Book: Охотницы



Элизабет Мэй

Охотницы

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2015

© Elizabeth May, 2013

© Isabelle Hirtz, Inkcraft, обложка, 2014

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

Глава 1

Эдинбург, Шотландия, 1844

Я запомнила их обвинения, все до единого.

Убийца… Это ее рук дело… Ее нашли склонившейся над телом матери, всю в крови…

За моей спиной собрались в стайку несколько дамочек, их платья соприкасаются, головы склоняются друг к другу. Общая сцена для всех балов, на которых я побывала с тех пор, как две недели назад сняла траур. Но их замечания все еще ранят, и не важно, как часто я их слышу.

— Говорят, отец застал ее сразу после случившегося.

Я отхожу от автомата для разливания пунша. Панель золотого цилиндрического устройства открывается сбоку. Высовывается металлическая рука, подхватывает из-под трубочки мою фарфоровую чашку и возвращает ее на стол.

— Но не можете же вы верить, что она виновата! — произносит вторая леди. Она стоит достаточно далеко, и я с трудом различаю ее слова в шуме заполненной людьми залы. — Мой отец говорит, что она, должно быть, видела, что произошло, но, безусловно, вы не считаете, что…

— Что ж, мой брат присутствовал в прошлом году на ее дебюте, и он сказал, что она была полностью покрыта… и по локоть в… Пожалуй, я не буду продолжать. Слишком ужасно.

— Власти настаивают на нападении животного. Даже маркиз Дуглас подтвердил это.

— Он не мог обвинить собственную дочь, не так ли? — отвечает первая. — Ему следовало бы отправить ее в сумасшедший дом. Вы знаете, что она…

Ее голос опускается до шепота, и конец фразы расслышать не получается.

Я сжимаю ткань своего платья. Если бы не толстый шелк, мои ногти впились бы в кожу. Это все, что я могу сделать, чтобы не выхватить пистолет, спрятанный под нижней юбкой.

«Ты в порядке, — говорю я себе. — Ты не злишься. Это всего лишь стайка тупиц, которые не стоят того, чтобы на них злиться».

Но тело меня не слушается. Я сжимаю зубы и отпускаю платье, чтобы прижать большой палец к ускорившемуся пульсу на запястье. Сто двадцать ударов спустя он все еще не замедляется.

— Итак, — слышу я голос рядом со мной. — Ты собираешься взять немного пунша или будешь весь оставшийся вечер рассматривать автомат?

Моя подруга, мисс Кэтрин Стюарт, награждает меня ободряющей улыбкой. Она, как и всегда, прекрасна в шелковом платье цвета розовых роз. Ее белокурые локоны, идеально уложенные, блестят в свете ламп, когда она наклоняется, берет со стола чистую чашку и протягивает мне.

Мое дыхание стало вполне различимо рваным. Совершенно раздражающая подробность. Я надеюсь, что она этого не заметит.

— Рассматривание неодушевленных предметов в последнее время стало моим любимым времяпрепровождением, — говорю я.

Она неторопливо разглядывает меня.

— О! А мне показалось, что ты прислушиваешься к разговору по ту сторону стола с напитками.

Стайка дамочек дружно ахает. А я задумываюсь о том, какую вину мне припишут на этот раз, — помимо очевидной, конечно же.

Нет, лучше не думать об этом. Если продолжу, мне придется прибегнуть к угрозам телесных повреждений, я могу даже вытащить пистолет. А если я его вытащу, меня действительно упекут в сумасшедший дом.

Я подношу чашку под трубочку и нажимаю на кнопку автомата сильнее, чем следует. Клубы пара бьют вверх, пунш льется, наполняя чашку почти до краев. Я делаю глоток.

Вот ведь черт! Пока что ни единого намека на виски. Наверняка же кто-то принес его во фляге, чтобы спасти всех нас от скучной беседы. Кто-то всегда так поступает.

— Нет остроумного ответа? — спрашивает Кэтрин, прищелкнув языком. — Должно быть, тебе нездоровится.

Я смотрю на сплетниц. Три юные леди одеты в почти неотличимые платья, каждое из которых украшено разноцветными лентами и цветочными узорами. И ни одной из них я не знаю. У той, что шептала, темные волосы убраны с лица и зачесаны назад, только одинокий локон спадает на плечо.

Она встречается со мной взглядом. И поспешно отводит глаза, что-то шепча своим собеседницам, которые еще пару мгновений глядят на меня, прежде чем отвернуться. Достаточно долго глядят, чтобы я заметила, как их черты искажает потрясение, слегка приправленное злобой.

— Ты только взгляни на них, — говорю я. — Тебе не кажется, что эти дамы готовы к кровопролитию?

Кэтрин прослеживает мой взгляд.

— Мисс Стэнли всегда готова. И если глаза меня не обманывают, ее когти уже выпущены. Ты смогла разобрать, что она говорила?

Я выдыхаю громче, чем следует, и пытаюсь успокоиться. Внутри меня есть место для гнева — могила, которую я выкопала, чтобы похоронить его глубоко внутри. Этот ежедневный контроль помогает мне вести себя подобающим образом и ослепительно улыбаться, даже изображать вынужденный звонкий смех, который отчасти скучен, даже глуп. Я никогда не смогу показать настоящую себя. Если я это сделаю, они поймут, что я намного ужаснее той женщины, которую они себе придумали.

Призвав все свое самообладание, я отпиваю еще пунша.

— Что я само олицетворение грации, — язвительно отвечаю я. — Тебе хорошо известно, что она сказала.

— Чудесно! — Кэтрин разглаживает подол своего розового платья. — Я отойду, чтобы защитить твою честь. Жди моего триумфального возвращения.

Я преграждаю ей путь.

— Нет. Я предпочитаю, чтобы ты этого не делала.

За год, проведенный в трауре, я, очевидно, подзабыла изящное искусство изысканного оскорбления. Прежняя Айлиэн Кэмерон подошла бы к этой стайке дамочек и сказала что-нибудь приветливое и крайне язвительное. Моя первая реакция — достать что-то из взятого с собой оружия. Возможно, вес надежного лезвия в руке мог бы меня успокоить.

— Не глупи, — говорит Кэтрин. — Кроме того, мисс Стэнли мне всегда не нравилась. Однажды на уроке французского она обмакнула мои волосы в чернильницу.

— У тебя уже семь лет не было уроков французского. Господи, да ты, оказывается, злопамятная!

— Восемь лет. И за это время мое мнение о ней лучше не стало.

Она пытается обойти меня, но я двигаюсь быстрее и в спешке врезаюсь в стол с напитками. Китайские чашки звенят, ударяясь друг о друга, несколько блюдец балансируют на краю стола. Стайка дамочек замечает это и начинает еще громче перешептываться.

— Да ради бога… — останавливается Кэтрин. — Ты действительно собираешься просто стоять и пить пунш, пока эта ведьма ложно обвиняет тебя в…

— Кэтрин…

Она бросает на меня сердитый взгляд.

— Скажи что-нибудь, иначе скажу я.

Никто из них — включая Кэтрин — не догадывается, что сплетня лишь преуменьшена, а не ошибочна. За двенадцать месяцев я совершила ровно сто пятьдесят восемь убийств. И это число увеличивается практически каждую ночь.

— И что, по-твоему, мне делать в следующий раз? — спрашиваю я. — Ругаться с каждым, кто будет говорить то же самое?

Она фыркает.

— Это ужасная старая сплетня, которая скоро станет неинтересной. Люди, подобные мисс Стэнли, не дают умереть теме для разговоров, потому что тогда им нечего будет обсуждать. На самом деле никто не верит в эту глупость.

Я отхожу от стола. Бальная зала Хепберна заполнена группами людей, которые общаются, наслаждаясь напитками перед началом нового круга танцев.

С тех пор как я была здесь последний раз, к хрустальной люстре в центре залы подвели электричество. Фонарики парят практически под потолком, стеклянный корпус каждого из них изысканно декорирован в оригинальном стиле. Когда они проплывают над толпой, слышен жужжащий механический звук. Тени, отбрасываемые витражным стеклом, играют на обоях с цветочным рисунком.

Пока я изучаю группы людей, одетых в нарядные платья и английские костюмы, в мою сторону поворачивается не одна голова. Их взгляды тяжелые, оценивающие. Похоже, для тех, кто присутствовал на моем дебюте, я навсегда останусь той, кем была в ту ночь, — девушкой в крови, которая не могла ни говорить, ни плакать, ни кричать.

Я приношу несчастье в их спокойную, размеренную жизнь, и тайна смерти моей матери никогда не будет раскрыта. В конце концов, какое животное убивает так рассудочно, как то, что убило мою мать? Какая дочь будет сидеть рядом с трупом собственной матери и не проронит ни слезинки?

Я никогда ни с кем не говорила о том, что произошло той ночью. Никогда не показывала скорби, даже на похоронах матери. Я просто не вела себя так, как должна была вести себя невиновная девушка.

— Пойдем, — шепчу я. — Ты никогда не умела лгать.

Она бросает сердитый взгляд на мисс Стэнли.

— Они просто злобные дуры, которые не знают тебя.

Она убеждена в моей невиновности и чистоте. Когда-то Кэтрин действительно знала меня. Ту меня, какой я была раньше. Теперь есть только один человек, кто на самом деле понимает меня и видел разрушительную часть, которую я скрываю, — потому что он тот, кто помог ее создать.

— Даже твоя мать подозревает, что я в чем-то замешана, а она знает меня с младенчества.

Кэтрин усмехается.

— Ты не особо стремишься улучшить ее мнение, раз исчезаешь во время каждого светского раута, на который она нас сопровождает.

— У меня бывают головные боли, — говорю я.

— Подходящая ложь для первого случая, но на седьмой раз она вызывает подозрения. Может, в следующий раз придумаешь другую болезнь?

Она ставит пустую чашку на стол. В тот же миг рука автомата подхватывает ее и убирает на конвейер, который возвращает грязную посуду в кухню.

— Я не лгу, — настаиваю я. — Головную боль, которая прямо сейчас возникла у меня в висках, вызвала мисс Стэнли.

Кэтрин закатывает глаза.

Оркестр у дальней стены берет несколько вступительных аккордов. Вот-вот должен начаться стратспей, и моя бальная карта на удивление заполнена. Аристократы крайне лицемерны. Они придумали преступление и обвинили меня в нем, однако мое приданое — это приманка, которую многие джентльмены не в состоянии игнорировать.

Как результат, ни единого свободного танца и куча пустопорожних разговоров. Но я хотя бы люблю танцевать.

— Твой лорд Гамильтон покидает своих собеседников, — замечает Кэтрин.

Лорд Гамильтон маневрирует между стайками дамочек возле стола с напитками. Невысокий, крепкий мужчина на двадцать лет старше меня, лорд Гамильтон отличается лысиной и пристрастием к галстукам необычного дизайна. Кроме того, у него есть досадная привычка гладить мое запястье — что, я полагаю, должно меня успокаивать, но в действительности я чувствую себя двенадцатилетней.

— Он не мой лорд Гамильтон, — говорю я. — Господи, да он мне в отцы годится! — Я наклоняюсь и шепчу ей: — И если он снова погладит мое запястье, я точно закричу.

Кэтрин издает фырканье, которое никак не подобает издавать леди.

— Ты сама согласилась танцевать с ним.

Я бросаю на нее испепеляющий взгляд.

— Я не законченная грубиянка. Я не стану отказывать в танце, разве что кто-то другой пригласит меня.

Лорд Гамильтон останавливается перед нами. Розовато-лиловый, зеленый и синий цвета создают на его шелковом галстуке странный узор. Он вежливо улыбается, как и подобает джентльмену.

— Добрый вечер, леди Айлиэн, — говорит он, затем кивает Кэтрин. — Мисс Стюарт, надеюсь, у вас все хорошо.

— Так и есть, лорд Гамильтон, — отвечает она. — И если позволите заметить, у вас довольно… поразительный галстук.

Лорд Гамильтон любовно всматривается в него, словно услышал комплимент своему величайшему достижению.

— Благодарю вас. Оттенки складываются в образ единорога. Часть герба Гамильтонов.

Я моргаю. Пожалуй, узор напоминает какое-то морское чудовище.

Кэтрин кивает.

— Как чудесно! Я считаю, что он вам очень идет.

Я продолжаю молчать. Мне отчаянно не хватает практики светских бесед, поэтому я вполне могу честно сказать ему, что розовато-лиловые кляксы больше похожи на щупальца.

Оркестр берет еще несколько аккордов, и пары направляются к центру залы, занимая места для танца.

Лорд Гамильтон протягивает затянутую в перчатку руку.

— Не откажете мне в удовольствии?

Я касаюсь пальцами его ладони, и — черт возьми! — он гладит мое запястье. Я слышу, как Кэтрин, уходя с кавалером, едва сдерживает смех. Я оборачиваюсь в ее сторону, и мы с лордом Гамильтоном проходим к танцевальной линии.

Но как только оркестр начинает играть, странный вкус прокатывается по моему языку от кончика к самому корню. Словно летучая смесь серы и аммиака, горячий и обжигающий, он щекочет меня, спускаясь в самое горло.

С моих губ едва не срывается ужасное ругательство. Здесь есть фейри.



Глава 2

Я закрываю глаза и пытаюсь сглотнуть силу фейри. Химический вкус во рту настолько резок, что мне очень хочется стошнить прямо на полированный пол. Я шатаюсь, теряю равновесие, и меня бросает вперед.

— Ой!

Я толкаю леди по соседству. Широкие юбки наших платьев сталкиваются, и мы едва не падаем на мраморные плиты. Как раз вовремя! Я хватаю ее за плечи, чтобы вернуть себе равновесие.

— Прошу прощения, — хрипло говорю я.

После чего поднимаю взгляд на женщину. Мисс Фэйрфакс. Она смотрит на меня со старательно сдерживаемым отвращением. Мой взгляд устремляется к остальным танцующим. Многие пары оглядываются, чтобы взглянуть на переполох. Хотя веселая музыка не замолкает, все — все! — смотрят на меня.

Кто-то перешептывается, и я снова слышу их обвинения. Или думаю, что слышу.

Убийца… Она сошла с ума… Смерть маркизы была

Я отстраняюсь от мисс Фэйрфакс. Все силы уходят на то, чтобы подавить воспоминания, рвущиеся на волю, остаться на месте и не сбежать. Я знаю, что сказал бы отец. Он сказал бы, что я дочь маркиза и именно на мне лежит ежесекундная ответственность за представление имени нашей семьи.

— Ах, простите, мисс Фэйрфакс. Сбилась со счета, — говорю я.

Мисс Фэйрфакс расправляет юбки, приводит в порядок свои черные волосы и вздергивает подбородок, возвращаясь к танцу.

— Леди Айлиэн? — говорит лорд Гамильтон. Он выглядит взволнованным. — С вами все в порядке?

Я выдавливаю улыбку и, не подумав, отвечаю:

— Мне очень жаль. Должно быть, я споткнулась.

Черт подери! Мне стало дурно — вот что нужно было сказать. Это был бы идеальный предлог, чтобы встать и уйти. Как я могла так сглупить?

Слишком поздно. Лорд Гамильтон улыбается, берет меня за руку и подводит обратно к линии. Я избегаю пристальных взглядов аристократов и сглатываю остатки силы с языка.

Я должна найти проклятую тварь прежде, чем она заманит свою жертву. Мои инстинкты кричат, что нужно сбежать из танца, найти фейри и убить. Я смотрю в сторону выхода. Черт подери мою репутацию и глупое правило, что леди не должна пересекать бальную залу — или покидать ее — без сопровождения!

Я чувствую, как темная часть внутри меня растет и рвется на поверхность, отчаянно желая лишь трех вещей: охотиться, калечить, убивать.

О, я хочу этого больше всего на свете! Фейри поблизости, сразу за бальной залой. Я выхожу из танца и направляюсь к двери. Лорд Гамильтон останавливает меня и что-то спрашивает. Но я не слышу его за грохотом жажды убийства и собственных мыслей.

«Ответственность, — напоминаю я себе. — Семья. Честь».

Проклятье!

Я отвечаю на вопрос лорда Гамильтона просто:

— Конечно.

Он снова улыбается. Мне жаль его, жаль их всех. Они думают, что я единственное чудовище среди них, но настоящего хищника они даже не видят. Фейри выбирают жертвы среди них, подчиняют их легким ментальным воздействием, затем кормятся ими и убивают.

Пять минут. Столько мне нужно, чтобы найти тварь и выстрелить капсулой в ее плоть. Немного времени без свидетелей, чтобы…

Я с силой сжимаю руку лорда Гамильтона. Я слишком долго пробыла вне общества, и охота стала моей второй натурой. Нужно подавить в себе варварские намерения, иначе я могу поступить слишком поспешно и потерять себя. Мысленно я повторяю уроки этикета. Дочь маркиза не выбегает из бальной залы. Дочь маркиза не бросает своего партнера на середине танца.

Дочь маркиза не охотится за фейри.

— Вы согласны? — спрашивает лорд Гамильтон и тянет меня к танцующим.

Я встряхиваюсь.

— Конечно. — Я стараюсь говорить уверенно.

Лорд Гамильтон гладит меня по запястью, и я сжимаю зубы, чтобы не ответить грубостью, когда мы обходим другую пару.

Стратспей, похоже, никогда не закончится. Подскок на левой ноге, правая нога назад, левая во вторую позицию. Шаг вперед, в третью позицию. Правое колено согнуть, вторая позиция. И снова, и снова, и снова… Музыку я больше не замечаю, она становится фоном для скрипящих струн, а танец всего лишь на середине.

Моя рука касается голубого шелка платья на боку, прямо над тем местом, где спрятан электропистолет. Я представляю себя в коридорах охоты, целюсь…

«Успокойся», — говорю я себе.

Я изучаю мелкие детали комнаты, мозаичные фонарики, которые продолжают парить над нашими головами. Над ними пощелкивающие механизмы, идущие по верху стен, и все они соединяются с электросистемой Нового города.

Я сосредоточиваюсь на металлическом щелканье, на мысленном повторении своих уроков. Приличия. Щелк. Грация. Щелк. Улыбка. Щелк. Убийство. Щелк.

Да, черт возьми!

Смычковые продолжают скрипеть. Лорд Гамильтон что-то говорит. Я удосуживаюсь улыбнуться и уклончиво кивнуть.

Я делаю еще одну попытку. Вежливость. Щелк. Благопристойность. Щелк. Учтивость…

Наконец музыка замолкает, и я поворачиваюсь к лорду Гамильтону. Он молча протягивает мне руку и уводит за периметр танцующих. Я снова бросаю взгляд на дверь.

— Что же это, — бормочет лорд Гамильтон, — где мисс Стюарт? Я не должен оставлять вас одну.

Слава богу, Кэтрин нигде не видно. Мне не придется отговариваться хотя бы от нее.

— Ничего страшного, — отвечаю я очаровательным тоном, который терпеть не могу. — Прошу меня простить, но я должна на несколько минут уединиться в дамской комнате. — Я слегка касаюсь виска. — Боюсь, у меня мигрень.

Лорд Гамильтон хмурится.

— Ах, как ужасно! Позвольте сопроводить вас.

Как только мы подходим к двустворчатым дверям, которые ведут в коридор, я останавливаюсь и улыбаюсь.

— Вам нет нужды покидать бальную залу, милорд. Я могу сама найти дамскую комнату.

— Вы уверены?

Я едва не срываюсь на него, но заставляю себя сделать глубокий вдох, чтобы вернуть немного самообладания. Моя жажда охоты пульсирует, не стихая. Если она поглотит меня, воспитанность ничего не будет стоить. Меня будут интересовать только кровь, месть и избавление.

Я сглатываю.

— Конечно.

Лорд Гамильтон, похоже, не замечает изменений в моем поведении. Он улыбается, кланяется и снова гладит меня по запястью.

— Благодарю за приятную компанию.

Он поворачивается, чтобы уйти, и я со вздохом облегчения направляюсь в коридор. Наконец-то!

Когда я на цыпочках иду по коридору, удаляясь от бальной залы и дамской комнаты, сила фейри возвращается ощущением покалывания во рту. Мое тело все больше привыкает ко вкусу после первого яростного ответа, и теперь я распознаю вид, который его вызывает. Выходец.

Мне приходилось убивать выходцев только четыре раза, никогда в одиночку, поэтому я до сих пор не привыкла к сильному вкусу их силы, как привыкла к другим видам фейри, которых убиваю чаще. Исходя из моего скудного опыта у них есть три слабых места: отверстие вдоль грудной клетки, как раз над левой грудной мышцей; небольшой мягкий участок в брюшной полости, окруженный непробиваемой кожей; и, пожалуй, интеллект ниже среднего.

Выходцы компенсируют свои слабости массивной мускулатурой, из-за чего их сложно убить. Хотя, с другой стороны, я люблю трудности.

Я лезу в маленький карман, который вшит в складки моего бального платья, и достаю тонкий, переплетенный пучок сейгфлюра. Редкий мягкий вид чертополоха, почти исчезнувшего в Шотландии, дает мне возможность видеть фейри.

Сотни лет назад фейри практически полностью уничтожили чертополох, чтобы люди не узнали правду о том, что это растение — единственная слабость фейри. О, у каждого из них на теле есть слабое место, которое можно поразить обычным оружием, но это только ранит подобных созданий. В то время как сейгфлюр достаточно смертоносен, чтобы сжечь кожу фейри и даже нанести смертельную рану. Я использую его в оружии, которое сделала для охоты на них.

Я повязываю сейгфлюр вокруг шеи и шагаю вперед. Мои мышцы наготове — расслаблены, закалены двенадцатью месяцами изматывающих тренировок с Киараном. Мои техники улучшились во время ночей, когда я уничтожала фейри без его помощи. Киаран заявляет, что я еще не готова охотиться в одиночку. Я дюжину раз доказывала, что он ошибается. Конечно, он не знает, что я нарушаю его прямой приказ не охотиться одной, но то, что ему неизвестно, не причиняет нам вреда.

Вкус силы фейри новой волной проходится по моему языку. Должно быть, это где-то за следующим поворотом. Я резко останавливаюсь.

— Замечательно, — бормочу я.

Коридор ведет к спальням. Если меня застанут там, избежать скандала не удастся. Моя репутация уцелела только потому, что прежние слухи обо мне не были доказаны. Если меня застанут возле личных покоев Хепберна, возникнет настоящая проблема, которой моя сомнительная репутация уже не выдержит.

Я переступаю с ноги на ногу. Возможно, если я очень быстро…

— Айлиэн!

Я оборачиваюсь. Ох, черт!

Кэтрин и ее мать, виконтесса Кэссилис, стоят в коридоре довольно далеко от меня, возле двустворчатых дверей, ведущих в бальную залу. Они приближаются, и Кэтрин смотрит на меня с удивлением и замешательством, а ее мать… Что ж, она изучает меня с откровенной подозрительностью.

— Айлиэн, — повторяет Кэтрин, когда они подходят ко мне. — Что ты здесь делаешь?

У обеих одинаковые блестящие светлые волосы и большие голубые глаза. Вот только взгляд леди Кэссилис можно назвать скорее пронзительным, нежели невинным. У нее большой талант замечать даже мельчайшие несоответствия приличиям. Нэй, даже малейший намек на позор.

К черту все! Быть пойманной, когда направляешься в личное крыло Хепберна, — это плохо. Это не то место, где стоит находиться приличной женщине. Или, по крайней мере, ее там не должны поймать. Это важный момент.

— Перевожу дыхание, — поспешно говорю я, тяжело дыша в подтверждение своих слов. — Лорд Гамильтон слишком быстр в танце.

Кэтрин выглядит удивленной.

— О? Для мужчины его возраста, я полагаю.

— Поэтому, — говорю я, пристально глядя на Кэтрин, — я здесь, чтобы немного передохнуть. Вот и все.

— Ах, дорогая, — говорит леди Кэссилис, нарочито интонируя слова. — Стоит расслабляться в бальной зале, которая в том направлении.

Она кивает в сторону двери в начале коридора.

Сила фейри оставляет раздражающее ощущение пульса на языке — тварь явно тянется своими силами вовне, пытаясь кого-то приманить. В ответ мое тело напрягается.

— Ах, айе, — говорю я, и мой голос выдает напряжение. — Но…

— Да, — поправляет виконтесса. — Айе звучит как ужасное просторечие.

Леди Кэссилис относится к небольшому, но все растущему кругу шотландской аристократии, среди которой бытует убеждение: стоит лишь нам начать говорить, как англичане, и шотландцев начнут считать более цивилизованной нацией. Полная ерунда, я полагаю. Мы вполне цивилизованны сами по себе. Но я бы не стала обсуждать это в коридоре, пока кровожадная тварь на свободе.

— Айе, конечно. В смысле, да, — отвечаю я.

Боже, неужели нет никакого вежливого способа избавиться от этого разговора?

— Матушка, — Кэтрин вклинивается между нами, — я уверена, что у Айлиэн есть логичное объяснение, почему… она находится здесь. — Она поворачивается ко мне. — Мне казалось, ты обещала этот танец лорду Кэррику.

— У меня мигрень, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно невиннее. — Я искала дамскую комнату, чтобы передохнуть.

Кэтрин приподнимает бровь. Я отвечаю ей взглядом.

— Что ж, позволь составить тебе компанию, — говорит Кэтрин.

— Ах, эта постоянная мигрень, — вздыхает леди Кэссилис. — Если ты собираешься лечить ее в дамской комнате, то последняя находится в другом конце коридора.

Виконтесса пристально смотрит на меня. Я прекрасно знаю, что, будь у нее доказательство моего дурного поведения, Кэтрин давно была бы ограждена от общения со мной. Леди Кэссилис формально сопровождает меня как дуэнья, но лишь потому, что Кэтрин попросила ее об этом, в память о дружбе с моей матерью. Не представляю, что между ними могло быть общего.

— Так или иначе, — говорит леди Кэссилис, — леди никогда не должна покидать бальную залу без сопровождения. Что тебе хорошо известно, Айлиэн. Мне нужно упоминать, что нахождение в одиночестве в пустом коридоре — это еще одно нарушение этикета? — Она хмыкает. — Боюсь, что твоя матушка, будь она до сих пор с нами, была бы огорчена.

Кэтрин ахает. Я сжимаю кулаки и выдыхаю. Внутри меня начинает расти тоска, которую быстро заменяют гнев и всепоглощающая жажда мести. Всего одно убийство, чтобы еще раз похоронить болезненные воспоминания о смерти моей матери. Даже мой идеальный контроль не безграничен — я должна найти фейри до того, как жажда уничтожит меня.

— Матушка, — решительно заявляет Кэтрин, — вы не могли бы подождать меня в бальной зале? Я скоро там буду. — Когда леди Кэссилис открывает рот, чтобы запротестовать, она добавляет: — Я ненадолго. Просто позвольте мне сопроводить Айлиэн в дамскую комнату.

Виконтесса окидывает меня взглядом, высокомерно вздергивает подбородок и идет к бальной зале.

Кэтрин вздыхает.

— Она не нарочно.

— Нарочно.

— Айлиэн, что бы ты ни задумала — не задерживайся, или я не смогу навестить тебя в среду. Матушка…

— Знаю. Она считает, что я плохо на тебя влияю.

Она вздрагивает.

— Возможно, недостаточно хорошо.

Я улыбаюсь.

— Я ценю, что ты лжешь ради меня.

— Я никогда не лгу. Я просто слегка приукрашиваю факты, когда того требуют обстоятельства. Например, я собираюсь сказать матушке, что у тебя болит голова настолько сильно, что ты можешь пропустить несколько танцев.

— Это очень тактично с твоей стороны. — Я отдаю Кэтрин свою сумочку. — Ты не подержишь это ради меня?

Кэтрин смотрит на нее.

— Думаю, в дамской комнате сумочки не запрещены.

— Айе, но необходимость носить сумочку может усилить мою головную боль.

Я вкладываю ридикюль ей в руку.

— Хм… Знаешь, когда-нибудь я стану задавать вопросы. Возможно, ты даже ответишь на них.

— Когда-нибудь, — соглашаюсь я, благодарная за доверие.

Она улыбается и говорит:

— Что ж, отправляйся в свое загадочное путешествие. Но не забывай о нашем ленче. Твой повар единственный, кто знает, как готовить идеальные огуречные сандвичи.

— Это действительно единственная причина твоего приезда? Чертовы сандвичи?

— Компания тоже довольно приятная… когда у нее нет головной боли.

Хулигански мне подмигнув, она шагает прочь и скрывается за двухстворчатой дверью бальной залы.

Я наконец свободна и снова двигаюсь по коридору. Юбки шелестят, длинные воланы поддерживаются тремя жесткими нижними юбками. С тех пор как год назад начались мои тренировки, я поняла, насколько ограничен женский гардероб. Каждое из украшений красиво — и абсолютно бесполезно во время битвы.

Как только я захожу за угол, сила фейри возвращается. Я позволяю обжигающему вкусу наполнить мой рот, наслаждаюсь предвкушением. Для меня эта часть охоты — одна из самых любимых, уступающая лишь самому убийству. Я представляю, как вновь стреляю, и, когда тварь издыхает, меня наполняет чувство покоя…

А затем, совершенно внезапно, мое горло заполняется вкусом слез, да так быстро, что я сгибаюсь пополам, меня тошнит.

— Проклятье! — бормочу я. Резкое отсутствие силы фейри означает, что выходец нашел свою жертву и теперь высасывает человеческую энергию.

Пробормотав еще одно ругательство, я собираю свои широкие юбки и подъюбники, сдергиваю накидку с плеч, обвязываю ее вокруг талии — чертовы приличия! — и бегу вверх по лестнице. Поднявшись, я в смятении оглядываюсь по сторонам. Так много дверей. Теперь, когда сила исчезла, я не могу сказать, в какой из комнат находится фейри.

Я быстро иду по вестибюлю. В коридоре тихо. Слишком тихо. Я болезненно воспринимаю каждый шелест моего платья, каждый скрип половицы под моими атласными туфлями.

Я прижимаю ухо к ближайшей двери. Ничего. Для уверенности я открываю ее, но комната оказывается пуста. Я проверяю следующую дверь. Все так же пусто.

Берясь за ручку следующей двери, я слышу тихий вздох. Так дышит человек, которому осталось жить всего несколько мгновений.

Я тщательно оцениваю свои возможности. У меня есть лишь один шанс спасти жертву выходца. Если я ворвусь внутрь, фейри может убить человека до того, как я выстрелю.

Осторожно отодвинув юбки в сторону, я достаю электропистолет из кобуры на бедре и сжимаю рукоять оружия, когда приоткрываю дверь, чтобы заглянуть внутрь.

Огромная туша выходца нависает над жертвой в углу комнаты, рядом с кроватью под балдахином. Почти двухметровая мускулистая тварь выглядит как полуразложившийся тролль. Свалявшиеся пряди грязных, липких волос свисают с его черепа, чередуясь с лысыми пятнами. Кожа существа бледного оттенка мертвой плоти, тут и там то гниющая, то отслаивающаяся от мяса. В щеке зияет дыра, сквозь которую виднеются кости челюсти и ряд зубов. Фейри могут вылечить бóльшую часть повреждений меньше чем за минуту, но это истинный облик выходцев. Они совершенно омерзительны и похожи на трупы.



Пальцы фейри погружены глубоко в грудь джентльмена, которого я немедленно опознаю как лорда Хепберна. Его жилетка пропитана кровью, а кожа приобрела синеватый оттенок.

Когда фейри высасывают из человека энергию, их обоих окутывает удивительное белое сияние. Лорд Хепберн еще не переступил эту грань, но скоро это случится.

Задерживая дыхание, я плавно поднимаю электрический пистолет до уровня груди выходца, целясь в отверстие на его плоти. Моя рука сжимается, большой палец мягко скользит по резному орнаменту на рукояти пистолета.

«Сдвинься, — мысленно говорю я выходцу, — хоть чуть-чуть, чтобы я не ранила нашего гостеприимного хозяина».

Фейри не двигается, и у меня нет возможности стрелять. Время вмешаться.

Я опускаю пистолет и вхожу в комнату, громко закрывая за собой дверь.

Выходец поднимает голову и обнажает два ряда длинных острых зубов. От низкого громкого рыка волоски на моих руках становятся дыбом.

Я очаровательно улыбаюсь:

— Привет.

Я замечаю легкое шевеление лорда Хепберна, и это меня немного успокаивает. Слава богу, еще жив. Черные глаза выходца следят за мной, пока я подхожу к бархатному дивану, но сам он остается на месте, с жадностью высасывая энергию из бедняги.

Мне нужно снова привлечь его внимание.

— Оставь его, мерзкая тварь!

Чудовище шипит, и я делаю шаг вперед.

— Я сказала, оставь его в покое. Немедленно!

Когда существо отпускает лорда Хепберна и выпрямляется во весь рост, я снова с силой сжимаю пистолет. Теперь, когда фейри не ест, привкус аммиака и серы вернулся и обжигает. Существо возвышается надо мной, мускулистое и сочащееся какой-то прозрачной жидкостью, к которой я предпочитаю не присматриваться.

Фейри издает еще один рык, и меня наполняет знакомое чувство волнения. Мое сердце бьется быстрее. Моя кровь закипает, а щеки горят.

— Айе, вот так, — шепчу я. — Возьми меня вместо него.

Фейри прыгает.

Глава 3

Я прицеливаюсь, но фейри движется молниеносно, намного быстрее, чем я ожидала. Тварь выбивает оружие из моей руки прежде, чем я успеваю выстрелить, и швыряет меня на стену. Обои рвутся. Ваза, стоящая на полке недалеко от нас, разбивается. Сквозь шум бьющегося стекла я слышу, как по половицам скользит пистолет.

«Да, черт возьми!»

Существо раскрывает пасть. Слюна капает на мой шелковый лиф. Тошнотворная вонь разложения, смешанная с запахом сырой земли, ударяет в нос. Я давлюсь, не в силах справиться с собой.

Рыча, фейри все сильнее зажимает меня между собой и стеной, у которой я оказалась. Мои ноги болтаются в воздухе. Когти дерут ткань платья на моей талии. Я пытаюсь бороться.

Мне нужно высвободиться до того, как выходец начнет высасывать мою энергию, но я зажата между стеной и его широкой грудью. Мышцы фейри раздуваются, когда тварь старается удержать меня, разрывая мое платье и сорочку, пытаясь добраться до кожи. Небольшие порезы горят, словно их прижигают. Затем выходец запускает когти в мое тело.

Фейри вдыхает энергию, которую вырвал из меня. Боль расцветает в груди и распространяется по телу. Как иголочные уколы. Тысячи и тысячи тонких невыносимых уколов по всему телу.

— Соколиная охотница, — рычит выходец, обнажая окутанные слюной зубы в ужасной улыбке. — Соколиная охотница.

Речь его похожа на низкий горловой хрип, и я с трудом разбираю ее. Кровь кипит под моей кожей. Боль едва переносима.

Глаза фейри закрыты, и, по мере того как я теряю силу, тело твари становится все более неподвижным.

«Перестань бороться, — решительно говорю себе. — Сосредоточься!»

Я позволяю себе обвиснуть в руках фейри. Тварь притягивает меня ближе, чтобы мой лоб лежал на ее скользкой шее. Я притворяюсь, что ослабела, чтобы казаться полумертвой, и при этом отчаянно пытаюсь вырвать зажатую между нами руку, мелкими движениями дергая ее в сторону. Рука падает вдоль тела якобы безвольно. Мое тело стало камнем там, где должны быть кости и плоть.

В этот миг моя кровь превращается из горячей в самый мертвый из видов льда. Мои зубы стучат. Я с ужасом понимаю, что мое дыхание стало видимым, словно температура в комнате резко упала.

Мои онемевшие руки сжимаются в кулаки. Если мне предстоит умереть, я умру сражаясь. Не щадить ни одного фейри — не как моя мать.

Сила возвращается. Я яростно кричу и ударяю кулаком в мягкий участок на животе выходца.

Существо воет и шатается.

Я падаю на пол и ползу, чтобы хоть немного отдалиться от него. Я пытаюсь встать, но перед глазами расплываются какие-то пятна. Мои ноги запутываются в платье — проклятом, неудобном, удушающем платье! — и я спотыкаюсь.

Я поднимаю взгляд в тот самый миг, когда фейри приходит в себя. Тварь снова прыгает, но у меня получается прокатиться под ее телом.

В висках стучит боль, но я игнорирую ее. Подбираю юбки, чтобы добраться до рукояти скин ду[1], скрытого в ножнах на моем втором бедре, и в это время фейри вскидывается на ноги и прыгает. Я прижимаюсь к полу. У меня есть не больше секунды, чтобы снова прицелиться в мягкий участок на его теле.

У меня не будет другого шанса застать тварь врасплох, и я погружаю кинжал в его массивный торс.

Фейри хрипит и барахтается, опрокидывая, похоже, очень дорогое кресло из красного дерева.

Скин ду всего лишь отвлечет выходца на несколько секунд, пока рана не затянется. Где, черт возьми, электропистолет? Мой взгляд мечется по комнате, перебегая с мебели на ковер, и…

Там! Под туалетным столиком я замечаю металлический отблеск пистолета.

Позади меня фейри поднимается и хватается за кинжал, торчащий из его живота. Я ныряю за пистолетом, хватаю его и перекатываюсь на спину, чтобы прицелиться. Генератор пистолета гудит, проводники натягиваются над стволом. В дуле пистолета оголенные провода раскрываются, как цветочные лепестки.

Фейри с воплем выдергивает скин ду из своего тела, роняет его на пол и скалится, обнажая острые зубы. Из горла твари вырывается низкий, грохочущий рык, и она снова бросается на меня.

Я целюсь фейри в грудь и спускаю курок.

Первой из дула вылетает капсула сейгфлюра, а через долю секунды за ней следует сильнейший разряд электричества, прошедший по центральному стержню. Оба попадают прямо в мускулистую, сочащуюся телесными жидкостями грудь твари.

Выходец хватается за рану. У точки входа быстро формируется похожая на папоротник фигура Лихтенберга. Я наблюдаю, как она расцветает, когда сейгфлюр распространяется по телу существа.

Массивная туша фейри, задыхаясь, падает на пол у моих ног.

Тяжело дыша, я жду, когда настанет мой любимый момент. Когда фейри испустит последний вздох.

Когда это происходит, сила твари скользит в меня, гладкая, жаркая, мягкая, как прикосновение шелка к коже. Я вздрагиваю, когда привкус аммиака и серы исчезает, оставляя вокруг меня жаркое облако силы.

Я чувствую. Я чувствую себя. Сильной, несокрушимой, способной на все. Изысканное свечение радости заполняет меня, гася ярость. В эту секунду я снова целая. Я не разбита и не пуста. Темная часть внутри, заставляющая меня убивать, молчит. Я свободна. Я цельная.

Ощущение силы, как и облегчение, исчезают слишком быстро. И, как всегда, я остаюсь со знакомой болезненной яростью.

Глава 4

— Лорд Хепберн? — Я похлопываю его по щеке. — Очнитесь.

Его раны меня беспокоят. Кто-то помоложе мог бы пережить их, но лорду Хепберну семьдесят два. Он может справиться с небольшой потерей энергии, но порезы на груди такие глубокие, что все вокруг пропитано кровью. Я должна немедленно заняться ими.

Лорд Хепберн что-то бормочет. Я воспринимаю это как хороший знак.

— Милорд, — осторожно говорю я, стараясь не повышать голос. — У вас есть швейный набор?

Он стонет.

— Проклятье… — бормочу я. — Проснитесь!

Он медленно открывает глаза.

— Мисс Гордон?

Его глаза блестят от боли, когда он щурится в мою сторону.

Боже! Гордон — девичья фамилия жены лорда Хепберна. Должно быть, сила фейри ощутимо ударила по нему; возможно, она заставила его думать, что он молодой холостяк, встретивший здесь свою будущую жену.

— Айе, — мягко отвечаю я. — Это мисс Гордон. И я хотела бы знать, есть ли у вас швейный набор.

— В изголовье, — говорит он едва слышно.

Слава богу! Многие богатые семьи не считают нужным иметь у себя швейный набор — они вызывают врача, чтобы тот принес его. Я бросаюсь к изголовью кровати. Возле лампы лежит маленькая восьмиугольная золотая шкатулка. Я снова становлюсь на колени возле лорда Хепберна и прижимаю шкатулку к его груди, над его ранами.

Он нащупывает мое запястье и вздрагивает.

— Я не мог увидеть…

— Напавшего на вас, — мягко договариваю я за него. — Я знаю. Сейчас может быть немного больно.

Я поворачиваю ключ в основании шкатулки и отстраняюсь.

Панели на крышке коробочки разъезжаются в стороны, и из маленького отверстия появляются сшивальщики. Крошечные механические паучки забираются ему на грудь, скрепляя раны тонкими нитями. Я наблюдаю, как разорванная плоть соединяется идеально ровными швами.

Процесс не безболезненный. Лорд Хепберн тяжело дышит, его худощавое тело дрожит, рука сжимает мою руку.

— Почти готово, — подбадриваю я. Не знаю, зачем говорю это — он вряд ли вспомнит, что я была здесь.

Лорд Хепберн едва заметно улыбается.

— Благодарю вас.

Мгновение спустя он теряет сознание.

Я думаю о том, как наслаждалась ощущением от смерти выходца, вместо того чтобы оказать неотложную помощь лорду Хепберну. О том, что выслеживала тварь — в основном ради мести, а не из-за чего-то еще. Своеобразный я герой. Я не заслуживаю его благодарности.

Сшивальщики завершают свое занятие и возвращаются в металлическую шкатулку. Как только они оказываются внутри, я убираю изобретение с груди лорда Хепберна и нащупываю его пульс. Он ровно бьется под моими пальцами. Еще один обнадеживающий признак.

Я подхватываю его под мышки и затягиваю на кровать. Сомневаюсь, что лорд многое вспомнит, очнувшись. Но если вспомнит, надеюсь, у него хватит ума не рассказывать о невидимом противнике.

Я изучаю себя перед зеркалом, висящим возле часов, и оцениваю ущерб. Господи, я ходячий кошмар модницы! Упругие медные локоны выбились из моей когда-то уложенной прически, лиф платья и корсет изорваны, видна испачканная кровью кожа. Выходец порезал меня достаточно глубоко, так что придется накладывать швы.

Я смотрю на часы, висящие на противоположной стене, и тихо ругаюсь. Бал почти подошел к концу, и у меня нет времени заниматься ранами — уверена, к этому времени уже все заметили мое отсутствие. Все, что мне остается, — это привести в порядок волосы и одежду. И возможно, перед возвращением в бальную залу отпороть одну широкую ленту от подола платья, чтобы обвязать ею разорванный лиф.

Со вздохом я переступаю через тело мертвого фейри и направляюсь к двери. Никто не заметит, если я оставлю его здесь — в течение часа фейри полностью распадаются. Даже если кто-то раньше времени обнаружит спящего лорда Хепберна, они все равно ничего не увидят.

Я киваю спящему хозяину.

— Приношу свои извинения, милорд. Я бы прибралась, но другие дела требуют моего присутствия.


Когда я возвращаюсь в бальную залу, последний вальс уже начался. Кэтрин стоит одна у высоких напольных часов, возле камина, золотистые волосы блестят в свете лампы, парящей прямо над ее головой. Она переступает с ноги на ногу, наблюдая за дверью, словно ей очень хочется оказаться в другом месте.

Оркестр начинает играть, и оставшиеся пары танцуют. Я прокладываю себе путь к стене бальной залы, обходя столик с напитками. Уровни напитка в автоматах для пунша показывают, что они все пусты.

Мурлыча мелодию вальса, я останавливаюсь рядом с Кэтрин, кутаясь в шаль, чтобы скрыть кровь, которая вполне может просочиться сквозь повязку из ленты, которой я затянула лиф.

— Мигрень прошла, — говорю я.

Кэтрин, возвращая мою сумочку, испытывает явное облегчение.

— Слава богу, ты здесь. Гости осведомлялись о тебе, и матушка досаждала предложениями уйти. Не знаю, сколько бы еще мне удалось их сдерживать.

— Ты золото. Я ценю твои попытки сохранить мою репутацию. — Я киваю в сторону пар. — Почему ты не танцуешь?

— Ты же знаешь, моя матушка считает вальс неприличным.

Я наблюдаю за танцующими. Они кружатся по зале, соприкасаясь телами. Близко, интимно. Таким и должен быть танец.

— Твоя матушка и в ножке кресла увидит неприличное, — говорю я.

Кэтрин роняет смешок, совершенно не подобающий леди, что в данном случае мне особенно нравится.

— Айлиэн!

— Что? Я думала, вальс уже довольно много лет как принят обществом.

— Ах, скажи это ей, — отвечает Кэтрин с иронией. — Я с удовольствием послушаю, как матушка читает об этом лекции кому-нибудь другому.

— А где глубокоуважаемая леди? — Я оглядываю бальную залу. — Использует возможность приблизиться к оставшимся джентльменам «в твою пользу»?

— Боюсь, меня уже всем представили. — Кэтрин кивает куда-то мне за плечо. — А она смотрит на тебя.

Я оборачиваюсь. Леди Кэссилис стоит в компании друзей, других матрон Эдинбурга, чьи дочери еще не замужем. Они, несомненно, обсуждают свои планы по заманиванию бедных, глупых мужчин Эдинбурга, но, кажется, виконтесса их не слушает.

Господи! Она хмурится так, что могла бы отпугнуть и выходца. Я смотрю на кривой бант, которым завязала лиф платья, прикрывая рану. Возможно, я выгляжу хуже, чем думала. Вероятно, леди Кэссилис снова и снова задается вопросом, почему она позволила Кэтрин уговорить ее отвечать за меня на официальных мероприятиях.

Очаровательно улыбаясь, я машу ей. Если бы я в нее плюнула, она выглядела бы менее потрясенной.

— Думаю, она злится на меня.

Я улыбаюсь Кэтрин.

— Ты пропустила пять танцев! Конечно, она злится на тебя. Надеюсь, твоя мигрень этого стоила.

— Так и есть, — отвечаю я.

Кэтрин рассматривает мои волосы, лицо, изучает нелепо повязанную ленту на лифе.

— Прости за прямоту, но выглядишь ты ужасно.

Я беззаботно машу рукой. Парикмахерское искусство в число моих талантов не входит. Как, по-видимому, и завязывание лент в попытке спрятать свои раны.

— Какие ужасные слова! — говорю я. — А что, если я только что избежала затруднительной ситуации?

Кэтрин вновь оглядывает меня с головы до ног.

— С большим трудом, полагаю.

— Твоя вера в меня окрыляет.

Я осматриваюсь. Никто не обращает на нас внимания. Некоторые пары собираются выходить из залы, решив, что вечер окончен.

— Смотри, больше никто не заметил, что я выгляжу как-то не так.

— Они просто осоловели от пунша. Кто-то, должно быть, разбавил его большим количеством спирта.

Так вот почему автоматы для пунша были пусты!

— Не могу поверить, что пропустила это, — говорю я. — Как досадно!

— Не меняй тему. Расскажи, что произошло.

— Ладно, хорошо. Это был фейри. — Я решаю поделиться долей правды, просто чтобы увидеть ее реакцию. — Один из самых мерзких. Вроде тех чудовищ под кроватью, которых ты боялась в детстве.

— Хорошо, — сухо отвечает Кэтрин, — можешь не рассказывать. Но на ленч я требую дополнительные сандвичи в качестве компенсации за то, что половину вечера провела без тебя. Ты оставила меня одну.

— Договорились.

После несколько затянувшегося прощания леди Кэссилис с друзьями она, Кэтрин и я садимся в летательный аппарат, который должен за час перенести нас домой из поместья Хепбернов, находящегося за городом. Кэтрин пытается вести непринужденную беседу, но в конечном счете сдается. Леди Кэссилис всю поездку хмуро смотрит в окно. Тишину нарушают гул мотора и хлопанье крыльев экипажа, пока мы летим сквозь плотные облака.

Когда мы приземляемся на площади Шарлотты, в экипаже все еще царит тишина. Водитель леди Кэссилис спрыгивает на землю, помогает мне спуститься и закрывает за мной дверцу. Леди Кэссилис слегка приоткрывает окно и кивает мне с молчаливым неодобрением. Очевидно, она не простила меня.

Я киваю в ответ и — как мелочное создание — улыбаюсь только Кэтрин.

— Доброй ночи, Кэтрин.

— Увидимся во время ленча, — отвечает Кэтрин. — Хороших снов.

Леди Кэссилис фыркает и захлопывает окно.

Водитель и я выходим на дорожку, ведущую к моему дому. Высокое белое здание в неоклассическом стиле, шестое из самых больших резиденций в нашем квартале. Девять окон украшают его фасад — что служит моему отцу поводом для немалой гордости, несмотря на то, как чертовски высок налог на окна в этом округе, — с каменными колоннами, обрамляющими шестерку верхних окон. Внутри темно, разве что из-под занавесок в вестибюле пробивается серебристый свет.

Холодный ветер подхватывает и треплет мои волосы. Я вздрагиваю и кутаюсь в накидку. Водитель провожает меня до двери.

Я дергаю за ручку, чтобы убедиться, что звонить слугам не нужно. Не заперто.

— Благодарю вас, — говорю я. — Можете дальше меня не провожать.

Кланяясь, он отвечает:

— Доброй ночи, миледи, — и возвращается.

Мотор запускается с пронзительным свистком и пыхтением, а крылья по краям машины трижды хлопают. Скрипя, она поднимается над вымощенной булыжником улицей. Горячий ветер ударяет в меня, когда экипаж медленно поднимается в воздух, исчезая в густых тучах.

Глава 5

Я вхожу в вестибюль. Из подвала слышится громогласный смех — кухонный персонал, должно быть, отдыхает после трудового дня. Поскольку мой отец редко бывает дома, все остальные помещения пустуют.

На задней стене горит небольшой фонарь, отбрасывающий в холл густые темные тени. Я щелкаю выключателем, убирая свет, и мимо портретов предков поднимаюсь к себе в комнату. Наш семейный портрет раньше располагался в верхней части лестницы, но после смерти матушки отец спрятал его в одной из комнат. Крюк, на котором он висел, все еще там и четко выделяется на фоне светлых обоев.

Оказавшись наконец в своей комнате, я тяну рычаг у двери, запуская механизм освещения. Под потолком включаются и мурлычут механизмы. Светильники, свисающие с балок на потолке, мерцают, затем становятся ярче.

Интерьер напоминает корабельную каюту. Стены обшиты тиковым деревом с маленькими лампочками между деревянными панелями. К дальней стене прикреплен штурвал от шотландской шхуны, обрамленный картами Внешних Гебридских островов и украшенный маленькими стеклышками, которые мы с матушкой собирали на пляжах в течение множества выходных.

Комната была построена согласно моим предпочтениям. Матушка часами сидела со мной, рисуя планы постройки. Это должен был быть очередной из наших проектов, один из многих. Только после ее смерти я наняла команду строителей и добавила несколько секретных деталей на свой вкус.

Как обычно, здесь царит беспорядок. Мои теперешние варианты оружия для убийства фейри разбросаны на рабочем столе из красного дерева в центре комнаты, остальной арсенал заперт в сундуке возле красного же бархатного дивана.

Когда я, уставшая, собираюсь сесть и снять туфли, раздается стук в дверь.

— Айе?

В комнату заглядывает служанка.

— Могу я войти, леди Айлиэн?

— Конечно.

Дона закрывает за собой дверь. Отец нанял ее три недели назад, чтобы она помогала мне одеваться и готовиться к официальным мероприятиям. Дона — застенчивая девушка не старше пятнадцати, со светлыми волосами, туго собранными на затылке. Она ниже меня, и ей часто приходится становиться на носочки, чтобы дотянуться до верхних пуговиц на моих платьях.

Я встаю. Дона проскальзывает мне за спину и начинает расстегивать мое платье. Если бы не она, я не сдержала бы желание сорвать несносную вещь и швырнуть ее через комнату.

— Вы что-то сказали, миледи?

— Хм…

Господи, я говорила вслух, не осознавая этого? Я тру глаза.

— Я просто устала.

— Надеюсь, вы хорошо провели время на балу? — спрашивает она.

«Ох, айе. Убила фейри. Мой пятый за эту неделю».

Я откашливаюсь.

— Вполне.

Дона расстегивает еще несколько пуговиц, затем останавливается.

— Простите, миледи, но эта лента была здесь и раньше? Я не помню…

— Я добавила ее, — быстро отвечаю я. — Если ты расшнуруешь корсет, остальное я смогу снять сама.

От усталости я совсем забыла о ленте. Даже самая сдержанная служанка могла бы запаниковать при виде разорванного лифа и раны. Мне повезло, что кровь не пропитала ткань. Я довольно умело лгу, когда того требуют обстоятельства, но даже я не нашлась бы, как это объяснить.

Дона колеблется, но отвечает:

— Как скажете. — Она заканчивает расстегивать пуговицы и начинает расшнуровывать мой корсет. — Я хотела спросить, не видели ли вы мышь?

— Нет. У нас завелись грызуны?

— Не… совсем. — Дона наклоняется, чтобы прошептать: — Я слышала поскребывание, миледи. Из вашей гардеробной.

— Да ну… — сухо отвечаю я. Лучше бы это была мышь…

— И кажется, я слышала пение, — шепчет она достаточно тихо, чтобы можно было решить, что Дона говорит сама с собой.

— Пение? — Я замираю, и холод прокатывается по моему позвоночнику.

— Пустяки, — быстро говорит она. — Уверена, мне показалось.

Я тяжело сглатываю.

— Я попрошу МакНэба проверить мою гардеробную.

Мне очень хочется дать ей пачку банкнот — достаточную для жизни, пока она не найдет новое место, — и велеть убираться из моего дома ко всем чертям и никогда не возвращаться в Эдинбург. Нэй, в Шотландию.

Дона заканчивает расшнуровывать мой корсет.

— Только остерегайтесь фейри, — говорит она со смехом. — Моя бабушка рассказывала, что иногда они поселяются в шкафах и гардеробных.

В детстве я тоже слышала истории о фейри. Ни один ребенок в Шотландии не мог вырасти без них или без доброй доли суеверий.

Но их всегда представляли нам как жуткие сказки и никогда — как реальный факт. Брат Кэтрин раньше пугал нас этими историями, советуя спать чутко, чтобы фейри не похитили нас из кроватей. Со временем я перестала верить в эти небылицы. Пока не узнала, что все истории реальны.

Среди шотландцев есть и те, кто до сих пор верит в реальность фейри, но количество верящих все уменьшается. Очень мало кто из людей способен воспринять фейри, и это число еще более сокращали попытки Шотландской Церкви избавить нас от верований, которые стали считаться некультурными.

Но до сих пор среди героев детских сказок в нашей стране преобладают фейри.

— Что еще она говорила? — не могу не поинтересоваться я.

— Что феи закончат любое дело, о котором вы мечтаете, — отвечает Дона, — в обмен на вашу душу. Что мне всегда нужно носить при себе железо для защиты.

Я сглатываю. И жалею, что не могу сказать ей: железо не поможет и никогда не помогало. Что я чуть не умерла однажды, поскольку верила, что оно меня защитит.

— Но это же глупо, не так ли?

— Да, это глупость, — бормочет Дона, помедлив.

Не сомневаюсь, она верит в сказки своей бабушки. Она отступает.

— Вам понадобится что-то еще?

— Нет, спасибо. Доброй ночи.

Я закрываю дверь и жду, пока ее шаги не стихнут в конце коридора.

— Деррик, — говорю я пустой комнате, — а ну вылезай из гардероба.

Дверь рывком распахивается и ударяется в стену. Слабый привкус специй и имбирного хлеба появляется на моем языке за миг до того, как шарик света размером не больше моей ладони вылетает из гардеробной.

Глава 6

— Что за глупая девчонка! — возмущается Деррик. — Что бы я делал с ее душой?!

Несмотря на размер, голос у Деррика глубокий и низкий, как у мужчины. Он пролетает над моим рабочим столом и садится на металлическую деталь. Свечение вокруг него исчезает, показывая миниатюрное красивое существо с маленьким носом, бледной кожей и копной черных волос на макушке. Тонкие прозрачные крылья торчат из батистовой рубашки и обрамляют крошечное тельце. С его плеча, доставая до бедра, свисает кисейный мешок.

Деррик живет в гардеробной, где штопает мою одежду за вознаграждение в виде ежедневной чашки меда. Правда, иногда он занят делом, совершенно противоположным штопанью. Я вижу, что ткань для его черных штанов взята с одного из траурных платьев, которые я позабыла выбросить несколько недель назад.

— Ее страхи не совсем беспочвенны. Твои собратья-фейри действительно кажутся любителями поедать…

Я замолкаю, не желая обижать Деррика. Он маленький, но, почувствовав себя оскорбленным, может создать большой беспорядок.

— Фу, это отвратительно! Людские души на вкус как овсянка.

Вот и не оскорбила его.

Такие крошечные феи, как Деррик, почти не охотятся на людей. Они могут забирать энергию, если захотят, но этого будет недостаточно, чтобы убить или даже серьезно ранить человека. Если бы они были так же могущественны, как и остальные, я не позволила бы Деррику остаться, когда спустя несколько ночей после смерти матушки впервые обнаружила его в саду за домом.

Я киваю в сторону двери:

— Не хочешь объяснить это?

— Деревянная обшивка, — отвечает он. — Очень прочная. Приятно пахнет.

— Ты знаешь, о чем я. Дона может слышать тебя.

Он подмигивает мне, очевидно не беспокоясь по этому поводу.

Я тяжело вздыхаю.

— Я думала, только у мужчин есть Зрение. Ты говорил так.

Деррик пожимает плечами.

— Она им не обладает. Она просто восприимчивый ребенок, вот и все.

— Это я поняла.

— Не нужно сердиться, — говорит он. И начинает сиять, а ореол вокруг него мерцает золотом. — Она редко может меня чувствовать. Бóльшую часть времени она игнорирует мое присутствие, как и остальные из твоей расы.

— Мне все равно. И как давно ты это знаешь?

Он берет со стола зубчатое колесико и изучает его.

— Неделю.

— Семь дней! И даже не подумал сказать мне?

Деррику, кажется, нет никакого дела до этого, словно я спрашиваю его, почему он не потрудился рассказать мне о ткани, из которой сшил себе штаны.

Я оцениваю худшие из возможных сценариев. Что, если фейри когда-нибудь проследят за мной до самого дома? Что, если кто-то из фейри узнает, что моя служанка способна время от времени чуять ему подобных? У тонко чувствующих и Видящих можно отнять больше энергии, чем у обычного человека. Эта девушка — ходячая мишень, и она даже не знает об этом.

— Я не думал, что это важно, — бормочет он, — поскольку точно не буду вредить ей.

Он засовывает шестерню в свой мешок.

— Положи на место, вор, — говорю я.

— Но…

— Как и все остальное.

Деррик неохотно вытаскивает деталь из сумки и бросает на стол. Затем еще одну. И еще одну.

— Ты ведь не станешь увольнять Дону?

— Конечно стану, — говорю я. — Господи, эта бедная девочка должна покинуть страну! Не думаю, что в Вест-Индии есть фейри, так ведь?

Деррик смотрит на меня, словно говоря: «Ага, размечталась».

— Она лучше всех убирает у меня дома, — канючит он, доставая из своего мешка золотую пуговицу, которую, судя по всему, взял из папенькиной гардеробной. — И пользуется этой своей субстанцией с запахом роз. Это наводит меня на мысли о весне, водопадах и прекрасных девушках.

Я закатываю глаза.

— Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы я и дальше подвергала опасности свою рассеянную служанку лишь потому, что тебе нравится запах ее моющего раствора?

— Ну… — Он выглядит немного смущенным. — Айе.

— Что ж, по крайней мере это честный ответ. — Я открываю дверь в гардеробную и вздыхаю. Повсюду разбросаны оборки и шелка, юбки и подъюбники. — И неудивительно, что ты хочешь ее оставить. Кому-то же нужно прибираться здесь.

Деррик, жужжа крыльями, взлетает и устраивается у меня на плече.

— Я предпочитаю, чтобы она этого не делала. Мне так больше нравится.

— Это выглядит отвратительно!

— Как ты смеешь! — Его крылья бьют меня по уху. — Ты оскорбляешь мой дом.

Его крылья ранят меня.

— Следи за своим поведением или сегодня не получишь от меня ни капли меда.

Деррик успокаивается и садится возле моей шеи.

— Жестоко.

Деррик мог бы красть отовсюду, если бы захотел. Но именно моя готовность снабжать его запасами меда и постоянная потребность штопать одежду делают его счастливым. Крошечные феи — штопальщики непроизвольные. Они известны воровством изношенной одежды, чтобы постоянно быть при деле, — Деррик говорит, что это держит в форме его правую руку. Мед — это то, что он предпочитает получать за свои услуги, даже несмотря на мои намерения снабжать его медом независимо от того, шьет он или нет. Он без ума от этого.

— Со мной можно идеально сосуществовать, и ты это знаешь, — говорю я. — А сейчас, если не возражаешь, я собираюсь одолжить твой дом, чтобы переодеться.

Деррик взлетает с моего плеча и возвращается на стол. Подозреваю, что во время моего отсутствия будут украдены еще детали.

Я закрываю за собой дверь гардеробной и нажимаю на кнопку, чтобы включить свет. Вряд ли хоть какие-то платья остались на полках. Воздух наполнен ароматом роз. Я неохотно признаю, что Деррик прав — пахнет действительно божественно.

Я быстро развязываю бант, затянутый на груди. Кровь присохла к ткани, и я вздрагиваю, снимая многослойный подъюбник и сорочку, которые стесняли меня весь вечер. Следующими идут обе кобуры на бедрах — для пистолета и скин ду.

Осмотрев себя, я обнаруживаю пять поверхностных и четыре глубоких пореза, рассекших веснушчатую кожу прямо под грудью. На глубокие нужно будет наложить швы.

Я провожу пальцами по воспаленной коже на ребрах. Никто не знает, что под красивыми платьями я скрываю тело с рубцами, порезами и синяками. Старые раны покрывают мои бедра, живот, спину. Они мои медали. Мои тайные символы выживания и победы. И мести. Я могу назвать каждого фейри, оставившего шрам. И я помню, как убивала каждого из них.

Со вздохом я откидываю крышку сундука, достаю швейный набор, ложусь на пол посреди разбросанных платьев и поворачиваю ключ в основании шкатулки. Крошечные механические паучки ползут по моей груди и животу, накладывая швы на израненное тело.

Я закрываю глаза. И слушаю движение их тел, шепот крошечных механических деталей, трущихся друг о друга по мере того, как тонкие ножки пробираются по моей коже.

Они колют меня снова и снова, прижигая и протягивая тонкую нить сквозь мою чувствительную плоть. Наконец я чувствую, что они закончили и ползут обратно в шкатулку.

Я открываю глаза и кладу набор обратно в сундук. В гардеробной царит тишина. Мои талия и грудь покрыты кровью из четырех заштопанных ран, которые станут новыми медалями.

Я тянусь за тканью, чтобы стереть кровь, и достаю из-под платьев старый изношенный тартан.

У меня перехватывает дыхание, на глаза наворачиваются слезы, а грудь начинает болеть.

Я заталкиваю тартан в сундук и с шумом захлопываю его, пытаясь перевести дыхание.

Это, должно быть, Деррик выкопал тартан из самого дальнего угла гардеробной.

Как бы мне хотелось сжечь его, пусть даже это последнее напоминание о матушке! Мне удалось спрятать тартан прежде, чем отец приказал убрать из дома ее самые любимые вещи. Он сказал, что больше не может их видеть, словно их присутствие дает ему надежду на ее возвращение.

Я все понимала. Даже это последнее напоминание о матери делает ее отсутствие более ощутимым. Поэтому тартан остается спрятанным там, где мне не хочется обнять его, или заснуть с ним, или надеть его в тщетной попытке притвориться, что она все еще жива. Притворство лишь сделает реальность еще более мучительной.

Я хватаю с пола маленький носовой платок и опускаю его в кувшин с водой, который Деррик оставил для меня возле выставленных в ряд туфель. Он всегда предвидит, что я приду домой с ранами, которые нужно промывать. Он ни разу не ошибся.

Я осторожно вытираю покрытую кровью кожу и надеваю ночную рубашку. Когда я выхожу из гардеробной, Деррик, скрестив ноги, сидит на моем рабочем столе, перебирая металлические детали и, несомненно, решая, какую из них украсть следующей.

— Убирайся оттуда, — говорю я, щелкая выключателем, чтобы зажечь камин. Искры под углем быстро превращаются в пляшущее пламя. Я бросаю окровавленную ткань в огонь.

Деррик взлетает, чтобы устроиться на спинке большого розового стула, стоящего возле дивана.

— Но они просто валяются там, блестят себе и не используются.

— Как насчет другого занятия, которое поможет тебе потренировать пальцы? — Я поднимаю разорванное бальное платье. — Видишь? Оно полностью испорчено, как раз как ты любишь.

Вокруг него появляется ореол света.

— Какого черта произошло? — оживляется Деррик.

— Выходец, — отвечаю я.

Я бросаю платье, и Деррик с легкостью ловит его за рукав. Я знаю, что пикси сильнее, чем выглядят, но эта его непринужденная сила не перестает меня удивлять.

— Не стесняйся работать с ним.

Я наконец-то научилась не говорить «спасибо» за то, что он штопает мои платья. Благодарность сильно оскорбляет фейри.

Деррик бросает платье на диван и оценивает ущерб.

— Почти достал тебя, не так ли?

— Почти.

Я прижимаю пальцы к новым медалям. Они все рассказывают истории, каждая свою, отдельную и значительную. Одна отметина, самый длинный шрам, идущий вдоль позвоночника, — первая из полученных мною. Она рассказывает историю о девушке, которая только-только потеряла мать и едва не умерла сама, когда вышла в мир, вооружившись железом. Девушке, которая потом превратилась в убийцу.

Я сажусь в свое рабочее кресло и беру в руки старинные часы на цепочке, лежащие среди обрезков металла.

— Конечно, я застрелила его, — бормочу я.

— Отличная работа, — говорит Деррик. Он поднимает мое платье, чтобы осмотреть его, и взмахивает крыльями. — Ты забрала его голову?

Его голос полон надежды. Крошечные феи действительно ненавидят больших фейри за то, что те такие жалкие и живут за счет энергии более слабых существ. Они считают это низостью.

— Конечно нет. Что, черт возьми, я буду делать с головой выходца?

Он начинает сиять сильнее, кожа отливает золотом.

— Возьми ее в качестве трофея, насади на кол и выставь в саду за домом, где все смогут ее оценить.

— Деррик, это отвратительно!

Но на самом деле шутка мне нравится.

— Ты так думаешь? — Он достает из своего мешка иголку и нитку. — Во времена моей молодости мы демонстрировали наши трофеи, танцевали вокруг них и объедались фруктами.

— Я не знаю, что ответить на это.

Деррик только улыбается и начинает зашивать мое платье.

— Ах, счастливые воспоминания…

Я киваю. Но когда я наклоняюсь, чтобы взять со стола отвертку, он добавляет:

— У меня есть новости.

Я замираю, не в силах сделать вдох. Новости… Когда Деррику есть чем поделиться, это всегда касается фейри, которая убила мою матушку, и ее последних убийств. У него своя информационная сеть, в которую входят крошечные фейри — брауни, блуждающие огоньки, букаллины, которые любят болтать и всегда готовы поделиться информацией в обмен на мед. В последнее время она начала убивать чаще, каждые несколько дней.

— Айе?

Я стараюсь не выдать волнения, стараюсь, чтобы жажда мести не вылезла наружу. Каждую ночь я охочусь в надежде, что тварь, с которой я столкнусь, окажется ею. Но этого не происходит. Фейри, которых я убиваю, лишь заменители той единственной, которую я больше всего хочу уничтожить.

— На этот раз Стерлинг.

— Сколько?

Мой голос дрожит.

— Один.

Я так резко встаю со стула, что он едва не падает, направляюсь в дальний конец комнаты и останавливаюсь перед закрепленным штурвалом от шхуны. В дерево врезана маленькая, едва заметная кнопка, на которую я осторожно надавливаю дрожащими пальцами. Часть стены отходит в сторону и поворачивается, показывая спрятанную на обратной стороне карту Шотландии.

Абердин. Обан. Ламлаш. Тобермори. Данди. Инвернесс. Портри. Дюжина мест по всей стране, на Внешних Гебридских и других островах. Я отметила шпильками, обвязанными алыми лентами, каждый город, чтобы подсчитать, сколько убито людей в каждом из них.

Насколько мне известно, она — последняя существующая baobhan sìth. Ее манера убийства всегда одинакова — не больше трех жертв в одном селении. Она никогда не задерживается в одном месте надолго. Она находит свою добычу ночью на дороге, завлекая или сильным ментальным воздействием, или невероятной красотой. Оказавшись на месте, она перерезает им горло и выпивает их кровь. И было лишь одно исключение в ее манере убийства: моя мать. Она вырвала ей сердце, но больше никого не тронула.

Я зажмуриваюсь, пытаясь не вспоминать.

«Не думай об этом, — говорю я себе. — Не думай об этом. Не думай об этом. Не думай об этом. Не…»

— Айлиэн? — нерешительно произносит Деррик.

Прокашлявшись, я открываю глаза и вынимаю шпильку и ленту из кожаного мешочка, висящего возле карты.

— Я в порядке.

Я прокалываю карту шпилькой и повязываю ее лентой.

Карта почти скрыта под булавками и алыми бантиками, слишком мало земли осталось нетронутой ее убийственными порывами. Сто восемьдесят четыре убийства за последний год. Я была не так занята, как она. Я начала выслеживать ее через две недели после убийства матушки. Мне ни разу не удавалось догнать ее или найти до того, как она отправится в другое место. Я не смогла предотвратить ни одно из ее убийств. И потому я терпеливо жду, готовлюсь, тренируюсь ради дня, когда встречу ее снова.

Последние две недели она орудовала в Шотландском нагорье, все ближе и ближе подбираясь к городу. Это только вопрос времени. И мне нужно запастись терпением.

Деррик усаживается мне на плечо, его крылья щекочут мою щеку.

— Они сказали, что она направляется сюда.

— Так и есть.

Я улыбаюсь и нажимаю на кнопку, чтобы спрятать карту.

Я снова сажусь за рабочий стол и отвинчиваю заднюю крышку часов. Сняв ее, я аккуратно вытаскиваю механизм, чтобы не повредить крошечные проволочки и шестеренки.

Нахмурившись, я изучаю три отдельные секции часов: как каждая из них работает и как они соединены друг с другом. Я медленно разбираю механизм, запоминая расположение каждой детали, прежде чем убрать ее. Некоторые детали такие крошечные, что приходится надевать медные увеличительные очки, чтобы лучше их рассмотреть.

Почти каждую ночь я придумываю новый проект. Когда матушка была жива, она помогала мне создавать небольшие приспособления для дома: фонари, которые включаются и выключаются нажатием пальцем; аппарат, подающий чай; парящая металлическая рука, которая помогает снимать книги с самой высокой полки в гостиной.

Я все их уничтожила после ее смерти. Я перестала создавать бесполезные вещи. Теперь старые детали превратились в оружие, созданное по моим эскизам. Всякий раз, когда уничтожают одно, я изобретаю другое. И в течение ночи создаю его.

Я никогда не знаю заранее, что это будет. Иногда я приступаю к работе лишь со слабой задумкой, работаю всю ночь, и к утру задумка превращается в нечто реальное.

Что угодно, чтобы не ложиться спать как можно дольше. В этот раз это подготовка к встрече с baobhan sìth.

Я лезу в ящик и достаю свой дневник. Когда меня посещает вдохновение, я делаю эскизы, пока мои пальцы не становятся черными от угля, и вскоре части часов, с дополнениями, которые необходимы для превращения их в оружие, становятся чертежом на бумаге.

Я произвожу расчеты и записываю на углу простыни количество серы, угля, селитры и сейгфлюра.

Деррик отвлекается от шитья:

— Какое оружие ты изобретаешь на этот раз?

Я улыбаюсь.

— О, сам увидишь! Оно будет великолепно!

Когда baobhan sìth вернется, я буду готова. Я заставлю ее заплатить за все эти сто восемьдесят четыре убийства.

Глава 7

Следующей ночью я готовлюсь к охоте.

Я надеваю шерстяные штаны и белую батистовую рубашку, заправляю ее за пояс брюк. Мои кожаные ножны пристегнуты и закреплены на бедре. Я обуваю сапоги высотой до середины голени, со шнуровкой по всей длине, застегивающиеся на три пряжки. Мои брюки заправлены в сапоги, чтобы ни за что не цеплялись, а длинный серый плотный шерстяной плащ завершает образ.

— Ты берешь с собой только кинжал? — спрашивает Деррик с полки над потухшими угольками в камине. Золотые искорки рассыпаются вокруг него, но гаснут, не долетая до пола.

— Конечно нет, — отвечаю я.

— Хорошо. Я бы сказал, его вообще не следует доставать.

Я ухмыляюсь. Однажды Деррик сказал мне, что нож бесполезен, поскольку оружием из железа я даже его не смогу убить.

— Он отлично сбивает мои жертвы с толку. — Я осторожно беру со стола переделанные часы с цепочкой. — И я опробую эту маленькую прелесть после встречи с Киараном.

Нужно проверить, подойдут ли часы в качестве оружия, которое я хочу использовать для убийства baobhan sìth. У меня лишь одна попытка, чтобы сделать это убийство идеальным, наполнить его смыслом, и достаточно оружия, из которого можно выбрать, если данное не подойдет.

Деррик ворчит какое-то проклятие фейри, которое заканчивается словами «злобный ублюдок».

Он никогда не рассказывал мне, почему ненавидит Киарана, даже после того, как тот спас мне жизнь и тренировал убивать тех фейри, которых сам Деррик с удовольствием увидел бы мертвыми. И сомневаюсь, что когда-нибудь расскажет. Стоит мне упомянуть Киарана, как Деррик отвечает такими словами, что вогнали бы в краску даже портового грузчика. Его свечение уже достигло глубокого алого цвета, искры шипят вокруг.

Я кладу часы в карман.

— Конечно, так и есть, — говорю я. — Но мне все равно нужно идти.

Деррик скрещивает руки.

— Хорошо. Я возьму чашку меда в обмен на штопанье твоего платья.

— Половину, — говорю я.

Его требование необоснованно, и Деррик знает об этом.

Ореол вокруг него начинает светлеть. Фейри обожают торговаться. А что касается Деррика, мед — это наивысшая награда, которую он может получить. Единственный побочный эффект уступок ему — пьяное поведение впоследствии: все мои вещи начищены и отстираны до идеального состояния, а он валяется и ради развлечения выбалтывает свои планы.

— Полную, — снова говорит он.

— Половину. — Поскольку это может затянуться надолго, я добавляю: — И я не освобожу Дону от ее обязанностей, так что ты сможешь продолжать свои странные отношения с ее чистящим средством.

— Договорились, — отвечает он и машет крыльями.

— Значит, когда я вернусь, — говорю я.

Я нажимаю на деревянную панель возле камина. Она открывается, показывая группу маленьких стальных рычагов. Я тяну один из них, и прямоугольный участок стены с мягким свистом отделяется и медленно опускается в сад. Механизмы тихо щелкают по мере того, как рампа опускается и наконец устраивается на траве внизу. Это дополнение к комнате я построила, когда папенька отбыл в одну из своих многочисленных поездок, в процессе очередной смены наших домашних слуг — идеальный и тихий способ ускользнуть из дома.

Когда я спускаюсь в сад, Деррик говорит:

— Передай Киарану от меня сообщение.

— Дай угадаю: «Я побью тебя, если с леди, в чьей гардеробной я живу, что-то случится. Кроме того, ты грязное ругательство из семи букву, на «у» начинается». Угадала?

— И я собираюсь однажды съесть его сердце.

— Точно. Прекрасно. Я передам ему.

Я толкаю рычаг, скрытый за высокой изгородью, и проход за моей спиной закрывается. Затем я наклоняюсь и поворачиваю диск, чтобы активировать запирающий механизм, и через личный сад проскальзываю на площадь Шарлотты.

После полуночи улицы Нового города всегда пусты. В домах не горит свет, вокруг тишина, нарушаемая только звуком моих шагов. Я перебегаю дорогу. Уличные фонари отбрасывают на траву длинные тени, когда я пересекаю сад в центре площади. От теплого дождя волосы становятся влажными. Грязь хлюпает у меня под ногами.

Я удостаиваю жадным взглядом летающие машины, стоящие на площадке в саду. Одна из них моя. Проектом, который я придумала и в итоге построила, был орнитоптер, на который меня вдохновили несколько эскизов Леонардо да Винчи, его увлечение физиологией летучих мышей. Просторная продолговатая кабина и размах крыльев сконструированы так, чтобы имитировать тело и движение летучей мыши в полете. В состоянии покоя крылья сложены вдоль туловища.

Из всех своих изобретений этим я дорожу сильнее всего. Если бы не встреча с Киараном, я бы взяла его, чтобы полетать, разрезая туманные облака над Эдинбургом.

Но этой ночью я бегу. Я вдыхаю холодный воздух и чувствую себя настолько живой, что могла бы зарычать. Тьма внутри разворачивается и захватывает меня, всепоглощающая тьма, в которой пульсируют только два простых желания — мести и крови.

Вот чем я сейчас живу. Не чайные вечеринки, или балы, или пикники возле Нор-Лох, или светские-спину-прямо-подбородок-вверх-плечи-назад-беседы с фальшивыми улыбками. Сейчас я живу ради охоты и ради убийства.

Отполированные дождем булыжники блестят в свете фонарей над моей головой. Я бегу по улице, и мои сапоги расплескивают лужи, от которых промокает кромка плаща.

Электричество гудит внутри башни с часами, мимо которой я проношусь. Прозрачное стекло окаймляет бока здания, сияет золотом той системы, что освещает весь Новый город. Я скольжу пальцами по гладкому стеклу, наблюдая, как внутри пульсируют лампы. Они настолько яркие, что я могу видеть сквозь кожу своей ладони, рассматривать очертания костей под ней.

Я перехожу на прогулочный шаг, только когда добегаю до Принцесс-стрит и пересекаю ее на ближайшую к парку сторону. Капли дождя падают мне на лицо, когда я смотрю на южную часть города.

Отсюда видно зáмок, несмотря на то что густые облака закрывают главную башню и выступ скалы, которая образует ее фундамент. Для меня замок всегда казался вырезанным из самой скалы, нависающей над Нор-Лох.

Хотя озеро было высушено, а на его месте разбиты сады, я один раз слышала, как его называли прежним именем. Сейчас цветы, трава и деревья отделяют Старый город от Нового. В темноте озелененная территория кажется огромной, пустой. Она настолько ниже уровня улицы, что на нее совсем не падает свет.

Начинающийся за парком Старый город освещен плохо. Плотные тучи нависли над высокими, тесно стоящими зданиями, цепляющимися за скалу. Из открытых окон льется мерцающий свет — свет толстых свечей, которые делаются из животного жира. Это все, что жители Старого города могут использовать для освещения своих домов. У них нет электричества — лишь свет газовых фонарей на главных улицах, тусклый из-за плотного росистого тумана, поднимающегося над землей.

Фейри бывают в Старом городе намного чаще, чем в других местах Эдинбурга. Между зданиями так много скрытых и тесных двориков, куда они могут завлекать свои жертвы. Когда тела наконец-то обнаруживают, власти не задумываются над этим. Здесь многие люди умирают от болезней. Убийства фейри почти всегда объясняют чумой, легко распространяющейся по грязным, перенаселенным кварталам. Власти не обращают внимания на рассказы жителей о злых духах, фейри и проклятиях, считая их отсталыми и суеверными. Но меня не обманешь.

Я пересекаю Норт-бридж, который соединяет Новый город и Старый. Единичный бессвязный вскрик отражается эхом откуда-то из лабиринта Старого города. На Центральной улице несколько пьяных блуждают по брусчатке. Джентльмен, одетый в слишком большое для него пальто, сидит под фонарем и поет.

Я прохожу вдоль каменного строения, чтобы не встретиться с ними, и направляюсь к Хай-Кирк. Дождевые тучи нависают достаточно низко, чтобы закрыть верхнюю часть собора и стоящего передо мной здания. Глухой звук шагов эхом разносится по пустой улице.

Затем я чувствую ее — резкую силу фейри, которую еще не могу опознать. Я улыбаюсь. Моя первая жертва этой ночью. Мне остается только мечтать, чтобы ею была baobhan sìth.

Фейри будет следовать за мной, пока не найдет идеальное место для атаки. Они любят охоту, которая олицетворяет силу, контроль и господство. Потом они понимают, что я не добыча. Я хищник.

Я собираюсь повернуть обратно к садам, когда меня настигает полноценный вкус силы фейри. Я опускаю голову и недолго наслаждаюсь ощущением.

Мед, грязь и чистая природа, тысяча оттенков вкуса, которые тяжело описать. Вкус дикой свободы — от ветра в моих волосах, от бега, от того, как ноги ступают по мягкой земле. Море в туманном утре, песок и вода у моих ног. Вкус, порождающий образы, которые кажутся живыми и значительными.

Из всех фейри, что я встречала, только один обладает этой особенностью.

Прежде чем вкус успевает усилиться, я бросаюсь в спринт в сторону замка. Дыхание вырывается сильными, быстрыми рывками.

Я улыбаюсь и заскакиваю в узкий переулок. Стены окружают меня, кислый запах земли и камней усиливается. Я ничего не вижу, слышу только биение сердца и звук своих шагов, но это мало что значит. Я запомнила бесконечные ступени, повороты и проходы Старого города.

Еще один узкий переулок, этот ведет в подземелья под городом, под домами. Я задеваю плечами стены, но не сбавляю темпа. Я считаю, пока не приближаюсь к уклону, — один… два… три… четыре… пять — и бегу по каменным ступеням. Еще два резких поворота, и я выскакиваю из подземелья. Газовые фонари освещают темную дорогу. Я подбегаю к следующему маленькому дворику.

Он достаточно тесный, чтобы опереться ногами о стену и легко забраться по проходу до самого верха.

И я жду.

Спустя дюжину быстрых ударов сердца высокая, скрытая тенью фигура появляется у входа. Фейри останавливается подо мной, его тело замирает. Он дышит едва слышно, совершенно не запыхавшись от нашей гонки, и двигается вперед медленно, бесшумно.

Удерживая вес тела на руках, я отталкиваюсь ногами от стен и бросаюсь на него.

«Попался, Киаран МакКей!»

Глава 8

Киаран пораженно вздрагивает, когда мое предплечье оказывается у него под подбородком, сильно придавливая шею, единственное уязвимое место на его теле.

— Сдавайся, — говорю я.

Но Киаран молниеносно разворачивается и впечатывает меня в землю. Воздух со свистом покидает мои легкие.

«Это больно, черт возьми!»

— Ублюдок.

Я поднимаю ногу и бью сапогом в его коленную чашечку. Слышится громкий треск, но он даже не шипит от боли. Он улыбается.

О айе, он, как и я, наслаждается этим! Я не собираюсь проигрывать или уступать ему, если этого можно избежать. Иногда мы деремся, пока у меня не пойдет кровь, пока мое тело не начнет болеть и дрожать, а на его коже я не смогу оставить даже синяка. У меня еще не получилось победить Киарана, но это лишь подстегивает меня.

Я сажусь на корточки и тянусь к скин ду у пояса. Я прыгаю на него, вскинув лезвие. Он с легкостью блокирует атаку, хватает меня за ворот плаща и впечатывает лицом в стену.

— Это было неумело.

Его голос напоминает кошачье мурлыканье, красивое и мелодичное.

Я стискиваю зубы. Я ненавижу, когда он начинает критиковать меня во время боя. Я разворачиваюсь и ударяю снова — но рассекаю лишь воздух.

— Все еще неумело. — В его голосе звучит досада. — Ты знаешь, где я уязвим для обычного оружия, так какого черта ты делаешь?

— Ты не мог бы заткнуться? — огрызаюсь я.

Я притворяюсь, что снова собираюсь ударить повыше, и вскидываю ногу, чтобы отвлечь его. Резко нагнувшись, я ныряю вниз и ударяю его в горло — единственное место на теле, где железный нож проткнет практически непробиваемую кожу фейри, пусть даже подобная рана и не убьет его. Кровь тонкой струйкой течет по его гладкой бледной шее.

— И сейчас неумело? — ухмыляюсь я.

Он срывает с меня подвеску с сейгфлюром и выбрасывает ее. Я слышу, как она падает где-то в дальнем конце дворика. Я ахаю и смотрю туда, где он стоял. Без чертополоха я не могу увидеть его, разве что он захочет этого.

— Теперь ударь еще раз. — Его слова отражаются эхом вокруг меня. — Без чертополоха.

— МакКей, — спокойно говорю я, — не будь неблагоразумным.

Из всех моих уроков этот самый худший. Я ненавижу осознавать, что отсутствие Зрения — моя самая большая слабость. Если бы Киаран захотел, он мог бы воспользоваться этим и убить меня. Я бы умерла, даже не успев открыть рот, чтобы закричать.

— Плевать мне на благоразумие, — шепчет Киаран.

Его дыхание мягко ощущается на моей шее, но мгновение спустя исчезает. Я бью кулаком, но встречаю лишь воздух.

— Порежь меня снова, — говорит он. — Если сможешь.

— МакКей…

Его невидимые руки хватают меня и бросают о стену. Моя хватка на скин ду ослабевает, и кинжал падает на землю. Теплая кровь сочится изо рта. Я стискиваю зубы, сражаясь с болью. Я не поддамся ей. Этот его урок я наконец научилась ценить.

Я отталкиваюсь от стены и приседаю, чтобы поднять кинжал, затем разворачиваюсь, чтобы ударить пустоту. Как я могу выиграть бой с Киараном, если не вижу его?

Тишина. Киаран двигается с проворством хищника. Даже дыхание не выдает его. Для пробы я ударяю кинжалом и попадаю в пустоту.

— Что ты чувствуешь?

Он позади меня.

Я разворачиваюсь, поднимаю кинжал, но он хватает меня за руку и толкает снова. Когда я бью туда, где он стоял, его там уже нет.

— Раздражение.

— Неправильный ответ, — говорит он с бесплотным эхом. — Скажи мне, что ты чувствуешь, Кэм.

Укороченная версия моей фамилии предполагалась как практичный, быстрый и односложный вариант называть меня в разгар нашей с ним битвы — имя, которое он использует постоянно. Сейчас оно сорвалось с его языка на выдохе. Почти шепот. Вызов.

Я ищу хоть какой-то намек на его местонахождение, но безрезультатно. Моим компаньоном может быть только дождь, барабанящий по крышам.

— Скажи мне!

Как я могу ему сказать, что почти ничего, кроме ярости, не чувствую? Что она позволяет мне жить изо дня в день и ночами охотиться на фейри, которую я хочу убить сильнее всего? Без этого я вакуум, бездонная пропасть. Пустота.

У нас с Киараном есть еще кое-что общее, помимо имен. Почти каждую ночь мы вместе сражаемся, истекаем кровью и охотимся. Он учит меня, как убивать наиболее эффективно и жестоко. Но я никогда не говорила Киарану причину, по которой охочусь, а он никогда не рассказывал, зачем убивает себе подобных. Это наш ритуал, наш танец. Только он имеет значение.

Поэтому я не уверена, что вынуждает меня прошептать:

— Я ничего не чувствую.

Киаран не отвечает. Воздух вокруг меня словно застыл, несмотря на дождь. Я подпрыгиваю, когда его теплые, невидимые пальцы касаются моих волос и он убирает влажную прядь с моей щеки.

— Если бы это была правда, — бормочет он, — тебя бы здесь не было.

Я вздрагиваю, когда сила Киарана скользит по моей коже, словно он одним движением гладит меня всю.

— Я думала, мы сражаемся.

Я непроизвольно выгибаю шею навстречу этому прикосновению.

Сила фейри не должна казаться такой соблазнительной. Сильный привкус дикой свободы, который не оставлял меня с момента нашей погони, начавшейся на Центральной улице, усилился, когда его аура окружила меня. Мне хотелось раствориться в ней. Что-то в ней было такое, отчего мне хотелось бежать босиком по лесу, плыть в густых океанских волнах и…

Киаран отпускает мои волосы.

— Ты проиграла.

Я понимаю это в ту секунду, как он отступает. Тепло его тела исчезает, и сквозь мокрую от дождя одежду проникает холод.

— Ты сжульничал.

Его губы изгибаются в улыбке, которая обещает так много того, чего я не хочу сейчас себе представлять.

— Ты действительно собираешься полагаться на этот аргумент?

— Ты воспользовался своими силами.

Клянусь, я была почти очарована. Эта отвратительная штука случается с людьми, которые оказались в присутствии daoine sìth. Они становятся околдованными, убаюканными силой и достаточно податливыми, чтобы исполнять все желания фейри. Я лучше умру, чем позволю этому случиться.

— Даже если так, я не управлял тобой, Кэм. Ты уступила. — Он наклоняется ближе и шепчет: — Или я неправильно понял тот наклон шеи?

Черт бы его побрал! Мое лицо горит. Как унизительно!

— Еще раз. — Я вскидываю подбородок. — Я вызываю тебя еще раз, МакКей!

Я побью его без чертополоха. Если придется, я буду драться, пока не закончатся силы.

Долгое время Киаран смотрит на меня. И говорит:

— Твоя губа кровит.

После чего поворачивается и шагает в другой конец дворика. Проклятье!

— Подожди! — Я вытираю рот рукавом и иду за ним, но он не останавливается. — МакКей, мы не закончили.

Он наклоняется и поднимает с земли подвеску с сейгфлюром. Я слышу, как он резко втягивает воздух, когда отдает ее мне.

— Вот. — Когда я не сразу забираю ее, он хмурится. — Ты сердишься.

— Я не сержусь. — Хотя именно это я и делаю.

— Кэм, возьми этот проклятый чертополох, пока он не прожег мне руку насквозь.

Я забираю чертополох. Обожженная кожа на его ладони видна лишь мгновение, затем он быстро прячет руки в карманы брюк.

— Будь я бессердечной, обмотала бы чертополох вокруг твоей шеи, когда прыгала на тебя.

Рот Киарана изгибается в легкой улыбке.

— Сделав так, ты могла бы выиграть.

Мы в полной тишине выходим из дворика и возвращаемся к Центральной улице. Я сдерживаю дрожь. Теперь, когда возбуждение прошло, холодный ветер пронизывает мою мокрую одежду.

Сейчас на улице совершенно безлюдно, тихо. Несколько газовых фонарей потухли, и дорога впереди нас теряется в темноте. Порывы ветра, пронзительно воя, проносятся по собору, когда мы проскальзываем мимо, на лестницу к Каугейт.

— Не люблю, когда ты это делаешь, — тихо говорю я.

— Что?

— Забираешь сейгфлюр.

Он не удостаивает меня взглядом.

— Я знаю.

— Особенно когда я близка к победе.

— Напротив, — спокойно говорит он. — Именно тогда его и нужно забирать.

Я сжимаю зубы. Ненавижу быть без ожерелья: тогда я уязвима, как лорд Хепберн. Киаран показал это в переулке.

— Ты определенно радуешься возможности напоминать, что я не вижу тебя без него, так ведь?

— Это не имеет отношения к радости. Настанет день, когда тебе придется сражаться без чертополоха, — говорит он и смотрит на меня своим древним, чуждым взглядом. — И тебе не стоит рассчитывать на сострадание.

Глава 9

Киаран с его способностью фейри воздействовать ментально мог бы жить где захочет — даже в доме Нового города, еще более экстравагантном, чем мой. Вместо этого он предпочитает жить в Каугейт, одном из худших районов города.

Мы идем по улице между тесными, маленькими зданиями. Почти в каждом доме ютятся многочисленные обедневшие семьи. У них, должно быть, практически нечем дышать.

Старые здания настолько ветхие, что некоторые уже начали рассыпаться. Я никогда не привыкну к постоянному зловонию человеческих экскрементов, царящему здесь. В нескольких домах все еще горит свет, даже в такое позднее время. В одном из них группа людей разражается смехом. Вдалеке хлопает дверь. По улице эхом разносится звук разбитого стекла, за которым следует резкий крик. Я вздрагиваю.

Киаран ведет меня по узкой лестнице к своему жилью. У него дома чисто, пусть и пусто. Из мебели в комнате, за исключением нескольких комодов, только маленький стол и два деревянных стула. Здесь темно, несмотря на горящие свечи, и очень холодно. Зимний ветер поселился в этих каменных стенах и никогда не исчезает.

Я дрожу, не в состоянии согреться, моя кожа покрывается мурашками.

Иногда мне хочется спросить Киарана, почему он поселился среди людей, но я этого никогда не сделаю. Я решила, что не хочу знать.

— Твой плащ промок. Если ты замерзла, стоит его снять, — говорит Киаран, освещенный огарком свечи в центре стола.

— Нет, я в порядке.

— Ты дрожишь.

Было бы глупо воспринимать его слова как проявление беспокойства. Киаран является daoine sìth, самым сильным из существующих видов фейри, а им незнакомо сочувствие. Скорее уж они известны как жестокие, бессердечные хищные существа, которые ставят силу превыше всего.

Я помню истории из своего детства, в которых рассказывалось, как daoine sìth сотни лет убивали и порабощали людей, пока не оказались в ловушке под землей. Киаран подтвердил, что это правда. Многие наши первые уроки сводились к тому, что он описывал и заставлял меня записывать сведения о каждом виде фейри, уточняя их способности, отделяя факты о фейри от сказок, передающихся людьми из поколения в поколение на протяжении столетий.

Киаран единственный оставшийся daoine sìth. Другие много лет назад проиграли войну и были заключены под землей, там, где сейчас Эдинбург, вместе с фейри, которые помогали им. Разные виды, участвовавшие в битве, были самыми сильными из фей, и все они подчинялись daoine sìth.

По сравнению с ними фейри, которых я убиваю каждую ночь, довольно слабы. Это одиночные феи, не пожелавшие присоединиться к битве, в результате которой были заключены остальные. Поэтому они остались на земле, размножились и продолжают жить, свободно питаясь людьми.

— Я в порядке, — повторяю я. — Просто дай мне свежую связку сейгфлюра и пойдем.

Его плечи напрягаются, когда он открывает маленький комод, и я стараюсь не смотреть на него. В таком маленьком пустом помещении это довольно трудно.

Киаран излучает сияние, которое тяжело описать. Его кожа мягко светится, гладкая и бледная. Черные как смоль волосы падают на лицо, обрамляя высокие скулы. У него глаза цвета весенней лаванды, но совершенно лишены ее мягкости. Они пронзительные, яростные, неземные. Фейри или нет, Киаран чертовски красив. Я ненавижу эту его особенность.

Он бросает мне шерстяной сверток, перевязанный бечевкой.

— Это твоя третья связка за две недели.

Проклятье! Конечно, он заметил.

— Он бесполезен, когда засыхает, — говорю я.

«И ты отказался дать мне растение, чтобы выращивать его, ты, невежа!»

Зимой сейгфлюр остается свежим около тринадцати дней. И дольше, если я храню свои запасы снаружи. Затем он теряет эффективность. Еще один урок, приобретенный на горьком опыте, — именно так я получила свой третий шрам.

Я пыталась выращивать сейгфлюр самостоятельно, но все мои попытки провалились. Я даже пыталась сохранить его, зажав между воздухонепроницаемыми кусочками стекла, но это не сработало. Поэтому теперь я завишу от его поставок и до сих пор не знаю, где Киаран его находит. Он не расскажет об этом.

— Я не дурак, — говорит он. — Не стоит считать меня таковым.

— Я постараюсь.

Его лицо ожесточается.

— Тебе не нужно столько, сколько ты используешь. Ты его кому-то отдаешь?

Я даже не считаю этот вопрос достойным ответа. Возможно, я нарушила его правило насчет запрета охотиться одной, но это я выполняю. Никто не должен видеть фейри или то, что они делают со своими жертвами. Зрение — бремя, и мне жаль каждого, кто обладает этой способностью.

— Кэм… — подчеркнуто терпеливо говорит он.

— Все, что тебе нужно знать, — отвечаю я, — это то, что он для моей защиты.

Я раскрываю шерстяной сверток.

В центре лежат маленькие веточки чертополоха, покрытого яркими синими цветами. Обычный чертополох, растущий в Шотландии, колючий, с остроконечными листьями, с пушистыми соцветиями. Этот другой. Внешне он похож на остальной чертополох, такой же неприятный и агрессивный, но сейгфлюр мягкий. Волоски на стебле мягкие, словно пух.

И если бы он не был таким мягким, крепким и прелестным, возможно, матушка использовала бы что-то другое, чтобы вплести мне в волосы, когда я дебютировала в прошлом году. Я до сих пор не знаю, где она смогла его найти. Я была в белом, и только чертополох отличался по цвету в ту ночь — мое единственное маленькое цветное украшение. Если бы моя матушка выбрала лаванду, розы или вереск, я бы никогда не увидела свою первую фейри.

Первая фейри. Голос baobhan sìth воскресает в моей памяти, поначалу веселый и музыкальный, как песня весенней птицы, затем острый от металлических ноток зла.

Алый идет тебе больше всего

Я втягиваю воздух и заталкиваю шерстяной сверток в карман. Это воспоминание всегда во мне, всегда маячит на фоне, готовое всплыть при любой возможности. Я не могу от него избавиться, как бы сильно ни старалась.

— Ciod a dh’ fhairich thu? — спрашивает Киаран и придвигает стул, чтобы устроиться напротив меня.

— Ты же знаешь, что я не понимаю.

— Что случилось?

Я слабо улыбаюсь. Иногда у него получается говорить так, словно его действительно беспокоит то, о чем он спрашивает.

— Тебе не все равно?

Киаран пожимает плечами. Сильнее всего он показывает эмоции, когда закалывает кого-нибудь. Он откидывается на спинку стула и скрещивает ноги перед собой. Я стараюсь не любоваться тем, как великолепно он выглядит, — это опасно. Я отвожу взгляд и сосредоточенно смотрю на тени, отбрасываемые мерцающим огоньком свечи на противоположную стену.

«Совершенно нечеловечески», — напоминаю я себе.

— На самом деле не очень, — отвечает он. — Но ты выглядела так, словно собралась плакать.

— Я не плачу, МакКей.

Я сегодня просто идиотка. Сначала поддалась его соблазнительным чарам во время схватки, теперь вот это. Где та глубокая канава, в которую можно нырнуть, когда она так мне нужна?

— Как скажешь, — говорит он, выпрямляя ноги. — Небольшой совет, Кэм. Пока ты не признаешь свои слабости, ты никогда не победишь меня без этого проклятого чертополоха.

Я смотрю на него.

— Мы будем охотиться или ты предпочтешь тратить время на поучения?

Мои слова спровоцировали нечто яростное в этом обычно холодном, бесстрастном взгляде. Если бы я сама не была убийцей, это могло бы напугать меня. На этот раз его улыбка не злая. Она жестокая, даже немного безжалостная.

— Я возьму свое оружие, — говорит он.

Мы покидаем Каугейт, и, когда проходим мимо Саут-бридж, Киаран идет немного впереди.

— В водах возле Дин-Виллидж охотится caoineag, — говорит он. — С момента своего прибытия она уже убила одну женщину. — Рассказывая, он не сбавляет темпа. — Постарайся не отставать, Кэм.

Постарайся не отставать

Его ноги намного длиннее моих, и он настаивает, чтобы во время охоты мы везде ходили пешком, даже в отдаленные от центра города места, такие как Дин-Виллидж.

Я увеличиваю темп, но все равно остаюсь позади него. От дождя его волосы стали влажными и облепили шею, рубашка липнет к стройному мускулистому телу при каждом движении. Иногда я мечтаю, чтобы он носил чертов плащ.

— Ты смотришь, — говоря это, он не глядит в мою сторону.

— Ты не задумывался о том, чтобы носить плащ? Сейчас зима.

— Нет.

Мы продолжаем свой путь в тишине. Дождь перешел в мягкий туман, который щекочет мне щеки. Туман между старых каменных зданий становится плотнее. Я слышу слабый смех, доносящий из одной из освещенных хижин в конце улицы, и снова наступает тишина. Я вдыхаю влажный воздух и решаю перестать игнорировать постоянно ощущающийся привкус силы Киарана. В этот момент я наслаждаюсь им.

Мы приближаемся к Норт-бридж, и я смотрю на убывающую луну, выглянувшую из-за туч. Она окружена ярким ореолом цвета артериальной крови.

Кровь… Моя жажда мести существует, потому что однажды ночью я прошла крещение ею. Я всегда считала, что это была моя ночь потерь: в последний раз я видела матушку живой, в последний раз я была девушкой, которая никогда не знала насилия.

Теперь тьма внутри хочет только одного — снова убить. Я не могу не задуматься: неужели это все, что мне осталось, — ночная охота ради единственного опьяняющего момента, ради всепоглощающей радости в конце?

В моменты слабости, возникающие после убийства, я отчаянно хочу почувствовать то, что было так привычно: счастье, которое приходит без усилий, и — хоть иногда — надежду.

Я прерываю наш быстрый путь к Дин-Виллидж, чтобы приблизиться к перилам моста.

— Ты когда-нибудь думал о будущем, МакКей?

Киарана, кажется, удивил вопрос. Он останавливается рядом со мной, опираясь спиной о каменную колонну.

— Нет, не думал.

— Никогда?

— Я бессмертен. — Он разворачивается и упирается локтями в перила. — Ты обдумываешь будущее, поскольку однажды умрешь. — Он смотрит на луну с меланхоличным, едва ли не печальным выражением на лице. — У меня нет этой неуверенности. Я вечно буду таким, как сейчас.

Он говорит это механически, без капли эмоций в голосе.

— Таким, как сейчас? — спрашиваю я. — Разве с тобой никогда не происходило ничего неожиданного?

— Один раз за три тысячи лет. — Он улыбается слабо, даже немного горько. — Может, дважды.

Господи!

Иногда я забываю, что фейри не стареют. Они просто существуют, как деревья или камни. Они могут быть убиты, но если их не трогать, они не меняются. Возможно, поэтому Киаран такой, какой есть. Тысячи лет отполировали его до совершенства, пресытили до пределов возможного.

Киаран смотрит на меня.

— Ну, расскажи мне о своем будущем.

— Раньше у меня были планы, но… но они больше не имеют значения. Это не то, чего я хочу.

Прежде я мечтала о свадьбе и муже, который у меня однажды появится. Помню, как с испачканными в смазке руками и поломанными ногтями описывала матушке самые изысканные церемонии, пока она помогала мне экспериментировать с изобретениями. Мои фантазии были наполнены кремовым шелком и розовыми бутоньерками. И мужчиной, который будет беззаветно меня любить.

Теперь я больше не вижу в своем будущем ни свадьбы, ни мужа, ни детей. В нем нет любви. Я вижу все ту же ониксово-черную пропасть, в которой хранятся мои воспоминания, пустые и темные.

— Возможно, они тебе не подходят. — Наши глаза встречаются. — Мы все должны познать, кто мы, Кэм. Так или иначе.

Это настолько явный намек на понимание, что на краткий миг я почти хочу, чтобы Киаран сказал мне утешительные слова, какими бы бесполезными они ни были. Я почти решаюсь рассказать ему о себе, о чем-то личном, просто проверить, ответит ли он тем же.

Неожиданный вкус ореха и железа растекается на моем языке. Настолько внезапно, что я хватаю воздух от неожиданности.

— Кэм?

Что-то движется за Киараном — резкий блеск металла в лунном свете. Я отталкиваю его с дороги, и тяжелый боевой молот летит прямо на меня.

Глава 10

Я приседаю и резко наклоняюсь вперед. Молот проносится с такой скоростью, что слышен свист металла.

Мой противник рычит, издавая низкий, грохочущий звук. Я поднимаю взгляд и впервые при взгляде на фейри испытываю леденящий ужас.

Огромное существо возвышается надо мной, худое и жилистое, с тонкими мускулистыми руками и огромными ладонями, которые могут раздавить меня с одного удара. Жесткая кожа обтягивает резкие, угловатые черты его лица. Щеки, глаза и верхнюю часть носа закрывает грязная полумаска, сделанная из лицевых костей человеческого черепа. Его глаза, темные и яростные, смотрят на меня через пустые глазницы маски.

Кое-что еще привлекает мое внимание. Плотная жидкая субстанция, которая блестит у фейри на лбу.

Кровь. Но это же невозможно!

Я даю задний ход и бросаю взгляд на Киарана. Он стоит посредине моста и вовсе не выглядит удивленным.

— Это красный колпак, — говорю я. — Ты рассказывал, что они были…

Красный колпак атакует меня. Он вращает молотом так быстро, словно тот ничего не весит, и у меня почти нет времени на реакцию. Я разворачиваюсь, перекатываюсь по земле. Молот ударяет в булыжники за моей головой, и кирпич разлетается вдребезги.

Я чуть нагибаюсь и вытаскиваю скин ду из ножен, стараясь унять бешеный пульс. Я не училась сражаться с красными колпаками. Киаран говорил, что они заключены в ловушку под городом вместе с daoine sìth.

Красный колпак наступает с поразительной скоростью, быстрее всех, кого я видела. Я пытаюсь отступить на достаточное расстояние, чтобы бросить кинжал, но фейри слишком стремителен, и я в последнюю секунду ускользаю от молота.

Где, черт возьми, Киаран? Я оглядываюсь через перила и вижу, что он прислонился к ним, продолжая наблюдать. Я убью красного колпака, а потом врежу ему с такой силой, чтобы остался синяк на его безупречной коже.

— Ты не мог бы… — Я снова уворачиваюсь от молота. — …помочь!

Ошметки камней разлетаются в воздухе.

Киаран продолжает стоять, скрестив руки на груди.

— Ты ждешь, что я спасу тебя? Это ошибка.

— Катись к черту, Киаран МакКей!

Меня наполняет ярость. Спасти меня? Я никогда не просила о спасении. Мне это не нужно. Мне не нужен Киаран. Все, что мне нужно, — это гнев, который будет захватывать меня, пока не зажжет изнутри.

Я бросаюсь к красному колпаку, развивая максимальную скорость, доступную на разбитой булыжной мостовой. Красный колпак тоже атакует. За секунду до нашего столкновения я прыгаю, продолжая сжимать в руке скин ду, и хватаюсь за мускулистое плечо твари, чтобы оказаться у нее за спиной.

Я спрыгиваю на землю, на корточки, достаточно низко, чтобы вогнать лезвие в основание его позвоночника, единственное место на теле, которое, по словам Киарана, можно пробить железом.

Красный колпак издает вопль и сгибается от боли. Я выхватываю боевой молот из его руки. Он тяжелый и вырывается из пальцев, но мне на это плевать.

Я поворачиваюсь к Киарану и улыбаюсь.

— Это я спасаю себя.

Я замахиваюсь молотом и бью красного колпака в висок. Меня окатывает кровью, теплая жидкость хлещет в лицо. И только одна мысль эхом отдается у меня в голове: «Еще!»

Красный колпак покачивается и сплевывает кровь на землю. Потом падает на колени на булыжник, и я, когда приближаюсь, вижу первый отблеск страха в его глазах. Я снова замахиваюсь молотом. Металл оружия ударяет в массивный торс фейри, и тварь распластывается, кашляя кровью на уничтоженную брусчатку. Пора заканчивать.

Я бросаю молот на землю и направляюсь к Киарану. Его взгляд бездонный, непроницаемый. Я приближаюсь к нему неприлично близко.

— Ты недооцениваешь меня, — шепчу я. — И это ошибка.

Киаран не двигается, когда я вытаскиваю его собственный меч из набедренных ножен и отхожу. Оружие длинное и изогнутое на конце, сделанное из какого-то золотистого, сверкающего металла. От рукоятки к кончику тянутся изысканные рисунки ветвистых молний, серебряные на золотом. Бессмертное оружие, созданное, чтобы убивать фейри.

Киаран не произносит ни слова, когда я возвращаюсь к красному колпаку. Тварь тяжело дышит, лежа на земле, но раны скоро заживут. Мне нужно убить его до того, как он исцелится.

Я опускаюсь на колени возле красного колпака и перерезаю ему горло.

Результат мгновенный. Мощь фейри настолько сильна, что проникает мне в грудь и наполняет собой пропасть во мне. Я наслаждаюсь ощущением дождя на коже и течением энергии по моим венам. Если бы только…

Меч выпадает из моей руки. Огромная рука хватает меня за горло — еще один красный колпак.

«Какого черта?»

Тварь легко поднимает меня, и мои ноги болтаются в воздухе.

Я пытаюсь вдохнуть, и красный колпак щерится, обнажая блестящие острые окровавленные зубы, от которых несет гнилью. Тварь наслаждается этим. Как и всем остальным мерзким фейри, с которыми я сражалась, ему нравится смотреть, как страдают люди.

Я упираюсь ладонями в его руки, использую кисти, как рычаги, чтобы поднять свое тело, а затем вскидываю ногу, нанося сильный прямой удар под подбородок красного колпака. Он настолько удивляется, что роняет меня.

Я падаю на землю, зубы щелкают, и я прикусываю себе язык. Медный привкус крови наполняет рот, когда я пытаюсь встать.

Красный колпак снова замахивается молотом. Я перекатываюсь, и в последнюю долю секунды он промахивается. Бóльшая часть перил обваливается. А я вспоминаю: у него, может, и есть молот, но у меня есть часы. Я лезу в карман и одновременно нажимаю две кнопки на циферблате, чтобы высвободить скрытые в нем складные когти. Металлические клинки выдвигаются с тихим щелчком — острые, готовые к действию.

Красный колпак бросается на меня, широко раскинув руки. Я ныряю между его ног, перекатываюсь, вскакиваю и цепляю бомбу ему на поясницу.

Красный колпак издает рев и вертится из стороны в сторону. Я двигаюсь вместе с ним, используя мастерство, заученное во время бесконечных, скучных уроков танцев. Поворачиваясь, я хватаю фейри за руку и удерживаю на месте достаточно долго, чтобы снова нажать кнопки на циферблате и когти вцепились в его плоть.

Я вскакиваю на ноги и бегу к Киарану.

— Что ты делаешь?

Я ухмыляюсь:

— Увидишь.

Я тяну его за собой, вынуждая бежать как можно быстрее, а сама пытаюсь вычислить безопасное от взрыва расстояние, учитывая количество черного пороха, которое я поместила в часы. За нашей спиной слышны тяжелые, грохочущие шаги красного колпака, и мое дыхание учащается, когда я пытаюсь оторваться от фейри как можно дальше.

«Четыре…»

Мои ноги работают, как поршни. Я толкаю Киарана, чтобы он бежал впереди.

«Три…»

Я бросаюсь на него и перекатываюсь так, чтобы его неразрушимое тело защитило меня от прямого взрыва.

«Два…»

Я задерживаю дыхание и закрываю ладонями уши.

«Один!»

Даже прижатые к ушам ладони не приглушают звук взрыва. В воздух поднимаются облака пыли и окрашивают небо в оранжевый цвет. Самое удивительное, что под оранжевым маревом все освещается ярко-синим цветом, которого я никогда раньше не видела. Ух ты! Должно быть, такие цвета фейри излучают, когда их биологическая ткань реагирует с черным порохом. Как интересно!

Я хмурюсь, глядя на падающие обломки. Оружие не должно было обладать такой взрывной силой. Кто знал, что фейри так красиво взрываются? Я определенно не хочу, чтобы фейри, убившая мою мать, умерла так быстро, когда я найду ее.

Киаран застыл рядом со мной, его сердце бьется в тяжелом, успокаивающем ритме у моей щеки. Я не могу слышать его из-за взрыва, но я его чувствую. Я смотрю, как оседает пыль, и мое тело успокаивается. Начинают падать капли дождя.

Киаран ерзает, отодвигаясь от меня. Я неловко откашливаюсь и поднимаюсь, чтобы взглянуть на огромную зияющую дыру там, где недавно была половина Норт-бридж. В ушах щелкает, и ко мне частично возвращается слух.

— Что ж, — говорю я, работая челюстями, чтобы прочистить уши. — Этого я не ожидала.

— Какое совпадение! Я тоже.

Его тон удивляет меня. Господи! Глаза Киарана сияют, когда он встает на ноги. Он стряхивает мусор со своей порванной одежды — кусочки дымящегося камня, которые могли бы серьезно ранить меня, если бы я не использовала его как щит.

— У черного пороха низкая взрывная сила, — говорю я в свою защиту. — Я не учла реакции красного колпака на сейгфлюр… Ты сердишься?

Рычание эхом отдается в ночи.

Мы с Киараном оборачиваемся к руинам Норт-бридж. Среди обломков стоит третий красный колпак. Господи! Три фейри за одну ночь — это ненормально.

Мои руки сжимаются в кулаки, когда фейри перепрыгивает остатки моста — грациозно, несмотря на огромное тело. Неважно, что у меня нет эффективного оружия. Я буду драться с ним, пока у меня есть кулаки. Если придется, я буду кусаться и царапаться, чтобы выжить.

Красный колпак бежит на меня, лязгая острыми зубами.

Киаран становится между нами. Красный колпак резко останавливается и с удивлением смотрит на него. Словно… словно узнает Киарана. Никто из них не произносит ни слова. Киаран наклоняет голову в своей нечеловеческой манере.

Я даже не различаю его движения. Секунда, ничего не происходит. Еще одна, и он держит в руке кровоточащее сердце красного колпака.

Я ахаю, с ужасом глядя на то, как красный колпак, захлебываясь ужасным звуком, падает на колени. Кровь густым потоком льется по запястью Киарана, пятнает его белую рубашку. Он продолжает держать кровоточащее сердце.

Продолжает держать сердце

Воспоминание ударяет меня прежде, чем я успеваю подавить его. Кровь пропитывает матушкино платье. Блестящая и темная на бледной коже… Ее глаза в обрамлении густых ресниц широко распахнуты, они остекленевшие и мертвые изнутри.

Я молча смотрю, как Киаран поднимает ногу, ставит ее в центр массивной груди красного колпака и сталкивает фейри с обломков моста. И выбрасывает его сердце.

Алый идет тебе больше всего, — смеясь, говорит голос из моих воспоминаний.

«Нет!»

Я отбрасываю это воспоминание. Внутри меня остается гнев, безжалостный и разрушительный. Я ненавижу фейри. Я ненавижу их за то, что они забрали у меня, за то, кем я стала. За ту ночь, в которую я была настолько разбита, что даже не могла оплакать ту, которую любила.

Я стискиваю зубы и направляюсь к Киарану. Он смотрит, как я приближаюсь, его глаза светятся неестественным светом, и это только все ухудшает. Он один из них. Он никогда не поймет, что сделал сейчас со мной.

— Кэм…

Я бью его в лицо так сильно, что у меня лопается кожа. От удара костяшки пальцев начинают кровить, а он даже не пошатнулся.

— Довольно, — говорит Киаран.

Я бью его снова. И снова. Удары не оказывают на него никакого видимого действия. Но я буду продолжать, пока не оставлю отметину, пока что-то не сломается.

Он хватает меня за плечи. Пальцы впиваются в кожу с такой силой, что останутся синяки.

— Довольно! — Его глаза изучают мое лицо, словно он может разглядеть сломанную часть меня. — Кэм? Ты со мной? — Он говорит это очень мягко, с намеком на человечность, которой я никогда не слышала от него раньше.

Из-за этого мне хочется ударить его снова. Я не могу позволить ему так со мной поступить. Я пытаюсь снова взять себя в руки и справиться с воспоминаниями, похоронить их глубоко внутри, где им самое место.

— Он знал тебя, — хриплю я.

Я не хочу объяснять Киарану, что сейчас произошло или что я пришла в ужас от его поступка, потому что это напомнило мне, что он один из них.

— Этот красный колпак знал тебя, и ты солгал мне.

Выражение почти-сочувствия исчезло, и он снова превратился в равнодушного Киарана. Его хватка становится такой сильной, что я вскрикиваю от боли.

— A bhur aidh tha thu ann.

— Я не говорю на твоем чертовом языке.

— Я сказал, что ты идиотка. Ты понимаешь, что наделала?

Я дышу быстро и тяжело.

— Ударила тебя. — Я вскидываю подбородок. — Убила красного колпака. Это то, чему ты учил меня.

«Я спасла себя».

— Это, — он кивает в сторону моста, — не то, чему я тебя учил. Откуда, черт возьми, ты достала взрывчатку?

— Я сделала ее, — отвечаю я сквозь стиснутые зубы. — Ты всегда говорил мне делать все, что необходимо для убийства фейри, я так и поступила.

То, чему он учил меня, было единственным, что имеет значение. Выследить, искалечить, убить и выжить. Если бы у меня уже не было инстинктивного желания убивать, Киаран научил бы и ему. Его ненависть к ним — отражение моей собственной.

— Отпусти меня, — говорю я, не дождавшись ответа.

Он не отпускает меня, вместо этого притягивает ближе. Я в полной мере чувствую на себе эффект от его горящего взгляда и вздрагиваю.

— Ты убивала их, не так ли?

Он говорит тихо. Эмоции усиливают его мелодичный акцент, и это настолько меня удивляет, что я не нахожусь с ответом. Он встряхивает меня.

— Одна. Без меня. Когда я категорически запретил.

Я никогда раньше не видела его настолько не контролирующим себя. Какие бы эмоции он ни испытывал, он всегда их сдерживал, скрывал.

— Айе, — говорю я. — И я буду делать это снова, когда мне захочется.

— Как долго, Кэм?

Меня пугает серьезность его голоса.

— Почти две недели.

Сразу после бала, когда я была снова представлена обществу. Я пошла охотиться с Киараном, и, когда мы закончили, он оставил меня рядом с мертвым фейри в одном из подземных тоннелей. Я наслаждалась последними остатками его силы, когда почувствовала, как приближается другой фейри, вместе с жертвой. Я не смогла удержаться. И на следующую ночь я не смогла удержаться от убийства в одиночку, равно как и на следующую, и на следующую. Мой новый ритуал.

Он холодно смеется. Я дергаюсь, когда он проводит по моей щеке длинным изящным пальцем.

— Надеюсь, у тебя большой арсенал этого маленького оружия, — шепчет он, и его дыхание целует мои губы. — Потому что отныне они никогда не перестанут преследовать тебя.

Я больше не могу дышать. Я упираюсь ладонями ему в грудь и отталкиваю его. Он сверкает улыбкой, еще более безжалостной, чем обычно, разворачивается и направляется к Калтон Хилл.

— И что это за безымянные они? — Когда становится ясно, что он не собирается останавливаться, я догоняю его, чтобы он не смог убежать. — Ты говорил, что красные колпаки заключены в холмах. Я думала, что фейри не могут лгать.

— Sìthichean, — поправляет он. Он ненавидит, когда я называю его соплеменников фейри. — Да, не можем.

— Тогда как они сбежали?

— Это не имеет значения, — говорит Киаран, и на его скуле дергается мускул. — Когда мы охотились вместе, я мог замаскировывать наши убийства как свои. Теперь, после твоей одиночной охоты, она знает, что в Эдинбурге живет Соколиная Охотница.

Соколиная Охотница.

Опять это! Я помню широкую улыбку выходца, когда он высасывал из меня энергию.

Соколиная Охотница.

— Что это значит? — спрашиваю я.

Прежде чем он успевает ответить, я слышу голоса. Киаран смотрит мне за спину, и я оборачиваюсь. Люди, болтая и перекликаясь друг с другом, спешат к Ватерлоо-плейс. Я понимаю, что они ищут причину взрыва. Он наделал слишком много шума.

Черт побери! Придется делать большой крюк по дороге к площади Шарлотты, если я не хочу быть замеченной.

— Просто возвращайся домой, Кэм, — говорит Киаран.

— Но…

— Остальное я расскажу завтра.

Он разворачивается и идет вдоль дороги.


Через час я возвращаюсь к себе в спальню через потайную дверь. Деррик вылетает из гардеробной. Его крылья трепещут так быстро, что их почти невозможно различить.

При виде меня он останавливается и присвистывает.

— Ощущаю потребность сказать: выглядишь ты отвратно.

Я нажимаю на рычаг, который возвращает дверь на место, и ударяю ладонью по деревянной панели на стене.

— Благодарю, — сухо говорю я. — Очень мило с твоей стороны.

И смотрю в зеркало. Мои волосы в полном беспорядке, медные пряди торчат в разные стороны. Кровью забрызганы и лицо, и одежда. На шее синяк, завтра он будет темно-фиолетовым. Деррик прав: выгляжу я паршиво.

— Я закончил платье, — говорит Деррик. — Плату, пожалуйста.

— Закрой глаза.

Деррик покорно закрывает лицо ладонями, и я открываю комод, в котором прячу мед. Маленькая панель внутри отъезжает в сторону, открывая ящик с банкой. Я перекладываю немного ее содержимого в деревянный сосуд и прячу мед.

Потом ставлю чашку на стол.

— Без брызг, пожалуйста.

Деррик со счастливым воплем устремляется к столу. Его ореол сияет золотом, когда он усаживается на краю чаши. Он опускает пальцы в мед и без всякого смущения засовывает в рот испачканную медом руку.

Я ежусь от отвращения и захожу в гардеробную. Сняв грязную одежду и переодевшись в ночную рубашку, я рассматриваю свои руки. Костяшки пальцев после драки с Киараном поцарапанные, опухшие и в синяках. Я опускаюсь на колени возле кувшина со свежей водой и, шипя от боли, погружаю в него руки.

Я не должна была позволять Киарану видеть меня в таком состоянии. Нужно лучше контролировать свой гнев. Он воспримет это как уязвимость, которая намного хуже, чем мои физические ограничения. Слабость. Одно дело — признаваться в этом себе. И совсем другое — вести себя так в его присутствии.

— Проклятье… — бормочу я, вытирая руки. Я не знаю, что буду делать, когда завтра увижу его снова.

К тому времени, как я возвращаюсь, Деррик уже наполовину съел мед. И улыбается мне пьяной улыбкой.

— Как ты поживаешь этим прекрасным, — он икает, — вечером, милая человечица?

— Мне казалось, ты говорил, что я выгляжу ужасно.

— Отвратно, — уточняет он. — Как великолепный, очаровательный ужас.

Я бросаю одежду в ванну, чтобы отстирать. Вода становится черной от крови и грязи.

— Теперь ты просто дурачишься.

— Diel-ma-care. — Он презрительно машет рукой.

Я снова смотрю на себя в зеркало. Интересно, если бы я была фейри, какой на вкус была бы моя сила. Пепла и сандалового дерева, решаю я. Того, что горит. Может, с оттенком железа — из-за всех тех фейри, что я убила ради матушки.

Взяв салфетку, я начинаю оттирать темные пятна крови, засохшей на моих щеках среди многочисленных веснушек. Я выгляжу как убийца, как воплощение смерти.

Алый идет тебе больше всего

С рычанием я оттираю щеки так, что кожа краснеет и начинает болеть. Больше никаких воспоминаний. Никаких. Того, что Киаран недавно спровоцировал, было достаточно.

Я заставляю себя думать о красном колпаке. Я должна выяснить, откуда они взялись и как выскользнули из тюрьмы, пока это не случилось снова. Мне ни за что не повторить сражения с тремя за одну ночь. У меня проблемы даже с одиночными фейри, и они не были заключены под землей больше чем на две тысячи лет. А те, что были, должно быть, злые и очень, очень голодные.

Я не могу рассчитывать, что завтра Киаран расскажет все, что мне нужно об этом знать. То, о чем он умолчит, может оказаться важным для моего выживания. Но я не стану заблуждаться и ждать.

— Деррик?

— Ммм?

Деррик поворачивает голову в мою сторону; от восторга он сияет все ярче. И снова запускает пальцы в чашку.

— Ты когда-нибудь видел красного колпака?

Деррик ухмыляется от удовольствия и смеется.

— Такие неуклюжие создания. Медлительные, словно патока. Знаешь, однажды я вынул меч, закружил вокруг одного такого и разрезал его на ленточки. — Он набирает еще меда и вздыхает. — Увы, ничего не осталось в качестве трофея.

Медлительные, словно патока? Красные колпаки размахивали молотами и бегали быстрее всех фейри, с которыми я встречалась. Хотелось бы увидеть то, что Деррик считает быстрым. А может, и нет.

Я продолжаю чистить одежду.

— Ты не знаешь, какова вероятность того, что кто-то может сбежать из тюрьмы?

— На это нужно время, — поет он. — Врееееееемя.

О, ради всего святого…

— Деррик, сосредоточься. И постарайся правильно выговаривать связные предложения. Что ты имеешь в виду?

Он продолжает облизывать пальцы.

— Это я могу. Я могу говорить связные предложения. Что мы обсуждали?

— Красных колпаков, — говорю я сквозь зубы. Я пытаюсь не огрызаться, но он весьма усложняет эту задачу. — Как они могли сбежать из подземелья под городом?

— О, это происходит сейчас? Как интересно! — Под моим взглядом Деррик садится ровно, и крылья трепещут у него за спиной. — У действующей тюрьмы не может не быть печати. Со временем печать доживает свой век и начинает слабеть. Связные предложения?!

У меня обрывается сердце.

— Что значит «доживает свой век»?

Деррик радостно улыбается.

— Ничто не вечно. И это прекрасно, учитывая количество невыносимых людишек.

Одежда падает из моих рук в умывальник, вода окатывает мою ночную рубашку.

— Деррик, это не шутки!

Он поднимает руки.

— Светлая сторона! Если первыми освободились красные колпаки, у того, кто построил эту тюрьму, был план на случай ее разрушения.

У меня появляется маленький проблеск надежды.

— Правда?

— Конечно. Это значит, что бóльшая часть силы используется, чтобы как можно дольше удерживать сильнейших sìthichean. Поэтому первыми освобождаются менее могущественные, — он снова слизывает мед с пальцев, — и их врагам легче будет убить их и сократить количество армии до того, как вырвутся более сильные. Блестящий план. Жаль, что не я его придумал.

Надежда умирает, и мне следовало этого ожидать. Кто бы ни построил эту тюрьму, он считал, что красных колпаков легко убить?

Если честно, это самый ужасный чертов план из всех, что я слышала.

— Итак, правильно ли я поняла, — осторожно говорю я. — Единственное, что защищает Эдинбург, — это слабеющая печать, а нынешний разгул злобных фейри, которые прорываются к нам, — это светлая сторона?

Деррик кажется немного смущенным.

— Что ж. Айе.

— Но у нас нет своей армии, чтобы уничтожить их!

Деррик моргает, глядя на меня, его ореол тускнеет.

— Ой. Когда ты это так формулируешь, оно начинает звучать совсем уж печально.

— И где находится печать? Как нам ее починить?

— Не знаю. Никогда не видел ее. Пикси не вмешиваются в дела других sìthichean.

Понятно, почему Киаран не выглядел удивленным при появлении красных колпаков. Скрытный ублюдок! Как, черт возьми, я должна убивать, если не знаю, где они? Если мы не починим эту печать, городу грозит уничтожение. Это очевидно. Фейри были заточены под землей не просто так. Если они освободятся, то уничтожат все на своем пути.

И Киаран еще кое о чем не рассказал мне.

— Деррик, — говорю я, и он смотрит на меня с опаской. — Ты когда-нибудь слышал о Соколиной Охотнице?

Если бы я не следила за его реакцией, то могла бы не заметить, как напряглось его тело. Это не нормальная реакция опьяневшего от меда пикси. Деррик еще никогда не выглядел таким трезвым.

— Где ты это услышала?

Он говорит тихо. Вспышка страха отражается на его маленьком лице, тонкие крылышки слабо трепещут, ореол темнеет.

Я хмурюсь.

— Киаран упомянул.

Деррик не произносит ни слова, хотя я и вспомнила Киарана.

Еще один секрет. Не важно, насколько Деррик презирает Киарана, у них есть общее прошлое, подробности о котором, боюсь, я никогда не узнаю. Возможно, фейри не могут лгать, но это вынуждает их придумывать более изощренные способы скрыть правду.

Деррик отворачивается от меня.

— Женщина, которая охотится со специально обученным соколом, ясно же. Что еще это может значить?

— Точно, — говорю я без капли сарказма.

Он не скажет мне правду, не сегодня. Во время следующей встречи мне нужно выведать у Киарана остальное. Я развешиваю свою одежду над камином, чтобы высушить.

— Уверена, именно это он и имел в виду.

Ложь в обмен на полуправду.

Глава 11

Следующим утром перед приемом гостей я наряжаюсь и одеваюсь сама, чтобы Дона не увидела мои раны. Мягкие шелковые перчатки скрывают ссадины на костяшках пальцев, а шейный платок прячет синяки на коже. На затылке, под ниспадающим шиньоном, который мне удалось прикрепить самостоятельно, приколот бант. Он подходит к моему платью светло-зеленого цвета — единственного в мире оттенка, который гармонирует с моей покрытой веснушками кожей.

Я спускаюсь по лестнице в вестибюль, неподобающе неся чашку чая. Солнечный свет — что редкость для зимней Шотландии — проникает сквозь окна гостиной и освещает просторный зал. Сейчас позднее утро, но солнце уже клонится к горизонту. Его лучи отражаются в люстрах над головой, и маленькие радуги танцуют на синих обоях холла, украшенных пепельно-коралловыми рисунками.

Я могу думать только о том, что рассказал Деррик прошлой ночью. Я должна найти эту чертову печать до того, как сбежит еще больше красных колпаков … или кто-то похуже. Когда Киаран объявится, я вытяну из него информацию. Daoine sìth — самые могущественные из пойманных в ловушку существ, а я и близко не подошла к тому, чтобы превзойти одного Киарана. Если он не поможет мне сражаться с ними, я заставлю его рассказать, что нужно знать, чтобы убивать их. Я буду делать то, что должна.

Меня снова поглощает жажда убийства, такая сильная и беспощадная, что какое-то время я не могу дышать.

Я ставлю чашку на стол и запускаю руку в карман своего дневного наряда. Мои пальцы перебирают крошечные детали, пока я не нахожу маленькую отвертку и автоматизированный клапан, который начала собирать для огнемета. Вставив в него отвертку, я начинаю крутить ее.

Такие мелкие занятия помогают мне думать, но только облегчение от убийства позволит мне снова дышать. Оно ослабит боль в моей груди. Найти печать, а затем продолжить выслеживать и готовиться убить baobhan sìth. Так же, как каждую ночь.

«Нет. Еще нет».

Я размещаю следующий шуруп, закручиваю его. Я должна оставаться сосредоточенной. Пришло время общаться, играть идеальную леди. Время сидеть прямо, расправив плечи, и улыбаться.

— Леди Айлиэн?

Я подпрыгиваю и сбиваю рукой чашку со стола, которая с глухим стуком падает на персидский ковер.

— Ой-ой, — говорю я дворецкому отца. — Это было не очень грациозно, не так ли?

МакНэб улыбается из-под густой светло-рыжей бороды. Его внушительных размеров фигура склоняется, чтобы подобрать чашку с ковра. В его ладони, когда он выпрямляется, фарфоровая чашка кажется миниатюрной.

— Не беспокойтесь, миледи, — говорит он. — Я все равно собирался отдавать ковер в чистку.

— Как вовремя.

МакНэб кланяется.

— Могу я еще что-нибудь для вас сделать?

— Еще чая было бы чудесно, спасибо.

— Очень хорошо, миледи. — Он кивает на стол, стоящий возле двери. — Этим утром доставили кое-какие подарки от ваших поклонников.

На круглом столе на самом видном месте выставлены четыре букета из разных цветов: розы, фиалки, тюльпаны, гелиотроп, вереск, полевые цветы — дорогое сочетание, которое в это время года можно приобрести только в оранжереях.

С момента, как две недели назад я вышла из траура, вестибюль постоянно полон цветов и визитных карточек. Разногласия по поводу смерти моей матери лишь усилили интерес ко мне, хотя не уверена, было бы это так же, не окажись у меня солидного приданого.

Я смотрю на эти знаки внимания и испытываю острое желание выбросить их через парадную дверь. Они — часть будущего, которое мне неподвластно. В нем я существую как жена, чья основная задача — рожать детей и выглядеть рядом с мужем презентабельно. Мое оружие заменят украшенные кружевами веера и зонтики.

Требуется весь мой самоконтроль, чтобы сосредоточиться на автоматическом клапане огнемета. Я достаю из кармана еще один шуруп. Вставить, закрутить, повторить…

МакНэб откашливается. Я не думала, что он еще здесь.

— Будут какие-то указания, миледи? — спрашивает МакНэб. — Быть может, мне следует отправить какие-то ответы?

— Только чай, спасибо. Я буду пить его в гостиной.

Я подхожу к цветам и беру со стола визитную карточку.

Уильям Роберт Джеймс Керр, граф Линлитгоу.

Я почти уверена, что требования графа Линлитгоу относительно жены не включают следующее: тренированная для битвы, слишком агрессивная, убивающая фейри.

Открывается парадная дверь, и в вестибюль входит мой отец, Уильям Кэмерон, маркиз Дуглас.

Я выпрямляюсь от изумления. Отец покинул страну больше месяца назад, не оставив даже записки с указанием, когда он намерен вернуться домой.

Я кладу клапан в карман и, выдавливая улыбку, подхватываю юбки.

— Доброе утро, — говорю я.

Раньше первой реакцией при виде отца было желание его обнять. В детстве мне нравилось фантазировать, как он берет меня на руки и целует в щеки. Я представляла, как мое лицо прижимается к его широкой груди, как я вдыхаю мягкий запах его курительной трубки и виски.

Но отец никогда не исполнял эти мечты. Он всегда любил матушку больше меня, и все его объятия, поцелуи и добрые слова были только для нее. Это было единственное время, когда я видела его улыбку.

Теперь, когда он вернулся домой, даже те моменты нежности кажутся сном. Отец не удостаивает меня взглядом. В последний раз, когда он смотрел на меня, я была покрыта кровью его любимой супруги — окровавленный призрак дочери, которая у него когда-то была.

Самое ужасное в том, что, я думаю, он считает меня убийцей. Его лицо той ночью, когда он нашел меня… Я никогда не забуду сочетания печали и молчаливого обвинения. Позже, когда мы были одни, он схватил меня за плечи и спросил, какого черта произошло. Я ничего не сказала, даже когда он встряхнул меня так сильно, что дернулась голова и заболела шея.

Я никогда не оплакивала супругу, которую он так любил. Я никогда не давала ему ответа, который он хотел получить больше всего на свете, — понимание того, что произошло. Он просто оставил меня со служанкой, которая помогла отмыть всю кровь. И когда он сказал начальнику полиции, что матушку убило животное, думаю, он спасал свою репутацию, а не мою.

Отец чопорно снимает шляпу и приглаживает темные курчавые волосы.

— Доброе утро, МакНэб. — МакНэб забирает его шляпу и помогает снять промокший плащ. — Айлиэн, — наконец приветствует он меня.

Отец колеблется, затем подается вперед и формально целует меня в щеку — так быстро и грубо, что это больше похоже на пощечину. Я сильнее сжимаю юбки и стараюсь сохранять спокойствие. Будет лучше, если я притворюсь, что никогда не хотела его любви, что мы всегда были семьей, состоящей из отсутствующего отца, сломленной дочери и мертвой матери.

Когда тяжелые шаги МакНэба стихают в вестибюле, наступает неловкое молчание.

Отец откашливается.

— У тебя все хорошо?

Я киваю.

— Конечно.

Он снимает перчатки и кладет их на круглый стол.

— По дороге сюда я встретил преподобного мистера Мильроя.

Я стараюсь удерживать нейтральное выражение лица.

— Да?

— Он сказал, что ты не посещала службу. Не потрудишься объяснить?

Я прекратила посещать службы месяц назад, после того как преподобный прочитал проповедь о дикарских суевериях, в том числе и о фейри. Он говорил, что подобные варварские верования препятствуют развитию и научному прогрессу — поскольку в то время, как знание делает людей атеистами, наука возвращает их обратно к религии. Знание могло украсть мою веру, но наука никогда и ни за что не вернет меня к ней.

— Я была занята, — говорю я, указывая на букеты цветов.

Отец протягивает руку к визиткам, приложенным к каждому букету.

— Хаммерсли, Фелтон, Линлитгоу. — Он поднимает глаза. — Надеюсь, отвечать ты будешь по всем правилам этикета.

Я достаю из кармана клапан и снова кручу его в руке.

— Так и будет, отец.

— Думаю, не стоит напоминать, что, выходя за пределы этого дома, ты представляешь фамилию семьи.

— Айе, отец.

Я ставлю металлическую деталь на место.

— Айлиэн. Отложи это устройство.

Его голос такой холодный и властный, что я не могу ничего поделать и роняю деталь на стол.

— Отец…

— Для чего я распорядился, чтобы к началу сезона у тебя был полностью новый гардероб? — Я открываю рот, чтобы ответить, но он продолжает: — Явно не для того, чтобы ты занималась этими изобретениями, не ходила на службу и пренебрегала своими обязанностями. Поэтому скажи: для чего я сделал это?

Я опускаю глаза, чтобы он не увидел их выражения.

— Ты знаешь, почему я изобретаю. — Я стараюсь, чтобы мой голос звучал мягко и тихо. — Ты знаешь, почему для меня это важно.

Это было то, чем мы с матушкой занимались вместе и частью чего отец никогда не был. Когда я что-то изобретаю, это напоминает мне о ней. Пусть он убрал из дома все ее вещи, этого он у меня не отнимет.

Отец напрягается.

— Я задал тебе вопрос, Айлиэн.

Я сглатываю. Ненавижу это!

— Чтобы я смогла найти подходящую партию, — шепчу я.

— Именно. По закону Шотландии ты моя единственная наследница. Это выделяет тебя из числа остальных дебютанток города.

Айе. Единственное, что у меня есть и что джентльмен хочет больше всего, — это умножение богатства. Как будто мне нужно об этом постоянно напоминать!

— Конечно, — говорю я.

— Свадьба переключит внимание общества с прошлогодних… прискорбных обстоятельств.

Не могу поверить, что он только что упомянул о смерти матушки таким тоном, как кто-то рассказал бы о паре, которую застали в саду во время свидания.

— Прискорбных обстоятельств…

Я стараюсь, чтобы в моем голосе не звучала горечь.

— Нам бы не хотелось, чтобы они заостряли на этом внимание.

Отец сердито вскидывает подбородок. Он все еще не хочет смотреть мне в глаза.

— Надеюсь, ты понимаешь, насколько это важно, Айлиэн. Я хотел бы увидеть твою свадьбу до конца сезона.

— С этим могут возникнуть трудности, — говорю я.

— В таком случае я сам выберу кого-нибудь для тебя, — заявляет он.

Черт бы его побрал! В конечном счете у меня действительно нет выбора — кроме, возможно, выбора, кого из лордов я сумею лучше всего обмануть. Мое будущее — это позолоченная тюрьма из шелка, балов и лживой вежливости.

У меня не получается промолчать.

— Ты так сильно хочешь от меня избавиться?

Отец замирает. Проблеск эмоций мелькает у него на лице.

— Не придумывай того, чего нет.

— Тогда в чем дело?

Он спокойно берет перчатки со стола.

— Все просто. Замужество — часть твоего долга.

— А что, если я не хочу этого? Выходить замуж?

Он выглядит невозмутимым.

— Конечно, ты этого хочешь. Не драматизируй.

Я стараюсь сохранять спокойствие.

— Я не драматизирую, отец.

Нет ответа. Ни гнева, ни удивления, ничего, кроме единственного проблеска, который доказал, что мои слова были услышаны.

— Неважно, чего ты хочешь, — говорит он. — Долг превыше всего.

Что-то неистовое поднимается внутри, но я подавляю это. Я не предназначена для брака. Это не для таких, как я. Но отец не понимает, что брак вынудит меня подавлять ту часть, которая все еще горюет.

— Конечно.

Отец, кажется, не замечает налета гнева в моем голосе. Он отдает мне визитные карточки.

— Отправь им ответы.

Я сопротивляюсь желанию смять карточки в руке и спокойно забираю их.

— Я приглашу лорда Линлитгоу на вечерний чай. — Когда отец хмурится, не понимая, я объясняю: — На дневной чай уже приглашена Кэтрин.

— Очень хорошо, — отвечает отец. Он бросает взгляд на карманные часы. — Я скажу МакНэбу отправить лорду Линлитгоу твой ответ и вернусь к вечернему чаю, чтобы присоединиться к вам.

Я смотрю, как он уходит в свой кабинет, и пытаюсь взять себя в руки.

Неважно, чего ты хочешь…

Я щелкаю выключателем в гостиной, чтобы зажечь камин. Пока комната прогревается, я сажусь на красный бархатный диван и смотрю в окно, вдыхая запах горящего дерева, потрескивающего в камине. Солнце пробивается сквозь ветви деревьев за площадью. Я вижу высоко в небе маленькое белое облако, подгоняемое ветром. В отдалении, медленно взмахивая крыльями над домами, проплывают орнитоптеры и дирижабли.

Я сбиваюсь со счета, сколько чашек чая выпила, пока сидела здесь. Я нажимаю на кнопку, и электронная рука хватает мою чашку и наполняет чаем. Снова и снова.

Одиночество приносит облегчение. Здесь я могу позволить словам отцам накрыть меня тяжелой волной.

Неважно, чего ты хочешь… Неважно, чего ты хочешь… Неважно, чего…

— Леди Айлиэн? — МакНэб открывает дверь в гостиную. — Прибыла мисс Стюарт, чтобы увидеться с вами.

Слава богу!

— Проводи ее сюда, МакНэб.

Мгновение спустя вбегает Кэтрин. Ее светло-розовое муслиновое платье шуршит, задевая дверной проем, светлые волосы слегка взъерошены, на бледных щеках горит румянец, а синие глаза сияют.

— Где твой сопровождающий? — спрашиваю я, нахмурившись. — Господи, только не говори, что твоя матушка здесь!

— Боже, нет! — восклицает она. — Я сбежала украдкой, чтобы увидеться с тобой. Ты представляешь, что творится на улице?

— Не особо, — отвечаю я и нажимаю на кнопку автомата.

Горячий чай наполняет чашку. Я добавляю немного молока и кусочек сахара, как предпочитает Кэтрин, и подвигаю к ней чайное блюдце по столешнице красного дерева, которая нас разделяет.

Кэтрин снимает шаль и, разглаживая юбки, устраивается на диване напротив меня.

— Принцесс-стрит полностью уничтожена. Ты знаешь, что половина Норт-бридж обвалилась?

Я вздрагиваю. Я надеялась избежать упоминаний о моих разрушениях прошлой ночью, но, полагаю, нужно хотя бы изобразить удивление.

— Как ужасно! — отвечаю я. — Что такого могло произойти?

Она отпивает чай.

— Очевидно, прошлой ночью произошел взрыв, хотя до сих пор неизвестна его причина. Были созваны все Силы города, чтобы расследовать и инспектировать урон.

Я замираю. Я даже не думала, что в результате моих действий может кто-то пострадать.

— Пожалуйста, скажи, что жертв нет!

Я с трудом могу это произнести.

— Слава богу, нет. — Кэтрин подается вперед и берет меня за руку. — Извини, я не хотела тебя тревожить.

Я слабо улыбаюсь.

— Спасибо. Продолжай.

— Больше особо и нечего рассказывать. Все, что между южной частью Принцесс-стрит и Ватерлоо-плейс, огорожено. — Она морщится. — Движение просто ужасное, я едва не вышла из кареты и не отправилась пешком. Я бы добралась быстрее, будь у меня чертов орнитоптер!

Я киваю. Я одна из немногих, кому повезло иметь собственный летательный аппарат. Свой я построила сама, но это изобретение доступно лишь самым богатым семьям Эдинбурга. Только несколько инженеров в стране могут создавать их.

— Подозреваю, твоя матушка была в панике, иначе бы у тебя не получилось выскользнуть из дома без сопровождения.

Кэтрин спокойно кивает.

— Она пыталась воспользоваться этим в качестве предлога, чтобы я пропустила ленч. Естественно.

— Естественно.

— И когда у нее не получилось, она рассказала, что случилось с лордом Хепберном.

Кэтрин смотрит на меня и делает глоток.

Господи! Я совсем забыла о бедном лорде Хепберне. Надеюсь, те ужасные раны зажили без особых осложнений.

— А что с ним?

— Ты не слышала? На беднягу напали во время приема.

Я изображаю шок.

— Напали? Что ты имеешь в виду?

— Кто бы это ни был, он порезал лорду Хепберну грудь, хотя, когда его нашли, на раны были наложены швы. Разве это не странно? Словно нападавший передумал.

Я округляю глаза, чтобы как можно лучше изобразить невинность.

— Подумать только! Он что-нибудь помнит?

Как сумасшедшая женщина дралась с невидимым противником, а затем заштопала раны и оставила его на кровати? Он помнит это?

— Нет, — говорит Кэтрин. — Совсем ничего.

— Что ж. Надеюсь, они найдут злодея, ответственного за это. Только подумай: нападающим мог оказаться один из гостей на балу. Представляешь?

Кэтрин ахает и роняет чашку с блюдцем на стол. Чай разливается по скатерти.

— Ради всего святого, кажется, я схожу с ума. — Она на миг закрывает глаза. — Не могу поверить, что собираюсь спросить об этом.

— Спросить о чем?

Когда Кэтрин снова смотрит на меня, ее глаза полны слез.

— Это была ты?

Я едва могу дышать, настолько болит в груди.

— Я? — хрипло переспрашиваю я. — Почему ты спрашиваешь о таком?

— Черт возьми, но, кажется, сплетни стали влиять и на меня. — Она колеблется, словно тщательно раздумывает, как задать следующий вопрос, потом решительно произносит: — Я видела тебя в коридоре. Ты просила меня подержать твою сумочку. Ты пропустила пять танцев и вернулась в бальную залу в ужасном виде. Что еще я должна думать?

Наша дружба была нерушимой с детства. Когда я была в трауре, это было моим единственным утешением, и это единственные хорошие отношения, которые у меня остались. Однако не думаю, что когда-нибудь перестану лгать Кэтрин. Я знаю, что она никогда не поймет, насколько я отличаюсь от той личности, которой она меня считает, но никак не думала, что она сомневается во мне.

— В таком случае ты думаешь, я и ее убила? — тихо спрашиваю я. — Мою мать.

— Нет! — Кэтрин выглядит шокированной. — Бог мой, я никогда бы так не подумала.

— Тогда ты должна знать, что я никогда бы не навредила лорду Хепберну.

Кэтрин изучает меня.

— Но ты знаешь, кто это сделал, не так ли?

Я улыбаюсь.

— Только если предположить, что я была там. Но я была в дамской комнате, с мигренью, помнишь?

Кэтрин не улыбается в ответ.

— Не знаю, во что ты оказалась втянута, но если это серьезно, то ты должна рассказать мне.

Возможность, конечно, соблазнительная. Только фейри знают мою тайну — большинство из них умирают после того, как узнаю´т ее. А Кэтрин — моя последняя связь с нормальной жизнью, которая у меня была, пока я не стала… такой. Если бы только она знала, как это важно, что у меня осталась единственная вещь, еще не тронутая фейри. Она связывает меня с моей человечностью, с тем немногим, что от нее осталось.

— Я не могу, — мягко говорю я.

Она опускает взгляд.

— Ты хотя бы в безопасности?

— Да, клянусь тебе.

Намного лучше продолжать лгать, чем рассказать хотя бы часть правды.

Она вытирает слезы.

— Я не должна была позволять ужасным слухам так влиять на меня. Прости, что сомневалась в тебе.

— Тебе не нужно извиняться. Я все время сомневаюсь в себе.

Кивнув, она откашливается.

— Ты должна пообещать, что эта мигрень не вернется на балу в честь Гэвина. — Когда я не отвечаю и продолжаю смотреть на нее, Кэтрин хмурится. — Ты ведь помнишь, правда?

Я отпиваю чай.

— Айе. Твой милый брат… который в Оксфорде…

— И который возвращается завтра…

— Конечно, — радостно говорю я. — Как я могла об этом забыть?

Кэтрин отлично видит, что я лгу.

— Мы устраиваем бал в его честь, и ты обещала, что спасешь меня из когтей скуки.

— Так и будет, — говорю я. — Я ни за что не пропущу его.

Мне следует радоваться возвращению Гэвина. С самого детства и до момента, когда он два года назад уехал в Оксфорд, мы были хорошими друзьями. Более того, когда-то я представляла, как однажды выйду за него замуж. Но сейчас он станет для меня лишь еще одним осложнением.

— И ты будешь танцевать с каждым джентльменом, который подпишет твою карту?

— Я буду танцевать с каждым джентльменом, который подпишет мне карту, — обещаю я.

Репутация — это единственное достояние леди, а моя, должно быть, настолько сомнительна, что даже близкая подруга почти поверила, что я способна на насилие. Мне нужно приложить больше усилий, как того хочет отец. Я должна выполнять свой долг и носить фальшивую маску жизнерадостности. Никаких исчезновений после танца. Я должна пойти на бал и вести себя как леди, какой мне следует быть.

Если, конечно, не появится фейри и мне не придется спасать еще одного пожилого джентльмена.

Кэтрин сияет.

— Итак, помнится, мне обещали огуречные сандвичи.

— Я полагаю, это основная причина твоего прихода. — Я выглядываю в окно. — Сандвичи, а потом прогулка к парку. В конце концов, мы можем не увидеть солнце до самой весны.

После ленча Кэтрин, Дона и я выходим из дома и направляемся к центру площади Шарлотты, где припаркованы орнитоптеры. На месте оказывается только мой, — должно быть, остальные семьи воспользовались летательными аппаратами, чтобы избежать пробок.

Я провожу пальцами по конструкции. Когда я создавала его, то сделала все, чтобы металлическая кабина была светлой и достаточно крепкой, а крылья двигались точно как у летучей мыши. Будучи полностью расправленными, они достигают тридцати футов и соединены со стальным вращательным механизмом, который взмахивает ими, удерживая аппарат в воздухе.

На постройку стальной, обшитой деревом каюты ушло больше всего времени. Маленькая кабина оборудована перископом на случай плохой погоды, но я предпочитаю летать с опущенной крышей. Внутри на литых кожаных креслах могут комфортно поместиться два человека, но Кэтрин настаивает, чтобы с нами в качестве компаньонки отправилась Дона, отчего сегодня будет слегка тесновато.

— Мы не должны привлекать к себе слишком много внимания, иначе об этом узнает моя матушка, — говорит Кэтрин, бросая сумочку. — У меня и без того будет много проблем из-за того, что я не взяла с собой служанку. Уверена, она снова будет читать мне лекции об этикете.

— Можешь не объяснять, — говорю я. — Отец уже отчитал меня по этому поводу.

Кэтрин замирает.

— То есть он вернулся?

Она говорит это легко, но в голосе сквозит неодобрение.

— Айе. Как раз перед твоим приходом.

— Господи! И что он сказал?

Неважно, чего ты хочешь

— Ничего особенного. — Я киваю на Дону. — Как думаешь, люди заметят, что Дона слишком молода для нашей дуэньи?

Кэтрин внимательно осматривает мою служанку. Дона сглатывает и плотнее закутывается в шаль.

Кэтрин вздыхает.

— Позволь мне? — Она сдергивает шаль с плеч Доны. — Ты знаешь, было бы намного проще, если бы одна из нас пригласила родственницу погостить до конца сезона.

Я прислоняюсь к орнитоптеру и закрываю глаза. Хоть солнце и не греет, его лучи все равно приятно ощущаются на коже.

— В таком случае она должна быть из твоей семьи. В моей семье рождается только по одному ребенку, а мои бабушки и дедушки мертвы.

— У меня есть дальняя родственница, — говорит Кэтрин. — Она утверждает, что голуби на ее земельной собственности ждут, чтобы подсмотреть, как она раздевается.

— Да? Что ж, это неудивительно. Голуби довольно подлые существа.

Кэтрин набрасывает шаль Доне на голову и обматывает так, чтобы скрыть бóльшую часть лица.

— Вот так. Этого должно быть достаточно, чтобы издалека обмануть окружающих.

— Тогда будем надеяться, что они не будут приближаться, — говорю я.

— Мисс, я ничего не вижу, — бормочет Дона.

— Тем лучше. Тебе нужно только смотреть под ноги, чтобы не споткнуться, — отвечает Кэтрин и успокаивающе гладит Дону по плечу.

— Отлично. — Я открываю дверцу орнитоптера. — Мы сделали Дону чуть ли не слепой и замаскировали под старую женщину, и все ради одной прогулки в публичном парке.

Кэтрин кивает, совсем не беспокоясь о том, как ужасно я говорю по-английски.

— Чего только не сделаешь ради солнечного света.

Я отхожу назад, чтобы впустить Кэтрин и Дону внутрь, иду к водительской дверце и сажусь сама. Наши юбки занимают бóльшую часть свободного пространства кабины. Дона зажата посредине, отчего ее миниатюрная фигурка кажется еще меньше.

— Ну что, — говорю я, — все готовы?

Дона сглатывает.

— Леди Айлиэн, вы уверены, что это безопасно? Я слышала рассказы…

— Безопасно, как в доме, — весело перебиваю я. — Я сама сконструировала его, помнишь?

— Айе, миледи.

Я улыбаюсь и щелкаю тумблерами, чтобы завести мотор. Пар поднимается над передней решеткой, и Дона подпрыгивает. Я сдерживаю смех и опускаюсь на сиденье. По крайней мере она не боится, что сидит на тайном складе оружия.

Я кладу руки на штурвал, спасенный со старой шхуны, как и тот, что висит у меня в спальне. Крылья выдвигаются из спокойного положения вверх, расправляются на всю длину и хлопают — громко и размеренно. Звякает металл, когда я нажимаю ногой педаль на полу. Крылья бьют все быстрее и быстрее. Я переключаю очередной рычаг и нажимаю вторую педаль до упора. Машина плавно поднимается над домами на площади Шарлотты.

— Не хотите ли чаю? — спрашиваю я.

Обе отрицательно качают головами. Я поворачиваю руль в направлении замка.

— Что ж, а я хочу. Кэтрин, не подашь мне чашку из отделения за спиной?

Кэтрин открывает деревянную панель, достает фарфоровую чашку и передает мне, а я ставлю ее под стальной кран перед Доной. Я нажимаю другую кнопку, и в чашку льется горячий чай. Кабину наполняет аромат вереска.

Я беру чашку и делаю глоток. Идеально.

— Боже! — восклицает Кэтрин. — Посмотри туда.

Она указывает куда-то мне за плечо. Я оборачиваюсь и тихо ахаю. С высоты птичьего полета мы можем рассмотреть каждый участок разрушенного Норт-бридж. Половина его обрушилась в долину, а сломанная секция так и осталась висеть.

Вдоль улиц собралась огромная толпа, чтобы посмотреть на мост. Паровые экипажи заняли всю дорогу, не оставив свободного места. На краю Старого города, непосредственно за мостом, транспорт через Лотиан-роад движется к Новому городу — а это немалое расстояние. На улицах образовался огромный затор. И все из-за меня.

— Что, по-твоему, могло стать причиной? — спрашивает Кэтрин.

Мы пролетаем мимо автоматического аэроплана, позади которого развевается рекламный транспарант. Я всматриваюсь в него, чтобы сфокусироваться на чем-то, кроме вызванных мною разрушений: «Светлый Эль Баса из Ист-Индии. Эль в этом сезоне превосходен как в бочках, так и в бутылях…»

— Понятия не имею.

Надеюсь, они не заметят, как дрожит мой голос, как внимательно я разглядываю надпись, чтобы не смотреть вниз.

— Думаешь, это может повториться? — спрашивает Кэтрин.

Я переключаю внимание на нее.

— Конечно нет. — В моем голосе слышна ложь: так делает Киаран, когда притворяется, что ему интересно. — Возможно, это как-то связано с неисправностью экипажа. Двигатель внутреннего сгорания — сложная штука. — Я улыбаюсь. — Не бойся, нас не разорвет на кусочки.

Кэтрин и Доне, похоже, хватило этого объяснения. Я поворачиваю руль, чтобы пролететь мимо Эдинбургского замка. Даже в свете солнечных лучей он кажется мрачным и величественным, поразительно контрастируя с окружающей зеленью. В парке почти никого нет, что неожиданно для такого прекрасного дня. Я внезапно осознаю, что все, должно быть, собрались на Принцесс-стрит посмотреть на катастрофу.

Я нахожу свободное место недалеко от восточной части Нор-Лох, сразу под утесом. Взмахнув крыльями, орнитоптер приземляется.

— Слава богу, — бормочет Дона.

Допив чай, я беру зонтик и открываю дверцу. Мы отходим от орнитоптера и прогуливаемся между густыми деревьями, окружающими основание Эдинбургского замка. При каждом шаге мокрая земля издает хлюпающий звук.

Воздух свежий, но не слишком холодный. Это один из немногих зимних дней, когда можно позволить себе послеполуденную прогулку. В это время года темнеет слишком рано, чтобы проводить на улице много времени. Солнце уже скрылось за деревьями. Отбрасываемые кронами тени удлиняются и становятся намного мрачнее участков, освещенных солнечным светом. В парке тихо, не слышно ни животных, ни птиц. Кроме нас, здесь никого нет.

— Я бы хотела поговорить с тобой кое о чем, — внезапно говорит Кэтрин.

Я раскрываю зонтик и кладу его на плечо. Вдалеке дождевые облака плывут в нашу сторону. До темноты осталось совсем недолго.

— Да?

Кэтрин колеблется и поглядывает на Дону. Та опускает голову и замедляет шаг, давая нам возможность поговорить наедине.

— Если Дона что-то и услышит, — говорю я, — она болтать не станет.

Кэтрин краснеет и кивает.

— Я знаю, что ты не любишь об этом говорить… Но ты хотя бы думала о замужестве?

Неважно, чего ты хочешь

Я смотрю себе под ноги. Носки туфель испачкались в грязи.

— Айе, — говорю я и печально улыбаюсь. — Я считаю, что это не для меня.

Дона ахает за нашими спинами. Поймав мой удивленный взгляд, она опускает голову.

— Прошу прощения, миледи.

— Все в порядке, — говорю я. — К несчастью, мой отец считает по-другому. Он хочет, чтобы я была помолвлена до конца сезона. Когда я сказала о возможных трудностях, он заявил, что я драматизирую.

— Что ж, — сухо замечает Кэтрин, — у него отзывчивости не больше, чем у чайного столика.

— Долг превыше всего, помнишь? Главное правило моего отца.

Кэтрин вздыхает с отвращением.

— Так теперь он решил интересоваться твоей жизнью? Если подумать, не прошло и года, как он стал обращать на тебя внимание.

Я недолюбливаю ее матушку, она — моего отца. В отличие от него, отец Кэтрин любил ее и относился ко мне намного лучше, чем родной отец. Он умер четыре года назад, когда мне было четырнадцать лет, а Кэтрин тринадцать.

— Моя дорогая подруга, ваш сарказм очевиден.

Она зловеще улыбается.

— Он это заслуживает.

— Никаких возражений с моей стороны.

Мы продолжаем прогулку, проходя мимо увитых плющом руин под Эдинбургским замком. Лучи заходящего солнца, пробившись сквозь деревья, окрашивают утес в оранжевый цвет. Тучи все ближе. Вдохнув, я ощущаю в воздухе запах сырости, намекающий на приближение дождя. Вот и конец приятной прогулке под солнцем.

— Я должна знать… — решается Кэтрин. — Ты перестанешь меня уважать, если я скажу, что хочу замуж?

— Вовсе нет, — мягко отвечаю я. — Раньше я тоже хотела этого…

«До того, как стала такой».

— У тебя есть подходящий джентльмен на примете?

Кэтрин краснеет.

— Ну, я несколько раз танцевала с лордом Гордоном, и на днях он приезжал на вечерний чай. — Она вздыхает. — Я нахожу его весьма приятным.

Если бы я оставалась той, кем была раньше, это было бы моей жизнью. Ухаживания, выбор подходящей партии, заботы о том, когда же я выйду замуж…

На короткий миг я завидую Кэтрин. Она может разделить с кем-то жизнь во всей ее полноте. Ей не придется лгать супругу и по ночам выскальзывать из дома, чтобы погасить свою жажду убийства. В отличие от меня она может любить кого-то, не обманывая его.

Я стараюсь, чтобы мой голос звучал жизнерадостнее, чем я себя чувствую.

— Это чудесно. А что твоя матушка?

— Матушка не считает его подходящей партией.

Я фыркаю.

— Это абсурд. В конце концов, он граф.

— Его титул тут ни при чем. Дело в том, что он…

— Он что?

Она оглядывается, хотя никто, кроме моей служанки, не может нас услышать.

— Он англичанин.

Я изображаю шок.

— Боже! Кто-нибудь, срочно звоните в магистрат. Англичанин в Шотландии?

Кэтрин смеется.

— Я знаю, насколько это смешно, но матушка уверена, что я должна выйти за шотландца. Она считает, что англичане бессердечные и неуравновешенные.

Смеясь, я перепрыгиваю очередную грязную лужу в траве. Вода брызгает из-под моих ног, когда я приземляюсь, просачивается в туфельки и проникает в носки. Проклятье! Трава зимой бывает крайне обманчива.

— А она не упоминала, откуда у нее подобные представления?

— Хотелось бы мне знать… Она называет лорда Гордона саксом. Можешь в это поверить? Я впервые слышу от нее такие ужасные слова.

Ветер усиливается. Голые деревья дрожат, их ветви натужно стонут. Ледяные порывы ветра проникают даже сквозь плотный плащ. Я дрожу, натягиваю его на плечи, закрывая горло, и застегиваю воротник. Теперь мои щеки горят еще и от холода.

— Но лорду Гордону нужно только одобрение Гэвина. Его возвращение домой весьма кстати. — Кэтрин сияет. — И матушка наконец-то сможет сосредоточиться на поиске подходящей партии для Гэвина, вместо того чтобы тратить все свои силы на меня.

Я сдерживаю смех, представив, как на это отреагирует Гэвин. Боже, он будет в ужасе!

— Бедный Гэвин! Дорогой друг даже не представляет, что его ожидает по возвращении.

Кэтрин бросает на меня быстрый взгляд.

— Я помню время, когда ты хотела выйти за него замуж.

Я издаю приглушенный вскрик:

— Право же, Кэтрин. Ты что-то путаешь!

— Что за вздор! Ты писала в своем блокноте с эскизами изобретений: Леди Айлиэн Стюарт, виконтесса Кэссилис. — Она хитро улыбается. — Полагаю, тебе придется переписать, указав его новый титул, как считаете… виконтесса Галлоуэй?

— О, прекрати! Я заблуждалась, — говорю я, снисходительно махая рукой. — Я была молода и глупа.

— Ты занималась этим четыре года.

Я смотрю на нее.

— Я очень долго заблуждалась.

— Он, хм… Некоторые женщины называют его очаровательным. И полагаю, он довольно привлекателен. — Кэтрин бросает на меня невинный взгляд. — Или есть кто-то, кого ты считаешь более подходящим?

По непонятной причине я первым делом вспоминаю о Киаране. Он мне совсем не подходит, и я уверена, что ему нельзя доверять. Но он единственный мужчина, который видел ярость внутри меня, кто принял и поддержал ее. Я никогда не забуду сокрушительный вкус его силы, такой дикий и сильный. Если я довольно точно представлю его, то смогу вновь почувствовать этот вкус во рту, словно он находится здесь.

Словно он находится здесь.

Я поднимаю голову и едва не вскрикиваю от неожиданности. Он действительно здесь, Киаран МакКей, прогуливается среди деревьев, направляясь к нам, одетый в элегантный наряд состоятельного джентльмена. Грубую шерстяную одежду, которую он обычно носит, сменили аккуратно сшитые брюки, черный камзол и сюртук с фалдами. На черные волосы падают лучи заходящего солнца, и закатное зарево создает вокруг него сияющий ореол. Он выглядит соблазнительным, словно дьявол, черт бы его побрал!

От потрясения я не могу издать ни звука. Это предательство. Это идет вразрез с молчаливым договором о личном пространстве наших дневных жизней.

Киаран только улыбается.

Глава 12

Я стараюсь не выдать своего волнения, когда Киаран приближается к нам. Кэтрин что-то замечает, смотрит в сторону Киарана… И замирает, от изумления открыв рот.

А это означает, что он даже не озаботился невидимостью. Я прикусываю язык, чтобы не произнести готовое сорваться ужасное ругательство. Когда он говорил, что мы закончим разговор завтра, я не думала, что он подразумевает беседу в общественном саду.

Киаран останавливается возле меня и не утруждается тем, чтобы поприветствовать Кэтрин или Дону. Его аметистовые глаза смотрят на меня с вызовом. Сейчас, при дневном свете, я не могу не заметить, какие они пронзительные, какие бесстрастные.

— Мне нужно с тобой поговорить, — заявляет он.

Кэтрин и Дона ахают от подобной бесцеремонности. Джентльмен никогда не приближается к группке леди и не заговаривает с ними так прямолинейно. А то, каким взглядом Киаран смотрит на меня, выдает и меня, и наше близкое знакомство.

Теперь моя личная жизнь выставлена на всеобщее обозрение, и вот она я. Не охотница. Не жестокое создание, убившее прошлой ночью двух красных колпаков. Я всего лишь леди в красивой одежде и с зонтиком, больше ничего.

Я вынуждена идеально сыграть роль, иначе рискую потерять свою репутацию. Я вскидываю подбородок и пытаюсь найти выход из сложившейся ситуации.

— Мисс Кэтрин Стюарт, позвольте представить вам… хм… — Я тяжело сглатываю. — …мистера Киарана МакКея?

Кэтрин смотрит на него, и на ее лице появляется странное выражение.

— Как поживаете?

Киаран наконец-то отвлекается от меня и приветствует моих компаньонок. Он моргает, словно удивляется, заметив, что они все еще здесь. И смотрит на них, прищурив бесстрастные глаза.

— Кэм, я здесь не для светской беседы.

— Не смей компрометировать меня, ты, болван! — шиплю я сквозь стиснутые зубы. И добавляю уже громче: — А это мисс Дона МакГрегор.

Раз уж он выбрал такой момент для разговора, я заставлю этого невежду следовать правилам этикета при разговоре с дамами в парке.

Дона не отвечает. Ее шаль соскальзывает с лица, глаза широко распахнуты и полны ужаса, а кожа бледнее, чем обычно.

«Она редко может меня чувствовать», — сказал Деррик. Несложно догадаться, что Киаран не человек, поскольку он ужасно играет эту роль. Его природа фейри проявляется в сверхъестественной красоте, в том, как он двигается, как дышит. Он никогда не сможет казаться нормальным, даже если попытается.

Проклятье! Я должна была отослать Дону, а не слушать Деррика. Чистящее средство с запахом роз, конечно…

— Ты, — очень мягко говорит Киаран Доне, — отлично знаешь, что я такое, не так ли?

Дона дрожит.

— Я… Я не понимаю.

— Ты все отлично понимаешь, — говорит Киаран. — Но не показывай этого. Однажды это сможет спасти тебе жизнь.

Пристально глядя на Киарана, я заслоняю собой Дону.

— Ты не мог хотя бы постараться вести себя как человек? — спрашиваю я. — Хоть пять минут.

Киаран вздыхает и бормочет что-то на языке, которого я не понимаю.

Кэтрин, кажется, не замечает паники моей служанки и странности нашего разговора. Она молча смотрит на Киарана с неприкрытым восхищением. Затем быстро моргает и подает руку ладонью вниз, словно она забыла об этой части надлежащего приветствия.

Киаран берет ее руку.

— Что мне с этим делать? Поцеловать?

Дона дрожит, а Кэтрин, кажется, на грани обморока.

— Это было бы чудесно, — мечтательно шепчет она голосом, не похожим на ее собственный.

Я смотрю на Кэтрин в священном ужасе. О черт, она очарована фейри! Киаран рассказывал мне, какое жуткое влияние daoine sìth оказывают на людей. Люди охотно становятся жертвами от одного прикосновения к фейри, от секунды близости. До того как daoine sìth были заключены под землю, из-за этого погибло немало людей.

— Я передумала. Перестань изображать человека, — говорю я. — Отпусти ее руку и отойди. Как можно дальше.

Киаран прислоняется к стволу дерева неподалеку от меня.

— Ты закончила? — спрашивает он. — Нам нужно обсудить…

— Прошу простить меня, мистер МакКей, — говорит Кэтрин, встряхивая головой, словно пытается привести мысли в порядок, — но я не могу не сказать, что вы очень красивы.

Киаран спокойно смотрит на нее.

— Вижу, все идет не так, как хотелось бы.

Господи, какой бесчувственный хам! Стоило мне подумать, что он не может быть таким, когда дело касается пребывания среди людей, как он тут же доказывает всю глубину моего заблуждения.

— Вот что происходит, — говорю я ему, — когда ты решаешь стать видимым. Ты сошел с ума?

— В тот момент это… казалось удобным, — отвечает он, похоже, не обращая внимания на эффект, произведенный на мою подругу.

— Ну и черт с тобой, Киаран МакКей!

Дона хватает Кэтрин за плечо, удерживая ее.

— Миледи, — шепчет она, — нам нужно уходить. Это… что-то не так.

— Я не хочу, — говорит Кэтрин, вырываясь. — Я не готова.

Она хватает Киарана за рукав сюртука, пытаясь притянуть его к себе, глаза ее затуманены. Очарованные готовы рвать одежду фейри на части — ради одного только прикосновения к его коже. Она пока не достигла этой точки, но только пока, и дальнейший контакт ухудшит дело.

Я отталкиваю ее и заслоняю собой.

— Кэтрин!

Ее ногти впиваются в мой плащ, она явно не в себе.

— Красивый, — выдыхает Кэтрин, не сводя глаз с Киарана.

— Исправь это, — набрасываюсь я на него. — Или я никогда тебя не прощу!

— Уходите, — велит он, не переставая смотреть мне в глаза. — Сейчас же.

От всплеска силы, которая исходит от него — обычно такой соблазнительной и притягательной! — у меня сводит живот, вызывая тошноту, и я сгибаюсь пополам. У нее такой тяжелый привкус, что меня едва не выворачивает.

Не прощаясь, Дона и Кэтрин разворачиваются и идут по траве в направлении Принцесс-стрит. Они двигаются спокойно, словно ничего не произошло. Шагают мимо деревьев и исчезают из вида.

— Что ты с ними сделал?

— Я заставил их вернуться домой, — говорит он, облокотившись о дерево. — Они не вспомнят меня.

— А Кэтрин…

— С ней все в порядке. Эффект от встречи со мной исчезнет.

Я бросаю зонтик на землю и сердито смотрю на него. Все мои силы уходят на то, чтобы не ударить его.

— О чем ты думал, придя сюда?

Киаран смотрит на небо. Последние солнечные лучи окутывают его кожу золотым нимбом, странным и красивым.

— Такая прекрасная погода, не так ли?

«Перестань пялиться на него, дура!»

Я отвожу взгляд.

— Как ты посмел так поступить? У нас был договор…

Он отталкивается от дерева и кружит вокруг меня, словно загоняет добычу. Его шаги бесшумны.

— Не припомню, чтобы когда-либо давал обещание.

— Это было и так понятно.

— Я не участвую в двусмысленных договорах. — Киаран смотрит куда-то мне за спину. — Ты не хочешь, чтобы нас видели вместе, я правильно понимаю?

Я фыркаю.

— Конечно нет. Особенно теперь, когда ты оставил меня без компаньонки.

Киаран щелкает языком и указывает на что-то за моей спиной.

— Тогда тебе стоит беспокоиться о них.

Я оборачиваюсь. В нашу сторону идет пара, компаньонка шагает следом. Они еще меня не заметили, но леди с моей репутацией и социальным положением не должна быть в парке одна — если меня увидят с мужчиной, все станет намного хуже.

Ахнув, я снимаю перчатку и хватаю Киарана за голую руку.

— Спрячь нас, — шепчу я.

— Я подумаю. Заключим сделку?

Мне хочется поднять зонтик и побить его.

— Ты испортил мне день. По крайней мере окажи хоть эту услугу.

Киаран ухмыляется и сплетает свои пальцы с моими. Я удивлена тем, какие они гладкие и теплые.

— Ну вот. — Он произносит это тихо, едва слышно. — Ты спрятана.

Его глаза настолько бездонные, словно в них сокрыт безбрежный космос, бездна темноты. И только золотые искры, как угли, горят в этой темной бесконечности. В них отражается возраст Киарана. Он видел, как один век сменял другой, видел, как бессчетное количество людей живет и умирает, видел рождение и разрушение всех цивилизаций. Он — живое ископаемое.

Пара проходит мимо нас, смеясь и болтая. Внезапно мне становится стыдно, что ему приходится прятать меня от таких же дворян, как я, что я в нем нуждаюсь. Но когда меня стало волновать, что Киаран обо мне подумает? Я так сильно хочу, чтобы он видел меня только как охотницу, но не как леди — только не леди. Наша ночная охота — единственное время, когда я чувствую себя равной мужчине, даже когда он таковым не является.

Я должна злиться на него. Я должна снова отругать его за то, что пришел ко мне вот так, что заставил показать ту часть меня, которую мне хотелось от него скрыть. Вместо этого мои щеки покрывает румянец, и я даже не могу понять причину этого.

Не в силах смотреть ему в глаза, я отвожу взгляд.

— Я никогда не хотела, чтобы ты увидел меня такой.

— Какой такой?

— В этом проклятом платье. Высокородная дочь маркиза. Я, наверное, выгляжу так, словно никогда в жизни не держала оружия.

Мне не следует говорить ему об этом. Сейчас я уязвимее, чем когда-либо.

Я — то дикое создание. Он видел меня такой прошлой ночью, когда я дралась, убивала и выживала. Платья скрывают мою уязвимость. Они маскируют варварское создание, которое живет внутри меня и расцветает в гневе. Я волк в овечьей шкуре.

Его ответ удивляет меня.

— Пустяки, Кэм. Это ничего не меняет. Думаешь, эта одежда помешает мне использовать меч? Это не помеха.

Я смеюсь.

— Попробуй драться в корсете и с ворохом юбок.

— Туше.

Я изучаю его великолепную дорогую одежду. Я узнаю´ качество ткани, просто взглянув на него.

— Где ты нашел ее?

— Хозяин магазина отдал ее мне, — говорит он.

— Под влиянием сил фейри, я полагаю?

— Sìthichean.

— Фейри.

Киаран ухмыляется.

— Мне нужна была одежда. У него она была. Я попросил отдать мне вещи — вежливо! — и он перекроил их для меня. Теперь она мне подходит. Нам обязательно обсуждать моральность этого случая?

Моральность… Переволновавшись о том, что он увидел меня такой, я совершенно забыла о настоящей причине его желания поговорить со мной и снова похолодела. Миг нашего веселья истек.

— Айе, МакКей, — медленно говорю я. — Давай поговорим о моральности. Насколько было морально не рассказать мне о печати, которая, если сломается, освободит фейри, способных убить тысячи человек?

По крайней мере Киаран из вежливости делает вид, что ему неловко, о чем можно судить по его взгляду.

— Когда-нибудь я отрежу этому пикси язык, — ворчит он.

— Зато он честен со мной.

Я осматриваюсь. Здесь никого нет, только мы с Киараном стоим в центре круга деревьев. Хорошо. Я отпускаю его руку и надеваю перчатку.

— Разрушение печати неизбежно, — говорит Киаран, пряча руки в карманах. — Это произойдет во время лунного затмения в день зимнего солнцестояния. Через шесть дней.

— Шесть дней… — шепчу я, с трудом произнося слова.

Мое тело холодеет, у меня перехватывает дыхание. Это слишком скоро. Если фейри сумеют сбежать, как можно спасти город? Человеческая армия не сможет победить их. Даже несколько сбежавших красных колпаков могут вызвать невыразимый хаос. Если это случится, я не смогу противостоять им, только не в одиночку. Я не смогу спасти всех.

— Мы должны найти печать до того, как это произойдет, — говорю я. — Как-то восстановить ее.

Он качает головой.

— Печать можно восстановить только во время затмения. К тому времени все sìthichean сбегут.

— Должно быть что-то, что мы можем сделать, — отвечаю я.

— Есть только один шанс.

Киаран говорит так тихо, что я едва слышу его за шумом ветра. Вокруг нас трещат деревья, и старые, мертвые листья падают на траву.

— Ты должна быть там, чтобы восстановить ее, — говорит он. — Только ты сможешь это сделать.

Глава 13

Наверняка я неправильно расслышала.

— Прости, что?

Киаран подходит ближе и вынимает руки из карманов, чтобы провести своими пальцами по моим. Сквозь перчатку его сила ощущается как покалывание, теплое и мягкое. Это был бы успокаивающий жест, не исходи он от него. Киаран не поддерживает. Никогда не поддерживал.

— Прошлой ночью ты задала мне вопрос, помнишь?

— Что такое Соколиная Охотница? — шепчу я.

Быть может, мне не стоит видеть, куда ведет этот путь. Возможно, лучше воспринимать это как обычные слова, не знать правды, что за ними скрывается. Позволить себе притвориться, что Соколиная Охотница — это то, о чем говорил Деррик, что он не говорил полуправды.

Нет, я не могу так. Отец может думать, что я играю со своими изобретениями и пренебрегаю своими обязанностями, но он ошибается. Это мои обязанности, мое бремя. Я не буду убегать от этого. Не буду.

Киаран приподнимает мой подбородок.

— Кэм, ты Соколиная Охотница, — говорит он.

— Но что это значит?

Он качает головой.

— Расскажи мне, что ты чувствуешь, и я расскажу тебе, что это значит.

Киаран придвигается ближе. Его ладонь прижата к моей, она достаточно теплая, чтобы я ощущала это сквозь перчатку. Кончиками пальцев он гладит меня по щеке, и следы его силы скользят по моей коже, скатываясь вниз, словно капли теплой воды. Вкус его силы изысканный. Словно шелковые цветочные лепестки, которые освежают и скользят по языку.

Мое дыхание сбивается, и я тянусь к теплу его прикосновения.

— Расскажи мне.

— Я… Я не…

— Ты чувствуешь, — говорит он. — Ты чувствуешь силу.

— Айе, — вздыхаю я.

— И ты чувствуешь sìthichean с тех пор, как увидела первого из них, не так ли?

Первая фейри.

Первая первая первая

Я отшатываюсь от его прикосновений, поскользнувшись на мокрой траве. Холодная вода пропитывает мои носки.

«Я не буду вспоминать. Я не буду вспоминать!»

Но я не могу остановить воспоминания, которые собираются и рвутся изнутри.

Кровь… Кровь покрывает мое белое платье, делает кожу липкой и скользкой от пальцев рук до самых локтей. Мама лежит навзничь в густом озере крови на мостовой. Я крещена этой кровью, создана ею, заново рождена. Мой желудок сводит от сильного, болезненного привкуса железа.

Алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего

— Нет!

Я ударяю ладонью Киарана в нос с такой силой, что слышу, как хрустит кость. Я должна убежать от этого воспоминания, пока оно не уничтожило меня. Пока я не стала беспомощной девушкой, которая позволила этому случиться.

Я бегу. Я проношусь мимо ближайших деревьев и начинаю огибать основание замкового утеса. Тучи, когда-то далекие, быстро собираются над головой, начинает моросить дождь. Ноги в тонких туфлях ноют от холода, но я игнорирую боль.

Я никогда больше не буду настолько слабой. Никогда! Я не допущу этого.

Руки хватают меня сзади и тянут за плащ. Я спотыкаюсь и чуть не падаю, пытаясь вырваться. Ноги скользят, когда Киаран грубо разворачивает меня к себе.

— Кэм! — рявкает он, сжимая мои плечи. Кровь капает с его носа на губы. У него идет кровь.

— Твой нос, — говорю я.

Он прикасается к лицу. Наши взгляды встречаются, и в глубине его глаз я замечаю что-то, чего не могу распознать. Одобрение?

— Разве ты не понимаешь? — говорит он. — Ты единственная, кто мог бы это сделать. Больше ни один человек не способен на такое.

Я вырываюсь из его рук.

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Имеешь, — говорит он. — Вспомни о…

— Я не хочу!

Мои эмоции вышли из-под контроля, и если я их не обуздаю, то могу навредить кому-нибудь. Я могу навредить ему. Я делаю глубокий вдох.

— Я не хочу вспоминать. Не заставляй меня это делать.

Мой голос омерзительно тонкий, писклявый. И звучит так, словно я умоляю.

Его бездонные глаза всматриваются в мои.

— Кэм, ты была рождена для этого. Seabhagair, — говорит он, — Соколиная Охотница.

Я трясу головой и вытираю щеки, влажные от тумана. Слово должно было оставаться просто словом. Я могу принять, что меня сделали убийцей фейри, но принять, что я была рождена для этого? Что это дар, которым я всегда обладала и о котором не догадывалась? Верить, что в прошлогоднюю ночь я была слаба, легче, чем знать, что я могла обладать силой и не знала об этом. Что я позволила ей умереть.

Киаран вздыхает. С раздражением или жалостью, а возможно, и тем и другим.

— Ты чувствуешь силу фейри. Ты дерешься почти с той же скоростью, что и я. Ты сильнее, чем другие люди, и исцеляешься намного быстрее. — Он прикасается к носу. — Ты сделала это. Если еще потренируешься, сможешь повторить. И когда ты убиваешь, — безжалостно продолжает он, — их сила проходит сквозь тебя.

— Откуда ты знаешь? — шепчу я.

— Ты не единственная Охотница, которую я встречал.

Его взгляд становится мягче, и впервые за время, что мы знакомы, я вижу в нем грусть. Кого Киаран потерял, кто мог вызывать в нем настолько сильное чувство? Киаран опускает глаза, и грусть исчезает.

— Но ты последняя.

— Последняя?

— Только определенное число людей рождается со способностью убивать sìthichean. Всегда женщины, всегда передается от матери к дочери, — говорит он. — Ты последняя в роду.

— Тебе не кажется, что если бы моя мать была Охотницей, она бы об этом знала? — Я пытаюсь оттолкнуть его обеими руками, но он даже не двигается. — Тебе не кажется, что я бы знала?

— Нет, — говорит он. — Сила в твоем роду стала латентной. Женщины поколениями не знали о ней. Это заблуждение спасло твою семью от уничтожения, но из-за этого твои способности сложно разбудить. Вот почему ты не видишь меня естественным способом.

— Ясно, — говорю я едва слышно, потому что не знаю, что еще сказать.

— Правда? — Он пригвождает меня к месту тяжелым взглядом, тем самым, который, клянусь, способен видеть меня насквозь. — Кэм, Охотниц столетиями выслеживали и убивали, даже с пробудившимися силами. Когда ты начала охотится в одиночку, твоя манера убивать стала очевидна для всех sìthichean, которые знают, на что обращать внимание.

Дрожь ужаса пробегает по позвоночнику, поднимая тонкие волоски на коже, так, словно меня коснулись ледяными пальцами.

«Поколения женщин. Поколения. Их выслеживали и убивали».

Мой разум повторяет эти слова снова и снова.

— Ты меня слушаешь? Теперь они знают, что ты последняя в роду, единственная оставшаяся, кому под силу восстановить печать. Если ты выйдешь снова, тебе придется взять с собой пикси, чтобы они не нашли тебя…

— Постой! — охаю я.

Киаран хмурится.

— Что?

Мои руки дрожат, ногти с такой силой впились в кожаные перчатки, что я чувствую их ладонями.

— Я говорила тебе, что матушка была убита baobhan sìth, — с нажимом говорю я. — Вот почему. Да?

Киаран замирает.

— Айе.

Я выпрямляюсь, расправляю плечи, и меня снова охватывает гнев. Он крадет мое горе. Он избавляет меня от чувства вины. Я оставляю воспоминания там, где им положено быть, в пропасти внутри моего сердца. Без малейшего труда.

— Мне нужно идти.

«Время идти и планировать мои собственные убийства».

Думаю, я заберу голову baobhan sìth, когда найду ее. Сделаю из нее трофей, как Деррик всегда подстрекал меня. Должно быть, она забрала сердце моей матушки по той же причине. Поэтому она никогда не убивала остальные жертвы тем способом. Никто из них не был Охотницей.

Я делаю шаг назад, в сторону орнитоптера. Солнце почти село, и грозовые облака закрыли небо, плотные и черные. Мягкий туман превратился в дождь. Моя одежда уже промокла. Когда я вернусь домой, уверена, она промокнет насквозь.

— Кэм…

— Что бы ты ни хотел сказать, это подождет. — Я удивляюсь тому, как спокойно звучит мой голос. Он не ломается, не выдает мою ярость. — Ко мне на дневной чай приезжает один из кавалеров.

— Не надо, — говорит он. — Не делай этого.

— Жизнь леди, МакКей, наполнена чайными вечеринками, танцами и охотой за мужьями.

Он оглядывает меня с головы до ног.

— Ты думаешь, я настолько глуп, что не вижу, что ты задумала?

Мои щеки покрывает румянец.

— Ты же не хочешь встать у меня на пути, МакКей? Если то, что ты рассказал, правда, твой кровоточащий нос — самое меньшее, на что я способна.

И я ухожу в направлении орнитоптера. Я останавливаюсь, когда слышу, как он зовет меня по имени, но не оборачиваюсь.

— Хотя бы возьми с собой пикси, если соберешься выходить снова. Достаточно сильные sìthiche смогут выследить тебя, если ты окажешься без него.

А еще, кажется, я слышу его шепот:

— Будь осторожна.

Глава 14

— Айлиэн, я собирался рассказать тебе, — говорит Деррик, — правда собирался.

Я сижу за рабочим столом, поджав ноги. Металлические детали самых различных видов рассыпаны передо мной. Я закручиваю последние винтики в клапан для огнемета, который начала собирать вчера. Я полностью сосредоточена на своих задачах, на подготовке к убийству baobhan sìth. Что касается печати, которая будет разрушена… всему свое время. До этого мне нужно многое сделать.

Вечерний чай с лордом Линлитгоу прошел весьма напряженно.

Я пила чай и сидела в идеальной позе, которую выучила с детства. Отец одобрительно кивал, потому что я говорила, только когда это было необходимо, как и положено настоящей леди.

Мы обсуждали вещи, о которых лгать не составляло труда: акварельные краски, танцы, вышивание. Что я люблю читать, но, конечно же, не слишком много, чтобы меня не сочли «синим чулком». Мы обсудили планы на Хогманай, который, как сказал лорд Линлитгоу, он проведет в стране с сестрой, чтобы вместе с ней встретить и Новый год.

Лорд Линлитгоу говорил, что положено, и вежливо слушал. Идеальный джентльмен, результат идеально выученных уроков этикета. Прошлогодняя Айлиэн представляла бы, как он будет стареть и, если мы поженимся, как будем ладить, какими будут наши дети. Она бы посчитала его подходящей партией, определенно достойной второго визита.

Прошлогодняя Айлиэн, полная и несусветная дура.

Когда с вечерним чаем было покончено, лорд Линлитгоу ушел, улыбаясь. Я вернулась к себе и кричала в подушку…

— Айлиэн? — Деррик взмахивает крыльями.

— Если ты хотел рассказать, что я Охотница, — говорю я, — у тебя была масса возможностей сделать это. Кроме того, прошлой ночью я спрашивала тебя напрямую, и ты ушел от ответа.

Деррик летит к моему рабочему столу и опускается на вязаный жакет. Свет от камина за спиной окутывает его ореолом оранжевого пламени. Я могу разглядеть его лицо и его чувство вины.

— Я заботился о твоей безопасности.

— Каким образом неведение, в котором ты меня держал, трактуется как защита? — Я распрямляю кусочек проволоки, чтобы присоединить ее к огнемету. — Боже упаси меня от такой защиты, особенно когда это означает защищать мою бедную женскую чувствительную душу от жизненно важной информации.

Я соединяю проволоку с клапаном и закручиваю, чтобы устройство держалось.

— Айлиэн…

— Более того, мне не верится, что я услышала это от Киарана, а не от тебя. Ты живешь в моей чертовой гардеробной.

В этот раз он не произносит свою обычную оскорбительную тираду о Киаране, только шепчет:

— Мне жаль.

Когда Деррик говорит так, словно ему за себя стыдно, я начинаю успокаиваться. Он изменил меня после смерти матушки. Встретившись с ним впервые, я поняла, что некоторые фейри могут быть добрыми. Что некоторые из них стоят дружбы. Я не могу долго на него злиться.

И выдыхаю, поскольку задержала дыхание.

— Я тебя прощаю.

Он опускается мне на запястье, крошечные ступни согревают кожу. Я глажу пальцами его крылья, и он отвечает улыбкой, которая быстро исчезает.

— У меня еще новости, — нерешительно говорит он, словно проверяет, как я отреагирую.

Моя жажда битвы растет. Это импульс, который я никогда не смогу подавить, и неважно, как часто он говорит мне, что она убила снова. Предполагаемая битва с заточенными под землей фейри должна быть моей главной задачей — которая должна бы пугать меня до смерти! — но тяжело подавлять инстинктивное желание охотиться на нее и только на нее. До недавних пор ничто больше не имело значения.

Я встаю, и Деррик следует за мной к стене, молча наблюдая, как я нажимаю на кнопку, чтобы показалась карта.

— Где?

— Глазго. Дважды.

Так близко… Учитывая, с какой скоростью перемещается baobhan sìth, она будет здесь в течение нескольких дней, до того, как случится затмение в день зимнего солнцестояния. Господи, если бы я убила ее раньше, не пришлось бы выбирать, какая из битв важнее! Я достаю шпильку из кожаного мешочка и вкалываю ее рядом с другой, уже пометившей Глазго. Шпилька с прошлого года. Она сделала почти полный круг по стране, остался только Эдинбург.

Я повязываю шпильку двумя лентами. Теперь сто восемьдесят шесть убийств. Можно лишь надеяться, что они будут последними, когда я найду ее.

Вернувшись к рабочему столу, я возобновляю работу над огнеметом, сосредоточившись на нем больше, чем когда-либо. Я присоединяю один конец клапана к металлической пластине, а другой — к резервуару с горючим.

— Можешь поджечь кусочек ткани и принести мне?

Деррик смотрит на меня пару секунд, трепеща крыльями. Золотой ореол начинает распространяться вокруг него. Затем он слетает со стола к камину, вытаскивает из своей сумки ленточку и окунает в огонь. Я ставлю пластину на стол и поворачиваю регулятор маленького резервуара с горючим, совсем немного

— Подвесь ее над металлической пластиной.

Он опускает горящую ткань, и за секунду до того, как огонь касается металла, в центре, откуда подается газ, загорается небольшое пламя. Деррик летит к камину, бросает ленту на угли и возвращается обратно, чтобы внимательно изучить мое изобретение.

— Что это? — спрашивает он.

Я поворачиваю регулятор еще немного, и пламя разгорается намного сильнее.

— Мое следующее оружие.

— Фейри не горят, — напоминает Деррик. — Что ты задумала?

Я достаю веточку сейгфлюра из отделения под столом. Для этого изобретения я возьму его намного меньше, чем положила в часы со взрывчаткой. Еще одна такая катастрофа, и город определенно накроет волна паники.

Естественно, Деррик удаляется от чертополоха подальше.

— Позволь мне спросить кое-что, — говорю я. — Как думаешь, что случится, если я смешаю сейгфлюр с виски и подожгу?

Не просто виски. Лучшее виски моего отца. Несколько бутылок старого феринтоша, которые он достает только по особым случаям. Ах, месть сладка

Деррик улыбается.

— Умно.

Я поворачиваю регулятор, гася пламя, и сажусь работать над конструкцией крепления для руки. Проходит несколько минут или час… Я настолько глубоко погружена в работу, что, когда Деррик окликает меня, подпрыгиваю.

— Есть еще одна причина, о которой я никогда не говорил. — Он скользит по моему плечу и запутывается в волосах. — Я волновался о тебе, когда мы повстречались. Я никогда бы не смог положить такое бремя на плечи кого-то столь юного и страдал бы, если бы меня вынудили. Я до сих пор волнуюсь за тебя.

— Что тебя волнует?

— Что ты будешь делать все, что потребуется, чтобы убить baobhan sìth, и не важно, какой ценой.

— Тогда зачем ты помогал ее выслеживать? Почему не солгать и об этом?

— Потому что ты достойна мстить, — тихо говорит он. — Я никогда бы не отнял у тебя это. — Он колеблется, наматывая на руки пряди моих волос. — Я сделал неправильный выбор? Знание того, что ты есть, поможет тебе смириться со смертью матери?

Если бы так и было… Я, как предполагается, рождена для этого, и у меня есть природный дар охотиться на фейри. Я Соколиная Охотница — и я не смогла убить одну фейри, когда это было нужно. Дар… Я едва не сознаюсь, что знание все только ухудшило.

Я поворачиваю голову, чтобы его крылья обдували меня мягким, успокаивающим ветерком. Вместо ответа я говорю:

— Киаран советовал брать тебя с собой, если я буду выходить из дома. Почему?

— Я могу защитить тебя, — говорит он. — И другим фейри не удастся тебя найти.

— Тогда пойдем вместе на завтрашний бал. Там ты сможешь позаботиться обо мне.

— На бал? — сияет Деррик. — Я думал, ты никогда не предложишь. Я люблю танцы!

Я смеюсь и продолжаю работать. Я конструирую всю ночь, решив закончить свой проект. Часы тикают, и я настолько занята, что не готовлюсь к ночной охоте. Я пока что не хочу видеть Киарана. Последовательно конструировать куда проще, чем смириться с тем, что он сказал. Я нахожу успокоение в установке металлических компонентов, наблюдая, как с каждой новой деталью огнемет приобретает форму. Даже когда пламя обжигает пальцы, я продолжаю работать, решив не думать о разговоре в саду.

Я устаю все больше и больше, моя решимость ослабевает, глаза начинают закрываться. И снова в голове звучат слова Киарана, болезненное напоминание, что я рождена для этого. Быть убийцей.

Это то, ради чего ты была рождена, Соколиная Охотница.

Глава 15

Следующим вечером Деррик сопровождает меня на бал у Кэтрин. Я танцую с партнером, одетая в платье серебристо-голубого цвета, покрытое бледной французской кисеей, лишенной пришитых цветов, которые стали так популярны в обществе. Мои рукава из тонкой прозрачной ткани свободно спадают на руки. Белые перчатки длиной до локтя. Волосы собраны назад и закручены локонами, которые спадают на плечо. Мое платье шуршит при каждом шаге.

— Ну и ну! — говорит Деррик. — Не могу поверить, что согласился сопровождать тебя. Забираю свои слова назад. Человеческие танцы такие занудные! Когда он собирается перебросить тебя через голову?

Я улыбаюсь партнеру по танцам, когда беру его за руку по время рила[2]. Я уже забыла его имя — лорд Ф-такой-то. Он почти не говорит со мной, даже когда я пытаюсь вести светскую беседу. На его вытянутом лице застыло угрюмое выражение.

— И когда они начнут подавать чертову еду? — Крылья Деррика бьют меня по уху, когда мы снова собираемся в круг. — Твоя подруга намерена заморить нас голодом, да? Как она может позволять гостям голодать на своем балу?

— Замолчи, — бормочу я в сторону. Я жалею, что взяла его с собой, так же сильно, как он жалеет, что оказался здесь.

— Прошу прощения? — спрашивает женщина, стоящая в риле возле меня, и недоуменно моргает большими голубыми глазами.

— Чудесный танец, — вежливо замечаю я. — Не так ли?

Я хватаюсь за руку лорда Ф, разворачиваюсь, туфельки шелестят по полированному паркету. Стены украшены красивыми гобеленами с пейзажами Шотландского высокогорья, комнату освещают свечи в причудливых канделябрах.

Хотя электричество и небесные фонарики — обычное дело в состоятельных семьях, леди Кэссилис всегда отказывалась от технологий. Паровой экипаж — самое передовое изобретение в ее собственности.

Танец заканчивается, и лорд Ф провожает меня от центра зала к столику с освежающими напитками, возле которого стоит Кэтрин.

Он низко кланяется.

— Благодарю за удовольствие от вашей компании.

Он разворачивается, чтобы уйти и хмуриться на кого-то другого. Я с облегчением выдыхаю.

— Итак, — весело говорит Кэтрин, — лорд Рендалл несомненно… достойный джентльмен.

Лорд Рендалл? Интересно, почему я решила, что его фамилия начинается на Ф. Я запомню его и сделаю все, чтобы случайно не принять приглашение на чай, если он таковое пришлет. Он, вероятно, смотрел бы на меня, пока мне не пришлось бы сказаться больной.

— Он вел себя так, словно не хотел танцевать со мной.

— Да? — говорит Кэтрин с нарочитой невинностью. — Это досадно.

— Ты попросила его об этом?

Она краснеет.

— Лорд Рендалл достал возле балкона нюхательный табак, а это был твой единственный свободный танец… Ты же знаешь, матушка не переносит табак.

Я открываю свою бальную карту и смотрю на ряд нацарапанных в ней подписей.

— Хм… А ты, судя по всему, не вынесешь, если увидишь меня сидящей во время одного-единственного танца.

Каждый танец расписан, как и в бальной зале Хепбернов. Полагаю, то, что я пропустила несколько танцев, ничего не значит, и джентльмены не были разочарованы.

Я поднимаю глаза от карточки как раз вовремя, чтобы поймать взгляды стайки дамочек в другом конце комнаты. Они перешептываются. Я пытаюсь прочитать по губам, но удается разобрать только одно слово: позор.

Интересно, говорят ли они о бале у лорда Хепберна и пяти мной пропущенных танцах?

С их точки зрения, на меня нельзя положиться в выполнении даже самых простых социальных обязательств. Это делает меня неудачницей, женщиной, недостойной и капли мужского внимания, не говоря уж о полностью заполненной бальной карте.

Кэтрин прослеживает мой взгляд и отпивает немного пунша.

— Лучше игнорировать их, как ты сама же советовала.

— Спроси. Почему. Она. Не кормит. Меня-я-я! — причитает Деррик.

— Хорошо, — огрызаюсь я, испугав Кэтрин, которая смотрит на меня с беспокойством. — Прости, но у тебя нет чего-нибудь перекусить? Боюсь, что не дотерплю до ужина.

— Конечно, — говорит она. — Думаю, повар готовит дополнительные закуски. Их скоро подадут.

— Ох, ну наконец-то! — радуется Деррик. — Я отлучусь в кухню к закускам. Не натвори глупостей, пока меня нет.

Он улетает, оставляя за собой шлейф света. Слава богу! Когда Данте описывал круги ада, он определенно забыл о том, где голодный пикси целую вечность сидит на чьем-то плече.

— Так что вчера случилось? — спрашивает Кэтрин.

— Вчера? — осторожно говорю я.

— Возле Нор-Лох, — уточняет Кэтрин. — Я вовсе не была против прогуляться домой в сопровождении Доны.

Черт бы побрал Киарана и его влияние! Он или не стер ей память, или добавил какие-то новые воспоминания. Откуда я знаю, что мне положено помнить?

— Айе. Это было чудесно, — торопливо говорю я.

Он что, сделал так, что она решила, будто мы вместе возвращались домой?

Кэтрин хмурится.

— Ты шла домой одна? Боже, ты должна была позволить мне остаться. Так ты не смогла починить орнитоптер?

Ради всего святого, что Киаран с ней сделал?

— Он исправен. Он в порядке и готов к полету.

— Но ты сказала…

— Все в полном порядке, — говорю я, махнув рукой. — А как матушка восприняла твою вчерашнюю прогулку без сопровождения?

Кэтрин отводит глаза и делает глоток пунша. Даже в золотистом свете свечей заметен румянец, заливающий ее шею.

— Эм, — осторожно говорит она, — ну, она…

— Подожди! Дай угадаю. Она назвала тебя дерзкой девицей, и ты читала «Руководство мисс Эйнсли по этикету и правильному поведению в обществе»?

Кэтрин шмыгает носом и делает еще один глоток. Держу пари, в этот раз именно ей хочется, чтобы пунш был разбавлен виски.

— И то и другое. Потом она заставила меня повторять по памяти всю девятнадцатую главу.

— Ох, — говорю я. — «Подобающее поведение дома и вне его». Определенно, это самая увлекательная глава.

— Ты так думаешь только потому, что нарушаешь правила на каждом шагу.

Я бросаю взгляд на дверь в кухню. Что Деррик там делает, почему его нет так долго? Пикси способны за считаные минуты опустошить заваленный едой стол.

— Я ни в чем не сознаюсь.

— По крайней мере меня спас Гэвин, — качает головой Кэтрин. — Если бы он не вмешался, она заставила бы меня пересказать всю эту проклятую книгу.

— Кстати говоря, — я смотрю за ее спину, туда, где собираются другие круги присутствующих, — где твой брат? Кажется, я видела его мельком…

— Он прямо за тобой, — шепчет мне на ухо низкий голос.

Я подпрыгиваю, и Кэтрин смеется.

Ой-ой… Светлые волосы Гэвина слегка в беспорядке. Его большие голубые глаза очаровательны, как всегда. За минувшие два года он стал намного выше, чем я его помнила, ростом чуть ниже Киарана. Мне приходится задирать голову, чтобы смотреть на него.

Его улыбка ленива и невероятно очаровательна.

— Все выросли, как я погляжу.

У него легкий акцент, который, должно быть, появился, пока он был в Оксфорде.

Я понимаю, что пялюсь на него, и краснею. Потом подаю руку для поцелуя.

— Гэвин… — говорю я, позволяя себе эту фамильярность. — Или теперь мне стоит называть тебя лорд Гэллоуэй?

В прошлом году скончался дальний родственник Гэвина, оставив ему графство, состояние, которое добавилось к тому, что он унаследовал от отца, и несколько объектов недвижимости в Шотландии. Странно слышать, когда к нему обращаются как к графу Гэллоуэй.

— Можешь называть меня как угодно, — отвечает он, отпуская мою руку, и смотрит на Кэтрин с плутовской улыбкой. — А вот Кэтрин, думаю, должна использовать мой титул.

Кэтрин хмурится.

— Не смей снова поднимать эту тему! — Она смотрит на меня. — Сегодня днем он водил меня по магазинам и был весь такой лорд Гэллоуэй то, лорд Гэллоуэй это. Я никогда не видела его настолько самодовольным.

— У меня было мало возможностей поиграть с новым титулом в Оксфорде, — объясняет он.

— Ах, — говорю я с улыбкой, — как досадно! С тобой дурно обращались, бедняжка!

Гэвин улыбается мне с тем же очарованием, что и раньше, словно никуда не уезжал. В его присутствии есть что-то успокаивающее и очень домашнее, словно я вернулась в то время, когда матушка была жива. До сегодняшнего момента я не понимала, как же мне не хватало его.

Гэвин опирается о спинку стула возле стола с напитками.

— Вижу, вы не особо сочувствуете моему затруднительному положению.

— Конечно нет, — говорит Кэтрин. — Ты полон коварства.

— Видишь, как она со мной обращается, Айлиэн? Она сущий дьявол.

— Дьявол? — Я смеюсь и наливаю в чашку немного пунша: у леди Кэссилис даже нет автомата для пунша, как в нормальных семьях. — И это говорит тот, кто мальчишкой подливал нам в чай чернила?!

— Я почти забыла об этом, — улыбается Кэтрин. — Это было подло с твоей стороны.

Гэвин выглядит огорченным.

— Мне исполнилось двенадцать. Вы были девчонками, а значит, совершенно другим видом.

— Я ушла домой с черными зубами!

— Это было самое худшее, — соглашается Кэтрин. — Я весь день не могла улыбаться.

— Ты стала разговаривать намного меньше, а Айлиэн смогла приехать снова, только когда смылись чернила, — весело говорит Гэвин. — Так что, как видишь, цель была достигнута.

— Правда, Гэвин. Ты такой…

— Кэтрин! — рявкает, приближаясь, леди Кэссилис.

Она выглядит строже, чем обычно, и ее губы сжаты в тонкую линию. Она бросает на меня мимолетный ледяной взгляд, который ясно дает понять, что виновной во вчерашней отлучке дочери она считает меня, — и снова сосредоточивает все внимание на Кэтрин.

— Надеюсь, ты не собиралась оскорблять брата.

— Особенно когда он контролирует твое еженедельное содержание, — добавляет Гэвин. — Представь, как ты прогуливаешься мимо всех этих чудесных магазинов без гроша в кармане.

— Ты не посмеешь…

— Гэллоуэй, хватить дразнить ее, — говорит леди Кэссилис. — Ты же не собираешься удерживать содержание своей сестры…

Именно в этот момент Деррик влетает через дверь в бальную залу, счастливый, как никогда. Он парит над моим плечом и наконец ловко приземляется.

Его крылья задевают мою шею, он икает.

— Очаровательная леди. — Он растягивается вдоль моей ключицы. — Я напился — ик! — чудесного, роскошного, прекрасного меда. И это было — ик! — великолепно.

Я едва не застонала вслух.

Гэвин опускает взгляд на Деррика, который сидит у меня на плече. Не может быть, чтобы он видел… Его внимание переключается на пары, которые занимают места в центре залы. Нет, наверное, мне показалось.

Должен начаться первый этой ночью вальс. Я ставлю чашку с пуншем на стол и высматриваю джентльмена, недавно подписавшего мою бальную карту.

Гэвин кланяется.

— Полагаю, мне следует пригласить тебя на вальс. Не окажешь мне честь?

— Гэллоуэй, — шипит леди Кэссилис, — это крайне неуместно. Я не помню вальса в своем списке.

— Я добавил его. Мой дом, мои правила. — Наши взгляды встречаются. — Ты ведь не откажешь гостеприимному хозяину, правда?

— Я уже пообещала вальс другому джентльмену.

Гэвин наклоняется и открывает свисающую с моего запястья карту.

— Ах, Милтон… Ты, несомненно, должна танцевать со мной, а не с ним. У него никогда не получалось как следует вести.

— Гэллоуэй! — Леди Кэссилис на грани обморока. — Это абсолютно неприемлемо. Пусть Айлиэн танцует с лордом Милтоном. И немедленно перестань дурачиться!

Деррик хихикает мне в ухо.

— Она глупая. Такая глу-у-у-пая. — Он касается моего уха. — Айлиэн. Айлиэн! Ты слышишь меня? Знаю, что слышишь. Ты меня слышишь. Ты меня слышишь. Скажи что-нибудь. Улыбнись. Покрутись. Кашляни.

В этот момент появляется лорд Милтон и кланяется.

— Вы позволите вас пригласить?

— Планы изменились, — говорит Гэвин, встав между мной и лордом Милтоном. — С этого момента я ее кавалер.

Он хлопает лорда Милтона по тощему плечу, словно они старые друзья.

Лорд Милтон покашливает и выпрямляется, явно шокированный.

— Прошу прощения?

Гэвин улыбается.

— Я буду танцевать этот вальс с леди.

— Та-а-а-а-а-нцева-а-а-а-ать, — поет Деррик. — Я люблю та-а-а-нцевать! Скажи ему, чтобы перебросил тебя через голову!

Я сопротивляюсь желанию сбросить его с моего плеча. Господи, сколько же меда он съел? Когда доберемся домой, я запру его в гардеробной до тех пор, пока эффект не выветрится. То есть, без сомнения, на неделю.

Лорд Милтон выглядит потрясенным.

— Но…

— Я так рад, что вы поняли. — Гэвин предлагает мне руку. — Вы позволите?

Он тянет меня прочь. Я лишь надеюсь, что не привлекаю излишнего внимания других гостей.

Мы становимся напротив друг друга в линии танца. Я прожигаю его взглядом, но Гэвин лишь сверкает своей обезоруживающей улыбкой и низко кланяется. Потом берет меня за руку, и мы начинаем вальс.

Гэвин, наверное, практиковался во время своего отсутствия. Мы раньше танцевали в гостиной нашего дома — он, Кэтрин и я. Гэвин наступал мне на ноги, или кружил нас так, что мы налетали на стол, или спотыкался о собственные ноги. Теперь каждый наш шаг гладок и грациозен. Его рука надежно лежит на моей талии. Клянусь, я могу чувствовать ее тепло сквозь свое платье и его перчатки.

Гости уже смотрят на нас, снова обо мне переговариваются. Я стискиваю зубы и пытаюсь сосредоточиться на танце, желая, чтобы он поскорее закончился и я могла отсюда сбежать.

Гэвин кружит меня, а я смотрю куда угодно, только не на его лицо. Плечо Гэвина кажется подходящей точкой для этого.

— Не могу поверить, что ты это сделал, — наконец говорю я.

— Мне действительно жаль, — отвечает он. — Я повел себя как высокомерный засранец.

— Именно так. Это то, чему тебя учили в Оксфорде?

Он смеется.

— Прямое попадание.

Гэвин может шутить над ситуацией, но я нет. Я должна вести себя прилично как минимум на нескольких балах этого сезона, прежде чем слухи обо мне станут еще хуже. Это возможность — скорее всего, последняя — получить немного власти над собственным будущим, выбрать себе в пару кого-то, кто со временем сможет мне понравиться. Кто знает, какого мужа выберет для меня отец? Господи, это может быть жутко властный неотесанный мужлан вдвое старше меня!

— Это не смешно, Гэвин.

— Простите мою импульсивность, леди. — Гэвин сверкает очередной улыбкой. — Ваша бальная карта была полна, а мне хотелось поговорить.

Деррик хихикает.

— Кружить! Я люблю кружиться. Попроси его кружиться быстрее. Я вижу огоньки. Ты видишь огоньки? Айлиэн, ты видишь огоньки?

— Забавно, — сухо говорю я, игнорируя Деррика, — мне показалось, мы прекрасно общались до вальса. До того, как ты стал — твои слова, не мои! — высокомерным засранцем.

Гэвин придвигается ближе, и я вдыхаю резкий, тяжелый аромат мыла и виски, который от него исходит. Я люблю этот запах. Он напоминает о днях до его отъезда, когда он дразнил меня за вечерним чаем и дергал за кудряшки. Напоминает обо всем, что я тогда чувствовала, желая, чтобы он заметил во мне женщину, а не девочку.

— Давай попробуем заново, а? — говорит Гэвин. — Я не видел тебя два года. Как я могу тебя не украсть?

Я смеюсь, несмотря на тяжесть в сердце.

— Героический поступок. Полагаю, тебе не важны сплетни?

Гэвин вскидывает брови.

— Совершенно неважны. А с каких пор они беспокоят тебя?

— Еще кружи-и-и-и-и-и-ть! — поет Деррик.

Гэвин меряет его жестоким взглядом.

— Да что, черт возьми, не так с твоим пикси?

Я спотыкаюсь от потрясения. Гэвин притягивает меня к себе и грациозно кружит.

— Ты можешь видеть его? — шепчу я. — Ты Видящий?

— Видящий, — радостно говорит Деррик. Он снова хихикает, и его крылья все быстрее бьются о мою шею. — Не может драться, как Охотница. Вообще ничего не может, только смотреть. Совершенно бесполезный ты у нас, да?

— Он… Господи, он что, напился?

— Наелся меда, — машу рукой я.

— Не напился! — Деррик обнимает меня за шею. — Я люблю тебя, Айлиэн, я люблю тебя. Я люблю твою гардеробную. Все мои вещи там. Прекрасные вещи, хорошие вещи, которые надо штопать, на которых можно валяться. Ве-е-е-щи-и-и-и!

Гэвин не выглядит веселым.

— Ты не хотела бы убрать его от себя подальше?

Я все еще не отошла от понимания того, что Гэвин видит фей.

— Что? Почему?

— Когда закончится танец, — говорит он, сжимая мою ладонь, — приходи в кабинет.

Я не могу. Я обещала Кэтрин, что останусь и закончу свои танцы. Я обещала отцу, что буду вести себя подобающе, и не могу позволить себе еще одну проклятую сплетню. Гэвин пожелает ответов, которые я не смогу ему дать. Пикси на моем плече — меньшая из проблем.

— Нет, — говорю я и прижимаюсь щекой к мягким, успокаивающим крыльям Деррика.

— Пожалуйста, — говорит Гэвин. — Приходи, когда сможешь. Воспользуйся черным ходом и приходи ко мне в кабинет. Только пикси оставь.

Глава 16

Я выскальзываю из бальной залы во время перерыва для освежающих напитков. Деррик все так же сидит на моем плече, когда я спускаюсь по ступеням террасы в сад. Ночь безлунная, темная, а в саду так мало освещения, что я едва не спотыкаюсь о собственные ноги. Туфельки скользят по влажной грязной траве. Я не в первый раз желаю, чтобы леди было дозволено надевать на бал нормальную обувь вместо этого бесполезного недоразумения.

Я обхожу большую лужу и приближаюсь к черному ходу в дом.

— Подожди меня здесь, — говорю я Деррику.

— Хм… — отвечает он, заплетая в косу пряди моих волос. — У меня есть долг. Разве нет? И это кажется мне неправильным.

— Все в порядке, — заверяю я его. — И я ненадолго.

Я ограничиваю себя десятью минутами, до начала следующего танца. Фейри наверняка не смогут найти меня за это время, даже если Деррика со мной не будет.

— Что ж, тогда ладно.

Деррик слетает с моего плеча на деревья и садится, освещая ветви вокруг себя.

Пока он не успел передумать, я толкаю дверь черного хода и шагаю по заднему крылу дома в сторону кабинета. Добравшись до толстой дубовой двери, я глубоко вздыхаю, прежде чем открыть ее.

Гэвин, сидя на кожаной кушетке, поднимает на меня взгляд. Бокал с янтарной жидкостью стоит перед ним на столе красного дерева.

— Входи.

Это уютная комната. Ковер настолько толстый, что мои туфельки ступают неслышно. Я провожу пальцами по детали гобелена на стене, прослеживая стеганые изгибы на вышитом чертополохе. Я не была в этой комнате с тех пор, как умер отец Гэвина.

Кабинет слабо освещен, в нем едва уловимо пахнет древесным дымом и сигарами, которые раньше курил отец Гэвина. Вся мебель сделана из красного дерева и обшита красной кожей. Витражные окна в конце комнаты выходят на сад. Рядом с ними до самого потолка поднимается книжный стеллаж, заполненный старыми книгами о природе, которые коллекционировал его отец.

Светлые волосы Гэвина блестят в свете камина, у которого он сидит. Жилет и перчатки он снял, а верхние пуговицы рубашки расстегнуты.

Я пытаюсь не смотреть на него. Я никогда не видела его таким… неофициальным. Совершенно неприлично находиться в подобном раздетом состоянии перед незамужней юной леди. Хотя, опять же, нам вообще неприлично оставаться наедине.

— Я ненадолго, — говорю я. — Мне нужно вернуться к следующему танцу.

Он поднимает бокал и осушает его.

— Знаешь, — говорит он, — прошло довольно много времени с тех пор, как я выполнял общественные обязанности, но не припоминаю, чтобы леди носили с собой ручных пикси.

Меня снова поражает напоминание о том, что он Видящий. Я никогда раньше таких не встречала. Деррик рассказывал, что они настолько редки, что он считал их вид вымершим.

— Он не все время меня сопровождает. Слишком неуправляемый.

Гэвин поднимается, раскрывает деревянный шкаф, чтобы достать графин, и наливает себе очередную порцию виски.

— Для такого малыша у него крайне громкий голос. Он чуть не оглушил меня.

— Думаешь, это было громко? — Я смеюсь. — Тогда молись о том, чтобы не услышать его в расстроенном состоянии.

— Что ж, — медленно говорит Гэвин, — по крайней мере я знаю, что делать, если такое случится. Я брошу ему банку меда и побегу со всех ног.

— Нужно попробовать в следующий раз.

Кажется, он довольно неплохо это воспринял. Потом я замечаю, как дрожит его рука с бокалом виски.

— Ты в порядке?

Гэвин залпом осушает бокал и наливает себе еще.

— Пикси меня удивил. Я никогда не видел фейри так близко. Стараюсь держаться на расстоянии.

Он допивает очередной бокал.

Меня беспокоит то, что он наливает себе еще, хотя подобное вполне понятно, учитывая обстоятельства. Гэвин дрожит так сильно, что проливает виски на ковер. И кажется, не замечает этого.

Не в силах вынести подобное зрелище, я отворачиваюсь и снова прослеживаю вышитые линии гобелена.

— А ты… У тебя всегда было Зрение?

— Нет, — тихо говорит он, — не всегда. А у тебя?

Я качаю головой.

— Когда ты узнал?

— Вскоре после прибытия в Оксфорд, — отвечает он. — Я не шучу, когда говорю, что жалею о своем отъезде.

— Что произошло?

Он довольно долго молчит.

— Пневмония, как сказал врач. Во время болезни проявилось мое Зрение. — Он горько смеется. — Я думал, что у меня галлюцинации от лихорадки, но когда я поправился, это не исчезло.

Я отлично знаю, что это означает. Во время болезни Гэвин некоторое время был мертв.

В горах это называют Вторым Зрением, taibhsearachd. Я также слышала, что порой его просто зовут Проклятием. Способность к нему передается по мужской линии и тихо дремлет, пока наконец не проявляет себя — что случается очень редко. Зрение может проснуться, только когда кто-то из них умирает, но возвращается с того света. Деррик рассказал мне, что когда потенциальный Видящий умирает, то он может увидеть другую сторону, за гранью человеческой реальности.

Если его спасают, он становится taibhsear, Видящим. Одним из проклятых. Такого я не пожелала бы и злейшему врагу.

— Никто не сказал мне, что ты болел.

— Никто и не знал. — Я хмурюсь, и он добавляет: — Я не мог писать. Ни тебе, ни Кэтрин, ни матушке. Что бы я сказал? Что вместо обучения половину времени трачу на изучение предрассудков и всякой чепухи, пытаясь выяснить, что со мной не так?

— Но возможно, тебе стоило вернуться домой…

— Да, отличная идея, — говорит он, кривясь в гримасе. — И что я тут нашел? Моя старая подруга одержима пикси, несмотря на довольно тревожащий факт, что фейри убивают людей без малейшего сожаления.

Я отворачиваюсь от гобелена.

— Деррик мой друг.

— У фей нет друзей, — отрезает он, грохая бокалом о стол, и я подпрыгиваю от изумления. — Этот пикси предаст тебя. Это в его природе. Они монстры. Я видел…

Гэвин замолкает и качает головой.

Тишина все продолжается, наполняясь лишь треском огня в камине. Я могу сказать, что знаю, какие ужасы он видел, потому что сама их видела.

Я сажусь на кожаный диван напротив.

— Скажи, зачем ты просил меня прийти.

— Айлиэн…

— Скажи, — повторяю я и тянусь, чтобы взять его за руку, но останавливаюсь. — Ведь не только затем, чтобы меня отчитать.

— Нет. — Его пальцы кружат по краю бокала, по рисунку на гранях. — Чтобы тебя предупредить. Если ты оставила этого пикси, то уже слишком связана с их миром. Тебе нужно немедленно от него отдалиться.

Немедленно отдалиться…

Для этого слишком поздно. Я никогда не выберусь из этой реальности, даже если захочу. Они найдут меня, выследят и будут гнать до конца земли, потому что я единственная из всех живущих, кто может с ними сражаться. Гэвин не знает, что я завязана в этом до смерти.

— Каково это для тебя? — шепчу я.

Он смотрит в огонь камина, избегая встречаться со мной взглядом.

— Я вижу убийства до того, как они произойдут, вижу события так, словно нахожусь там. — Он наконец смотрит на меня. — Я чувствую, что они делают, снова и снова. И каждый раз умираю.

Я сглатываю комок в горле. Я знала, что у Видящих есть видения, но не представляла, насколько реальными они могут казаться. Я никогда не видела Гэвина таким загнанным, уязвимым и совсем одиноким. Никогда.

— Всегда?

Мой голос едва не срывается. Я практически спрашиваю, не видел ли он смерть моей матери. Был ли он вынужден проживать то, что я видела в ту ночь. Боже, надеюсь, что нет! Пусть бремя случившегося лежит только на одном из нас.

— Нет, — говорит он. — Видения ограничены расстоянием.

Я должна испытать облегчение, но не испытываю его. То, как погибла моя мать, было лишь одним из способов, которыми убивают феи, а они могут быть невероятно изобретательны в своих пытках.

— Мне очень жаль.

Совершенно неподходящие к этой теме слова.

Гэвин наливает себе еще и снова садится напротив, салютуя мне бокалом.

— Я принимаю твое вынужденное и совершенно излишнее извинение.

— Боюсь, это лучшее, на что я способна.

Я не умею никого утешать. Я не могу подбодрить Гэвина словами или сочувственными выражениями. У меня нет слов, и я утратила способность быть нежной.

Гэвин придвигается, облокачиваясь на стол между нами.

— Твоя очередь.

— Я изменилась. После смерти матери.

Когда я спокойна, мне проще дистанцироваться от воспоминаний. Я могу притвориться, что нанесенный мне урон куда меньше реального. Я могу быть простой. Мне не нужно рассказывать ему о том, что если отпущу контроль хоть на секунду, то вина и боль той ночи станут невыносимыми и просто раздавят меня.

Гэвин замирает, не донеся бокал до рта. Взгляд его теплеет.

— Кэтрин писала и рассказывала мне. Мои искренние соболезнования. — Он снова пьет. — Но ты уклоняешься от ответа. Какого дьявола ты делаешь в компании фейри?

— Я же сказала тебе, он мой друг.

— Ты намеренно не понимаешь меня?

— Это единственный мой ответ, Гэвин.

Его не было два года, и я не обязана ничего ему рассказывать. К тому же моя история слишком длинна, чтобы уместить ее в десятиминутный разговор.

Гэвин стискивает зубы.

— Ладно. Если ты хочешь так это оставить…

Он запрокидывает голову и осушает еще бокал. Я поражаюсь тому, насколько он трезв после всего этого виски.

— Это помогает?

— Приглушает видения, — говорит он. — Хочешь попробовать?

Я медлю. Я не раз пила виски, но я не из тех, кто пьет лишнее. Я всегда должна быть начеку, готова драться в любой момент. Но возможно, это поможет утишить ярость, подавить ее хоть ненадолго, чтобы я могла притвориться не настолько сломанной.

— Айе.

Гэвин наливает мне виски и протягивает бокал. Жидкость обжигает, оставляя на языке и в горле приятное тепло.

— Довольно неплохо, — говорю я.

Вкус совсем не похож на коллекции отца. Крепче.

— Идеально для мрачного настроения. — Он садится и скрещивает ноги. — И делает общественные мероприятия почти что терпимыми. Может пригодиться и для неуправляемых пикси.

Я игнорирую его очевидную попытку вернуться к разговору о Деррике. В конце концов, Киаран мастер смены темы, так что я и этому училась у лучшего.

— Тогда хорошо бы им запастись. Я предвижу в твоем будущем много подобных событий.

— Неужели?

— Точно. — Я отпиваю еще. — У леди Кэссилис на тебя большие планы.

Гэвин бледнеет.

— Что ты имеешь в виду? Что за планы?

— Она намеревается женить тебя в этом сезоне. Поздравляю.

Слова, которые вызывают ужас в сердце любого холостяка с титулом.

— Это она тебе сказала, сама?

— Кэтрин сказала. Твоя матушка и я до сих пор с трудом переносим друг друга.

— Матушка всех переносит с большим трудом. Ты просто оказалась ближайшей жертвой. — Он наклоняется вперед. — Скажи, а какую бедняжку она приговорила как самую подходящую мне пару?

— Пока никакую. Ты хоть приблизительно представляешь требования своей матушки? Я удивлюсь, если она найдет кого-то, отвечающего им.

— Погоди минутку. — Он закрывает глаза и снова отпивает виски. — Ладно, давай рассказывай.

Я делаю глоток и отставляю виски, чтобы загибать пальцы.

— Свободное владение латынью и французским, прекрасная игра на фортепиано, талант к танцам, из семьи с прекрасной родословной, предпочтительно шотландской, отличная вышивальщица, с выдающимся интеллектом, но при этом не умнее тебя, приятной наружности, и, самое главное, она должна достаточно бояться будущей свекрови. У меня закончились пальцы. Вот тебе начало.

Гэвин моргает.

— Ты не добавила «побеждает каждую партию в крикет», «читает сиротам» и «укрощает котят».

— Будь у меня еще пальцы, я бы добавила, заверяю.

— Если такая женщина и существует, не знаю, стоит ли восхищаться ею. Или нужно ее пожалеть.

— И то и другое. Определенно и то и другое.

Гэвин смеется и встречается со мной глазами. На миг он снова выглядит как мальчишка из детства, в которого я, как мне казалось, влюбилась. А затем я вижу, что за этой улыбкой, и понимаю, что он больше не мальчик. Там сокрыта печаль, не покидавшая его взгляда с того момента, как я вошла в эту дверь. Ни он, ни я уже не будем такими, как раньше. Мы слишком многое видели, чтобы остаться прежними. Нам не вернуться. И я начинаю немного жалеть об этом.

— Я скучал по тебе, — неожиданно говорит он.

— Я тоже по тебе скучала. Ты никогда не навещал меня.

— В Англии меньше фейри. — Он трет глаза. — Видения стали куда хуже, когда я вернулся в Шотландию. Я навещал матушку в Йорке год назад и совершенно не мог спать. Сомневаюсь, что я надолго здесь останусь.

— Так почему ты приехал?

— Чтобы удостовериться, что Кэтрин будет счастлива в браке. Матушка убедила меня остаться на празднование Хогманай, но я собираюсь уехать после Нового года.

Я беру его за руку.

— Когда вернешься в Оксфорд, осмелься мне написать, — говорю я. — Иначе я буду волноваться…

Резкий вой внезапно вспарывает воздух. Мы одновременно разворачиваемся к окну. Вой ненормален, он слишком пронзителен, чтобы принадлежать животному.

— Что это было? — шепчу я, вставая, чтобы выглянуть из окна.

— Я предпочел бы не выяснять, — отвечает Гэвин. — Нам следует…

Второй вой раздается ближе, и он гораздо громче первого. Привкус дыма и пыли быстро оседает на языке. Сухость проникает в легкие, и я хватаю воздух. Я сгибаюсь и кашляю, пока горло не начинает болеть.

— Айлиэн?

Гэвин хватает меня за плечо.

— Отойди от окна, — пытаюсь сказать я, но слова получаются придушенными, едва различимыми.

Я в отчаянии отталкиваю Гэвина. Он отлетает назад и натыкается на чайный столик.

А потом что-то врывается в окно и меня осыпает осколками стекла.

Глава 17

Массивное тело с блестящей черной гривой врезается в меня. Я хватаюсь за мягкий мех и ударяюсь спиной о ковер. Она горит, когда меня протаскивают по нему. Рассыпавшиеся осколки стекла режут мне кожу. Я врезаюсь в деревянный стол Гэвина и прикусываю язык, чтобы не закричать.

Гончая нависает надо мной. Она крупнее тех, что я когда-нибудь видела. Будь я на ногах, она достигала бы мне до груди — стоя на четырех лапах. Темный мех блестит и идет волнами в сумрачном свете камина, меняя оттенки на фиолетовый, зеленый и красный. Глаза ее горят алым огнем.

Cù sìth. Печать продолжает ломаться, и теперь гончие проникают к нам, как и предсказывал Деррик.

Я остаюсь неподвижной. Собака обнюхивает меня, чтобы убедиться, что я тот самый человек, которого она ищет. Которого ее послали убить.

— Айлиэн!

Голос Гэвина звучит словно издалека, как будто он уже не в комнате.

Я хватаюсь за мех, запускаю в него пальцы. Я знаю, что собака убьет меня, как только поймет, кто я, и мне нужно от нее избавиться. Но гончая слишком тяжелая, добрых семнадцать стоунов чистого веса, давящих на меня. Мой корсет, при всей его широте, мешает дышать, а тело гончей делает все еще хуже. Сердце колотится в ушах, ритмичный стук становится громче, громче…

Cù sìth снова втягивает носом воздух, открывает глаза и рычит. Теперь она знает, кто я такая. Что я такое. У нее острые, как кинжалы, зубы. Я втягиваю воздух, не в силах пошевелиться, даже если захочу.

Глаза гончей сияют ярким, обжигающе алым огнем. Ее слюна капает на мою кожу, зубы скалятся в нескольких дюймах от меня. Только мои руки, вцепившиеся в ее шею, не позволяют собаке впиться в меня, но это и все. Я вкладываю в это все силы, которые дает мой дар, по словам Киарана, врожденный дар Охотниц. Я сжимаю кулаки, усиливая хватку. Тяжелый мех густой и плотный, как доспехи.

Что-то врезается в гончую и сбивает ее с меня.

— Гэвин! — ахаю я.

Cù sìth стряхивает Гэвина со спины с такой силой, что он отлетает в сторону книжного шкафа. Шкаф покачивается, книги падают. Гэвин обмякает на полу, отчаянно пытается подняться, его ботинки скользят по осколкам разбитого окна.

— Беги к двери! — кричит Гэвин. — Мы можем закрыть ее…

— И сбежать? — Я смеюсь низким, гортанным смехом. Знакомая ярость горит в моих венах. Я думаю об окровавленном носе Киарана, о силе, которой я, по его словам, обладаю. — Пока нет.

Фейри поднимается и с низким рычанием направляется к Гэвину. Теперь собака знает, что Гэвин Видящий, и хочет убить и его.

— Что ты делаешь, Айлиэн?

— Ты рассказал мне свою историю. А это — моя.

Мышцы cù sìth напрягаются перед прыжком. Она прыгает на Гэвина, а я бросаюсь на нее, обхватывая руками за середину тела. Я отталкиваю гончую, и мы вместе падаем на пол. Деревянные ножки кушетки скрипят, когда мы в нее врезаемся. Мои пальцы хватают рукоять ножа. Оскаленная пасть собаки с рычанием разворачивается ко мне.

Я бью, загоняя клинок в живот cù sìth, туда, где непробиваемый мех не такой густой. Я пытаюсь загнать его по самую рукоять, но внезапно слышу металлический треск.

Я пораженно отдергиваю руку. Мех cù sìth сломал мой нож!

Прежде чем я успеваю что-то предпринять, гончая поднимает голову и испускает пронзительный вой.

Я спотыкаюсь и едва не падаю, когда высокий тонкий вопль резонирует с моей головой. Я закрываю уши руками, чтобы спастись, но это не помогает. Трескается стекло. Осколки оставшихся окон и графин с виски осыпаются на пол.

Мои колени подгибаются. Я падаю на ковер, осколки впиваются мне в колени. Мой рот открывается в беззвучном крике. И когда я уже думаю, что больше этого не вынесу, вой прекращается.

Я ахаю и отнимаю руки от ушей. Перчатки мокрые от крови, которая из них натекла. Я отвлекаюсь всего на миг, но cù sìth не упускает возможности. Я падаю на пол.

Но недостаточно быстро. Бритвенно-острые клыки вспарывают мне спину, разрывая платье и кожу. Проклятье!

Гончая отлетает на стол позади меня, и дерево трескается от столкновения, раскалываясь посредине.

— Гэвин! — зову я, поднимаясь на четвереньки за упавшим шкафом.

Он прячется за одной из перевернутых кушеток.

— Тебя задело? — спрашиваю я.

— У меня уши кровоточат. У меня жутко болит голова. Я заперт в комнате с чудовищным фейри. И я виню в этом тебя.

— И поделом.

Я мысленно проклинаю себя за отсутствие подготовки. Я восприняла защиту Деррика как должное и оставила свое оружие в саду леди Кэссилис.

Мои пальцы скользят по ожерелью с сейгфлюром на шее. Это все, что у меня есть, единственный предмет, который может навредить фейри. Cù sìth разворачивается для нового прыжка, и я срываю ожерелье.

— Айлиэн, — говорит Гэвин, — не…

Cù sìth и я бросаемся друг на друга и сталкиваемся в воздухе. Массивное тело гончей врезается в меня так, что воздух выбивает из легких.

Упав на пол, cù sìth снова прыгает на меня, полосуя кожу зубами. Я прикусываю язык, чтобы не кричать, да так сильно, чтобы кровь полилась в рот.

Мне удается сделать так, что я, крепко зажав сейгфлюр в кулаке, оказываюсь сверху. Я оборачиваю его вокруг шеи cù sìth и с силой тяну. Гончая взвизгивает, потом тонко хрипит.

Cù sìth выгибается, пытаясь запустить зубы мне в руку. Сейгфлюр жжет гриву на шее фейри, вонь горелого меха и плоти забивает мне ноздри. Я отворачиваюсь и усиливаю натяжение импровизированной гарроты из репейника, пока тело гончей не начинает слабеть. Мышцы расслабляются, когда она снова пытается схватить воздух.

Убедившись, что она достаточно ослабела и не сможет драться, я сдергиваю удавку, разжимаю фейри пасть и, чтобы не передумать, сую туда ожерелье.

В тот же миг, как сейгфлюр выскальзывает из моих пальцев, фейри исчезает. Невидимые зубы рассекают мою перчатку и вспарывают кожу, когда я поспешно отдергиваю кисть. Я прикидываю, где находится пасть, и сжимаю ее, не позволяя собаке раскрыть челюсти. Фейри почти не бьется, умирая.

Я соскальзываю с cù sìth, и ее сила наполняет меня. Освобождение. Оно словно свет, радостное ощущение полета, невесомости и парения над миром. Подальше от боли, вины, смерти — в место, где я наверняка больше не испытаю боли. Я поднимаюсь, пока хватает кислорода, пока…

— Айлиэн? — шепчет голос.

Если бы я стояла, то упала бы. Боль и ярость снова в моей груди, вернулись воспоминания и вина. Они прячутся в пропасть во мне, и легкий восторг полета исчезает вместе с ними.

Я открываю глаза и вижу, что надо мной стоит Гэвин. Он облегченно вздыхает.

— Я думал, ты умерла.

— Меня довольно сложно убить.

Он берет меня за руку.

— Я гордился своим спокойствием, — говорит он, и дыхание дается ему с очевидным усилием. — И тем, что редко срываюсь в истерику. Но раз уж ситуация этого требует… Какого дьявола это было?

— Я убила cù sìth. Ты не мог этого не заметить.

— Когда ты сказала, что не собираешься бежать, я решил, что у тебя есть план. Я не думал, что этот план представляет собой битву до смерти.

— А как еще?

Я вскрикиваю от боли, когда Гэвин помогает мне встать.

— Ты ранена, — говорит он, поднося мою руку к глазам, чтобы оценить раны.

Он смотрит на пальцы, которые располосовали зубы cù sìth. Там будут мои новые шрамы.

Я смотрю на комнату и вздрагиваю, оценив ущерб.

— Прости за кабинет. Меня удивляет, что никто еще не прибежал на шум, который мы тут подняли.

Мебель сломана. Деревянные обломки смешались с битыми стеклами из окон. Вся коллекция из шкафов рассыпана по комнате. Единственное, что уцелело, — это камин, дрова в котором все так же продолжают гореть. Можно считать достижением то, что я в него не попала.

— Там почти не слышно, что происходит в этой части дома, — говорит он. — И я уверен, что нам помогла музыка. Никогда меня так не радовало решение матушки нанять оркестр. — Он смотрит под ноги, где лежит невидимая мне мертвая гончая. — По крайней мере они не смогли услышать его. Я был уверен, что этот проклятый вой разорвет мне барабанные перепонки.

Гэвин внимательно рассматривает мою рану.

Я говорю:

— На самом деле это был не вой — это сила гончей. Просто человеческие уши интерпретируют ее как звук… Ой!

Это он ткнул пальцем в чертову рану.

— Прости. Рана выглядит глубокой.

— Вот и не ройся в ней! — не сдерживаюсь я. — Она просто адски болит. У тебя есть сшивальщики?

— Матушка их не держит.

Я вздыхаю.

— Конечно же, не держит.

— Неужели тебя ничуть не беспокоит то, что случайный фейри атаковал нас и что ты истекаешь кровью в моем кабинете?

— Не беспокоит. Это не первые царапины, которые я заработала, и, уверяю тебя, далеко не самые худшие.

Он моргает.

— Знаешь, я не нахожу это достаточно утешительным.

— Я и не намеревалась тебя утешать.

Я отталкиваю его и нетвердо шагаю к перевернутой кушетке, чтобы присесть.

— Я рассказал тебе свой секрет, — говорит Гэвин. — Но ты свою тайну мне не открыла. Что еще ты скрываешь?

Он подходит и сжимает мою руку в перчатке. Я прикусываю губу, чтобы не закричать, потому что укусы болят невыносимо. Гэвин сует руку в карман брюк и достает носовой платок.

Он смотрит на меня, бинтуя рану.

— Разве это не гнетет тебя? — спрашивает он. — Мне было тяжело.

Мы играем свои роли, притворяясь людьми, которыми были когда-то. Мы оба неким образом сломаны, но разница в том, что я убийца. Во мне живет тьма, которой не обладает он.

— Я не могу сейчас об этом думать, — говорю я. — Если я…

Гэвин резко оборачивается к окну.

— О… — говорит он.

Слабый привкус имбирного хлеба и сладости щекочет мой язык.

— Деррик, — говорю я.

— Я не понимаю ни слова из того, что ты говоришь, — произносит Гэвин в пространство и смотрит на меня. — Это твой пикси, ты с ним и общайся.

— Деррик, покажись. Я тебя не вижу.

Деррик появляется в тот самый миг, когда Гэвин говорит:

— Что?

Пикси летит ко мне.

— Я ждал в саду, а потом мне показалось, что я услышал cù sìth, я прилетел сюда проверить и…

Он начинает лопотать на собственном языке, словно совершенно забыл, что нужно говорить на английском. Его крылья почти не видны и движутся с громким жужжанием.

— Повтори последнюю часть по-английски, — говорю я.

— Их там целая армия, — выпаливает он. — И они уже практически здесь.

Глава 18

Боль от ран исчезает почти сразу. Достаточно лишь обещания битвы, и словно мягкий свет струится по моему телу. Снова охота, снова погоня…

— Сколько? — спрашиваю я.

— Два десятка, — говорит Деррик. — Может, три.

Я на краткий миг закрываю глаза. Оружия, которого я взяла с собой, недостаточно для такого количества врагов.

— Найди Киарана и скажи ему, что мне нужна помощь. И постарайся не оскорблять его, когда будешь это говорить.

Деррик впервые не спорит.

— А как же ты?

Я подхожу к окну — легкому пути отступления теперь, когда расписные окна исчезли. Слава богу, кабинет Гэвина находится на первом этаже.

— У меня оружие неподалеку, еще больше в моем орнитоптере.

И там же я держу свой запас сейгфлюра. Киаран мог иногда отнять его во время тренировок, но в битве я ни разу еще его не теряла.

Деррик порхает у моего плеча.

— Они на Принцесс-стрит и движутся в этом направлении. Ты доберешься до площади Шарлотты?

— Очень на это надеюсь, учитывая, что у меня нет сейгфлюра, — бормочу я, примеряясь к подоконнику, чтобы выпрыгнуть в сад.

— У тебя нет…

— Не волнуйся обо мне. — Я на мгновение прижимаюсь щекой к его крыльям. — Лети.

— Будь осторожна, ладно?

Деррик сияет ярче, взлетая в ночь.

Я разрываю и без того разорванные платье и подъюбник, укорачивая их до уровня над коленями, где видны края панталон, чтобы ткань не сковывала мои движения. Излишки я бросаю на пол и сажусь на подоконник. Туфельки касаются высоких кустов под окнами.

Ливень не прекращается, и мои ноги быстро намокают. Я вздрагиваю от холодного ночного воздуха и ветра, который хлещет мои голые руки. И только я собираюсь спрыгнуть между кустами и стеной, как мое запястье сжимает чья-то рука.

Это Гэвин, и он, похоже, в ярости.

— Ты собираешься туда идти? — спрашивает он. — При том что теперь даже не можешь их видеть?

Я пытаюсь вырваться, но он только крепче сжимает пальцы.

— Я и не говорила, что могу.

— Ты это подразумевала.

— А теперь не подразумеваю, — улыбаюсь я. — У меня есть другие способы.

Гэвин внимательно на меня смотрит.

— Ты выбрала это?

Я прижимаюсь щекой к щеке Гэвина, что идет вразрез со всеми правилами поведения в обществе, которым меня учили. Возбуждение от охоты струится во мне с диким гудением. Я сейчас вне приличий, вне этикета.

— Я этим наслаждаюсь.

Я спрыгиваю на мягкую землю. Туфельки утопают в луже, которая собралась под окном. В саду туман, и темнота еще гуще, чем раньше, поскольку грозовые тучи полностью закрыли небо. Дождь поливает мои голые плечи, холодный ветер промораживает до костей. Сердце колотится в груди, я хочу снова бежать, снова охотиться…

И я уже готова сорваться с места, когда рядом со мной раздается глухой удар.

Это Гэвин.

— Ты что придумал?

Он выпрямляется, высокий и элегантный.

— Я иду с тобой.

— Не глупи.

Я разворачиваюсь и направляюсь к тайнику с оружием.

Он догоняет меня и говорит:

— Это вовсе не глупость. Ты сама сказала, что не можешь их видеть.

— И что?

— Позволь мне видеть их за тебя.

Его лицо скрыто во мраке, но дыхание прерывается.

— Нет, — резко говорю я. — Я не стану тебя в это вмешивать. И мне жаль, что это уже случилось.

— Это мой выбор, Айлиэн.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему ты решил мне помочь?

Он отворачивается, хмурится, словно вспоминая нечто, что очень старался забыть.

— Я однажды пытался помочь, — говорит он, — людям из моего видения. Фейри оказалась слишком быстрой и сломала мне шесть костей, прежде чем я до нее дотянулся.

— Гэвин, я…

— Я считаю, что ты глупишь, — резко говорит он. — Я думаю, что это просто ужасная идея, которая, вполне возможно, закончится смертью для нас обоих. Но если мне суждено умереть, я предпочту знать, что пытался помочь, а не сбежал.

Я ничего не могу на это ответить. Я знаю, что Гэвину нужно вернуться в дом, где безопаснее, где он не будет в компании той, за кем охотятся феи. Они сразу же начнут преследовать его, если выяснят, что Охотницу сопровождал Видящий. Поверить не могу, что я это делаю!

Я вздыхаю.

— Ладно.

Боже, надеюсь, я не пожалею, что согласилась взять его с собой! Мы огибаем дом со стороны сада. Я прислушиваюсь к любым признакам приближения фейри, но ничего не слышу. Инстинктивно тянусь к успокаивающему ожерелью из чертополоха и не нахожу его — и вдруг понимаю, что не могу не только видеть их, но и слышать.

Тихо выругавшись, я спрашиваю:

— Ты слышишь вой?

— Пока нет.

— Хорошо.

Я присаживаюсь возле кустов, вытаскиваю свой саквояж из веток и первым делом достаю из него сапоги. Сдернув с ног проклятые туфельки, я засовываю их внутрь и шнурую более подобающую обувь. Всегда лучше заранее подготовиться к возможному бегу. Если бы только я догадалась взять с собой запас сейгфлюра… Но обычно я держу его дома или в летательном аппарате.

Затем кобура с электропистолетом. Это две вещи, без которых я не выхожу из дома. Я закрепляю ремень на талии и затягиваю пряжку.

— Ты всегда прячешь свое оружие в чужих садах? — спрашивает Гэвин.

— Только когда не хочу быть убитой, — весело отзываюсь я.

Остатки мокрых шелковых перчаток липнут к коже, я стягиваю их и бросаю в сумку. Теперь арбалет. Затем огнемет, который крепится к рукавице моего собственного дизайна. Я затягиваю ремешки на запястье и предплечье, вдоль которого ложится резервуар с горючим.

Я подхватываю арбалет и проверяю его внутреннюю камеру. Там хранятся двенадцать тонких болтов, наконечники которых смочены вытяжкой сейгфлюра. Они сконструированы так, чтобы раскрываться от удара, а внутри находятся крошечные кусочки чертополоха, которых достаточно, чтобы убить фейри почти мгновенно. Натяжное устройство и механизм перезарядки автоматически вытаскивают очередной болт после каждого выстрела.

— Что ж, — говорит Гэвин, — ты определенно не скучала.

— Леди нужно чем-то заняться между попытками рисовать пейзажи.

— Знаешь, я никогда больше не смогу смотреть на женщин прежними глазами. Я буду думать, кто еще может прятать оружие под кустами.

Я улыбаюсь. Мы огибаем живую изгородь и шагаем к боковой калитке, которая со скрипом открывается. Я выглядываю, чтобы проверить, есть ли на темной улице люди. Гэвин выглядывает вместе со мной и кивает, показывая, что фейри там тоже нет.

Единственный шум доносится из дома Гэвина. Из окон слышны смех, разговоры, оркестр, играющий быструю шотландку.

Это первый танец после перерыва на освежающие напитки — тот, к которому я обещала вернуться. Но я пропущу этот танец и все последующие. И не будет способа спасти мою репутацию после этого. Завтра она будет запятнана. И мне повезет, если отец не согласится на первое же предложение, чтобы вытолкнуть меня замуж. Сейчас мой последний шанс вернуться, прежде чем это случится.

Гэвин касается моего плеча.

— Ты в порядке?

Я принимаю решение. То же, что и всегда. Я выбираю выживание. Я выбираю охоту. Потому что отец говорит, что долг превыше всего, а это мой долг.

Гэвин осматривает дорогу.

— Айлиэн, теперь я их слышу.

Я хватаю его за руку и тащу за собой, срываясь на бег мимо соседских домов, отталкивая низко висящие ветки. Я ныряю сквозь ворота в общий сад, они захлопываются за моей спиной с резким грохотом, похожим на выстрел. Мы мчимся по дорожке между деревьев. Мои сапоги скользят и утопают в глубокой грязи.

— Куда мы бежим? — спрашивает Гэвин.

— Если хватит скорости, мы сможем опередить их на пути к площади Шарлотты.

Прочь из сада и на улицу! Мы все дальше от дома Гэвина, его гостей и музыки. Ноги расплескивают лужи, быстрые шаги звучат по мостовой. Я сворачиваю в слабо освещенный проем между двумя фонарями, на площадь Сент-Эндрю, ритм моего дыхания все такой же сильный и легкий. Я сжимаю руку Гэвина, наши пальцы мокрые от дождя.

Он останавливается так резко, что я чуть не падаю.

— Гэвин? — спрашиваю я. — Что случилось?

— Что-то не так, — говорит он. — Я больше не слышу их…

Он втягивает воздух, затем его взгляд фокусируется на чем-то позади меня.

Я оборачиваюсь, но вижу только брусчатку, мокрую и блестящую. Затем вкус дыма оседает на моем языке. Они здесь.

Я сжимаю арбалет. Гэвин притягивает меня к себе.

— Тише, — выдыхает он. — Нас пока не заметили.

Он становится у меня за спиной, чтобы арбалет оказался на уровне его глаз, и поднимает мою руку, чтобы я могла прицелиться.

Я упираю приклад арбалета в плечо и позволяю Гэвину себя направлять. Жуткая кислота силы cù sìth так остро чувствуется на языке, что я не могу сглотнуть. Приходится глубоко дышать через нос и сосредоточиваться на арбалете настолько сильно, что вкус становится едва заметной помехой.

Гэвин шепчет всего одно слово.

— Сейчас.

Я спускаю курок. Резкий вопль ошеломляет настолько, что я едва замечаю течение силы фейри сквозь меня.

Я его слышала! Я смотрю на улицу и вижу, как мостовую заливает кровь.

Мягкий голос Киарана эхом звучит в мозгу.

Ты единственная, кто может справиться с этим.

Seabhagair. Соколиная Охотница.

Гэвин сжимает пальцы, возвращая меня в реальность.

— Пойдем!

Я следую за ним, и мы бежим мимо белых резиденций на площади Сент-Эндрю, в которых темно, не считая нескольких огоньков в окнах подвальных этажей, где все еще работают слуги. Гэвин тянет меня сквозь прореху в кустах, которые ведут в сад в центре площади. Ветви цепляются и бьют по лицу. Юбка рвется еще больше. Мы бежим мимо колонны памятника Мелвиллу и снова на улицу.

Гэвин останавливается, и я едва не врезаюсь в него. Он ставит меня перед собой и помогает целиться.

— Там, — шепчет он. Он так близко, что его дыхание щекочет мне ухо.

Я спускаю курок. Тонкий вопль резонирует с площадью, сила фейри врезается в меня. Грудь расширяется, я распрямляю спину. На этот раз чистая радость убийства едва не оглушает меня. Едва.

Гэвин обнимает меня за талию и разворачивает, другой рукой сжимая мое запястье, чтобы направить арбалет.

— Давай!

Я не медлю, и, как только болт срывается в полет, Гэвин снова меня разворачивает. Его нога оказывается между моими, он крепко прижимает меня к себе, чтобы было проще целиться. Рукой, прижатой к моему животу, он направляет меня.

— Давай!

Я стреляю.

Так мы и действуем: Гэвин указывает, куда стрелять, а я спускаю курок. Кровь и дождь блестят на мостовой. Фонари окрашивают мрачную сцену в оранжевый цвет, их окутывает густой туман. Мокрые волосы падают мне на лицо, Гэвин снова целится моей рукой, и я стреляю. Я задыхаюсь от пьянящей радости, сила наполняет мои легкие, мою грудь. Мы кружимся снова и снова, это наш смертоносный танец. Наши ноги время от времени скользят на брусчатке, но мой прицел не сбивается.

Дыхание Гэвина теплом обдает мою шею. Я чувствую каждый вдох и каждый выдох. Мы движемся вместе куда лучше, чем во время вальса. Наши шаги становятся связанными, едиными, все более синхронными. Каждое убийство заостряет мою восприимчивость к феям. Вскоре я могу стрелять раньше, чем Гэвин заговорит, ощущая, куда именно нужно целиться.

Концентрированный вкус дыма от силы cù sìth высушил рот и горло, но я слишком довольна, чтобы об этом беспокоиться. Я легкая, как сам воздух, несокрушимая, сильная…

До тех пор, пока Гэвин не разворачивает меня в очередной раз и я не слышу многозначительный щелчок, прежде чем спускаю курок. У меня закончились болты.

— Твой пистолет? — спрашивает Гэвин.

Я вырываюсь из его объятий и забрасываю арбалет в петлю за плечом.

— Он нужен мне, чтобы защищаться на пути к площади Шарлотты, — отвечаю я, улыбаясь. — Не волнуйся, у меня есть сюрприз.

Я поворачиваю колесико, чтобы активировать огнемет, и тянусь в кошель за стеклянной бутылкой. Сую ее в руки Гэвину.

— Вот. Отвлекающий маневр. Брось ее в ближайшую cù sìth.

На миг мне кажется, что сейчас он улыбнется. А затем он бросает бутылку через три метра. И стекло разбивается под визг cù sìth.

Я разворачиваюсь на звук, раскрыв ладонь, и двигаю запястьем. Смесь алкоголя и сейгфлюра из отделения для горючего воспламеняется сразу же. Огонь вырывается из центра моей перчатки. Всюду вокруг нас я слышу отчаянные вопли cù sìth. Затем тонкий, пронзительный вой звенит у меня в голове.

Гэвин тянется к моей сумке и выхватывает очередную бутылку, но вой разносит ее на осколки прежде, чем он успевает ее метнуть. Проклятье! Я не ожидала этого, когда собирала арсенал. Вонь алкоголя, смешанного с сейгфлюром, паленого меха и плоти забивает мне ноздри. В ушах звенит, они снова кровоточат от воплей. Не думаю, что выдержу это и дальше.

Я толкаю Гэвина перед собой.

— Беги! — кричу я, хотя и знаю, что он меня не слышит: его уши тоже кровоточат. Кровь и дождевая вода стекают с его лица, пятная ворот белой рубашки.

Мы снова бежим, расплескивая грязь по своим бальным нарядам. Воздух настолько холодный, что дыхание вырывается облачками тумана. Вой за нашими спинами затихает. Мы мчимся по Джордж-стрит, скользя и спотыкаясь на мокрой брусчатке. Голова болит так сильно, что я почти ничего не вижу. Мы бежим, а порванное мокрое платье облепляет мне бедра, мешая полноценному движению, и мышцы горят от усилий.

— Они близко?

Гэвин морщится от боли, и я понимаю, что ему тоже досталось.

— Беги, — отвечает он.

Новый город строился симметрично, сеткой. Легко путешествовать, зато нет ни узких тупиков, в которых можно укрыться, ни подземных переходов, ни темных переулков, что могли бы спрятать нас. А потому для побега он совершенно непрактичен. Улицы слишком длинные и прямые, чтобы обогнать противника.

— Нам нужно разделиться, — выдаю я между двумя вдохами.

— Что? — Гэвин изумленно смотрит на меня. — Нет. Это…

— Отправляйся по Янг, — говорю я. — Жди меня у орнитоптера в центре площади Шарлотты. Они погонятся за мной.

Я должна увести фейри от Гэвина, прежде чем они снова окружат нас. В электропистолете только восемь капсул — этого недостаточно, чтобы защититься при таком исходе.

Одна стеклянная бутыль в моей сумке довольно толстая, чтобы пережить вой. Я выливаю ее содержимое полосой поперек дороги. Пламя срывается с моей ладони, поджигая ее.

— Это даст нам минуту, — говорю я. — Теперь беги!

Я мчусь к Роуз-стрит.

— Проклятье, Айлиэн, — кричит мне в спину Гэвин, — ты же не можешь их видеть!

Мне и не нужно. Киаран говорил, что сейгфлюр будет помехой, что я должна научиться сражаться без него. Пришло время это проверить.

Но когда я бегу по улице в направлении своего дома, густой дымный вкус фейри во рту усиливается так, что перехватывает дыхание. Они слишком близко. А я недостаточно быстра, чтобы обогнать их.

Именно в тот момент я замечаю часовую башню, электрическое сердце Нового города. В отсутствие узких переулков, куда можно нырнуть, без сейгфлюра, чтобы защититься, это единственный способ добраться живой до площади Шарлотты. Я бросаюсь к двери и пробиваю ее ногой, отправляя в полет щепки дуба и облако пыли.

Заскочив внутрь, я бегу вверх по лестнице. Каждый шаг отмечается щелчком вращающихся двигателей, которые генерируют электричество для Нового города. Электричество жужжит вокруг меня, как миллионы злобных пчел.

«Думай!»

Вверх, вверх… И еще один пролет скрипучих деревянных ступеней — к часам и их светящемуся циферблату. Я бегу, пробиваясь сквозь боль в голове, быстро, как только могу. Часовая башня оборудована двумя выходами: в первую дверь я вломилась, а вторая находится сбоку и выходит на Принцесс-стрит, в конце шахты башни. Если я до нее доберусь, это разделит фейри и заставит их бежать в обход, по длинной дороге, чтобы меня найти. Так я могу выиграть несколько минут на бег, и это лучший шанс добраться до орнитоптера.

Тик-так, тик-так…

Этот звук заставляет меня двигаться сквозь жужжащее электричество еще быстрее, с лихорадочной скоростью. Я влетаю в дверь над мостом, который соединяет две стороны башни. Понятия не имею, как быстро бегут cù sìth, но я уверена, что время себе выиграла.

Вверх еще на один пролет… Я оказываюсь на вершине и нахожу деревянную платформу, которая куда ýже того, что я ожидала.

«Спокойно. Только спокойно!»

Прищурившись, я оцениваю работающий внизу механизм и то, как движутся и вращаются его детали. Движения однородные. Веревка с заводными гирями свисает с потолка до основания шахты. Если я не поймаю ее в прыжке, то попаду в механизм. Если я промедлю… Что ж, тоже ничего хорошего не выйдет.

Я оглядываюсь.

Тик-так, тик-так

Время на исходе. Вкус силы фейри так силен, что больно глотать. Я отрываю еще одну полосу ткани от нижней юбки и оборачиваю незащищенную руку. Вкус нарастает, палящая сухость все глубже проникает в горло.

Тик-так, тик-так

Я с трудом ловлю воздух. Если я не прыгну, остальные могут ждать меня по ту сторону двери, чтобы разорвать на части, как только я спущусь. У меня нет ни единого шанса победить вслепую, их слишком много.

Что-то цепляется за мое платье. Невидимые зубы разрывают материал у меня на бедрах. Я вскрикиваю и инстинктивно пинаю это что-то. Сапог попадает по фейри, которого я не вижу, и в ответ раздается визг.

Тик-так, тик-так

Поздно менять решение и бежать к лестнице. Поэтому я разворачиваюсь и прыгаю с платформы.

Глава 19

Мои пальцы сжимаются на веревке заводной гири. Трение прожигает ткань, которой я обернула руку, когда я скольжу, чтобы зависнуть над массивной вращающейся шестерней. Мои ноги болтаются в воздухе, носки едва не касаются толстого металла подо мной. Жалящей боли в ладонях и пальцах практически достаточно, чтобы их разжать. Мышцы на руках напрягаются от усилия удержаться на месте, пока я смотрю на вращающуюся подо мной шестерню. Она движется в окружении мелких шестерен, и во время каждого полного оборота появляется небольшое отверстие. Под ним еще одна, плоская шестерня, тоже вращается.

Туда… вокруг… наружу. Вот отверстие. Я отслеживаю движения, пока не запоминаю, пока не уверена, что идеально подгадаю время. И в ту секунду, когда появляется отверстие, я отпускаю веревку и позволяю себе упасть.

Оказавшись в воздухе, я закрываю глаза. Первый, о ком я думаю, — совершенно безо всякой причины! — это Киаран. Его редкая почти-улыбка, краткие, едва уловимые признаки уязвимости, которые он выказывает, когда ненадолго утратит контроль.

Мое тело врезается в металл шестерни неизящной кучей.

«Дьявол и черти его, как больно!»

Я поднимаюсь на ноги и балансирую на краю шестерни. Она вращается, и я замечаю еще один проем, под которым можно рассмотреть деревянный пол часовой башни. Еще одно падение, не так уж и высоко. Я изучаю стены шахты, чтобы найти хоть что-то, что позволит мне слезть.

Несколько металлических скоб торчат из внутренней стены башни. Когда шестерня поворачивается снова, я прыгаю. Мои руки хватаются за одну из скоб, я рывком посылаю тело на вторую, затем на третью и падаю на деревянный пол, гася инерцию ногами. Зубы громко щелкают от столкновения.

Впервые я благодарна Киарану за бесконечные тренировочные бои. Если бы он не гонял меня так беспощадно, я не смогла бы прыгать с часовых башен и игнорировать боль от падения. Я встаю, как он всегда велит.

Служебная дверь там, где я и предполагала. Со второй попытки мне удается ее вышибить — петли стонут, дерево трескается. Пыль летит в лицо, когда я выныриваю наружу и втягиваю холодный ночной воздух.

На той стороне дороги я замечаю постамент с белым памятником, поставленным в честь сэра Вальтера Скотта на краю Нор-Лох. Принцесс-стрит, наконец-то!

— Почти на месте, — бормочу я.

Ноги протестуют, но я бегу к площади Шарлотты. Дождь припустил сильнее и стекает с волос мне на лоб, а я бегу мимо кирпичных белых зданий с узенькими фасадами. Дыхание перехватывает, когда дымная сухость вновь наполняет мой рот. Гончие воют снова, очень близко. Я не думала, что они догонят меня так быстро, а мой огнемет под таким дождем потеряет свою эффективность. Но у меня все еще есть пистолет.

Я выдергиваю оружие из кобуры. Шипы токопровода поднимаются, разрядник раскрывается цветком, я разворачиваюсь и целюсь в точку, от которой вкус во рту начинает жечь язык. Молясь, чтобы инстинкты меня не подвели, я спускаю курок.

Невидимая гончая вопит, и я победно улыбаюсь, глядя, как электричество змеится, очерчивая невидимую цель. Я бы насладилась убийством, будь у меня время.

Я бегу по улице, тяжело дыша, и вид орнитоптера придает мне сил мчаться быстрее. Гэвин уже внутри.

— Айлиэн!

Он явно рад видеть меня.

Я сдергиваю арбалет и сумку со спины и забрасываю в кабину. Затем прыгаю на кожаное сиденье, щелкаю тумблерами, заводя аппарат, и вжимаю педали в пол — для скоростного взлета. Орнитоптер быстро поднимается, мощно хлопая крыльями.

Внизу под нами воют гончие, их разочарование эхом разносится по площади. Надеюсь, Деррик и Киаран с ними справятся, раз уж я не смогла.

Дождь барабанит по крыльям, когда мы поднимаемся над площадью Шарлотты. Я запрокидываю лицо навстречу каплям и делаю долгий вдох.

Мы парим в хмуром небе над Эдинбургом. Тучи окутывают здания Нового города, но оранжевый свет фонарей все еще виден. Воздух здесь холоднее, сырости больше. Она пропитывает мое грязное платье, и я дрожу.

Я смотрю на туманный город внизу и даю возможность мышцам расслабиться. Потом закрываю глаза, позволяя машине уносить меня все дальше от ответственности и сломанной печати, которая угрожает жизням всех, кто мне дорог.

Некоторое время спустя мы поднимаемся над Литом, и мерное покачивание машины успокаивает меня. Хлопанье крыльев отдаленно напоминает пульс, размеренный и негромкий.

Шшух-шух, шшух-шух…

— Спасибо, — говорю я Гэвину, когда дыхание успокаивается. — За то, что помог.

— Всегда готов прийти на помощь леди в затруднительном положении, — отвечает он. — Это мой долг как джентльмена.

Я смотрю на него с улыбкой и откидываюсь на сиденье.

— Они искали тебя, — тихо говорит он. — Именно тебя, я прав?

Здесь, наверху, так тихо, почти нет звуков, кроме дождя и хлопанья крыльев. Я выкручиваю штурвал к Форсу и изучаю мачты кораблей, проступающие сквозь туман.

— Айе.

— Ты не Видящая, — говорит он.

По лицу Гэвина невозможно ничего прочитать. Я жалею, что не могу подслушать его мысли. Это помогло бы решить, сколько я могу ему рассказать, какой опасности могу его подвергнуть.

Гэвин смотрит на спокойное море тумана, дыхание у него ровное.

— Я больше ни черта о тебе не знаю, верно?

Глотать мне больно. Горло сжимается, и я думаю, что могу подавиться своим ответом.

— Я та же, кем была всегда.

Не знаю, почему мне так хочется солгать ему. Гэвин видит фей, он знает, что они делают с людьми. Он помог мне и сильно рисковал сам. И все же я хочу, чтобы он смотрел на меня как раньше, на балу, до того момента, когда Деррик вернулся из кухни, без вопроса во взгляде. С уверенностью, что я именно та женщина, которую он оставил два года назад.

Вместо этого я сижу в темной летающей машине, на мне остатки платья, покрытые кровью и грязью. Я потеряла счет фейри, которых только что уничтожила. Я испорченная леди, которая сделала свой выбор. Вот кто я, ночная тварь, которая пирует на смерти и разрушении.

— Нет, — говорит он. — Ты не та же. Так что ты такое, Айлиэн? После того, что случилось, я имею право знать.

Я снимаю огнемет с руки и сдергиваю перчатку. Бросаю их назад, в кабину орнитоптера. Что ты такое? Я недостойна теперь даже «кто». Он, наверное, считает, что я ничуть не лучше тварей, на которых охочусь.

— Я человек, — огрызаюсь я. — Вот что я такое. Как и ты.

— Как и я? — говорит Гэвин. — Я никогда не мог двигаться с их скоростью. Я не могу так драться. Ты убивала этих существ без… — Он резко втягивает воздух. — Прости, я не хотел, чтобы это звучало как обвинение.

Моя злость блекнет. Я хватаюсь за край того, что раньше было нижней юбкой, и отрываю полоску, чтобы перевязать раненую ладонь.

— Я понимаю. Учитывая обстоятельства, ты вел себя довольно спокойно, — говорю я.

— Всего лишь держал лицо, — отвечает он, махнув рукой. — Было бы не очень мужественно визжать там, как девчонка, правда?

— Не очень.

Мы снова молчим. Я продолжаю управлять орнитоптером, поднимая его над туманом, к звездам.

— Что случилось? — спрашивает он.

Он поделился со мной всем, рассказал, что значит быть Видящим. Я ответила ему сменой темы и скрыла свои секреты. Я обращалась с ним так же, как с Киараном, так же, как с Кэтрин. И кем же меня делает эта неспособность кому-либо доверять? Даже тем, кого я люблю?

— Моя мать, — говорю я быстро, чтобы не успеть пожалеть об этом или передумать и снова солгать. — Ее убила фейри. Вот почему.

«Вот почему я такая».

Я чувствую, как у него перехватывает дыхание.

— Значит, это не нападение животного.

— Нет. — Я пытаюсь не дать воспоминаниям всплыть, вернуть их в пустоту, где им самое место. — Не нападение животного.

— И теперь тебе нравится их убивать, правда?

Гэвин говорит это так тихо, что я почти не слышу его.

Мои щеки горят.

— Айе.

Мне становится стыдно при этом признании. Будь он Киараном, последний факт был бы поводом для гордости. Но Гэвин не может не понимать, что подруга его детства сменила женственность на жестокость. Что девушки, которую он знал, больше нет.

— Твой пикси называл тебя… Что это было?

Слово. Слово, которое все изменило.

— Соколиной Охотницей.

— Это ничего не меняет, знаешь ли. Ты все равно мне небезразлична. — Теперь он немного медлит. — Но ты меня до смерти пугаешь.

В нормальных обстоятельствах мою грудь сдавило бы болью от этих слов. Подруга детства Гэвина являла собой образец пристойности. У нее не было секретов, она испытывала лишь положенные эмоции. Она бежала бы от фейри, когда Гэвин ее попросил. Она бы полагалась на то, что он ее защитит.

Апатия должна была быть непроницаемой стеной, которая хранит меня и оберегает. Мне должно было быть все равно, что он обо мне думает. Я хочу притворяться, что он лишь глупый мальчишка, который просто перестал меня понимать. Вот только он не глупый мальчишка. И эта правда ранит остро и больно, не хуже клинка.

— Я тебя не виню, — говорю я.

Он отвечает тяжелым взглядом.

— Это убьет тебя. Охота на них.

— Возможно, — признаю я. — Но я не могу стать той, кем была раньше. Планировать балы и свадьбу — это больше не для меня.

Охота у меня в крови. Голос в моей голове, который командует мною, сила, которая мной управляет. Это часть меня, которая не исчезнет до самой смерти.

— Я думаю, — говорит он, — что и не для меня.

Я почти говорю ему «прости», как делала тогда, в саду.

«Прости, что втянула тебя во все это. Прости, что ты начал чувствовать, что должен меня защитить. Мне жаль, что ты тоже не можешь вернуться».

Но я не говорю этого. Я пытаюсь придумать нечто легкое и веселое, но тут Гэвин хватает меня за руку.

— Гэвин?

— За нами что-то есть.

Глава 20

Я немедленно вспоминаю, что на мне нет ожерелья из чертополоха. К счастью, есть запасные связки в орнитоптере. Я вытаскиваю свежую сплетенную нить и завязываю кончики. Когда ожерелье уже вокруг шеи, я оглядываюсь. И мои пальцы впиваются в сиденье, я не могу сдержать вскрик. Проклятье!

Sluagh. Их десятки.

Призрачные создания взмахивают огромными грациозными крыльями, вокруг них сгущается туман. Они выглядят почти как драконы с переливающейся разными оттенками серого кожей, такой тонкой, что видны угловатые заостренные скелеты под ней. Они сильнее cù sìth, но не физической силой. Кожа на их шеях и крыльях достаточно тонка, чтобы прорезать ее клинком.

— Что это? — спрашивает Гэвин.

— Sluagh.

— Это невозможно, — говорит он. — Sluagh не видели уже…

— Больше двух тысяч лет, — заканчиваю я за него. — Но я могла не сказать тебе еще одной вещи.

— Да ну? — тянет он. — Я поражен.

Один из sluagh испускает вопль и ускоряется в направлении орнитоптера, взмахивая полупрозрачными драконьими крыльями так быстро, что они не видны в воздухе. Другие окружают своего лидера с флангов. По мере того как они приближаются, холодная, гладкая тяжесть скользит по моему языку.

Гэвин говорит:

— На этот раз нам нужно бежать. Нам очень, очень нужно…

Средний sluagh открывает рот и выдыхает бледно-белый туман, который несется к нам с поразительной скоростью. Я хватаю металлический козырек от дождя и поднимаю как раз вовремя, чтобы блокировать испарения sluagh. Вспышка настолько сильна, что способна испепелить плоть, и металлический козырек жжет мне пальцы. Я отпускаю его, когда sluagh пролетают мимо, и прикусываю язык от боли.

— Какого дьявола это было? — говорит Гэвин.

Я заставляю себя подняться, руки у меня дрожат.

— Я должна была упомянуть, что они выдыхают испепеляющий туман, да?

— Твоя способность к общению просто ужасна, ты об этом знаешь?

Я игнорирую его слова и снова сажусь на переднее сиденье, щелкая переключателем, чтобы увеличить скорость. Крылья машут все быстрее и быстрее, машина начинает стонать от усилий и скорости. Я никогда не испытывала орнитоптер в подобных экстремальных условиях, но мотор должен выдержать. Орнитоптер содрогается чуть больше обычного, но продолжает лететь так же гладко.

Ускорение позволяет нам оторваться от sluagh, но скорости все еще недостаточно, чтобы их перегнать. Я вдавливаю педали в пол. Аппарат дергается, крылья хлопают чаще.

— Вот, — говорю я, вставая, — держи штурвал.

Гэвин проскальзывает на водительское сиденье.

— Пара инструкций мне бы не помешала.

Sluagh уже так близко! Мое сердце колотится о ребра. Я должна сделать что-то, пока они не облепили корабль.

— Сделай так, чтобы в нас было сложно попасть, и держись над водой. — Я бросаю на него быстрый взгляд. — А я сделаю так, чтобы тебя не убили.

— Чрезвычайно заботливо! Женщина явно добивается моего сердца.

Я пинаю рычаг ногой. Центральное отделение открывается, и я вытаскиваю массивный арбалет. Он устанавливается на подвижную опору, поэтому я смогу свободно вращать тяжелое оружие и стоять более устойчиво, чем с полным его весом в руках. К тому же я добавила ручки для быстрого срабатывания механизма. Внутреннее отделение оснащено той же системой перезарядки, что и у маленького арбалета, только болты у этого в два раза больше.

— Итак, — говорит Гэвин, — полагаю, бежать мы не будем?

— Верно.

Я приноравливаюсь к прицелу, но стоит мне потянуть за ручки, как орнитоптер ныряет. Механизм арбалета срабатывает, и дуло стреляет. Промах. Проклятье! Я практиковалась с ним, но никогда еще в таких условиях.

— Ровнее, Гэвин, — говорю я.

— Я пытаюсь. Ты хоть понимаешь, как давно я не летал на такой штуке?

Я только улыбаюсь и сосредоточиваюсь на прицеле. Орнитоптер содрогается, его мотает из стороны в сторону, но я двигаюсь вместе с ним. Глубоко вдыхаю. На выдохе я выпускаю очередной болт. Он попадает sluagh прямо в шею. Отличный выстрел!

Sluagh кричит и взрывается во вспышке света. Облако тумана окружает наш аппарат, клубится и окутывает все таким холодом, что капли дождя на моих руках замерзают.

Sluagh испускают злобные, оглушительные вскрики и начинают яростно кружить вокруг аппарата, прозрачные глаза ярко светятся. Их так много! Я разворачиваю арбалет, чтобы прицелиться, но они слишком сильны. Sluagh вьются вокруг машины, и я пригибаюсь, когда один из них пытается достать меня когтями.

Внезапно они все вместе бросаются на нас.

— Резко влево! — кричу я Гэвину.

Орнитоптер виляет, я едва не теряю равновесие. Sluagh снова кричат и заходят на второй круг. Они подвижные и быстрые. Один из них плюет в меня туманом, я еле успеваю пригнуться.

Я пытаюсь устоять на ногах и при этом не оторваться от прицела, который навожу на sluagh, пытавшегося достать меня когтями.

«Дыши, — говорю я себе. — Спокойно!»

Я снова тяну за ручки. Болт вылетает со скоростью молнии и попадает в sluagh. Фейри взрывается, и холодный туман попадает в меня.

Оставшиеся sluagh с пронзительными криками снова ныряют, дико хлопая крыльями. Когти хватают меня за одежду и полосуют голые плечи. Я падаю на колени. И вижу только жилистые хлопающие крылья.

Прежде чем я успеваю вернуться к арбалету, один из sluagh бросается на меня. Я готовлюсь к тяжелому удару.

Но он пролетает сквозь меня. И это ощущается так, словно из меня вырвали душу.

Я пытаюсь вдохнуть, но добиваюсь лишь клокотания в горле. Горло зажато, холод сковал легкие, распространяясь внутри и замораживая сердце. Sluagh возникает надо мной и выгибается, чтобы снова нырнуть.

«Гэвин…»

Мне удается повернуть голову. Фейри летит к Гэвину, который смотрит в другую сторону. Потому что верит мне, верит, что я его спасу.

Я подавляю крик, поскольку двигаться сквозь лед невыносимо больно, и бросаюсь к нему. Пролетаю сквозь леденящее тело sluagh, врезаюсь в Гэвина и пришпиливаю его собой к полу орнитоптера. Sluagh проносится над нами.

На миг я прижимаюсь щекой к мокрой и скользкой шее Гэвина. Все тело болит, я дрожу от холода.

— Твое колено давит мне на спину, — говорит Гэвин.

— Не за что, — бормочу я, но язык не слушается.

Я поднимаюсь на ноги и спотыкаюсь — мышцы противятся внезапному движению. Перед глазами пляшут черные точки, все плывет, сосредоточиться не удается. Я зажмуриваюсь и трясу головой. Окажись здесь Киаран, он сказал бы: «Встань и двигайся». Секунды, потраченной на сражение с болью, хватит врагу, чтобы перегруппироваться.

— Ты в порядке? — спрашивает Гэвин.

— Нормально.

Я хватаю арбалет и разворачиваю на стойке, моргая и пытаясь прицелиться сквозь искры из глаз. Я дергаю ручки на себя. Снова промах. Тихо ругаясь и пытаясь заставить тело слушаться, я сжимаю и разжимаю замерзшие пальцы, чтобы согреться.

Успокаивая себя, я смотрю сквозь прицел. Sluagh скрипит и направляется прямо на меня так быстро, что я едва успеваю выстрелить очередным болтом. Болт попадает в шею, и тварь взрывается белым паром.

Сила фейри скользит в меня, теплая и мягкая. Тело так заряжено, так полно энергии, что моя кровь снова становится горячей. Я целюсь и быстро выпускаю один болт за другим. Я убиваю с такой эффективностью, что sluagh не могут приблизиться к аппарату. Гэвин разворачивает орнитоптер кругами, и мокрые волосы хлещут меня по лицу, когда я стреляю в нового sluagh.

Промокшие нижние юбки липнут к бедрам, дождь хлещет по коже, лед умирающих sluagh покрывает мои руки.

С каждым новым убийством моя подвижность растет. Мое сознание проясняется. Убийство — самая простая в мире вещь, не усложненная эмоциями. Есть только я и мои жертвы. Охотница и добыча.

Грудь распирает от триумфа, от чистого облегчения. Разум повторяет одно слово, пока я убиваю. Благословение. Молитву. Еще.

Остается только один sluagh. Он кружит в облаках, как пугливый призрак. У меня закончились болты, остался только пистолет. Но жертва должна быть намного ближе, чтобы я могла попасть. И я знаю, что нужно сделать.

Sluagh проскальзывает под нами, все еще осторожничая. Я тянусь в среднее отделение и вытаскиваю холщовую сумку, одновременно вынимая пистолет из кобуры.

— Айлиэн… — говорит Гэвин.

Sluagh поднимается, готовясь к атаке. Я улыбаюсь Гэвину и дышу так тяжело от убийств, что мои легкие едва не взрываются.

— Позаботься о моем малыше.

Он моргает.

— Прошу прощения?

— О моем орнитоптере.

Я встаю на сиденье и бросаюсь в небо. Воздух ревет вокруг меня. Гэвин кричит мое имя, его голос эхом звучит между туч. То, что осталось от моих юбок, взлетает вверх, когда я набираю скорость, и приходится прихлопнуть их, чтобы открыть себе обзор.

Я держу пистолет перед собой и, падая, целюсь в голову sluagh.

«Теперь спокойно».

Я спускаю курок.

Sluagh взрывается в облаке электричества и тумана. Холодная, густая дымка окутывает меня. Я пролетаю ее насквозь, и лед покрывает мою кожу и волосы.

Я тяну шнур, прикрепленный к рюкзаку на моей спине. Шелковый материал раскрывается и дергает меня в небо. Я закрываю глаза, заталкиваю пистолет в кобуру и скольжу над водой. Море плещется внизу, ритмичное, успокаивающее. Мягкий ветер гладит мои щеки, пока я спускаюсь.

Я наслаждаюсь последним спокойным мгновением, ощущая, как сила фейри омывает меня, щекочет под кожей тихим электрическим током, который находит путь сквозь мое тело. Я позволяю себе расслабиться в комфортных объятиях парашюта и слушать волны, шипение ветра, шорох дождя.

Пока мне не остается ничего, кроме как рухнуть в воду. Я хватаюсь за лямки парашюта и подтягиваюсь, опускаясь так низко к поверхности, как только осмеливаюсь, а затем отстегиваю его.

Я пролетаю несколько футов, и вода ощущается твердой, как камень, и такой холодной, что я едва не глотаю ее от неожиданности. А затем меня тянет вниз, вниз и вниз вечно изменчивым течением Форта.

Я борюсь и выныриваю на поверхность глотнуть воздуха, открыть глаза и посмотреть на низкие, тяжелые тучи, на продолжающийся дождь. Я едва могу пошевелиться, но заставляю ноги двигаться, чтобы любым способом удержаться на плаву. Я борюсь с течением. Мои ноги болят и немеют. Я глотаю соленую воду, которая вызывает тошноту, и меня вновь затягивает глубина.

Я выбиваюсь наверх и отчаянно оглядываюсь в поисках берега. Неподалеку от меня каменистый пляж.

Доплыть туда — просто пытка. Тяжелое, пропитанное водой платье тянет меня под воду и путается вокруг ног. Это помеха, испытание моей силы. И я выдерживаю его, выплывая при помощи начинающегося прилива, а затем выползаю на животе по острым камням пляжа и наконец оказываюсь на суше.

Я выкашливаю воду из легких и перекатываюсь на спину. Дождь падает мне на лицо, стекает по щекам. Я прижимаю ладонь к груди и чувствую, как ровно колотится сердце.

«Жива. Все еще жива».

Я наблюдаю, как тучи скользят надо мной, и от их скорости кружится голова. Не знаю, сколько я там лежу. Время перестает существовать. Меня интересует только орган, размеренно бьющийся под моими пальцами.

— Айлиэн!

Я медленно поворачиваю голову. Зрение затуманено, но я узнаю Гэвина, который бежит ко мне. Орнитоптер стоит на пляже за его спиной. Я даже не слышала, как он приземлился.

— Айлиэн, слава Богу! — Он падает рядом со мной на колени. — Ты ранена?

— Нет, — хриплю я, слизывая с губ соль. — Но пару минут полежу. — Слова получаются смазанными. — Видишь? Меня сложно убить.

Гэвин тихо ругается, стаскивает камзол и укрывает меня.

— Если смерть когда-нибудь придет за тобой, то только по твоей же собственной глупости.

— Вода холодная, — говорю я.

— Это потому, что ты в ней лежишь.

Он пытается на меня не кричать. Сочувственный, джентльменский подход к женщине, которую он, без сомнения, считает сумасшедшей.

Я лениво улыбаюсь и смотрю, как его светлые кудри прилипли к воротнику грязной рубашки. Воспоминание мелькает само собой: о том дне, когда он уехал в Оксфорд. Глупая клятва, которую я себе принесла: когда Гэвин вернется, он никогда уже не будет воспринимать меня как вторую сестру.

Мысль об этом заставляет меня рассмеяться.

— Знаешь, я писала тебе, пока тебя не было.

Господи, зачем я это говорю? Мой разум мутится, я не могу сосредоточиться. Наверное, из-за холода.

Гэвин потрясенно смотрит на меня.

— Прошу прощения?

— Письма. Пять писем.

— Я никогда не получал этих писем.

Я снова смеюсь, и смех получается пьяный, а потом ерзаю на острых камнях. Волна накатывает и снова полностью накрывает мои ноги, но я все еще не собираюсь шевелиться. Кажется, я потеряю сознание, если двинусь с места.

— Я их не отправляла.

— И что в них было?

— Дорогой Гэвин. — Мои зубы стучат, отбивая слова. — Сегодня я нечаянно размазала чернила по губам. Я думала о тебе.

— Ты этого не писала.

— Писала. — Я улыбаюсь. — Если бы я писала тебе сегодня, вышло бы так: «Дорогой Гэвин, сегодня я спасла тебе жизнь. Пожалуйста, вспомни об этом, прежде чем меня отчитывать».

Он подтягивает меня в сидячее положение. Накатывает еще одна волна, и я начинаю неконтролируемо дрожать. Зубы стучат так сильно, что болит челюсть.

— Насколько я помню, — говорит он, плотнее укутывая меня камзолом, — ты бросилась на меня сзади.

— И что?

— Откуда мне знать, что я действительно был в опасности? Возможно, ты просто хотела пообниматься.

Я прищуриваюсь.

— Предаемся мечтаниям, лорд Гэллоуэй?

— Сейчас я мечтаю опустошить пару графинов. Выпивка мне не повредила бы. — Он смотрит на летательный аппарат. — Полагаю, в твоем орнитоптере виски нет.

— Я не пью за рулем. А если бы и пила, с тобой не поделилась бы.

— Гарпия.

— Хам. Я все еще сижу в воде.

— Хочешь, чтобы я помог тебе встать?

Мои ноги, скорее всего, не выдержат. На то, чтобы доплыть до берега, ушло слишком много сил, и я сомневаюсь, что после такого тело будет меня слушаться.

— Хм… — говорю я неуверенно. — Нет, спасибо.

Я опираюсь руками на дьявольски острые камни, и у меня получается подняться на дрожащих ногах. Колени дрожат. Ох, проклятье…

Гэвин обнимает меня за талию.

— Я держу тебя, — бормочет он.

Я поднимаю глаза, но слишком темно, чтобы я могла его рассмотреть. Он так тих, а его дыхание так же неторопливо, как плеск волн вокруг моих ног. И так же ритмично, как окружающий нас дождь.

Как он может быть так спокоен после всего этого? Я была той, кто принес разрушения в его жизнь. Он никогда больше не сможет прятаться, только не здесь.

Он никогда не будет в безопасности рядом со мной.

Если бы мои дрожащие ноги позволили, я бы отпустила его плечи.

— Я не стану винить тебя, если после сегодняшней ночи ты больше не захочешь меня видеть, — говорю я.

— С чего бы я не захотел?

— С того, — говорю я немного беспомощно, — что ты пытался избежать фей, а я навела их прямо на тебя.

— Такая мысль приходила мне в голову.

Я киваю. У него нет умений, которые позволили бы с ними драться. Энергия Видящих — это приманка, на которую клюнет любой фейри. За ним будут охотиться так же, как и за мной.

— Но если бы я поступил так — ушел, каким бы я мог называться другом?

— Умным, — говорю я.

— Но не хорошим. А я человек иного склада.

Я смотрю на него. И думаю, считает ли он меня сломленной безвозвратно. Может быть, он здесь лишь из чувства долга, потому что мы росли вместе? Пусть я не завишу от него, как Кэтрин, но он ведет себя так, словно отвечает за меня. Как всегда.

— Гэвин, — говорю я, помедлив. — Мне… кажется…

— Что?

Мне нужен контроль. Я не должна чувствовать себя такой уязвимой и открытой. Это просто усталость после боя, наверняка она.

— Что остаток пути я могу проделать сама, — завершаю я.

— Хорошо. Тогда я тебя отпускаю.

Гэвин осторожно разжимает руки. Я вскрикиваю, когда ноги подо мной подгибаются. Я бы упала, если бы он снова меня не поймал. В темноте я вижу блеск его зубов, его широкую улыбку. Он наслаждается.

Я едва не ругаюсь. Надменный обормот!

— Ты не мог бы…

— Может, пропустим преамбулу? Ты же хочешь, чтобы я понес тебя на руках.

— Тебе обязательно быть таким довольным?

— А почему нет? — говорит он. — Не каждый день удается поносить на руках леди.

Я прожигаю его взглядом.

— Нужно было позволить sluagh тебя сожрать.

— Ах, но тогда бы ты осталась одна на этом пляже, замерзшая, мокрая, и никто не мог бы нести тебя на своих сильных, заждавшихся руках.

— Ты наслаждаешься этим, верно?

— Безмерно.

Гэвин поднимает меня и держит так, чтобы я была прижата к его телу. Я удивляюсь, насколько ловко у него получается. Интересно, скольких леди он выносил с замерзших пляжей?

Моя спина остается прямой и зажатой. Куда полагается девать эти чертовы руки? Я неуклюже хлопаю Гэвина по плечу и решаюсь ухватиться за его рубашку. Что говорят другие женщины, когда их несут? Теряют сознание?

— Э… — неловко говорю я, — спасибо.

Палец Гэвина гладит меня по руке. Утешительный жест, но он кажется очень личным и очень знакомым. Я поначалу напрягаюсь, но затем расслабляюсь и устраиваюсь поудобнее.

— Ты ненавидишь просить о помощи, так ведь?

Впервые в жизни мне хочется быть с кем-то откровенной. Каково это — не скрываться и не притворяться? У меня так много секретов от Гэвина, что это едва его не убило. Но я уже так привыкла лгать, что, скорее всего, не способна на что-то другое.

— Я должна сама о себе заботиться, — говорю я.

Гэвин останавливается.

— Я знаю.

Он смотрит на меня уже серьезно.

— Но ты не должна отказываться от предложений позаботиться о тебе. Некоторые люди не настолько удачливы, чтобы дождаться подобного.

Глава 21

— Ты знаешь, — говорит Деррик со своего насеста на подоконнике, — кажется, у меня сегодня утром нечто вроде головной боли. Не думал, что она бывает у фейри.

Он мягко светится в утренних лучах, которые падают через окно моей спальни. Я замечаю, как он косится на сияющие части электропистолета, который я решила почистить после того, как вчера использовала в качестве балласта при погружении в Форт. Если за пикси не следить, он утащит детали, и потом я буду находить их в разных местах гардеробной.

— Возможно, это похмелье от меда, — говорю я, откладываю шомпол и беру дуло пистолета, чтобы протолкнуть в него маленькую жестяную кисточку. — Это результат того, что ты съел слишком много чужого.

Я делаю паузу, чтобы потереть виски, и морщусь, видя свое отражение в дальнем зеркале. Я выгляжу так, словно меня ударил локомотив.

Хуже того, меня мучает лихорадка, от которой болит голова и зудит все тело. Израненные руки под перчатками, которые я специально надела, выглядят просто отвратительно, ладонь разорвана и покрыта волдырями. Я одевалась сама, чтобы скрыть от Доны свои многочисленные раны. Еще одно подобное утро, и бедная девушка решит, что ее увольняют.

— Но твоя подруга предложила его, — жалуется Деррик. — Пусть она и не сказала: «Деррик, прошу, съешь весь мед на моей кухне», но это подразумевалось простым фактом, что у нее была кухня.

— Ты знаешь, — говорю я, — мне кажется, что в последних твоих словах нет ни капли смысла.

— Кажется, я до сих пор пьян.

— А вот в этом смысл есть.

— Ну, — радостно говорит он, меняя тему, — как справился вчера ночью твой Видящий? Знаешь, а он мне не нравится. Слишком ухоженный. Никогда не доверяй мужчинам, в которых нет намека на хаос, вот что я тебе скажу.

— Ты пробыл с ним всего пять минут.

— За пять минут можно многое узнать, — бормочет он и прищуривается. — А у тебя песок в волосах. Выглядит смешно.

Я хлопаю себя по макушке и морщусь, когда выпадают песчинки. Я трижды мыла волосы, но, видимо, до сих пор не избавилась от остатков пляжа.

Я сметаю песок со стола.

— Спасибо за замечание.

— Не за что, моя прелесть.

С нежной улыбкой я спрашиваю:

— А как твое вчерашнее приключение с Киараном? Ничто так не способствует длительной связи, как совместное убийство фейри, айе?

Деррик жжет меня взглядом.

— А ты не могла бы строить отношения с кем-то, кого не раздражает все на свете?

— Что он сделал?

— Украл у меня все предполагаемые жертвы! Я только собираюсь лететь и собирать трофеи, как он выпрыгивает, машет своими проклятыми огненными мечами и всех убивает. — Деррик фыркает. — Проклятые daoine sìth! Самодовольные, высокомерные ублюдки!

Кто-то стучит в дверь спальни.

— Входите.

Входит Дона с опущенной головой. Она приседает в реверансе и словно ждет, чтобы ей разрешили встать. Ее поведение сегодня еще более скованное и стеснительное, чем обычно. Она не выглядела так в начале своего появления здесь три недели назад. Я наклоняю голову и пытаюсь прочитать выражение ее лица.

— Прошу прощения, леди Айлиэн, — выпаливает Дона.

Моя служанка не слишком разговорчива, но обычно она награждает меня дрожащей улыбкой, когда заходит.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Дона?

Дона вздрагивает.

— Да. Миледи, — поспешно добавляет она.

Это звучит так формально, что я вздрагиваю.

— Черт возьми! — возмущается Деррик, порхая над Доной. — Нам что, выламывать ей руки, чтобы она озвучила цель своего прихода? Почему. Ты. Здесь? Мы. Разбираем. Оружие!

По крайней мере в данный момент чувствительность Доны к феям явно неактивна, иначе она услышала бы, как он скрипит ей на ухо, и мы никогда бы не дождались от нее еще каких-то слов.

— Итак, чем я могу быть тебе полезна? — спрашиваю я.

Дона откашливается.

— Лорд Дуглас требует вашего присутствия в его кабинете. — Она с явным трудом сглатывает и медлит перед тем, как добавить: — Очень требует.

Я в тревоге выпрямляюсь на стуле, несмотря на ужасное самочувствие. Я все утро боялась этого момента.

— Полагаю, ты скажешь мне, в каком он сейчас настроении.

Взрывная ярость, спокойная ярость, убийственный гнев или гнев типа «я немедленно отправляю тебя в монастырь»? Я размышляю о том, не сбежать ли через потайную дверь спальни, не стоит ли спрятаться, пока он не успокоится.

Дона вскидывает голову и моргает широко открытыми голубыми глазами. Затем отступает к двери и замирает там.

— Ну… э-э-э… — Голос ее дрожит. — Миледи, он… Я не уверена, что могу это точно описать.

О боже! Я поднимаюсь со стула, игнорируя волну головокружения, которая грозит поглотить меня, и киваю.

— Хорошо. Полагаю, мне придется с этим смириться.

— Что он собирается сделать? — спрашивает Деррик, вылетая из комнаты следом за мной. — Сжечь тебя живьем?

Я медленно иду по коридору и ежусь в ожидании того, что скажет отец.

— Уверена, твое предложение он счел бы весьма привлекательным.

Я стараюсь говорить тихо, чтобы Дона, которая все еще неподалеку, меня не услышала.

— Ну, если хочешь, я могу съесть его уши. Я люблю уши.

В любое другое время я бы рассмеялась, но теперь могу лишь отстраненно сказать:

— Нет, в этом нет необходимости.

— Но предложение в силе.

Я отмахиваюсь от Деррика, и он вспархивает обратно на верхний этаж.

А я подхожу к отцовскому кабинету. Отец сидит за массивным дубовым столом, ручка быстро скользит по бумаге для писем. Он не поднимает взгляда, когда я останавливаюсь в дверях.

Этот кабинет никогда не был теплым и гостеприимным, даже при жизни моей матери. Его мрачная мебель выглядит слишком громоздкой, а большие окна и раздвинутые шторы не пропускают достаточно света, чтобы оживить кабинет. Я изучаю полки, заставленные массивными сводами законов и журналов травологии, которые он собирает. Рядом с окном стоит коричневая кожаная кушетка, на столе — графин с виски и единственный стакан.

Я изумленно смотрю на отца. Еще даже не полдень, а он уже пьет! Это не может быть добрым знаком.

Постучав по двери, я говорю:

— Отец.

Черт, какие слова оправданий я репетировала?

Он кивает на кресло, стоящее напротив стола.

— Садись.

— Отец…

Он поднимает палец, заставляя меня замолчать, и продолжает писать. Я закрываю за собой дверь и жду, пока он закончит, пытаясь контролировать напряжение, глубоко вдыхая и выдыхая. Он пишет, а я уже сама не своя от тревоги, хотя голова у меня болит и без этого.

Наконец отец откладывает ручку и переплетает пальцы. Потом поднимает глаза, и… Боже, они жесткие и пронзительные!

— Ты знаешь, почему находишься здесь?

Я медленно киваю, борясь с инстинктивным желанием опустить глаза, не встречаться с ним взглядом. Вот и не пригодились мои репетиции. Как же всего за несколько минут он смог превратить меня в маленькую испуганную девочку?

— Конечно же знаешь, — жестко говорит он. — Очевидно, я был слишком мягок с тобой после смерти Сары.

Я сглатываю.

— Я не…

Отец поднимается, и деревянный стул со скрипом скользит по полу. Я вздрагиваю.

— Я потакал тебе, — продолжает он, не обращая внимания на мои слова. — Я предоставил тебе содержание без контроля твоих трат. Я игнорировал слухи о твоих необычных увлечениях и неподобающем поведении. — Он подходит к окну и смотрит на улицу. — И хотя ты совершенно не ценила того, что я для тебя делал, я давал тебе один шанс за другим. Я лгал ради тебя. Я защищал тебя. Сколь бесполезные попытки, не так ли?

Мое сердце болезненно ускоряется.

— Я могу объяснить… — шепчу я.

Я все еще не уверена, что он сделает. Это первая настоящая эмоция, которую отец демонстрирует мне, и она ужасает.

Отсутствующий отец, сломленная дочь, мертвая мать…

Я не могу скучать по тому, чего у меня никогда не было.

Отец отворачивается от окна.

— О, ты можешь объяснить? Ты можешь сказать мне, почему вчера покинула бал? Почему тебя до утра не могли найти, а затем ты внезапно явилась домой на орнитоптере, и несколько человек видели тебя неподобающе раздетой с лордом Гэллоуэем?

Я болезненно ощущаю каждую секунду, каждое движение своего тела. Кажется, прошла вечность, прежде чем мой измученный лихорадкой разум сумел понять, что происходит.

О боже! О боже! Я думала, дело только в том, что я покинула бал. Я не понимала, что кто-то видел меня с Гэвином, когда мы вернулись. Как я могла быть так глупа и не заметить зрителей?

Если бы я была в своем уме, а проклятая лихорадка не началась в тот миг, когда Гэвин посадил меня в орнитоптер, я бы заметила. Я бы придумала план, как нам пробраться домой незамеченными.

Больше нет ни малейшего шанса дождаться предложения от джентльмена. Моей репутации конец. Соседи видели меня грязной, мокрой, замерзшей, одетой в разорванное платье. Я ухватилась за плечи Гэвина, когда споткнулась в саду. Слухи наверняка разлетелись лесным пожаром.

Я могла объяснить свое отсутствие на балу. Я могла сказать, что плохо себя почувствовала и должна была уйти. Но я не смогу объяснить, почему мы с Гэвином рано утром были на площади Шарлотты, и особенно свой наряд.

Я качаю головой. Слова не складываются, я не могу даже придумать ложь, которая меня спасет.

— Я-я… не…

— Что «не»? Не была одета недостойным образом? Не была с лордом Гэллоуэем?

Неважно, что я скажу. Его мнение обо мне не изменится. Он никогда не любил меня, а теперь я просто обуза, дочь, которая позволила его жене умереть и которую он никогда не сможет выдать замуж.

— Это действительно случилось, — шепчу я, на миг закрывая глаза. — Отец, пожалуйста. Гэвин… то есть лорд Гэллоуэй… он… — Мой голос дрожит, но я подавляю дрожь. — Он не сделал ничего непристойного.

Мое горло уже опухло от болезни, мне больно глотать. Я кашляю, хоть и пытаюсь сдерживаться. Глаза жжет.

Я должна бы радоваться, что не придется больше притворяться благопристойной. Я не должна об этом беспокоиться. Не должна. Но испорченная репутация — это то, чего леди боится больше всего, и мне стыдно перед памятью мамы. Мы с отцом зашли в тупик.

— Безотносительно к этому, — говорит он, — лорд Гэллоуэй любезно попросил твоей руки. И я принял его предложение от твоего имени.

Я почти не слышу его слов, не в силах собрать их воедино в своих лихорадочных мыслях. Это не может быть правдой. Просто не может!

— Прошу прощения?

— Я принял его предложение, — повторяет отец. — Ты выйдешь за лорда Гэллоуэя через две недели.

— Нет, — говорю я прежде, чем успеваю себя остановить. Это неправильно. Гэвин не заслуживает подобного, особенно после того, как помог мне.

Отец подается вперед.

— Запомни, Айлиэн: Гэллоуэй согласился жениться на тебе через две недели, и ты выйдешь за него.

Я поднимаюсь. Приходится схватиться за подлокотник, чтобы не упасть.

— Это мое будущее, не твое. Неужели мой отказ ничего не значит?

— Тогда мне остается единственное, — холодно говорит отец, — вогнать пулю ему в сердце с расстояния в сорок шагов.

— Моя честь не нуждается в защите, — говорю я. — Я сама могу ее защитить.

Отец выглядит усталым.

— Ты думаешь, дело только в тебе? В твоей чести? — Он прикрывает глаза. — Одна ночь бессмысленной фривольности, и ты сумела запятнать имя рода, мое положение и память своей матери. Что бы она подумала, Айлиэн?

Самообладание едва не подводит меня.

— Прошу, не надо! Не заставляй меня это делать!

Отец возвращается к своим бумагам и опять берется за ручку.

— Свадьба с лордом Гэллоуэем — это единственный возможный для тебя вариант. — Он снова смотрит мимо меня, как и всегда. — Я буду занят на этой неделе согласованием и приготовлениями. И ожидаю, что ты будешь вести себя на публике достойным будущего мужа образом. Долг превыше всего.

— И неважно, чего я хочу, — шепчу я себе под нос.

Глава 22

Я смотрю в окно гостиной, прислушиваясь к стуку дождя в стекло, и жар камина согревает мне шею. Капли падают на подоконник и разбрызгиваются по ковру. И неважно, как сильно я дрожу от холода, несмотря на ревущее в камине пламя. Потому что я не чувствую ничего, я пуста. Впервые я ощущаю полное отсутствие эмоций. Все отговорки, которые я приготовила, оказались лишними.

Пара поднимается на ступени, ведущие к парадной двери, с их зонтов стекают капли воды. Они останавливаются, и женщина шепчет что-то на ухо мужчине, откровенно кивая на наш дом. Оба качают головами. Общество, судя по всему, готово скорее принять вероятного убийцу, чем женщину с запятнанной репутацией, будь та обручена или нет.

Я массирую виски. Тупая головная боль, усиленная лихорадкой, вернулась. С отсутствующим видом я тянусь к лопатке, чтобы почесать рану, оставленную cù sìth. Она больше не болит, только адски чешется.

Лишь тогда я ощущаю вкус земли и природы, ставший таким знакомым. И слышу стук в дверь.

— Киаран? — изумленно шепчу я.

Киаран входит и запирает за собой дверь. Я была бы шокирована сильнее, если бы мне не было так плохо. Во-первых, он явился сюда, чтобы увидеть меня, во-вторых, ему не хватило такта предупредить о своем визите должным образом.

— Еще жива, — говорит он, прислоняясь к двери. — Я впечатлен.

На нем не та одежда, которую я видела в прошлый раз у Нор-Лох, но и это вполне дорогой джентльменский наряд. Безупречные черные брюки, белая рубашка, черный камзол. Шляпы нет. Наверное, слишком прилична для него. Одежда Киарана промокла насквозь, волосы липнут ко лбу, но он этого, похоже, не замечает.

— Что ты здесь делаешь? — Передумав, я поднимаю руку, не давая ему ответить. — Хотя можешь не отвечать. Просто убирайся, МакКей.

Я должна бы быть в ярости от того, что он утаил от меня мое наследие, что никогда не говорил о печати и об опасности, нависшей над городом. Но я не могу призвать ярость. Отец только что выстроил за меня мое будущее, уничтожив последнюю возможность выбора, которая мне оставалась, и сейчас я не в настроении разбираться с Киараном.

Он вовсе не выглядит удивленным моей реакцией.

— Я решил нанести визит.

— Я не хочу видеть тебя здесь.

Без всякого предисловия он подходит к камину, снимает с полки одну из маленьких ваз и внимательно ее рассматривает. Я уже почти готова велеть ему поставить эту чертову вещь на место и объясниться, но прикусываю язык, наблюдая. Похоже, он ничуть не чувствует дискомфорта, находясь в моем доме и без разрешения трогая мои вещи.

— Это прискорбно, — говорит он. — Твой пикси сказал, что ты принимаешь посетителей в течение дня.

Проклятый Деррик! Мне не стоило вчера отсылать его к Киарану, маленький предатель упился медом.

Я отпиваю чай и наблюдаю, как Киаран изучает орнамент на вазе, словно никогда ничего подобного не видел.

— Я беру свои слова обратно. И даю тебе разрешение отрезать ему язык.

— Какое щедрое предложение, — бормочет он.

— Тебе не приходило в голову, — говорю я, — что у меня есть дворецкий, который объявил бы о твоем приходе? Невидимость не дает тебе права проникать без спроса в чужие дома. Вот что называется вежливостью, МакКей.

Киаран нюхает одну из ваз. Я хмурюсь. Что он делает? Это какая-то странная привычка фей, с которой я не знакома?

— Твой дворецкий? — говорит он. — Крупный парень с бородой? Я представился, сказал, что прибыл к тебе с визитом, а потом велел уходить и не мешать нам.

— Я заметила, что это становится твоей новой привычкой.

Киаран поднимает вазу.

— Почему у тебя на камине стоят пустые горшки?

— Для красоты.

Он смотрит на них вроде как разочарованно, но в его случае слишком сложно определить.

— Которая бесполезна. Ты знаешь, они прекрасно подходят для хранения внутренностей.

Я давлюсь чаем. Затем, не в силах остановиться, сгибаюсь пополам и кашляю. Горло распухло, мне больно глотать. Я поднимаю руку, демонстрируя извинение.

— Ты заболела? — спрашивает Киаран, ставя вазу на каминную полку.

Я киваю и откидываюсь на подушку, а когда спазм проходит, вытираю вспотевший лоб носовым платком.

— Я упала в Форт.

— Это не кажется мне хорошо продуманным планом.

— Там были sluagh.

Киаран замолкает на миг.

— А-а…

— А-а… — рявкаю я. — Я едва не погибла, и как ты на это реагируешь? Всего лишь «А-а…»?

Киаран не обращает внимания на эту вспышку и, как всегда, отстраненно, спокойно изучает меня.

— Я говорил тебе брать пикси с собой, — напоминает он, усаживаясь на кушетку напротив. — Ты ужасно выглядишь.

— Не у всех непробиваемая фейская шкура, — отвечаю я.

Я почти ожидаю, что он улыбнется. Он учил меня с гордостью носить порезы и синяки, он был первым, кто назвал их моими почетными медалями. Вместо этого я вижу отблеск чего-то в его глазах. Вины? Но все исчезает прежде, чем я успеваю его различить.

Мне странно и неуютно видеть, как Киаран выражает какие-либо эмоции. Я привыкла к нему — бесчувственному и холодному. Но очень часто в нем проявляется нечто более глубокое, и я начинаю задумываться, действительно ли его эмоции так мимолетны или он просто хочет, чтобы я так считала.

Нет, я не могу об этом думать. Я начинаю относиться к нему так, словно он испытывает вполне человеческие чувства.

— Почему ты на самом деле здесь? — спрашиваю я, как бы невежливо это ни звучало. — Это ведь не просто визит.

— Ты должна понимать, что я пришел сюда убедиться, что ты не мертва.

Я едва не захлебываюсь чаем.

— Господи, МакКей! Ты обо мне беспокоился?

«Пожалуйста, скажи, как всегда, чтобы я не очеловечивала тебя снова».

Его лицо совершенно ничего не выражает.

— Тебе нужно мое беспокойство?

— Определенно нет.

Его это, похоже, веселит.

— Нет? Тогда чего ты действительно хочешь?

Мести я желаю больше всего, единственной вещи, которой хочу достаточно сильно, чтобы убить за нее. В конце концов, это древнейшая мотивация всего мира. Люди могут думать, что это любовь, или жадность, или богатство, но только месть делает нас живыми. Она придает нам сил. Она заставляет гореть.

Я не отвечаю. Вместо этого задаю вопрос:

— А как насчет тебя?

Киаран улыбается. В этот раз я не могу понять, искренне это или нет.

— Ищешь во мне нечто достойное оправдания, Кэм?

— Ищу причину, по которой ты охотишься.

«Что запускает эти мимолетные эмоции, которые я так редко замечаю?»

— Разве удовольствия недостаточно для причины?

Вот только это не все. Я наблюдала, как убивает Киаран. Для него это настолько же личное, как и для меня. Но он не хочет говорить мне почему, и у нас есть куда более срочные дела, чем собственные вендетты.

Я тянусь за чаем и отпиваю, чтобы успокоить саднящее горло.

— Нам нужно найти печать до вторника, МакКей.

Киаран придвигается ко мне слишком уж близко. Хоть я и знаю, что он совершенно не заботится о принятых в обществе правилах — он, похоже, даже не подозревает об их существовании, — я не могу не поразиться этой изумительной фамильярности. От старых привычек сложно избавиться.

— Мы найдем ее, — говорит он. — Но не ошибись, нам придется сражаться, чтобы снова закрыть печать. Нам нужно готовиться к войне.

Я почти прекращаю дышать. Для daoine sìth завоевание никогда не было единственной целью. Киаран рассказывал мне, что они славились уничтожением сильнейших своих врагов, оставляя другим жизнь, чтобы кормиться на них. Они называли это Дикой охотой, и она едва не привела человечество к вымиранию тысячи лет назад. Если daoine sìth окажутся на свободе, феям хватит сил, чтобы уничтожать нас, пока не останутся пепел, руины и самые слабые люди. Не думаю, что впервые пленить их было так уж легко.

Я не могу сейчас сосредоточиться на поисках феи, которая убила мою мать, в особенности не могу после прошлой ночи. Количество фей в городе будет расти.

— Война… — шепчу я. — И сколько их выйдет из холмов во время затмения?

— До того как Охотницы активировали печать и заперли их, в долине сражались тысячи.

Это звучит, словно…

— Ты был там, — говорю я, внезапно все осознав. — Был, так ведь?

Если бы я не наблюдала за Киараном так внимательно, то могла бы пропустить эмоцию, которая мелькнула в его глазах, — нечто почти печальное.

— Я был там, — отвечает он очень решительно. — Бóльшую часть битвы. — И после этого он расслабляется, словно вдруг понял, насколько выдал себя. — Охотницы убили многих, но во вторник из холмов вырвутся сотни. Или даже больше.

Голос Киарана спокоен и бесстрастен, как и всегда. Мне хочется спросить о битве две тысячи лет назад, о том, как он избежал судьбы остальных сражавшихся фей, но он уже замкнулся и, я уверена, не ответит.

— Ты при оценке количества просто поддался пессимизму, айе? — спрашиваю я.

Киаран моргает.

— Нет.

Я ставлю чашку на столик, едва не расплескивая содержимое.

— Разве это не сделает битву крайне односторонней? Двое против сотен? Боже, я думала, что при количестве силы, которой вы все обладаете, феи могут получать от битвы некоторое удовольствие. — Я взмахиваю рукой. — Неинтересно драться честно и все такое?

Я сказала глупость. Я знаю, что феи готовы на что угодно, чтобы уничтожать и завоевывать, и никогда не поступают честно. Но Киаран не понимает, что я отчаянно пытаюсь притвориться, будто у меня есть надежда, что я желаю нам совершенно иного итога. Потому что для нашего выживания требуется наша собственная армия. А у нас ее нет.

— Мы завладели всеми континентами не благодаря вежливости, — холодно говорит он. — Не ошибись, когда daoine sìth придут: они будут уничтожать все на своем пути. Люди умрут. Твои друзья, твой отец, даже этот твой проклятый пикси. Они разорвут город на части и в конце сожгут тебя до углей. Я никогда ни слова не говорил о честности. Я учил тебя лучше.

Боже, как легко Киаран вызывает во мне чудовище! Ему достаточно лишь намекнуть, что я наивна, и ярость вспыхивает во мне сильнее лихорадки.

— Это ты заблуждаешься, — говорю я. — Я не позволю подобному произойти.

Киаран дергает уголком рта. Его обычная почти-улыбка.

— Тренируйся, чтобы выжить, Кэм. Иначе проиграешь.

— Мы тренировались целый год!

Почти-улыбка исчезает. Он снова смотрит на меня, как на полнейшую идиотку.

— Ты единожды пустила мне кровь. Другие Охотницы готовились к битве всю свою жизнь.

Моя голова начинает звенеть. Я вытираю пот со лба.

— Ты видишь здесь еще кого-нибудь, МакКей? Осталась только я. И я готова, насколько это вообще возможно.

Я испортила все, чего от меня ожидали. Моя репутация, мое будущее — все это больше от меня не зависит. Я не позволю Киарану внушить мне сомнения в той части меня, которая жаждет мести. Эта часть ни перед чем не остановится, пока я не уничтожу фейри.

Он, не отводя взгляда, наклоняется ко мне.

— Тогда покажи мне. Докажи это.

В тот миг я забываю весь этикет и все манеры. Я забываю даже о болезни. Киаран бросает мне вызов. Он хочет доказательств? Я ему покажу.

Я атакую. Наши тела сталкиваются, и мы оказываемся на полу. Мы врезаемся в ножки стола, и чашки звенят друг о друга. Я отталкиваю подъюбник, чтобы добраться до скин ду на бедре, и бью ему в горло.

Киаран выбивает нож из моей руки и посылает его прочь по ковру. Проклятье!

— Старайся лучше, — говорит он мне.

Лучше стараться? Я бью его кулаком в лицо. Я скатываюсь с него и ползу за клинком. Прикосновение ковра жжет мне локти. Но прежде чем я добираюсь до ножа, Киаран тянет меня обратно.

Я сильно пинаю его в плечо и прыгаю за ножом. Мои пальцы сжимаются на рукояти, и я опять бросаюсь на Киарана. Мы врезаемся в стену, и книжный шкаф возле нас дрожит. Мой клинок надежно прижат к его горлу.

— Ты хотел доказательства… — Мой голос хрипит. — Вот оно.

Мы дышим в одном ритме, наши тела так близко. Я ощущаю пульс на шее Киарана, и скорость его одинакова с моей собственной. Он встречается со мной взглядом, и, клянусь, я вижу гордость в его глазах. Киаран гордится мною!

Мое зрение затуманивается, точки танцуют перед глазами. Я спотыкаюсь. Хватка на лезвии слабеет, и нож падает на пол. Моя кожа горит так, что становится больно, а ноги едва удерживают мой вес. Я кашляю, кашляю, кашляю так сильно, что тело бьет дрожь.

Киаран помогает мне устоять, его рука надежно прижимается к моей спине.

— Кэм, твоя кожа горит. — Он отнимает руку от моей спины и видит на пальцах кровь. — И течет кровь.

Я облизываю запекшиеся, растрескавшиеся губы и с трудом выговариваю:

— Мы только что дрались. Конечно, у меня идет кровь.

Слова размытые, а мысли путаются, словно я осушила четыре бутылки виски.

— Но это сделал не я, — настаивает он. И пытается меня развернуть, расстегнуть мое дневное платье и посмотреть мне на спину.

Я толкаю его в грудь.

— Что ты делаешь?

— Прекрати заниматься глупостями и повернись.

— Нет. — Я бью его по рукам. — Прекрати сейчас же, МакКей!

— Ты создаешь сложности.

— А ты хватаешь меня, как мерзкий пьяница! — Я снова бью его по рукам. — Что ты собрался делать? Использовать на мне свои фейские средства?

Киаран смотрит на меня.

— Кэм, дай мне посмотреть.

— Я в полном порядке. Это всего лишь одна из ран с прошлой ночи.

— Она достаточно серьезная, чтобы кровь просочилась сквозь то, что на тебе надето. А теперь повернись.

Я с отчаянием вздыхаю и подхожу к кушетке. Сажусь спиной к нему.

— Хорошо. Вот, теперь ты доволен?

Киаран устраивается на кушетке рядом со мной, и я чувствую тепло его тела.

— Мне нужно расстегнуть твое платье.

— Прошу прощения? — Мои щеки горят, но сложно понять, от стыда или от лихорадки. Слава богу, он не может видеть выражения моего лица. — Ты, должно быть, шутишь?!

— В число моих умений не входит способность видеть сквозь одеяния леди.

Я мысленно возношу молитву, надеясь, что все это быстро закончится.

— Хорошо, — уступаю я. — Если настаиваешь.

Когда он расстегивает первую пуговицу, я начинаю дрожать. Это слишком интимно. Стоило только подумать, что у меня все под контролем, что мой фасад непробиваем, как он делает нечто новое, разнося все в прах. Напоминая, что я все еще человек и что ни один мужчина не прикасался ко мне подобным образом.

«Но он не мужчина», — говорю я себе.

Еще одна пуговица, и еще одна, и еще… Я пытаюсь замедлить колотящееся сердце, но безуспешно. Меня всегда учили держать определенную, вполне физическую преграду, защищающую от мужчин. Даже на балах перчатки и одежда служили мне щитом.

Ад и дьявол! Мне нужно было надеть корсет и нижнюю сорочку, но раны покрылись струпьями и сильно чесались от прикосновения ткани. И я слишком устала, чтобы возиться с нижним бельем без помощи Доны.

Я задерживаю дыхание, когда Киаран разводит края ткани. Его гладкие теплые пальцы касаются моей кожи, и я закрываю глаза. Задерживаю дыхание и надеюсь, что он не заметит, как я дрожу от этих прикосновений. Господи, мне так хочется податься к нему, почувствовать его ладони на коже… Крошечное облегчение в море боли.

«Он не мужчина. Он не мужчина. Он не… Проклятье, а ощущается совсем как мужчина!»

— Это больно?

Его голос удивляет меня. Я качаю головой, не решаясь открыть рот.

— Тогда у тебя нет иммунитета к токсину.

— К чему?

— Сиди смирно.

Я пытаюсь не позволить себе раствориться в его прикосновениях. Так вот как ощущается очарованность фейри! Испытать один момент близости — неважно, насколько краткий, — и желать большего? Я не могу забыть, что он такое. Пусть даже он ощущается как человек, но он фейри.

Пора на что-то отвлечься.

— МакКей?

— Хм…

Его голос звучит равнодушно. Безлико, как всегда.

— Расскажи мне о Соколиных Охотницах. Почему их так назвали?

Его пальцы что-то делают с моей кожей, но я могу лишь смутно чувствовать их, область вокруг раны слишком онемела.

— У них была способность связываться с соколами, — говорит он. — У каждой женщины был один, ее личный компаньон, и она могла видеть глазами сокола во время охоты.

— Почему соколы?

Киаран гладит мою кожу, оставляя влажный след, явно крови.

— Ты можешь видеть в них и обычных птиц, но они способны путешествовать между нашими мирами, поскольку принадлежат обоим — как и Охотницы. Это единственные животные, способные видеть сквозь наш гламор, и они устойчивы к ментальному воздействию. Это делало их прекрасными шпионами для твоего вида. — Он откашливается. — И когда Охотницы начали использовать соколов, sìthichean попытались уничтожить их вместе с владелицами.

Под формальным тоном скрывается нотка печали. Я думаю о том, какие воспоминания преследуют Киарана, что может повлиять на него так сильно, чтобы он проявил хоть какие-то эмоции. Я бы отдала что угодно, если бы он мне все рассказал.

— И где был ты, когда это случилось?

Его рука останавливается на моей коже, и я больше не чувствую тепла. Ладонь замораживает, холод едва не обжигает. Сильный привкус земли и меда, такой приятный до этого, теперь обволакивает язык слишком сильно.

— Это, — говорит он, — не тот вопрос, который ты действительно хочешь задать.

Я замираю. Иногда лучше обращаться с Киараном как с диким животным, хищником, с которым я внезапно повстречалась в чаще. Одна ошибка, одно резкое движение, и он среагирует на меня как на добычу. Я не должна об этом забывать.

— Разве нет? — спрашиваю я.

— Не играй со мной в эти игры.

Я очень, очень осторожно говорю:

— Я хочу знать, с каким мужчиной я вот-вот могу погибнуть на поле боя.

И только тогда осознаю´ свою ошибку. Я снова назвала его мужчиной.

Киаран наклоняется ближе ко мне, его ладонь прижата к моей лопатке. Такая холодная.

— И снова ты совершаешь человеческую ошибку, глупо переоценивая честь. — Он выдыхает мне в ухо: — Разве ты не помнишь, что я сказал тебе в ночь нашего знакомства?

В ночь нашего знакомства

Что я помню из той ночи, ночи после убийства моей матери, так это живую, оглушительную жажду мести.

Я отправилась в город, сейгфлюр все еще был заплетен в мои волосы — и я все еще считала его лишь маленьким украшением, последним подарком матери. Я взяла с собой железный клинок и отправилась охотиться на фейри, которая ее убила.

Не сумев ее отыскать, я попыталась убить первого фейри, на которого наткнулась. То был each uisge, самый опасный вид водяных лошадей Шотландии.

Он едва не утопил меня. Я помню, как боролась за каждый вздох, кашляла, хватала воздух, пытаясь освободиться от клейкой шерсти на его спине. Я, наверное, потеряла сознание, потому что следующее, что я помню, это то, как Киаран меня держит, а я откашливаю воду. Когда я поняла, кто он, то попыталась вогнать нож ему в плечо. Нож разлетелся на осколки.

В тот день Киаран дал клятву: пока я тренируюсь с ним, он не будет мешать мне искать моей мести. Он сказал, что некоторые вещи, необходимые на пути к моему возмездию, не будут почетными, но будут необходимыми.

Необходимость прежде чести. Всегда.

— Айе, я помню, — шепчу я.

Он проводит пальцами по моей спине, по выступающему шраму, оставшемуся с той ночи. Моя первая отметина. Первое испытание. То, что связало нас вместе.

— Ты спросила, что я за мужчина?

Я закрываю глаза, желая, чтобы он не заметил, как я его назвала. Киаран так близко ко мне, его дыхание так тепло касается моей шеи…

— Я тот, кто убивал для тебя, кто вынул тебя из реки, спас тебе жизнь и научил тебя всем возможным способам убивать меня и мой народ. Но не делай ошибки, считая меня мужчиной и человеком. Я помогаю тебе, потому что считаю такую помощь необходимой. Но я не дорожу честью.

Я сглатываю.

— Тогда чем ты дорожишь? — спрашиваю я. — Есть ли что-то, за что ты готов умереть?

Киаран не отвечает, просто протягивает руку так, чтобы я ее видела.

— Взгляни на это.

Между его большим и указательным пальцем зажат крошечный черный шип, истекающий моей кровью.

— Что это?

— Этим покрыты зубы cù sìth. Эти шипы впрыскивают парализующий токсин в жертву, чтобы она не могла убежать.

— Ты никогда не говорил мне об этом.

— Должно быть, забыл.

В его голосе нет и намека на извинения. Киаран разворачивает меня лицом к себе и прикасается к моему лбу. Я инстинктивно отклоняюсь, но он не убирает руку. Пальцы гладят линию моих волос, очень нежно.

— Твой иммунитет распространяется лишь на паралитик, — говорит он. — Но он все еще отравляет тебя. Убивает. — Он убирает руку. — Мне нужно вытащить оставшиеся шипы.

— Прямо сейчас?

«Его глазам обязательно быть такими внимательными?»

— Мне понадобятся несколько инструментов, — говорит он. — Я вернусь сегодня ночью. — Прежде чем я успеваю возразить, он добавляет: — Никто не увидит, как я войду.

Я осознаю, как близко наши лица, на расстоянии вздоха. Я задерживаю дыхание, не зная, стоит ли отстраниться и заметил ли он эту близость.

— Ты не боишься? — спрашиваю я.

Это глупо, но я должна знать, боится ли он предстоящего, как боюсь его я.

Он хмурится.

— Нет.

— А есть хоть что-то, чего ты боишься?

Я хочу понять его, продлить этот момент. Он всегда такой отстраненный и нечитаемый, но редкие проблески эмоций выдают в нем нечто глубокое, ту часть его, которой еще не коснулась апатия.

— Айе, — говорит он.

Тыльная сторона его ладони скользит по моей щеке, остужая горящую кожу. Я подаюсь ближе.

«Скажи мне. Скажи мне. Скажи…»

Прежде чем он успевает объяснить мне, что это значит, резкий голос вспарывает тишину:

— А ну отойди от моей невесты, ублюдок!

Глава 23

Гэвин стоит в дверном проеме, и его голубые глаза горят. Он смотрит на Киарана — действительно смотрит! — и кровь отливает от его лица. Очень плохое слово тихо срывается с его губ.

Да будь все проклято! Одно дело — поймать меня в компании пикси, и совсем другое — застать в компрометирующей позиции с daoine sìth. Я ерзаю, чтобы убедиться, что Гэвин не заметил, что мое платье не прикрывает спину. Иначе ситуация может стать гораздо хуже.

— Невеста? — повторяет Киаран, изгибая бровь.

— О дьявол! — выдыхает Гэвин, и я едва его слышу.

Я перевожу взгляд с Гэвина на Киарана. Мое лицо пылает.

— Что ж… — говорю я. — Что ж, ситуация крайне неловкая.

Губы Киарана выгибаются в улыбке. Не в искренней почти-улыбке, которую я научилась различать, а в той, что пугает меня до полусмерти. Исчезло бесстрастие нескольких прошлых минут.

— И он Видящий.

Это утверждение несет в себе оттенок угрозы и произносится тем мелодичным тоном, которого я так боюсь. Он смеется, и тонкие волоски на моих руках становятся дыбом.

— Сколь редкостное создание в наши дни.

Гэвин отступает на шаг, его бледное лицо выражает чистейшую панику. На миг я думаю, что он сбежит, но он смотрит на меня. И замирает. Тогда я понимаю, что он не оставит меня одну, даже если я попрошу. Да будь он проклят за то, что снова пытается меня защитить!

Он встречает темный взгляд Киарана.

— Не думай о глупостях, фейри. Я для тебя бесполезен.

— Гэвин, — говорю я. — Прошу, просто…

— Наоборот, — отвечает Киаран, игнорируя меня. — Это возможность, которой я ранее не предвидел.

Он вскакивает, хватает Гэвина за горло и отрывает от пола, только ноги болтаются в воздухе.

— МакКей!

Я встаю, чтобы помочь Гэвину, но сила Киарана замораживает меня: конечности тяжелеют и не слушаются, яркий вкус земли заполняет рот, скользит в горло. Гэвин давится и пытается вдохнуть.

Вспышка воспоминаний… Моя мать захлебывается кровью за миг до смерти. А я стою и смотрю, слишком напуганная, чтобы сдвинуться с места. Я ничего не смогла тогда, совсем как сейчас.

Я сражаюсь с силой, которая удерживает меня. Пальцы впиваются в затянутые перчатками ладони, пока кисти не начинают болеть. Я пытаюсь проклясть Киарана, но не могу. Тело, сопротивляясь, способно лишь на мелкие подергивания.

— Как исключительно вовремя, — бормочет Киаран. — Я думал, Видящие либо мертвы, либо прячутся, но вот ты здесь. Итак, о каких видениях ты сможешь мне рассказать?

Он прикасается пальцем к виску Гэвина. Гэвин ахает, его глаза стекленеют, голова запрокидывается.

Я велю своим губам и языку подчиниться.

— Отпусти… Его…

Киаран не удостаивает меня даже взглядом.

Это пугающий фейри, монстр, скрытый под прекрасной оболочкой.

— Любые меры, Кэм. Я говорил тебе: необходимость прежде чести. Неужели ты ничего не усвоила?

Сила Киарана становится плотнее и ощущается в комнате давящим присутствием. Температура заметно упала, и вскоре у меня немеют пальцы, а дыхание вырывается облачками пара. Его сила ошеломляет меня вкусом — насыщенной комбинацией земли и грязи, с доминирующим привкусом железа. Перед глазами танцуют черные точки, я отчаянно пытаюсь вдохнуть.

— Есть как минимум одно видение, которое не дает этому Видящему спать по ночам, — говорит Киаран. — Оно расскажет все, что мне нужно знать. Покажи его.

Мебель начинает подниматься в воздух. Вазы с каминной полки уплывают прочь от нее, а кушетка, на которой я сижу, внезапно теряет вес. Мои ноги отрываются от пола, когда кушетка взлетает над персидским ковром.

Гэвин обмяк в руках Киарана.

«Пожалуйста, только не умирай! Прошу, только не умирай!»

— Прекрати сопротивляться, — бормочет Киаран, плотнее прижимая пальцы к виску Гэвина. — Ты пытаешься меня отвлечь. — Он улыбается. — Как неудачно для тебя! Ты не смог бы спасти девушку… Это точно. А теперь покажи мне настоящее.

Я наблюдаю за ним, теперь уже с любопытством. Что ищет Киаран? Какое видение Гэвина могло настолько его заинтересовать?

— Ага, вот оно где.

Все в комнате затихает. Глаза Киарана широко распахнуты, взгляд рассеян, он явно смотрит только видение Гэвина. Мебель в комнате плавно покачивается в воздухе. Книги парят над полками, мимо меня проплывает полный чайный сервиз. Вкус во рту настолько силен, что с трудом удается глотать.

Наконец Киаран произносит:

— Понятно.

Он отпускает Гэвина. Кушетка падает на пол и едва не сбрасывает меня на ковер. Грудь и горло болят от избытка силы. Вазы в другом конце комнаты разбиваются. Чайные чашки сыплются вокруг меня, некоторые спасает толстый ковер. Книги разбросаны по всей комнате.

Гэвин, стоя на четвереньках, пытается отдышаться.

— Ты ублюдок… — выдыхает он.

Обнаружив, что тело снова меня слушается, я бросаюсь к Гэвину и обнимаю его за плечи, чтобы поддержать. Потом смотрю на Киарана, и меня поражает выражение его лица. Оно не гордое, не высокомерное и не самодовольное. Брови его сошлись в намеке на беспокойство, которое быстро исчезает, сменившись обычным бесстрастием.

Гэвин стряхивает мои руки и поднимается на ноги. Он рычит такое ругательство, что у меня округляются глаза.

— Прикоснись ко мне снова, — говорит он Киарану, — и я тебя убью.

Тот неторопливо окидывает Гэвина взглядом с головы до ног.

— Ты всего лишь Видящий. — Он улыбается своей неприятной и жуткой улыбкой. — Я могу свернуть тебе шею раньше, чем ты успеешь напасть на меня.

— МакКей, прекрати!

Я бью его. Не будь мне настолько плохо, я бы ни за что не позволила этому произойти.

— Ты любишь его, Кэм? — спрашивает Киаран. — Он отвечает твоим смехотворным требованиям приличия? Он достоин того, чтобы умереть рядом с ним?

Гэвин подается вперед.

— Не понимаю, почему она до сих пор тебя не убила. Доверься фейри, и ты умрешь. Каждый шотландец это знает.

— Найди Видящего и вырежи ему глаза, — говорит Киаран. — Это знает каждый фейри.

— Хватит! — Я становлюсь между ними. — Сядьте оба!

К моему удивлению, они молча устраиваются напротив друг друга. Гэвин скалится на Киарана, тот просто глядит на него в ответ. Проходит не меньше минуты, но оба молчат. И ни один не собирается ничего мне рассказывать.

— Что было в этом проклятом видении?

Меня просто вынуждают задать этот вопрос.

— Бесполезно спрашивать его, Кэм, — говорит Киаран. — Сознание Видящего — учитывая слабость его как такового — с трудом справляется с тем, чтобы сразу увидеть все пророчество целиком. Слишком много вариантов решений, которые еще предстоит принять, чтобы увидеть все с полной ясностью. — Он смотрит на Гэвина. — Я знаю, какие связи нужно задать, чтобы увидеть картину целиком. Твой дар тратится на бессмыслицу.

Гэвин откидывается на кушетке и скрещивает ноги. Чистая бравада, однако вполне убедительная.

— Скажи, всех фейри растят такими высокомерными мерзавцами или это врожденное?

— Постарайся меня не провоцировать, — предупреждает Киаран. — Всю пользу, которую ты мог принести, я уже из тебя выдавил.

Гэвин смотрит на меня.

— Почему он здесь?

Я провожу рукой по вспотевшему лбу и покачиваюсь, теряя равновесие. Если бы я не прислонилась к кушетке, то могла бы упасть. Болезнь усиливается. Я могу ощущать ее в костях как тяжесть, сокрытую под горящей кожей.

Не дождавшись ответа, Гэвин внимательно присматривается ко мне.

— Ты в порядке?

— В порядке. — Я хочу знать, что видел Киаран, но у меня проблемы с формулировкой мыслей. Я дрожу и обхватываю себя руками. — МакКей, что…

— Не сейчас, Кэм, — резко обрывает меня Киаран. — Я вас покину.

Он направляется к двери.

«О нет, не выйдет!»

— Извини, я на минутку…

Не дожидаясь ответа Гэвина, я выхожу за Киараном из комнаты, стараясь не поворачиваться к Гэвину спиной, чтобы он не заметил крови на моем платье и расстегнутых пуговиц.

Киаран уже на середине коридора. Я тороплюсь за ним, не обращая внимания на тошноту от быстрых движений.

— Немедленно остановись, Киаран МакКей!

Я тянусь, чтобы схватить его. Мышцы Киарана под моими пальцами словно камень.

— Айе?

Его ответ звучит очень формально, очень вежливо.

— Скажи мне, что ты видел.

Он медлит и подается ко мне, словно собираясь коснуться моего лица, но в последний миг роняет руку.

— Голова твоего друга полна множества неинтересных вещей.

Киаран мог бы придумать отговорку и получше. Он мастер излюбленной фейри полулжи. Что же такого он увидел, что могло настолько его потрясти?

— Это не ответ, — говорю я.

Киаран, не говоря ни слова, заходит мне за спину и, прежде чем я успеваю спросить, что он задумал, начинает застегивать мое платье.

Это не должно было оказать на меня того эффекта, который оказало. Поведение Киарана так отличается от обычного! И все же был момент, перед тем как вошел Гэвин, в который, готова поклясться, он собирался сказать… что-то. Киаран МакКей — это загадка, которой я не могу разгадать.

Он так молчалив и тих, что только дыхание выдает, что он рядом со мной. Наконец он говорит:

— Я видел много смертей.

Я замираю.

— Что еще?

Его пальцы почти неощутимо гладят мою шею.

— Ты думаешь, знание сделает это более приемлемым? — шепчет он. — Ты будешь отчаянно пытаться предотвратить это, и каждое твое сознательное решение лишь поможет видению воплотиться в жизнь.

Последние слова Киаран произносит так тихо, что я почти не слышу его. Я настолько привыкла к сдержанному, бесстрастному Киарану, что даже малейший намек на раскаяние делает все предельно ясным: Киаран когда-то пытался предотвратить видение Видящего и потерпел неудачу.

У меня множество вопросов, но я решаю задать тот, на который есть слабая надежда получить ответ.

— Тогда почему ты так сильно хотел увидеть его?

— Решение, принятое до того, как видение завершено, может изменить его финал.

— А что, если нет?

— Это будет крайне неприятно. — Киаран застегивает последнюю пуговицу и разворачивает меня лицом к себе. Любой намек на эмоции теперь исчез. — Мне нужно отправиться за инструментами прежде, чем ты умрешь. Я вернусь через пару часов.

Господи, он словно намеренно портит каждую возможность остаться со мной наедине!

— Что ж, я попытаюсь дожить до этого времени.

Кажется, я слышу, как прерывается его дыхание.

— Gabhaidh mi mo chead dhiot, — бормочет он. Слишком много раз до этого он говорил мне эти слова. Свое прощание.

Киаран идет мимо меня по коридору. Я не смотрю ему вслед, просто вхожу в гостиную и заворачиваюсь в шаль. Она отлично скроет кровь на платье.

Я вздрагиваю от вида комнаты. Пол усыпан книгами и разбитыми чашками вперемешку с осколками фарфоровых ваз. Статуя Венеры лежит на ковре, от нее откололась рука. Если я успею прибраться в комнате и выбросить разбитые вещи, возможно, отец не заметит их исчезновения. А может, он решит, что в безрукой статуе есть свой шарм.

— Что ж, могу с уверенностью заявить, что это были два самых невероятных дня в моей жизни, — говорит Гэвин, выдергивая меня из задумчивости. — Полагаю, собираясь с визитом, прежде стоит отправлять записку: «Ты в компании создания, которое способно атаковать без причины? Я могу навестить тебя позже».

Я по привычке оставляю дверь приоткрытой на дюйм. Некоторые правила этикета сложно забыть, пусть даже некий фейри не удосуживается их замечать.

— Было бы неплохо, если бы ты не являлся без приглашения.

Гэвин опирается на подлокотник кушетки и поднимает с пола одну из упавших книг. И тут же бросает, внезапно потеряв интерес к окружающему беспорядку.

— Передняя дверь была приоткрыта, твоего дворецкого нигде не было видно, а я услышал голоса. Кто, черт возьми, это был?

— Киаран МакКей. — Я снова оседаю на кушетку. — Большей части того, что ты видел прошлой ночью, меня научил именно он.

Гэвин вытаскивает из кармана плаща маленькую флягу и делает основательный глоток.

— Это правда? Он учит тебя убивать его же соплеменников, и ты ни на секунду не задумалась над тем, как это подозрительно?

Слава богу, чайный автомат пережил падение на пол. Я выпрямляю его и нажимаю кнопку заваривания нового чая, а затем наполняю одну из уцелевших чашек.

— Если ты спрашиваешь, доверяю ли я ему, мой ответ: нет.

— Да, это утешает. Но не меняет того факта, что у тебя есть пикси, слопавший весь мой мед, и фейри, который едва не задушил меня до смерти. Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что у тебя поистине жуткий круг общения?

Я не могу не улыбнуться.

— Надеюсь, ты понимаешь, что сам входишь в тот же круг?

— По крайней мере я могу обещать, что не стану угрожать твоим гостям. — Он снова делает глоток из фляги и ухмыляется. — В отличие от твоего несдержанного друга фейри. Так что ты с ним делала, когда я вошел? Сцена была весьма пикантная.

— Киаран… помогал мне.

— Что-то у твоих губ требовало настолько пристального внимания?

Я едва не давлюсь чаем.

— Не говори глупостей!

— Вам оставалось вот столько, — он слегка раздвигает пальцы, буквально на волосок, — до поцелуя.

Я прожигаю его взглядом.

— Ты собираешься рассказать мне о своем видении? Ты наверняка видел что-то из того, что выудил Киаран. Или будешь притворяться, что ничего не случилось?

Гэвин застывает.

— Знаешь, — осторожно говорит он, — а это прекрасная идея. Давай притворимся, а?

— Гэвин… — прошу я.

— Не надо, — отвечает он. — Просто не надо. Пока что я видел совсем немного. И буду предельно честным, я не хочу видеть больше. Та малость, которая появилась…

Он снова прикладывается к виски.

— Дело во мне? — тихо спрашиваю я. — Мне казалось, я заслуживаю хоть немного откровенности.

— Нет. — Он качает головой. — Не знаю. Я вижу лишь окончание видения, но не то, что к нему приведет. Этот фейри заблокировал мне возможность просмотреть пророчество вместе с ним.

Конечно же, заблокировал.

— Тогда каков его итог?

— Он снится мне в кошмарах. На прошлой неделе я каждую ночь просыпался… Я не хочу это обсуждать. — Он вздыхает. — Это мое бремя, Айлиэн. Я не должен делиться им с тобой.

Мы молчим. Я смотрю в окно и на то, как небо за ним становится все темнее. Над деревьями нависают тяжелые темные тучи, подкрашенные живыми оттенками заходящего солнца. Дождь продолжает хлестать на подоконник, и ковер под ним промок насквозь.

Я замечаю, как Гэвин дрожит и сдвигается на кушетке чуть ближе к камину. Я не ощущаю холода. Моя голова горит, и я продолжаю вытирать пот со лба, игнорируя тупую боль, которая пульсирует в висках.

В конце концов я поднимаю тему, которой боялась.

— Ты назвал меня своей невестой. Ты сделал мне предложение?

— Да, сделал, — тихо говорит он.

Я тянусь через разделяющий нас столик и беру его за руку.

— Ты вовсе не обязан это делать.

Гэвин на меня не смотрит. Темные тучи отражаются в его глазах, когда он смотрит на дождь.

— Мое положение позволяло спасти твою репутацию, и я этим воспользовался. Что взбесило матушку.

Мне не нравится, как он это сказал.

— Ты ведь просто пожалел меня, правда?

Гэвин качает головой и задумчиво гладит мое запястье.

— Так вот как ты думаешь… Что я сделал это из жалости.

— А что я должна подумать?

— Ты мой друг, — говорит он, вглядываясь в мое лицо. — Ты действительно веришь, что я бросил бы тебя в таком положении? Разве ты не сделала бы то же самое для меня?

Он рискнул бы жизнью ради моей репутации — хрупкой, поверхностной вещи, которую я умудрилась разбить на куски. Он знает, какими будут последствия нашей женитьбы. Как одинокий Видящий, он мог бы спрятаться где-нибудь, как поступили другие. Оставаясь со мной, он никогда не освободится от фей. Зрение Гэвина не сравнится со способностями Охотницы, а я не всегда буду рядом, чтобы защитить его.

— Если у нас будет ребенок, — негромко говорю я, — ты же знаешь, что случится. Наша дочь… она будет, как я. Охотницей.

Гэвин крепко сжимает мою руку.

— А наш сын будет Видящим.

Мы смотрим друг на друга, в полной мере ощущая давление обстоятельств. Я хотела бы быть последней в нашем роду, чтобы никому не передавать свое бремя. Как я могу выйти замуж и родить в этот мир ребенка, зная, что за ним будет вестись охота?

— Гэвин, я…

Пронзительный голос леди Кэссилис эхом прокатывается по коридору.

— Как это моего сына тут нет?

Гэвин испускает стон.

— Господи, — говорит он, — спаси меня.

— Матушка, — слышу я мягкий ответ Кэтрин, — я уверена, что всему есть объяснение.

— Я знаю, что он пришел сюда, — игнорирует леди Кэссилис Кэтрин. — Я требую немедленно проводить меня к сыну!

Следует стук в дверь гостиной, и МакНэб просовывает бородатую голову в дверь. Его глаза расширяются при виде сотворенного Киараном беспорядка, но он мудро решает не поднимать эту тему.

— Леди Айлиэн… — Он видит Гэвина и облегченно вздыхает. — О, лорд Гэллоуэй, я не знал, что вы здесь! Простите, что не сопроводил вас…

— Неважно, — говорит Гэвин. — Если ты скажешь моей матушке, что меня здесь нет, я забуду эту неловкость.

— Тихо, — говорю я ему. — МакНэб, пригласи виконтессу и мисс Стюарт сюда.

С этой ситуацией можно справиться и сейчас.

Я с ужасом оглядываюсь вокруг. Совершенно неприемлемо демонстрировать виконтессе гостиную в таком состоянии, но я не думаю, что способна сопроводить ее в другую комнату. Мое тело начинает болеть, грохот в голове становится хуже с каждой минутой. Если я сейчас встану, ноги меня не выдержат.

МакНэб кивает и выходит. Гэвин использует паузу, чтобы спрятать флягу в карман пиджака.

В ту же секунду леди Кэссилис влетает в гостиную так, что юбки из тяжелого шелка развеваются за спиной, а огромная шляпа с пером съехала ей на бровь. Кэтрин с виноватой улыбкой заходит следом. Она выглядит прекрасно, как всегда. На ней легкое синее платье, белокурые волосы уложены длинными локонами.

— Гэллоуэй! — Виконтесса неодобрительно смотрит на сына. — Вот ты где. А ведь мне этим утром крайне необходимо было поговорить с тобой.

Я пытаюсь не побледнеть. Я леди этого дома, и виконтесса должна была прежде обратиться ко мне. Или, не сумев справиться с собой, хотя бы соблюсти приличия и приветствовать меня кивком.

— Необходимо, — говорит Гэвин и откидывается на спинку кушетки, весело глядя на мать. — А я тебя избегал.

— Очевидно.

Виконтесса по-прежнему не смотрит на меня, вместо этого оценивая состояние гостиной. Я наблюдаю, как она разглядывает разбитые вазы, осколки чашек под ногами, книги, разбросанные по комнате, и моргает.

— Это постоянный вид данной гостиной, — сухо спрашивает она, — или мы вошли в момент очередного изобретения моего сына? Это похоже на состояние твоего кабинета, Гэллоуэй.

— Мы балансировали, — быстро говорит Гэвин. — Вначале с вазами, затем с книгами, после с чашками. На головах.

Я смотрю на него. Какого черта? Кто в подобное поверит?

— Балансировали?!

Леди Кэссилис приходит в очевидный ужас.

— Новая комнатная игра, — объясняет Гэвин. — Балансировать с предметом на голове. Побеждает тот, кто продержится дольше. — Он оглядывается на разбитые предметы. — Возможно, в ретроспективе крайне беспорядочное времяпрепровождение.

К горлу подкатывает волна тошноты. Но я не намерена демонстрировать виконтессе свое уязвимое состояние.

— Леди Кэссилис, — говорю я сквозь сжатые зубы. — Не желаете ли присесть?

— В этом нет необходимости. — Глаза леди Кэссилис наконец переходят на меня. — Я постараюсь быть краткой.

— Начинается… — бормочет Гэвин.

Леди Кэссилис награждает его резким взглядом, прежде чем продолжить:

— Надеюсь, ты понимаешь, что ситуация с моим сыном ставит меня в крайне шаткое положение.

Я едва могу сосредоточиться на ее словах. Болезнь уже бушует во мне, словно шторм. Жар струится по венам, сердце разгоняет яд по всему телу. Собственный пульс ревет у меня в ушах. Неужели никто больше не слышит этого? Он громкий, очень громкий. И медленный.

Бум… Бум…

— Леди Айлиэн, — говорит виконтесса.

— Айе?

Я не решаюсь много говорить, учитывая сложности с дыханием. Черные точки танцуют перед глазами, и я отчаянно пытаюсь сморгнуть их.

— Да, — поправляет она.

Я не отвечаю. Я сосредоточена только на попытках дышать. Гэвин смотрит на меня, и я пытаюсь выдавить из себя ободряющую улыбку.

Леди Кэссилис продолжает:

— Поскольку мой сын джентльмен… — Ее прерывает громкое фырканье Гэвина, но она игнорирует это. — Он решил, что лучшим способом выйти из ситуации будет ваша женитьба.

Виконтесса мрачно смотрит на меня.

— Я согласна с его решением.

— Чудесно, — шепчу я.

Кэтрин хмурится и одними губами спрашивает: «Ты в порядке?» Я киваю, едва двигая головой, на более четкое движение меня не хватает. Кэтрин не выглядит убежденной.

Виконтесса продолжает, и я пытаюсь слушать, но явно кажусь ей невнимательной.

— Айлиэн, ты слышала хоть слово из того, что я говорила?

— Прошу прощения, леди Кэссилис. — Я сглатываю и отвечаю ей слабой улыбкой. — Продолжайте, пожалуйста.

Виконтесса расправляет плечи.

— Как я и сказала, я согласна также с идеей твоего отца о том, что все должно быть проделано быстро. Имя Стюартов древнее и известное, а у тебя существенное приданое и неплохое происхождение, потому я допускаю это родство. Я отказываюсь видеть, как репутацию моей семьи пятнает то, что некая… некая глупая девчонка сумела соблазнить единственного наследника Стюартов.

Моя голова вскидывается. Глупая девчонка? Ярость разгорается внутри, и все барьеры начинают рушиться. Аккуратно выверенный и поддерживаемый фасад спокойствия подводит меня. Мое вежливое притворство едва не заканчивается.

— Матушка! — с ужасом говорит Кэтрин. — Это совершенно непристойно.

— Так вот что, по-вашему, произошло? — тщательно выговариваю я с бóльшим спокойствием, чем ощущаю на самом деле.

Гэвин оглядывается на меня с кушетки. Он наверняка слышит перемену в моем голосе, прокравшуюся в мой тон ярость. Его глаза расширяются — от страха, понимаю я. Он знает, на что я способна.

Ты до смерти меня пугаешь.

Прошлой ночью мне было больно слышать от него эти слова. Сейчас же они придают мне сил. То, что я могу внушать страх, действует как эликсир. Я могу быть ужасающей, сильной, неприкасаемой. В этом мире мне не придется волноваться о репутации или замужестве.

— Похоже, времена приемлемых слов давно миновали, Кэтрин, — отвечает леди Кэссилис. — Айлиэн уже привлекла к себе излишнее внимание, поэтому моя задача заключается в том, чтобы минимизировать неизбежные слухи. Если церемония пройдет в ближайшие две недели, будет меньше разговоров о том, что дитя родилось раньше срока.

Гэвин, шокированный, таращится на виконтессу. Кэтрин идеально отражает выражение его лица.

Я встаю. Мои щеки горят от лихорадки и злости, которую я больше не могу сдерживать.

— Вон!

У леди Кэссилис отвисает челюсть.

— Прошу прощения?

— Я неясно выражаюсь? Убирайтесь. Из. Моего. Дома. Немедленно.

Даже Кэтрин поворачивается ко мне, раскрыв рот.

— Айлиэн! — ахает она.

Я никогда не показывала эту часть себя при людях, но больше не могу сдерживаться. Тело мое дрожит от яда в крови, а тщательно хранимый ментальный контроль рассыпается прахом. Все рациональные мысли гаснут… исчезают.

Остаются только злость, моя горящая кожа, грохочущий пульс, ревущее сердце и люди в комнате, от которых нужно избавиться.

— Быстро! Вон! — повторяю я с большей силой.

Леди Кэссилис поднимается.

— Я готова была смириться с разницей между нами во имя сына. Но вижу, что в тебе я отнюдь не ошибалась.

Виконтесса плывет к двери в шорохе шелковых юбок.

— Кэтрин! — рявкает она, прежде чем выйти из комнаты.

— Айлиэн… — Ладонь Кэтрин на моей руке настолько холодная, что я вздрагиваю. — Это не было… Господи, да ты вся горишь! Ты заболела?

— Все хорошо.

Я сглатываю и крепко зажмуриваюсь.

— Если я нужна тебе, то могу остаться. Если ты…

— Кэтрин! — доносится из коридора голос леди Кэссилис.

— Нет. — Мне нужно прилечь. Как я и подозревала, ноги меня не держат. Я хватаюсь за спинку кушетки, чтобы не упасть. — Прошу, иди с матерью.

— Если настаиваешь. — Кэтрин вздыхает. — Я ужасно сожалею о том, что она сказала. Она слишком сурова к тебе.

Я открываю рот, чтобы согласиться, но успеваю передумать. Как бы я ни относилась к леди Кэссилис, она действительно моя будущая свекровь. И лучше мне научиться воспринимать ее именно так.

— Ее единственный сын замешан в скандале с девушкой, которую она считает совершенно неприемлемой, — осторожно формулирую я. — Я понимаю, почему она так резка. Скажи ей, что я сожалею обо всем, что случилось.

Кэтрин кивает.

— Скажу. Пожалуйста, пришли записку, когда тебе станет лучше. Иначе я буду волноваться.

Она уходит, шелестя платьем. Единственный звук, который я слышу, не считая моего быстрого сердцебиения.

Гэвин кладет руки мне на плечи и мягко разворачивает к себе. Он смотрит на меня, и глаза у него очень синие, яркие и обеспокоенные. Он обнимает меня за талию и привлекает к себе. У меня вырывается слабый стон, и он прикасается ладонью к моему лбу.

— Мне послать за доктором?

— Он не поможет.

Я поворачиваю голову, и его пальцы соскальзывают с моей щеки на ключицу, под ожерелье с сейгфлюром.

— Значит, это от фейри. Так ведь?

Я позволяю себе отдыхать рядом с ним, поскольку не способна ни на что другое. Я слишком слаба, чтобы оттолкнуть его.

Я киваю.

— Одна из гончих.

— Понятно.

Что ему понятно? Он предложил сердце и руку женщине, которая всегда будет изранена, окровавлена или в синяках. Я никогда не избавлюсь от своих шрамов, да никогда и не хотела избавиться. Они всегда будут со мной, впечатанные в кожу. Ордена за мой успех, награды за убийства.

Я поворачиваю голову и встречаюсь с Гэвином глазами.

— Я не хочу выходить за тебя, — шепчу я. — Это ужасно с моей стороны?

— Вовсе нет, — тихо говорит он. — Я тоже не хочу на тебе жениться.

Глава 24

Я просыпаюсь рывком, отчаянно пытаясь вдохнуть и барахтаясь в промокших от пота простынях. Чьи-то руки грубо хватают меня за плечи и прижимают к подушкам.

Я потрясенно смотрю на Киарана. Вкус его силы мягко оседает у меня на языке, ничуть не поглощая. Черты его лица теряются в сумраке, едва видимые в тусклом свете уличных фонарей, что проникает в открытое окно. От него пахнет вереском и весной — с намеком на свежесть дождя от мокрой одежды, в которой он прижимается ко мне.

— Ты что тут делаешь?

Во рту у меня пересохло. Говорить и даже двигать губами было больно.

— Я же сказал, что вернусь.

Я сглатываю. Горло ощущается так, словно его исполосовали ножами.

— Ты сказал, что навестишь меня, а не атакуешь.

Киаран отпускает меня.

— Я пытался тебя разбудить. Ты металась во сне и раздирала раны.

Я дотягиваюсь до кнопки у кровати, и лампа возле двери со щелчком включается. Мягкий свет заполняет комнату и окутывает сияющую кожу Киарана нимбом чистого золота.

Мой взгляд задерживается на его губах, и я думаю о сегодняшнем дне. О том, как он гладил шрам на моей спине, как мое тело прижималось к его телу после нашей битвы…

«Нет, не думай об этом!»

Мне нужно отодвинуться от него. И как можно дальше! Я сбрасываю покрывало с ног и пытаюсь встать. Получается только со второй попытки. Спотыкаюсь, но мне удается удержаться на ногах, схватившись за столик у кровати.

— Итак, — дрожащим голосом выдаю я, — ты здесь. — Я снова смотрю на него и теряю способность связно мыслить. — В моей… спальне.

О черт! О черт, я совершенно не продумала этого, когда он сказал, что придет сюда. Подобных ситуаций мои уроки этикета не покрывали. В книге мисс Эйнсли не было главы «Что нужно делать, когда джентльмен посещает леди в ее личной комнате».

Киаран устраивается на кровати — на моей кровати! — и рассматривает меня со своим привычным нечитаемым выражением. Его не должно было тут быть. Он наверняка знает, что люди не ночуют вот так…

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает он.

— Отлично.

А он и должен быть настолько красив? Проклятье, у меня болит голова!

— Чай! — выпаливаю я, ухватившись за первый пришедший на ум отрывок уроков мисс Эйнсли. — Ты любишь чай? Хочешь, я его заварю? Я всегда пью чай со своими гостями.

О господи, да что со мной не так?

— Кэм…

— Не говоря уж о том, — продолжаю я, не в силах остановиться, — что в моей спальне постоянно бывают гости. Которые мужчины. Э… То есть фейри. — Я взмахиваю рукой в сторону гардеробной. — Кроме Деррика, который… ушел.

Черт побери, мне не стоило отсылать Деррика. В предвкушении прибытия Киарана я велела проверить, не появилось ли у его связных новой информации относительно baobhan sìth, а на такие задания у пикси, как правило, уходит вся ночь. А ведь он мог бы быть здесь, мог велеть Киарану подняться с этой чертовой кровати и наложить мне швы.

— И он, знаешь ли, будет отсутствовать довольно долго. — Я хватаюсь за столик, чтобы удержаться на ногах. — Так что…

Проклятье, я даже думать связно не могу!

— Мне жутко жаль, но я забыла, о чем говорила.

Киаран лениво перекатывается с боку на бок, происходящее его явно развлекает.

— Мы одни, без этого надоедливого пикси, — говорит он. — И ты спрашиваешь меня о чае по причине, которую я не могу разгадать.

Одни… Кто знает, что я могу натворить, учитывая, что со мной не так. Я могу сделать нечто смехотворное или что-то, о чем пожалею. Ну, пожалею больше, чем о том, что уже наговорила.

Меня пронзает внезапным холодом. Я обхватываю себя руками и, спотыкаясь, иду к камину. Зубы стучат. Тепло — вот что мне сейчас нужно. От тепла все станет лучше. Я тянусь к выключателю, чтобы зажечь камин, но пальцы онемели и не слушаются.

Ноги подгибаются, но Киаран оказывается рядом. Он обхватывает руками мою талию и, застыв, смотрит на меня. Боже, какие у него потрясающие глаза! Я вижу каждую искру, каждую сияющую в них звездочку.

— У тебя глаза светятся, — бормочу я. — Ты знаешь, что они светятся? Как чертов уличный фонарь.

— Мне воспринимать это как комплимент или как критику?

— Как наблюдение.

Мягкий вздох едва не срывается с моих губ, но я вовремя себя одергиваю. Да что за ерунда? Я очарована феей?

— Отпусти меня, — говорю я, прежде чем успеваю всерьез задуматься над этим.

Я пытаюсь оттолкнуть Киарана. Если я очарована, мне лучше держаться подальше от него. Что, если я превращусь в бездумное чудовище и начну его лапать?

— Насколько я вижу, ноги тебя не слушаются, — говорит он. И на миг прикасается ладонью к моему лбу. — И лихорадка сильнее, чем раньше. Мне нужно вынуть шипы.

Как может быть лихорадка с температурой, когда мне так жутко холодно? Мне отчаянно хочется прижаться к нему, обхватить руками. Он такой теплый. Нужно отстраниться. Нужно. Я не могу.

— Тебе нельзя сейчас приближаться ко мне, — говорю я ему. — Кажется, я очарована.

И почему я это говорю? У меня что, остатки мозгов отказали?

Он смотрит на меня в упор.

— Нет, не очарована.

— Да, и еще как.

Взгляд Киарана темнеет и мерцает, когда он наклоняется ко мне.

— Ты считаешь, что именно так называются твои чувства? Очарованность фейри? — Его губы касаются моей щеки, и у меня прерывается дыхание. — Ты жаждешь меня, Кэм? — шепчет он. — Ты болезненно хочешь меня?

Я дрожу. И едва не хватаюсь за его рубашку, чтобы прижаться губами к его рту и проверить, ответит ли он на мой поцелуй.

«Нет! — говорю я себе. — Это было бы жуткой ошибкой».

Я отстраняюсь, насколько позволяют все еще обнимающие меня руки.

— Ты пытаешься сделать все еще хуже?

— Лихорадка могла ослабить твои барьеры, но ты не очарована, — говорит он. — Будь это так, тебе бы просто не хватило ни сил, ни мыслей на такие вопросы.

— Тогда почему я себя так чувствую? — шепчу я, обращаясь в основном к самой себе.

С чего бы еще мне так сильно хотелось прижаться к Киарану, хотя я отлично знаю, на что он способен? Я также не должна думать о том, чтобы целовать его или прикасаться к нему. Мне нужно позаботиться о том, как надежнее оградить себя от него.

— Ты уверен, что ничего со мной случайно не сделал? Как с Кэтрин?

— Ты Охотница. Мне пришлось бы силой удерживать тебя под своим влиянием. — Он смотрит на меня сверху вниз непроницаемым, как всегда, взглядом. — А это грань, которую я не осмелился бы перейти с тобой.

— Ты замораживал меня раньше, — напоминаю я.

— Я лишь не позволял тебе двигаться, — мягко отвечает он. — Ты все время сопротивлялась этому. Те, кто очарован нами, не сопротивляются, Кэм. Не отбиваются. Они пресмыкаются и молят о нашем прикосновении. Оно разрушает их, а они жаждут этого разрушения. — Его глаза такие темные, такие пронзительные. — Когда sithichean решает очаровать человека, этого невозможно избежать. И нельзя избавиться. Никогда.

Мое дыхание замирает.

— Ты раньше делал подобное с кем-то?

— У меня не самое чистое прошлое, Кэм. Но я не давал тебе повода заподозрить меня в подобном.

Киаран подхватывает меня раньше, чем я успеваю запротестовать. В отличие от объятий Гэвина, желание отбиваться покидает мое тело, и я бессильно обвисаю у него на руках, замерзая и стремясь согреться. Не только его теплом, которое может просочиться сквозь мою заледеневшую кожу. К черту все! В этот момент мне хочется прекратить думать о том, что я должна действовать, что мне необходимо притворяться сильной, как я всегда перед ним притворяюсь. Сейчас я мечтаю лишь об одном — снова согреться.

А потому я кладу голову Киарану на плечо и касаюсь пальцами его ключицы. Вот оно. Намек на тепло под моей онемевшей, бесчувственной кожей. Я вздыхаю.

— Лучше? — спрашивает он.

Я поднимаю на него взгляд. Я словно в летаргии, будто приняла огромную дозу настойки опия. Глубоко вздохнув, я шепчу:

— Могу я тебе кое-что сказать?

Киаран перекладывает меня на руках, привлекая ближе к себе. Похоже, он не уверен, что со мной делать.

— Хорошо, говори.

Я прижимаюсь щекой к его рубашке из грубой ткани. Мое чувство приличия уже потеряно. Согреться, мне нужно согреться, почувствовать хоть что-то в охватившем меня онемении.

— Иногда я почти забываю, что ты фейри.

— Правда?

Он кажется действительно заинтересованным, даже слегка удивленным.

— Айе. — Я закрываю глаза. — Когда ты решаешь быть добрым. Когда говоришь, что никогда бы меня не очаровал.

— А что насчет всего остального?

— Оно напоминает мне, почему я не могу позволить себе забывчивости.

Он осторожно опускает меня на кровать и набрасывает стеганое покрывало мне на ноги.

— Прислушайся к собственному совету, Кэм. Ты не найдешь во мне ничего человеческого. Никогда не забывай об этом.

Даже под покрывалом холод не отпускает меня. Я дрожу на шелковых простынях. Или, по крайней мере, мне кажется, что дрожу. Мое тело пустое, онемевшее. Единственное, что удерживает меня в этом мире, — это голос Киарана, наш с ним разговор.

Я трусь щекой о подушку, пытаясь почувствовать ткань. Ничего. Существуют только мои слова.

— Мы согласны друг с другом? Редчайший случай.

Киаран подтягивает мой деревянный рабочий стул к кровати.

— Завтра мы вернемся к прежним ссорам.

— Любимое времяпрепровождение, — бормочу я. Язык кажется слишком тяжелым, чтобы слова получались внятными.

Он встречается со мной глазами, и на краткий миг я снова ощущаю ту же связь с ним. Внутреннее понимание. Схожесть, которую я не могу ни описать, ни осознать.

«Скажи мне, — думаю я. — Скажи мне что-то в ответ».

Меня тянет понять то, что Киаран предпочитал закрывать и держать вдали от всех. Те редкие проблески его души, которые показывали, как эмоции меняли его на протяжении бесконечной жизни.

Киаран отводит взгляд и тянется к чему-то у кровати. В моем поле зрения появляется коричневая кожаная сумка, из которой он вынимает три маленькие бутылочки, нить и изогнутую иглу.

Я напрягаюсь.

— Что это?

— Мне нужно наложить тебе швы, — говорит он так, словно это очевидно.

Мои глаза расширяются.

— Ты с ума сошел? В гардеробной есть швейный материал, который подойдет куда больше и причинит меньше боли, чем то, что ты тут вытащил. Убери это!

Киаран терпеливо смотрит на меня.

— Либо это, либо умрешь. Тебе решать.

Полагаю, Киаран не стал бы зашивать меня вручную без крайней в том необходимости. Он счел бы подобное пустой тратой времени.

— Хорошо, — бормочу я. — Что во флаконах?

Он открывает одну из бутылочек и протягивает мне.

— Выпей эту.

Внутри плещется молочно-голубая жидкость, в которой плавает нечто, похожее на осколки стекла. Он же не собирается поить меня битым стеклом?

— Я пожалею о том, что выпила ее содержимое?

— Нет. Но, предполагаю, ты все равно обзовешь меня всеми бранными словами, которые сможешь придумать.

Он вкладывает бутылочку в мою руку.

— Не нравится мне, как это звучит. — Я нюхаю флакон и морщу нос от едкого запаха, что обжигает ноздри. Подобное можно было бы ожидать от моего химического набора. — Фу! Что это? Пахнет ужасно.

— Однажды я знал человеческую девушку. Она была упряма, как ты. Отказалась выпить пустячное содержимое бутылки, как ты… — Он сделал паузу, подчеркивая драматичный эффект. — И умерла ужасной, болезненной смертью — поистине мучительной! — поскольку не послушалась моего совета.

Я оценивающе его рассматриваю.

— Не было никакой погибшей девушки, верно?

— Будет, если ты не выпьешь содержимое этой проклятой бутылки.

Я поднимаюсь на локте и хмуро смотрю на него. А потом делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и залпом проглатываю жидкость.

Она обжигает, как крепкий виски. Опаляет горло и распространяет жар по всему телу куда быстрее, чем я ожидала. Приходится вцепиться в подушку и жалко ахнуть. Следом, почти немедленно, следует жуткая боль. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме того, как же больно. Не могу даже выдохнуть непристойности, которые проносятся в мозгу: язык приклеился к нёбу и отказывается меня слушаться.

Я встречаюсь глазами с Киараном. Его голова наклонена, аметистовый взгляд внимательно меня изучает. Господи, он что, отравил меня?

Внезапно боль прекращается. Скатывается с моей кожи волнами, оставляя за собой странный, мягкий комфорт, который утешительным приливом опускается с головы до самых кончиков пальцев на ногах.

И все равно я прожигаю Киарана взглядом и спрашиваю:

— Что ты со мной сделал?

— Дал тебе мягкий седатив. — Он изучает меня. — Предполагалось, что зелье успокоит тебя.

— Я уверена, что он бы сработал лучше, если бы так меня не бесил, — отвечаю я. — Ты мог предупредить, что эта штука вызывает такую адскую боль.

— И что бы от этого изменилось? Тебе все равно пришлось бы выпить его и страдать. — Он придвигается ближе и жестом показывает мне, что нужно перевернуться на живот. — Мне нужно убрать твою… что бы это ни было.

— Пеньюар, — отвечаю я, прижимаясь щекой к подушке. — Из Парижа. Ты так долго живешь и до сих пор не научился различать женскую одежду?

Киаран подхватывает мой пеньюар пальцами, словно пытаясь выяснить, как он снимается.

— В течение моей жизни одни и те же вещи назывались слишком большим количеством разных слов. И мне совершенно не интересно запоминать их все.

— МакКей, прекрати заниматься ерундой и просто срежь эту проклятую ткань! — Видя, что он смотрит на меня, я добавляю: — У меня еще осталось некоторое достоинство, как бы ты его ни презирал. Я отказываюсь позволять тебе раздевать меня.

— Если настаиваешь. — Меч Киарана появляется словно ниоткуда и вспарывает мою ночную рубашку на спине. — Вот. Твоя дорогая французская одежда испорчена во имя некоего невразумительного упоминания пристойности. Надеюсь, ты довольна.

Тяжелая прядь сияющих черных волос спадает ему на лицо. Когда Киаран убирает ее, я позволяю взгляду задержаться на нем дольше обычного. Я изучаю его высокие скулы, квадратный подбородок, то, как его волосы завиваются на концах. Он набирает пальцами синевато-серую пасту из нового флакона. Раздвинув разрезанные края пеньюара, он проводит пальцами по краям моих ран. В отличие от выпитого мной настоя, это лекарство мгновенно убирает боль.

Я закрываю глаза и — всего лишь раз, из-за больного состояния! — позволяю себе расслабиться под его прикосновениями, почувствовать комфорт оттого, как кончики пальцев задерживаются на моей спине. Я начинаю понимать, почему люди ищут близости, почему их так тянет к ней. Почему она манит их, обещая забыть обо всех ужасных и разрушительных воспоминаниях.

— Что тебе снилось? — спрашивает Киаран.

Меня так удивляет этот вопрос, что я не знаю, как ответить.

— Что?

Киаран вытаскивает из сумки щипцы.

— Твой сон. Тот, что снился тебе, когда я вошел.

Киаран не понимает, что у меня лишь один сон, один кошмар. Постоянное напоминание о моем поражении. Моей слабости.

— Я думала, мы не собираемся переводить все на личный план, — говорю я. — Сны — это личное.

— Кэм, я вытаскиваю шипы из твоей обнаженной спины. Это уже личный план.

Я молчу. Онемение начинает охватывать мое тело, и я теряю ободряющее ощущение прикосновений Киарана. Если я закрою глаза, то усну. И кошмар придется повторить так или иначе.

Прежде чем успеваю передумать, я шепчу:

— Моя мать… Мне снилось ее убийство.

Я больше не чувствую его рук, но ощущаю, как Киаран напрягся.

— Ты видела, как это случилось?

— Айе, — шепчу я.

Теперь он знает мой самый мрачный секрет — воспоминание, которое рушит все тщательно возводимые стены контроля, пока от меня не остается лишь темная часть, которая убивает.

Я никак не могу противостоять кошмару, проваливаюсь в него.

Я кружусь в белом платье в зале для приемов, наполненном канделябрами и лампами, окруженная людьми в черных костюмах, пышных платьях и пастельных юбках. Оркестр играет быструю шотландку, и я танцую до боли в ногах.

А затем я снаружи, вдыхаю прохладный ночной воздух. Я слышу звуки борьбы и приглушенный крик. Выглядываю сквозь садовые кусты на улицу. Там на брусчатке под дождем лежит фигура, и белое платье расплескалось вокруг нее, пропитавшись алым.

Еще одна женщина сидит на корточках у неподвижного тела, ее яркие глаза мерцают неестественно зеленым в свете уличных фонарей. Я вижу кровь, текущую по ее длинной белой шее. Ее губы растянуты в яростной улыбке, обнажающей заостренные зубы, которые мне не забыть до самой смерти. Потому что я немедленно понимаю, кто эта женщина, и осознаю, что сказки моего детства правдивы: фейри существуют, и они — монстры.

Фейри своими бритвенно-острыми ногтями вскрывает грудь мертвой женщины и вырывает ей сердце.

Мои глаза крепко зажмурены, я отчаянно пытаюсь подавить воспоминания, затолкать их как можно глубже, где им самое место.

— Прости, — говорю я.

Я сама не знаю, за что прошу прощения. Я ведь ничего ему на самом деле не рассказала. Даже о том, как ночь, когда он вырвал сердце красного колпака, вернула меня в ту часть кошмара, где фейри смотрит на труп моей матери и произносит слова, которые я тоже никогда не забуду:

Алый идет тебе больше всего…

Киаран склоняется ко мне и прижимается своим лбом к моему. Я не отстраняюсь.

«Останови эти мысли, — прошу я про себя. — Скажи, что ты сломлен так же, как я».

— Tha mi duilich air do shon, — выдыхает он, и его губы так близко к моим. — Ты думаешь, мы можем существовать без моментов уязвимости? Или сожалений? — Он гладит меня по обнаженной лопатке. — Без них ты не была бы Кэм.

Я никогда не думала, что он поймет. Люди, которые были рядом после смерти матери, — те, кто продолжал общаться со мной после случившегося, — заверяли, что будет лучше, что мне станет легче. А с течением времени все будет хорошо. Но хорошо не стало, и мне ничуть не легче.

Время меня не лечит. Время лишь позволяет стать искуснее в умении прятать, насколько мне больно внутри. Время делает меня прекрасной лгуньей. Потому что, когда дело касается горя, все мы любим притворяться.

Киаран вытаскивает иглу и окунает ее в третий флакон. Он, наверное, снова касается моих ран, потому что спрашивает:

— Ты это чувствуешь?

— Нет.

— Хорошо.

Он склоняется надо мной и начинает тонкий процесс зашивания ран. Минуты текут одна за другой, я наблюдаю за ним из-под ресниц. Он сосредоточенно хмурится при шитье. Со временем мои веки тяжелеют, но я борюсь со сном.

— МакКей, — говорю я. — В чем смысл зашивать меня, чтобы сохранить мне жизнь, когда мы, скорее всего, умрем во вторник? Почему ты на моей стороне?

Киаран ухмыляется.

— Ах, эта вездесущая идея абсолютов! Неужели я хоть раз говорил, что я на твоей стороне?

— Мы охотимся вместе, — говорю я. — Мы спасаем людей. Мы собираемся вступить в войну, шансы которой не в нашу пользу. Это определенно выглядит так, словно мы на одной стороне.

Мы спасаем людей.

Я даже не знаю, почему добавила это. Это мой вид самообмана: мысль, что ночные битвы сохраняют людям жизнь, делает их в какой-то мере приемлемыми. На самом деле я эгоистка. Меня больше влечет жажда убийства, чем спасение других людей. Хотела бы я, чтобы это было не так.

Смешок Киарана звучит резко, внезапно.

— Уверяй себя в чем хочешь, но не говори за меня. Я не благотворитель. Если я и сделал что-то хорошее, то лишь благодаря своей проклятой клятве.

Я усиленно моргаю, пытаясь прогнать из глаз сонный туман.

— Твоей чему?

Его сосредоточенное и терпеливое поведение внезапно меняется, теперь его глаза горят с такой немыслимой яростью, что я не могу отвернуться. Я и не знала, как быстро могут сменяться эмоции фейри, и никогда не видела такой неприкрытой жестокости в выражении лица.

А затем так же быстро ярость ушла, сменившись апатией.

— Я убивал людей каждый день, — холодно говорит он. — Пока не принес клятву.

Я с удивлением смотрю на него. Клятва для фейри — это нечто вечное и нерушимое. Попытка нарушить ее приведет к худшей из всех возможных пыток, долгой и страшной, прежде чем фейри наконец умрет. К таким вещам невозможно относиться без почтения.

— Зачем ты это сделал?

— Ты не хочешь расспрашивать о моем прошлом, поверь, — тихо говорит он. — Некоторым вещам лучше оставаться в забвении.

Клятва, какой бы она ни была, что-то значила для Киарана. Что-то важное. Я должна узнать.

— Если не хочешь говорить о своей клятве или о своем прошлом, — тихо говорю я, — скажи мне настоящую причину, по которой ты охотишься.

Его злость снова вспыхивает, и я вижу под ней то, что могу опознать безошибочно: потеря, скрытая столетиями и столетиями ярости.

Я по собственному опыту знаю, что делает с нами горе. Как оно может нас изменить. И единственный способ контролировать его — это спрессовать глубоко внутри своей личности, где, как мы надеемся, никто никогда его не отыщет. Но оно всегда остается там. И неизбежно появится кто-то или что-то, чтобы вытащить на свет то, что мы так отчаянно пытались скрыть. Киаран сделал это со мной. А я только что сделала это с Киараном.

И теперь я почти уверена, что знаю ответ. Кому Киаран принес свою клятву и почему он охотится на фей.

Мои веки наконец опускаются. Я пытаюсь открыть глаза, но не могу. Сознание уже затуманивается. Я еще борюсь со сном. Я должна задать этот вопрос.

— Ты так сильно любил своего человека? — спрашиваю я.

Он изумленно вздыхает. И шепчет так тихо, что я с трудом различаю ответ, прежде чем сон полностью поглощает меня:

— Я любил ее недостаточно сильно.

Глава 25

Я просыпаюсь от скрипа стула, который передвигают по деревянному полу. Потягиваюсь и открываю глаза, чтобы увидеть Киарана, который как раз собирается выйти из моей спальни.

— Ускользаешь не попрощавшись? — спрашиваю я.

Киаран замирает и поворачивает голову.

— Я не хотел тебя будить.

— Лжец. — Я поворачиваюсь на постели, для пробы, и радуюсь, обнаружив, что онемение прошло. Я чувствую себя… замечательно. И ничего не болит. — Как выглядит моя спина? Жутко?

Тяжелые подкованные сапоги Киарана ступают бесшумно. Он приближается к кровати и садится рядом со мной.

— Проверь сама.

Когда я сгибаю руку, чтобы осторожно прикоснуться к ранам, то ожидаю найти толстые швы, пересекающие следы когтей, и скользкую от крови плоть. Вместо этого я ощущаю сухую кожу с гладкими, едва ощутимыми шрамами на тех местах, где несколько часов назад были раны. Новые рубцы неотличимы от старых и дополняют коллекцию шрамов, которые уже испещрили мою спину.

— Что… — Я тянусь, чтобы снова к ним прикоснуться. Боже, даже на покрывале нет крови! — Как ты… — Я смотрю на Киарана. — Какое-то фейское лекарство?

Он пожимает плечами. Не обращая на него внимания, я отбрасываю покрывало к ногам. Все порезы, которые я заработала, пробираясь по каменистому пляжу, зажили. Стертая кожа и сорванные мозоли на моей руке разгладились. Даже раны на предплечье, там, где зубы cù sìth оцарапали меня, превратились в шрамы. Все синяки, зуд и боль исчезли.

— Ты хочешь сказать, — говорю я сквозь сжатые зубы, — что это зелье было у тебя все время?

— Конечно, — невозмутимо отвечает он.

Я помню ночи, когда добредала домой после нашей ночной охоты, покрытая кровью, своей в основном. Когда едва добиралась живой, и Деррику приходилось будить меня каждые несколько часов, чтобы убедиться, что я не умерла. Я залечивала свои раны втайне и боролась с болью, которую усиливали слои одежды и корсетов.

Киаран мог избавить меня от этой боли, но вместо этого заставил терпеть ее. Вся симпатия к нему из-за его смертной возлюбленной мигом проходит, и я остаюсь один на один с ярким напоминанием о том, что он действительно может быть холодным ублюдком.

— И ты ни разу не ощутил потребности им воспользоваться, — говорю я дрожащим голосом, — во время всех тех ночей, когда я зарабатывала десятки ран?

— Этот случай был особым, — говорит он, — поскольку яд убил бы тебя.

— Удивлена, что ты этого не позволил, — огрызаюсь я.

И вновь вижу злость Киарана. Как отражение собственной. Только моя ярость горячая, а его отличается самым леденящим из видов холода. Температура в комнате падает, и, когда я вдыхаю, легкие сводит холодом.

— А что бы ты предложила в те, прошлые разы? — говорит он. — Чтобы я уносил тебя от каждого встреченного монстра? — Он медленно приближается, пока мы буквально не сталкиваемся нос к носу. — Чтобы я окутывал тебя своей защитой до тех пор, пока ты не сможешь вздохнуть и шевельнуть даже пальцем, чтобы защитить себя?

— Не преувеличивай! — рявкаю я.

— Я тренировал тебя для боя, — говорит он. — Когда мы сражались с sìthichean, как думаешь, у меня были при себе эти флаконы? Были игла и нить под рукой? Целительство не входит в число моих способностей, поэтому я учил тебя переносить боль.

Но мне уже безразличны его оправдания. Я должна узнать, что еще он от меня скрывал.

— Скажи мне кое-что. Как давно ты знал, что печать на грани разлома? — Когда он не отвечает, я спрашиваю снова: — Как давно ты знал?

Он сжимает зубы.

— Еще до нашей встречи.

— Тьфу!

Я толкаю его в грудь, скатываюсь с постели и усаживаюсь за рабочий стол. Если я ничем не займу руки, то могу поддаться соблазну выстрелить в него из электропистолета.

Я хватаюсь за наполовину законченный плечевой упор для звуковой пушки и вгоняю отвертку в одно из отверстий.

Киаран не удостаивает мою задумку даже взглядом.

— Ты считаешь, что было бы лучше, если бы я сказал тебе? Ты была поглощена горем. Ты не была подготовлена. Когда я встретил тебя, ты не умела пользоваться даже клинком.

— Боже, ты сегодня щедр на комплименты!

Его высокомерный взгляд оценивает меня с головы до ног.

— Daoine sìth будут слабее всего в момент, когда только выберутся из холмов. Это лучшее время для атаки, а ты до сих пор недостаточно сильна, чтобы биться с ними.

Мое тело замирает, шуруп выпадает на стол из застывших пальцев.

— Недостаточно сильна? — переспрашиваю я. — Я думала, что чуть раньше вполне показала, на что способна.

— Ты единожды превзошла меня, Кэм. Ты правда думаешь, что сможешь победить сотни тренированных daoine sìth?

Я едва понимаю, что он говорит, помимо слов «недостаточно сильна».

— Недостаточно сильна?

Только я начала думать, что вернула контроль над собой, как он тут же лишил меня самообладания, и мне снова приходится бороться с созданием внутри, которое больше всего на свете хочет сражаться с ним, пока мы оба не станем обессиленными и израненными.

— Нет, — говорит он. — Пока нет.

Я срываюсь. Я хватаю электропистолет со стола. Веер проводов расцветает, когда я целюсь в незащищенное место, которое, я знаю, он сможет залечить. И я спускаю курок.

Киаран гораздо быстрее. Он блокирует выстрел рукой и крепко зажимает капсулу в кулаке. Он спокойно смотрит на меня — примерно секунду. А потом шипит от боли и, разжав кулак, роняет капсулу на паркет. Фигура Лихтенберга возникает на его ладони, змеится от ожога в центре до самого запястья.

Киаран потрясенно смотрит на меня. Он редко так явно проявляет эмоции.

Я откидываюсь на спинку стула, моя ярость сыта. Кажется, я донесла свою мысль. Снова.

— Мой выстрел не убил бы тебя, но, думаю, боли вполне достаточно.

Я не знаю, чего жду. Раздражения, возможно. Или того, что он недовольно нахмурится и снова обзовет меня дурой. Чего я не ожидаю, так это того, что он рассмеется. Не мелодичным и слишком красивым смехом фейри, которым привык меня смущать, а искренним смехом, от которого на щеках появляются ямочки, что делает его весьма похожим на человека.

— Что смешного?

Киаран выпрямляется.

— Когда ты схватилась за пистолет, я не думал, что ты действительно в меня выстрелишь.

Я улыбаюсь.

— Разве не ты говорил, что не стоит вытаскивать оружие, если не собираешься им воспользоваться?

— Так ты все же слушаешь, что я говорю!

— Когда мне это полезно.

Киаран в очередной раз удивляет меня скоростью, с которой движется, отталкивая мой стул от стола. Затем он нагибается ко мне.

— Это развеселило меня в первый раз, но попытайся снова, и я сломаю твой пистолет.

Я отвечаю таким же взглядом.

— Сломай мой пистолет, и у меня останется примерно пятнадцать других видов оружия, которые смогут выстрелить не хуже.

Он улыбается медленно, соблазнительно.

— Я знал это с того дня, когда вытащил тебя из реки.

— Что именно?

— Что ты всегда будешь бросать мне вызов.

Не в силах вынести напряжения во взгляде Киарана, я отворачиваюсь, чтобы присмотреться к его ране. Ожог на ладони уже заживает, фигура Лихтенберга медленно исчезает с его руки.

Я хмурюсь, когда похожий на папоротник рисунок открывает клеймо на внутренней стороне его запястья. Не помню, чтобы видела это раньше. А может, я просто не уделяла Киарану достаточно внимания, чтобы его заметить. Очертания клейма вплавились в его кожу, шрамированная плоть вздыблена рубцами. Замысловатая вязь завитков — тонких, изысканных, переплетающихся друг с другом. Кто бы ни придумывал рисунок, он уделил много внимания деталям. Очертаниям, которые я не могу определить, и символу, которого никогда не видела.

Лишь металл фей может оставить им постоянный шрам — и даже он ненадолго. Чтобы оставить подобные шрамы, линии должны производиться раскаленным добела клинком, снова и снова. Боль при этом наверняка была невыносимой. Завороженная, я прикасаюсь к клейму.

Киаран хватает меня за руку.

— Что ты делаешь?

— Твое клеймо… Что оно означает?

Что-то мелькает в его глазах — эмоция, которую я не могу распознать. Миг спустя она исчезает. Он отпускает меня.

— Оно больше ничего не значит.

Я начинаю понимать, насколько нас определяют наши секреты. Несколько дней назад мы охотились вместе и затем возвращались к обычной для нас жизни — такие же, как всегда. Теперь наши границы блекнут, и мы хватаемся за те немногие секреты, что нам остались, потому что обнажать свою душу перед кем-то куда сложнее, чем притворяться.

— Ладно, — спокойно говорю я, вырывая руку.

Словно осознав, что выдал свои эмоции, Киаран выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз.

— Пойдем со мной.

Я моргаю.

— Куда?

— Тебе обязательно обо всем расспрашивать?

— Айе, — говорю я. — Мне нравится бесить тебя при каждой возможности.

Уголки его губ дергаются вверх.

— Я заметил.

Глава 26

Мы молча сидим в орнитоптере, который я веду по чистому ночному небу. Холодный ветер здесь, наверху, обжигает кожу, и я плотнее заворачиваюсь в шерстяной плащ. Моя рука спокойно лежит на руле, а я наблюдаю, как под нами проплывает земля. Мы парим над деревней за городом, где все неподвижно и тихо. Редкие дома можно различить лишь по бледному свету свечей, проникающему сквозь окна во тьму фермерских земель.

Киаран не сказал ни слова с тех пор, как мы покинули площадь Шарлотты, словно чувствует, насколько сильно я хочу спросить его о девушке, которую он любил, и о том, что с ней случилось.

Я оглядываюсь, рассматриваю черты его лица, его печальное выражение. Пытаюсь представить его нераскаявшимся монстром, как те феи, которых я убиваю. Что в ней было такого, что заставило его измениться? Никогда бы не подумала, что sìthichean способны влюбиться в людей. Хищники не влюбляются в свою добычу.

Прежде чем я решаюсь задать вопрос, Киаран говорит:

— Посади нас здесь, у этой унылой резиденции.

Я гляжу вниз через руль.

— Дворец Далкейт?

Он кивает, и я выворачиваю руль, кружа над поляной, пока не нахожу идеальное место для посадки. Вот там, за рядом деревьев, которые заслонят нас от взглядов из окон дворца, если кто-то внутри решит выглянуть, пока мы будем находиться здесь. Наш аппарат мягко опускается на землю, и я тяну рычаг, чтобы убрать крылья.

— Мы же не собираемся туда вламываться, правда?

Киаран с отвращением смотрит в направлении дворца.

— Я не в силах представить, что это место может оказаться достойным проникновения.

— Возможно, у его светлости есть пустые вазы на одной из множества каминных полок, — сухо говорю я. — Которые ты можешь стащить на замену тем, что случайно разбил в моем доме.

— Это не было случайностью. Я решил, что они мне не нравятся.

Киаран спрыгивает с орнитоптера и уходит.

Я тороплюсь за ним, мне приходится почти бежать по траве, чтобы приноровиться к его широким шагам. Мы направляемся сквозь ряды деревьев к грунтовой дорожке перед фасадом дворца. Это высокое, величественное здание — совсем не унылое, как на мой взгляд, — сложенное из песчаника, с огромным количеством высоких окон. Печные трубы стремятся в небо с высокой крыши, и их количество намекает на разнообразие комнат внутри, но дым поднимается лишь из одной, в дальнем конце дворца. Значит, кто-то дома. Запах горящего дерева слабо чувствуется в воздухе, пока я спешу за Киараном по лесистой посадке вдоль восточного крыла.

Мои ботинки с хлюпаньем месят грязь, когда я пытаюсь аккуратно огибать и переступать древесные корни.

— Есть ли надежда услышать от тебя, куда мы идем?

Улыбка Киарана видна даже в сумраке под деревьями.

— Ты действительно ненавидишь неизвестность, верно?

— Когда ты держишь меня в неведении, обычно случается что-то плохое. К примеру, мне приходится драться с двумя красными колпаками.

— Ужасных последствий не было, — отвечает он, оглядываясь на меня. — Ты выжила с минимальными повреждениями.

Ночь холодная. Холод проникает под плащ и леденит кожу. Я скрещиваю руки, чтобы сохранить тепло. Мы шагаем молча, и я, по сравнению с Киараном, дышу тяжелее. Комья грязи с брюк я смываю, внезапно оказавшись в очередной глубокой луже. Мы продолжаем углубляться в заросли, и вокруг нас начинает сгущаться туман. Вскоре я ничего не вижу уже в метре от себя и не могу различить дорожки. Здесь слишком легко потеряться.

Голос Киарана застает меня врасплох:

— Расскажи мне о Видящем. Ты любишь его?

— Нет, — говорю я. — Мы всего лишь собираемся пожениться.

Возможно, я и любила Гэвина раньше, в пору юности. Я привыкла верить, что нам суждено быть вместе до конца наших дней.

Теперь же я выяснила, что он отлично подходит мне — куда больше, чем я могла бы мечтать, — но я не чувствую к нему ничего, кроме платонической привязанности. Никакой страсти. И никакой больше любви. Иногда я даже задумываюсь, способна ли я еще на любовь.

— И в чем же смысл того, чтобы посвятить свою жизнь тому, кого ты не хочешь?

— Долг превыше всего, — горько отвечаю я. — Так всегда говорил отец. Редко какая леди, опозорившая свою семью, может надеяться получить предложение руки от джентльмена, который помогал ее опозорить.

Киаран убийственно спокоен.

— Он обесчестил тебя?

— Конечно же нет! Он спас мне жизнь вчера ночью, и судьба ему за это еще отомстит.

— А разве ты не можешь отказаться от замужества с ним? — спрашивает он. — Если не хочешь этого?

— У женщин в моем мире выбор не так уж велик, МакКей. Моя жизнь уже давно спланирована за меня.

— В какой же тюрьме ты живешь, — бормочет он без всякого намека на сарказм. — Непонятно, как ты еще дышишь.

Когда мы приближаемся к поляне, туман наконец рассеивается. Мы бредем по высокой траве, и я запрокидываю голову, глядя на звезды.

Ты можешь их назвать, Айлиэн?

Я слышу мамин голос из тех прошлых ночей, что мы проводили в саду, изучая созвездия.

Чистое небо зимой случается в Шотландии так редко, что я помню каждый подобный случай из детства. Мое хобби — изобретения, а мама любила астрономию. Всякий раз, глядя в безоблачное ночное небо, я вспоминаю, как она указывала на каждое созвездие длинными изящными пальцами и повторяла мне их названия.

Я понимаю, что остановилась, и торопливо догоняю Киарана.

— Прости.

Луна настолько яркая, что мы выходим на поляну, прекрасно различая все вокруг. Внезапный вкус расцветает на языке, заставая меня врасплох. Это не ошеломляющий привкус силы фей, к которому я привыкла, это нечто совершенно иное. Тонкий намек на керамику в сочетании с запахами весны и соли, словно мы приближаемся к морю.

Я оглядываю поляну в поисках источника аромата, который становится сильнее по мере нашего приближения, и мое внимание привлекает тисовое дерево среди высокой травы в центре поляны. Оно возвышается над нами, раскинув ветви во всех направлениях. Тяжелые корни торчат из земли. Это самое высокое тисовое дерево из всех, что я видела.

Я вглядываюсь в ветви.

— Не помню, чтобы слышала о таком огромном тисе во владениях его светлости. Кто-то наверняка упомянул бы его.

А затем я прикасаюсь к стволу, вкус усиливается, и я понимаю, что дерево и есть его источник. Но почему вдруг дерево наделено такой силой?

— Оно сокрыто от людей, — говорит Киаран, останавливаясь рядом со мной. — Ты можешь видеть его лишь потому, что на тебе чертополох.

Он прикладывает ладонь к стволу дерева.

— Что ты делаешь?

Он слабо улыбается.

— Ты ведь не думаешь, что я вел тебя так далеко лишь для того, чтобы посмотреть на дерево, правда?

Прежде чем я успеваю ответить, он ударяет по стволу кулаком. Вибрирующий гул резонирует внутри, земля содрогается под моими ногами. Ослепительно-яркая молния рассекает безоблачное небо. Разряд попадает в центр дерева, окутывая его вспышкой света.

Я, спотыкаясь, отшатываюсь, жмурясь от невыносимого света.

Неожиданно громкий, вибрирующий треск заставляет меня снова открыть глаза, и я вижу, как ствол раскалывается посредине. Ветви по обе стороны опускаются до самой земли, оставляя бывшую сердцевину дерева зиять огромной дырой. Корни выбираются из земли и свиваются друг с другом, образуя ступени.

Между двух половинок дерева возникает зеркало, поверхность которого колеблется, как вода. Я виду свое отражение, искаженное рябью.

— Что это? — шепчу я.

— Это clomhsadh, — говорит Киаран. — Позволь показать тебе.

Проход фей. Моя рука автоматически тянется к электропистолету в поясной кобуре. Зачем бы еще Киаран привел меня сюда, если не для драки? Затем я встречаюсь с ним глазами. Мне хочется найти в них хоть какой-то намек на его намерения, но я не нахожу ничего.

Дрожь предвкушения пробегает по моему позвоночнику, когда я следую за Киараном по ступеням из корней. На вершине лестницы я вновь проверяю оружие, прежде чем шагнуть сквозь портал.

За clomhsadh нам открывается озеро. Мы с Киараном стоим на песчаном пляже, окруженном настолько высокими деревьями, что их верхушки касаются густых облаков над нашими головами. Само озеро неподвижно, как лед. Туман кружится над поверхностью воды, течет к моим ногам и поднимается выше, к бедрам, к рукам. Воздух здесь настолько наэлектризованный, настолько живой, что я готова поклясться, будто слышу в нем шепот, но шепот столь тихий, что я не могу разобрать слова. Я вижу, как мягкий пульсирующий свет на поверхности озера мерцает и меняет цвета — с голубого на темно-красный, а после на сияющий золотой.

Между тучами видно звезды. Боже, я никогда не видела, чтобы звезды были настолько яркими! Они мерцают в составе сложных, чуждых созвездий, трепещут, словно от ветра.

Воздух наполнен ароматом — цветочным, резким и сладким одновременно. И вкус здесь — он похож на Киарана, с той же дикой яростью его силы.

— Где мы?

Глаза Киарана светятся еще таинственнее обычного, а его изумительная кожа мягко сияет светом, похожим на лунный. Я словно сумела наконец рассмотреть его в полной мере — таким, каким он и должен быть. Никогда еще он не выглядел настолько прекрасным и настолько непохожим на человека.

— В Sìth-bhrùth.

Неудивительно, что все здесь выглядит так непривычно. Мы в реальности фей. Я вытаскиваю из кобуры электропистолет, теперь уже в любой момент ожидая угрозы от фейри.

— И почему ты решил привести меня сюда? — спрашиваю я, вглядываясь в ряды деревьев и готовясь ответить на любое движение спуском курка.

— В Sìth-bhrùth есть несколько реальностей, Кэм, — говорит он. — Эта раньше была нейтральной землей, единственным местом, где не допускались любые конфликты. — Он оглядывается на озеро. — Можешь убрать оружие. Мы здесь в безопасности.

Меня это не убеждает.

— Я знаю, как это работает, МакКей, — отвечаю я. — Я слышала истории. Фейри приводят людей на время, которое кажется несколькими часами, а когда возвращают, оказывается, что в человеческом мире прошли годы.

Киаран улыбается.

— Я буду вести отсчет времени, и ты окажешься дома к утру.

С покорным вздохом я отправляю пистолет обратно в кобуру. Мои ботинки утопают в мягком песке у воды.

— Ладно. Так что находится за этим озером?

— Две самые большие территории — Благие и Неблагие. Они заброшены уже две тысячи лет. — Он хмурится, словно припоминая нечто давно забытое. — После войны сохранились лишь те sìthichean, что относились к меньшим реальностям, отказавшимся сражаться. Большинство миров пересеклись с человеческой реальностью после того, как остальные были заключены.

И из них появились те твари, которых я убиваю почти каждую ночь. Самые сильные феи оказались в тюрьме, а более слабые, одиночные фейри, решили подбирать людей по собственному вкусу. Организовали настоящий банкет. Неудивительно, что им не хочется оставаться в Sìth-bhrùth.

— Что случится с этим местом?

— Полагаю, плененные в холмах вернутся в свои родные реальности, если мы не сможем вновь заключить их под городом.

Если мы проиграем, хочет он сказать. Я не разрешаю себе об этом задумываться. Потому что стоит позволить, и ноша моя станет тяжелее, чем я сумею удержать, бремя раздавит меня. Нас двое против сотен, без возможности эвакуировать город. И только мы стоим между фейри и полным разрушением. Сама мысль об этом вызывает желание бежать и никогда не оглядываться.

— Тебя это не беспокоит? — спрашиваю я. — Разве мы не должны искать печать или накапливать оружие? Мы должны сейчас готовиться, МакКей, а не тратить драгоценные часы человеческого мира на прогулки у озера.

Киаран смотрит на меня отстраненно, как всегда.

— Я побывал во многих битвах, Кэм, порой худших, чем та, которая нас ждет. Знаешь, какой жизненно важный урок я сумел усвоить?

— Какой? — раздраженно интересуюсь я.

Он слегка наклоняет голову, указывая на окружающую нас красоту.

— Нужно вбирать каждый спокойный момент. Вдыхать в себя красоту, чтобы память о ней стала частью нашей сути. Иногда другой опоры не остается. И я привел тебя сюда, чтобы дать это.

Интересно, какие воспоминания поддерживают Киарана, с чего он пожелал сделать подобное для меня? Он всегда был беспощаден на тренировках, ни разу не дал мне повода подумать, что он может испытывать почтение к спокойствию.

Я снова хочу задать вопрос о прошлом Киарана, о женщине, которую он когда-то любил, но, наблюдая за ним, решаю этого не делать. Он печально смотрит куда-то за озеро, и эта его печаль перекликается с моим горем. Иногда воспоминания, за которые мы держимся сильнее всего, — те же, что приносят нам больше всего боли.

— Почему ты не вернулся в свою реальность?

Киаран заметно напрягается.

— Дальше этого пляжа я не могу пройти.

— Пляжа? — Я смотрю на приветливую воду, которая светится таким теплым и живым оттенком бирюзы, что напоминает описания Средиземного моря. — А что случится, если ты зайдешь дальше?

Печаль мелькает на его лице. Если бы я не приглядывалась так внимательно, то пропустила бы ее.

— Я умру.

Меня удивляет этот ответ.

— Как? Почему?

Его маска возвращается на место, упрямая и непроницаемая.

— Это жертва, которую я принес, Кэм. Я никогда не смогу вернуться туда.

Я отступаю на шаг, прежде чем успеваю задать очередной вопрос. Мне хочется сказать что-то ободряющее, но это выглядит слишком высокомерным — утешать того, кто так долго жил и из первых рук знает, насколько жестоким бывает мир. Иногда слова просто бесполезны.

Я опускаюсь на песок и наклоняюсь вперед, чтобы прикоснуться к воде, но замираю — не хочу казаться бесчувственной. Это было бы несправедливо по отношению к Киарану.

— Продолжай, — говорит он. — Я не против.

Я улыбаюсь и легонько касаюсь поверхности воды. Прикосновение моих пальцев тревожит водную гладь, посылая по всему озеру мягкую рябь, сияющую, как ветвистые молнии. Как странно и как красиво…

— Ты никогда не рассказывал, как смог избежать ловушки под городом, в которую попали другие, — говорю я.

Киаран устраивается рядом со мной на песке и скрещивает длинные ноги.

— Это не слишком интересная история.

Я опускаю руку в прохладную воду и шевелю пальцами в гладком, сияющем песке дна. Мне нравится, как он скользит по ладони, как мерцает, словно звездный свет. Мы молчим, глядя, как рябь расходится по поверхности озера. Я делаю то, что советовал Киаран, и позволяю себе вспомнить время до всего этого, до нашей встречи.

Я думаю о доме, о прошлом. О том, как называла созвездия в ясные ночи. О весне, когда вереск расцвечивал наш сад. О путешествиях в отцовскую загородную резиденцию за Сент-Эндрюс. Как в те беззаботные дни мы лежали с матушкой на траве и смотрели на облака, с головокружительной скоростью проносящиеся по небу.

Матушка раньше видела в облаках очертания цветов. Она замечала подснежники, примулы и ирисы — думаю, потому, что это были ее любимые цветы. И пока она видела в небе цветущий сад, я видела… только облака. Из нас двоих я всегда была реалисткой.

— МакКей, — говорю я, — как ты думаешь… если бы я никогда не надевала сейгфлюр, я была бы нормальной? — Я снова провожу пальцами по поверхности воды. — Как моя мать?

— Ее способности не были разбужены, поэтому она никогда не ощущала тяги к охоте на sìthichean. — Киаран качает головой. — К несчастью, разлом печати наверняка прервал бы любую возможную для тебя нормальную жизнь. Ты все равно сражалась бы. У тебя никогда не было выбора.

Охота на фей всегда была единственной вещью, над которой, я думала, у меня полнейший контроль. Я решала, когда, где и как они умрут. Я выбирала оружие и то, как долго буду наслаждаться боем, прежде чем наконец решу прервать их жизнь. Но теперь я знаю истину, настоящую причину, по которой охочусь.

У тебя никогда не было выбора.

Я вытираю мокрую ладонь о брюки и горько спрашиваю:

— Не было выбора изначально, айе? Разве ни один действующий Охотник не прекращал охотиться?

Киаран опирается на руки.

— Некоторые пытались. Но в итоге ни одному не удавалось избежать своей истинной природы, как и тебе. — Он оглядывается на меня, и в его глазах бурлит аметист и расплавленное серебро, я никогда раньше такого не видела. — Если только я не ошибаюсь. Ты думала о Видящем, с которым живешь, когда представляла себя много лет спустя? Или нас с тобой, планирующих новое уничтожение?

Я отвожу глаза. Я не буду на это отвечать. Он и так знает правду.

— Что же тогда в природе sìthiche?

Он внимательно вглядывается в воду.

— Sìthichean оказались полностью во власти своей одержимости получения силы. Они потеряли все остальное, что было им дорого.

— Разве у них нет силы изначально?

— Ах, Кэм, сила неизмерима. — Он говорит с придыханием, словно по собственному опыту знаком с этой одержимостью. — Она восхищает, соблазняет… Жажда силы становится болью внутри. И эту потребность никогда не насытить и никогда не забыть.

Каждый фейри, которого я убивала, приносил мне почти физическое облегчение, лекарство от вины. В восторге от их смертей тонули все мои воспоминания, оставалось лишь головокружительное наслаждение силой.

Я ничем не лучше фей. И они, и я убиваем ради облегчения на мгновение. Но как я могу признаться в таком Киарану? Теперь я живу только для охоты. И дело не просто в выживании или мести — для меня это тоже стало одержимостью, зависимостью.

Закрыв глаза, я могу с легкостью представить поток силы, стремящийся сквозь меня, поразительное блаженство ощущений в первые несколько секунд после смерти фейри. И вот оно — тот же сильный пульс крови в моих венах, электрический ток, от которого все волоски на теле становятся дыбом. И ощущение легкости, словно я вот-вот воспарю над землей.

Но в этот раз, клянусь, я могу слышать, как мама мурлычет что-то себе под нос, как она часто любила делать. Меня захватывает воспоминание, мягкий звук ее голоса, и сила, что струится сквозь меня, так сильна, что от нее болит в груди.

Я бормочу, улыбаясь:

— Жаль, что ты ее не слышишь.

Смешная реплика, но слова слетают с моего языка почти без сопротивления. Пение так убаюкивает, что я могу заснуть прямо здесь, на пляже.

— Кого не слышу?

Я ложусь щекой на колени и игнорирую его. Мне жизненно важно удержать это воспоминание — я боюсь, что если упущу его, то забуду звук ее голоса.

— Кэм! — рявкает Киаран, хватая меня за плечи.

Легкий воздушный смех вдребезги разносит мое спокойствие. Рот наполняется жутким привкусом железа и крови, которыми словно забили мое горло. Я кашляю, давлюсь и отталкиваю Киарана, чтобы стошнить на песок. Выходит одна слюна.

— Кадамах, — произносит знакомый серебристый голос. — Я знала, что найду тебя здесь.

Она снова смеется.

— И ты привел с собой свою Охотницу.

Я замираю. Кровь в моих венах превращается в лед, и я не могу дышать. Я снова девочка, которой была раньше, слабая и беспомощная. Тело моей матери лежит на мостовой. Мои руки покрыты кровью, и я не могу от нее избавиться, я тру и тру, но она не отходит, и платье испорчено, и я запятнана, и алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего алый идет тебе…

— Нет! — рычу я.

Не это. Меня туда не затянет. Я не стану снова той слабой девчонкой. Я пытаюсь выбраться из воспоминаний, но хватка памяти сильна, все так реально и свежо, повторяется снова и снова, и я никак не могу с этим справиться. Затем видение исчезает, сразу и полностью, так быстро, что я ахаю от неожиданности.

— Так вот ты кто, — говорит baobhan sìth так тихо, что я почти не слышу ее. — Ты в родстве с Охотницей, которую я убила в прошлом году.

Киаран поднимается.

— Что тебе нужно, Сорча?

Он знает ее, как знал последнего алого колпака. Я говорила ему, что ищу baobhan sìth, говорила еще в ночь нашего знакомства. Он все это время знал, что это была она. Еще одно резкое напоминание о том, почему мне нельзя смягчаться по отношению к Киарану. Ему нельзя доверять.

— Чего я хочу? — весело спрашивает она. — А почему бы не начать с должного приветствия? Мы так давно не виделись, а ghaoil[3].

— Не называй меня так больше, — отвечает он. — Никогда.

Я никогда не слышала такой тихой ярости, что бы ни говорила, пытаясь его спровоцировать, и сколько бы ни испытывала его терпение.

Сорча цокает языком.

— Возможно, ты довольствовался тем, что забыл наше прошлое, но я не забыла.

— Я не смогу довольствоваться ничем, — отвечает он, — пока ты жива.

— Не стоит рассыпать пустых угроз, Кадамах, — говорит Сорча. — Ты все еще связан клятвой, которую мне принес. Feadh gach re. Навсегда и навечно, помнишь?

Клятва? Это ей он принес клятву? Она снова говорит, произносит что-то на их языке. Этот тошнотворно сахарный тон возвращает меня в ту ночь, в тот миг, когда я впервые ее услышала.

Алый идет тебе больше всего…

Киаран рявкает что-то на том же языке, и Сорча смеется. Я чувствую на себе ее взгляд, тяжелый и оценивающий.

— Бедняжка, — бормочет Сорча. — Твоя Охотница боится? Маленькая девочка, — зовет она меня, — открой глазки.

Нет, я не вынесу взгляда на нее. Я не смогу.

— Разве ты меня не слышала? Я велела тебе открыть глаза!

Ее приказной тон вынуждает меня повиноваться. Я смотрю на фейри, которая убила мою мать.

Baobhan sìth еще ужаснее, чем я помню, — и еще прекраснее. Сорча парит над центром неподвижного озера, высокая, бледная, безупречная, словно мраморное изваяние. Ее белое платье трепещет и развевается на ветру, которого я не чувствую, материал его настолько мягок и тонок, что ткань выглядит словно дым. Глаза у нее бесстрастные, холодные, немигающие, яркие, как изумруды.

Губы Сорчи изгибаются в дьявольской улыбке — той самой, что преследует меня в кошмарах.

У меня сжимается в груди, я не могу дышать. Отчаянно пытаюсь втянуть в легкие немного воздуха. А затем ощущаю Сорчу в своем сознании, ее безжалостное и решительное присутствие.

Я пытаюсь бороться, но она сильна. Она продавливает меня все ниже, ниже, пока воспоминания не захватывают меня и я не оказываюсь всего лишь измученной девочкой, которая только что стала свидетельницей убийства матери.

Я снова у тела мамы, снова чувствую запах крови. Холодный дождь пропитывает мое платье, испачканное алым там, где ткань липнет к ногам, и промораживает меня до костей. Кровь на моих руках пахнет и ощущается такой настоящей, такой густой, что я готова поклясться: она действительно у меня на коже. Я падаю на колени и запускаю руки в песок, пытаюсь отчистить их, а слезы застилают глаза.

— Сорча! — рычит Киаран. Его голос доносится словно издалека.

Воспоминания прекращаются. Я снова в собственном теле, без пропитанного кровью платья. Я тяжело дышу и даже не пытаюсь встать. Все силы уходят на то, чтобы не рухнуть на песок.

— Так это твой чемпион?! — презрительно говорит Сорча. — Она не может вынести даже самого базового ментального вмешательства.

— Она убила всех sìthiche, которых ты послала, — говорит Киаран, прожигая ее взглядом. — Их победила девчонка восемнадцати лет после одного года тренировок. Какой же униженной ты должна себя чувствовать!

Глаза Сорчи горят, цвет усиливается, и это видно даже отсюда.

— Если помнишь, я была той, кто довел этот вид до вымирания. Ты никогда не был хорош в сохранении их жизней, не так ли?

Костяшки пальцев Киарана на рукояти меча белеют, но он не вынимает оружие из ножен.

— Ответь мне, зачем ты здесь?

Она игнорирует его и снова смотрит на меня, изучает, читает так внимательно, что мне отчаянно хочется исчезнуть.

— Какое же ты жалкое создание! Ты и близко не подошла к силе своих предков. Это вина Кадамаха, знаешь ли, — сладко тянет она.

— Не смей, — говорит Киаран. — Сейчас не время.

— О, а мне кажется, что время идеальное. Сказать, почему твоя мать не могла меня видеть, маленькая Охотница? Почему она не могла отбиваться? Он подавил способности Охотниц, которые пережили войну, чтобы способности их детей не проявлялись и я не могла их отследить. Столетиями я искала, но тщетно. — Она улыбается. — Пока мне не посчастливилось увидеть твою мать. Слабую. Беспомощную и не тренированную из-за него. У нее не было ни единого шанса.

О боже! Я хочу, чтобы Киаран сказал, что это неправда. Что Сорча просто лжет, потому что для нее это игра. Но он не говорит. Он даже не смотрит на меня.

— Достаточно, Сорча. — Голос Киарана полон силы. От него резонирует все озеро. — Просто скажи, зачем ты здесь.

— Если настаиваешь, — отвечает она. — У меня сообщение от брата. — Киаран ошеломлен, и она самодовольно улыбается. — Подземелья не полностью блокированы, Кадамах. Вскоре стены истощатся достаточно, чтобы сквозь них можно было говорить. Лоннрах хочет, чтобы ты знал: он попросил меня отозвать моих солдат. По всей видимости, он считает твою чемпионку достойной с ним биться. — Сорча умолкает, и я снова чувствую на себе ее взгляд, горячий и пронизывающий. — Мы не согласны.

Я поднимаюсь на ноги, ищу в себе месть и не чувствую… ничего. Ни разрушительного существа внутри, которое жаждет битвы, ни потребности освободиться. Она украла у меня чувства.

— Она определенно отличается от другой твоей ручной Охотницы, — говорит Сорча. — Жаль, что все так обернулось.

Рука Киарана крепче сжимается на рукояти меча.

— Это все, что ты пришла сообщить?

— Нет, но я бы предпочла сначала обсудить это, — издевательски улыбается Сорча. — Как звали ту девчонку? Я так и не потрудилась запомнить.

— Закончи свое сообщение, — говорит он с убийственным спокойствием, — иначе мой меч пронзит твое сердце. С клятвой или без нее.

— Вижу, твое терпение ничуть не окрепло. — Сорча наклоняет голову набок. — Эту ты хорошо от меня прятал, Кадамах. До прошлых двух недель я и не подозревала о ее существовании.

Я помню, что сказал Киаран тогда, в ночь на мосту с красными колпаками. Слова, которые изменили все.

Теперь, после твоей одиночной охоты, она знает, что в Эдинбурге живет Соколиная Охотница.

Будь я внимательнее, я бы заметила, что он сказал «она». Не «они». А это значит, что любые фейри, с которыми мне пришлось иметь дело в последние две недели, могли быть посланы ею. Неудивительно, что недавние ночи были под завязку заполнены фейри, которые охотились на меня, а не наоборот.

Подумав, она добавляет:

— Пока я не увидела твои воспоминания, я даже не знала, что ты видела меня в момент убийства матери. Как это, должно быть, печально для тебя.

Я так сжимаю кулаки, что ногти впиваются в ладони. Желание мести растет во мне, мощное, как всегда. Моя кожа горит, моя ярость очищает, становится штормом внутри и сметает все лишнее, освобождая от воспоминаний о моей вине. Наконец-то!

Наши взгляды встречаются.

— Испытай меня сейчас, — говорю я ей. — Я заставлю тебя истекать кровью.

Сорча улыбается.

— Она не почувствовала меня, знаешь ли. — Она обнажает удлиненные зубы, которые я так хорошо помню. — Я бы разорвала ей горло прежде, чем она успела почувствовать.

Я взрываюсь. Сдергиваю с пояса электропистолет и спускаю курок прежде, чем успеваю понять: Сорча слишком далеко для полета капсулы.

Капсула ударяет в воду так, словно озеро покрыто льдом. Электрические разряды трещат на поверхности, и запах озона наполняет воздух. Я удивляюсь, когда вдыхаю и замечаю в нем запах сейгфлюра. Словно здесь растение тоже набрало силу.

Сорча сгибается пополам и хватает воздух с такими усилиями, что тело дрожит. Ей с трудом удается сказать:

— Что ты…

И она закашливается, сильно и грубо, темная кровь пятнает белое платье. Дым поднимается под ее ногами, словно озеро пропиталось сейгфлюром и жжет ее.

Это, может быть, единственный шанс убить ее до общей битвы. Я хочу, чтобы она умерла, — за мою мать. За меня.

— Кэм, прекрати!

Я бросаюсь к озеру, вскидывая пистолет, но невидимая сила швыряет меня обратно. Я врезаюсь спиной в одно из деревьев у воды и падаю наземь. Вокруг осыпаются листья. Пистолет я не выпустила, но хватка моя ослабела. Сила Киарана оставляет острый, насыщенный вкус земли на моем языке.

Глотать больно. Я поднимаюсь на ноги и возвращаю пистолет в кобуру. Киаран стоит между мной и Сорчей. Она все еще пытается отдышаться. Идеальное время, чтобы ее убить.

— Прочь с дороги!

— Нет.

— Уйди!

Я пытаюсь проскочить мимо, но его тело врезается в меня. Так сильно, что весь воздух вылетает из легких.

— Нет, Кэм, — говорит он. — Я не могу тебе позволить.

Я хватаю его за плечи. Ткань рвется под моими ногтями.

— Да чтоб тебя… Она же сейчас ослабла! Ты говорил, что никогда не встанешь у меня на пути, — напоминаю я ему. — Ты поклялся!

Он наклоняется.

— Но я не произнес слов, которые скрепляют клятву.

И прежде чем я успеваю ответить, он гладит пальцами мой висок. Ошеломляющий вкус меда и земли наполняет мой рот, глаза начинают слипаться. Я пытаюсь бороться, но не могу. Его сила слишком велика. За миг до того, как меня поглощает пустота, он прижимается своей щекой к моей. Кажется, я слышу его шепот:

— Прости меня.

Глава 27

Погода соответствует моему настроению, когда мы с Доной молча идем по Джордж-стрит к магазину модистки. Мое тяжелое платье из зеленого шелка шелестит. Я время от времени смотрю из-под зонта на тяжелые тучи. Еще один холодный и дождливый зимний день.

Я не могу сдержаться и мысленно кляну Киарана. Будь он проклят за это вмешательство, за то, что отправил меня в обморок, когда я была так близко к возможности убить Сорчу, за… все! У меня в висках тяжело пульсирует боль. Я не просыпалась до полудня, и Доне пришлось поспешно одевать меня для назначенного визита к модистке.

Деррик уселся у меня на плече, и его крылышки восторженно трепещут, пока он высокомерно болтает:

— …является в комнату, и оба вы мокрые просто насквозь. Потом кладет тебя на постель, — аккуратно, полагаю, учитывая, какой он обычно ублюдок, — и спокойно заявляет мне, что поговорит с тобой позже. Можно мне выдрать ему кишки, когда он придет?

Я не могу не рассмеяться. Безлошадные экипажи запрудили улицу, движение затруднено, поскольку Принцесс-стрит все еще закрыта для транспорта после катастрофы с мостом. Не верится, что прошло всего несколько дней. Улицу оживляют звуки пара и мурлыканье двигателей, звонкий смех леди, которые прогуливаются с джентльменами по своим респектабельным делам. Мы проходим мимо красивых домов из белого камня, и нам почти никто не мешает, поскольку прохожие, похоже, стремятся убраться с моего пути. Их не должны видеть рядом с испорченной леди! Моя репутация не изменится к лучшему до самой свадьбы.

Обитателей в Новом городе не так уж много, и все либо знакомы со мной, либо наслышаны обо мне. К тем, чья репутация не напоминает мою, они вполне дружелюбны и привычно приветствуют друг друга.

— Доброго дня, мистер Блэквуд, — говорю я.

Юный джентльмен только кивает в ответ и проходит мимо, не останавливаясь.

— Полагаю, мистер Блэквуд сегодня спешит, — говорю я Доне.

— Да какая нам разница, что подумают эти люди? — бормочет Деррик. — Они идиоты. Но если хочешь, я могу заставить их с тобой здороваться. Я давно уже ни на ком не пробовал свои силы и сейчас вдруг понял, что мне этого не хватает.

— Мы должны быть вежливыми, — говорю я сквозь зубы, хотя вовсе не чувствую желания быть вежливой.

— Я просто сказал, что думаю.

К счастью, до модистки не так уж далеко. Я вхожу в магазин, складываю зонт и оглядываюсь по сторонам. В магазине, по сравнению с мокрой серостью улицы, тепло и светло. Два бархатных диванчика стоят в центре комнаты, между ними уже приготовлен столик для чаепития. Три зеркала за ними обрамляют скамеечку, с которой покупатели могут рассмотреть себя со всех сторон. Обои здесь богатого цвета бургунда, что идеально сочетается с персидским ковром на полу.

Деррик фыркает.

— Никакого меда к чаю? Что за отвратительное обслуживание!

Над нами парят шары фонарей, которые так популярны в эти дни. Один жужжит слишком близко, и я осторожно толкаю его вверх, к потолку.

— Леди Айлиэн! Я не слышала, как вы вошли.

Мисс Форсинт, модистка, выскакивает из задней комнаты. Пожилая дама пятидесяти одного года, мисс Форсинт является лучшей модисткой в Эдинбурге, и отец нанял ее для пошива моего свадебного платья.

— Добрый день, мисс Форсинт, — говорю я. — Рада вас видеть.

— Прошу, садитесь, миледи. Позвольте принять ваш плащ. Сегодня вы мой единственный клиент.

Я снимаю с плеч тяжелый влажный плащ и подаю ей вместе с зонтом. Она относит их в гардероб и возвращается с несколькими отрезами ткани.

— А теперь позвольте представить вам некоторые мои идеи. — Мисс Форсинт садится рядом и цокает языком. — Как бы мне хотелось иметь больше времени для подготовки вашего платья! Будь у нас месяц, мы могли бы придумать нечто куда более элегантное.

Я отпиваю чай.

— Простите за спешку.

Улыбка. Кивок. Быть вежливой. Вести себя пристойно. Быть хорошей Айлиэн, поскольку хорошая Айлиэн извиняется, даже когда не должна этого делать. Она воспитана, скучна и вежлива. Мне нужно лишь дожить до конца дня, никого не убив.

Мисс Форсинт похлопывает меня по руке.

— Ах, моя дорогая, я понимаю. В конце концов, лорд Гэллоуэй очень красив, не так ли? Причина спешки в данном случае очевидна.

Она многозначительно поглядывает на меня. Боже мой!

Я успеваю поставить чертову чайную чашку, прежде чем раздавлю ее. Деррик хихикает:

— Неудивительно, что ты каждую ночь убиваешь.

Мисс Форсинт подхватывает свои образцы и протягивает их мне.

— Как я и говорила, у меня есть несколько прекрасных тканей на выбор, и я хочу, чтобы вы взглянули на них, прежде чем мы перейдем к эскизам. Это, — она поднимает верхний отрез, — тонкая шелковая тафта. Разве она не чудесна?

— Она отвратительна, — говорит Деррик. — Дальше.

Я подавляю вздох. Есть столько мест, в которых я предпочла бы сейчас оказаться! Искать Киарана и угрожать ему электропистолетом — это для начала. И я все еще не справилась со злостью и шоком, с которыми проснулась этим утром после откровений Сорчи. После всего, что Киаран от меня скрыл.

— Леди Айлиэн?

— Айе, очень мило, — говорю я равнодушно, выдавливая приятную улыбку.

— Или взгляните на этот шелк цвета слоновой кости, — говорит она, вытаскивая очередной отрез. — Он прекрасно подойдет вам.

Дона одобрительно кивает, но Деррик жужжит у моей головы:

— Она что, шутит? Слоновой кости? Она хочет, чтобы ты выглядела желтой, как мертвец? Почему ты не велишь ей отвалить? Не скажешь, что не собираешься выходить замуж за этого проклятого ублюд…

— Синий, — твердо говорю я, прерывая возмущения Деррика. — Я думаю, что предпочту синий.

Мисс Форсинт изумленно моргает.

— Синий? Это весьма… старомодно. У современных невест популярен цвет слоновой кости. Сама Ее Величество надела его на свою свадьбу и выглядела просто поразительно.

— Я рада за Ее Величество, однако предпочту синий. У вас есть подобная ткань в синем цвете?

Я не хочу проводить в этом месте ни единой лишней минуты.

Модистка поджимает губы, отчего морщинки очерчивают уголки ее рта.

— Конечно. Чудесный выбор. — Она заставляет губы выдать мне натянутое подобие улыбки. — Могу ли я показать вам эскизы платьев?

Проклятье!

Она приносит рисунки и образцы платьев. Я киваю в нужных местах, почти не воспринимая ее слов. И все же мне приходится на что-то согласиться, поэтому прежде, чем я придумываю повод уйти, она уводит меня в конец комнаты, чтобы снять мерки и сколоть на мне выбранную ткань.

Я стою на скамеечке в центре комнаты, а Дона расстегивает мой дневной наряд. Она стаскивает рукава платья вниз, открывая мою нижнюю рубашку, и я прожигаю взглядом Деррика, который сидит на каминной полке и нахально улыбается.

— О, отлично, — говорит он, но я слегка качаю головой. Крылья трепещут, когда он отворачивается. — Ну почему ты всегда портишь мне веселье?!

Я стою неподвижно, пока мисс Форсинт снимает нужные мерки.

— Миледи, вы не могли бы поднять руки?

Я, как марионетка, поднимаю их.

Три дня… Три дня до середины зимы, три дня до конца света, а я занимаюсь вот этим! Полагаю, так мне и надо. Если я переживу эту битву, то вернусь к тому же: буду игрушкой, цирковой лошадью для развлечения народа и распускания слухов.

И все останется так, словно ничего не произошло. Мне придется выйти за Гэвина через две недели. Я вынуждена буду вернуться в свою маленькую клетку, в которой леди никогда не должны испытывать злости, где они должны быть любезны и услужливы, какое бы горе ни скрывалось под их приемлемым поведением.

Неважно, чего ты хочешь…

Мисс Форсинт касается моего плеча и потрясенно застывает, обнаружив на нем мышцы. Леди не полагается никакой физической активности, которая могла бы сделать тело менее женственным.

К тому времени, как модистка заканчивает измерять и прикалывать, мое тело закостенело от неподвижного стояния. Прежде чем я выхожу, она говорит:

— Через несколько дней я зайду к вам с визитом, посмотреть, как сядут первые наметки. — Она похлопывает меня по руке. — Не бойтесь, миледи, вы будете самой прелестной невестой во всем Эдинбурге. И синий прекрасно на вас смотрится.

Я приоткрываю зубы в прощальной гримасе, которая, надеюсь, сойдет за улыбку, и выхожу под дождь. Самая прелестная невеста, как же! Но если бы это меня пугало… Я думаю о том, выживу ли я и выживет ли кто-нибудь, чтобы явиться на мою свадьбу.


Позже, дома, я стою у потайной карты Шотландии, изучая путь убийств, проложенный Сорчей. Сто восемьдесят шесть убийств. И никто не знает, как на самом деле они погибли, — никто, кроме меня и Деррика.

Я касаюсь пальцами ленточки, которая символизирует смерть моей матери — первую из тех, которые я отметила. Боже, я так долго планировала это, тренировалась, сражалась, убивала, справлялась со всем, что, как я думала, может ослабить меня при встрече с этой феей. Я создавала оружие, представляла себе сотни способов, которыми могу ее уничтожить. Я планировала. Я выслеживала. Я практиковалась. Я ждала.

И в итоге все это оказалось бесполезным! Я была так поглощена собственными воспоминаниями, своим горем, что она без усилий воспользовалась этим преимуществом. Я могу лишь отчасти винить Киарана в том, что он меня остановил, и могу назвать небольшой победой то, что на некоторое время ее ранила. Но до всего этого baobhan sìth играла со мной. Она вломилась в мое сознание, низвела меня до жалкой девочки, которая стояла на коленях в крови и боялась пошевелиться. Она сможет сделать это снова, если захочет.

Я хватаюсь за нижний край карты и резким движением срываю ее со стены, рассыпая булавки и ленточки по полу.

— Айлиэн? — обеспокоенно произносит Деррик.

— Это глупо, — говорю я, разрывая карту на кусочки. — Это была пустая трата времени.

— Нет, не была, — говорит он, летая вокруг меня. — Это…

Я бросаю бумагу в камин и зажигаю его. Наблюдаю, как горит карта, чернея и сворачиваясь по краям. Я отпускаю весь свой тяжкий труд, все усилия, которые вложила в нее, считая, что однажды найду Сорчу и восхитительным способом ее уничтожу.

— Айлиэн, — зовет Деррик со своего насеста на столе.

Я сижу у окна и смотрю на улицу. Всего лишь половина пятого дня, а снаружи уже ночь.

— Тебя там не было, — негромко говорю я. — После всего, на что, как мне казалось, я способна… Она заставила меня смотреть, как убивает мою мать. Снова и снова.

Я слышу шелест крыльев Деррика, и он усаживается мне на плечо.

— Я должен был быть там, с тобой. Когда я услышал, что она в городе, то вернулся домой со всей доступной мне скоростью, но тебя уже не было.

Горько рассмеявшись, я говорю:

— Я рада, что тебя там не было. Она могла бы с легкостью сломать меня, если бы захотела. Поверить не могу, что позволила ей…

Я осекаюсь, не в силах произнести эти слова:

Поверить не могу, что позволила ей снова меня ослабить. Поверить не могу, что снова позволила ей убить мою мать. И не могу поверить, что Киаран встал у меня на пути.

— Я знаю, — шепчет Деррик.

Я смотрю на дождь и вдыхаю запах влажного воздуха. Мягкий туман застилает сад за домом. В такие моменты я удивляюсь тому, что погода в Шотландии не бывает одинаковой и сменяется очень быстро. И сам дождь, похоже, дышит — мягко и медленно. Прямо сейчас он падает с той же неторопливой ленцой, с какой падает пух. Я открываю окно и позволяю ветру внести дождинки внутрь, намочить мои щеки и остудить кожу.

Я открываю для себя новый вид успокоения — в одиночестве, в наслаждении всем тем, чего могу никогда больше не испытать, если не переживу середину этой зимы. Я никогда не относилась к людям, которые ищут покоя, чтобы добраться до сути. Я нахожу смысл в простоте разрушения. Затишье перед бурей являет собой миг благоговейной неподвижности, когда весь мир замирает и ждет.

— Что собираешься делать, Айлиэн?

— С чем?

Я высовываюсь в открытое окно. Капли дождя пушинками гладят мое лицо. Холодный воздух хлещет меня, а мелкий дождь превращается в крошечные частички льда, украшениями оседающие в моих волосах.

— С baobhan sìth.

Я вздрагиваю.

— Впервые за этот год я не хочу даже думать о ней.

— Но…

— Порадуйся мгновению вместе со мной, — прошу я. — Помоги мне забыть о прошлой ночи.

Крылья Деррика щекочут щеку, когда он запутывается в моих волосах.

— Тогда последний совет, — шепчет он. — Не позволяй ей сломать себя.

Будь он моего размера, я бы его обняла. Вместо этого я поднимаю руку и глажу шелковую гладкость его крыльев. Его крошечная щека прижимается к моей.

Мы сидим вдвоем и смотрим на дождь.

Глава 28

После полуночи я одеваюсь для охоты и уже собираюсь выйти из дома, когда ощущаю слабый вкус силы Киарана, исходящий из коридора. Проклятье! Я надеюсь, он невидим для бродящих по дому слуг. Не нужно мне очередной проблемы и так в непрерывно растущем списке.

— Я знаю, что ты там, МакКей, и ты можешь отправляться прямо туда, откуда пришел.

Дверная ручка дергается, но блокируется замком. Киаран негромко ругается.

— Кэм, открой дверь.

Деррик слетает с рамы окна и окутывается алым сиянием.

— О, отлично! Он наконец-то пришел. Помнится, я обещал вырвать ему внутренности.

— Клянусь, я убью этого проклятого пикси, — слышу я бормотание Киарана. — Кэм, впусти меня, или я снесу эту дверь с петель. Тебе решать.

Я удерживаюсь от автоматического ответа: «Ты не осмелишься». Потому что он совершенно точно осмелится, а я предпочитаю видеть свою дверь на положенном ей месте. Поверить не могу, что действительно это делаю: я отпираю замок.

Киаран, промокший под ливнем, стоит в коридоре, опираясь на обе стороны дверного проема. Темные пряди волос липнут к бледным щекам, а рубашка, почти прозрачная от дождя, открывает гладкую грудь, которая вздымается и опадает от быстрого, неровного дыхания.

Я удивлена: обычно его почти неслышно, а сам Киаран практически неподвижен.

— Чего тебе надо? — грубо спрашиваю я.

Нет у меня сил для вежливости!

Киаран смотрит мне за спину.

— Ты собираешься меня пригласить или мне продолжить заливать водой ковер в коридоре?

Я делаю шаг в сторону, позволяя ему пройти, закрываю дверь и прислоняюсь к ней спиной.

— Постарайся быть кратким. Мне ужасно хочется тебя подстрелить, и на этот раз я буду целиться в нечто жизненно важное.

Деррик опускается мне на плечо.

— Снова? — недовольно говорит он. — А почему я первый раз пропустил?

— Тебя не было, — говорю я.

— Проклятье! Я бы с таким удовольствием посмотрел.

Киаран проводит рукой по мокрым волосам. Вода стекает с его одежды на паркет, и у ног собирается в лужу.

Мне сложно встречаться с ним взглядом после всего, что произошло вчера ночью. Единственные комплименты, которые я получала от Киарана, касались моих боевых шрамов и того, как эффективно я вгоняю нож в очередного врага. Теперь он видел, насколько на самом деле сломала меня смерть матери, и, когда это было предельно важно, отнял у меня самую желанную в мире вещь. Его клятва ничего не значила, хуже того: он в чем-то поклялся Сорче и не позволил убить ее, когда у меня был шанс. Это будет очень сложно ему простить.

Киаран расправляет плечи. Он так высок, что буквально нависает надо мной.

— Я пришел сюда не извиняться.

— Чудесно. Благодарю за подтверждение того, что я и так предполагала, — говорю я. — Из этой комнаты два выхода. Выбирай любой.

Деррик хихикает.

— Я бы назвал это совершенно заслуженной взбучкой.

Взгляд Киарана обжигает.

— Не лезь в это дело.

— Нет! — говорит Деррик.

— Осторожнее, — предупреждает он. — Ты забыл, кто я такой.

Деррик подлетает к Киарану и парит перед ним. Окружающий пикси ореол настолько ярок, что его очертания невозможно различить.

— Я никогда не забывал. Вот почему я не доверял тебе в делах с ней.

Киаран рычит что-то на их языке, и Деррик шипит в ответ с тем же ядом в голосе. Я понимаю лишь некоторые слова. Язык достаточно похож на Gàidhlig, чтобы звучать знакомо, но ничего подобного я раньше не слышала.

Наконец Деррик отвечает по-английски:

— Я тебе не подчиняюсь. И никогда не подчинялся.

— Хватит, — говорю я и тянусь к пикси, но он слишком быстр для меня. Я только успеваю вклиниться между ним и Киараном. — Деррик, ты не мог бы отправиться в гардеробную и дать нам пару минут?

Он фыркает.

— Думаю, нет.

— Деррик! — говорю я настойчивее.

— Ладно, — огрызается он. — Но я все еще хочу его выпотрошить.

Он рявкает еще одно непонятное слово и в потоке света влетает в гардеробную. Дверь за ним с грохотом захлопывается.

Киаран смотрит ему вслед.

— Ты даже не представляешь, насколько небезразлична этому пикси, — говорит он. — Никогда не видел, чтобы кто-то их вида сосуществовал с человеком.

У него потрясающий талант менять тему разговора.

— Что произошло между вами двумя?

— Ничего хорошего.

— Это я и так поняла. Ты не ответил на мой вопрос.

— Я редко отвечаю. — Я продолжаю молча смотреть на него, и он говорит: — Скажи, что ты думаешь. Высказывайся.

Я так устала от игр Киарана, от его уклончивых ответов. Устала от того, что мной манипулируют.

— Твоя клятва ничего не значила, ты позволил baobhan sìth жить.

— Необходимость, Кэм. Это был первый урок, который я тебе преподал.

— Не нужно приписывать мне наивность! — Я прожигаю его взглядом. — Ты говоришь о необходимости, чтобы избавиться от любой ответственности за свои действия. К примеру, замалчивание того факта, что ты ответственен за то, что мои предки лишились своих сил. Того, что ты знал Сорчу. На самом деле вы, похоже, более чем знакомы. Кто она для тебя? Старый друг? — Я делаю шаг к нему. — Старая возлюбленная, МакКей?

Киаран наклоняет голову так, что наши носы почти соприкасаются.

— Это не твоего ума дело.

Я не поддаюсь. Я не стану отступать, не позволю себя запугать. Я смотрю ему прямо в глаза и спрашиваю:

— Какую клятву ты ей принес? — Когда он не отвечает, я повторяю с большей силой: — Скажи мне. Сейчас!

Как он может не нарушать клятву ей и не сдерживать данную мне? Его слово было единственным общим для нас полем. Единственным, на что я могла надеяться, верить, что он его не нарушит, даже рискуя собственной жизнью. И в конце концов его клятва оказалась всего лишь очередной полуложью фей.

На скулах Киарана играют желваки, и я думаю, скажет ли он хоть что-то, пусть даже очередную ложь.

— Моя жизнь переплетена с ее жизнью, — говорит он. — Если Сорча умрет, умру и я.

Воздух покидает мои легкие, оставляя ужасную боль в груди. Я отворачиваюсь от него. Зрение вдруг подводит, и я с ужасом понимаю, что мои глаза полны слез. Я так давно не плакала, что просто забыла, насколько они жгут.

— И с чего тебе это делать? — спрашиваю я. Мой голос удивительно спокоен.

— Я предупреждал тебя о последствиях попыток не дать видению Видящего воплотиться в жизнь, — тихо отвечает он. — Это одно из моих.

«Не плачь, — говорю я себе, когда он хватает меня за плечи и разворачивает. — Не плачь».

Слишком поздно. Он замирает и всматривается в меня.

— Слезы, Кэм? — выдыхает он. — По какой причине?

Я не отвечаю. Не могу.

— Ты знал, что именно Сорчу я искала все это время.

— Айе, я знал.

Отвратительная мысль мелькает в моем мозгу, немедленно осушая все слезы. Руки сжимаются в кулаки.

— И ты позволил моей матери умереть?

Теперь он от меня отворачивается.

— К тому времени, как я отследил Сорчу до Эдинбурга, она уже нашла твою мать. — Его пальцы сжимаются на моих плечах, и это, похоже, непроизвольное движение. — Мне хватило времени лишь рассказать ей правду о том, кто она. Я советовал твоей матери покинуть город, но она не хотела тебя бросать. Тогда я отдал ей чертополох, который в ту ночь она отдала тебе. Она хотела, чтобы я спас тебя.

Я едва помню слова матери, которые слышала, когда она вплетала мне в волосы тот цветок. Я была так взволнована, что почти не прислушивалась. Она описывала, как подходит цветок к моим глазам. И велела никогда его не снимать — внезапно печальным тоном, который обеспокоил бы меня, если бы я тогда обратила на это внимание.

Я вырываюсь из его рук.

— Спасти меня? По-твоему, ты это делал, Кадамах?

Лицо Киарана застывает.

— Не называй меня так.

— Почему нет? Это ведь твое имя, не так ли?

Он удивляет меня, прикасаясь ладонью к моей щеке. Пальцы у него теплые, нежные. Прикосновение чувствуется так сильно, что я едва не поддаюсь соблазну прижаться к его руке, но взгляд Киарана меня останавливает. Его глаза сияют ярко, недобро и невыносимо.

— Рассказать тебе о том, кто откликался на это имя?

Его тягучий акцент возвращается. Это голос того, кто рожден повелевать, рожден убеждать. Он прекрасен и ужасен, он пугает и успокаивает, миллионы дихотомий, которые я могу лишь начать осознавать. Он хочет напомнить мне, что под кожей и костями сокрыто мощное, нечеловеческое создание, которое может убить меня, шевельнув пальцем. А я снова едва этого не забыла.

Я не могу ни говорить, ни двигаться, ни отвернуться. Его пальцы скользят по моей ключице, но это прикосновение холодное, словно лед, и становится еще холоднее. Мурашки покрывают мои руки.

— Кадамах жил ради разрушения. Он вырвал бы твою душу из тела и поглотил ее. И это было бы ему в радость.

Искорка страха возникает во мне, когда его губы касаются моей щеки.

— В именах заключена сила, Кэм, — говорит он. — Не используй это имя, если не собираешься лично убедиться в том, на что оно когда-то было способно.

Мне очень хочется отступить на шаг, но я этого не делаю.

— И все же кто-то был тебе небезразличен, — говорю я. — Охотница, как сказала Сорча. Даже Кадамах был способен любить.

Киаран вздрагивает, почти незаметно, но это движение говорит мне, какую сильную боль от ее потери он ощущает до сих пор.

— Не заблуждайся, думая, что знаешь эту часть моего прошлого. Если ты считаешь, что это делает меня более похожим на человека, ты просто сентиментальная дура. — Он выпрямляется и отступает, а след его ледяного прикосновения все так же горит у меня на коже. — Пришло время найти печать.

Прежде чем я успеваю ответить, он открывает дверь моей спальни и исчезает в коридоре.

Глава 29

Я обхожу дом и с удивлением вижу свой орнитоптер, стоящий посреди площади Шарлотты.

— Ты вернул его из Далкейта, — говорю я Киарану. — Но как же ты сумел им управлять?

— Я вчера наблюдал за тобой. — Киаран тянется под водительское сиденье и достает мой электропистолет с кобурой. — Я думал, ты можешь захотеть их вернуть.

Я с благодарностью забираю их и, прежде чем усесться за руль, закрепляю кобуру на бедре.

— Давай проверим, правильно ли я поняла. Мы ищем печать, которой две тысячи лет и которая совершенно закрыта от фейри…

— Sìthichean.

— Фейри. Мы понятия не имеем, как она выглядит, какого она размера и даже где она может быть…

— На этом месте сейчас Парк Королевы, — снова прерывает меня Киаран. — Последняя битва произошла именно там, и парк находится над самой тюрьмой.

— Итак, у нас есть общее месторасположение, которое — вот незадача! — примерно три мили в окружности? Отлично. Просто отлично!

Я завожу аппарат. Массивные крылья расправляются и хлопают, и вскоре мы уже в воздухе. Я вдыхаю ароматы дождя и разворачиваю орнитоптер к южной окраине города.

— Когда мы приблизимся, ты должна будешь оказаться способной ощутить устройство, — говорит Киаран. — Когда его активировали, Охотницы зарядили его собственными силами, чтобы защитить от любого sìthichean, который сможет наткнуться на печать.

— И как мне понять, что именно нужно искать?

Киаран вглядывается во тьму за орнитоптером.

— Ты поймешь, когда найдешь это.

Я раздраженно вздыхаю. Свет свечей мерцает в жилищах Старого города, газовые фонари отбрасывают на улицы глубокие тени. Тонкий туман перекатывается по земле и между домами, окутывая дороги призрачной белизной. Чем ближе мы подлетаем к Холирудскому дворцу в Парке Королевы, тем больше меркнет свет, пока под нами не остается только темнота.

Едва различимые очертания скалистой вершины Солсбури-крэг появляются перед нами. Мои глаза адаптируются к темноте, и я присматриваюсь к пологим холмам в долине. Трон Артура выше других, его пик окаймлен облаками и туманом. Я выворачиваю руль в сторону темной лужайки под ним.

Дождь стучит по крыльям, когда мы ныряем вниз и приземляемся на траву. В парке, не считая звуков ливня, тихо, не слышно даже птиц и животных.

Мои кожаные сапоги утопают в мягкой луговой траве, когда я выбираюсь из орнитоптера.

— Что теперь?

Киаран не удостаивает меня даже взглядом.

— Мы идем. Ты ищешь.

Он шагает по темной траве. Я спешу следом и спотыкаюсь о камень.

— Ты не мог бы замедлиться ради девушки, у которой бесполезное, человеческое ночное зрение?

Киаран останавливается.

— Приношу свои извинения, — говорит он, но по тону не слышно, чтобы он действительно сожалел.

Несмотря на тьму, я ощущаю на себе его тяжелый взгляд. Мне все еще сложно смотреть на него — даже сложнее, чем раньше. Он видел мои слезы. В тот самый миг, когда я вынуждена была отказаться от мести, от мысли когда-либо убить Сорчу, потому что потеряю его. Я раньше не понимала, насколько Киаран мне небезразличен и как сложно представить, что он может пострадать.

Я размышляю о том, какое отвратительное событие он пытался предотвратить, принося Сорче ту клятву. Что стоило того, чтобы навечно связать свою жизнь с ее жизнью?

— Чем бы ты рискнула, чтобы убить Сорчу? — спрашивает он, прежде чем я успеваю заговорить. — И отвечай честно, Кэм, разве ты не отдала бы за это жизнь?

Я удивленно смотрю на него.

— Конечно же нет.

Ложь с легкостью срывается с моего языка. Я стала такой изощренной лгуньей, что иногда почти верю себе. Ложь лучше выдавать вместе с зерном истины, с крючком фактов, на который нанизан обман. Именно тогда ее проще всего поддерживать.

— Я видел твою решимость, — негромко говорит он. — Я наблюдал, как ты считаешь, что, кроме твоей мести, ничто в этом мире не важно. И знаешь, что я подумал?

— Что? — шепчу я, почти боясь услышать его ответ.

— Я сделал тебя такой же, как я.

Я отворачиваюсь к склону, который ведет к утесам. Дождь капает мне на лицо, но я не стираю капель. Грудь слишком сдавило, а сердце болит. Я глупо, необоснованно надеялась: он скажет, что я сильная, что я потрясающая. Он покажет, что гордится мною, как позавчера, в гостиной, когда я держала нож у его горла.

Но он этого не сделал. Я такая же, как он. Я тоже чудовище.

На краткий миг мне хочется стать девочкой, которой я когда-то была. Я бы носила открытые белые платья, посещала балы и ни о чем не беспокоилась. Но мне пришлось уничтожить девочку, которая носила белые платья, поскольку она была неспособна убивать. И теперь мне придется жить с этим выбором.

Мой смех звучит грубо и горько. Я должна бы презирать Киарана за все, что он сделал. Его уроки выжигали меня изнутри, пока я не стала такой, как сейчас, — мстительной, разрушительной тварью.

Но я не могу. Это все, что у меня есть, и обратного хода не будет.

— Я сама сделала выбор, МакКей, — напоминаю я.

— То был выбор, который я предвидел, — говорит он. — Я видел твою ярость в ночь нашей встречи. И понимал ее слишком хорошо.

Мы быстро идем по узкой тропинке в центре Парка Королевы и молчим. Я дрожу от холода и натягиваю манжеты плаща на кисти. Бесполезно. Моя одежда уже промокла. Я запрокидываю голову и гляжу в небо, позволяя дождю омывать мое лицо. Тучи серебристые, низкие, с темной подкладкой.

Если я умру, мне будет этого не хватать. Я буду скучать по звездам, которые так любила мама. Я буду скучать по дому. Интересно, скучает ли по дому Киаран?

— МакКей?

— Хм?

— Ты когда-нибудь… — я сглатываю, — когда-нибудь скучал по Sìth-bhrùth?

Мы огибаем небольшое озерцо, сияющее в центре долины серебром отраженного лунного света. Киаран ведет себя скованно, словно его поразил мой вопрос.

— Иногда.

— Каким был твой дом там?

— Прекрасным, — отвечает он. — Жестоким. Ни в одном языке мира нет слов, которые могли бы адекватно описать его. — Когда я отвечаю выжидательным взглядом, он медлит, но продолжает: — Я ненавидел мой дом с той же силой, что и любил его.

— Но ты бы вернулся, если бы мог?

— Нет, — отвечает Киаран резко, почти зло. — Никогда. Оно того не стоит.

— Почему нет?

Он вздыхает.

— Потому что мне там больше не место, Кэм. И здесь мне тоже места не найти.

В его голосе нет ненависти к дому. Он говорит так, словно скучает по нему, словно оставил там часть себя, которую никогда не сможет вернуть.

— Слишком много болезненных воспоминаний?

Я думаю об Охотнице, которую он когда-то любил, о том, какой она могла быть. Она сумела убедить его принести клятву никогда не убивать людей и фундаментально изменить создание, которым он был рожден. Чего бы я только не отдала, чтобы узнать, как она смогла, встретив фейри, холодного, жестокого, непреклонного, как все они, так его очеловечить.

Стоило только подумать, что Киаран может мне открыться, как он замыкается, стискивает зубы и прячет руки в карманы влажных от дождя брюк.

— Айе.

И больше он ничего не говорит.

Мы снова на грунтовой дорожке. Земля хрустит под моими ногами, и это единственный звук, не считая дождя. Ливень слегка утих, замедлился до мягкой легкой мороси, которая выглядит почти как снег.

— После перелома зимы, — говорит Киаран, — ты все еще собираешься выйти за него? За Видящего?

Я втягиваю воздух.

— Отец хочет, чтобы мы поженились.

— Но чего хочешь ты?

Неважно, чего ты хочешь…

Но это важно. Я хочу покидать дом без сопровождения. Я хочу иметь возможность отказывать в танце, не улыбаться, когда горюю, и не терпеть осуждений за это. Я хочу снова чувствовать, как чувствовала когда-то. Я хочу… Я хочу…

Снова надеяться. Снова ждать дня, когда жажда мести будет насыщена и у меня появится будущее. Я знаю правду. Даже если я смогу убить Сорчу, не обрекая Киарана на смерть, я никогда не изменюсь. Не перестану быть самой собой. Теперь это моя природа, как сказал Киаран, и мне не суждено с ней справиться.

Я не могу произнести такое вслух.

— Я хочу сама решать свою судьбу, — говорю я вместо этого.

Киаран изучает меня долго и неторопливо.

— Разве не все мы этого хотим?

Внезапно мое тело прошивает разряд электричества. Все происходит так быстро, что мои колени подгибаются, я спотыкаюсь.

— Кэм?

— Что это?

Мне не больно, но ощущение не из самых приятных. Оно проникает в меня, чуждое и нежеланное. Моя кожа покрывается мурашками, и я борюсь с желанием почесаться. Оно под моей кожей и не стихает.

— Разве ты не чувствуешь?

Киаран только качает головой.

— На что это похоже?

— Что-то электрическое. — Я снова дрожу. — Это раздражает. Словно кожа пытается с меня слезть.

Киаран хватает меня за руку и тянет вперед.

— Это значит, что мы уже близко.

По мере того как мы шагаем, ощущение становится сильнее, но одновременно — терпимее. Я чувствую, как собственная кровь пульсирует в теле, подталкивая меня двигаться быстрее. Я на миг закрываю глаза и позволяю ощущениям вести меня. Перепрыгиваю через камень и бегу по густой траве, хотя почти ничего не вижу. Киаран бежит рядом со мной.

Ощущение становится более четким, электричество более мощным — словно магнит тянет меня к себе. Я сворачиваю на очередную каменистую дорожку и понимаю, что мы направляемся к руинам часовни Святого Антония.

Я бегу к северной стене, где раньше находился вход в часовню. Энергия покидает мои ноги за шаг до порога, и я падаю на колени в грязь.

А потом копаю. Пальцами и ладонями. Я понятия не имею, какого черта делаю, просто отчаянно взрыхляю землю, дыша так, что горло начинает болеть. Я рою и рою, пока ногти не начинают кровоточить, а грязь не облепливает руки. Откуда-то я знаю, что мое тело не прекратит содрогаться, пока я не найду устройство. Я должна его найти! Оно жужжит в моих ушах, а глухое тиканье заставляет меня копать с еще бóльшим рвением. Я должна его найти. Я не могу сейчас останавливаться!

Мои ногти цепляются за что-то металлическое. Я стираю грязь, и что-то яркое и золотое сияет снизу, теплея под моими прикосновениями. Тиканье становится мягче по мере того, как я очищаю от грязи границы сияющего золотого диска размером с колесо экипажа.

Жужжание и электричество исчезли, а вместе с ними прошла и дрожь. Я склоняюсь над золотым чехлом печати, прослеживая вытравленные в нем символы. Такие прекрасные и теплые. Пять углублений у края диска словно зовут прикоснуться к ним. Я подчиняюсь и прикладываю свою испачканную грязью ладонь.

Тиканье прекращается, и меня ослепляет внезапный свет.

Глава 30

Я закрываю глаза от вспышки, и под веками пульсируют негативы образов, цвета и точки. Меня окутывает мягкое тепло.

Когда я открываю глаза, золотой свет все так же ослепляет. Он колонной стремится вверх, в небо, окутывая меня и освещая руины часовни. Дождь светится, падая сквозь эту колонну, я словно окружена метеорами.

Я наконец смотрю на устройство и с удивлением вижу, что верхняя плита открылась, сдвинулась, обнажая сложный золотой механизм внутри. Он настолько крошечный, а металл настолько тонок, что все это кажется полупрозрачным.

Я никогда не видела такой кропотливой работы. Столько шестеренок и валиков движутся одновременно, столько золотых рычажков вставлены между ними! Семь колец, по мере возрастания диаметра, расходятся от центра по спирали, складываясь в непрерывно движущийся механизм, покрытый символами, и все это похоже на очень сложные часы. Сами символы на золотых кольцах у середины сложнее всего и расходятся широкими завитками к внешним кольцам. Я думаю о клейме на запястье Киарана, о том, как оно похоже на эти рисунки и немыслимо отличается от всего, что мне доводилось видеть.

Золотые маркеры расставлены на каждой ключевой точке самого большого кольца, более мелкие отметки втиснуты между ними. Это одновременно компас и часы, понимаю я, чудесные и завораживающие.

Я ощущаю силу вокруг. Чистая энергия, утешение и нега, она согревает меня изнутри и похожа на солнечную ванну. Именно такое устройство мне хотелось создать. Что-то, что объединяет меня, успокаивает. И вот она, часть моего наследства, о которой я даже и не мечтала. Механизм принадлежит мне.

Охваченная восторгом, я оглядываюсь на Киарана. Он неподвижно стоит за краем золотого сияния.

— Это прекрасно, — говорю я. — Иди сюда, ты должен это увидеть.

Он медлит, глядя вверх, на золотую колонну света.

— Я не могу.

— Не глупи. — Я вскакиваю на ноги, тянусь за пределы света и ловлю его за руку. — Видишь? Просто войди…

Когда пальцы Киарана проходят в свет, он с шипением втягивает воздух и, выдернув руку, хватается за запястье.

— МакКей!

Я подскакиваю к нему взглянуть, что случилось. Золотая колонна покачивается, а затем оседает в землю. Сила уходит так быстро, что я вздрагиваю от холода.

— Что с тобой?

— Ничего, — сдержанно говорит он.

— Ты точно врешь. — Я пытаюсь заглянуть ему за плечо, но он отодвигается. — Покажи мне.

Я тяну его руку к себе, а когда вижу кисть, не могу удержаться от приглушенного вскрика. Она покрыта волдырями, кожа на кончиках пальцев почернела и лопнула, даже кость проглядывает наружу, словно он побывал в огне.

— Механизм защищен от всех, кроме Охотниц, — поясняет Киаран.

И я ощущаю укол вины. Он говорил, что не может подойти, а я даже не удосужилась спросить почему. Я вижу, как чудесная регенерация фей спасает его кисть. Сияющая бледная кожа уже проглядывает сквозь обуглившуюся черную, плоть нарастает поверх кости на кончиках пальцев.

— Прости, — говорю я. — Мне не стоило…

— Не извиняйся, свет должен был защитить тебя от sìthichean. — Он кивает на механизм. — Ты можешь заставить его работать?

— Я очень на это надеюсь.

Как только я вхожу в круг, свет тут же охватывает меня со всех сторон. Я приседаю и провожу пальцами по золотым кольцам. Сила жужжит под моими ладонями — электрический ток, который словно вживлен в этот гладкий, как шелк, металл. Это поразительное изобретение.

Киаран усаживается на валун и наклоняется вперед.

— Как оно выглядит сверху?

— Сложным, — отвечаю я. — Очень высокотехнологичным. И ни одну из технологий я не могу опознать. Как они вообще смогли создать подобное две тысячи лет назад?

Киаран с сожалением смотрит на меня.

— В те времена sìthichean были куда более развиты, чем люди сейчас. — Он наклоняется к механизму. — Это технология sìthichean. Воспроизведение и обратная инженерия нашего iuchair, который Благие использовали для заточения.

Ну конечно. Я никогда не думала, что феи могут быть в некотором смысле изобретателями. Мне казалось странным, что настолько разрушительные создания могут построить нечто столь прекрасное.

— И как же оно попало к Охотницам?

Он отворачивается.

— Им помогли.

Я провожу по одному из завитков на золоте.

— Кто помог?

— Это неважно. Как выглядят эти символы?

Я склоняюсь над ними и прослеживаю рисунок.

— Сложные завитки. Я не знаю, как описать символы, в которые они складываются. Здесь есть похожая на звезду гравировка у маркера, который обозначает север, но все остальные я опознать не могу.

— Советую тебе хорошо присмотреться к ним и снова закрыть механизм, чтобы никто его не потревожил. Тебе придется нарисовать эти символы по памяти.

Я удивленно смотрю на него.

— Разве мы не сможем вернуться?

— Нет. — Он вскидывает руку, останавливая мои неизбежные вопросы. — Кэм, хоть раз просто поверь мне на слово. Ты сможешь запомнить эти символы и нарисовать их позже?

Я медлю.

— Мне неплохо даются эскизы, но я никогда не делала их по памяти.

— Чудесно. — Киаран поднимается на ноги. — Тогда вот тебе прекрасная возможность испытать свои силы.

Глава 31

Эхо электрического разряда не покидает меня, пока я рисую символы. Готова поклясться, я до сих пор чувствую его под кожей, текущим по моим венам. Он обостряет мою память, и с каждым моментом она становится все сильнее.

Я продолжаю рисовать, лихорадочно, одержимо. Уголь выводит символы на бумаге, словно что-то большее, чем я, водит сейчас моей рукой. Она едва поспевает за темпом, который задает сознание.

Кто-то хватает меня за плечо, и я вздрагиваю. Уголь на бумаге размазывается.

— Спокойнее, — говорит Киаран. — Ты дрожишь.

— Я в порядке, — лгу ему я.

Лучи наступающего заката проникают в окно гостиной и косо падают на бумагу, на которой я делаю наброски. Мои пальцы почернели от угля, кисть свело, но я не могу остановиться. Уголек кажется таким грубым по сравнению с воспоминаниями о тонких линиях гравировки в металле, а я не слишком хороша в рисовании чего-то настолько сложного.

— А не может она активировать это проклятое устройство до середины зимы? — спрашивает Гэвин. — Полностью избежать битвы?

Гэвин пришел сюда под предлогом ленча и пьет чай, словно виски, — с тех самых пор, как я объяснила ему, что случится в середине зимы. Конечно, он и до того, благодаря своим видениям, имел об этом смутное представление, но до сих пор не сказал мне, насколько ясными стали являющиеся образы.

Он ерзает в кресле и выпрямляет скрещенные ноги, колено у него дергается. А чертова чашка снова пуста! Я пытаюсь игнорировать его и сосредоточиться на рисовании.

— Нет, — говорит Киаран. — Мы не можем.

— А ты не мог бы попытаться быть менее уклончивым?

— Если бы мы могли избежать битвы, Видящий, нас бы здесь сейчас не было, — поясняет Киаран. — И ты, полагаю, прятался бы где-нибудь в шалаше с остатками своих соплеменников.

— Если бы твои соплеменники не были такими…

— Джентльмены! — Похоже, моя голова сейчас взорвется. — Я не могу сосредоточиться из-за ваших пререканий. Хотя бы Деррик ведет себя как подобает. — Я оглядываюсь на пикси, который устроился на подоконнике. — И постарайся продолжать в том же духе.

— Я ничего не сказал!

— Но собирался. Не думай, что я не заметила, как ты все это время смотришь на Киарана.

Деррик бормочет что-то себе под нос и наконец говорит:

— Полагаю, я понял, почему он здесь. — Он кивком указывает на Киарана. — Но объясни мне, зачем в наше маленькое собрание по поводу конца света включен этот Видящий?

Я начинаю очередной завиток, часть нового символа, который тянется к южной части печати. И облегченно вздыхаю. Почти закончила.

— Гэвин здесь, — говорю я, — потому что он тоже в это втянут. Я могла бы погибнуть вчера, если бы он не помог.

На лице Деррика мелькает виноватое выражение.

— Ах! Айе.

— Благодарю, что отстаиваешь мою честь, — говорит Гэвин и ставит опустевшую чашку на стол. — Где твой дворецкий? У меня закончился чай.

— Бога ради, — говорю я, — ты не мог бы пить помедленнее, чтобы мне не приходилось доливать тебе его каждые пять минут?

— Мы на пороге апокалипсиса, — отвечает Гэвин. — И в мире не хватит чая, чтобы меня успокоить.

Я рисую последний символ, и электричество, покалывающее мои пальцы, исчезает. Тело перестает дрожать, и я делаю долгий выдох, роняя уголек, чтобы вытереть усталую руку платком.

— Закончено.

Киаран наклоняется, чтобы оценить мою работу. Его теплое плечо так близко, что стоит мне подвинуться всего на волосок, и мы соприкоснемся. Я вдыхаю его запах и просто не могу не податься ближе, преодолевая расстояние между нами и прикасаясь к нему боком. Он поворачивается, чтобы взглянуть на меня, и наши лица оказываются почти рядом. Все вокруг блекнет и размывается, когда я смотрю на его губы.

— Получилось неплохо? — шепчу я.

Голос Гэвина доносится словно издалека:

— А ну назад, фейри. Быстро!

«Черт побери!»

Я отстраняюсь от Киарана, внезапно осознав, что едва не сделала. Мои щеки заливает румянец, сердце ускоряется от смущения. Клянусь, я готова была поцеловать Киарана — перед Дерриком и Гэвином, не меньше. Да что со мной не так?

— В этот раз соглашусь с Видящим, — говорит Деррик. — Держи дистанцию, или я тебя укушу.

Киаран поднимает мой рисунок.

— Попробуй, и я оторву тебе крылья, а потом заставлю их сожрать.

Деррик шипит. Гэвин выглядит заинтересованным, словно задумался, возможно ли последнее в реальности.

— Ну что ж, — радостно говорю я, — мы прекрасно общаемся, правда? Рада видеть, что все вы сдерживаете взаимные порывы к насилию.

— Только не я, — говорит Гэвин. — Я пришел сюда ради чая.

— Не ради компании? — Я прижимаю руку к сердцу. — Я чувствую себя уязвленной. Мне казалось, что я тебе нравлюсь.

— Чаще да, чем нет.

Киаран кладет бумагу на стол между нами.

— Мы будем обсуждать это или вы предпочтете светскую болтовню?

Я смущенно моргаю.

— Прошу, продолжай.

— Часы и компас были добавлены к механизму iuchair. — Он указывает на символы в каждой из частей. — Эти должны отвечать на лунные события, в данном случае на затмение. Эти кардинальные точки удерживают силу нетронутой, куда бы ни поместили устройство. Пока работают часы, работает и механизм.

— Почему затмение? — спрашиваю я, подаваясь вперед.

— Sìthichean сильнее всего во время лунных событий, особенно затмений, — объясняет Киаран. — Символы на механизме служат каналами для их же силы, запирая их внутри. Но ни одна система не идеальна. С каждым затмением те, кто заперт, пытаются вырваться, и со временем печать истончается. — Он смотрит на меня. — Она не предполагалась как постоянная. Ее поставили лишь на время, пока мы не найдем более подходящего решения.

— И потому нужно повторить это «временное» решение снова, а у нас лишь одна Охотница, способная его активировать, — сухо говорит Гэвин. — Просто верх гениальности, чтоб вас!

Киаран смотрит на него.

— В этот раз все будет иначе.

— Как? — спрашиваю я. И поднимаю руку прежде, чем Гэвин успевает добавить что-то еще. — У нас не так уж много вариантов на выбор.

Киаран снова замыкается в себе, а это значит, что он что-то скрывает.

— Ты сама сказала, у нас нет иного выбора.

Деррик приземляется на бумагу, его крошечные ступни аккуратно ступают между символами. Слишком длинные штанины тянутся за ним, размазывая уголь рисунка то там, то тут. Он наклоняется, чтобы проследить линию.

— Для чего-то непостоянного это просто прекрасно. Один sìthiche вообще не смог бы сбежать из такой тюрьмы. Кто бы ни помогал Охотницам, этот кто-то знал, что делает.

— Айе, она знала, — бормочет Киаран.

Я удивленно хмурюсь.

— Она? Ты знал ее?

Киаран не смотрит на меня.

— Можно и так сказать. Она моя сестра.

Деррик хихикает.

— Твоя сестра! Уж она-то не была такой раздражительной, как ты. Она однажды смешала мое молоко с медом и сказала, что у меня лучший удар мечом из всех, что она видела. Поделилась со мной трофеем, вот как.

Я перевожу взгляд с одного на другого.

— Я что-то пропустила? Никто мне не говорил, что у Киарана вообще есть сестра.

— Ты никогда не спрашивала, — говорит Киаран, равнодушно пожимая плечами.

Ох уж эта подмена понятий! Он отлично знает, что ни разу не дал мне ни малейшего повода спрашивать. Это очередной его проклятый секрет. Я размышляю над ведением списка вопросов, которых избегает Киаран, чтобы, когда ответ появится в самый неподходящий момент, свериться с записями и вспомнить, сколько еще он от меня прячет.

Деррик вспархивает в воздух с рисунка, его крылья жужжат, а тело начинает светиться серебряным.

— И все равно я не могу поверить, что твоя сестра сделала это. Она была куда чудеснее, чем я ее описал. Но вы двое действительно…

— Достаточно, — обрывает его Киаран сквозь сжатые зубы.

— Что «действительно»? — спрашиваю я, теперь уже точно раздраженная.

Деррик хлопает крыльями и смотрит на Киарана. Тот в ответ качает головой.

— Ничего, — легкомысленно заявляет Деррик. — Ничего важного.

Я собираюсь добавить уклончивые ответы Деррика к списку вопросов к Киарану, что наверняка расширит этот список до нескольких томов.

— Что ж, — бормочет Гэвин, — это было немного странно.

Он тянется к моему чаю и, не спрашивая разрешения, залпом выпивает его.

Если Киаран хочет хранить свои секреты, то и черт с ним.

— Хорошо, — говорю я. — Просто расскажи мне, как работает это чертово устройство.

Киаран придвигается ко мне.

— Эти символы на кольцах, — он стучит пальцами по бумаге, — должны сойтись в идеальную линию.

Я изучаю эскиз, ища хоть какую-то схему в их нынешнем положении.

— А сейчас они не сошлись? Разве я не могу просто запомнить порядок?

— Линия лишь частично очерчена. — Он внимательно рассматривает рисунок. — Я помню часть того, как это работает, но не могу быть уверен, что моя сестра не изменила механизм, когда переделывала iuchair. Насколько я знаю, это первые линии защиты. — Он указывает на три внешних кольца. — Когда они сместятся, cù sìth, красные колпаки и sluagh смогут выскользнуть из холмов. Похоже, самые сильные символы и наибольшую мощь она оставила для барьера против daoine sìth. Эти линии пока не тронуты. Но помимо этого лишь ей одной известно, как должны сочетаться остальные.

Я обдумываю все возможные комбинации символов, но не вижу никакого повторяющегося рисунка во внутренних кругах.

— Ну так где она? — спрашиваю я. — Ты можешь связаться с ней и…

Киаран заметно напрягается.

— Нет.

— Ну что ж, все это было… информативно, — говорит Гэвин, поднимается и машет рукой в сторону рисунка. — Послушайте, я не могу вам с этим помочь. И не могу сражаться с ними, как можете вы, оставшиеся. Я могу лишь путаться под ногами. — Он смотрит на Киарана. — Ты был прав, знаешь ли. Наш талант истрачен на бесполезность.

И он выходит из комнаты.

— Гэвин!

Я поднимаюсь, готовая догонять его, но Киаран хватает меня за руку.

— Не надо. Ты этого не исправишь, Кэм. В данный момент ты ничего не можешь сделать для Видящего. Отпусти его.

Я неохотно сажусь. И ненавижу эту ситуацию.

Вздохнув, я поднимаю рисунок.

— Сосредоточься, — говорит Киаран. — Когда daoine sìth будут выпущены на свободу, у нас останется очень мало времени для повторной активации устройства.

— Я знаю.

Я прекрасно знаю последствия нашей возможной неудачи.

Город падет из-за меня, из-за того, что я слишком слаба, чтобы спасти его. И определенно не раз случалось, что я переоценивала свои возможности, заверяя Киарана, что я достаточно сильна, а если он говорил нечто иное, то стреляла в него из электропистолета.

Но рассказы о том, что я сильна, не делают меня таковой. И сейчас не время демонстрировать фальшивую храбрость. Я либо выживу, чтобы спасти нас всех, либо погибну в бою и обреку бесчисленное количество невинных людей на смерть. Все остальное неважно.

Видя выражение моего лица, Деррик вспархивает мне на плечо и прижимается к щеке, потом проводит рукой по волосам, пытаясь меня успокоить.

— Тогда давай обсудим план, — говорю я. — Когда именно откажет устройство?

— Когда луна будет полностью затемнена, портал откроется в долину под Троном Артура.

— Ага, — бормочу я, мысленно представляя себе Парк Королевы.

Трон Артура — это самый высокий пик, с которого видно место, где я оставила орнитоптер и мы нашли печать.

— Насколько эффективен световой барьер вокруг печати?

— Его не хватит надолго, — говорит Киаран. — Даже один daoine sìth со временем сможет сломать его направленным потоком силы. Барьер рухнет гораздо быстрее, если их будет несколько. Убив часть из них, ты выиграешь немного времени.

— Тогда вначале мы будем драться. Долина в Парке Королевы достаточно гладкая, чтобы стать полем битвы, — говорю я, допивая последние капли чая, которые Гэвин оставил в моей чашке. — Если мы загоним daoine sìth в долину и сократим их количество, я смогу пробиться к устройству и наладить связи, пока свет еще будет работать. Ты можешь отвлечь их, пока я займусь механизмом?

Киаран, похоже, сомневается.

— Это зависит от того, как хорошо пройдет наша первая атака. Сколько времени тебе понадобится?

Я изучаю рисунок, прослеживая сложную сеть символов, которые мне нужно заставить работать.

— Пять минут.

Господи, скорее даже — пять лет!

Киаран качает головой.

— Я могу выиграть тебе две.

Две минуты… Я сомневаюсь, что могу решить эту сложную головоломку за такое короткое время, несмотря на врожденные способности к подобным вещам. Мама сидела со мной часами, пока я решала все более сложные ребусы. Именно так началась моя любовь к инженерии: каждая машина становилась новой задачкой.

Но в этот раз я буду работать над ней одна, в темноте, в сердце битвы. И несоизмеримость того, что поставлено на кон, уже заставляет меня чувствовать головокружение.

Возможно, мне стоит солгать, сказать им, что я достаточно уверена, чтобы уничтожить армию и выжить. Но я не могу, слова застревают в горле. Киаран, похоже, все равно это видит, как и всегда, а Деррик лишь будет волноваться…

Кто-то стучит в дверь гостиной.

— Леди Айлиэн, — говорит МакНэб, — мисс Стюарт пришла к вам на чай.

Я чувствую, как возвращается фальшивая улыбка. Идеальная улыбка, идеальная ложь… Идеальная, чтоб ее, жизнь!

Глава 32

Киаран стоит у двери, когда Кэтрин входит. Она не видит его, хотя он совсем рядом.

— Я вернусь сегодня вечером, позже, — говорит он, прежде чем проскользнуть за ее спиной.

Кэтрин, вполне очевидно, его не слышит, и слава богу!

— Айлиэн? — Глаза Кэтрин расширены от беспокойства. — С тобой все хорошо?

Я понимаю, что не поздоровалась с ней.

— Да, все хорошо. Прошу прощения, я просто немного… взволнована.

Кэтрин сочувственно улыбается и, расправив юбки легкого желтого платья, садится на кушетку напротив. Ее светлые волосы — того же оттенка, что и у Гэвина, — собраны в мягкий шиньон. Как обычно, она выглядит свежей и милой.

— Конечно, взволнована. Я знаю, что ситуация с Гэвином не может быть для тебя простой.

— Айе, — выдавливаю я.

— Прекрасный ответ, — заявляет Деррик из моих волос. — Попытайся в следующий раз лгать не настолько вымученно.

Кэтрин либо не замечает моего дискомфорта, либо пользуется правилами мисс Эйнсли для выхода из неудобной ситуации.

— Я тебя не виню, — сухо говорит она. — Я правда рада, что из всех возможностей ты выйдешь именно за моего брата, но обстоятельства… — Она делает паузу, глубоко вздыхает и спрашивает: — Могу я быть откровенной?

Я пытаюсь не заерзать под ее испытующим взглядом.

— Прошу, пожалуйста, — говорю я, хоть и боюсь того, что она может сказать.

— Тебя… тебя с ним действительно застали… ну, так?

По выражению ее лица я могу лишь предположить, что это самое так уже расцвело в сплетнях как нечто крайне примитивное и компрометирующее.

— Нет! — Мое лицо горит от румянца. — Вовсе нет, клянусь тебе!

Это, похоже, ее утешает.

— Тогда что там произошло?

— Ну, это была очень неловкая…

Кэтрин взмахивает руками.

— О-о, неважно! Я не хочу думать о том, что мой брат с кем-то целовался.

— Не было поцелуев!

В этот же миг появляется МакНэб с новым подносом чая. Кэтрин краснеет, а мне очень хочется спрятаться хоть под этот проклятый стол.

— Благодарю, МакНэб, — говорю я, игнорируя хихиканье Деррика.

МакНэб мудро не выказывает ни малейшего признака того, что слышал мои слова, и выходит из комнаты так же тихо, как появился. Я нажимаю кнопку для чая и наливаю чашку для Кэтрин.

— Не было поцелуев, — повторяю я.

Кэтрин берет у меня чашку и делает глоток.

— Я видела Гэвина по пути сюда. Он выглядел расстроенным.

Я откашливаюсь.

— Вся эта история со свадьбой нелегко дается нам обоим.

Кэтрин понимающе кивает.

— Конечно. Но тебе уже лучше? — Она обеспокоенно хмурит брови. — Матушка была вчера… довольно расстроена.

— Не сомневаюсь, — слабым голосом отвечаю я. — Айе, мне лучше. И я должна принести извинения леди Кэссилис.

Кэтрин наклоняется и похлопывает меня по запястью.

— Я уверена, она это оценит. И я рада слышать, что твое здоровье улучшилось.

Господи, иногда Кэтрин доверяет мне безмерно! Я лгунья, обманщица, а моя подруга этого не осознает.

Когда я пытаюсь говорить о чем-то бессмысленном вроде свадьбы, слова просто не выговариваются. Я задыхаюсь от собственной лжи, ломаюсь под бременем, которое вынуждена нести. Если я не смогу заново активировать печать, Кэтрин умрет. Это последний шанс спасти ее.

Я, игнорируя тревогу Кэтрин, импульсивно сжимаю ее руки.

— Я готова к твоим вопросам.

Кэтрин безуспешно пытается вырваться.

— Каким вопросам? — Она не может не видеть отчаяния на моем лице, мой страх и мое беспокойство отражаются в ее глазах. — Если это что-то, связанное…

— Ты всегда интересовалась, куда я исчезаю во время собраний, — говорю я. — Ты действительно хочешь это узнать?

Кэтрин замирает и смотрит на меня так, словно мечтает услышать, что я шучу. Когда я не перевожу все в шутку, она подается вперед, глубоко вздыхает и берет меня за руки, как мы делали в детстве, когда делились секретами.

— Да.

Деррик тянет меня за ухо.

— Айлиэн, я не думаю, что это хорошая…

— Покажись, — говорю я ему.

Кэтрин хмурится.

— Что?

— Ты точно уверена, что хочешь этого? — спрашивает Деррик.

— Да.

Краем глаза я вижу, как ореол вокруг него гаснет. Теперь он полностью видим — со своей маленькой одеждой, лукавой ухмылкой и всем прочим. Сегодняшние брюки, похоже, сделаны из одного из моих зеленых повседневных платьев. Его маленькие крылья мягко трепещут за спиной, щекоча мне ухо.

Кэтрин ахает. Ее глаза становятся огромными, она вскакивает на ноги, платье шелестит, все приличия забыты.

— Фейри… — шепчет она.

— А вот это уже обидно, — отвечает Деррик. — Я пикси, глупый ты человек!

Кэтрин смотрит на него, открыв рот. Потом на меня. Потом снова на него.

— К-кажется, мне нужно встать, — слабым голосом говорит она.

— Ты уже стоишь, — улыбаюсь я в ответ.

— Ах да, сесть. Я имела в виду сесть.

Кэтрин падает на кушетку, юбки и подъюбники совершенно неизящным образом сминаются вокруг нее.

— Айлиэн, — говорит она наконец, не сводя глаз с Деррика. — Могу я снова быть откровенной?

— Я бы этого очень хотела.

Руки Кэтрин мечутся, не находя покоя, пока она не прижимает их к груди, чтобы сдержать дрожь.

— Кажется, меня вот-вот стошнит на твой ковер.

— Нет, нет, — говорю я. — Позволь позвать МакНэба, он принесет нам… что-нибудь. Ведро.

— И я могу потерять сознание. — Ее грудь поднимается и опадает. — Так ты дружелюбный? — спрашивает она Деррика. — Потому что я слышала разные истории, когда мы с Айлиэн были детьми.

— Могу тебя заверить, — говорит Деррик с ехидной улыбкой, — я крайне дружелюбен с милыми леди вроде тебя.

— Господи… — шепчет она.

— Кэтрин, — говорю я, — есть еще кое-что, что я должна тебе рассказать.

— Еще что-то? — Она беззвучно смеется. — Может, мы ограничим твои переворачивающие жизнь откровения до одного в день?

Я быстро, почти виновато улыбаюсь ей. Кэтрин реагирует куда лучше, чем я в таких же обстоятельствах. По крайней мере первым фейри, которого она запомнит, будет Деррик, а не Киаран. Не думаю, что ей удалось бы сохранить спокойствие, узнай она, что поддалась его влиянию и попыталась сорвать с него рубашку.

— Я показываю тебе Деррика, потому что должна попросить тебя уехать.

Глаза Кэтрин расширяются.

— Но я же только что пришла.

— Нет, мне нужно, чтобы ты покинула город, — говорю я, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие. — Нечто ужасное может произойти совсем скоро, и, если это случится, я хочу знать, что ты в безопасном месте.

— Нечто ужасное… — повторяет она. — Это как-то связано с… ним? — Она кивает на Деррика.

— Не с ним, но с другими фейри, которые навредят тебе, если у них появится такая возможность.

— Я поняла. — Она выглядит больной. — На балу у лорда Хепберна ты упоминала злого фейри. Так вот что напало на того несчастного, да?

— К сожалению, да.

— А как же ты? — спрашивает она. — Ты так и не рассказала мне, что делаешь, когда исчезаешь.

Я отпиваю глоток чаю. В этот раз я не могу смотреть на нее. Не хочу видеть ее лицо, когда говорю:

— Я убиваю их.

— Ох… — Краем глаза я вижу, как Кэтрин подносит руку ко рту. — Ох… — снова тихо повторяет она. — Я не… Прости, я не знаю, что сказать.

Я понимающе киваю. Я тоже не знаю, что тут сказать.

— А ты тоже уедешь? — спрашивает она еле слышно. — Или ты… — Она не продолжает.

— По одному поразительному откровению в день, запомни, — мягко говорю я. — А я уже сделала два.

Глава 33

Электрический фонарь парит над моей головой в саду, освещая колючие кусты, потерявшие на зиму сочную зелень листьев. Я тянусь вверх и слегка наклоняю его, чтобы свет падал на мотор парового локомотива, над которым я трудилась несколько месяцев.

Я подгоняю клапаны и сальники в паровой коробке, сосредоточившись только на движении рук, на том, что нужно идеально совместить металлические части. Если я не займусь делом, придется думать над неразрешимой загадкой печати, которую я пыталась разгадать целый день, и о последствиях своего возможного поражения. Но если я позволяю себе хоть на миг задуматься об этом, внезапно становится очень трудно дышать.

С паровой коробкой я вожусь куда дольше, чем нужно. Неважно. Когда я закончу здесь, то найду какой-то другой механизм. Что-то достаточно сложное, чтобы прочистить сознание, прежде чем я снова примусь размышлять о печати.

Я вытираю щеку тыльной стороной грязной ладони, пытаясь убрать надоедливый локон волос, и завинчиваю винт на моторе. Пара резких поворотов гаечного ключа, и все встает на место.

Корпус локомотива является уменьшенной версией тех, что красуются во главе поездов. Он установлен на четырех колесах, задняя пара больше передней. И корпус, и колеса соединены с маневровым механизмом, который я сделала подходящим для неровной почвы. Паровой двигатель в передней части использует топливо эффективнее, чем мой орнитоптер, а потому аппарат быстрее. Как и у орнитоптера, крыша у машины полностью складная. Внутри два кожаных сиденья, за ними платформа, на которой можно стоять.

А под платформой находится мое последнее изобретение — звуковая пушка. Она испускает узкий, концентрированный звуковой удар, который легко преодолевает болевой порог человека, не говоря уже о феях. Одного выстрела будет достаточно, чтобы дезориентировать многих, а этот отвлекающий маневр может нам пригодиться. Я мысленно благодарю cù sìth за вдохновение.

— Кэм!

Я подпрыгиваю и роняю гаечный ключ. Инструмент с приглушенным стуком падает в траву. Я так погрузилась в собственные мысли, что даже не почувствовала Киарана рядом, не заметила вкуса его силы.

— Как давно ты там стоишь?

Киаран хмурится, рассматривая меня. На нем снова охотничий костюм из грубой шерсти.

— Недолго. Ты выглядишь расстроенной.

— Учитывая все обстоятельства, — говорю я, — я считаю, что хорошо справляюсь с ощущением приближающейся гибели, тебе не кажется?

Мои слова не оказывают на Киарана никакого видимого эффекта. Он смотрит на локомотив.

— Что это?

— Транспорт, — говорю я. — Альтернатива орнитоптеру, если тот будет уничтожен. Сюда можно погрузить все дополнительное оружие. Кстати говоря, — я тянусь за звуковой пушкой, — я хотела бы кое-что на тебе проверить.

Киаран приподнимает бровь.

— Ты собираешься снова в меня стрелять?

— Увидишь.

Я засовываю в уши затычки и вскидываю ствол пушки на плечо, понижая уровень децибел, чтобы выдать самый минимум.

А затем спускаю курок. Киаран очень приятным образом пятится, и губы его движутся, произнося очень плохое слово. Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Я заставила Киарана выругаться!

Улыбаясь, я убираю беруши.

— Я бы сказала, работает просто отлично. А ты?

Киаран движется так быстро, что я не успеваю его заметить. Внезапно он оказывается рядом, и мне приходится запрокидывать голову, чтобы увидеть его лицо.

— Если ты хотела драки, достаточно было просто попросить. — Он снимает пушку с моего плеча и кладет на пассажирское сиденье. — Попытайся снова меня победить.

— Я не в настроении, МакКей.

Киаран меня игнорирует. Он движется, и я, не думая, уклоняюсь. Его кулак впечатывается прямо в пассажирскую дверь, прогибая ее.

Я бормочу ругательство и разворачиваюсь к нему лицом.

— Проклятье, МакКей! Я только закончила ее устанавливать. Какого черта ты делаешь?

Уличные фонари за спиной Киарана окутывают его волосы золотым нимбом, отблески света выдают намек на улыбку.

— Бросаю тебе вызов.

— Я его не принимаю.

— Мне все равно.

Его рука выстреливает вперед, и я скольжу по земле, трава обжигает мне руки и подбородок. Я переворачиваюсь, и Киаран поднимает меня за воротник рубашки.

— Дерись со мной, — рычит он.

— Я же сказала, что не хочу!

— По-твоему, это будет важно в битве? Ты будешь говорить врагам, что не хочешь с ними драться?

Зарычав, я бросаюсь на него. Мы обмениваемся ударами. Его настолько быстры, что я едва успеваю заметить их и уклониться. Я блокирую один из ударов предплечьем и пытаюсь врезать его по колену. Киаран успевает зацепить мою лодыжку и дернуть мою опорную ногу на себя. Я с размаху сажусь на землю.

— Прекрати, МакКей!

Киаран дергает меня к себе.

— Скажи, что случилось в ночь смерти твоей матери.

Я толкаю его в грудь.

— Нет.

Он усиливает хватку.

— Ты не хотела ее спасти? — Его глаза горят совсем рядом с моими. — Поэтому ты просто стояла рядом и позволила этому произойти?

Я кричу. Я ударяю его лбом, впечатываю кулак в его лицо. На этот раз я быстрее. Я сопротивляюсь Киарану в полную силу. Я бью и царапаю, пока его рукава не превращаются в лоскуты, а по коже не начинает течь кровь. И даже тогда я не останавливаюсь. Я сбиваю его на землю и нависаю над ним, готовая прикончить его, если понадобится.

Но Киаран вскидывается, бьет и тянет меня на землю, а когда я пытаюсь его сбросить, пришпиливает тяжестью своего мускулистого тела, прижимая мои руки к бокам. Проклятье, даже это у меня не получается!

— Чтоб тебя! — рычу я.

— Видишь, как просто это было? — спрашивает он, глядя на меня сверху вниз. Глаза у него темные и непроницаемые.

Я делаю раздраженный рывок.

— Что было просто?

— Я сказал то, что немедленно тебя разозлило.

Я пытаюсь перекатиться и сбросить Киарана, но он слишком тяжел.

— Ты и хотел это сделать!

— Айе, хотел.

Он сильнее сжимает мои запястья и склоняется к моему лицу, пока наша кожа едва не соприкасается. Я прекращаю бороться. На одно отвратительное мгновение мне кажется, что он меня поцелует. Что еще отвратительнее, мне кажется, что я ему это позволю. Я вздрагиваю от этой мысли.

— Я знаю твою слабость, Кэм, твой спусковой крючок. — Он наклоняется еще, его губы прямо над моими. — После той ночи знает и Сорча. Смотри не ошибись, она найдет способ использовать это против тебя.

Он перекатывается на спину. Я лежу там, на грубой траве, и прижимаю руку к груди. Сердце колотится быстро и тяжело, отдаваясь в грудную клетку.

— Ты знаешь, почему я должен был так поступить.

— Я знаю.

Над нами расходятся облака и появляются звезды, яркие и недосягаемые. Полярная. Альдерамин. Гамма Кассиопеи. Я помню, как мама указывала на каждую звезду и называла ее. Мамина улыбка была прекрасной и теплой.

Ты можешь назвать их, Айлиэн? Давай же, повторяй за мной. Полярная звезда. Альдерамин. Гамма Кассиопеи. Алый идет тебе больше всего…

Я вздрагиваю и выдергиваю себя из воспоминаний. Я не могу этого сделать. Не могу представить маму без воспоминаний о ее смерти, о ее лице, забрызганном кровью. Без улыбки Сорчи, которая вырывает ей сердце.

Теперь я уже не смогу ее уничтожить, не смогу отомстить за смерть матери. Мне придется оставить эту отвратительную фейри жить, потому что Киаран для меня дороже, чем я могла представить.

Я вздыхаю, и Киаран хватает меня за плечо, словно услышав мои мысли.

— Помнишь, я говорил, что надо ценить такие моменты? Ты можешь их потерять.

Я запускаю пальцы в траву.

— Не смей рассказывать мне о потерях, МакКей. Что ты о них знаешь?

Он намеренно вызвал часть моих воспоминаний, чтобы преподать урок, показать, как можно использовать их против меня. Это не моя сила. Это моя слабость, и так было всегда.

— Лежи тихо, Кэм.

Он говорит спокойно и рассудительно, и моя злость внезапно исчезает. Я устраиваюсь рядом с ним и снова смотрю в звездное небо. Тучи начали расходиться. Все так спокойно, так неподвижно… Он прав: мне нужно ценить этот момент. Не знаю, насколько изменится моя жизнь после середины зимы… Если у меня вообще останется жизнь.

— Прости, — шепчу я. — Я не должна была этого говорить. Ты потерял свою Охотницу.

— Не только ее.

В голосе Киарана что-то есть. Я изумленно гляжу на него. Но когда я пытаюсь встретиться с ним глазами, он отворачивается.

— Сестру тоже.

Сестра Киарана, о которой он не хотел говорить сегодня в гостиной… Его сестра, которая сделала это устройство… С которой он не мог связаться…

«О нет!»

Я закрываю глаза.

— Она тоже в плену?

— Айе, — тихо говорит он. — Эйтиннэ билась на стороне Охотниц. Она заставила меня уйти в середине боя, чтобы я не был заперт с ней и остальными. Сорча тогда не вступала в битву, у нее была задача от брата, Лоннраха, уничтожить выживших Охотниц, если те победят. Моя сестра хотела, чтобы я не позволил этому случиться.

— То есть она пожертвовала собой.

Я едва не тянусь к его руке, чтобы пожать ее, хоть немного его утешить, но останавливаю себя. Я не знаю, как Киаран это воспримет.

— Как думаешь, она еще жива?

— Другие недостаточно сильны, чтобы убить ее. — Он стискивает зубы. — Но это не значит, что они не найдут способа заставить ее пожалеть обо всем.

Я вздрагиваю. Несмотря на все, что я видела, я не могу даже представить методов пыток, на которые способны daoine sìth. Даже такая сильная фейри, как сестра Киарана, может сломаться за две тысячи лет терзаний. Боже, а что пережил — и до сих пор переживает! — Киаран, зная, что сестра в беде, а он не в состоянии ей помочь?

— Мы вытащим ее, — заверяю я. — Она будет свободна.

Киаран кивает.

— Будь с ней добра. Она единственная, кто сможет создать постоянный замок для тюрьмы. — Он долго молчит, а после произносит так тихо, что я почти что его не слышу: — А я займу ее место в числе остальных.

А я займу ее место в числе остальных

Все это время я боялась последствий своей неспособности активировать механизм. Я ни разу не думала, что случится, если я справлюсь.

— Тогда ты будешь…

Киаран будет заточен. И когда его сестра окажется в безопасности, нам с ней придется искать способ закрыть его там навеки.

— Нет, МакКей!

Киаран запрокидывает лицо к небу. Лунный свет окутывает его странным свечением.

— Это мой выбор.

Что-то сжимается в груди, и я не могу дышать. Не важно, что случится, я больше не увижу Киарана после середины зимы. Все доступные мне варианты заканчиваются одинаково: я его потеряю.

Я подавляю горький смех. Я так отчаянно пыталась отгородиться от него, так старательно убеждала себя, что он бессердечный, он не человек. А теперь я поняла, что, несмотря на все свои клятвы никогда не забывать, что он фейри, это больше не важно. Возможно, и не было важно.

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я.

Я хочу, чтобы он сказал, что найдет способ сбежать. Что мы вместе найдем такой способ.

— Я должен.

Ярость вскипает во мне.

— Ты ничего никому не должен. Остаться здесь не значит нарушить твою проклятую клятву!

— Это не имеет отношения к моей клятве. — Он смотрит на меня с бесконечной печалью в древнем взгляде. — Я хочу остаться там, с тобой до конца.

Глава 34

На пороге вполне возможной смерти часы бегут, как минуты.

Я провела всю ночь и все утро, склепывая и соединяя металл, пока не заболели глаза. Мое оружие заряжено, в прекрасном рабочем состоянии и выложено в моей гардеробной. Мой арсенал разнообразен и смертелен для фей, но этого все еще недостаточно.

Есть один человек, с которым я хочу встретиться. Мой отец сидит за столом и пишет. Такой знакомый образ, именно так я всегда его и представляла. Я некоторое время запоминаю его черты. Темные волосы, которые падают на лоб, брови, которые всегда слегка нахмурены от сосредоточенности. Его зеленые глаза — единственная наша общая черта — щурятся, пока он составляет письмо.

Я думаю о том, какими мы могли бы стать, если бы он проявил хоть капельку внимания, если бы позволил себе немного меня любить. Насколько бы это нас изменило?

— Отец, — говорю я.

Он поднимает глаза без намека на улыбку. И выглядит удивленным, увидев меня.

— Айлиэн? Входи.

Я усаживаюсь в кожаное кресло напротив него.

— Над чем ты работаешь?

— Мои счета, — говорит он, укладывая лист бумаги на аккуратную стопку таких же. — Полагаю, граф вполне доволен твоим приданым.

Мне требуется пара мгновений, чтобы понять, что он говорит о Гэвине, и я едва заметно вздрагиваю.

— Я рада.

Ложь дается очень легко. Как и должна. Это наше прощание, и я хочу сделать все правильно.

— Я отправил письмо в загородную резиденцию, ее подготовят для тебя и твоего мужа после вашей свадьбы, — говорит он.

Твоего мужа

Я так сильно сжимаю кулаки, что пальцы начинают болеть.

— Чудесно.

— Меня радует твое благоразумие. — Он начинает писать на новом листе. — В особенности учитывая наш предыдущий разговор.

Неважно, чего ты хочешь…

— Благоразумие, — говорю я. — Конечно.

Конечно же, это благоразумно — провести остаток жизни с человеком, которого я не люблю.

Это единственный доступный мне выбор, который не уничтожит мою жизнь и не сделает меня совершенно жалкой. Но то, чего я хочу, не имеет значения, верно, отец? Задобри меня загородным убежищем, хотя мы оба знаем, что это ничего не значит.

— Я хочу извиниться за свое отсутствие на этой неделе. Я обустраивал дела в Гэллоуэй.

Отец говорит это так, словно отсутствовал только недавно. Но правда в том, что его никогда не было рядом. Всю мою жизнь. И я определенно не жду, что это изменится.

— Раз уж ты здесь, — продолжает он, — должен сообщить, что сегодня я покидаю город и не смогу присутствовать на балу в честь объявления о твоей помолвке. У меня есть дела, которые нужно уладить за городом. Уверен, ты понимаешь.

Я сжимаю руку в кулак. Он продолжает говорить так, словно мое мнение совершенно неважно. Словно я не важна. Боже, неужели он совершенно не думает обо мне?

Нет. Он уезжает, как делал всегда. Он наверняка ждал первой возможности уехать от меня подальше. Я должна радоваться, что его не будет. На одного человека меньше в списке тех, о ком нужно беспокоиться, если все пойдет не так. Но я не могу простить, что его никогда не было рядом, когда мне больше всего необходим был отец.

— О, я понимаю.

Я не могу сдержаться, и горечь прорывается в моем голосе.

Он этого даже не слышит.

— Естественно, я возвращусь к твоей свадьбе.

— Это было бы мило, — говорю я.

На этот раз резкость моего тона слишком очевидна.

Отец хмурится и откидывается в кресле. Кожа обшивки скрипит под его весом.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Нет, ни капли. Я близка к тому, чтобы сорваться на крик и плач. Я жалею, что не могу сказать ему, что мне наплевать на свадьбу, что я просто хочу, чтобы он посмотрел мне в глаза, хоть раз, поскольку это может быть наша последняя встреча.

— Ты хоть иногда думаешь о маме? — спрашиваю я, не успевая себя одернуть.

Отец резко втягивает воздух и отводит глаза.

— Не сейчас, Айлиэн.

— Почему нет?

Он придвигает к себе очередной лист бумаги и начинает лихорадочно писать.

— Это неподходящая тема для разговора.

Мои пальцы сжимаются сильнее. Они уже покраснели.

— Почему нет? — повторяю я.

— Можешь идти. — Отец не поднимает глаз. Его ручка царапает бумагу так сильно, что едва не оставляет отметки на деревянной столешнице. — Я не желаю обсуждать эту тему с тобой.

Я поднимаюсь и хватаюсь за подлокотник кресла.

— А я желаю! Посмотри на меня.

Он не поднимает глаз, и что-то во мне ломается. Отчаяние, боль, пренебрежительное отсутствие отца…

— Проклятье, отец, посмотри на меня!

Впервые за этот год он поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом. Они у него холодные, виноватые и… печальные.

Он быстро отводит взгляд.

— Ты так на нее похожа.

Его голос дрожит, а я потрясенно смотрю на него. Я никогда не думала, что могу быть похожа на матушку. Я высокое, нескладное создание с копной медных кудряшек, которые невозможно укротить. Моя мама была красавицей. Она не двигалась, а скользила, легкая, как перышко. Ее волосы были всегда тщательно уложены, а кожа оставалась идеально белой. У нее никогда не было веснушек, в отличие от меня. И она называла мои поцелуями ангелов.

Отец потерял ее, а теперь вынужден жить с дочерью, которая никогда не станет ею. Я бледное эхо женщины, которую он любил больше всех на свете. Я постоянно напоминаю ему о потере. О нашей общей потере.

Я говорю то единственное, что могу сказать:

— Мне тоже ее не хватает.

— Я знаю, — шепчет он.

Горе уничтожает и переделывает нас. Мы должны были стать ближе, когда погибла матушка. Ее смерть заставила меня понять, как легко утратить любимых, которые могут исчезнуть навеки.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, потому что если не уйду, то снова попытаюсь подбежать к отцу, обнять, вцепиться в него, как делала, когда была ребенком. Он всегда отталкивал меня. Всегда.

— Прощай, отец, — вместо этого говорю я, уходя. — Наслаждайся своей поездкой.


Позже той же ночью я сижу с Киараном у камина в своей спальне — он в кожаном кресле, а я на кушетке. Я устала от долгих часов, проведенных в попытке вычислить ключ к печати.

— Это наше прощание? — спрашиваю я.

Я слишком много сегодня прощалась. Чуть раньше я смотрела, как отец садится в экипаж и уезжает, как обещал. Я никогда не чувствовала себя такой одинокой.

— Я не прощаюсь, — говорит Киаран, глядя в огонь.

— Слишком сложно?

Его губы чуть дергаются в улыбке.

— Только с теми, кто достоин прощания.

— Что они с тобой сделают? — спрашиваю я. — Если ты окажешься в холмах вместе с ними, они…

— Кэм, — прерывает он, — не порти этот момент.

Я смотрю на Киарана, на прядь волос, спадающую ему на лоб. Он убирает ее за ухо длинными изящными пальцами.

«Останься со мной».

Не знаю, почему мысль о том, что я его потеряю, наполняет меня таким горем, но это так. Я слишком многое уже потеряла.

— Уходи из битвы до того, как я активирую устройство, — говорю я. — Как сделал тогда. Я поймаю их, запру, и мы сможем охотиться на остальных вместе, как делали раньше.

— Это обратная сторона бессмертия, Кэм. — Он смотрит на меня, изучает мое лицо. — Ничто не бывает «как прежде». Все меняется. Кроме меня.

— Наверняка многие люди хотели бы для себя того же.

— Потому что они не понимают, что это означает на самом деле.

Он поднимается и опирается ладонями о каминную полку. Огонь очерчивает его тело, окутывает золотым свечением.

— Знаешь, почему sìthichean больше всего жаждут именно человеческой энергии?

— Нет.

— Потому что она горит так ярко. Человеческий пульс с его жизненной силой и бесконечная, компульсивная потребность цепляться за жизнь… Один только вкус отправляет нас в смертность, которой нам иначе никак не испытать.

— А ты когда-нибудь хотел быть человеком?

Он смотрит на меня.

— Вот об этом, — говорит он, — меня никогда раньше не спрашивали. — Я жду, что он продолжит, но Киаран выпрямляется и говорит: — У меня есть кое-что для тебя.

— Ответ на мой вопрос?

Он улыбается.

— Подарок.

— Подарок? — Киаран не дарит мне подарков. Я тут же становлюсь подозрительной. — Что это?

— Цветы.

Я моргаю.

— Правда?

— Нет. Я могу принести его или ты предпочтешь вместо этого засыпать меня вопросами?

Две минуты спустя он возвращается с маленьким сундучком под мышкой и чем-то сияющим в кулаке.

Сияющий предмет он перебрасывает мне. Это очень легкий золотой диск в форме звезды в диаметре чуть больше моей ладони. Прекрасно обработанный, гладкий металл с тончайшей гравировкой, похожей на символы печати. Он меня просто завораживает!

— Эти символы означают, что он заряжен моей силой, — говорит Киаран. — И пока я жив, мои способности в твоем распоряжении.

Я пораженно смотрю на него. Он отдает мне свою силу?

— А это не ослабит тебя? Зачем ты это делаешь?

— Сложись обстоятельства по-другому, ты была бы достаточно натренирована, чтобы использовать собственные внутренние способности, — говорит он. — Но в нашем случае просто нет времени. Не волнуйся обо мне.

Киаран протягивает руку, и диск поднимается над моей ладонью, плывет к нему. Повинуясь движению его пальцев, сила вспыхивает, и звезда превращается в два одинаковых клинка, в ножи с длинными узкими лезвиями, очень похожие на те, что Киаран берет с собой на охоту.

Я хватаю ножи, проверяя их вес, и обнаруживаю, что они поразительно легкие. Лезвия серебряные, тонкие, почти прозрачные. Золотые рукояти украшены символами, которые оплетают их, как лоза. Я осторожно пробую пальцем одно из лезвий. Идеально заточено. Это самое прекрасное оружие из всех, что я когда-либо держала в руках.

Киаран берет у меня нож и подбрасывает его в воздух, а потом ловит за рукоять.

— Видишь, как легко их метать? К тому же они блокируют силы sìthichean. — Он снова подбрасывает нож, и в этот раз тот парит в воздухе над его ладонью, а затем превращается в звездчатый диск, похожий на изначальный, только меньше. Киаран передает его мне. — Вот. Прикоснись им ко второму лезвию.

Я прикасаюсь звездой к оставшемуся ножу. Сила течет из обоих предметов, и они сливаются в большую звезду. Металл снова гладок в моей ладони.

Это так поражает, что я забываюсь на миг.

— Спаси…

— Не говори этого! — прерывает он.

Я отвечаю раздраженным вздохом.

— Никогда не понимала, почему ни один из вас так не любит благодарности.

Киаран указывает на диск в форме звезды.

— Это подойдет ко второму моему подарку.

Он открывает сундук и вынимает сверток. Осторожно снимает белую ткань и показывает мне изумительные золотые пластинчатые доспехи. Там нагрудник, задняя пластина для спины, и два металлических наруча, которые украшены чем-то вроде серебряных лоз.

На нагруднике, над точкой, которая будет защищать мое сердце, углубление в форме звезды. Киаран берет у меня диск и прижимает к этому месту. Мягкий щелчок, и нагрудник становится цельным.

В свете камина он блестит, серебряные лозы на нем мерцают. И тихонько жужжат, особенно когда я пытаюсь проследить пальцами символы на звезде. Невозможно ошибиться в ощущении силы Киарана. Она на вкус — все та же сладость, соединенные силы природы. Чистая и прекрасная дикость. И она моя. Киаран отдает это мне.

— Это не защитит твой разум от влияния sìthichean, поэтому Сорча сможет использовать твои воспоминания против тебя. Но доспехи усилят связь с моей мощью, ты будешь обладать той же силой, что я.

— МакКей… — говорю я тихо.

И не продолжаю. Я так потрясена, что не знаю, что сказать.

Он встречается со мной взглядом.

— Давай попрактикуемся использовать их на деле?

Я киваю. Я знаю, что это будет последний его урок.

Глава 35

На следующий день я стою у овального зеркала в спальне и пытаюсь сосредоточиться на надевании доспехов. Мои руки дрожат, когда я тянусь к сундуку.

Я размещаю золотые пластины, которые поднимаются от запястья до плеча, и застегиваю кожаные ремешки под ними. Металл фей согрет моими длинными рукавами, он настолько легкий и гибкий, что почти незаметен, когда я двигаюсь. Я надеваю второй наруч, и сила Киарана течет по моей коже — вначале мягким ручьем, затем пульсирующим и все усиливающимся потоком.

Нагрудник сидит идеально, он достаточно мал, чтобы подойти мне по размеру. Я застегиваю пряжки на боках, — и ощущение силы снова нарастает. Мои ощущения становятся столь острыми, что я чувствую каждый мускул, вену, орган и кость — каждую часть меня и все свои новые способности. Вот что, наверное, означает быть феей: получить в собственное распоряжение столько силы, что щелчок пальцев может запросто вызвать шторм.

Но я не одна из них. Я нагибаюсь за электропистолетом и сую его в кобуру, которую закрепляю на бедре. Затем следуют миниатюрные бомбы. Все часы крепятся к ремню, который пересекает нагрудник. Я хватаю арбалет и сую его в ременную петлю на плече.

Сзади раздается свист. Я оборачиваюсь и вижу Деррика, парящего в двери гардероба и мягко покачивающего крыльями.

— Ты выглядишь…

— Смешно? — предполагаю я.

— Нет. — Он вздыхает. — Я однажды встречался с юной леди из моего народа, она носила такие же доспехи. И была так чудесна…

— Что с ней случилось?

Деррик смущается.

— Она ушла в Корнуолл. С остальными пикси. — Он взлетает выше. — Твой sìthiche ждет снаружи, такой мрачный… Он велел мне без тебя не возвращаться.

Я направляюсь к двери. Но когда прохожу мимо гардеробной, вспышка цвета заставляет меня остановиться.

— Скажи Киарану, что я буду через минуту.

Деррик улыбается.

— Надеюсь, его это разозлит. Люблю, когда он злится. Смотри не задерживайся надолго, луна становится все краснее.

Он исчезает в трепете крыльев и света.

В гардеробной, выглядывая из-под стопки мягких, пастельных цветов шелковых платьев, лежит тартан моей матери. Деррик, наверное, достал его из сундука прошлой ночью.

Слезы щиплют мне глаза, когда я нагибаюсь за ним. Я восхищаюсь простотой ткани и рисунком темной и светлой шерсти, подношу его к лицу и вдыхаю знакомый аромат. Клянусь, я различаю сладость духов матери. Лаванда с намеком на розу… Я прижимаю тартан к себе и зажмуриваюсь. Еще раз втягиваю воздух, но запах исчез. Возможно, он мне просто почудился.

Я осторожно сворачиваю шерстяной плед и кладу его обратно в деревянный сундук. Мне очень хочется взять его с собой, но я пока недостойна его носить.

Я пытаюсь игнорировать детали дома, в котором выросла, дома, в котором многое напоминает о матери и отце. Но не могу. Я прохожу мимо картин с шотландскими побережьями, которыми мама украсила все коридоры, поскольку скучала по морю. Запах табачного дыма и виски все еще слышен из кабинета отца, мимо которого я иду. Я не могу задержаться здесь, как бы этого ни хотелось.

Я закрываю переднюю дверь и направляюсь к центру площади Шарлотты. Деррик и Киаран, прожигая друг друга взглядами, ждут меня у орнитоптера и локомотива. По всей видимости, они достигли определенного мрачного перемирия.

Я запрокидываю голову к небу. Тучи плотные, темные, кроме тех, что окружают луну. Мои чувства настолько обострены, что я вижу каждый кратер и пятно на ее поверхности. Ржавый цвет надвигающегося затмения уже начал проникать в ее белый свет. Вскоре луна будет поглощена. Кровавая луна.

По мере того как я приближаюсь к орнитоптеру, Киаран оглядывает меня с головы до ног и едва заметно улыбается. Я знаю этот взгляд. Ему нравится то, что он видит.

— Айлиэн!

Гэвин бежит к центру площади Шарлотты. Он останавливается передо мной, одетый в лучший наряд, подобающий джентльмену, с идеально сидящими брюками, жилеткой и безупречно повязанным шейным платком. Я вздрагиваю от напоминания — он одевался для бала в Зале Собраний, на который должен был меня сопровождать. Сегодня о нашей помолвке будет официально объявлено пэрам.

Гэвин моргает при виде моих доспехов. Он определенно не радуется увиденному, как Киаран.

— Это еще что такое?

— Доспехи.

— Выглядят тяжелыми.

Я улыбаюсь и откашливаюсь.

— Кэтрин… она…

— С ней все хорошо, — заверяет Гэвин. — Она немного шокирована, но сумела убедить матушку покинуть город вместе с ней. Не знаю, известно ли тебе это, но Кэтрин довольно умелая актриса, когда обстоятельства того требуют.

— О, мне это известно. Почему ты не отправился с ними?

— Я здесь, чтобы помочь, — говорит он. — Я в твоем распоряжении.

Деррик опускается мне на плечо.

— Так теперь ты решил помогать? — говорит он. — А как быть со вчерашними заявлениями, когда ты сбежал от нас, словно жалкий трус?

Гэвин сердито смотрит на него.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня отчитывал глупый пикси.

— Гэвин, — говорю я, — тебе лучше покинуть Эдинбург. Любой Видящий в городе окажется в большей опасности, чем остальные.

Он протягивает руку и охватывает мой наруч на запястье.

— Нет, — говорит он. — Я знаю, что не могу сражаться за тебя. — Мои брови взлетают на лоб, он это видит и поспешно добавляет: — То есть я не могу сражаться с ними. Но ты не должна думать, что я отправлюсь на этот чертов бал в одиночестве.

Еще одно прощание. Последнее. Но почему-то я не могу заставить себя снова произнести эти слова — не теперь, когда я смотрю в его глаза. Они умоляют меня, светясь той же решимостью, какую я видела в ночь, когда Гэвин покинул бал, чтобы заступиться за меня.

Мой голос дрожит, когда я говорю:

— Хорошо.

— Кэм! — резко бросает Киаран.

Я практически слышу аргументы в его тоне: если фейри учуют Гэвина, они будут тянуться к нему. Они убьют его.

— Наблюдай за битвой из безопасного места, — говорю я Гэвину. — Если это не сработает, ты должен попытаться спасти как можно больше людей. Уведи их из города, если сможешь.

— Как?

— Возьми мой орнитоптер. На нем ты сможешь скорее предупредить их и охватить больше территории. — Я отхожу от него. — Мы с Киараном возьмем локомотив. — Я тянусь к плечу и глажу крылья Деррика. — Деррик, ты отправляешься с ним.

— Что? — Его крылья трепещут. — Я тебя не оставлю.

— Айе, оставишь, — говорю я. — Останься с Гэвином. — Я сглатываю, чтобы следующие слова не прозвучали сдавленно: — Защищайте друг друга.

«Защищайте друг друга, потому что меня не будет рядом для вашей защиты».

Деррик перелетает на плечо Гэвина и садится там, но он явно расстроен.

— Ладно. Но это противоречит моему обоснованному мнению…

Прежде чем я забираюсь в локомотив, Гэвин сжимает мое запястье. Мы встречаемся взглядами, и я поражаюсь, увидев его страх.

— Айлиэн… — начинает он, но не решается продолжить.

Я знаю, что он хочет мне сказать. Когда Кассандра предвидела разрушение Трои, она, мне кажется, чувствовала себя точно так же: беспомощной, перепуганной, отчаянно стремящейся предотвратить исполнение пророчества.

— Теперь ты видел все полностью, так ведь? — говорю я. — Все, что видел Киаран.

Гэвин кивает. Я не успеваю ничего добавить, он просто сгребает меня в объятия, прижимая к себе изо всех сил.

— Раньше я не мог видеть, что станет тому причиной. Вчера ночью сумел.

Я прячу лицо у него на плече, вспоминая слова Киарана.

Каждое твое сознательное решение лишь поможет видению сбыться.

— Не говори мне.

— Не скажу, — шепчет он.

Гэвин обнимает меня так крепко, что я чувствую его даже сквозь доспехи.

— Ты можешь все изменить, — говорит он. — Если кто и может, то только ты.

Мой голос едва не срывается, когда я говорю:

— Мне очень жаль, что я втянула тебя в это. Если с тобой что-нибудь случится…

Гэвин обнимает меня еще крепче.

— Не надо. — Он прижимается щекой к моей щеке. — Не думай ни мгновения, что это твоя вина. — Он отстраняется, пристально глядя мне в глаза. — Я сделал выбор в ту ночь в своем кабинете. И сделал бы его снова.

Слезы застилают глаза, и я борюсь с ними, не позволяя пролиться.

— Я все же считаю, что это было глупое решение.

Он слабо улыбается.

— Ты бесконечно желанный партнер в любом идиотском танце, тебе не кажется?

Я возвращаю ему улыбку.

— Бесконечно.

— Кэм…

Киаран, сидя в локомотиве, произносит мое имя совсем тихо, словно не желает прерывать то, что должен прервать. Если я не уйду сейчас, мы не успеем в Парк Королевы вовремя.

— Гэвин, пообещай мне, что не натворишь глупостей.

— Только если ты пообещаешь не умирать.

Я не могу заверить, что увижусь с ним снова, что переживу эту битву. Я не могу сказать ему, что мне хотелось бы, чтобы он пораньше зашел ко мне, чтобы мы были вместе больше, чем несколько дней. Я не могу сказать ему, что сожалею о двух годах, которые мы провели порознь, поскольку теперь они кажутся семью сотнями и еще тридцатью днями потерянных возможностей. Я не могу дать ему обещание, которого не смогу сдержать.

— Береги себя.

— И ты.

Я захожу в локомотив, устраиваюсь рядом с Киараном и щелкаю тумблером, чтобы завести двигатель. Он с механическим звуком оживает, и из передней трубы поднимается пар.

Я толкаю рычаг вперед, и мы выезжаем с площади Шарлотты.


Сквозь фильтр силы Киарана Парк Королевы смотрится совершенно иначе. Каждая травинка теперь в тысячу раз острее, и я ясно вижу каждую ветку каждого дерева, вплоть до малейших побегов. А цвета… Их спектр совершенно отличается от того, к которому я привыкла, он прекраснее и живее. Так, наверное, видят прозревшие. Я не знаю, на чем сосредоточиться: на цветах, на траве, на деревьях или на каждой из капель дождя. Меня захлестывают ощущения.

Я смотрю на тучи, пока веду локомотив, и луна вновь сияет сквозь них, уже почти полностью красная, если не считать тончайшей полоски белого света внизу.

Я останавливаю локомотив в долине, возле которой фейри будут выходить из холма. Рассматриваю скалу под Троном Артура и деревья на ее склоне. В парке тихо, все неподвижно. Даже ветер не тревожит ветви.

Теперь мы ждем.

Я смотрю на Киарана и вижу, что он наблюдает за мной своими странными прекрасными глазами, которые кажутся еще живее, чем обычно. Я вижу его таким, каким видела в Sìth-bhrùth, поражающим воображение и опасным.

— Ты спокоен, как всегда, МакКей.

— У меня были годы тренировок, — говорит он.

— И что мы будем делать с твоей сестрой? — спрашиваю я. — Разве нам не нужно вначале освободить ее?

Он качает головой.

— Она знает, как выйти до повторной активации печати. Сосредоточься на битве, а не на ней.

Я тихо, вымученно смеюсь.

— Скажи честно, как думаешь, сможем мы победить?

«Пожалуйста, скажи, что все будет хорошо, — мысленно прошу я. — Пожалуйста!»

Вспышка эмоций искажает его черты — нечто непостижимое для меня! — словно он прочитал мои мысли.

— Я не знаю.

Иногда я жалею, что фейри не могут лгать непринужденно, как люди. Возможно, тогда Киаран поддался бы желанию подбодрить меня, ну хоть раз. Я хочу, чтобы он сказал, что мы победим. Я хочу, чтобы он сказал, что я сумею активировать устройство и найти способ спасти его от заточения с остальными. Я хочу, чтобы он сказал, что я не потеряю его, как потеряла мать.

Я тянусь к Киарану и сжимаю его руку. Мягкий вдох заставляет меня застыть, но миг спустя я переплетаю свои пальцы с его, и он мне это позволяет.

Когда теряешь кого-то, поначалу легко забыть, что его уже нет. Было так много моментов, когда я думала, что расскажу что-то маме, или когда ждала ее в привычное время к утреннему чаю. Эти вспышки мимолетны и радостны, но, когда реальность возвращается, горе становится только сильнее.

Я не могу пройти через то же с Киараном. Я едва не потерялась в горе в тот, первый раз.

— Мне страшно, — шепчу я.

Киаран смотрит на меня, все так же неподвижный и тихий. Я собираюсь с силами, чтобы встретить его слова, не зная, какими они могут быть. Меня пугает то, что он может сказать.

Но Киаран ничего не говорит. Вместо этого он хватает меня за воротник плаща и прижимается губами к моим губам, целует меня глубоко, с настойчивостью, которой я в нем даже не предполагала. Он целует меня так, словно знает, что скоро умрет. Целует так, словно мир прекратит свое существование.

Я цепляюсь за его плечи, притягиваю его ближе. Больше всего мне хочется обнять Киарана, спрятаться в его объятиях и забыть обо всем. Я хочу, чтобы время остановилось.

Он отстраняется и прижимается лбом к моему лбу.

— Мне тоже страшно.

Никогда не думала, что услышу эти слова. Только не от него. Я снова смотрю на луну, и теперь она почти скрыта.

— Уходи, — говорю я, внезапно пугаясь больше, чем раньше. Я должна попытаться убедить его в последний раз. — У тебя еще есть время. Спасайся…

Поцелуй Киарана страстен, его дыхание обрывается.

— Я когда-нибудь говорил тебе, как клянется sìthiche, закрепляя обет? — Он скользит пальцами по моей шее, и его губы так нежно касаются моих губ, что я едва это чувствую. — Aoram dhuit, — выдыхает он. — Я буду служить тебе.

И я теряюсь. Я прижимаю его к себе. Прижимаюсь к нему, прячу лицо у его шеи. Мои слезы кажутся обжигающе жаркими на его коже. Я прижимаюсь губами к месту, где бешено бьется пульс.

— Я спасу тебя, — говорю я. — Я спасу. Обещаю.

Прежде чем он успевает ответить, пронзительный скрип металла эхом проносится по парку.

Земля под локомотивом дрожит, и я хватаюсь за руль, чтобы удержать равновесие. От земли поднимается туман — поначалу плавный и прозрачный, а затем все плотнее и быстрее.

Я смотрю вверх, на луну. Она полностью залита красным.

Киаран хватает меня за руку.

— Закрой глаза.

— Что?

Я не вижу его сквозь пелену тумана, который слишком быстро сгустился.

Киаран толкает меня на сиденье и прикрывает мне глаза рукой. Свет проникает и сквозь его пальцы, и сквозь мои закрытые веки. Он настолько яркий, что обжигает. Густой, давящий жар становится невыносимым, я боюсь задохнуться в нем.

А затем… мощь. Похожая на силу Киарана, только умноженную в тысячу раз. Мой рот до тошноты забивается сладостью и землей. И вкусом раздавленных лепестков. Я пытаюсь его сглотнуть, подавить, но он лишь усиливается, вливается потоком, достаточно сильным, чтобы разорвать меня на части. Он душит меня, топит, я не могу дышать.

— Кадамах, — говорит глубокий мужской голос, — как приятно видеть тебя снова!

Глава 36

— Лоннрах, — говорит Киаран.

Он убирает руку с моих глаз, и я моргаю от яркого тумана. Проглотить эту силу крайне сложно. Мои чувства перегружены — острым вкусом во рту, запахом дождя и чего-то сладко-цветочного.

Густой туман рассеивается, открывая взгляду высокую фигуру верхом на исходящей паром мускулистой лошади. Металлической лошади! Серебряной с золотыми прожилками, противоположностью моим доспехам. Корпус ее выкован настолько тонко, что видны скрытые под ним органы. Сияющий металл костей и мускулов блестит в лунном свете. Все металлическое, кроме сердца, — оно реально. Этот орган из плоти бьется, качая жидкое серебро по венам коня, пар от которого клубится вокруг ног Лоннраха.

За его спиной еще всадники, их десятки, и другие, пешие фейри, молча стоящие в высокой траве. Неудивительно, что их сила захлестывает меня, — я никогда не встречала больше двух фейри одновременно. На всех боевые доспехи, похожие на мои. Рядом с ними десяток cù sìth и красных колпаков, а на скалах над нами расположились sluagh. Их тонкие, полупрозрачные крылья сложены, они наблюдают за нами, мерцая глазами, готовые к полету.

Первая моя мысль — бежать. Бежать, пока не потеряю сознание.

— А это, должно быть, Охотница, о которой я столько наслышан, — говорит Лоннрах.

Его голос негромок, слова уносятся ветром.

Я медленно поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Его глаза самого яркого синего оттенка из всех, что я видела. Они выделяются на фоне бледной кожи и белых, как соль, волос. Он прекрасен, он восхитителен. Сила окутывает его, как пар от лошади. Я не могу отвернуться… И не хочу.

— Иди ко мне, — говорит Лоннрах.

Его голос приказывает. Подчиняет. Я ощущаю его в сознании так же, как чувствовала прикосновение Сорчи тогда, у пруда. Но его сила не пытается меня сломать. Она соблазняет. Она проникает в кровь и захватывает меня, пока напряжение и желание бороться не покидают моего тела, и я не в силах больше ему сопротивляться.

Слишком поздно я вспоминаю предупреждение Киарана, что подаренные мне доспехи не защитят от влияния фейри. Проклятье! Я пытаюсь бороться, но присутствие Лоннраха обволакивает слишком сильно.

Я выхожу из локомотива, и тут рука Киарана сжимается на моем запястье.

— Не стоит.

Лоннрах не сводит с меня взгляда.

— Ты всегда был эгоистом, Кадамах.

— А ты всегда был высокомерным выскочкой, — спокойно отвечает Киаран. — Это не эгоизм. Просто ты мне не нравишься.

Лоннрах ухмыляется.

— Иными словами, ты не доверяешь своей Охотнице. Если она так сильна, как ты надеешься, она должна суметь противостоять моему влиянию. Позволь ей подойти ко мне.

Я не помню, как Киаран отпускает мое запястье, как я иду к Лоннраху. Все, что я вижу боковым зрением, размыто. Я словно в тоннеле. Я пытаюсь встряхнуть головой, чтобы улучшить зрение, но не могу. Мне нужно освободиться. Как я собиралась справиться с влиянием Сорчи?

«Думай!»

Слишком поздно. Я уже подошла, и сердце его коня бьется на уровне моих глаз. Я завороженно провожу по нему ладонью. Как металл может быть таким мягким? Он словно мех, нет, еще более гладкий.

Лоннрах приподнимает пальцем мой подбородок. Я снова встречаюсь с ним глазами, и кажется, словно непреодолимое течение затаскивает меня в омут. Тело меня не слушается, разум тоже. Я в темной, холодной воде, и мои чувства приглушены, одурманены. Есть только вкус цветочных лепестков, которыми мне проводят по языку, и это не неприятно.

Лоннрах изучает меня.

— Так ты единственная оставшаяся, — бормочет он. — Как смело с твоей стороны прийти сюда!

От звука его голоса мое тело становится легким, как воздух, миллиарды молекул словно парят, лишенные веса. Я должна вырваться из его хватки, иначе он с легкостью меня убьет. Я пытаюсь вытолкнуть из сознания его присутствие, но он проникает еще глубже. Его сила успокаивает — в отличие от жестокой и бешеной силы его сестры. От этого все только хуже.

— Сколько тебе лет? — спрашивает он.

— Восемнадцать.

Мой голос звучит издалека, словно я слышу себя с другой стороны долины. Я должна убить его, сейчас же! Рука тянется к клинку, но его сила меня останавливает.

— Такая юная… — Он гладит меня по щеке. — Какая жалость!

Лоннрах заставляет меня тянуться за его прикосновением.

— Ты собираешься меня убить?

— Со временем. — Он наклоняется ко мне и шепчет: — У тебя есть кое-что, что нужно мне.

— И что же это?

Губы Лоннраха изгибаются в намеке на улыбку.

— Для этого у нас еще будет время. — Он смотрит на мои доспехи. — Неплохо, Кадамах. Она достаточно хороша.

— Не стоит ее недооценивать, — спокойно отвечает Киаран. — Она перережет тебе горло.

Лоннрах снова окидывает меня с головы до ног долгим, неторопливым взглядом.

— Она кажется довольно ручной. Но я всегда любил Охотниц в доспехах. Металл идет тебе больше всего.

Что-то рвется внутри меня. И поток, волна осознания возвращается, словно цунами.

Алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего…

Этого достаточно, чтобы я избавилась от чар. Ярость вскипает во мне с силой разрушительного шторма. Сила Киарана усиливает ее, укрепляет. Воздух кипит от этой силы — моей и Киарана. Когда первые капли дождя попадают на мои доспехи, рассыпаются искры.

Лоннрах пораженно глядит на меня. Я чувствую его разум в своем сознании. Зовущий. Убаюкивающий. И разрываю нашу связь. И улыбаюсь. В тот же миг лезвия оказываются у меня в руках.

— Если у меня есть то, чего ты хочешь, — рычу я, — придется биться со мной за это.

Я прыгаю, взмахиваю рукой, рассекая ему щеку. Поверхностный порез. Предупреждение. Я улыбаюсь, глядя, как кровь течет у него по лицу.

Глаза Лоннраха суживаются. Он говорит спокойно, на этот раз обращаясь к своей армии:

— Уничтожить здесь все.

Глава 37

Они ждали этого. Лоннрах еще не закончил говорить, а cù sìth уже прыгает на меня, оскалив зубы и вытянув огромные когти. Я подныриваю под ней и взмахиваю клинком. Он рассекает левый бок твари, кровь теплым потоком хлещет мне на щеку.

У меня нет времени убедиться, мертва ли она. Лошади окружают меня, daoine sìth вскидывают мечи, а sluagh кружат над нами, пронзительными воплями разрезая ночную тьму.

А затем рука хватает меня за запястье. Киаран.

Там, посреди хаоса, я хочу сказать ему кое-что. Что хотела бы провести с ним больше времени и сожалею, что так и не рассказала, насколько он мне дорог.

Киаран кивает, словно понял, и отворачивается. Вытаскивает мечи из ножен. Я прижимаюсь спиной к его спине и разворачиваюсь к врагам с моей стороны. Мы готовы.

Кони рвутся вперед, я прыгаю и взмахиваю клинками. Металл сталкивается с металлом, громко, почти оглушительно. Воздух неподвижен и пропитан силой, окружающей нас мерцанием ярких цветов. Сила течет сквозь меня таким потоком, что мышцы болят и протестуют.

Я игнорирую боль и полосую daoine sìth, бью кулаком в лицо следующего, уклоняюсь от одного меча за другим. Порожденная волшебством фейри молния ударяет в плечо, электричество жжет меня изнутри. Сила Киарана нарастает, когда я сжимаю мечи, и свет срывается с них, врезаясь в группу daoine sìth.

Еще один фейри вытягивает руку, и лоза вырывается изнутри, оплетая мои ноги и руки. Сила рвется из меня, и растение опадает на землю хлопьями пепла.

Я прыгаю вперед, перерезая глотку этому фейри. Кровь хлещет на мои доспехи, на тонкие серебряные плети лозы, которыми покрыты наручи. Кровь фейри взаимодействует с моими доспехами. Поток смерти силен, и увеличившийся прилив энергии наполняет меня так, что я боюсь взорваться.

Мои клинки прорезают чужие кольчуги, рассекают кости и сухожилия. Я верчусь и бью очередного врага в живот. Сила удара отправляет его в полет, но он приходит в себя и вскидывает руки. В меня врезается разряд, настолько быстрый и мощный, что на груди под металлом остается синяк.

Вкус сухой земли скользит по моему горлу, и внезапно меня окружает пламя. Пламя жжет мои доспехи и опаляет кожу. Но сила Киарана — поток внутри меня, и я чувствую, как она наполняет, исцеляет, заряжает, резонирует с доспехами, с кровью фейри, которой они залиты, с моим сердцем. Я втягиваю эту силу, собираю ее внутри в единый заряд, в ураган и бросаю навстречу пламени. Оно гаснет, и дикая часть моего сознания испускает победный вопль.

Daoine sìth пытается швырнуть в меня новой энергией, но с силами Киарана ей не тягаться. Я отправляю клинок в ножны, чтобы прицелиться в голову фейри из электропистолета, и стреляю. Так просто.

Окруженная дождем и телами, я смотрю на окраину долины, туда, где начинается город. Всадники daoine sìth мчатся туда, прочь от битвы, в сторону моего дома. Я замечаю, что там кружит мой орнитоптер: Гэвин наблюдает за тем, чтобы битва не захватила город. Я не дам им такого шанса.

Я бегу к локомотиву, на ходу пряча пистолет и складывая клинки, чтобы они вернулись в форму звездчатого диска, который отправляется на мой нагрудник. Забравшись в кабину, я тяну за рычаг, который открывает отделение для оружия, и достаю звуковую пушку.

Нащупывая беруши, я кричу:

— Киаран!

— Айе.

Он оказывается в локомотиве вслед за мной, покрытый кровью и грязью. Его глаза сияют.

Я бросаю ему запасную пару берушей.

— Они тебе понадобятся.

Тщательно заткнув уши, я вскидываю пушку на плечо и выворачиваю уровень децибел до максимума. Краткий миг я наслаждаюсь тишиной настолько полной, что ни один звук не способен ей помешать. Затишье перед бурей. Сладкий звук покоя перед началом хаоса.

А затем я спускаю курок. Пушка дрожит в моих руках, и я смотрю, как фейри, настигнутые звуковой волной, падают на землю.

Я разворачиваюсь и снова прицеливаюсь, чтобы вывести из строя группу побольше, которая, подгоняя металлических коней, уже летит ко мне. Я снова нажимаю на курок. Звуковая волна встречает их, и они падают волнами, словно в них врезается нечто плотное. Фейри скукожились на земле, кровь течет у них из ушей.

Я вытаскиваю беруши и улыбаюсь Киарану.

— Отличная диверсия, не так ли?

Киаран явно впечатлен.

— Я знал, что ты не просто так мне понравилась.

Я киваю на обездвиженных фей в дальней части парка.

— Твоя добыча или моя?

— Моя, — отвечает Киаран. Улыбка у него плавная и пугающая. — Определенно моя.

Он спрыгивает с локомотива. Если бы мне не осталось так много врагов, я наверняка кинулась бы за ним.

Вместо этого я бросаюсь на кружащего sluagh и вгоняю клинок ему в шею. Холодный туман плещет на меня и окутывает доспехи.

Я снова бросаюсь на врагов. Все происходит так быстро, что у меня нет времени сосредоточиться на ком-то одном. Кто-то нападает, я его убиваю. Затем еще одного, и еще. Я использую гранаты, и меня осыпает землей и камнями. Долина светится от силы, а небо от вспышек света. Энергия бьет в меня, но я выношу эту боль. Я уклоняюсь, я рассекаю…

Не знаю, скольких фейри я убила. Важен лишь поток энергии от их смерти, чистая радость убийства. Я полосую клинками воздух и вижу, как заемная сила рвется из меня. Она рассекает больше тел, и крики меня оглушают.

Способности Киарана опьяняют меня. Охота всегда должна быть такой. Трепет, победа. Страх. Мне нужно еще!

Киаран хватает меня сзади, разворачивает лицом к себе. Я чуть не падаю на него. Я настолько пьяная от силы, что меня уже начинает немного тошнить от нее.

Он обхватывает ладонями мое лицо, заставляя посмотреть на себя.

— Теперь, — говорит он, — мы убили достаточно, чтобы щит света продержался немного дольше. Ты должна идти туда и активировать печать, сейчас же.

— Сейчас?

Я качаю головой, пытаясь осмыслить его слова. Жажда битвы тянет меня обратно, в бездумное состояние.

Я оглядываю долину. Киаран оттащил меня в тот момент, когда оставшиеся фейри отступили, чтобы перегруппироваться, а раненые еще не затянули нанесенные нами многочисленные раны. Полосы окровавленных доспехов блестят в темноте. Мы с Киараном уничтожили и ранили многих, их телами усыпана долина.

«Господи, как же мне это понравилось! Что же я после такого за человек?»

— Кэм?

— Я могу убить остальных, — говорю я, отмахиваясь от ужаса перед тем, что уже сотворила. Сейчас не время для чувства вины. — Я могу.

— Нет, не можешь. — Киаран удерживает мой взгляд, и его глаза горят так, что я не могу отвернуться, даже если бы захотела. — Мои силы не подходят тебе. Если ты будешь слишком долго на них полагаться, они уничтожат тебя.

— Но… Но как же…

«Ты. Как же ты?»

У меня перехватывает горло.

— Не надо, — говорит он. — Ты должна меня отпустить.

Это останавливает меня сразу же, замораживает желание убивать. Я ничего не могу с собой поделать, притягиваю Киарана к себе и отчаянно целую.

— Прости, — говорю я. Это все, на что я способна. — Мне так жаль…

Я снова целую его — так настойчиво, что губам больно.

Он, тяжело дыша, обнимает меня за плечи, и его лицо искажает не то страдание, не то сожаление. Это выражение будет преследовать меня до конца дней.

— Иди, Кэм.

— Но…

— Проклятье, я сказал иди!

Киаран отталкивает меня. Лицо его снова непроницаемо, он готов к битве. Я запомню его таким. Сильным и непреклонным.

Не слушая того, что кричит мне инстинкт, я отворачиваюсь и оставляю его одного.

Глава 38

Я не могу двигаться достаточно быстро, а меня преследуют фейри на лошадях. И я бегу обратно к локомотиву с такой скоростью, что чуть не задыхаюсь. Под сапогами расплескиваются лужи, ноги у меня промокают. Дождь хлещет, терзая кожу, холодный и бесконечный. Я перепрыгиваю через упавших солдат фейри, пытаясь не думать о судьбе Киарана после того, как удастся активировать печать.

Краем глаза я замечаю нечто темное и блестящее. Оно прыгает на меня. Я валюсь на землю и перекатываюсь на спину. Cù sìth пролетает надо мной и падает в траву. Инстинкт перехватывает управление: я не помню, как в моих руках оказались клинки, но бросаюсь на гончую и рассекаю ее.

Я даже не останавливаюсь, чтобы насладиться убийством. Я снова на ногах и бегу по долине. За спиной слышен топот копыт, и я знаю, что времени у меня мало. Фейри начинают приходить в себя.

До локомотива не так уж далеко. Каждый кусочек меня болит от натужного бега. Ноги горят. В горле пересохло, и каждый вдох причиняет боль.

Я рывком открываю дверь и запрыгиваю внутрь, на ходу поворачивая тумблеры, чтобы запустить двигатель еще до того, как захлопнется дверь.

— Давай быстрее, — шепчу я себе, настраивая панель, чтобы добиться максимально возможной скорости.

Двигатель стучит и с мурлыканьем оживает. Только тогда я оборачиваюсь и вижу фейри, направившего коня прямо ко мне. Я вытаскиваю клинок, готовая драться, если придется. Но Киаран уже прыгает и рассекает всадника надвое.

Я снова сосредоточиваюсь на управлении локомотивом, но вдруг он замирает.

— Давай же, — бормочу я, давя на педали.

— Поспеши, Кэм!

Сила Киарана грохочет вокруг нас. Сила трещит электричеством над долиной, и ослепительный, опаляющий свет жжет мне щеки. Я налегаю на рычаг, но мотор опять замолкает.

— Кэм!

— Я пытаюсь!

Один из всадников daoine sìth останавливает коня и протягивает ко мне ладонь, раздвигая пальцы. Ох, прокля…

Свет вырывается из его руки.

Я распахиваю дверь и, пригнувшись, выпрыгиваю из локомотива. Тело врезается в землю, и я вскрикиваю, когда запястье хрустит под моим весом.

Локомотив взрывается. Я подтягиваю колени к груди и закрываю голову руками. Битое стекло и обломки металла сыплются сверху. Большой острый осколок врезается в землю у самого моего лица.

«Вставай, вставай!»

Я поднимаюсь на ноги, не обращая внимания на резкую боль в запястье. Сила Киарана уже лечит перелом.

Впереди я замечаю металлическую лошадь без седока, запрыгиваю на нее и ловлю ногами стремена. Лошадь протестующе ржет, из ее ноздрей вырывается дым. Она пятится, но я крепко держусь за золотую гриву. Сила Киарана струится с моих пальцев и ярко сияет. Лошадь успокаивается.

— Вперед! — приказываю я.

Лошадь срывается с места, и я с трудом удерживаюсь на ней. Она мчится по Парку Королевы, по мокрой траве, и вода расплескивается достаточно высоко, чтобы промочить мои брюки. Стучат копыта, громкие и быстрые, как ее сердце.

Бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум…

Я припадаю к спине лошади, и мы наконец начинаем двигаться в одном ритме.

Я не осмеливаюсь оглянуться — боюсь, что взгляну назад и увижу Киарана мертвым. Я должна верить в то, что наша связь через доспехи сразу сообщит, если с ним что-то случится.

Грохот копыт за моей спиной добавляет причин для тревоги, но я стараюсь не отвлекаться. Вцепившись в гриву, я погоняю лошадь, а сила ослепительной вспышкой взрывается вокруг.

Разряд энергии ударяет в траву совсем рядом, и лошадь испуганно ржет, становится на дыбы, и я с трудом удерживаюсь в седле. Я провожу силу Киарана, чтобы успокоить животное, заставить его снова пуститься в галоп.

Передние ноги лошади едва касаются земли, скорость все нарастает, мы мчимся по грунтовой дорожке, ведущей к часовне Святого Антония. Еще на подступах к арке я чувствую жужжание механизма, поэтому соскакиваю и мчусь к развалинам. Там я падаю в грязь и начинаю копать, торопясь раскрыть устройство.

Я смотрю вверх. За мной множество всадников, в небе парят sluagh — и ни намека на Киарана. Но сейчас я не могу об этом думать.

Я лихорадочно копаю, жужжание становится все громче и громче, и наконец золото просвечивает сквозь грязь.

Я прижимаю пальцы к углублениям на краю металлической пластины, и оттуда вырывается свет.

Sluagh врезается в световой щит. Я никогда не слышала подобного вопля, ни разу за всю жизнь. Вопль полон агонии. Я пораженно смотрю, как sluagh взрывается в бело-голубом пламени и рассыпается облаком льда и тумана. И… все. Лишь иней на траве доказывает, что эта тварь когда-то существовала.

Фейри на лошадях останавливаются на краю светового барьера. Они хищно кружат вокруг меня, и туман обвивает их ноги. И все еще никаких признаков Киарана за окружающими меня фейри.

Лоннрах приближается и спокойно смотрит на световой щит.

— Это тебя не спасет.

Он протягивает руку, и золотая сила вырывается из его ладони. Она врезается в световой щит и растекается по его поверхности, как вода. Другие фейри присоединяются к нему, смешивая силы, чтобы пробить щит. Вскоре он ослабеет и рухнет.

Я упираюсь руками в землю по обе стороны iuchair. Внутренние кольца сменили свое положение, как и говорил Киаран. Я помню их прошлые позиции по своему рисунку. И поворачиваю внутренние круги компаса в соответствии с символами на часах. Каждая гравировка начинает сиять, когда они со щелчком становятся на нужное место.

Теперь остальные. Недостающий кусочек головоломки. Мои глаза мечутся по символам, которые я соединила, ищут рисунок. Ничего. Какого черта все это означает?

Меня отвлекает скрежет металла. Я поднимаю глаза. Киаран! Он, наверное, пробился сквозь ряды всадников. Его одежда порвана, на рукавах зияют разрезы.

Киаран вгоняет клинок в грудь daoine sìth и смотрит на меня.

— Быстрее! — велит он.

Сила Лоннраха вновь врезается в щит, а я сосредоточиваюсь на iuchair, но последовательности символов все равно не вижу. Они случайны. Просто набор гравировок без определенной системы, как звезды в…

Можешь их назвать, Айлиэн? Повторяй за мной…

Алый идет тебе больше всего…

Я трясу головой, отгоняя воспоминания. Образ мертвой матери. Тело той, кого я когда-то знала.

Можешь их назвать?

Алый идет тебе больше всего…

Я сжимаю зубы и заталкиваю воспоминание о смерти матери обратно, на грань сознания, открываю в себе глубокую пропасть и сбрасываю в нее боль. Образ мертвого тела матери похоронен в гробу моего сердца и запечатан.

Можешь назвать их, Айлиэн?

Полярная звезда, центральный круг. Я провожу пальцем к стрелке, которая указывает на юг, а затем разворачиваю следующую к южному полюсу механизма. Капелла. Символ, который представляет созвездие Пегаса. Орион.

Север. Я узнаю очертания Кассиопеи. Большая Медведица.

Я кручу круги, пока они не располагаются, как положено звездному атласу. Как я раньше этого не замечала? Так много древних монументов соотносятся с небесными событиями. Все они постоянны, как луна.

Последнее кольцо. Восточные созвездия, и феи снова будут заключены…

И Киаран будет заключен вместе с ними.

Я вижу, как он без усилий рассекает доспехи daoine sìth. Он воплощенная грация, когда сражается. Движется так, что заставит завидовать любого воина. Я никогда больше этого не увижу.

Но я должна это сделать. Закрыв глаза, я сдвигаю на место последний символ. И жду. Звон металла и грохот силы все еще раздаются в парке. Я открываю глаза и смотрю на печать. Ничего не происходит. Господи, неужели она сломалась? Или я сделала что-то не так?

— Две минуты! — Киаран пробивается в поле моего зрения, останавливаясь лишь для того, чтобы сразить очередного daoine sìth. — Я сказал, что две минуты, помнишь?

— Что-то не так, — говорю я, начиная паниковать. — Она не работает.

— Значит, ты неправильно их разместила…

Лоннрах делает выпад мечом в сторону Киарана. Тот уклоняется. Будь на его месте кто-то другой, движение можно было бы назвать легким и плавным. Но я его знаю. Киаран устает. Он использовал слишком много силы, половину из которой отдал мне.

Киаран отвечает Лоннраху слабой улыбкой.

— Твое мастерство возросло.

— Преимущества заключения, Кадамах, — отвечает Лоннрах. — У меня не было ничего, кроме времени.

Они бросаются друг на друга, их мечи скрещиваются. Сила буквально горит вокруг них так ярко, что я ничего не вижу, лишь тени их тел, которые рубят, парируют, колют. Энергия трещит так оглушительно, что звуков сражения почти не слышно.

А затем свет гаснет, и оба они оказываются окровавленными и израненными. У Киарана серьезная рана руки — глубокий порез, кровь из которого обильно заливает рубашку.

— Не хочешь ему помочь, Охотница? — спрашивает Лоннрах. Он наконец отводит глаза от Киарана и смотрит на меня. — Если заключишь его с нами, пыткам не будет конца.

Я медлю, смотрю на Киарана и могу думать лишь о том выражении его лица — о сожалении, и уязвимости, и обещании того, что могло бы быть между нами.

Киаран бросается на Лоннраха.

— Активируй эту чертову печать, Кэм!

Сила окутывает их, а я сосредоточиваюсь на печати. Киаран прав. Я не могу позволить себе отвлечься. Я должна это сделать.

Я смотрю на печать, вздрагивая, когда очередная вспышка силы фейри попадает в щит. Свет вокруг меня рябит и начинает слабеть. Я думаю о символах. Что же я упустила?

— Айлиэн, — произносит голос в моей голове.

Мне знаком этот голос.

— Мама? — шепчу я в ответ.

— Айлиэн, — слышу я снова.

Это ее голос! Прекрасный, спокойный голос. Такой нежный, такой знакомый…

Нет, это не может быть правдой! Я отрываю взгляд от механизма и вижу Сорчу, стоящую посреди мертвых тел, которые оставил после себя Киаран. Она улыбается дьявольской улыбкой.

Ярость вспыхивает внутри меня. Она не заслуживает жить в заточении с остальными! Она заслуживает почувствовать, как моя рука разрывает ее плоть и ломает кости, чтобы я могла вырвать все еще бьющееся сердце из ее груди, как она сделала с моей матерью.

Нет! Я должна активировать механизм. Я должна это сделать!

Сорча улыбается, словно чувствуя мою внутреннюю борьбу. Я пытаюсь сосредоточиться на Киаране, на том, что мне нужно смирить свою ярость, чтобы он продолжал жить.

Я думаю о нашем поцелуе, о том, как его губы почти касались моих. Как он шептал свою клятву: Aoram dhuit. Я буду служить тебе.

Я снова заставляю себя внимательно вглядеться в печать, в расположение символов. Затем смотрю вверх. Тучи начали расходиться, оставляя чистое ночное небо, яркое от звезд. Я изучаю созвездия.

Возможно, Киаран ошибся, как и подозревал. Если его сестре пришлось изменить печать для такой работы, она могла изменить и последовательность. Ключ к правильному расположению колец может не иметь ни малейшего отношения к фиксированному положению на печати. Возможно, их нужно разместить в том порядке, в каком созвездия находятся сейчас, и тогда темница снова замкнется.

Я смещаю символы в новое положение, на этот раз отвечающее расположению созвездий на небе. Как только первое кольцо завершается, печать начинает гудеть. Я почти улыбаюсь. Я поняла.

Я отправляю второе кольцо на место, и гул усиливается.

Голос Сорчи, подражающий моей матери, снова звучит у меня в голове.

Охотница…

Я закрываю уши руками, чтобы хоть как-то ее заглушить. Теперь я знаю, почему в ночь на озере Киаран советовал мне сосредоточиться на воспоминаниях, позволить им стать мне опорой. Они очищают меня от ярости, и наконец я остаюсь наедине с ними. Как мы охотимся вместе, бежим через город, сквозь ночь… Как устраиваем спарринг до самого утра… Как, лежа на траве, Киаран говорит, что хочет остаться со мной до конца…

Они служат мне якорем. Я игнорирую колеблющийся щит и отправляю на нужные позиции третье и четвертое кольцо. Затем пятое.

Еще одно воспоминание яростно расцветает в мозгу. Сорча вырывает у моей матери горло… Сорча когтями вспарывает ей грудь… И широкая улыбка Сорчи, когда она поднимает к лицу кровоточащее сердце матери.

Алый идет тебе больше всего алый идет тебе больше всего алый идет тебе…

— Прекрати, — говорю я. — Прекрати, прекрати, прекрати!

Заставь меня, — шепчет голос в моей голове.

Я пытаюсь вызвать воспоминания о Киаране, но всякий раз, когда я думаю, что мне это удается, Сорча вмешивается в мое сознание. Она вытаскивает меня из спокойного пространства, в которое я хочу уйти, и заталкивает в тело девочки, которой я когда-то была, — слабой, дрожащей, отупевшей. Она заставляет меня снова и снова сидеть у тела матери и ощущать скользкую, тяжелую ткань платья, пропитанного кровью.

— Прекрати!

Я открываю глаза и встречаюсь с ней взглядом.

Сорча снова говорит со мной голосом матери — голосом, который утешал, успокаивал меня, смеялся вместе со мной.

— Возьми взамен мое сердце, Охотница! — дразнит она. — Если сможешь.

Мои воспоминания о Киаране теряют свое значение. Важны лишь поднимающаяся во мне ярость и образ ста восьмидесяти шести алых лент на карте. Все те люди, которых она убила… И этого хватает, чтобы заглушить голос разума.

Я поднимаюсь, сжимая в руках клинки, готовая выйти из светящегося щита и убить Сорчу.

— Кэм, нет! Пророчество Видящего!

Я оглядываюсь. Взгляд Киарана встречается с моим, когда он блокирует очередной удар Лоннраха. Я вижу, как выхожу из щита. Возможно, я убью Сорчу, и Киаран погибнет. Или, возможно, она убьет меня. В обоих вариантах развития событий город падет. Здания превратятся в обломки и пепел. Погибнут все, кого я люблю. Вот как заканчивается то видение.

Сорча попытается убедить меня, что ради мести можно рискнуть миром. Но мертвые от этого не воскреснут. Я знаю это лучше, чем остальные.

— Нет! — говорю я Сорче.

Я принимаю решение и надеюсь, что оно изменит пророчество. Я отступаю к печати и думаю о словах, которые Деррик произнес, когда я уничтожила карту.

— Я ни за что не позволю тебе сломать меня.

Я игнорирую ее попытки пробраться в мой разум, обнажить каждое воспоминание, каждый кошмар, каждую наполненную яростью битву, которые у меня были. Она пытается снова вытащить из меня мстительную часть личности, иррациональное создание, которое готово бросить все, чтобы убить ее.

Но я не стану для нее таким человеком. Я со щелчком ставлю шестое кольцо на место и слышу, как приятное гудение механизма снова усиливается.

Подняв взгляд, я в последний раз смотрю на Киарана, прежде чем закрепить последнее кольцо. Расположение кровавой луны. Он все еще сражается с Лоннрахом, их сила начинает опалять землю вокруг.

— Прощай, — шепчу я ему.

Но прежде чем последний символ становится на место, Лоннрах хватает Киарана за рубашку и швыряет в световой щит.

Щит трескается и с громовым хлопком осыпается, золотой свет вокруг меня гаснет. Киаран врезается в меня, и я оказываюсь распластанной на земле под его тяжелым телом.

— Киаран?

Мне удается столкнуть его с себя. Часть его лица опалена щитом, кожа почернела, сквозь нее виднеется кость. Его глаза закрыты, и он не шевелится. Я отчаянно пытаюсь нащупать его пульс. Мои пальцы касаются почерневшей, съежившейся кожи, и я едва не срываюсь. Слезы катятся по моим щекам.

— Киаран! — Я трясу его. — Киаран, очнись!

Он не двигается, даже не дышит. Я трясу его сильнее. Бью по груди. Я кричу:

— Очнись, Киаран!

Передо мной в грязи появляются тяжелые сапоги, и я поднимаю глаза, чтобы встретиться с жестким, прозрачным взглядом Лоннраха.

— Он жив, Охотница. Даже настолько сильного щита недостаточно, чтобы его уничтожить.

Краткий миг облегчения сменяется ужасом от того, что я натворила. Печать…

О господи!

Я пытаюсь отползти назад, к механизму, чтобы установить последний круг и спасти нас всех, но Лоннрах останавливает меня. Один укол его острейшего клинка под подбородок, и я чувствую, как кровь стекает по моему горлу.

— А ты и вправду веришь, что я твой злейший враг.

Он смотрит на Киарана, и я никак не могу понять эмоций, скрытых в его взгляде. А затем он произносит слова, которые я никогда не забуду:

— Ты пожалеешь, что не убила Кадамаха, когда у тебя был шанс.

Феи и наблюдения за ними

Записки Айлиэн Кэмерон

С некоторыми комментариями Киарана МакКея

Не для того, чтобы определенные пикси, проживающие в гардеробе, доставали тетрадь из сундука… Деррик, это к тебе относится!

Выходцы

В Gàidhlig они известны как Fuath.

Одиночные феи. Массивные, коренастые создания, в среднем около двух с половиной метров ростом. Отвратительные, с разлагающейся кожей (похоже, естественный недостаток этого типа). Они пахнут разложением из-за кожи, а также благодаря свойству выкапывать жертвы из гробницы в качестве своего рода трофея. Их режим кормления медленнее, чем у других фей, поскольку они ждут, пока жертва полностью разложится, прежде чем начинают новую охоту.

Сильные стороны: размер, мускулатура.

Слабости: отверстие в грудной клетке, мягкая точка в брюшной полости. Они невероятно тупы.

Дополнение: Киаран, судя по всему, был слишком мягок, когда описывал их запах. Нужно в будущем попытаться задерживать дыхание. И, чтоб их, вкус силы выходца похож на смесь серы и аммиака — более омерзительной комбинации я не могу себе представить.

Пикси

В Gàidhlig они известны как aibhse.

Маленькие феи, в основном неодиночные. Пикси (как и другие малые феи) являются дальними родственниками более крупных видов sìthichean. Когда-то у них был собственный мир, земли и отдельные королевства, которые располагались где-то на острове Скай, но они массово мигрировали в Корнуолл незадолго до битвы с Охотницами и daoine sìth. Их сила светится ореолом, цвет которого меняется в зависимости от настроения пикси. Могут питаться человеческой энергией, как и большинство фей, но в основном предпочитают этого не делать. Сила на вкус как имбирный хлеб. Судя по всему, просто не могут не красть блестящие предметы. Я СТАЩУ ТВОЙ ЛЮБИМЫЙ ПИСТОЛЕТ, КОГДА ТЫ НЕ БУДЕШЬ СМОТРЕТЬ.

Сильные стороны: необычайно быстрые летуны, прекрасно владеют маленьким острым оружием. А ЕЩЕ Я ОЧЕНЬ НРАВЛЮСЬ ДЕВУШКАМ.

Слабости: мед (ЭТО НЕ СЛАБОСТЬ), порванные бальные платья (И ЭТО ТОЖЕ НЕ СЛАБОСТЬ).


Деррику: если ты еще что-то тут напишешь, твой мед отправится прямиком в мусор.

Красные колпаки

В Gàidhlig они известны как athach.

Неодиночные феи, Неблагие. Размером примерно с выходца, но тоньше. Их руки свисают очень низко, ладони крупные, с большими заостренными пальцами. Они носят маски из костей и размазывают кровь последней жертвы у себя на лбу. Красные колпаки когда-то были пехотой армии Неблагих. Они могли очень быстро прорываться сквозь строй, уничтожая врагов в огромном количестве и ослабляя вражескую армию.

Сильные стороны: быстрота и подвижность, их боевые молоты сделаны из железа фей.

Слабости: точка на пояснице, которую можно пронзить оружием смертных. Оставшись без молота, становятся уязвимы к атакам.

Дополнение: сила на вкус как орех и железо. И, по всей видимости, не стоит смешивать большое количество сейгфлюра с порохом и пытаться взорвать красного колпака — катастрофа обеспечена.

Cù Sìth (Ку ши)

Неодиночные феи, Неблагие. Гончая почти пять футов в длину, семнадцать стоунов веса, мех раскрашен в разные оттенки. Их место в битве идентично красным колпакам: они парализуют врагов и снижают их количество быстро и очень эффективно.

Сильные стороны: единичный выброс силы, который парализует человека (для наших ушей это звучит как пронзительный вой), шерсть как доспехи, бритвенно-острые когти. Передвигаются стаями.

Слабости: на животе мех тоньше, но ненамного.

Дополнение: сила на вкус как сухой пепел. На когтях ядовитые шипы, которые могут вызвать смертельную болезнь. Спасибо, что не предупредил меня, Киаран.

Sluagh (Слуа)

Неодиночные феи, Неблагие. Летающие создания, похожие на драконов. Кожа тонкая, переливается. Со своей способностью к бесшумному полету и в больших количествах когда-то служили Неблагим, как соколы служили Охотницам, — в качестве воздушных шпионов. Стремятся в любом бою использовать свои силы на расстоянии, поскольку относятся к одним из самых физически хрупких фей. Однако Киаран говорит, что не стоит обманываться их слабой внешностью.

Сильные стороны: ну, эта испепеляющая сила, о которой он мне сказал, определенно звучит неприятно…

Слабости: кожа достаточно тонкая, чтобы ее прорезать.

Дополнение: их сила не обладает вкусом, вместо этого ощущается как холод и гладкость. Я была права — испепеляющая сила крайне неприятна.

Daoine Sìth (Даоин Ши)

Неодиночные феи, как Благие, так и Неблагие (светлые и темные феи). Они невероятно прекрасны, это раса воинов, известная своими разрушениями и тем, как они однажды довели человечество почти до полного исчезновении (Киаран называет это Дикой охотой).

Даоин Ши когда-то правили не только Sìth-bhrùth, они сумели завоевать почти все континенты Земли. Киаран уверяет, что когда-то разница между Благими и Неблагими была заметна, однако со временем оба двора стали равно одержимыми силой и беспощадными.

Конечно, Киаран уклончив насчет сил и слабостей, но я сумела узнать, что их силы включают способность подчинять себе элементы.

Слабости:?

Сила Киарана, по крайней мере, на вкус как земля — сладкая, цветочная, нечто дикое. Что невероятно приятно ощущать, когда он в хорошем настроении, и от чего тошнит, когда в плохом.

А ЕЩЕ ОНИ ВЫСОКОМЕРНЫЕ, НАДМЕННЫЕ УБЛЮДКИ.

Baobhan sìth (Баован Ши)

Одиночная (? до сих пор не уверена) фея. Она в родстве с даоин ши, но отличается благодаря сильным телепатическим способностям. Она притягательна, с длинными темными волосами и самыми живыми зелеными глазами из всех, что я видела. Ее улыбка одновременно одурманивает и ужасает, снится в кошмарах. Ее сила на вкус тяжела, словно кровь льется в горло. Помимо уничтожения Охотниц, она убивала всех других baobhan sìth, чтобы ее способности могли остаться несравненными.

Сильные стороны: она крайне умна и коварна, ее способность убивать подкреплена ментальной силой, которая обманывает тех, кто встречает ее на темной дороге по ее выбору и где она выпивает кровь своих жертв. Счет смертей: 20 36 87 103. Слишком много, чтобы продолжать отмечать их на карте.

Слабости: Известных слабостей нет. Я найду.

1

Острый шотландский кинжал. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Быстрый шотландский танец.

3

Возлюбленный.


home | my bookshelf | | Охотницы |     цвет текста   цвет фона