыми; Падди из разговоров с дикарем понял, что они ушли далеко, и мы перестали думать о них.

Нападения туземцев мы не боялись и потому перестали принимать прежние меры предосторожности; только по ночам ставили часовых, да и то более для поддержания морской дисциплины. Мы разгуливали безоружными по реке под утесом; иногда выходили и на равнины. Даже мать и Эдит перестали бояться и часто ходили гулять в сопровождении Пирса или Гарри. Иногда и я ходил с ними, но я почти всегда бывал на охоте или на рыбной ловле. Наша молодежь вообразила, что она может разгуливать одна где угодно.

Однажды матери нездоровилось, и она сидела дома. Гарри с Недом Бертоном и со мной отправился в лодке на рыбную ловлю. Отец, Медж, Томми, Падди Дойль и один из матросов отправились на охоту, сопровождаемые Пуллинго и его сыном. В доме с матерью остался только Дикки Попо; двое матросов работали в поле. В случае чего-либо нас должны были вызвать выстрелом из ружья.

Мы спустились к устью реки. Рыба скоро начала клевать, и улов был необыкновенно большой. Я заметил, что отлив был необычайно силен. Затем начался прилив. Мы были так заняты делом, что не заметили, как летело время. Приятно было думать, что рыбы хватит не только на всех нас, но и на наших черных друзей. Между прочим, мы убедились, что они ценят нас не за нашу ученость, а за умение добывать их любимую пищу.

Бертон сказал, что можно посолить часть рыбы, и предложил поискать соли вдоль берега. Я согласился с ним, что это было бы очень хорошо, так как мы могли бы взять с собой в путешествие соленой рыбы.

Рыба ловилась по-прежнему, и мы усердно вытаскивали ее, когда до нашего слуха донесся выстрел. Мы сразу вытащили удочки, подняли якорь и стали изо всех сил грести к берегу.

— Что бы это могло быть? — спросил я.

— Я думаю, они хотели дать нам знать, что время ужинать, — ответил Бертон.

— Надеюсь, что не пришли какие-нибудь чернокожие, не вернулись ли злые люди, которых мы встретили на днях? — сказал Гарри.

— Может быть. Но мы скоро им покажем, что не станем переносить их выходки, — заметил Бертон.

Предположение Гарри очень встревожило меня, так как я часто слышал о жестокостях белых.

При приближении к лагерю мы никого не увидели, но когда подъезжали к пристани, то услышали крики:

— Помогите, помогите! Не то они убегут!

Мы поспешно выскочили на берег и увидели страшное зрелище. Один из наших матросов лежал на земле, по-видимому, мертвым; невдалеке виднелся другой, привязанный к стволу дерева так, что не мог двинуть ни рукой ни ногой.

— Там! Там! — кричал он. — Остановите их!

Я слишком беспокоился о матери, Эдит и Пирсе, чтобы обратить внимание на его слова или понять, и бросился к двери нашего коттеджа. Она была заперта. Я громко постучался.

— Мама! Мама! Впустите нас, мы пришли на помощь вам! — кричал я.

Она не отвечала, но слышны были чьи-то шаги; дверь отворилась, и появился Дикки Попо.

— О, масса! Как я рад, что вы пришли, они убьют нас всех! — кричал он.

— А мать — где она? — спросил я.

— Я думаю, в своей комнате, но не говорит, — ответил Попо.

— Мама! Мама! Где вы? — крикнул я.

Дверь в ее комнату была заперта; мы с Дикки выломали ее с набегу. Мать лежала на полу. Ужасное чувство охватило мою душу: мне показалось, что она застрелена. Я нагнулся: раны нигде не было видно. Она еще дышала, и я надеялся, что она только лишилась чувств. Я брызнул ей в лицо водой; она тяжело вздохнула, открыла глаза и пришла в себя при виде меня. С помощью Попо я поднял ее и посадил на стул.

— Что это? Ужасный сон? Или беглые действительно были здесь? А где Эдит и Пирс?

— Не тревожьтесь, мама, — ответил я. — Беглые ушли, а Эдит и Пирс, вероятно, спрятались где-нибудь.

— Поди отыщи их, — сказала она, — и сейчас же приведи сюда. Я боюсь, что их увели эти ужасные люди.

— Не думаю, — сказал я. — К тому же Бертон и Гарри, без сомнения, уже погнались за негодяями.

Мать стала умолять меня, говоря, что она совершенно оправилась. Я сказал Попо, чтобы он остался с ней, взял ружье и поспешно вышел из дома. Бертон и Гарри развязали матроса; другой, как оказалось, был только оглушен и уже оправился; все четверо с ружьями в руках бросились в погоню за беглыми к подножию утесов. Я побежал за ними, громко призывая Эдит и Пирса; мне казалось вероятным, что напавшие могли увести их.

Разбойники были так нагружены добычей, что не могли скоро бежать, и мы увидели их, когда они поднимались на утес. Я от души возблагодарил Бога, увидев, что детей с ними не было.

— Стойте, негодяи! — крикнул Бертон, когда мы приблизились настолько, что они могли расслышать нас.

Они не отвечали и продолжали подыматься. Вдруг один из них обернулся и прицелился в Бертона, который бежал впереди всех.

— Сделай один шаг — и я выстрелю! — крикнул он.

— Ну, в эту игру могут играть двое, друг мой, — сказал Бертон, подымая ружье.

Он выстрелил. Мы последовали его примеру; но когда дым от выстрелов рассеялся, мы увидели, что разбойники по-прежнему подымались по утесу, с удивительной ловкостью перепрыгивая с камня на камень.

Нам пришлось остановиться, чтобы зарядить ружья; потом мы снова стали подыматься, несмотря на угрозы разбойников. Они сильно обогнали нас, но мы все же надеялись, что один из них может поскользнуться под тяжестью ноши, и мы догоним его. В данное время деревья и скалы над нашими головами скрывали их от наших глаз.

Бертон все время шел впереди и первым взошел на вершину утеса. Он поднял ружье и выстрелил. Когда остальные присоединились к нему, то увидели, что разбойники бегут со всех ног к югу, недалеко от утесов; почва тут была для бегства удобнее, чем с правой стороны. Они были уже вне наших выстрелов.

— Опять промахнулись! — крикнул Нед. — Я думаю, они заколдованы, или ружье у меня испортилось.

Не надеясь догнать беглецов, я сказал Бертону, что хочу вернуться и поискать Эдит и Пирса, которые, наверно, спрятались куда-нибудь, испуганные появлением разбойников.

— Не думаю, сэр, — сказал один из матросов, Том Нокс. — Вскоре после того как вы уехали, я видел, что они пошли вдвоем вдоль берега. Я подумал, что они пошли с разрешения вашей матушки, я не стал следить за ними.

Это успокоило меня: разбойники не могли их видеть, да к тому же они вряд ли осмелились бы тронуть их. Я поспешно пошел домой к матери. Она спала все утро и не знала, что дети ушли. Она очень взволновалась, услышав рассказ Нокса, и говорила, что во всяком случае они должны были бы вернуться к этому времени. Я не хотел тревожить ее и уверял, что они скоро вернутся. Но, выйдя из дому, я предложил Бертону и Гарри отправиться в лодке вдоль берега. Нокс пошел пешком в том же направлении.

Мы выгрузили рыбу и отправились вниз по реке. Нигде не было видно и признака Эдит и Пирса. Солнце садилось. Мы проехали мелководье и поехали вдоль берега настолько близко, насколько позволяли коралловые рифы. Время от времени я вставал в лодке и вглядывался в берег; детей нигде не было видно. Между тем начинался прилив, и воды уже омывали подножия утесов. Я очень тревожился при мысли о том, что прилив мог застать их в то время, как они возвращались домой.

— Этого нечего бояться, мистер Годфрей, — оба они смышленые и, я надеюсь, сумели добраться до безопасного места, — заметил Бертон.

Мы снова поплыли дальше. Вдруг мое внимание было привлечено каким-то предметом, лежавшим под утесом в воде. Сначала я подумал, что это камень, покрытый водорослями, шевелившимися от прибоя. Мы подошли настолько близко, насколько было можно, не рискуя пробить дно лодки о коралловый риф, и я разглядел лошадь и человека, лежавших наполовину в воде. Человек лежал неподвижно; очевидно, он был мертв; лошадь же еще билась, стараясь держать голову над поверхностью воды.

— Это, должно быть, один из разбойников, — сказал я.

— Без сомнения, — сказал Бертон, — но как это он умудрился упасть с утеса?

— Нельзя подъехать к нему и посмотреть, не жив ли он? — спросил я.

— Ни один человек, упавший с такой высоты, не может остаться в живых, — сказал Нед, — и не переломать всех членов. Он, без сомнения, мертв. И бедная лошадь скоро подохнет; взгляните! Ее голова уже под водой. Если бы не искать детей, то можно было бы добраться до них; но мы потеряли бы слишком много времени и могли бы попортить лодку.

— Ну так отправляемся дальше отыскивать Эдит и Пирса, — ответил я. И мы снова взялись за весла.

Вечер был уже близко. Напрасно мы оглядывали берег со всех сторон. Проезжая под утесами, я громко кричал имена сестры и брата, но в ответ получалось только слабое эхо. Тревога моя увеличивалась; мне казалось, что они погибли. Бертон сказал, что нужно плыть назад, так как вряд ли дети могли зайти так далеко. Гарри разделял мою тревогу и кричал так же громко, как я.

Было почти темно, когда мы вернулись к устью реки. Мы быстро направились к нашему лагерю. Отец только что вернулся вместе со своими спутниками. Отсутствие брата и сестры очень встревожило его. Нокс не нашел следов детей, но продолжал уверять, что видел, как они пошли в этом направлении.

Ночь была ужасная. Отец употреблял все усилия, чтобы утешить мою бедную мать, но она продолжала бояться всего худшего. В тревоге о детях мы почти совсем забыли о посещении разбойников, и только заглянув в кладовые, увидели, что они унесли значительное количество пороху, дроби и других вещей, которые могли пригодиться в их бродячей жизни. Не позабыли они также захватить и несколько бутылок с водкой; может быть, она-то и была причиной смерти несчастного, труп которого мы видели лежащим у подножия утеса.

Мне не хотелось ложиться спать, но отец настоял, чтобы я лег, сказав, что он останется сидеть с матерью. Несмотря на горе и тревогу, я все-таки уснул.

ГЛАВА IX

Падди советует призвать Пуллинго на помощь. — Мы отправляемся. — Спускаемся с утеса по веревке. — Находим Эдит и Пирса в пещере. — Приплывает лодка. — Страшная буря. — Вода затопляет наш поселок. — Бежим к утесам. — Спасаемся под скалой. — Возвращение в селение. Оно не повреждено. — Выброшенный на берег кит привлекает туземцев. — Танец дикарей. — Туземцы разбивают лагерь. — Неприятный запах, распространяющийся от кита. — Исследуем реку. — Возвращаемся за друзьями. — Покидаем поселок. — Наш первый лагерь.


Сны мои были так же печальны, как и бодрствование. Мне снилось, что разбойники уносят Эдит и Пирса, которые напрасно стараются освободиться. Потом негодяи с громкими криками скинули детей с утеса; морские волны набежали и смыли их, а они напрасно подымали руки к небу.

Я проснулся до рассвета и, так как мне не хотелось спать, оделся и вышел на воздух. Первый, кого я встретил, был Падди Дойль.

— Я думаю, мастер Годфрей, что друг Пуллинго может помочь нам отыскать дорогих детей, — сказал он. — Я могу объяснить ему, что они потерялись; и хотя он неученый, у него в голове такие мысли, которые поставили бы в тупик многих из нас. Эта мысль пришла мне в голову ночью — я не мог уснуть ни на минуту. Все ждем рассвета, чтобы пойти в лагерь чернокожего.

— Отлично, — сказал я, — я пойду с вами; я уверен, что отец одобрит вашу мысль.

На восточной стороне неба показался красный свет, предвестник появления солнца, когда мы с Падди отправились в путь. Подходя к хижине дикаря, Падди крикнул:

— Пуллинго, Пуллинго! — и мы увидели чернокожего, вылезавшего из своей хижины.

— Наш друг немного времени тратит на одевание, — заметил Падди, — одежды у него немного, и он не чувствует пристрастия к мылу и воде.

Чернокожий скоро понял, что мы хотим передать ему какое-то важное известие, но долго не мог уразуметь, в чем дело. Наконец Падди добился своего, и он отправился с нами в поселок.

Чтобы не вышло какой-нибудь ошибки, я привел Пуллинго в дом и показал ему пустые постели детей и затем показал на берег в ту сторону, куда, как предполагали, направились дети. Пуллинго подумал несколько минут, оглянулся вокруг и нашел кусок веревки. Он дал нам понять, что веревка слишком коротка для того, что ему нужно, и казался чрезвычайно довольным, когда мы взяли его в кладовую, где он выбрал большой клубок каната. Потом он хлопнул по плечу Меджа, Бертона, Дойля и меня и знаками показал, чтобы мы шли с ним. Прежде чем отправиться, он дал понять, что хотел бы поесть, и с наслаждением съел вареную рыбу. Отец не пошел с нами, так как не хотел оставлять матери.

— Я поручаю поиски вам, Медж, — сказал он, — и я уверен, что вы сделаете все, чтобы найти детей, если милосердный Бог сохранил им жизнь.

Пуллинго знаками спросил, готовы ли мы. Он не пошел, однако, по берегу, а повернул к своему лагерю и потом поднялся на утес.

— Не знаю, понимает ли он, что мы ищем Эдит и Пирса, — заметил я Падди Дойлю.

— Не сомневайтесь, сэр, — ответил он. — Увидите, что, когда мы подымемся на вершину, он пойдет вдоль утеса. Может быть, он знает спуск, не известный нам, или там есть место, куда дети могли свалиться и не знают, как выбраться.

Дойдя до вершины утеса, Пуллинго, вместо того чтобы идти по краю, отправился по направлению к тому месту, где, по моим расчетам, должен был упасть разбойник. Если бы я не тревожился так о судьбе брата и сестры, то, наверно, позабавился бы важным видом дикаря, шедшего впереди нашего отряда. Очевидно, он чувствовал себя несравненно высшим существом, чем мы. В левой руке он держал копье, большое перо было воткнуто в его густые волосы. Вся одежда ограничивалась очень короткими штанами.

Я шел с Меджем сейчас же за нашим вождем; другие следовали за нами, неся канат.

— Не могу представить себе, чтобы дети зашли так далеко, — заметил я Меджу.

— Так как был отлив, а песок мягок, то они, вероятно, увлеклись и прошли дальше, чем ожидали, — сказал Медж. — Удивляюсь только, что ваша сестра решилась на это и не подумала о приливе и о том, как трудно будет идти назад. Но я все же думаю, что чернокожий прав и знает, где они теперь.

Его слова несколько ободрили меня. Мне казалось, что мы находимся вблизи того места утеса, откуда упал разбойник. Мы с Меджем разговорились о причине его смерти.

— Во всяком случае, как ни ужасна его смерть, она все же лучше смерти от голода, ожидающей большую часть каторжников, бегущих в леса, — заметил Медж. — Ужасна участь его товарища, осужденного на одинокое бродяжничество в этих диких местах, не смеющего вступить в сношения с белыми из страха, что они его выдадут; вероятно, не менее боящегося и чернокожих, которые легко могут убить его.

Мы прошли около двух миль и достигли ущелья между утесами; почва с обеих сторон постепенно понижалась по направлению к ущелью. Чернокожий подвигался вперед осторожно; идя за ним, мы очутились на краю утеса, который как будто висел над водой. Мы спустились по склону до выступа. Пуллинго знаками велел распустить канат, конец которого опустил, по-видимому, до дна пропасти, и знаками спросил, кто из нас готов спуститься.

— Сначала надо укрепить верхний конец, мой друг, — заметил Медж. Чернокожий, видимо, не подумал об этом.

К счастью, каждый из нас взял с собой по толстой палке; мы воткнули их в землю, обвязали вокруг них канат, который, кроме того, держал один человек. Таким образом получалась достаточно сильная опора.

— Я хочу спуститься первым, — сказал я.

— Нет, нет, мистер Годфрей; вы не должны подвергаться опасности, если она существует; печально было бы, если бы вы погибли, как ваши брат и сестра! — вскрикнул Падди Дойль. — Если позволит мистер Медж, я спущусь первым; если все будет благополучно, я крикну, и вы можете последовать за мной.

— Дойль прав, — сказал Медж. — Пусть он спустится первым.

Не теряя ни минуты, Падди, держась за канат, начал спускаться. Должно быть, этот спуск действовал и на его нервы, потому что канат раскачивался во все стороны. Трудно сказать, как мысль спуститься на канате пришла в голову чернокожему; сам он, конечно, никогда не делал этого. Вероятно, он решил, что раз он может карабкаться на высокое дерево без сучьев, то и мы можем подняться и спуститься по толстой веревке…

Дойль крикнул снизу, и я только что собирался последовать за ним, как Пуллинго подошел к утесу и, схватив канат, стал спускаться так же бесстрашно, как Дойль. Я подождал, пока он добрался до дна, и затем не без страха последовал его примеру. Мы очутились на узкой, отлогой полосе земли, тянувшейся между двумя утесами. Я оглянулся вокруг в ожидании увидеть Эдит и Пирса.

Пуллинго заметил мое разочарование и сделал Дойлю и мне знак идти за ним. Он повернул назад и пошел вдоль очень узкого края земли, возвышавшегося только на несколько футов над водой, которая ударялась с глухим шумом у наших ног. Подвигаться вперед было очень трудно; когда, наконец, мы вышли на более широкое место, Дойль остановился, снял сапоги и положил их в карман. Я последовал его примеру, и идти стало немного лучше, хотя утес был слишком гладок и, поскользнувшись, мы упали бы прямо в воду.

Наконец чернокожий остановился на таком месте, где мы могли подойти к нему. Обернувшись, мы заглянули вниз в пещеру; в центре ее мы увидели Эдит и Пирса. Они стояли рядом на коленях и смотрели в сторону моря. Мы подошли так бесшумно, что они не слышали нас. Я легко спрыгнул к ним и позвал их. Оба вскочили на ноги, обняли меня и разразились слезами.

— Мы молились Богу о помощи, но думали, что она придет со стороны моря, — сказала Эдит, как только к ней вернулась способность говорить. — Как ты узнал, что мы здесь? А бедная мама — как, должно быть, она испугалась, не видя нас. Для нас эта мысль была всего, всего тяжелее в долгую ночь. У нас была с собой еда, так что мы не голодали; а вот тут из утеса выходит источник, и мы могли пить. Но мы очень испугались и сознавали, что поступили нехорошо, уйдя без спроса. Мы дошли до этого места и сели здесь, чувствуя себя очень счастливыми; потом мы подумали, что пора идти домой, но только что отошли недалеко, как заметили, что вода подходит к самому утесу, и мы не можем пройти дальше. Вода подымалась все выше и выше. Мы побежали назад и попали в эту пещеру. Сначала мы думали, что вода проникнет и в пещеру, и мы утонем. Она поднималась все выше и выше, а мы отходили все дальше и дальше. Как благодарны мы были Богу, когда, наконец, увидели, что вода перестает прибывать!

Я не бранил Эдит и Пирса и сам испытывал чувство благодарности при мысли, что погода была такая тихая; в противном случае прилив, наверно, ворвался бы в пещеру и унес детей.

Нужно было подумать о возвращении. Я предложил Дойлю подождать, пока вода спадет, и затем пойти по берегу по тому пути, которым пришли дети.

— А может быть, вода не спадет так низко, как вчера; в таком случае во многих местах нельзя будет перейти, — сказал Дойль.

— Тогда лучше всего послать кругом за лодкой, — заметил я. — Если вы подыметесь на вершину утеса, я останусь здесь с братом и сестрой.

— Сказать правду, мистер Годфрей, по-моему, это не так легко сделать, как кажется, — сказал Дойль. — Я попробую, чтобы угодить вам, но полагаю, что наш друг Пуллинго хотя и не моряк, но лучше исполнит это дело.

— Но как он объяснит, что мы нашли детей и нам нужна лодка? — спросил я.

— Нет ли у тебя карандаша и бумаги? — сказала Эдит. — Напиши записку мистеру Меджу и поручи Пуллинго передать ему.

— Блестящая мысль, — заметил я и, взяв записную книжку, написал несколько слов.

Пуллинго сразу понял, что ему надо передать записку и, по-видимому, не задумываясь, решил подняться по канату. Я остался с Эдит и Пирсом, а Падди пошел с чернокожим и вскоре вернулся в пещеру. Он сказал, что Пуллинго без малейшего колебания и страха схватил канат и начал подыматься так ловко, как будто был обезьяной или родился и вырос на море. Падди дождался, пока он взобрался на вершину; сверху крикнули, что записка моя получена.

Мы сели, смотря на воду, которая продолжала прибывать.

— А что, если вода подымется выше, чем вчера? — заметил я. — Места у нас будет немного.

— Не думаю, чтобы Пуллинго оставил нас здесь, если бы думал, что это может случиться, — сказал Дойль. — Он все знает. Удивительный малый! Как это он узнал, что дети здесь?

— Мы видели вчера его сына; может быть, он догадался, куда мы шли, — сказал Пирс, объясняя, каким образом чернокожий узнал, где находились дети.

По мере того как увеличивался прилив, я становился все тревожнее и начинал думать, не лучше ли было бы подняться по канату.

Эдит сидела совершенно спокойно.

— Я вполне уверена, что вода не подымется выше этого, — сказала она, кладя на землю камень.

— Почему ты так думаешь? — спросил я.

— Потому что Господь управляет волнами. Он может остановить их, где пожелает, — ответила она с полным спокойствием.

Она оказалась права; вода поднялась немного выше камня и стала убывать.

Дети взяли с собой на пикник большой запас провизии, так что им не пришлось страдать от голода. Они предлагали поесть Падди и мне, но мы, понятно, отказались, хотя, сознаюсь, я был несколько голоден.

Наконец, к великому моему удовольствию, я увидел лодку, быстро приближавшуюся к нам. Бертон вышел из лодки; засучив штаны, прошел по воде к берегу и, взяв на руки Эдит, перенес ее на лодку; Падди взял Пирса на спину и посадил его рядом с сестрой. Я последовал за ними, и лодка отплыла от берега; я с радостью узнал от приехавшего за нами Меджа, что нашей матери стало гораздо лучше.

Отец встретил нас у пристани и не сказал ни слова упрека Эдит и Пирсу. Он чувствовал, что они и так достаточно наказаны за свое легкомыслие. Бедная мать встретила их со слезами радости.

— Мама, мама! Как мне грустно, что мы так встревожили вас, — вскрикнула Эдит, обвивая руками шею матери. — Мы воображали, что совершаем героический подвиг, и ожидали открыть другую реку или прекрасную гавань, не думая об опасности, которой мы подвергались.

— Мы должны благодарить Бога за ваше спасение, дитя мое, — ответила мать. — Если бы вас застигла буря, вы непременно погибли бы.

Она и не подозревала, как близка была опасность. Только что мы вышли на берег, вид неба изменился; на горизонте показались облака, черные как чернила, и менее чем через час разразилась одна из бурь, свирепствующих иногда на берегах Австралии, известных под именем «черного урагана» или «черного шквала».

Эта буря была гораздо сильнее той, которую мы испытали вскоре после нашего приезда. Морские волны врывались в реку и прогоняли обратно прилив. Мы опасались, что весь полуостров будет затоплен. В воздухе неслись громадные ветви, оторванные с деревьев, гнувшихся от бури. Каждую минуту мы ожидали падения этих деревьев.

Наступившая ночь еще увеличила ужасы этой сцены. Несколько раз отец ходил на берег, чтобы посмотреть, насколько вода поднялась. Бертон оставался там, чтобы доложить отцу, в случае если вода подымется до известной точки. Понятно, никто не думал ложиться спать; мать и Эдит сидели одетые для путешествия, и всем велено было быть наготове. Каждый из нас взял ружье, порох и патроны, так как от них зависело наше существование, в случае если бы мы лишились запасов. У нас было заготовлено также немного провизии, по паре запасных сапог на каждого и по несколько вещей из одежды.

— Следовало бы отправить людей с провизией и припасами в безопасное место на утес; но я надеялся, что буря стихнет, прежде чем начнется прилив, — заметил отец. — Пожалуй, это самое благоразумное, что можно сделать. Я еще раз сойду вниз и посмотрю, продолжает ли вода прибывать; если да, то следует отправляться немедленно, хотя мне жаль, что тебе и Эдит придется выносить дождь и ветер.

Отец говорил это в гостиной нашего дома, где собрались все мы.

Вошел Медж; потоки дождя струились с его шляпы.

— Я нагрузил лодку таким количеством провианта, какое она только в состоянии вынести, — сказал он. — Пора отправляться, сэр; вода дошла до высоты одного фута от берега; если с устья реки докатится тяжелый морской вал, он может затопить весь поселок.

— Не будем откладывать дольше, — сказал отец. — Скажите людям, чтобы готовились.

Мы взяли свои узлы и пошли за отцом из дому. Медж созвал всех. Отец велел закрыть все двери и окна: в случае если бы постройки не были снесены водой, находившиеся в них запасы только подмокли бы. Отец поддерживал мать, Медж взял на себя заботу об Эдит, я вел за руку Пирса. Остальные шли за нами. Из всех замечаний, которыми они обменивались, видно было, что они ждали с минуты на минуту затопления всего полуострова.

Мы с трудом видели дорогу.

— Позвольте мне пойти вперед, ваша честь, — сказал Падди. — Я отличный лоцман в темноте, и уж лучше мне свалиться в реку, чем вам или мисс.

Падди взял длинную палку и ощупывал ею дорогу. Под его водительством нам удалось перейти узкую косу. Потом мы пошли вдоль берега реки, который был несколько выше внутренней части полуострова, так что вода не могла залить его.

Но мы подвергались другого рода опасностям: слева падали массы земли и камней, сбрасываемых ветром; в воздухе кружились ветви различной величины, оторванные от стволов, и падали на землю близко от нас. Даже Падди с трудом отыскал на утесе место, удобное для подъема. К счастью, невдалеке была нависшая скала. Так как вода не могла подняться до нее и она казалась достаточно безопасной, отец решил укрыться под ней.

Во всяком случае тут мы были в безопасности от крутившихся в воздухе веток и от камней, падавших с утесов. Мать, Эдит и Пирса посадили в самый защищенный уголок; остальные стали по бокам и впереди их. Тут мы просидели в тревоге всю ночь в ожидании рассвета и прекращения урагана.

— Такие страшные бури редко бывают продолжительны, — заметил отец. — Надеюсь, что эта буря очистит атмосферу и настанет хорошая погода. Придется перебираться на дюны. Впрочем, если не будет вестей из Сиднея, то, пожалуй, умнее отправиться к югу. Нас достаточно много, чтобы отразить всякое нападение туземцев; а так как у нас много оружия, то мы можем добывать себе дорогой пищу.

Когда разговор прерывался, я часто задремывал, и потому ночь прошла скорее, чем я ожидал. Иногда, впросонках, я слышал, как завывала и бушевала буря, как волны с шумом разбивались о берег. Потом наступила тишина, и я потерял сознание.

Я проснулся и увидел, что большая часть наших спутников была уже на ногах. Над нами расстилалось голубое небо; первые лучи восходящего солнца блестели на вершинах мокрых деревьев, уже не раскачивавшихся по ветру.

— Пойдем в наш поселок; надеюсь, что буря наделала там меньше вреда, чем мы ожидали, — сказал отец.

Мы пошли за ним, тревожно посматривая в ту сторону, где мы оставили наши коттеджи, и раздумывая, найдем ли мы их там.

— Я вижу крыши, — закричал Пирс, бежавший впереди с Томом, — ура, ура!

Он был прав. Через несколько минут мы дошли до перешейка. Мы ожидали найти, во всяком случае, сад разрушенным и развороченным. Вода действительно разлилась по всему полуострову и наполнила канаву вокруг сада, но она только слегка покрыла почву. Она проникла и в коттеджи, которые стояли пониже, но поднялась только на дюйм, и все осталось на своем месте. Даже в кладовой подмокли только вещи, лежавшие на нижней полке. Лодка с грузом оказалась также неповрежденной. Мы действительно должны были благодарить Провидение за то, что вода остановилась в момент, когда грозила уничтожением всего, что находилось в поселении.

Завтрака пришлось дожидаться довольно долго, пока не набрали достаточно сухого хвороста для костра; в ожидании мы занялись мытьем полов, покрытых илом.

Отец решил ждать истечения четырех месяцев и отправиться в путь, если до тех пор не появится какой-нибудь корабль из Сиднея.

Падди наконец удалось раздуть костер; мы вскипятили воду для чая и сели завтракать.

Я посмотрел в подзорную трубу по направлению, откуда легкий ветер доносил не особенно приятный запах, и заметил большой темный предмет, лежавший на берегу. Простому глазу казалось, что это скала, но я не помнил, чтобы на этом месте была раньше скала. Теперь я ясно разглядел, что это был огромный, полуразложившийся кит, выкинутый ночью волнами на берег. Сосед был не из приятных и с каждым днем оказывался бы все неприятнее.

Я показал кита Меджу и остальным.

— Будем надеяться, что ветер переменится, — сказал Медж, — не то и на этом расстоянии запах прогонит нас.

Над трупом летало уже множество птиц, привлеченных, очевидно, запахом издалека. Несмотря на зловоние, я решил поближе посмотреть на чудовище. Медж, Гарри и Томми пошли со мной.

Мы вынули груз из лодки, отправились по еще вздутой реке и только что сошли на берег, как увидели толпу туземцев, бежавшую со всех ног к киту. Очевидно, они явились из внутренней части полуострова. Мы скрылись за деревьями; дикари, внимание которых было поглощено китом, не заметили нас. К западу местность была открытая; повернув подзорную трубу в ту сторону, я увидел еще большее количество бежавших опрометью дикарей. До нашего слуха долетали их дикие крики; они хлопали в ладоши, скакали и приближались к нам.

Мы не представляли себе, что по соседству с нами было столько туземцев. Каким образом они узнали, что на берег выкинута такая драгоценная для них добыча, трудно сказать; может быть, они учуяли ее издалека, как хищные птицы. Они спускались с холмов, появлялись у входа в долину; некоторые пробирались вдоль берега. Среди прибывших уже на место я узнал нашего друга Пуллинго по перу на макушке, связке копий в одной руке и по топору, который мы ему дали, в другой. Некоторые из дикарей несли громадные барабаны, в которые ударяли изо всех сил, аккомпанируя пронзительным криком.

Все так стремились к месту действия, что не заметили бы нас, даже если бы мы были ближе.

Собралось, должно быть, около двухсот дикарей. Взявшись за руки, они образовали большой круг. Пуллинго дошел по хвосту кита до средины спины и стоял там, размахивая топором. По-видимому, он обращался с речью к собравшейся толпе. Если бы мы и слышали его слова, то не поняли бы их значения; собравшиеся вокруг кита люди отвечали громкими криками. Барабаны оглушительно загремели и, при непрерывных криках, мужчины, женщины и дети начали танцевать вокруг кита, принимая самые странные и необычайные позы. Все как будто состязались, кто может прыгать выше, выкидывать ногами и извиваться всем телом самым уморительным образом. Мы не могли решить, что это было — проявление радости или религиозная церемония.

Танец, если можно это назвать танцем, продолжался несколько времени. Пуллинго все еще стоял на ките. Внезапно он вонзил топор в спину животного. Дикари, подхватив брошенные на землю каменные топоры и другие орудия, бросились на кита и стали свирепо разрубать его на части.

Я был очень рад, что мы находились вдали от этого места; зрелище даже в телескопе было отвратительное. Отрезанные куски дикари запихивали в рот, раздирая зубами, словно голодные волки; некоторые буквально забирались внутрь остова и вылезали оттуда, неся громадные куски, кровь с которых орошала их тела. Даже женщины, молодые и, насколько можно было разглядеть, недурные собой, нападали на кита и появлялись залитые кровью.

Когда я думал о разложившемся мясе, мне чуть не становилось дурно при виде этих людей, и я чувствовал отвращение к человеческим существам, павшим так низко.

Мы не захотели подойти ближе и вернулись в лодку. Вскоре мы увидели, что дикари развели костры вблизи чудовища. Вероятно, они намеревались жарить его мясо и оставаться тут, пока оно не будет все съедено.

Присутствие такого множества туземцев заставило отца серьезно задуматься, не следовало ли нам немедленно покинуть нашу стоянку, тем более что со времени отплытия баркаса прошло почти четыре месяца. Он пригласил на совещание Меджа и Бертона; я также присутствовал на этом совещании. Медж заметил, что до четырех месяцев остается только два дня.

— Если за эти дни судно не появится, то я полагаю, мы можем заключить, что баркас погиб или мистеру Броуну не удалось найти судно, которое могло бы прийти за нами, — заметил Медж. — Пока кит не будет съеден, я думаю, нам нечего бояться посещения этих дурно пахнущих джентльменов; но когда они оправятся от последствий своих пиршеств и почувствуют приступы голода, то, вероятно, наделают нам хлопот. Конечно, мы можем устоять против них, но все же опасно будет ходить на охоту одному или небольшой партией. Поэтому я советую по истечении двух дней отправиться вверх по реке до тех пор, пока нас довезет лодка, и, либо раскинуть там лагерь и приготовляться к дальнейшему пути, либо сразу отправиться к югу. Я предпочитаю идти внутри страны, а не вдоль берега; в последнем случае нам пришлось бы следовать всем его изгибам и переходить устья рек. Внутри же страны мы можем идти по прямому пути и скорее найдем дичь и свежую воду.

— Я разделяю мнение мистера Меджа, — сказал Бертон. — Правда, идя по берегу, мы можем ожидать нападения туземцев только с одной стороны. Зато, если мы быстро пойдем вперед, они увидят, что мы простые путешественники, не желающие вмешиваться в их дела, и, потому вряд ли захотят надоедать нам. Я посоветовал бы сделать все приготовления здесь и начать путешествие, лишь только выйдем из лодки.

— Я согласен со всем, что вы говорите, — сказал отец. — Я попрошу вас, Бертон, объяснить остальным наш план и надеюсь, что они останутся довольны. Но мне хотелось бы до отправления повидаться с Пуллинго. Он был бы неоцененным проводником в знакомых ему местностях, и я думаю, что на него можно положиться.

— Падди Дойль лучше всех сумеет добыть его, — заметил я. — Всем нам очень неприятно было бы подойти близко к киту; но ирландец, мне кажется, не так разборчив. А так как Пуллинго знает, что мы всегда можем снабдить его пищей, то он охотнее других покинет отвратительную массу мяса, которым они напихиваются.

— Поговори с Падди, согласен ли он пойти, — сказал отец. — А пока мы будем приготовлять те вещи, которые нам необходимо взять с собой. Я посоветовал бы каждому сделать себе пару парусиновых гетр и широкополую шляпу из того же материала.

Вместе с другими он стал составлять список различных вещей, которые следовало взять с собой.

Дойль сейчас же согласился отправиться в лагерь чернокожих. В этот день было уже слишком поздно, но на следующее утро Бертон и я с одним матросом перевезли его на противоположный берег. Мы смотрели вслед Дойлю, когда он шел к лагерю, раскинутому вблизи того места, где лежал кит.

Дикари, по-видимому, все спали после вчерашнего пиршества. Дойль, взявший с собой ружье и пистолеты, смело пошел вперед. Не знаю, как ему удалось разыскать, где спал Пуллинго. Он исчез из наших глаз за трупом кита.

Мы ждали его возвращения очень долго и наконец стали тревожиться. Уходя, он сказал, что будет стрелять в случае опасности, хотя вряд ли это будет нужно.

— Надеюсь, что бедный Падди не попал в беду, — заметил Бертон.

— Не думаю; разве только ему сделалось дурно от запаха кита, — возразил я. — Он ужасен и здесь, а среди чернокожих может вызвать появление лихорадки.

— Ну, этого нечего бояться, — сказал Бертон, — они привыкли к этому запаху… Ура! Вот идет Дойль, а с ним и наш друг Пуллинго. Он потирает живот, как будто ему трудно идти.

— Достал, — вскрикнул Дойль, подходя к нам, — только надо побольше кормить его, а то он опять улизнет, чтобы урвать кусочек мяса кита. Сильно он пахнет, но, видно, это по вкусу им.

Пуллинго колебался войти в лодку и бросил печальный взгляд в сторону кита.

— Не думай о нем, старина, — сказал Падди, гладя его по плечу, — еды мы тебе дадим вдоволь. Пойдем-ка с нами!

И, взяв дикаря за руку, он заставил его сесть в лодку.

Соседство Пуллинго было не из приятных, но я зажал нос и старался не думать об этом. Выйдя на берег, мы старались объяснить, чего мы хотим от него, обещая ему хорошую награду, если он согласится быть нашим проводником.

Мы так и не поняли, согласен ли он идти с нами или нет. Так как мы не могли отправиться в путь раньше двух дней, то Медж предложил подняться в лодке, насколько возможно, вверх по реке с Дойлем, Гарри, мной и одним из матросов и взять с собой Пуллинго. Таким образом мы были бы в состоянии судить, понимает ли он, чего мы от него хотим.

Нападения туземцев нечего было бояться, так как они продолжали пировать. Ветер, к счастью, переменился, так что отвратительный запах разлагающегося кита не доносился больше до нас. Ясно было, что в лодке мы не могли поместиться все сразу, да еще с провизией и вещами; поэтому приходилось перевезти все в два-три раза. Отец думал, что чем скорее мы примемся за это дело, тем будет лучше. Мы взяли с собой на лодку часть провизии, пороху, патронов и разных других вещей, намереваясь сложить их там, где мы пристанем, у верховьев реки. Взяли мы с собой также и инструменты, необходимые для постройки хижины. Покончив с приготовлениями, мы простились с нашими друзьями и поплыли вверх по реке.

Виды становились чрезвычайно живописными; берега, в некоторых местах, были окаймлены деревьями; перпендикулярные утесы подымались на значительную высоту прямо из воды; многочисленные мысы, то каменистые, то покрытые роскошной растительностью, вдавались в реку.

Нам очень хотелось узнать, как Пуллинго и его семья перебрались через реку. Вскоре мы поняли, как это случилось. Мы увидели вытащенный на берег челнок. Он был сделан из цельного большого куска коры, загнутого по краям. Эти края были грубо скреплены с остовом челнока. Они поддерживались палками, так что центральная часть челнока оставалась открытой.

Постройка такой лодки требовала лишь несколько минут. Мы все согласились, что пример дикарей был достоин подражания и что подобного рода челнок скорее построить и легче вести, чем плот. Пуллинго дал нам понять, что это его челнок и что он хочет оставить его тут для своей жены и семьи.

Мы плыли быстро, потому что начался прилив. Множество птиц, уток и гусей, порхавших по поверхности реки в поисках добычи, испуганно улетали при нашем приближении. Мы плыли до тех пор, пока надвинувшиеся над рекой тени не показали, что наступает вечер и что нам пора отыскать место для остановки. Но так как лучи солнца еще золотили верхушки самых высоких деревьев, то мы продолжали продвигаться.

— Довольно грести! — крикнул Медж. — Мне кажется, я слышу шум водопада.

Мы повиновались. Я ясно слышал шум падения воды, доносившийся с верхней части реки. Мы отошли в сторону и увидели перед собой массу пены от воды, падавшей с гряды камней в шесть-восемь футов вышины, тянувшейся через реку. Ехать дальше было невозможно, и мы, не теряя времени, направились к мосту, где высокие деревья, расступаясь, образовали открытое пространство, на котором мы могли остановиться. В других местах вдоль берега растительность была необыкновенно густа для Австралии. Бесчисленные вьющиеся растения с похожими на звезды белыми и желтыми цветами, блестевшими как золото и составлявшими сильный контраст с темной листвой, свешивались с ветвей величественных деревьев. Почва под ними и более открытые места были устланы, словно ковром, роскошной травой, редко встречающейся в этой местности. Вероятно, ее произрастанию помогали струи водопада, падавшие на нее, когда ветер дул вниз по реке.

Пуллинго знаками показал, что это место годится для остановки. Мы пристали к берегу и быстро принялись разбивать лагерь; некоторые из нас с помощью Пуллинго собирали кору, другие — сломанные ветви, чтобы развести огонь.

Пока мы занимались этим делом, стая великолепных какаду, которых я уже описывал, уселась на ветках вблизи реки. Пуллинго, взявший с собой бумеранг, жадно смотрел на них. Падди и я побежали за ружьями, но Пуллинго знаками показал, чтобы мы не стреляли, дав понять, что он может гораздо вернее доставить нам ужин. Мы осторожно, чтобы не спугнуть птицы, пошли за ним.

Пуллинго тихо подкрадывался к птицам. Они собирались купами на ветвях, очевидно, располагаясь на ночлег. В продолжение нескольких минут они усердно разговаривали между собой, потом расставили часовых, пожелали друг другу спокойной ночи, спрятали головы под крылья и приготовились уснуть. Они и не думали о подстерегавшем их хитром враге.

Пуллинго, не замеченный ими, подошел под дерево, вынул из-за пояса свой бумеранг и отошел на несколько шагов назад; потом он бросился вперед, к берегу реки и, закинув за спину правую руку с бумерангом, пустил его изо всех сил.

Все это произошло секунды в три. Часовые издали предостерегающий крик, и птицы, по-видимому, сообразили, что дело неладно. Однако они, казалось, успокоились, увидя, что оружие летит к воде.

Но бумеранг, вместо того чтобы упасть прямо в воду, вдруг изменил направление — с неописанной силой взлетев на воздух, он стал совершать круги среди стаи какаду, убивая одного, подшибая крыло другому, бросая на землю третьего и нанося всевозможный вред пернатым обитателям деревьев. Напрасно несчастные, пораженные какаду испускали отчаянные крики; напрасно старались избежать этого, по-видимому, заколдованного куска дерева: бумеранг продолжал свой странный путь и остановился только после того, как убил более дюжины птиц; тогда он упал, как раз у того места, где стоял в ожидании его владелец.

В первый раз я видел действие бумеранга и не поверил бы, что он может сделать, если бы не видел этого своими глазами. Прежде чем птицы успели опомниться от ужаса, бумеранг снова был среди них и снова со свистом кружился, нанося не менее вреда, чем в первый раз. Пуллинго собирался выстрелить в третий раз, но оставшиеся в живых какаду, убедившись в непригодности избранного ими ночлега, улетели с печальными криками, оплакивая своих погибших товарищей, многие из которых, наскоро ощипанные, уже жарились на вертелах перед огнем.

— Очень благодарен, мистер Пуллинго, за доставленный нам хороший ужин, — заметил Падди, — но удивляюсь, что, имея возможность добыть этой палочкой сколько угодно вкусных птиц, вы можете есть такую ужасную пищу, как мясо тухлого кита. Ну, у всякого свой вкус; не могу сказать, чтобы мне ваш нравился.

Падди сделал это замечание, когда мы все сидели вокруг огня, а Пуллинго оглядывал доставшегося на его долю целого какаду. Хотя он не понимал ни слова из того, что говорил ирландец, но, по-видимому, ему пришло на ум, что тот упоминает о его гастрономических способностях, и он с довольным видом погладил себя по животу в знак того, что наслаждается едой.

Покончив с едой, мы приготовились лечь спать; каждый из нас положил вместо матраца по куску коры.

Пуллинго скоро захрапел, выказывая таким образом свое доверие к нам; но Медж полагал, что лучше поставить часовых на случай неожиданного посещения туземцев. Со стороны диких животных нам нечего было опасаться, так как даже динго — единственное кровожадное животное в стране — не станет нападать на человека, способного оказать хотя малейшее сопротивление. Но нельзя было сказать, что сделала бы стая этих животных, если бы нашла нас спящими.

Я сторожил очень усердно, но сильно подозреваю, что некоторые последовали примеру Пуллинго и заснули. Серьезного ничего не случилось, но солнце взошло прежде, чем кто-нибудь из нас проснулся.

Мы сейчас же принялись разводить костер и приготовлять завтрак. Медж и Падди Дойль еще раз попробовали добиться, собирается ли Пуллинго проводить нас на юг; после разговора они убедились, что он согласен быть нашим проводником, насколько он знаком со страной. Что случилось с его большим сыном, женой и маленькими детьми, мы так и не узнали, но, по-видимому, он намеревался оставить их.

— Ну, ребята, — сказал Медж, — мы уберем привезенные нами припасы и отправимся назад. Но, я думаю, оставить их без присмотра небезопасно. Не хочет ли кто-нибудь из вас остаться здесь? Если наш черный друг почует запах кита, он, пожалуй, захочет вернуться туда. Как вы думаете, Дойль, сумеете вы удержать его здесь?

— Попробую, ваша честь; а сам я готов остаться, если кто-нибудь еще останется со мной, — ответил Падди.

— Я останусь, — сказал Гарри, заметив, что другие не торопятся с ответом.

— И я, — сказал я, — если вы этого желаете, Медж.

— Нет, — ответил он, — двух человек достаточно, а вы можете пригодиться, чтобы привести сюда лодку в другой раз. Так как мы поплывем по течению, то можем добраться до лагеря и вернуться сюда при наступлении вечера; теперь мы знаем реку достаточно хорошо, чтобы плыть и ночью.

Медж велел Дойлю сложить товары на куски из коры и выстроить над ними навес из того же материала, чтобы предохранить их от промокания в случае дождя. Пуллинго, увидев, что мы оставляем наши запасы, охотно остался при них.

Простившись с нашими друзьями, мы поплыли вниз по реке. Так как течение было сильное, то часов через шесть мы добрались до лагеря.

— Никакого корабля не было? — спросил я у Томми Пекка, который вышел встретить нас.

— И признака корабля не было, — ответил он. — Капитан пошел на вершину утеса посмотреть, нет ли чего в виду; если ничего не видно, то, я думаю, он велит пуститься в путь.

Мать и Эдит, узнав от Попо о нашем приезде, вышли из дома и подтвердили слова Томми. Эти два дня они, как и все остальные, деятельно заготовляли все к пути.

Когда отец вернулся, он одобрил все сделанное нами и принял предложение Меджа немедленно отправиться назад с новым грузом; сам он решил остаться с Пирсом, Томом и одним матросом; а я должен был вернуться к лодке и захватить отца, мать, Эдит и все остальное добро.

Мы немедленно отправились в путь. Почти два часа нам пришлось плыть в темноте и осторожно пробираться вперед. Я сидел на носу, стараясь проникнуть в окружавший нас мрак, чтобы предотвратить могущую встретиться опасность. Я очень обрадовался, когда увидел в воде отражение яркого света, видневшегося на ветвях и стволах деревьев. То был костер, зажженный Дойлем. Он и Гарри ответили на мой окрик.

Мы сошли на берег. Наши друзья ожидали нас и приготовили обильный ужин — жареных попугаев и голубей, горшок с чаем и несколько пирожков, испеченных в золе. Приготовили они нам также места для ночлега, и мы, не теряя времени, легли спать, с тем чтобы встать за час до зари, рассчитывая к вечеру вернуться обратно.

Я проснулся раньше, чем было нужно, так как боялся опоздать. Пуллинго не спал, но и не сторожил, а набивал свой объемистый живот остатками нашего ужина, предназначенными для завтрака. На деревьях висело несколько птиц, убитых накануне; я ощипал их и посадил на вертел; потом разбудил тех из моих товарищей, которые должны были отправиться со мной. Мы поспешно позавтракали, сели в лодку и отправились вниз по течению. Пока было темно, приходилось ехать осторожно; зато когда рассвело, мы так налегли на весла, что приехали в лагерь раньше, чем нас ожидал отец.

Он только что вернулся с дюн.

— Нигде не видно судна, — сказал он. — Я очень боюсь, что Броун и его отряд погибли; они, наверно, попались в те бури, от которых мы пострадали здесь. Я предостерегал их от опасности, но они не хотели слушать меня. Во всяком случае мне от души жаль их.

Во время нашего отсутствия отец сделал все возможное, чтобы предохранить наше имущество от разорения. Он забаррикадировал двери и окна хижин и кладовой кольями, крепко врытыми в землю, на которые он прикрепил гвоздями горизонтальные перекладины. Мы думали, что туземцы не решатся уничтожить эти сооружения.

Остальные вещи мы намеревались увезти в тюках. Взяли мы также оружие и боевые припасы. Страх, что у нас может не хватить пороху и дроби, побудил отца немедленно отправиться в путь. Нам нужно было и добывать себе пищу, и сдерживать, в случае нужды, туземцев, а разбойники унесли у нас запасы дроби и пороха, которых могло бы хватить на месяц и даже на два.

Лодку нагрузили быстро. Напоследок собрали из сада все овощи, чтобы иметь зелень, по крайней мере на первые дни путешествия. Не без сожаления расстались мы с местом, служившим нам убежищем в продолжение стольких недель.

— Отталкивайтесь, — сказал отец. Он сел на руль, мать и Эдит сели рядом с ним, верная Нанни улеглась у ног сестры; мы оттолкнулись и начали свое путешествие вверх по реке. Мы заглянули в просвет между деревьями, чтобы еще раз взглянуть на кита, вокруг которого по-прежнему виднелось множество туземцев; мы были рады, что удаляемся от них, так как не сомневались, что, покончив с чудовищем, они станут беспокойными.

Несмотря на предстоявший трудный путь, который приходилось делать пешком, мать была весела, Эдит смеялась и беспечно болтала; она думала, что будет очень весело идти целыми днями по незнакомой стране, любуясь постоянно сменяющимися видами, а на ночь раскидывать лагерь. Путешествие казалось ей рядом пикников, только более интересных, чем обыкновенные. Никто из нас не хотел разочаровывать ее, хотя я боялся, что она скоро устанет от такой жизни. В нашу пользу говорило, что мы имели основание предполагать, что настанет хорошая погода, так как дождливое время года кончилось.

Мы плыли целый день без всяких приключений и вскоре после захода солнца достигли места остановки. Наши друзья развели костер, на котором приготовлялся ужин, и собрались на берегу, чтобы встретить нас. Мы вытащили лодку на берег подальше от воды, намереваясь выстроить для нее на следующее утро сарай, чтобы защитить ее от действия солнца и сырости.

Лагерь мы раскинули в некотором расстоянии от воды, со стороны берега, где почва была суше, чем там, где мы остановились в первый раз. Местность носила дикий лесной характер. Гигантские деревья подымались к звездному небу, ветви их тесно переплетались с бесчисленными вьющимися растениями с цветами различных оттенков и различной величины — от громадных до еле заметных. Растения эти спускались фестонами до земли.

Медж заботливо устроил шалаш из древесной коры для матери и Эдит. Остальные разместились в пристройках. Мы весело расселись вокруг огня, наслаждаясь хорошим ужином. Провизии у нас было много, так что мы могли не жадничать.

Пуллинго, очевидно, считал себя членом нашего общества. Медж одел его в рубашку и штаны, и он стал гораздо презентабельнее. Пробовал было Медж нарядить его в парусиновую куртку, но Пуллинго знаками показал, что эта одежда слишком тепла для него и он падет под ее тяжестью. Я заметил, что ночью он снимал свое новое платье и набрасывал на себя меховое одеяло; вероятно, он не мог уснуть без этого.

Однако надо спешить и описать только главные события нашего путешествия.

ГЛАВА Х

Начало путешествия. — Ночной лагерь. — Присутствуем при «Корроборри», или танце скелетов. — Посещение туземцев. — Фокусы колдуна. — Туземные суеверия. — Продолжение путешествия. — Странные деревья. — Тревога, вызванная пересмешником. — Дневная остановка. — Экспедиция. — Видим старуху, старающуюся настроить туземцев против нас. — Пуллинго является, чтобы предупредить нас. — Мы удаляемся. — Быстрая ходьба. — Носилки для Эдит. — Новый лагерь. — Беглец. — Застигнуты туземцами, оказывающимися друзьями Пуллинго. — Продолжаем путешествие.


Убрав лодку в сарай и спрятав лишнюю провизию и запасы, мы пустились в путь. Каждый из нас нес узел с порохом и патронами, парой сапог, переменой белья, мукой, сухарями, мясными консервами, солью и другими необходимыми вещами. У отца, кроме того, были деньги, которые ему удалось спасти, компас, секстант, географическая карта и одна-две книги. У Меджа была такая же поклажа, у меня — дневник. Мать несла свою одежду, немного провизии и Библию. Эдит надоедала до тех пор, пока ей не позволили нести узел для себя.

Поклажа была приноровлена к силам каждого из нас. Другое дело поднять ношу, которая может показаться очень легкой в продолжение нескольких минут, и нести ее на плечах изо дня в день, да еще с прибавкой ружья, пары пистолетов и толстой палки.

Пуллинго, полный достоинства, шел впереди с копьями в руке и с бумерангом за поясом. Падди Дойль шел рядом с ним, чтобы поддерживать его хорошее настроение. В то же время он пытался научиться языку дикаря и выучить его английскому. Дальше выступали Медж с Томми, за ними следовали отец с матерью. Я или Гарри сопровождали Эдит и Пирса, которые вели козу; Бертон, Попо и остальные заключали шествие. Если я не был с Эдит, то шел с Бертоном или впереди с Меджем.

Отойдя от реки, мы вышли на более открытое пространство; деревья росли здесь настолько далеко друг от друга, что путь виден был на большое расстояние. Мы льстили себя надеждой, что не встретимся с туземцами, так как думали, что все жившие по соседству собрались, чтобы питаться трупом кита, а мы знали, что Пуллинго не поведет нас по местности, населенной племенами, враждебными его племени.

Следует сказать, что первобытные жители Австралии разделяются на многочисленные племена или семьи, живущие совершенно отдельно друг от друга, охотящиеся в разных местностях и так редко сообщающиеся между собой, что не знают языка другого племени. Мы предполагали, что племя Пуллинго жило в местности к югу от реки, и что он зашел дальше обыкновенного на север, когда встретился с нами. Только таким образом мы могли объяснить уверенность, с которой он шел впереди.

Мы рассчитывали, что прошли пятнадцать миль, когда остановились на ночлег у опушки густого леса, к которому привел нас Пуллинго. Когда мы взглянули на карту, то оказалось, что мы как будто нисколько не продвинулись вперед; путь, по которому мы прошли, был очень легок, а из рассказа одного из беглых мы знали, что нам придется идти по гористой, каменистой местности, где нас должны были встретить большие затруднения.

— Ну, — сказал отец, услышав некоторые замечания, — я не позволю вам больше смотреть на карту. Нам нужно смело пробираться вперед и останавливаться там, где можно добыть воды и много дичи.

На следующий день к закату мы прошли столько же, сколько в первый, то есть сделали в общем тридцать миль. Каждый день нам удавалось застрелить столько попугаев или голубей, сколько нам требовалось. Иногда Пуллинго пускал в дело свой бумеранг.

Мы шли уже несколько дней, когда однажды вечером остановились у ручья, довольно многоводного в данное время; судя по берегам, он должен был пересохнуть в скором времени. Хотя мать и Эдит не жаловались, но, видимо, утомились; отец предложил отдохнуть на этом месте или, по крайней мере, позже пуститься в путь на следующий день. Лагерь раскинули, как обыкновенно, изготовили ужин и сели вокруг костра, чтобы как следует подкрепить свои силы.

Пища у всех была одинаковая: она варилась в большом котле; дичь и овощи нарезались на маленькие кусочки, туда же прибавлялись сухари или мука, перец и горчица. Это было наше любимое блюдо, приготовлявшееся и для обеда, и для ужина, и очень вкусное. Отец, мать, Эдит, Медж, я и другие мальчики садились с одной стороны костра, остальные с другой. Пуллинго обыкновенно присаживался к Падди, которого считал своим лучшим другом. Они очень хорошо понимали друг друга, вознаграждая недостаток слов знаками, непонятными для нас.

В этот вечер Пуллинго, вместо того чтобы сесть впереди, уселся сзади Дойля, который передал ему миску с супом. В конце ужина я взглянул в сторону чернокожего и увидел, что он исчез. Во время молчания, наступавшего среди наших разговоров, мне слышались какие-то странные звуки, доносившиеся из чащи леса, но я не обратил внимания на них, так как подумал, что, вероятно, это кричат попугаи или какаду перед отходом ко сну.

Вдруг я увидел, что Пуллинго подошел к Падди, дотронулся до его плеча и сделал знак, чтобы он следовал за ним. Меня заинтересовало, что хочет показать дикарь своему другу, я взял ружье и прокрался за ним. Чернокожий повел нас к югу, на тот путь, по которому мы должны были идти на следующее утро.

Пройдя немного, я заметил свет огня, отражавшегося на ветвях деревьев впереди нас. Мы приближались к огню; чернокожий остановился за густыми, низкими кустами. Я видел, как Падди встал на цыпочки и заглянул поверх кустов; я последовал его примеру и увидел зрелище, при котором дрожь пробежала у меня по телу. У Падди зубы стучали, весь он трясся, но продолжал смотреть, как будто не в силах оторваться. Прямо перед нами, но в некотором отдалении, в темной чаще, виднелось от двадцати до тридцати скелетов, быстро двигавшихся, извивавшихся, кружившихся и прыгавших. Они поочередно вскидывали руками и ногами, напоминая игрушки, которых дергают за веревочки для забавы маленьких детей. Они бросались то в одну, то в другую сторону, то на землю, как будто хотели пройтись колесом, то прыгали все вместе, то один за другим. После ряда необыкновенных движений они внезапно исчезли. Я думал, что они ушли совсем; но в следующее же мгновение они появились и принялись за прежние штуки.

В первое мгновение я невольно подумал, что передо мной скелеты, оживленные волшебной силой. Я видел, что бедный Падди вполне уверен в этом. Все это время оркестр местных музыкантов, стоя перед нами и, очевидно, не замечая нашего присутствия, яростно колотил в барабаны. Эта музыка еще более убедила меня (если я нуждался в доказательстве), что передо мной живые человеческие существа; предположение мое еще более подтвердилось, когда скелеты подошли к огню и я увидел дородные черные тела туземцев, разрисованные полосами белой краской, напоминавшими кости скелетов.

Дикари продолжали свой странный танец; они кружились, извивались; иные стояли подбоченясь. Вздох облегчения, вырвавшийся из груди бедного Падди, чуть было не выдал нашего присутствия, о котором Пуллинго, по-видимому, не сообщил дикарям. Трудно сказать, какое было у них намерение, и что имел в виду Пуллинго, приведя нас. Может быть, они узнали о нашем присутствии в окрестностях и хотели помешать нашему дальнейшему путешествию, а может быть, исполняли туземный танец «Корроборри» только для собственного удовольствия.

Я дернул Падди за руку, и он охотно покинул место действия.

— Да, мастер Годфрей, странные создания эти негры, — сказал он. — Сознаюсь, ваша честь, когда я впервые увидел их, я был готов провалиться сквозь землю и сам превратиться в скелет. Не понимаю, зачем Пуллинго привел нас посмотреть на них.

— И я также, — сказал я. — Может быть, отец или мастер Медж разрешат эту загадку.

Мы были уже настолько далеко от дикарей, что они не могли слышать нас. Вскоре нас догнал Пуллинго и, по словам Падди, спросил, что мы думаем о виденном нами.

Принесенные нами сведения о нахождении вблизи большого количества туземцев были далеко не утешительны. Отец решил продолжать путь на следующий день, не отдыхая, как предполагал раньше. Мать сказала, что она в состоянии идти дальше. Рассказ о танце скелетов возбудил любопытство Меджа, Тома и Гарри, и они решили посмотреть это зрелище. Бертон вызвался идти с нами; остальные, выслушав описание Падди, по-видимому, нашли в этом что-то странное и сверхъестественное и не высказали желания идти с нами. Что касается Пуллинго, то он не пробовал объяснить нам, что означало это зрелище, и я невольно заподозрил, что он с намерением сам подготовил его. Медж и остальные вернулись нескоро; дикари не заметили их, и скелеты продолжали свою бешеную пляску.

Отец приказал усилить охрану ночью. Чтобы показать пример, он первый стал на дежурство с Бертоном и одним из матросов. Я сменил его через два часа. Все время, что я стоял на карауле, я слышал вдали барабанный бой; дикари, очевидно, продолжали свой танец. Медж, сменивший меня, говорил, что он также все время слышал звук барабанов. Туземцы, должно быть, танцевали до восхода солнца.

Мы пустились в путь на рассвете, чтобы избежать встречи с дикарями, и сделали около четырех миль, прежде чем остановились, чтобы позавтракать. Пуллинго шел, по обыкновению, впереди, и нам казалось, что он не имел никакого отношения к дикарям, которые танцевали «Корроборри». Отец, однако, не вполне доверял ему; часто вынимал компас и смотрел на него, чтобы убедиться, так ли ведет нас Пуллинго. Мы могли бы обойтись и без его предводительства, если бы он не был полезен нам тем, что указывал источники воды и деревья, на которые усаживались на ночь попугаи, голуби и другие птицы.

После завтрака мы отдохнули немного и снова пошли вперед, надеясь обогнать наших ночных чернокожих соседей. Так как мать и Эдит не могли идти так долго, как накануне, то мы остановились вскоре после полудня в лесистой местности, очень похожей на те, в которых мы располагались лагерем в предыдущие ночи, на южной стороне реки, только что перейденной нами. Я назвал это рекой, но в сущности то был ряд многочисленных, более или менее глубоких, оврагов, соединенных крошечной речкой, которую мы перешли без малейшего труда. Видно было, что в дождливое время года вода подымалась на много футов, принимая вид потока, трудного и часто опасного для перехода.

Мы быстро построили шалаш для матери и Эдит и устроили помещения для себя. Медж, Дойль, Гарри и я взяли ружья и пошли на охоту за дичью, надеясь убить достаточно птиц и для завтрака на следующий день. Оглянувшись вокруг, мы увидели, что Пуллинго исчез; никто не мог сказать, в каком направлении он ушел.

— Мы отлично можем обойтись без него, — заметил Медж, — только надо постараться не потерять дороги.

Отец предложил взять компас, предупреждая нас быть осторожными. Мы шли с намерением настрелять какаду, попугаев, голубей — вообще всяких птиц, годных для еды, именами которых мы вовсе не интересовались. Особенно же нам хотелось добыть кенгуру или какого-нибудь другого зверя. Мы убили несколько красивых голубок и попугаев. Я невольно чувствовал жалость, лишая жизни такие красивые существа.

Вдруг Гарри крикнул:

— Смотрите! Смотрите! Что это за страшный зверь?

Животное, переваливаясь, как толстый медведь, медленно шло внизу легкого склона. Медж, у которого ружье было заряжено пулями, вскоре подошел так близко, что мог выстрелить. Пуля, должно быть, попала животному прямо в сердце, потому что оно опрокинулось мертвым. Мех зверя, достигавшего трех футов длины, был тепел, длинен и несколько жесток, серого цвета, смешанного с черным и белым; морда очень широкая и толстая. Видом животное очень походило на медведя, но брюхо у него было, как у кенгуру, ноги черные и острые когти.

— Странное создание, — заметил Падди. — Одно только можно сказать — медведь ли это или какая-нибудь здешняя свинья — мяса его хватит на всех дня на два.

Падди разрезал добычу на куски, и все мы разобрали их.

Животное весило, я думаю, целых сорок фунтов. Это, оказалось, был австралийский медведь, встречающийся во всех местностях страны. Он закапывается глубоко в землю; нам посчастливилось встретить медведя, когда он направлялся куда-то в другое место; иначе нелегко было бы добыть его.

Мы сейчас же вернулись в лагерь. Падди, не теряя времени, посадил медвежье мясо на вертел и стал жарить его. Вертелом служила длинная, толстая палка, которую он положил на две разветвленные стойки; один конец палки был прикреплен так, что его можно было вертеть.

Вскоре после нашего возвращения Пуллинго появился с тремя чернокожими, одного из которых он представил под именем Нагернук. Судя по морщинистой коже, седым волосам и бороде, это был очень старый человек. Но с годами он не потерял способности говорить и болтать с необыкновенной быстротой, как бы желая передать нам что-то важное. Конечно, мы ничего не поняли. Вид медвежьего мяса, жарившегося перед огнем, возбудил его интерес, и он спросил у Пуллинго, как мы его добыли. Пуллинго указал ему на наши ружья и повел длинный рассказ о чудесах, творимых ими. Хотя он часто видел, как стреляли из этих ружей, он, по-видимому, продолжал относиться к ним с суеверным страхом, что было вполне в нашем интересе.

Отцу хотелось быть в мирных отношениях с чернокожими; поэтому, как только один из кусков медведя достаточно изжарился, он предложил его Нагернуку. Дикарь вскочил и стал скакать и прыгать самым необычайным образом, с восторгом прижимая мясо к груди. Выразив таким образом свой восторг — если не благодарность, — он сел на землю и начал пожирать мясо; он забивал в рот огромные куски, бросая иногда, и то неохотно, кусок своим двум более молодым спутникам, которые, сидя рядом с ним, покорно съедали то, что он давал, напоминая собак, следящих за обедающим хозяином.

Общество этих непривлекательных образчиков человечества было нежелательно для нас; но они, по-видимому, решили остаться, чтобы получать от нас подачки, а может быть, и украсть что-нибудь, если бы представился удобный случай. Впрочем, могло быть, что мы ошибались в последнем отношении.

Как только молодые люди оглодали кости, брошенные им Нагернуком, они набрали коры и устроили себе шалаши вблизи нашего лагеря, показывая таким образом, что они не собираются уходить. Пуллинго, когда сел за ужин, шепотом долго рассказывал нам о своих знакомых, удостоивших нас посещением; но мы не ясно поняли его. Одно было очевидно: в соседстве стояло лагерем много чернокожих; но будут ли они тревожить нас, оставалось неизвестным. Конечно, мы, как всегда, стояли по очереди на часах. Мы с Меджем сговорились обходить лагерь вместе; если же один садился, то другой ходил взад и вперед, ведя разговор.

Мы ходили вместе около часа. Я устал и присел, а Медж продолжал расхаживать взад и вперед. Он только что дошел до конца своей прогулки, как я увидел, что он нагнулся, прикрыв глаза рукой, как будто желая разглядеть что-то в темноте. Он остановился, когда я пошел к нему. Как раз в эту минуту я увидел в просеке леса как будто человеческую фигуру, стоявшую на куче земли, несколько возвышавшейся над окружающей местностью. Фигура эта имела необыкновенный вид. С плеч у нее развевались по ветру, словно крылья громадной ночной птицы, концы большого шарфа, обвивавшего ее тело. Длинная борода спускалась с подбородка; волосы, разделенные на длинные локоны, подымались пучками в нескольких местах.

Ни звука не издавало это необыкновенное существо. Фигура стояла словно статуя; только руки ее подымались то вверх, то вниз рядом таинственных знаков. Она как будто хотела остановить наш путь. Человек этот, должно быть, был смел, если рассчитывал подействовать на легковерие белых; одного выстрела из ружья было бы достаточно, чтобы покончить с его представлением; но, конечно, мы и не думали стрелять в него.

— Какие могут быть намерения этого удивительного малого? — спросил я, подойдя к Меджу.

— Я думаю, это штука со стороны дикарей; они пробуют напугать нас, — ответил он. — Может быть, они, зная, что не могут бороться с нашим огнестрельным оружием, пытаются напугать нас проявлением своих волшебных чар; этот старик, наверно, играет роль колдуна. Я принял бы его за нашего друга Нагернука, если бы не видел, что тот крепко спит на своем месте, когда я проходил там. Подите-ка, Годфрей, посмотрите, там ли он; а я пока послежу за этой фантастической личностью.

Я осторожно пробрался к месту, где лежали наши гости; все трое спали крепким сном. Я вернулся к Меджу, продолжавшему наблюдать колдуна.

— Разбудите Пуллинго, — сказал он, — посмотрим, что он скажет, когда увидит это пугало.

Я нашел нашего черного проводника спящим на своем обычном месте рядом с Падди Дойлем. Падди проснулся, когда я стал будить Пуллинго.

— Тут какой-то странный человек выкидывает разные фокусы, и мы хотим узнать, что думает о нем чернокожий, — сказал я. — Попробуйте объясните, что мы нисколько не напуганы и только хотим узнать, что значит его появление.

— А вдруг это настоящий призрак? Ради Бога, не оскорбляйте его, — шепотом проговорил Падди. — В Старом Свете бывают такие вещи, и только язычники сомневаются в этом. Смотрите же берегитесь, дорогой мастер Годфрей.

Падди попробовал объяснить Пуллинго, что мы видели что-то необыкновенное вблизи лагеря. Не без колебания пошел дикарь с Падди и мной к тому месту, где стоял Медж. Эффект, произведенный на него видом загадочной фигуры, оказался гораздо сильнее, чем я ожидал: как только он увидал ее, он начал дрожать; с громким криком: «Каракуль! Каракуль!» — он опрометью бросился бежать к лагерю.

Его крики разбудили других дикарей. Они вскочили на ноги и побежали через лес с тем же таинственным восклицанием. Поднятый ими крик, конечно, разбудил весь лагерь. Отец и Бертон подошли к нам, спрашивая, что случилось. Понятно, мы хотели посмотреть, что делают чернокожие, но, когда взглянули в ту сторону, таинственная фигура исчезла.

— Надо найти малого и научить его не выкидывать таких штук перед нами, — крикнул Медж, бросаясь вперед. Я и большинство наших последовало за ним. Как ни был храбр Гарри, в данную минуту он казался испуганным не менее дикарей и умолял нас не трогать призраков.

Напрасно мы обыскали все вокруг холма — мы никого не нашли. В темноте всякому, хорошо знакомому с местностью, было легко спрятаться, и, может быть, тот, кого мы искали, был недалеко.

— Нечего больше искать его, — заметил Медж, — но нужно ему показать, что нас не напугать.

Мы вернулись в лагерь, развели костер и отправились отыскивать Пуллинго и его друзей. Вскоре мы нашли их в дупле дерева, по другую сторону лагеря, тесно прижавшимися друг к другу. Они или действительно сильно испугались, или притворялись испуганными: зубы у них стучали, глаза были вытаращены, сами они все дрожали; держа друг друга за руки, они выглядывали из дупла; даже волосы у них, казалось, стали дыбом. Если они не были испуганы по-настоящему, то отлично играли свои роли. Мы позвали Падди, который оправился от страха и, казалось, несколько стыдился за себя, и попросили его уговорить Пуллинго и его друзей прийти к огню. Они пришли и сели как ни в чем не бывало. Я заметил только, что по временам они взглядывали в сторону, где стояла прежде фигура, и иногда подозрительно оглядывались назад.

Наконец нам удалось добиться от Пуллинго, что Каракуль был, как мы и подозревали, колдун — существо с неограниченной властью над теми, кто оскорбил бы его. Убивает он свою жертву совсем необыкновенным образом, с помощью косточки, вынимаемой из тела мертвеца. Косточку эту, благодаря своей волшебной силе, он может направить в сердце всякого, кого хочет погубить. Он добывает ее посредством чар. Когда умирает какой-нибудь туземец, колдун идет в ночь его похорон на могилу и, после некоторых магических обрядов, ложится на могилу. В ту минуту, когда на небе появляется новая звезда, мертвец выходит из могилы, вызванный заклинаниями колдуна, и вводит в кожу Каракуля крошечную косточку из своего тела, причиняя боль не сильнее укуса муравья. Приобретенная таким образом кость остается спрятанной в коже колдуна до того момента, когда понадобится ему. Тогда волшебной силой он заставляет таинственную косточку выйти из его тела и вонзиться в тело человека, обреченного на гибель; косточка немедленно входит в сердце жертвы, вскоре умирающей в страшных мучениях.

Колдун, однако, не только убивает людей, но и лечит их. Когда он не достигает этого заклинаниями, то пробует растирания и пассы. Когда и это не помогает, он жжет своим пациентам руки и ноги, пускает им кровь за ухом или подвешивает за руку на ветку дерева; если они ранены, он покрывает их раны мазью из грязи. Если пациент и после этого не выздоравливает, Каракуль объявляет, что тот сам виноват, что не выздоравливает, и умывает руки.

— У нас есть много причин бояться этих могучих волшебников, — заметил Пуллинго, насколько мы могли понять его жесты и слова.

Когда я более ознакомился с туземцами, я убедился в правдивости его рассказа. Он рассказал нам еще много интересного о суевериях своих земляков, но я не помню всего. Между прочим он говорил, что туземцы твердо уверены, что никто не умирает от естественных причин. Если человек не умрет, убитый людьми или погубленный чарами колдунов, то может жить вечно, не старея и не теряя своих физических сил.

— Ну, довольно этой чепухи, — проговорил наконец Медж. — Скажите вашим друзьям, чтобы они отправлялись спать. Да и вы, мастер Пуллинго, сделайте то же; не то завтра никуда не будете годиться.

Бертон и один из матросов сменили нас с Меджем; хотя они и поглядывали, не явится ли колдун, но тот не показывался. Может быть, отблеск огня на ружьях часовых показал ему, что опасно иметь дело с нами.

На следующее утро мы обсудили это событие и пришли к заключению, что туземцы почему-то стараются помешать продолжению нашего путешествия. Конечно, мы решили не обращать на это внимания и, как только кончили завтракать, принялись складывать наши пожитки, сказав Пуллинго, что он должен вести нас. Он смутился и наконец объявил нам, что не смеет идти в ту сторону, где показался колдун.

— Можете идти куда хотите, — заметил Медж, — а мы пойдем прямо вперед; вы можете присоединиться к нам на другой стороне.

Нагернук и его спутники следили за нами; когда они увидели, что мы направляемся к холму, они бросились бежать с криками: «Каракуль! Каракуль!» Мы ответили взрывом хохота. Медж выстрелил вперед, чтобы дать им понять, что выстрелы очистят путь от всяких врагов. Этот намек они могли понять; мы надеялись, что это предостережет их земляков от нападения на нас. Мы больше всего желали избегнуть столкновения с дикарями; если бы раз была пролита кровь, неизвестно, чем все могло бы кончиться. Необходимо было показать туземцам нашу силу и полное отсутствие страха перед ними.

Мы пошли вперед в обычном порядке и вскоре оставили далеко за собой «холмик колдуна», как мы прозвали его. Мы так и не знали, шли ли за нами он и его сообщники.

Я еще не говорил о виде этой местности и о встречавшихся тут деревьях. Вблизи реки и, насколько мы могли видеть, вдоль берега виднелись группы великолепных сосен, известных под названием сосен Норфольского острова, в сто футов высоты, с совершенно прямыми стволами, употребляющимися на мачты для самых больших кораблей. Больше всего было эвкалиптовых деревьев различных пород; некоторые из них достигали высоты в 150 футов; многие имели от 30 до 40 футов в обхвате; в дуплах иных могли бы поместиться все мы. За исключением размеров, их нельзя назвать красивыми; цвет их листьев грубый и некрасивый. В котловинах мы встречали великолепные папоротники, росшие на стеблях футов в двадцать высотой, шириной в весло в диаметре. Папоротник этот выбрасывает во все стороны множество листьев, длиной в четыре-пять футов, по виду очень похожих на листья простого папоротника.

Хотя мы верили в привязанность Пуллинго, мы все же сомневались в характере его земляков и потому во время пути держались близко друг к другу, чтобы иметь возможность отразить внезапное нападение. Когда мы останавливались на отдых и отправлялись на охоту за дичью, мы брали с собой Пуллинго, если уходили далеко. Почти каждые два дня мы убивали кенгуру или медведя и громадное количество птиц, в числе которых попадался иногда и местный индюк, большая птица весом от 16 до 18 фунтов. Часто, когда мы шли, до нас доносился звук, до такой степени похожий на удар бича, что Томми и Пирс уверяли, что, должно быть, это упражнялся какой-нибудь чернокожий мальчик. Только впоследствии мы узнали, что звук этот издавала маленькая птичка, летавшая над нашими головами или сидевшая на ближайшем дереве.

Мы прошли около десяти миль и снова остановились около огромного эвкалиптового дерева. Вблизи был лес, несколько более густой, чем обыкновенно, с холмистой почвой. Нас привлек ручей. Мать и Эдит совершали дневной переход, не чувствуя особой усталости; правда, жара еще не начиналась и воздух был чистый и бодрящий.

Мне с Меджем и Падди очень повезло на охоте, на которую мы сейчас же отправились вместе с Пуллинго: Медж застрелил большого кенгуру; Падди и я — две дюжины красиво оперенных птиц, да и Пуллинго подстрелил около дюжины из своего бумеранга. Мы намеревались идти по направлению к горам, но Пуллинго знаками показал нам, что это бесполезно; когда же мы стали настаивать, он встал перед нами и самыми решительными жестами пытался остановить нас. Так как мы возражали, он повернулся лицом к лагерю и сел на землю, как бы отказываясь идти с нами. Мы наконец отказались от дальнейших попыток и пошли по указанному им пути, вдоль берегов реки, где мы нашли большинство убитых нами птиц.

По возвращении матросы стали ощипывать нашу добычу, а Падди умело разрезал кенгуру; после этого пошло приготовление жареного мяса и дичи, а мать испекла в золе пироги. Вся мучная пища предназначалась для матери, Эдит и Пирса. Плодов у нас почти не было; доставали только что-то вроде дикого шпината; иногда попадалась капустная пальма, которая сходила за зелень и поддерживала здоровье всех нас.

Мы кончили ужин, и мать и Эдит ушли в свою хижину. За исключением Меджа и Падди, которые отправились на дежурство, все мы уже собирались спать, как вдруг вблизи нас раздался дикий, нечеловеческий, отрывистый, громкий взрыв насмешливого хохота. Словно множество туземцев внезапно подкрались, окружили наш лагерь и с восторгом увидели, что мы находимся в их власти. Мы вскочили и бросились к оружию, ожидая, что в нас сейчас же полетит град копий. Но неприятеля нигде не было видно.

— Откуда это может быть? — вскрикнул Медж.

— Должно быть, те, что были здесь, отступили. Смирно, ребята, — крикнул отец, — ни в каком случае не выходите из лагеря. Вероятно, они хотят завлечь нас, чтобы убивать поодиночке.

Мать вышла из хижины. Эдит, дрожа, стояла рядом с ней.

— Не бойтесь, — сказал отец. — Дикари увидели, что мы готовы, и вряд ли нападут на нас.

— Но они могут спрятаться только в соседнем кустарнике; крик раздался совсем близко, — заметил Медж. — Позвольте мне взять двух людей, капитан Рэйнер, и мы скоро выгоним их из убежища.

— Будьте уверены, что они уже далеко, — ответил отец.

Только что он проговорил эти слова, как опять раздался ужасный звук, напоминавший хохот сумасшедшего.

— Мне кажется, что кто-то влез на дерево, — заметил Медж. — Я застрелю его, если он не сойдет сам.

Я заметил, что все это время Пуллинго спокойно сидел у огня, наблюдая за нами, и бормотал только: «Гогобера». Было ли это имя вождя окружавших нас дикарей или какого-нибудь злого духа — никто не мог сказать. Теперь я увидел, что он спокойно смеется; очевидно, ему казалась смешной тревога, вызванная среди нас этими странными звуками.

— Чернокожий что-то знает, — крикнул я. — Меня нисколько не удивит, если тут окажется какой-нибудь колдун из тех, о которых он рассказывал нам. Падди, попробуйте-ка добиться у него, кто производит такие ужасные крики.

Пуллинго легко понял Падди, встал и пошел к ветке дерева, на которое смотрели Медж и некоторые из наших спутников. Он взял свой бумеранг и отступил на несколько шагов назад. Он попал в цель, и в следующее мгновение большая птица с черной головой и стальным клювом упала на землю.

— Вот кто смеялся, — спокойно проговорил он на своем ломаном английском языке.

Наш ночной посетитель оказался птицей-пересмешником. Когда я увидел птицу, мне стало жаль, что ее убили. Несмотря на свой негармоничный голос, это замечательно общественное и полезное создание. Она истребляет змей, которых хватает за хвост и сокрушает своим могучим клювом; она оказывает важную услугу поселенцу, желающему рано встать, приветствуя приближение зари своим странным криком, за это ее называют «часами переселенца».

Туземцы зовут ее гогобера и во всяком случае не испытывают суеверного страха перед ней. Пуллинго, ощипав птицу, стал жарить ее и, по всем вероятиям, съел ее до утра целиком.

— Надеюсь, что больше не будет тревоги, а потому советую всем отправиться по своим местам, — сказал отец.

Мы немедленно последовали его совету. Если бы Пуллинго не убил бедную гогоберу, мы, может быть, встали бы вовремя, а то часовой не счел нужным будить нас, пока солнце не поднялось высоко над горизонтом.

Отец, посоветовавшись с Меджем, решил остаться тут на день; лагерь наш находился вблизи воды, а дичи в соседстве было, по-видимому, в изобилии. Пуллинго, объевшийся накануне гогоберой, не выразил ни малейшего желания встать, перевернулся на другой бок и снова уснул.

Меджу и мне хотелось узнать, какова местность за горами в той стороне, куда не хотел нас пустить Пуллинго. Мы решились пойти туда после завтрака. Мы отправились, взяв с собой Падди Дойля и Попо, которые несли нашу провизию.

Так как Пуллинго продолжал крепко спать, то мы не стали дожидаться его и пошли лесом, на запад.

Мы вышли на вершину горы и затем спустились в долину, поросшую еще более густым лесом, чем в той местности, откуда мы ушли. Птиц, которых можно было бы стрелять, нам не попадалось. Мы молча остановились. Мне показалось, что издалека доносится шум человеческих голосов. Я сказал Меджу; он прислушался и нашел, что я прав.

— Все-таки идем вперед, — сказал он. — Если это голоса туземцев, мы можем удалиться, и это покажет им, если они увидят нас, что мы не имеем никаких враждебных намерений относительно их.

Мы пошли дальше по густому лесу. Голоса становились все громче и громче, и мы увидели, что подходим к открытому месту. На самом краю поляны рос густой кустарник, где мы могли скрыться незамеченными и вместе с тем видеть все. В центре поляны на вершине холма стояла высокая худая старуха; ее длинные, седые, распушенные волосы развевались по ветру. Левой рукой она размахивала палкой над головой, правой делала самые отчаянные жесты. Вокруг нее стояла толпа мужчин различного возраста и несколько женщин. Лица слушателей, полные внимания, были обращены к ней. Она разражалась потоком слов, значение которых оставалось непонятным для нас. Они слушали так внимательно, что мы не подвергались риску быть замеченными. Разве только если бы старуха взглянула в нашу сторону.

Несколько минут она продолжала красноречиво говорить, дико размахивая руками. По-видимому, она старалась убедить в чем-то своих слушателей. Из нескольких долетевших до нас слов мы наконец поняли, что она говорила о нас и советовала воинам своего племени не допускать нас продолжать наш путь. Чем долее она говорила, тем более мы убеждались в этом и невольно боялись, чтобы дикари не бросились вдруг к нашему лагерю и не открыли нас.

Медж дотронулся до моего плеча и сделал знак, что пора уходить. Я передал это Падди и Попо, которые были в кустах на другой стороне. Вдруг я оглянулся и увидел вблизи себя лицо чернокожего. Неужели враги окружили нас? Если это так, то нам предстоит жестокая борьба за жизнь. Велика была моя радость, когда я увидел, что чернокожий был не кто иной, как Пуллинго, прокравшийся за нами. Он ничего, не сказал, но жестами показал, чтобы мы уходили так же тихо, как он пришел.

Так как это было самое умное, что мы могли сделать, мы бесшумно вышли из кустов, пригибаясь, как он, к земле, чтобы нас не могла увидеть старая колдунья. К счастью, в это время она отвернулась от нас.

Пуллинго вел нас, не останавливаясь ни на секунду и даже не оглядываясь. Вероятно, он боялся, что его земляки узнают и отомстят ему. Во всяком случае, то, что он пошел за нами, зная опасность, которой мы подвергались, доказывало его верность.

— Дурно! Очень дурно, Падди! — сказал он, оборачиваясь к своему другу и говоря с акцентом ирландца. — Если убиты, другие скажут: Пуллинго сделал это. Дурно! Очень дурно, Падди! — повторял он. Его ограниченный запас слов не позволял ему выразить своего мнения о нашем поступке.

— Но если бы мы не пошли, то не узнали бы, что чернокожие думают напасть на нас, — ответил Дойль. — Они могли бы наброситься на нас ночью и убить всех до единого; видите, мистер Пуллинго, наша прогулка имела более смысла, чем вы предполагаете. А почему вы не сказали, что они здесь, если знали?

— Я сказал бы, если бы они пришли, — ответил Пуллинго. Или он провел нас более коротким путем, или мы шли скорее, только мы добрались до лагеря гораздо скорее, чем я ожидал.

Наш рассказ смутил отца. До сумерек оставалось еще четыре часа, и мы могли бы уйти на расстояние десяти миль от чернокожих. Из того, что мы видели, и из немногих слов, понятых нами, ясно было, что старая ведьма, неизвестно по какой причине, возбуждала свое племя к нападению на нас. Отец посоветовался с Пуллинго. Когда он понял, что мы собираемся уйти, он посоветовал сделать это немедленно.

Отцу хотелось, чтобы мать и Эдит успели отдохнуть. Силы моей маленькой сестры очень ослабели от продолжительной ходьбы.

— Но ведь мы можем нести барышню, — вскрикнул Падди. — Я с удовольствием предоставляю свои плечи. Ведь она легка как перышко.

— И я также, — сказал Медж. — Как это мы раньше не сообразили!

Бертон и еще один из наших спутников также предложили свои услуги. Мать поблагодарила их и сказала, что сама она может пройти, сколько будет нужно. Мы сейчас же принялись устраивать нечто вроде паланкина. Вблизи росли деревья с листьями на длинных черешках. Из этих черешков мы быстро сплели носилки для Эдит, заполнив промежутки между черешками листьями этих же деревьев.

Мы быстро сложили наши пожитки, усадили Эдит на носилки и отправились. Падди, с чисто ирландской вежливостью, объявил, что его ноша стала легче с тех пор, как ее уравновешивает тяжесть барышни. Пуллинго был, видимо, удивлен заботами о девочке. Его жена и дочери должны были нести все свое имущество — правда, небольшое, тогда как он шел только со связкой копий и бумерангом. Но в роли проводника он старался во всем подражать нам и выступал впереди в штанах и рубашке, на которые он, впрочем, смотрел как на почетное отличие, а не на необходимость.

Вид местности мало изменился. Плоская в общем, она иногда возвышалась и была покрыта густыми деревьями. Вся местность напоминала собой парк, и мне все казалось, что откуда-нибудь выскочат серны и побегут от нас. Вместо них мы видали иногда группы из трех-четырех кенгуру, попадались и одиночки, но все убегали прежде, чем мы успевали выстрелить. Это очень осторожные животные, и подойти к ним очень трудно. Даже во время еды они зорко оглядываются вокруг и сообщают друг другу о приближении врагов — туземцев или динго.

— А право, это веселая жизнь, — сказал Томми, обращаясь ко мне и Гарри.

Мы шли в арьергарде, оглядываясь во все стороны и назад, не идут ли дикари по нашим следам. Мне хотелось бы только, чтобы чернокожие убрались подальше и не мешали нам.

— Может быть, то же самое и они говорят про нас, — заметил я. — Нужно помнить, что здесь мы нарушаем права, которыми они пользуются благодаря тому, что раньше заняли эту страну и считают ее своей. Понятно, им неприятно, что мы убиваем животных, которые являются для них средством существования.

— Ну, кажется, всего хватит и на них и на нас, — сказал Томми, — если судить по множеству птиц, летающих у нас над головами. С их стороны глупо пробовать связываться с белыми: слабейшие всегда будут побеждены.

— Может быть, — заметил я, — но им нужно научиться этому; а пока они воображают, что могут выгнать нас из своей страны. Конечно, мы имеем полное право придти сюда, но мы должны обращаться с ними по-человечески и стараться не обижать их и не лишать средств к существованию.

— Это справедливо, — сказал Гарри. — Не их вина, что они невежественные дикари; нужно думать о том, чем бы мы сами были, если бы нас не учили и не воспитывали. Мне никогда не забыть, чем я мог бы стать, если бы вы не спасли меня от тех ужасных людей. Я не знал бы ничего о Боге, о Его любви к людям.

Мы говорили еще о многом. Гарри всегда слушал охотно, в надежде узнать что-нибудь новое. В особенности он любил слушать рассказы про Англию и другие страны и про бесчисленные удивительные вещи, о которых он не имел никакого понятия.

Этот дневной переход был очень утомителен, в особенности потому, что приходилось все время быть настороже. Отец отдал приказание, в случае нападения дикарей, опустить носилки Эдит на землю, и мы должны были окружить ее, но стрелять только тогда, когда он прикажет. Он все надеялся, что дикари, видя нас хорошо подготовленными, не решатся напасть.

Я очень обрадовался, когда на закате Пуллинго посоветовал остановиться у опушки леса, в довольно низком месте, потому что тут была вода. Но лагерь мы разбили на склоне, где было сухо. Вокруг этого места росли громадные папоротники величиной с обыкновенные деревья в северных странах. Мы сейчас же принялись за приготовление к ночлегу: быстро раскинули палатки и зажгли костер, предварительно вырезав траву вокруг, чтобы она не загорелась и не подожгла деревья.

Эдит поблагодарила своих носильщиков.

— Давно мне не случалось исполнять чего-либо более приятного, — ответил Падди, размахивая своей соломенной шляпой, — и я, конечно, выражаю и чувства всех остальных.

Медж, не умевший говорить любезности, улыбнулся и сказал Эдит, что он очень рад, что мог нести ее. Он решил предложить сделать носилки и для миссис Рэйнер, с тем чтобы ее несли Гарри, Том, Попо и я.

Только что мы сели за ужин, как услышали тот же негармоничный, насмешливый крик, который так испугал нас накануне, но на этот раз мы не встревожились, хотя, не убей Пуллинго гогоберы, мы не поверили бы, что птица может издавать такие звуки.

Конечно, ночью мы сторожили по очереди, но все прошло спокойно. Еще до восхода солнца гогобера разбудила нас своими странными криками. Пуллинго хотел было убить ее, но мы уговорили его не делать этого, и сама она улетела вскоре после восхода солнца, очевидно, встревоженная видом стольких людей.

Отец решил остаться тут до послеполуденного времени и идти только полдня так, чтобы встать на следующий день с зарей и воспользоваться прохладными часами для прогулки.

Я не упоминал еще, что отец постоянно собирал всех на молитву утром и вечером; он или мать читали также отрывки из Библии.

После молитвы мы с Меджем взялись за ружья, чтобы настрелять птиц для обеда, который предполагался до нашего ухода. Мы убили столько, сколько было нужно, и послали дичь в лагерь с Попо, чтобы изжарить ее, а сами присели отдохнуть под тень большого папоротника. Было очень жарко. Медж прислонился к стволу и зажег трубку; я сидел рядом с ним, наслаждаясь относительной прохладой.

Мы сидели недолго, как вдруг услышали какой-то шум в кустах; думая, что туда забрался кенгуру, я поднял ружье, чтобы выстрелить. В эту минуту из чащи выскочил туземец. Увидя нас, он с удивлением и ужасом отскочил в сторону, кинулся бежать со всех ног и вскоре исчез из виду. Я обрадовался, что не выстрелил: очевидно, этот человек бежал через лес от преследования врагов. Если бы он охотился, то просто спрятался бы в чащу, так как сообразил бы, что животное, за которым он охотился, вряд ли пробежало мимо нас.

— Во всяком случае это доказывает, что туземцы трусливы и нам нечего бояться их; иначе чего так испугался этот молодец при виде нас, — заметил Медж.

Прошло еще несколько времени. Медж взглянул на часы.

— Ну, я думаю, попугаи совсем готовы, и мы можем вернуться в лагерь, — заметил он. — Но мне очень не хочется вставать.

Только что он сказал эти слова, как я увидел Пуллинго. Он подошел так неслышно, что, будь он врагом, мог легко напасть на нас.

— Нехорошо здесь. Слишком далеко от лагеря, — проговорил он шепотом.

Только что он сказал эти слова, как снова послышался шум в той стороне, откуда показался туземец, и вслед затем семь темных фигур с копьями, топорами и дубинами в руках выбежали на открытое место, оглядываясь во все стороны и как будто ища кого-то или что-то. Они не заметили нас сначала, так как высокая трава и стволы деревьев скрывали нас. Я надеялся, что они пройдут мимо, не открыв нашего убежища. Пуллинго припал к земле и жадно следил за их движениями, не произнося ни слова. Рука Меджа потянулась к пистолетам; я положил палец на курок, чтобы выстрелить, в случае если дикари вздумают напасть на нас. Это были люди более свирепого вида, чем те туземцы, которых мы встречали до сих пор. Лица их были искажены бешенством, и каждое движение дышало яростью. Они пытливо озирались вокруг; но, не видя предмета своих поисков, уже собрались бежать дальше, когда один из них увидел нас.

Мы оба вскочили на ноги, готовясь стрелять и дорого отдать свою жизнь. Дикари бросились к нам; одни готовились бросить копье, другие потрясали топорами и дубинами.

— Я выбираю того молодца, что впереди, а вы стреляйте в следующего, — крикнул Медж.

Я собирался исполнить его приказание, но Пуллинго вскочил и произнес на своем языке несколько слов, значения которых мы не поняли.

Дикари остановились.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — кричал Пуллинго. Он еле поспел остановить нас. — Это не враги.

Он подошел к туземцам и обменялся с ними несколькими словами. Я не сомневался, что дикари преследовали виденного нами чернокожего, но, конечно, мы не сказали, что он пробежал мимо нас. Обменявшись еще несколькими словами с Пуллинго, туземцы продолжали путь по направлению, куда бросился беглец, а мы с Пуллинго вернулись в лагерь.

Дорогой он рассказал нам, что беглец совершил убийство или какое-то другое преступление и что мстители преследуют его, чтобы лишить жизни. Увы, бедняга! Если он не выказал более хитрости и упорства, чем семь его преследователей, то участь его была решена и, вероятно, до заката солнца он был уже мертв.

Мы были благодарны Богу за то, что не убили ни одного из дикарей; случись это, остальные напали бы на нас, и нам пришлось бы или перестрелять всех их, или самим быть пронзенными их копьями.

Перед лагерем Пуллинго снова надел рубашку и штаны, которые, по не объясненным им причинам, спрятал раньше в кустах. Я невольно подумал, что он знал о том, что тут пройдут его земляки, и, узнав, где мы находимся, пришел предупредить нас об опасности.

Мы рассказали наше приключение отцу и остальным нашим спутникам. После того как мы описали встретившихся нам чернокожих, все выразили надежду, что мы не встретимся с ними.

Как мы ожидали, присланная нами дичь была уже изжарена. Покончив с ней, мы приготовились в путь.

ГЛАВА XI

По пути встречаем еще чернокожих. — Наше огнестрельное оружие возбуждает изумление. — Устройство постоянного лагеря. — Медж и я отправляемся на разведку пути. — Пуллинго скидывает свою одежду. — Переходим реку. — Доходим до подножия хребта. — Пуллинго встречается со своим сыном Куагуагмагу. — Его решение покинуть нас. — Пещера луны. — Местная легенда. — Наблюдаем туземцев, поклоняющихся пещере. — Покинутый Пуллинго. — Идем дальше без него. — Входим в холмистую местность. — Скелет беглого. — Лагерь под скалой. — Запас воды вышел.


Мы путешествовали уже несколько дней безо всяких помех со стороны туземцев. Несколько человек подходило к нам. Пуллинго объяснял им, что мы только проходим через их страну и желаем быть в дружеских отношениях с чернокожими, но что в то же время мы обладаем могуществом, удивительными «делателями грома» и можем уничтожить всех наших врагов. По временам один из более смелых дикарей подходил к нам, когда мы шли или располагались лагерем, чтобы поближе рассмотреть наших «делателей грома», как они называли наше огнестрельное оружие, с величайшим удивлением и страхом смотрели они на наши ружья и скоро уходили прочь, видимо, считая себя не в безопасности в соседстве с такими страшными вещами. Пуллинго так и не осмелился дотронуться до ружья и потому не знал, отчего происходит выстрел. Большинство чернокожих разбегалось, лишь только, бывало, завидят нас.

Местность, по которой мы проходили, нисколько не отличалась от той, которую я уже описывал. Однажды, когда мы проходили по более высокому холму, мы увидели далеко вдали ряд синих гор. Очевидно, нам приходилось переходить через них на пути к югу. Нельзя было решить, насколько они высоки, но мы боялись, что они суровы и бесплодны.

Вечером, когда мать и Эдит ушли к себе, отец выразил Меджу и мне свои опасения, что им придется вынести много неудобств и затруднений, если не опасностей, во время перехода через горы.

— Я жалею, что не выказал более решительности и не помешал моим бедным сослуживцам отправиться на баркасе, — заметил он. — Если бы я уговорил их остаться до окончания периода бурь, они могли бы совершить безопасно свой путь и к этому времени, вероятно, за нами пришло бы судно из Сиднея и избавило нас от длинного, утомительного путешествия.

— Вы поступили, как считали лучше, сэр, — заметил Медж. — К тому же, может быть, затруднения будут не так велики, как вы предполагаете. Но я обдумал все дело и, если вы позволите, я отправлюсь с кем-нибудь. Пуллинго, если удастся уговорить его, будет служить нам проводником. Мы разузнаем дорогу, а вы останетесь пока с остальными в каком-нибудь удобном месте вблизи воды, где можно добывать достаточно дичи. Дойль отличный стрелок и, наверно, будет в изобилии снабжать вашу кладовую. Мы же найдем самую хорошую дорогу и вернемся к вам. Может быть, по ту сторону хребта найдутся переселенцы, от которых можно добыть лошадей для миссис Рэйнер и ее дочери на дальнейший путь. Двум-трем людям легче пройти, чем большому обществу.

— Я очень благодарен вам за предложение, — сказал отец, — но кого вы думаете взять с собой? Признаюсь, что ради жены и дочери мне не хочется ослабить наш отряд, на случай если туземцы вздумают навестить нас и, видя, что нас мало, попробуют напасть на нас.

Как только я услышал предложение Меджа, я решил, если возможно, отправиться с ним.

— Позвольте мне пойти, — сказал я. — Я могу вынести усталость. Хотя я и хорошо управляюсь с ружьем, дикари сочтут меня за мальчика и не примут меня в расчет. А между тем вам не придется отпускать лишнего человека, и у вас останется пять человек. Я же думаю, что в состоянии быть полезным Меджу настолько же, как всякий другой.

— Я буду очень рад, если вы пойдете со мной, Годфрей, — сказал Медж, — если ваш отец одобрит ваше решение; я сам хотел предложить это вам. Что вы скажете, капитан Рэйнер? Я буду охранять его ценой собственной жизни, хотя вряд ли в этом представится необходимость. А для добывания пищи мы можем рассчитывать на наши ружья.

Отец подумал и, к великому моему удовольствию, согласился, чтобы я пошел с Меджем. На следующее утро он объяснил наш план матери и заметил:

— Мы позволили Годфрею отправиться в море, и, конечно, отправляясь с таким разумным, решительным человеком, как Медж, он подвергается не большей опасности, чем вообще при исполнении своих служебных обязанностей.

Мы не теряли времени на приготовления. Забрали большой запас пороху и дроби, по ящику с трутом, провизию, по бутылке с водой, по карманному компасу, подзорной трубе и по лишней паре сапог. Взяли мы еще котелок для чая, по жестяной кружке, ложке, по тарелке, пару ножей и вилок, принадлежности для раскидывания палатки. На ноги надели гетры.

Мы оставили наших спутников на возвышенности, откуда открывался вид во все стороны. Деревья, между которыми шла изгородь, позволяли укрыться в случае нападения туземцев. Внизу же текла река. Различные птицы давали возможность иметь всегда большой запас пищи.

Между нашим лагерем и хребтом тянулась более лесистая местность, мешавшая нам разглядеть характер поверхности вдали. До подножия гор было еще довольно далеко.

Насколько мы могли понять, Пуллинго не имел ничего против того, чтобы пойти с нами.

На рассвете, после сытного завтрака, вооруженные пистолетами, ружьями, топорами и длинными ножами, мы попрощались со всеми и двинулись в путь. Чистота воздуха обманула нас, и лес оказался дальше, чем мы думали. Лучи солнца, пробивавшиеся среди деревьев, указывали нам путь. Медж шел вперед, я за ним; бесчисленные вьющиеся растения, свешивавшиеся с деревьев, мешали нам идти рядом.

Я заметил, что Пуллинго уже несколько дней, видимо, тяготился рутиной нашей жизни, так не походившей на жизнь туземцев. Теперь он не шел впереди, а тащился сзади, указывая только направление, по которому следовало идти, что мы отлично знали и без него. Только что мы вошли в лес, я заметил, что он проделывает какие-то необыкновенные движения, и вскоре увидел, что он снял рубашку. Оглянувшись через минуту, я с удивлением увидел, что он держит в руках свои штаны. Размахнувшись, он бросил их на сук дерева, на котором они и повисли, развеваясь по ветру, а сам прыгнул вперед в восторге, что освободился от так надоевшей ему одежды. Я окликнул Меджа и спросил его, не велеть ли Пуллинго надеть рубашку и штаны.

— Оставьте его, — сказал Медж, — он только следует своим естественным наклонностям. Пусть его ходит голым, если ему это нравится, хотя я сильно подозреваю, что, когда станем переходить через горные вершины, он пожалеет, что избавился от одежды.

Но штуки, которые стал выкидывать чернокожий, были так странны, что я подумал, не сошел ли он с ума. Он кричал, смеялся, кувыркался, танцевал и прыгал самым необычайным образом, как будто радуясь достигнутой свободе.

— Я думаю, он воображает, что его одежда будет висеть тут, пока он не вернется. Надеюсь, что он намеревается явиться в лагерь в приличном виде, — заметил я.

— Не думаю, чтобы он заботился о будущем, — ответил Медж. — В настоящую минуту он испытывает такое удовольствие, какое испытывали бы мы с вами, если бы приняли теплую ванну и надели чистую рубашку и штаны.

Несколько времени мы шли по лесу. Пуллинго не особенно заботился о выборе пути. Мы рассчитывали немедленно подняться в гору; но, выйдя из леса, мы увидели перед собой долину, по которой текла широкая река. По быстроте течения мы решили, что она впадает прямо в море и слишком глубока для того, чтобы можно было перейти ее вброд.

Мы указали на реку Пуллинго, который несколько успокоился, и спросили, как он думает перебраться через нее. Он подошел к громадному старому дереву, стоявшему несколько поодаль от других, оборвал два больших куска коры и попросил нас помочь ему снести их к воде. Потом он оглянулся вокруг, взял какую-то длинную траву особого рода и быстро скрутил из нее короткую веревку. Он согнул края коры, которая легко подалась, и, действуя острой палкой вместо шила, скоро сшил их. Так же поступил он и с другим куском коры. Потом он достал с берега глины и забил ею отверстия в концах. Таким образом в удивительно короткое время он изготовил два челнока. Из небольших кусков коры и шеста, сделанного с помощью моего топора, он так же быстро смастерил два весла.

Мы давно намеревались сделать челноки, в случае если придется переправляться через реки; но Пуллинго сделал целых два в четыре раза скорее, чем сделали бы мы. Признаюсь, я не хотел бы предпринять длинное путешествие в таком челноке. Пуллинго показал Меджу, чтобы он садился в один из челноков; сам сел в другой и дал мне знак последовать за ним, что я и сделал не колеблясь. Мы быстро переправились на другую сторону; чернокожий вытащил оба челнока на берег и положил их рядом, доказав этим, что он помнит о том, что они понадобятся нам при возвращении.

Мы очень обманулись в расстоянии: до хребта было еще очень далеко, и мы не знали, сколько дней нам придется переходить через горы.

К вечеру мы дошли до довольно плоской местности; виденные нами утром горы все еще были в отдалении. Время от времени нам попадались громадные эвкалиптовые деревья, некоторые — подгнившие и засохшие, с обожженными молнией стволами и с корой, висевшей длинными полосами, похожие на великанов в лохмотьях, другие — еще покрытые темной листвой.

Поведение Пуллинго поражало нас; он все оглядывался вокруг, как будто ища чего-то.

Тени высоких деревьев все удлинялись. Наконец Медж предложил остановиться на ночь и объяснил Пуллинго наши намерения. Он утвердительно кивнул головой и стал собирать кору для шалаша и хворост для костра. Мы сняли свою поклажу, помогли ему и скоро устроили себе шалаш вблизи пня громадного дерева. Покончив с этим, мы взяли ружья и настреляли птиц на ужин и завтрак.

Возвратясь в лагерь, мы, к удивлению, увидели Пуллинго, сидевшего на земле против другого чернокожего, на колени которого он положил руки. Оба пристально смотрели в лицо друг другу и разговаривали между собой, очевидно, о чем-то очень важном. Когда мы подошли ближе, то увидели, что незнакомец был сын Пуллинго Куагуагмагу. Они были так поглощены разговором, что не заметили нашего приближения. Так как мы не хотели мешать им, то отошли в сторону в ожидании, пока они окончат разговор. Однако оказалось, что мы могли бы прождать до полуночи, а между тем надо было ощипать и зажарить голубей, поэтому мы подошли ближе. Они увидели нас и вскочили.

— Сын — Куагуагмагу — мне, мне! — крикнул Пуллинго.

— Мы помним его, — сказал Медж, пожимая руку молодому дикарю.

Я сделал то же, к очевидному его удовольствию.

— А почему ваш сын явился сюда? — спросил Медж.

— Все, все, — ответил Пуллинго, качая головой; и он разразился потоком непонятных слов.

Наконец — более по жестам — мы поняли, что у него неладно дома, что или дети больны, или жена убежала; во всяком случае он хотел вернуться на север. Это было очень неприятное известие, так как мы сильно зависели от него в нашем путешествии. Видно было, что ему надоело исполнять обязанность нашего проводника.

Действительно, белым нельзя полагаться на диких туземцев. Только молодые люди, постепенно привыкающие к привычкам и обычаям цивилизованных людей, остаются верными взятым на себя обязанностям. Пуллинго не представлял исключения из общего правила.

— Что же, нам нужно вернуться? — спросил я.

— Конечно, нет, — ответил Медж, — мы отлично можем идти дальше и без него; это путешествие очень важно для вашей матушки и сестры.

— Я вполне готов, — ответил я. — По правде сказать, я сомневаюсь, что Пуллинго знает что-нибудь про горы, и подозреваю, что он и не собирался вести нас по ним. Но надеюсь, он не сразу покинет нас?

— Ну, этого бояться нечего, пока жарятся голуби, — заметил Медж. — Может быть, вечером мы узнаем кое-что, а пока надо заставить Пуллинго и его сына помочь нам ощипать птиц, а то я сильно проголодался.

Пуллинго и Куагуагмагу охотно исполнили наше приказание, тем более что оно относилось и к ним, и скоро дюжина голубей и попугаев жарилась на вертелах.

— Итак, Пуллинго, вы собираетесь бросить нас одних пробираться через горы? Нехорошо так поступать, — заметил Медж.

Чернокожий опустил голову, как будто понял его слова, и со вздохом показал на север.

— Но зачем вы не говорили раньше? — спросил Медж.

Пуллинго показал на сына, объясняя, что он принес известие, которое заставляет отца возвращаться домой.

— Ион пришел один? — спросил Медж, знаками стараясь пояснить значение своих слов.

Чернокожий ответил, что сын пришел вместе с несколькими членами его племени, сопровождавшими его с какой-то, непонятой нами, целью. Смущало нас также то, что сын знал, где найти отца. Очевидно, чернокожие сносились между собой неизвестным нам способом.

Мы сидели у огня, стараясь поддерживать разговор с Пуллинго. Запас слов у него был небольшой, но и то удивительно, что за время, которое он провел с нами, он запомнил такое большое количество слов.

Мы оба помогали себе жестами; чернокожий замечательно улавливал смысл их.

Мы хотели узнать цель появления Куагуагмагу и его товарищей в этой части страны; но долго не могли понять значения слов и жестов Пуллинго. Дело шло о луне и большой пещере; но пришли ли они, чтобы поклониться луне или какому-то предмету в пещере, — этого мы не могли выяснить.

Только впоследствии я понял, что он хотел сказать нам. В начале существования мира луна, тогда прекрасная молодая женщина, спокойно жила среди лесов, по которым мы только что проходили. Она имела обыкновение поселяться в большой пещере горы, к которой мы подходили.

Тут она и оставалась бы до нынешнего времени, если бы из-за зависти злых духов не была изгнана с земли и осуждена существовать только ночью на небе.

Звезды, по верованиям чернокожих, — слезы сожаления, проливаемые луной, когда ей наскучит ее одиночество. Когда она достигает известного положения на небе, она может смотреть на свое прежнее любимое жилище, на которое проливает яркий свет, если только враги не лишают ее единственного удовольствия, посылая на небо тучи.

Те из ее земных родственников, которые еще с любовью относятся к ней, считают своей обязанностью ежегодно посещать место, которое она так любила, когда жила на земле. С этой именно целью и собралось много людей из племени Пуллинго. Церемония поклонения, насколько мы могли понять, должна была совершиться в следующую ночь.

Мы не остановились бы нарочно для того, чтобы посмотреть ее, но так как пещера находилась выше на горе, то мы думали, что нам вряд ли удастся пройти дальше за день. К тому же рассказ Пуллинго возбудил наше любопытство, и мы радовались случаю увидеть нечто вроде религиозной церемонии чернокожих, о которых мы слышали, что они лишены каких бы то ни было религиозных чувств.

Медж сказал Пуллинго, что пора ложиться спать. Мы удалились в свой шалаш; Пуллинго устроился на ночлег с сыном. Хотя мы вполне верили в его честность и в то, что нашей жизни не угрожает опасность, пока он с нами, мы все-таки сочли благоразумным показать, что мы настороже. Поэтому, когда Медж лег спать, я расхаживал с ружьем в руке, и даже когда в свою очередь лег спать, то положил под голову мешок и продолжал держать пистолет в руке.

Утром нас разбудил наш друг — пересмешник. Пуллинго с сыном поели всех птиц, и потому нам пришлось немедленно отправиться за новым запасом. Это было нетрудно сделать, и мы скоро набили столько дичи, что ее должно было хватить на всех нас и на следующий день. Вскинув на плечи ружья, мы направились к горе в сопровождении чернокожих.

— Может быть, Пуллинго жалеет, что хотел покинуть нас, и останется проводником, — заметил я.

— Вряд ли, — ответил Медж. — Поверьте, он воспользуется первым удобным случаем, чтобы улизнуть.

Я все же надеялся, что дикарь окажется верным нам. Однако ни он, ни его сын не предлагали нести нашу поклажу, хотя Пуллинго болтал по-прежнему и казался особенно веселым.

После полудня мы остановились для обеда и затем снова стали подыматься в гору, на которой росли еще более громадные деревья, чем внизу. Мы очутились в долине, которая постепенно направлялась к хребту.

Солнце садилось, и мы решили остановиться на ночлег на берегу ручья, протекавшего по долине. Мы стали собирать кору для шалаша и хворост для костра. Пуллинго и его сын помогали нам, но мы заметили, что они не устраивают помещения для себя. Мы деятельно занялись приготовлениями к ужину. Насадив птиц на вертела, мы оглянулись и увидели, что наши черные товарищи исчезли.

— Я думаю, они придут за своей долей, — заметил Медж.

Однако птицы были зажарены, а чернокожие не возвращались. Мы поужинали и приготовились лечь спать. Луна взошла высоко на небе и лила свои лучи на долину под нашими ногами. Я только что начал засыпать, как вдруг проснулся от странных, необыкновенных криков.

— Наверно, это наши черные друзья поклоняются пещере луны, — заметил Медж. — Мне сейчас показалось, что двигается несколько фигур. Вероятно, там и Пуллинго с сыном. Пойдем посмотреть, что такое они проделывают тут.

Я охотно согласился. Мы предусмотрительно взяли с собой нашу поклажу и пошли по направлению, откуда доносились звуки, зная, что легко можем возвратиться в свой лагерь, идя на свет костра. Вскоре мы увидели множество темных фигур, стоявших полукругом перед пещерой, вход в которую был окружен деревьями и вьющимися растениями. Люди танцевали свой странный танец; они скакали, прыгали, извивались самым необыкновенным образом и в то же время пели во весь голос. Внезапно, по знаку своего предводителя, все опустились на колени и поползли к пещере, по временам останавливаясь, чтобы потереться носом о землю. Так они продолжали двигаться перед пещерой; очевидно, никто не осмеливался подойти слишком близко ко входу.

Мы медленно отошли в наш лагерь, так как нам не хотелось, чтобы дикари увидели нас. Оглянувшись, мы заметили, что они продолжают ползти на четвереньках. Так как зрелище было скорее унизительное, чем интересное, то мы не желали оставаться дальше.

Я лег и скоро уснул. Когда Медж разбудил меня, он сказал мне, что крики и пение продолжаются и что ни Пуллинго, ни сын его не вернулись.

— Вернутся к утру, — заметил я.

Я ошибся: утром их не было видно, как и вообще чернокожих на всем протяжении, которое можно было видеть в телескоп. Мы изжарили всех остававшихся у нас птиц в ожидании, что чернокожие вернутся. Мы съели нашу часть, оставив их часть, но они не появлялись.

— Нечего напрасно терять время, — заметил наконец Медж. — Очевидно, Пуллинго и Куагуагмагу ушли со своими товарищами. По всем вероятиям, мы больше не увидим их. Если старик передумает, а это может быть, если он припомнит вкусное жаркое, которым мы его угощали, он легко может отыскать нас.

— Я не могу представить себе, что он ушел, не простясь с нами, — заметил я. — Дадим ему еще один шанс: я выстрелю и думаю, что он примет это за знак того, что мы идем вперед.

— Не тратьте пороха на это, — ответил Медж. — Настреляем лучше побольше птиц на случай, если не найдем в горах.

Я последовал совету Меджа и, увидев великолепного какаду, выстрелил и убил его. Эхо от выстрела разнеслось далеко по долине.

— Если наш черный друг близко, он должен слышать этот выстрел, — заметил я.

Мы сложили наши пожитки, запихали жареных голубей в котелок, который понес Медж. Я понес неощипанную птицу.

— Вперед! — крикнул Медж, и мы пошли к горе.

Мы скоро попали в местность, совершенно не похожую на те, с которыми нам приходилось встречаться до сих пор. Перед нами подымались дикие, суровые, обнаженные скалы; в узких проходах, вдоль которых мы шли, виднелась только жалкая растительность. Мы продолжали идти, руководствуясь компасом, указывавшим, что мы идем прямо на юг. К счастью, мы захватили с собой еду, а то не было видно ни птицы, ни зверя. Мы тщательно замечали путь не только для того, чтобы изучить его, но и чтобы узнать, можно ли проехать. Оказалось, что осторожная лошадь может легко пройти тут, хоть путь был неровный и крутой в некоторых местах. Наконец мы дошли до крутого склона, перейти через который мы могли, но лошадь, очевидно, не могла ни подняться, ни спуститься с него. Я предложил взобраться на этот склон.

— Не следует подыматься, если можно избегнуть этого, — ответил Медж. — Может быть, это скорее, но для наших друзей будет удобнее, если мы найдем другой путь направо или налево.

Мы осмотрели местность и скоро нашли дорогу направо, достаточно удобную, насколько мы могли видеть, но мы не знали, куда она ведет.

— Надо попробовать во всяком случае, — сказал Медж. — Остановить нас может только отвесная пропасть.

Он был прав; пройдя около мили к востоку, мы снова спустились в долину, которая шла по нужному нам направлению. Мы поддались искушению при виде водопада, низвергавшегося со скалы, и решили остановиться, хотя тут не было деревьев, из коры которых мы могли бы построить шалаш. Зато были кусты и хворост для разведения костра.

Так как не было ни пещеры, ни впадины, где мы могли бы лечь спать, то мы срезали достаточное количество ветвей и воткнули их так, чтобы было можно укрыться от холодного ветра, дувшего в долине. По сухости травы мы решили, что тут должно быть очень жарко днем, когда лучи солнца падают прямо.

Мы вскипятили воду в котле, поели холодных голубей, выпили чаю и легли, положив рядом с собой ружья. Мало было вероятия, чтобы туземцы потревожили нас; мы решили, что и динго вряд ли забредут в такие места, где не было вовсе животных. Во всем мире нет страны, в которой путешественник может быть в такой безопасности ночью, как в Австралии, если только на него не нападут туземцы. Единственное исключение составляет, может быть, опасность от змей; но они встречаются только в более жарких местностях и даже ядовитые кусаются только в тех случаях, когда на них нападают. Мы спали, ничего не опасаясь. Утром, освежившись в воде водопада, мы позавтракали и отправились в путь в отличном настроении духа.

— Ни слуху ни духу о мастере Пуллинго, — заметил Медж. — Ему было бы трудно найти наш след, если бы он и захотел; но я подозреваю, что он ушел на север со своими друзьями и мы больше не увидим его.

Мы шли по дну узкого ущелья; по мере того как подымалось солнце и лучи его падали прямо в лощину, жара становилась почти невыносимой. Местность становилась все более дикой и бесплодной; часто с обеих сторон видны были только голые скалы, покрытые жалкой растительностью; ни малейшего признака воды не замечалось в окрестности. Мы шли до полудня; потом остановились под тенью скалы и съели наш скромный завтрак. Утром мы наполнили наши бутылки и, хотя осушили большую часть их содержимого, страдали от жажды.

Дорога, по которой мы шли, была доступна для верховой езды, хотя в некоторых местах всадникам пришлось бы сходить с лошадей.

День уже был на исходе, когда мы, идя по узкому ущелью, наткнулись на кости какого-то большого животного — как оказалось, лошади, — совершенно обглоданные птицами или насекомыми.

— Это показывает, что какой-то путешественник пробовал пробраться через это ущелье; если он ехал с юга, то можно надеяться, что эта дорога удобна для езды, — заметил Медж.

— Да, — сказал я, — но боюсь, что это показывает также, что здесь мало воды и травы и что бедное животное умерло от голода и жажды. Взгляните! Вот узда, стремена и железные части седла. Всаднику пришлось, вероятно, бросить своего коня, не попытавшись спасти их. А вот взгляните: под скалой разные вещи.

Мы бросились к месту, указанному мной. Тут лежали ружье, пара пистолетов, ящичек с трутом, складной нож, пороховница и другие предметы. Нож привлек мое внимание: он был вполне похож на тот, который я потерял. И как же я удивился, когда, подняв нож, увидел свои собственные инициалы на дощечке, вырезанные мной самим!

— Я брал эту пороховницу и потом оставил ее в кладовой, намереваясь наполнить ее порохом, — заметил Медж. — Погодите, это было как раз в тот день, когда у нас побывали разбойники. Я не сомневаюсь, что на этой лошади ехал тот, которому удалось спастись. Вероятно, когда он ехал по горам, лошадь у него пала.

— Если это так, то ему, вероятно, приходилось очень плохо, иначе он не бросил бы ружья и боевых припасов, от которых зависело его существование, — заметил я.

— Вы правы, Годфрей; я не сомневаюсь, что его постигла болезнь или он умер от голода. Взгляните! — вдруг вскрикнул Медж. — Вон там, на кусте над нашими головами, висит какой-то клочок сукна; может быть, это сигнал или его занесло туда ветром. Я сниму мешок и вскарабкаюсь на вершину; оттуда, кажется, можно заглянуть вниз, в ущелье; может быть, там окажется более удобная дорога для верховой езды.

Медж поднялся, взглянул наверх, обернулся и крикнул:

— Да, случилось то, чего я ожидал. Тут лежит скелет несчастного, обглоданный до костей, как и скелет лошади. Он, вероятно, взобрался наверх, чтобы оглядеться вокруг, упал и умер. На нем нет ни клочка одежды; все разнесли муравьи и птицы.

«Дай Бог, чтобы нас не постигла такая же участь», — невольно мысленно проговорил я.

Медж, оглядев окрестности, вернулся ко мне. Нам нельзя было терять времени, да мы и рады были уйти подальше от скелета несчастного и его лошади. Пороховница была пуста. Чтобы не обременять себя лишней поклажей, мы оставили и все другие вещи, за исключением моего ножа, который я положил себе в карман.

Наступил вечер; нам пришлось остановиться на ночлег в диком, уединенном месте. Пришлось укрыться под скалой, так как не было материала для постройки шалаша, чтобы защититься от резкого ветра, дувшего на высоте. Однако нам удалось собрать достаточно пороху, чтобы зажечь костер, вскипятить воды и изжарить нашу последнюю птицу. Хотя она немного попортилась, но мы оставили часть ее для завтрака на следующий день. В бутылках у нас оставалось только несколько глотков воды, а, судя по характеру страны, тянувшейся к югу, мы не скоро могли возобновить запасы. Но у нас оставались еще мясные консервы, мука и немного сухарей. Мы надеялись до окончания этих запасов дойти до местности, где можно было бы найти дичь и какие-либо фрукты. Поэтому мы не позволяли себе падать духом. Много значило сознание, что мы исполняем важную обязанность; я, в особенности, был рад, что мать и Эдит согласились не переходить через горы прежде, чем мы не узнаем пути.

Место для ночлега мы выбрали в общем удобное — довольно сухое, а благодаря тому что мы расположились под горой, мы надеялись, что не очень пострадаем от холода.

Мы помолились, поручили себя Отцу Небесному и легли спать, не ощущая страха.

ГЛАВА XII

Путешествие через горный хребет. — Мы поднимаемся все выше и выше. — Я почти изнемогаю. — Доходим до высшей точки. — Спускаемся по долине. — Наступает ночь. — Укрываемся в пещере. — Посещение динго. — Находим необыкновенное растение. — Убиваем каменного кенгуру. — Путешествие продолжается целый месяц. — Порох и дробь истрачены. — Медж поет для поддержания бодрости духа. — Найдены пастухом. — Ночь в хижине. — Доходим до стана капитана Гудсона. — Радушный прием. — Радость отца при известии, что Гарри жив. — Я захварываю. — Отец Лили. — Экспедиция под его начальством для оказания помощи нашим друзьям. — За мной ухаживает во время болезни Лили. — Я поправляюсь. — Прибытие наших. — Отец поселяется вблизи капитана Гудсона. — Медж и я покидаем морскую службу. — Мы становимся зажиточными поселенцами. — Заключение.


С тех пор как мы вступили на берег Австралии, мы не испытывали физических страданий от недостатка пищи или воды; воды было всегда достаточно, а дичи в изобилии. Но, когда мы пустились на следующий день в дальнейший путь, нас стал охватывать страх перед могущими встретиться испытаниями. Бутылки наши были пусты, запасы свежей мясной пищи уничтожены, а есть соленые консервы мы боялись из страха жажды, от которой уже начали страдать.

Перед нами все выше и выше подымались дикие, каменистые хребты гор. Но мы продолжали идти в надежде, что вскоре доберемся до вершины, откуда спустимся в более плодородную местность. Мы то шли вдоль пропастей, то спускались в каменистые долины и снова подымались на суровые вершины. Однако мы все же были уверены, что осторожная лошадь может безопасно пройти по этому пути. Может быть, мы лично могли бы пройти и по более короткому пути; но, несмотря на все испытания, мы помнили о цели нашего путешествия. Мы смотрели во все стороны в надежде увидеть траву — верный признак соседства воды.

— Я думаю, тот несчастный направлялся к северу и уже проехал эту бесплодную местность, когда погиб. Если бы она тянулась на большое пространство, он не решился бы отправиться сюда. Я надеюсь, что скоро мы найдем воду и каких-нибудь четвероногих или птиц для еды.

— Но чем вы объясняете пустоту его пороховницы? — спросил я.

— Вероятно, он побывал на юге, — ответил Медж, — и сделал неудачный набег на переселенцев; его преследовали, и он бежал в горы, не успев пополнить свои запасы. Может быть, он рассчитывал посетить нас вторично. Ну да всякие догадки бесполезны. Дело в том, что если он мог добраться до места, где умер, то мы, здоровые и сильные, можем вполне рассчитывать, что дойдем до того, где можно найти воду и пищу.

Таким образом мы поддерживали себя надеждой скоро выйти из затруднения. Но в окружающей нас местности не было ничего, что могло бы поддержать эту надежду. Впрочем, воздух, за исключением тех случаев, когда нам приходилось идти в ущелье или по узкой долине, был чистый и бодрящий, он вливал силу в наши мускулы, должен сказать, сильно напрягаемые.

Замечания Меджа были очень приятны мне.

— Вы отлично себя держите, Годфрей, — говорил он. — Я не слышал ни разу, чтобы вы ворчали; на все вы смотрите с хорошей стороны. Это лучший способ достичь успеха, я уверен в этом, хотя не всегда поступал так. А вы оставайтесь таким, юноша. Верьте всей душой в любовь Бога и в Его милосердие. Он обещал заботиться о тех, кто искренно верует в Него. Вряд ли Он станет прислушиваться к крикам людей, которые забывают Его в благополучии и счастье и обращаются к Нему с мольбой только тогда, когда они несчастны. Я часто думал об этом и старался молиться как можно усерднее именно в часы, когда мне жилось особенно хорошо и приятно.

Я согласился с Меджем и сказал, что постараюсь исполнить его совет. Мы вообще много разговаривали, когда шли рядом; но часто он шел впереди, и обоим нам приходилось думать исключительно о дороге.

Перед нами был хребет, как мы думали — самый высокий. Мы надеялись, перейдя через него, начать постепенно спускаться на равнины к югу. Мы поставили себе задачей взобраться на него до темноты так, чтобы можно было спуститься потом ниже для ночлега и найти, как мы надеялись, хотя бы воду, если не удалось бы убить птицы или какого-нибудь животного на ужин.

Мы оба стали очень молчаливы; язык у меня точно прилип к небу, и я испытывал болезненное чувство сухости в горле. Я заметил какую-то особую хрипоту в голосе Меджа и чувствовал, что и мой голос звучит как-то необычайно. Но поддаваться слабости не следовало, и мы продолжали идти, хотя с трудом. Колени у меня подкашивались, мне становилось трудно дышать, но я не хотел признаться в этом Меджу, чтобы не огорчить его.

Наконец я не выдержал. Я шел на некотором расстоянии от Меджа и внезапно почувствовал, что падаю недалеко от вершины горы, к которой мы направлялись. Медж, ничего не подозревая, продолжал идти вперед. Я следил за ним глазами, но не мог ни крикнуть, ни двинуться. Он дошел до вершины, торопливо взглянул по направлению к югу, потом снял фуражку и крикнул, размахивая ею:

— Я вижу перед собой прекрасную открытую местность. Его голос оживляюще подействовал на меня; я встал, шатаясь, и пошел к нему. Он заметил мою слабость и помог мне взобраться на вершину. Я чувствовал большое облегчение при мысли, что наше главное затруднение устранено. Медж остановился немного, чтобы рассмотреть дорожку, по которой лучше спуститься, и решил идти сейчас же по ней. Но, взглянув на меня, увидел, что я не в состоянии сделать это.

— Дайте-ка мне свой мешок, Годфрей, — сказал он, — мне это будет не тяжело, так как нам придется почти все время спускаться, а вас облегчит. Советую вам также пожевать немного сухарей и консервов; сначала будет трудно, а потом проглотите.

Я отказывался, но он настаивал и, достав немного пищи, заставил меня положить ее в рот.

— Может быть, у нас в бутылках найдется еще немного воды; это было бы полезно вам.

Я покачал головой, так как знал, что моя пуста. Он посмотрел на свою; оказалось, что там было с полчашки воды. Я уверен, что он сберег ее для такого случая. Глоток воды, свежий воздух и сознание, что для нас скоро настанут лучшие обстоятельства, — имели магическое действие, и я почувствовал, что могу продолжать путь.

Мы быстро стали спускаться вниз и дошли до края пропасти.

— Не годится, — заметил Медж, — но мы будем держаться влево, где более покато, и, может быть, дойдем до какой-нибудь долины.

Он не ошибся, и мы скоро очутились в долине. Хотя такая же суровая и дикая, как те, по которым мы шли по ту сторону горы, она, как мы надеялись, должна была вывести нас в более плодородную местность. Однако наступала ночь, а мы по-прежнему были окружены голыми скалами; поэтому мы воспользовались остатком дневного света, чтобы найти место для ночлега.

Мы думали, что нам придется спать на открытом воздухе; но Медж, шедший впереди, крикнул:

— Вот пещера, во всяком случае мы будем защищены от холодного ветра и росы, хотя, вероятно, придется обойтись без огня и чая, так как у нас все равно нет воды.

Я пошел за ним, и мы очутились в большой пещере со сводами, находившейся на склоне горы. Пещера была, по-видимому, не очень глубока, но в ней можно было устроиться, и потому мы ползком пробрались в нее. Мы съели немного сухарей и консервов, хотя я с трудом проглотил свою долю. Ощупав дно пещеры, мы нашли два песчаных, мягких места невдалеке друг от друга. Медж выбрал одно, я лег на другое.

— Засните скорее, Годфрей, — сказал Медж. — Это самое лучшее, что вы можете сделать; утром вы встанете более сильным. Мы отправимся на рассвете и хорошенько позавтракаем, когда найдем что-нибудь на завтрак.

Я последовал его совету, и успешнее, чем ожидал. Я спал, должно быть, довольно долго и вдруг проснулся и при свете луны, проникавшем в пещеру, увидел Меджа. Он сидел с пистолетами в руках и смотрел, как мне показалось, безумным взглядом, вдаль.

— Что случилось? — вскричал я. Мне пришло в голову, что он спит и видит во сне что-то ужасное.

— Смотрите! Смотрите туда! — ответил он. — Что это — волки, шакалы или гиены? Или какие-нибудь другие хищные ночные животные смотрят на нас у входа в пещеру своими устремленными глазами? Будьте готовы, Годфрей: я думаю, они бросятся на нас.

В темноте я разглядел с дюжину животных с горящими глазами, как мне показалось, свирепо смотревшими на нас.

— Я уверен, что в этой стране нет ни одного из названных вами животных, — ответил я. — Я думаю, это просто трусливые динго; крики, а тем более выстрел, сразу отгонят их. Стреляйте — и увидите, что я не ошибся, — изо всех сил крикнул я.

Он выстрелил, и эхо выстрела громко раскатилось по пещере. Как я и думал, динго — это были они — сейчас повернулись и побежали с визгом, напоминавшим визг щенят.

— Вероятно, я был в полусне, — сказал Медж, — не то узнал бы этих визжащих тварей. Было бы неприятно, если бы они внезапно напали на нас; но не думаю, чтобы они вернулись. На всякий случай я буду держать глаза открытыми, а вы ложитесь спать, Годфрей. Мне жаль, что вас потревожили.

Динго меня не беспокоили; я был уверен, что они не станут нападать на людей, и потому я очень скоро последовал совету Меджа.

Не могу сказать, чтобы я чувствовал себя вполне отдохнувшим, когда проснулся на следующее утро. Во рту у меня было сухо, горло сильно болело. Однако мне удалось встать. Как только рассвело настолько, что можно было видеть дорогу, мы отправились в путь.

Я шел спотыкаясь, Медж нес мой мешок. Оба мы жадно смотрели по сторонам в надежде увидеть воду. Хотя встречались кусты и даже деревья, но не было видно и самого маленького ручейка. Я был уверен, что не могу взять в рот ни кусочка, пока не смочу хоть какой-нибудь жидкостью мое пересохшее горло. Медж признался, что и он испытывает то же чувство, хотя силы его лучше сохранились. Мы прошли мимо множества деревьев, жадно осматривали их в надежде найти сочный плод — но напрасно.

— Чего бы я ни дал за горсть земляники или винных ягод! — невольно проговорил я.

— Я не отказался бы от дюжины спелых груш или яблок, — сказал Медж, — но вряд ли эти деревья могут дать нам то, чего мы желаем.

Мы пробовали поддерживать бодрость духа, но это было трудно. Вдруг мой взгляд упал на какое-то дерево странного вида. Мне показалось, что на нем растет какой-то плод замечательной формы. Когда мы подошли ближе, то увидели, что это не плод, а чашечки цветка, некоторые еще закрытые, другие уже открывшиеся. Можно себе представить нашу радость, когда мы взяли одну из них, и какая-то светлая жидкость полилась через край. Я не стал разбирать, действительно ли это вода, но поднес чашечку ко рту и сразу выпил все, что было в ней. Как чудно свеж и прохладителен был этот напиток! Никакая вода из самого чистого источника не могла сравниться с ним, хотя вкус его был сладковатый.

Медж последовал моему примеру, и мы выпили по несколько чашечек.

— Хотел бы я знать, что это действительно вода или какой-нибудь яд, — шепотом, как бы обращаясь к самому себе, проговорил он.

— Я уверен, что это здоровый сок, — ответил я. — Сомневаться в этом было бы неблагодарностью с нашей стороны. Провидение поместило дерево в этой сухой местности для того, чтобы оно снабжало человека — а может быть, и другие существа — главным, что необходимо для жизни.

— Ну так сядем поддеревом и возблагодарим Бога, — сказал мой спутник, — а теперь поедим консервов и сухарей, чтобы набраться сил.

Мы поели и очень подкрепились, перед отправлением мы выпили еще несколько чашек жидкости. Вблизи мы встретили еще несколько таких деревьев и снова прибегли к их помощи. Я чувствовал, что могу пить весь день, не удовлетворив жажды.

Мы совершенно оправились и начали оглядываться вокруг, ища птиц, чтобы хорошенько поужинать. Вдруг какое-то животное, напуганное нашим приближением, выскочило из кустов. Это был кенгуру довольно большого роста; он прыгал, поднимаясь вверх по горе так же легко, как кенгуру на равнинах. Появление его показывало на присутствие других, так что у нас возникала надежда добыть мяса на обед. Мы еще более внимательно стали оглядываться вокруг. Видели мы и птиц, но они держались в стороне. Конечно, если бы мы не страшились идти вперед, то могли бы застрелить их, а может быть, и кенгуру.

Мы продолжали идти вдоль края горы в надежде спугнуть другого кенгуру. Мы решили преследовать его, в случае если бы не убили его сразу. Поэтому мы держали ружья наготове.

Мы прошли еще некоторое пространство, и я снова стал испытывать жажду. Перед нами расстилалась долина, пройдя по которой мы надеялись добраться до подножия горного хребта. Мы только что начали спускаться в нее, как вдруг прямо перед нами выскочил другой кенгуру, очевидно, гревшийся перед тем на солнышке; он остановился, по-видимому сомневаясь, куда бежать. Я думал, что он побежит в гору, как вдруг он бросился в нашу сторону. Я был уверен, что попаду в него, но он неожиданно перепрыгнул через пропасть направо от нас. Я сейчас же выстрелил, Медж за мной. Кенгуру покатился по крутому склону на дно долины. Я не знал, попали ли наши выстрелы, и потому отдал ружье Меджу и стал искать место для спуска. Я спустился и добрался до кенгуру. Бедное животное было еще живо и приподнялось, как будто желая защищаться; но мой нож скоро прекратил его страдания.

Нам хотелось поднять кенгуру на то место, откуда мы стреляли, так как тут было удобно расположиться на ночлег. Поэтому я притащил его к подножию пропасти, обвязал его длинным стеблем вьющегося растения, росшего вблизи, влез на вершину горы и втащил кенгуру.

Убитое животное было около четырех футов длины, причем половина приходилась на хвост. Цвет его шерсти был слабо-пурпуровый, переходивший у хвоста в ярко-красный. На задних ногах у него были сильные, могучие когти, почти скрытые густой шерстью. Мы, однако, недолго рассматривали его, а, взяв ножи, быстро содрали кожу и разрезали на куски. Покончив с этим, мы, не теряя времени, набрали хвороста, зажгли костер и принялись жарить большой кусок мяса, а пока нарезывали тонкие ломтики и жарили, чтобы поскорее утолить голод.

После этого Медж отправился на поиски воды, а я остался наблюдать за жарким и за тем, чтобы какой-нибудь голодный динго не унес что-нибудь из нашего запаса мяса.

— Это животное не могло жить без воды; а если его жилище близко отсюда, то и вода, вероятно, недалеко, — заметил Медж. Хотя до заката оставалось еще часа два, мы так устали, что решились ночевать тут.

Изжарив мясо, я занялся изготовлением кольев и собиранием коры для шалаша, все время присматривая за костром. И хорошо сделал, потому что, срубая маленькое дерево, я увидел одного из наших собачьих посетителей предыдущей ночи или, во всяком случае, одного из представителей того же рода — отвратительного динго, тихонько подбиравшегося к туше кенгуру. Я выскочил с топором в руке, надеясь, что непрошеный гость подождет меня. Он и подождал одно мгновение; очевидно, ему не хотелось бросить пиршество, которым он рассчитывал насладиться, но только что я дошел до него, он повернулся и убежал с визгом.

Животное походило на обыкновенную дворняжку красновато-коричневого цвета, с острой мордой, короткими, стоячими ушами, с опущенным густым хвостом, с маленькими, хитрыми глазами.

Впоследствии у нас было много неприятностей с динго. Эти умные животные охотятся стадами и производят страшные нападения на стада поселенцев. Чтобы спасти мясо кенгуру, я повесил его на ветку маленького дерева настолько высоко, что никакой динго не мог достать его; иначе его, наверно, стащили бы ночью.

Я уже начинал тревожиться, что Медж не возвращается; наконец я услышал его голос, распевавший какую-то песню. Он вскарабкался с двумя бутылками и котлом, наполненными водой, в руках.

— Ну, мы можем считать, что трудный путь уже пройден, и благодарить Бога, — сказал он, подходя ко мне. — Со склона горы бежит река, и не к океану, а, насколько я мог видеть, прямо к югу, так что мы можем идти вдоль берегов, и у нас будет не только вода, но и птицы, которые, наверно, бывают вблизи воды утром и вечером.

Новости были хорошие, а большой запас мяса возобновил наши силы и поднял настроение. Мы выпили не знаю сколько чашек чая, хотя и без молока. Чтобы предупредить нашествие динго, мы натыкали кольев вокруг того места, где легли спать и, прежде чем лечь, развели большой костер. Теплота его была очень приятна.

На следующее утро мы отлично позавтракали мясом каменного кенгуру, а самые вкусные куски захватили с собой.

— Вперед! — крикнул Медж, и мы отправились по направлению к долине. Нам приходилось спуститься еще на несколько сот футов, да и то мы еще не были на равнине, как предполагали. Река по левой стороне с шумом и пеной неслась вниз; очевидно, склон был довольно крутой.

Мы не ошиблись в наших предположениях об обилии дичи на берегах реки.

Дня через три-четыре течение ее изменилось, и оно направилось к востоку, по пути к океану.

После этого мы направились к югу, переправляясь через реки и многочисленные ручьи; большинство последних можно было переходить вброд. Реки мы переплывали в челноках, описанных мной. На значительном расстоянии справа от нас тянулась величественная гряда гор. Нам приходилось переходить через горные хребты меньшей величины, но идти было гораздо легче, чем когда мы переходили первый хребет.

Мы настойчиво шли вперед через плоскогорья, обширные равнины и долины. Все эти реки, потоки, горы, холмы, равнины, плоскогорья и долины уже давно изучены и получили имена; по берегам рек выросли города и села; многочисленные стада, пасущиеся на равнинах и в низинах, тысячи трудолюбивых переселенцев населяют страну. Но в описываемое мною время чернокожие, кенгуру, эму и динго пользовались в этой местности неограниченной свободой.

Мы часто встречали туземцев; но так как мы всегда были осторожны и старались не задевать их, то они не трогали нас. Большей частью мы разговаривали с ними во время ходьбы, но некоторые навещали нас в лагере вечером, и отношения между нами всегда были дружеские. Когда нам удавалось убить кенгуру или эму, мы всегда давали мясо находившимся вблизи туземцам и убедились, что это самый приятный подарок для них.

С тех пор как мы покинули лагерь отца, прошло уже около месяца. Для тех, кто читает описание наших приключений, это время может показаться коротким, но для нас оно тянулось очень долго, тем более что мы сильно тревожились, что у наших друзей может не хватить пороху и дроби до нашего возвращения. Медж говорил, что отец, вероятно, пошлет за припасами, оставленными нами в складе, но я напомнил ему, что посланные не могут принести всего и без вьючных животных этого сделать невозможно; туземцы же не согласятся быть носильщиками.

До сих пор нам не встречалось признаков цивилизованной жизни и мы не знали, насколько далеко мы от северных поселений. Запас пороха, дроби, от которых зависело наше существование, быстро уменьшался; в случае если бы он совершенно истощился, нам оставалось положиться на милость туземцев и надеяться, что они доставят нам пищу; мы сильно сомневались, чтобы нам удалось поймать птиц или зверей в западни.

По временам нам удавалось набирать диких плодов, но иногда приходилось идти очень долго, не находя никаких фруктов. Самые питательные из плодов походили вкусом на испанские каштаны, но были больших размеров. Они росли на дереве с красивыми зелеными листьями, составлявшими сильный контраст с темной листвой, придающей такой мрачный оттенок австралийским лесам. Мы находили от трех до пяти семян в больших стручках, висевших поодиночке. Если бы мы могли находить достаточное количество этих орехов, то с помощью капустных пальм, щавеля и листьев некоторых других растений, могли бы довольствоваться растительной пищей.

Однажды вечером, сидя в лагере, мы занялись осмотром наших припасов. Оказалось, что пороху и дроби у нас осталось только на шесть раз. Было еще немного консервов, но сухари уже давно вышли; чаю хватало только на несколько заварок, хотя в последнее время мы пили очень слабый.

— Не будем приходить в отчаяние, — сказал Медж. — Бог хранил нас до сих пор; будем уверены, что Он даст нам дойти благополучно до конца нашего путешествия. Нужно беречь порох и дробь; будем есть попеременно консервы и щавель, если не удастся убить дичи. Надеюсь, что у нас хватит пищи на целую неделю, и мы не умрем с голоду.

Веселые слова Меджа ободрительно подействовали на меня, и на следующее утро мы мужественно пошли дальше, решившись не смущаться предстоящими затруднениями. Однако нам было неприятно, когда мы не попали в двух намеченных нами кенгуру. Наконец, истратив еще несколько зарядов пороху и дроби, мы увидели, что наши боевые припасы пришли к концу.

— Развеселитесь, Годфрей, — крикнул Медж, видя, что я молчу. — Я спою вам песню, чтобы показать, что я еще не упал духом, и вы должны также не унывать. — И он запел морскую песенку, которую часто певал в праздничные дни на «Героине».

Он спел три или четыре стиха, как вдруг мы услыхали, что кто-то кричит нам по-английски. Мы вскочили на ноги и ответили.

— Эй, товарищи! Откуда вы это свалились? — кричал чей-то голос, и из мрака вышла фигура белого в грубом пастушеском платье, с ружьем в руке и парой пистолетов за поясом.

Мне пришло в голову, что это беглый каторжник; но мы бросились к нему, не спрашивая, кто он и зачем он здесь, схватили его за руку и в немногих словах рассказали все.

— Неужели мы в самом деле приблизились к поселениям? — поспешно спросил Медж.

— Я думаю, что ближайшее поселение лежит не дальше пяти миль к югу, — ответил незнакомец, — но моя хижина и хижина моего товарища находятся менее чем в четверти мили отсюда, и мы будем рады, если вы пойдете со мной. Чайник у нас кипит, и еда будет готова к тому времени, как мы придем. Я живу тут в хижине; мой товарищ, пастух, только что загнал овец и устроил все на ночь, как я увидел свет вашего огня. Я и говорю товарищу: это туземцы, они собираются украсть овцу или причинить какой-нибудь другой вред; пойду-ка я посмотрю, что они там делают. Когда я услышал вашу веселую песню, сэр, я сейчас же понял, что все обстоит благополучно, но никак не мог понять, почему вы очутились здесь.

Медж сразу принял его предложение; мы вылили воду из чайника, быстро вскинули на спину наши пожитки и приготовились идти за новым знакомцем.

— Погодите, товарищи, надо сначала потушить костер, — сказал он, — не то искры могут разлететься и пожечь все вокруг.

Мы потушили костер и быстро пошли с нашим новым другом. Вскоре мы пришли к низкой деревянной хижине с крышей, крытой гонтом. На шум наших шагов из нее выбежали с яростным лаем две собаки. Они сразу замолчали, услышав голос хозяина, стали ласкаться к нему и, когда увидели, что мы белые, начали лизать нам руки. Наш спутник ввел нас в свою хижину, состоявшую из одной пропитанной дымом комнаты, в которой был глиняный очаг, две грубые деревянные скамьи в углу; посредине стоял стол и два стула. На огне весело кипел и шипел чайник.

Приятель нашего проводника пришел из хлева и радушно приветствовал нас. Он был так же груб с виду, как и его товарищ, но и Медж с его неподстриженной бородой и усами, с длинными волосами был не лучшего вида, как, вероятно, и я, хотя я не мог похвастаться ни бородой, ни усами.

Наши хозяева угостили нас всем, что у них было. Капитан, как они называли своего господина, не позволял держать спиртных напитков, но заботился, чтобы у них было все нужное. Если бы мы остались на день, то они угостили бы нас пудингом. Мы сказали, что хотим как можно скорее добраться до поселения, чтобы достать лошадей для наших друзей. Капитан, сказали нам хозяева, сделает все, что в его власти, чтобы помочь нам. У него, кроме стада овец, есть стадо рогатого скота и несколько лошадей. В случае если бы он сам не мог дать лошадей, то, вероятно, попробует достать в другом поселении, за двенадцать миль оттуда.

Оказалось, что до Сиднея остается по крайней мере сто пятьдесят миль, так что если бы не было поселений к северу, нам пришлось бы идти очень далеко, не встретив помощи. Наши хозяева охотнее расспрашивали нас, чем рассказывали про себя; когда Медж спросил, давно ли они в Австралии, они дали уклончивый ответ и заговорили о другом. В сущности, это были ссыльные, слуги, не получавшие жалованья, но пользовавшиеся известной свободой до тех пор, пока вели себя хорошо.

Когда мы отужинали, они посоветовали нам ложиться спать, заметив, что им придется вставать на рассвете для того, чтобы пастух мог рано отвести овец на пастбище в некотором расстоянии от хижины. Они предложили нам свои скамьи, но мы отказались: во-первых, они имели чрезвычайно грязный вид, а во вторых, мы уже привыкли спать на земле и не хотели выгонять их с постелей. Поэтому мы легли на пол, подложили себе под головы мешки с давно не испытанным чувством безопасности, зная, что нас сторожит верная собака, и скоро крепко уснули.

К завтраку пришел пастух, ходивший посмотреть на стадо. Мы быстро позавтракали, он простился с нами и пошел выгонять стадо. Сторож спросил нас, останемся ли мы или пойдем к капитану. Конечно, мы хотели отправиться немедленно и попросили его показать нам дорогу.

— Я не могу пойти с вами, так как должен помочь товарищу лечить заболевших овец, — сказал он, — да нужно и присмотреть за хижиной. Но вы не можете сбиться с дороги, если будете все время идти на юг, вон через ту возвышенность с тремя большими деревьями наверху, а затем пойдете к реке, которую увидите издали. Там есть мост, который ведет к стану.

Указания были очень точные, и мы отправились, не боясь потерять дорогу. Более чем через час мы пришли к реке с перекинутым через нее деревянным мостом; когда мы подошли ближе, мы увидели стоявших на нем двух чернокожих, не похожих на тех, которых мы встречали до сих пор, Они были прилично одеты и вежливо сказали нам по-английски:

— Доброго утра, друзья.

Они сказали нам, что мы пришли в то поселение, которое искали; хозяин недалеко и будет рад нас видеть.

Мы прошли мимо нескольких хижин и увидели низкое строение с широкой верандой. Оттуда навстречу нам вышел пожилой господин.

— Рад видеть вас, друзья мои, откуда бы вы ни явились, — сказал он, протягивая руку. — По-видимому, вы пришли издалека и, вероятно, не прочь позавтракать. Входите, входите. Мы только что садились за стол, когда я увидел вас из окна.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Медж. — Ваши пастухи, у которых мы ночевали, дали нам позавтракать; но мы принимаем ваше гостеприимное предложение; я, по крайней мере, готов подзакусить, да, я думаю, и мой друг Рэйнер; считается, что мичман может безнаказанно пообедать два-три раза кряду, а эти последние дни паек у нас был плохой.

— Как, вы морские офицеры? — сказал капитан, пристально вглядываясь в наши лица. — Я подумал это, судя по вашей манере выражаться. Но войдите же. Потом расскажете все, я считаю негостеприимным надоедать незнакомым людям расспросами прежде, чем они поедят, выпьют и отдохнут после пути.

С этими словами хозяин ввел нас в хорошенькую гостиную, где за столом сидели две дамы — одна, очевидно, его жена, другая очень молодая. Я взглянул сначала на нее, потом на пожилую даму, потом бросился вперед и протянул руку с восклицанием:

— Миссис Гудсон!

Она пожала мою руку с видом удивления.

Я обернулся.

— Сэр, вы, наверно, капитан Гудсон, — сказал я и, смотря на молодую барышню, прибавил: — Я не знаю вашего имени, но очень хорошо помню вас и не забывал с тех пор, как был на «Хопуэлль», у берегов Каталонии, два года тому назад.

Я пожал руку капитану Гудсону. Барышня поднялась со стула и подошла ко мне.

— Я помню мичмана, который был у нас, но не узнала бы вас; впрочем, теперь я припоминаю ваше лицо и ваши глаза, — сказала она с приятной улыбкой.

— Мне казалось, что я видел где-то ваше лицо, — сказал Медж капитану Гудсону, который горячо пожимал ему руку.

Хозяин и хозяйка настоятельно уговаривали нас сесть за завтрак, но я почти ничего не ел, думая о том, что мы можем сообщить им. Медж шепнул мне:

— Не говорите пока ничего. — Он понимал, что опасно сообщить внезапно такое радостное известие и прежде нужно рассказать все капитану.

Мы рассказали все наши приключения. Капитан Гудсон сказал, что вскоре после нашей встречи его судно пришло в Сидней. Тут он отказался от командования, вследствие слабости здоровья миссис Гудсон, и решил поселиться на берегу. В Сиднее он встретился с одним знакомым, который продал ему это имение.

— Хотя оно и отдалено от других поселений, — продолжал капитан Гудсон, — но я был уверен, что, умело пользуясь трудом белых и разумно обращаясь с чернокожими, здесь можно быть в такой же безопасности, как и в других поселениях. Я не ошибся, нам уже удалось цивилизовать, до известной степени, нескольких молодых чернокожих; они, по-видимому, счастливы и довольны и охотно исполняют всякую легкую работу.

Мы сказали капитану Гудсону о цели нашего путешествия, и он сразу обещал сделать все возможное, чтобы достать лошадей, провизию и верных людей для сопровождения наших друзей.

— Сам я не могу идти, — сказал он, — но тут у меня есть друг, который с удовольствием отправится с вами. На него можно вполне положиться; мало кто путешествовал по диким местностям, как он, и умеет так хорошо ладить с туземцами.

Я заметил, что при этих словах капитана Гудсона молодая девушка взглянула на него, но не понял значения этого взгляда. Все это время мы горели нетерпением; нам так хотелось сказать, что сын капитана жив! Мне действительно пришло в голову, что лучше не говорить о Гарри до его прибытия. Как ужасно было бы, если бы с ним случилось какое-нибудь несчастье или весь наш отряд погиб бы!

В минуты отчаяния подобные мысли приходили мне в голову, но я отгонял их: слишком они были ужасны, и к тому же это было неблагодарно по отношению к Богу, Который сохранил нас до сих пор.

Сейчас же после завтрака я высказал Меджу свои предположения. Но он считал, что следует сказать капитану, что среди дикарей мы нашли белого мальчика, по-видимому одних лет с его сыном, что мальчик этот долго был с нами, совершенно цивилизовался и стал общим любимцем благодаря своему милому характеру. А капитан уже сам выведет заключение.

Капитан скоро пришел к нам, и Медж осторожно завел разговор. Гудсон пришел в сильное волнение.

— Мы боимся возбуждать слишком много надежд, сэр, — сказал Медж, — но ни капитан Брэсуэлль и никто другой на корабле не сомневались в этом.

— Как мне благодарить милосердие Отца Небесного за Его бесконечную благость ко мне! — сказал капитан. — Я осторожно подготовлю мою дорогую жену к этой новости; при ее слабом здоровье необходима крайняя осторожность. Прошу вас никому не говорить об этом.

Мы, понятно, дали обещание и удивлялись самообладанию капитана в присутствии миссис Гудсон.

Мы осведомились о нашем корвете. Он не приходил в Сидней, когда капитан Гудсон был там в последний раз, и он ничего не слыхал о нем. Этот ответ удовлетворил Меджа, который не счел себя больше обязанным отправляться в Сидней для дальнейших разведок.

Несмотря на волнение, капитан Гудсон заметил жалкое состояние нашей одежды и снабдил нас обоих новыми, крепкими платьями, которые мы надели, предварительно хорошо выкупавшись в реке. Черный повар капитана, африканец, портной, плотник, цирюльник и вообще мастер на все руки, обрил Меджа.

Между тем капитан послал за другом, о котором говорил нам, и тот скоро приехал верхом. Это был красивый пожилой господин с замечательно серьезным, печальным выражением лица и проницательными глазами, по внешности отставной офицер. Он сейчас же согласился проводить нас и организовать экспедицию для доставления необходимых припасов, а также добыть лошадей для моей матери, сестры, отца и всех, кто окажется не в состоянии идти пешком.

Я был в отличном настроении духа и готовился к отправлению в путь на следующее утро. Но к вечеру мне внезапно сделалось очень худо. Миссис Гудсон настояла, чтобы я лег в постель. На следующий день я не был в состоянии подняться. Но, конечно, экспедицию не отложили из-за меня.

В продолжение некоторого времени я был без сознания, а когда пришел в себя, то экспедиция уже давно отправилась в путь. Я боялся, что в бреду говорил о Гарри Гудсоне, но, к счастью, опасения мои были напрасны.

Миссис Гудсон ухаживала за мной, как родная мать, и я часто видел, как слезы лились из ее глаз: я знал, что она думает о своем мальчике, которого считала погибшим.

Когда мне стало лучше, Лили постоянно была со мной. Я считал ее дочерью предводителя экспедиции, который, по какой-то причине, конечно, не постыдной, должен был вести уединенную жизнь в Австралии.

Прошло еще два месяца, и в один прекрасный день явился всадник с радостным известием, что наш отряд приближается и все здоровы. Я заметил, что миссис Гудсон очень взволнована, и понял, что капитан постепенно приготовил ее к свиданию с сыном.

Я не в силах описать этого свидания; я знаю, что многие плакали от радости, и не стыжусь сказать, что я был в числе их.

Моя дорогая мать и Эдит благополучно перенесли путешествие, хотя последние недели им приходилось очень трудно.

Гостеприимство капитана Гудсона не имело границ; для тех, кого он не мог поместить в своем доме, он приготовил отдельное помещение. Я с восторгом узнал, что отец решил поселиться в нескольких милях от капитана Гудсона, который обещал помочь ему как новичку.

Медж, как только оказалось возможным снестись с Англией, подал в отставку, получил от правительства участок земли и поселился вблизи нас. Мы с Томми также покинули морскую службу. Остальному экипажу так понравилась страна, что они остались с нами и занялись торговлей, а впоследствии сделались поселенцами.

Гарри женился на Эдит, а Лили стала моей женой. Это событие произошло очень давно, и наши жены давно уже стали бабушками.

Счастье улыбнулось нам. Конечно, всем нам приходилось переносить бедствия, обычные для всех переселенцев Австралии: динго утаскивали наших овец; иногда на овцах появлялась парша; бывали засухи и морозы, губившие растения; случались лесные пожары; шерсть приносила меньше дохода, чем мы ожидали. Но в конце концов мы благоденствовали и были благодарны Господу за то, что Он спас нас от многочисленных опасностей и привел к берегам Австралии.

Примечания

1

Олдермен (англ.) — член муниципального собрания в Великобритании.

2

Порода австралийских страусов.


Купить книгу "Среди дикарей и пиратов" Кингстон Уильям

home | my bookshelf | | Среди дикарей и пиратов |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу