Book: Апостолы Феникса



Апостолы Феникса

Линн Шоулз

Джо Мур

АПОСТОЛЫ ФЕНИКСА

Посвящается Джейн Эллен

Ибо, где будет труп, там соберутся орлы

Евангелие от Матфея 24:28

Людей переживают их грехи;

Заслуги часто мы хороним с ними.

Шекспир, «Юлий Цезарь» (пер. И. Б. Мандельштама)

Почти в каждой культуре и религии есть свое пророчество о конце света. Пожалуй, самое известное из таких предсказаний Апокалипсиса — календарь древних майя. Археологи обнаружили, что в большинстве поселений майя были астрономические обсерватории, что позволяло им предсказывать события по датам равноденствий и циклам Венеры. Их знания о времени и пространстве были столь совершенны, что они создали календарь, более точный, чем любой из используемых в наше время.

Календарь майя состоит из трех: солнечного календаря из 365 дней, который на десять тысячных дня точнее, чем принятый сейчас григорианский; церемониального из 260 дней (совпадающего с человеческим сроком беременности); и комбинации этих двух, где номера дней и месяцев повторяются лишь через пятьдесят два года. Древние майя и другие жители Мезоамерики использовали один и тот же пятидесятидвухлетний цикл, называвшийся календарным кругом. Майя, кроме того, использовали так называемый долгий счет, исчисляемый от начала их цивилизации 13 августа 3114 года до н. э. и заканчивающийся 5121 год спустя, 21 декабря 2012 года. Очень похожей датой заканчивается и ацтекский календарь. Ее же можно вычислить, используя классический китайский текст И-цзин. Другие схожие предсказания и пророчества конца света есть у индейцев хопи, Нострадамуса, Матушки Шиптон и Кумской Сивиллы, к ним можно добавить множество толкований различных легенд, священных текстов и нумерологических построений.

Что же может случиться в предсказанный Судный день? Редкое космическое событие, происходящее раз в двадцать шесть тысяч лет, когда Солнце во время зимнего солнцестояния окажется на одной линии с центром Млечного Пути. Земля в это время будет испытывать колебание своей оси, и произойдет смена полюсов: Северный и Южный полюса поменяются местами. Катастрофические последствия для жизни, какой мы ее знаем, невозможно себе представить.

ВОСКРЕШЕНИЕ

1876, север штата Сонора, Мексика


Билли Гровс не понимал, жив он или мертв. Ему не хватало дыхания. Он пытался втянуть в себя воздух, но ноздри забивала грязь.

Он хотел почесать лицо и вдруг понял, в чем дело.

Он похоронен…

В панике он принялся разгребать комья земли и мусора, сражаясь за спасительный глоток воздуха.

Как добраться до поверхности? Может быть, он копает не туда?

Он скреб и продирался, отталкиваясь ногами, стремясь вырваться из мрака. Паника росла, он начал конвульсивно дергаться. Он бы закричал, но для этого тоже не хватало воздуха в легких.

Наконец Гровс почувствовал, что его кулак прорвался наружу, и стал судорожно протискиваться через толстый слой земли и мелких камешков. Вот он увидел свет; кожу обожгло жаром солнца, и он начал жадно глотать воздух широко открытым ртом.

Отплевываясь, он выкарабкался из своей несостоявшейся могилы и повалился на землю. Протер глаза, огляделся. Увидел, что творится на дне долины, и тут вспомнил все — пещеру, золото, апачей, землетрясение.

И стрелу.

Гровс заставил себя посмотреть на собственное туловище. Стрела была там, она вонзилась в него почти по самое оперение, войдя в грудь под острым углом и выйдя из бока. Он скосил на глаза на нее, боясь увидеть ее конец. Но наконечник, к счастью, отсутствовал. Отломился.

Ухватившись за конец стрелы, торчащий из груди, он скривился и дернул. Черенок легко вышел из тела.

Стрела должна была убить его. Он осмотрел рану на груди. Дырка была, но она не кровоточила.

«Что, черт возьми, происходит?»

Рана, казалось, заживала на глазах.

«Это чудо?»

Он был убит стрелой и похоронен землетрясением.

И вот он восстал из мертвых.

РЕЛИКВАРИЙ

2012, Мехико


— Что там не так? — Сенека Хант стояла под защитным тентом, закрывающим археологический раскоп, и наблюдала за изображением на мониторе.

Даниель Берналь, начальник археологической партии и по совместительству ее жених, приобнял ее за талию и обратился к видеотехнику.

—  Mueva la camara a la izquierda.

—  Si, — техник тронул джойстик, направляя зонд левее. Крошечная камера, размешенная на гибком щупе, опустилась в отверстие, просверленное в каменном полу. Кольцо светодиодов на камере залило светом запечатанную гробницу у них под ногами.

Сенека наклонилась к Даниелю.

— Ты что-нибудь видишь?

Он показал на монитор.

— Вот алтарь, где должны быть останки. Но погребального сосуда нет.

Несколько других участников мексиканской археологической партии сгрудились вокруг них, стараясь рассмотреть то, что виднелось на экране.

— Расхитители могил? — Сенека откинула с лица медно-рыжие волосы, но одна прядь все-таки осталась на щеке. Она отстранилась и шагнула назад, сразу ощутив, что рядом чего-то не хватает.

— Дайте сниму пару кадров. — Подняв висящий на шее «никон», она сделала несколько снимков, стараясь поймать выражение сосредоточенности на лице Даниеля.

Сенека была штатным корреспондентом журнала «Планет Дискавери», в Мексике она находилась в командировке и проводила время с двойной пользой. Завтра с утра они должны были лететь в Плайя дель Кармен, чтобы пожениться, а медовый месяц собирались провести на белом пляже отеля «Тайдс Ривьера Майя». Скоро она станет миссис Даниель Берналь, женой известного археолога, профессора мезоамериканистики в университете Майами.

— Нет, — сказал Даниель, — охотники за сокровищами не взяли бы прах, оставив все ценности. Должно быть, что-то другое. Только взгляни на эти артефакты, драгоценности, золото, нефрит… — его голос с легким акцентом, который Сенека находила весьма сексуальным, упал до шепота, а палец уперся в монитор. Она подвинулась за его спиной, чтобы видеть изображение, и промурлыкала ему на ухо:

— Обожаю, как ты раскатываешь «р-р».

— Бесстыдница, — прошептал он так, чтобы слышала только она.

Сенека пристроила камеру на его плече. Она уже писала статьи на других археологических раскопках и, как всегда, чувствовала дрожь возбуждения в предчувствии того, что должно сейчас случиться, — мимолетного взгляда на древний мир во всем его величии.

— Могила сухая и, похоже, нетронутая. Если ацтекский город построен посреди озера, то почему она не затоплена? — Она на секунду перестала фотографировать.

— Погребальная камера никогда не была под водой. Когда-то она была на одном уровне с фундаментом храма, а испанцы, как и везде, строились поверх него. — Даниель кивнул на монитор. — А вот что интересно. Видишь маленький сундучок, на чем-то, кажется, на деревянном столе, справа от алтаря? Серебряный, величиной с сигарную коробку?

Сенека присмотрелась и кивнула.

— Определенно не ацтекский. Я бы сказал, европейский, стенки очень уж изукрашены. Похож на реликварий.

— Хранилище для религиозных реликвий, верно?

Он кивнул.

— Как мог европейский реликварий попасть внутрь могилы? — Она снова принялась фотографировать.

— Скорее всего подарок от испанцев. Который император хотел забрать с собой после смерти. — Он обернулся к видеотехнику и попросил его приблизить объект.

Тот взялся за пульт дистанционного управления. Когда объект на экране вырос, Даниель сказал:

— Там надпись. По-латыни.

— Можешь прочитать?

Он всмотрелся в изображение.

— Я могу разобрать слово «sudarium»,это значит платок. И слово «facies»— это лицо. Освещения не хватает, чтобы прочитать остальное.

— Думаешь, Кортес мог подарить это императору?

— Может быть, — ответил Даниель, пожав плечами. — Это явно было нечто очень ценное для Монтесумы, он даже захотел положить это себе в могилу. По сравнению с другими объектами он сохранился особенно хорошо. На мой взгляд, он должен был потускнеть гораздо сильнее. Выглядит так, словно его поместили туда в более позднее время.

— Это возможно?

— Сомнительно. По-видимому, могилу запечатали сразу после похорон. Если судить по видео, она оставалась непотревоженной пятьсот лет.

Даниель откинулся назад и потянулся, перейдя на профессорский тон, как она это называла.

— Эти люди жили в окружении такой роскоши, какую большая часть мира не могла даже представить. А потом испанцы разрушили все это в мгновение ока. За исключением случайных находок, таких, как эта, — уникальная с точки зрения сохранности первозданного состояния — все, что мы видели, это искрошенные в щебень руины. Просто позор, как много оказалось вычеркнуто из истории из-за того, что я называю фактором двух «Б» — богатства и Бога.

Сенека продолжала фотографировать, слушая, как Даниель восхищается находкой своей экспедиции. «Как он любит свою работу! Когда он говорит о ней, его лицо становится еще привлекательнее, — думала Сенека. — Его темные глаза подобны черным бриллиантам, сверкающим среди густых ресниц. Его бронзовое лицо сияет. Он волшебно преображается, превращается в восторженного мальчишку», — эта часть его личности восхищала ее больше всего.

Вчера она взяла у Даниеля официальное интервью об истории и культуре ацтеков и, в частности, о значении его открытия. Но сегодня был великий день — они действительно заглянули в глубину могилы, пусть только с помощью видео. Это было первое найденное захоронение ацтекского правителя, и не просто какого-то вождя. Даниель нашел могилу печально известного Монтесумы II, которого исторические источники обвиняли в убийстве восьмидесяти тысяч человек за четыре дня.

Когда Сенека предлагала какой-нибудь материал редактору «Планет Дискавери», тот часто отвечал: «Для статьи этого недостаточно. Копайте дальше». Но это открытие должно было превзойти даже его ожидания.

Она ликовала: получится не только увлекательный статья, вдобавок они натолкнулись на загадку, которую предстоит разгадать.

— Как ты думаешь, что случилось? — спросила она Даниеля. — Где прах Монтесумы?

— Предполагаю, что погребального сосуда нет, поскольку не было кремации.

— Но ты, кажется, говорил, что их обычай был кремировать покойников.

— Да, — он всмотрелся в монитор. — Погоди! Видишь? — Он опять обратился к сидящему рядом видеотехнику. — Pare ahora mismo. Mira!

Изображение замерло.

— Очень странно. — Даниель ткнул пальцем в экран.

Сенека опустила камеру.

Сложив руки, как при молитве, Даниель прикоснулся кончиками указательных пальцев к губам.

—  Mi dios, по puedo creer lo que veo, —он, не отрываясь, смотрел в монитор, и бледность заливала его лицо.

У Сенеки даже ладони зачесались.

— Что такое? — она разобрала только испанское Mi dios — Боже мой.

— Извини, извини. Я просто глазам своим не верю. — Он указал на какое-то пятно на экране. — Это погребальный покров.

Сенека рассмотрела большой кусок ткани, лежащий на полу.

— Что это значит?

— Ацтеки перед сожжением завязывали своих покойников в погребальный покров. А взгляни на этот — он развязан, скомкан и брошен на пол. Как будто бросили ненужную тряпку.

Сенека придвинулась ближе.

— Как если бы Монтесума встал и ушел отсюда.

КЛАД

1876, север штата Сонора, Мексика


Билли Гровс на нетвердых ногах стоял возле ямы, едва не ставшей его могилой, все еще не понимая, почему он жив. Услышав отдаленный звук текущей воды, он обнаружил ручей. Опустился на колени, умылся. Родниковая вода охладила кожу, и он стал вспоминать, что произошло.

Все началось днем раньше. Он был в бегах — вынужден был скрыться после того, как в Санта-Ане убил человека в кабацкой драке. Он полагал, что гнавшиеся за ним мексиканские бандитос отстали, и решил переночевать на высокой вершине хребта над Ущельем Изменника. Он вспомнил, как его разбудил громкий стук копыт по каменистому сухому руслу. Вытащив револьвер, он подполз к самому краю скального уступа и заглянул вниз.

Вместо своих преследователей в тусклом предрассветном свете он увидел дюжину солдат мексиканской федеральной армии, въезжающих в ущелье в сопровождении двух десятков вьючных ослов. Спины животных покрывали тканые попоны и, судя по тому, как они ступали по неровной земле, поклажа у них была тяжелой.

Вскоре вся колонна втянулась в узкую долину. Он продолжал наблюдать, как процессия медленно змеится по ущелью, и вдруг воздух наполнился свистом стрел. Волосы у него встали дыбом.

Апачи!

Свирепые вопли индейских воинов эхом отдавались в каменистых стенах ущелья, заглушая крики загнанных в ловушку мексиканцев.

Апачи устремились в долину с обоих ее концов и не прекращали натиска до тех пор, пока все солдаты не попадали на землю мертвыми — или умирающими.

Он наблюдал, как апачи спешились и стали ходить от тела к телу. Поставив колено между лопаток жертвы, они делали на голове длинный дугообразный надрез и снимали скальп. Даже у живых, умолявших о пощаде, они оттягивали волосы и срезали скальп с черепа. Почувствовав тошноту, он отполз от края и, заткнув уши, ждал, когда вопли окончательно смолкнут. Потом осторожно прокрался обратно и снова посмотрел вниз.

Один из апачей, широкоплечий, одетый в синий мундир армии Союза, доходивший ему до колен, отдал приказ. Другой подошел к ослу и поднял попону, открыв кожаные переметные сумы. Он развязал одну и извлек наружу матерчатый мешок, на вид довольно-таки тяжелый: поднимать его пришлось обеими руками. Ножом он проделал в мешке небольшую дырку. На залитую кровью землю пролилась струйка золотого песка. Вождь протянул руку так, чтобы золото текло между пальцами, потом сделал резкий жест, и его люди разразились криками.

Раньше, чем кровь федералов высохла, апачи вновь двинули караван ослов с поклажей. Вскоре последний из них скрылся за поворотом ущелья.

Зачарованный видом золота и мыслью о том, как бы его заполучить, Гровс решил идти за индейцами. Он осторожно повел свою кобылу вниз по склону, в сухое русло, мимо трупов солдат, разбросанных вокруг, как поломанные куклы.

Держась на расстоянии, он следовал за апачами все утро и весь день, через глубокие долины и дремучий лес, и в конце концов добрался до скалистых отрогов Западного Сьерра-Мадре.

После целого дня слежки за отрядом он поднялся на вершину холма и взглянул вниз, в узкую долину с отвесными каменными склонами по обе стороны и небольшой стремительной речкой, текущей посередине. Апачи сделали остановку и стали снимать с ослов вьюки.

Он привязал кобылу и пошел дальше пешком, прокладывая путь вдоль хребта под прикрытием пихтовых зарослей, пока не сократил расстояние вдвое. Спрятавшись под сенью леса, он наблюдал, лежа на земле, как индейцы переносят седельные сумки в густую рощу у подножия скалы. Покончив с этим, они вскочили в седла и погнали караван прочь из долины, дальше, в горы.

Он выждал еще час, потом вернулся к своей кобыле и спустился в долину, где индейцы выгрузили золотой песок. Снова привязал лошадь и обошел рощу, обнаружив узкую тропинку. Тропинка вела к небольшой расщелине в скале, куда едва мог протиснуться человек. Вытащив револьвер, он прислушался. Жажда золота влекла его вперед, и он нырнул в извилистый проход, который вывел его к пещере. Было уже далеко заполдень, солнце скрылось за вершинами гор. Пещера казалась темной, как надвигающаяся ночь.

Согнувшись в три погибели, чтобы не задеть низкий потолок, он вошел внутрь, громко топая ногами. Пошарив вокруг, обнаружил еще теплый факел. Он чиркнул спичкой, поджигая туго скрученную солому, и оранжевое пламя осветило стены. За века ноги апачей и их предков плотно утрамбовали песчаный пол, а потолок почернел от дыма их факелов.

Пройдя еще несколько шагов, он оказался в обширном помещении, содержимое которого заставило его ахнуть.

Кучи золота громоздились одна на другую. И серебра было не меньше.

Золотые слитки, сложенные штабелями, как дрова возле печи, поднимались на четыре-пять футов в высоту. Вдоль стен выстроились, местами в два-три ряда, сундуки монет, помеченные знакомыми названиями: «Монетный двор Карсон-Сити», «Армия США», «Конфедерация штатов Америки». На многих — гербы Испании либо знатных испанских семей. Здесь были ацтекская бирюза и мексиканское серебро. Он разглядел сорок или около того сумок с золотым песком из знакомого каравана. То, что недавно казалось целым состоянием, бледнело на фоне окружающих сокровищ.

«Апачам понадобилась сотня лет, чтобы накопить такие богатства», — подумал Билли. Он медленно бродил между штабелями, ящиками, коробками и мешками, щупая драгоценный металл, вдыхая его запах и даже пробуя на вкус. Не в силах совладать с собой, он бросил пригоршню золотых монет в карман.

Среди сокровищ были разбросаны шпаги, мушкеты, ружья и щиты, многие украшали знаки испанской армии, давно покинувшей эту мексиканскую глубинку.



Открыв небольшой серебряный сундучок, он был разочарован, найдя там всего лишь сложенный кусок ткани, примерно с бандану размером. Поднеся факел поближе, он поднял ткань и осмотрел ее, удивляясь, что эта тряпка делает среди баснословных сокровищ. В неверном свете факела он разглядел на ней лицо человека с длинными волосами, усами и коротко подстриженной бородой, в головном уборе, напоминающем корону с султаном из перьев. Изображение было блеклым, как будто бы вытканным из нитей, а не нарисованным.

Внезапный скрип заставил его вздрогнуть. Он замер — казалось, что сердце остановилось, боясь биться дальше. Потом понял, что это скрипят раскачиваемые ветром деревья у входа в пещеру. Тем не менее мимолетный испуг вывел его из прострации и вернул к реальности. Если он хочет получить хоть что-то из сокровищ, надо торопиться. Апачи вряд ли оставили это место без охраны.

Прежде чем бросить ткань обратно в сундук, он вытер ею испарину с лица. Нужно быстро решить, что брать. Золотой песок проще всего превратить в наличные, и он посчитал, что индейцы не заметят пропажу одной-двух сумок. К тому же он уже прикарманил несколько монет.

Он взял одну сумку и направился к выходу из пещеры. Если факел еще погорит, он вернется за второй, но не больше. Ему совершенно не хотелось быть убитым из-за собственной жадности. Но едва он вышел наружу, его остановил голос:

— А, сеньор Гровс, мы уже начали думать, что вы никогда не выйдете из горы.

Он уставился прямо в стволы сорок четвертого калибра, которые держали трое бандитос из таверны в Санта-Ане. Следовало, видимо, чаще оглядываться через плечо, следя за апачами.

— Что это у тебя здесь, амиго? — спросил один из них, глядя на сумку. — Ты принес нам…

Его прервала быстрая серия глухих ударов, тела бандитов резко напряглись, потом обмякли, обвисли в седлах и попадали на землю, показав черенки стрел, торчащих из спин.

Из-за деревьев показался отряд апачей. На свою следующую жертву они смотрели с холодным безразличием.

Жгучая боль в груди заставила Гровса опустить глаза. Он пошатнулся. Из груди торчала стрела, вошедшая почти по самое оперение. Колени его подогнулись, и он упал.

Он лежал, глядя на апачей и чувствуя, как под ним образуется теплая лужа его собственной крови, и вдруг уши его наполнил низкий рокот. Поначалу отдаленный, он быстро перешел в рев.

«Это и есть звук смерти?»

Земля застонала, и скальная стена прогнулась, как будто сделав вдох. Почва задрожала — сначала мелко, потом сильнее и наконец заходила ходуном, как волны на море.

Индейские лошади забились, как если бы оказались на качающейся палубе корабля.

Теперь, стоя на коленях у ручья и брызгая водой на лицо, он вспомнил все — сверлящий уши грохот и трещину, змеящуюся по земле, заглатывая все на своем пути. Сперва апачей, потом его.

СТЕНА ЧЕРЕПОВ

2012, Мехико


Сенека вышла из-под тента, закрывающего раскоп, и стала на солнце, наводя камеру на площадь Сокало с гигантским флагом Мексики посередине. Даниель вышел следом.

Она сделала два снимка и лишь потом повернулась к нему. Взявшись за руки, они отправились прогуляться.

— Просто поразительно — оглядишься и поймешь, что мы всего в нескольких сотнях футов от кафедрального собора. Как будто мы стоим между двух миров в разрыве времени.

Даниель сжал ее руку, потом указал на развалины Темпло Майор у них за спиной.

— Вот то, что осталось от Стены Черепов — эта стена была буквально сложена из человеческих черепов и покрыта штукатуркой. Можешь представить, сколько крови лилось по ступеням этого храма. Нельзя забывать, что это была другая культура — культура, где все подчинялось религиозным верованиям.

— И ты не считаешь, что Монтесума поступал дурно?

— Я этого не говорил. Я сказал только, что мы должны попытаться понять, почему,а не только чтои как.Мы должны понимать обычаи и систему верований каждой цивилизации.

Они замолчали. Он смотрел на руины.

— Иногда я чувствую, что почти в силах перешагнуть тонкую грань времени и пространства и оказаться в их мире. Бывает, я прикасаюсь к артефактам, а они говорят со мной. Звучит странно, я понимаю.

— Ничуть, — Сенеку всегда восхищал его энтузиазм. Его восторг был заразителен и будоражил ей душу. — И как ты только терпишь меня? Я-то по натуре сухой скептик. Я полагаюсь только на факты, уже установленные. Иногда мне хотелось бы иметь менее аналитический склад ума.

— Ах, но это же неизбежно, если ты хороший журналист.

Она погладила его по щеке и склонила голову набок.

— Господи, как же я люблю тебя, Даниель Берналь!

Он накрыл ее ладонь своей.

— Итак, перед тем как я позволил себе вскарабкаться на воображаемую кафедру, ты спрашивала, что могло случиться с останками Монтесумы.

— И что ты думаешь?

Он пожал плечами.

— Время было неспокойным. Испанцы могли запретить им кремировать императора. В конце концов, церковь и кремация всегда плохо сочетались. А теперь это тайна пятисотлетней давности. Возможно, мы никогда не узнаем этого. Хотел бы я обсудить пропажу погребального сосуда с моим старым наставником, профессором Флоресом.

— Почему нет? Разве он не здесь же, в Мехико, в университете?

— Он вышел на пенсию и уехал в джунгли, на какой-то остров.

— А ты не можешь убедить правительство разрешить тебе продолжать исследование храма и довести раскопки до конца? Кто знает, что еще ты найдешь…

Даниель покачал головой.

— Испанцы строились прямо поверх Теночтитлана. Они накрыли весь ацтекский город своим. Историческое значение испанских зданий не позволяет разрушать их, а нам пришлось бы это делать. То, что нам разрешили провести такой объем работ, уже удача.

— Что дальше? — к ним подошел Карлос, технический ассистент.

Даниель потер губы указательным пальцем.

— Я хотел бы сделать кое-какие заметки, а потом продолжим исследование гробницы видеозондом.

Карлос и видеотехник участвовали в работе мексиканской археологической партии от телеканала «Мехикали», и, в отличие от большинства остальных, Карлос бегло говорил по-английски. Сенеке показалось, что он чем-то обеспокоен и немного нервничает.

— Доктор Берналь сказал, что вы, возможно, потомок Монтесумы? — обратилась Сенека к Карлосу.

— Да. Моя семья до сих пор носит эту фамилию.

— Монтесума?

— Моктесума, — он выделил голосом небольшое различие в произношении. — Вот, — он протянул ей свою визитную карточку работника телеканала «Мехикали», — смотрите, как пишется: Моктесума.

Сенека рассмотрела имя, затем медленно произнесла его.

— Легко понять, как оно превратилось в Монтесуму.

— Испанцы записывали так, как расслышали, — сказал Даниель.

— Я подумывал взять ацтекское имя, но все знают меня как Карлоса.

— Тогда у вас должен быть особый интерес к этому месту, — сказала Сенека, пряча его карточку в карман.

— Больше, чем вы думаете.

— Давайте сделаем перерыв на обед, — предложил Даниель. — Думаю, всем нужно отдохнуть. Соберемся снова через час и продолжим видеозапись.

— Мы можем пойти все вместе, — Сенека кивнула Карлосу. — Я читала в путеводителе, что недалеко отсюда есть знаменитая кантина Бар Ла Опера. Панчо Вилья якобы въехал туда на лошади и, требуя обслуживания, выстрелил в потолок из револьвера. Говорят, дырка от пули еще осталась.

— Это для туристов, — ответил Карлос.

— Пожалуй, я не пойду, — сказал Даниель. — Мне нужно кое-что записать. Перехвачу что-нибудь с остальными.

Видеотехник вышел из-под тента и жестами спросил, что делать дальше.

— Они хотят сделать перерыв, — сказал Карлос.

— Не опасно мне будет оставить оборудование? — показала Сенека на свою камеру.

— Все оборудование Мехикали тут, — Карлос указал на группу солдат, стоящих за лентой, что обтягивала место раскопок по периметру. — И охрана есть.

Мексиканские власти поставили этих солдат, чтобы они не пускали на раскопки любопытных.

— Пойдем с нами, Даниель. — Она потянула его за руку. — Это интересно.

— Мне нужно доделать работу. Чем скорее мы закончим, тем скорее уедем на Юкатан.

— Хочешь, я останусь с тобой?

— Нет, ты иди.

— Ну, тогда отправляйся к своим записям. Но обещай, что все-таки поешь. — Потом она сказала Карлосу: — Я только положу камеру и возьму сумочку. Не уходите без меня. — И вместе с Даниелем направилась к тенту.

Несколько минут спустя она вышла и оглянулась.

Видеотехник махал рукой, стоя у Стены Черепов. Сенека подошла к нему.

— А где Карлос?

Он пожал плечами.

—  El по esta aqui.

— Он остался? Это странно. Мы собирались пойти…

Взрывная волна ударила ее с такой силой, что подбросила в воздух и футов двадцать тащила по старинной каменной кладке мостовой. Смятая и оглушенная, несколько секунд она не могла двинуться. Сумев наконец открыть глаза, она обнаружила, что лежит у подножия Темпло Майор, а в небе над ней — столб черного дыма.

Ее взгляд остановился на теле видеотехника, лежащем в нескольких футах от нее. Его голова была повернута под неестественным углом — словно бы отделилась от позвоночника и легла поверх плеча. Глаза, устремленные на нее, застыли.

До нее донеслись звуки сирен и панические крики. Ее веки налились свинцом, и глаза под их тяжестью сузились и закрылись, а когда дым рассеялся, стала видна Стена Черепов.

МЕРТВАЯ ТИШИНА

2012, Мехико


Сенека заморгала и раскрыла глаза. Сколько она здесь лежит? Она решила, что лишь несколько секунд, раз помощь еще не подоспела, а небо черно от дыма. Каждая мышца, каждый сустав, каждая косточка горели от боли. Кашляя от дыма, она попыталась сесть. Кровь текла ей прямо в глаз, и она вытерла кровь. Ощупала голову, чтобы найти, откуда она течет. Рана оказалась под волосами, мокрая и липкая. Все болело. Ее трясло, было трудно дышать, бедро, которым она ударилась о землю, жгло, глаза закрывались, а в ушах стоял пронзительный звон, отзываясь на вой сирен и крики о помощи.

— Даниель! — хотела закричать она, но из горла вырвался только слабый вой.

Первая попытка встать на ноги не удалась, она рухнула обратно на землю.

— Помогите, кто-нибудь, пожалуйста! Даниель, где ты?

С громкими стонами она привела себя в вертикальное положение и, шатаясь, побрела туда, где был тент.

Обгорелый мусор закручивался в крохотных смерчах и оседал на каменную мостовую. Расстояние, которое она силилась преодолеть, казалось, растянусь на целые мили. Клочки бумаги сыпались с грязного неба, как черное конфетти.

— Даниель! — на этот раз ей удалось крикнуть громче. Ей казалось, что время исчезло, утонуло в вязком тягучем ритме шага, и все вокруг расплывается. В этом своем замедленном времени она бесконечно искала Даниеля, но, кажется, безо всякого успеха. Воздух наполняла отчетливая вонь горелой плоти и волос, перебивавшая даже запах дыма.

— Даниель! — дрожащим голосом звала она.

Землю устилали крупные и мелкие обломки металла, картона, дерева, камня и чего-то неопределимого. Справа от себя она увидела нечто, напоминающее человеческую фигуру. Спотыкаясь, она подошла ближе. От человека осталось лишь туловище, облепленное лохмотьями. Желудок отреагировал немедленным позывом к рвоте. От обгорелой кожи и ткани поднимался дымок.

Потом она заметила еще одну жертву, прямо перед собой, и опустилась на колени рядом с изуродованным телом.

— Даниель.

Она положила его голову себе на колени, из его горла вырвался едва слышный посвист, и каждый его неглубокий вздох сопровождался влажным хлюпаньем.

— Держись. Помощь идет. — Ее слова прерывались рыданиями. — Оставайся со мной, родной. Держись.

«О, господи, у него вся рубашка пропитана кровью».

Она рванула застежку и увидела на груди зияющую рану, в которой со свистом и хлюпаньем пузырилась пена. Вдыхая медный запах его крови, она попыталась зажать рану ладонью, но кровь струилась между пальцами и багровыми ручьями стекала на землю.

Слишком много крови…

Под ладонью у нее слабо, почти неощутимо билось его сердце, быстро, но не сильнее, чем трепет крылышек колибри.

— Сен? — его голос звучал глухо, кровь мешала говорить.

— Шшш, не разговаривай. — Она услышала вой сирен. «Почему же так долго?»

Она наклонилась ближе к Даниелю, чувствуя его дрожь и проклиная свою неспособность согреть его.

Неподалеку с визгом затормозила полицейская машина.

— Сюда! — замахала рукой Сенека. — Сюда! На помощь! Пожалуйста, помогите!

И вдруг заметила, что наступила тишина. Мертвая тишина. Ужасные звуки, издаваемые телом Даниеля, смолкли. Крылышки колибри замерли. Осталось странно потяжелевшее тело.

— Нет, нет, нет! Пожалуйста, Даниель. Пожалуйста, не оставляй меня!

Подъехали машины скорой помощи.

Но было поздно.

Сенека запрокинула голову и уставилась в небо.

— За что? За что!

Потом опустила глаза на человека, которого любила, нежно погладила по лицу, прижалась губами к его лбу. Ее слезы смешались с его кровью, и она снова посмотрела в затянутое дымом небо.

— За что?

КРОВАВАЯ МЭРИ

2012, Лондон


— Это место меня в дрожь вгоняет, — шепнул первый адепт в крошечный микрофон, закрепленный на наушниках. Сквозь очки ночного видения узкий проход тремя уровнями ниже главного нефа Вестминстерского аббатства зловеще мерцал зеленоватым светом. Под этим древним архитектурным памятником Лондона покоится прах более трех тысяч человек, и он осторожно продвигался вдоль череды склепов.

Он и его напарник были в черном камуфляже. Первый держал туннель на прицеле пистолета, второй в одной руке нес спортивную сумку, а в другой — сверхчувствительный подземный навигатор, ловивший сигналы направленных антенн, заранее тайно установленных вокруг собора. Двигаясь по беспросветно темному подземному лабиринту, второй каждые полминуты шептал в микрофон их координаты.

— Почти у цели. Церковь Святого Петра прямо над нами. Генрихова часовня впереди, чуть справа.

Первый отмерил определенное количество шагов и остановился.

— Здесь?

Второй взглянул на дисплей навигатора.

— Здесь. Поднимайся по ступеням.

Первый оглянулся и пошел. Напарник выжидал, пока он не поднимется ступеней на десять, чтобы последовать за ним.

Скоро они стояли строго под часовней Генриха VII на уровень ниже. Второй опять сверился с навигатором.

— Теперь по этому проходу на запад, пока не упремся в стену.

Они шли по туннелю, и первый читал имена, высеченные на мраморе, справа по ходу. Вот и последняя надпись.

— Это копия надписи на главной гробнице вверху. — И он вслух прочел по-латыни: — Regno consortes et urna hic obdormimus Elizabetha et Maria sorores in spe resurrectionis.

Второй перевел:

— Вместе на троне и в могиле, здесь покоимся мы, две сестры, Елизавета и Мария, в надежде на воскрешение.

— Если учесть, что Мария отправила триста человек на костер, ее надежда весьма оптимистична.

— Наверняка она не думала, что это произойдет так скоро.


Хавьер Скэрроу стоял в гостиной роскошного номера «Арлекин-сьют», расположенного на уровне крыши отеля «Дорчестер» и выходящего окнами на Гайд-парк. На Лондон спустилась тьма. Это был последний день миссии «Феникса» в Великобритании, и хотя служба кончилась уже несколько часов назад, через парк все еще шли его приверженцы. Скэрроу была видна верхушка высокой пирамидальной конструкции из стекла и металла, которая занимала почти весь северо-восточный угол парка, выходящий к Мраморной арке. Завтра утром к этому павильону «Феникса» придут сотни рабочих, демонтируют его и подготовят к отправке в следующий пункт турне.

Скэрроу снял сложное красно-черное церемониальное одеяние и остался в простой рубашке белого льна, доходящей до пола. Прихлебывая шампанское «Родерер-Кристалл», он рассматривал отраженных в оконном стекле сановников и важных персон, толпящихся у него за спиной. Он узнал нескольких членов парламента и Государственной трастовой компании, представителей городских властей Лондона, богачей и даже некоторых религиозных лидеров. Все они пришли выразить поддержку его триумфально идущей по миру Миссии.

Он отвернулся от окна навстречу молодому человеку, на табличке с именем которого значилось, что он директор по связям с общественностью Британского музея.

— Итак, ваша следующая остановка? — спросил молодой человек.

— Сан-Пауло, — улыбнулся Скэрроу. Он видел, что, как и у других, привлеченных его проповедью, глаза у молодого человека горят изумлением и восхищением — ведь ему посчастливилось познакомиться с тем, кого называют пророком нового времени, мессией двадцать первого века. Он положил руку юноше на плечо. — Спасибо, что пришли.

— Это большая честь для меня. — Директор поднял свой бокал и отпил глоток шампанского. — А после Сан-Пауло?

— Потом — Москва, Париж и, наконец, Мехико-сити.

— Где вы докажете, что в вашей проповеди — единственная надежда на спасение человечества?



— Именно так, — кивнул Скэрроу.

— Я слышал о ваших удивительных крестовых походах в Германию, Китай, Саудовскую Аравию, Узбекистан.

— Мы не считаем визит в Саудовскую Аравию крестовым походом. Мы рассматриваем его просто как дружеский визит к монарху этого государства во имя сохранения Земли для будущих поколений. И даже там признали, что миллионам душ в каждом уголке земли необходимо руководство. Все мы члены одной большой всемирной семьи — и это превыше барьеров религиозных и политических.

— Как это верно! Услышав вашу проповедь надежды, я понимаю, почему столь многие ищут вашего руководства.

Скэрроу заметил, что к ним приближается мужчина в смокинге — он с нетерпением ждал этого мужчину.

— Добрый вечер. — Первый адепт, вынырнув из толпы, подошел к Скэрроу и молодому человеку. — Простите, что я так поздно.

— Надеюсь, вы принесли добрые вести?

— Да, добрые. Но сначала, джентльмены, я предлагаю вновь наполнить бокалы. — Он помахал официанту, кивнув на пустой бокал Скэрроу.

— Чего вам налить? — обратился Скэрроу к работнику Британского музея.

— Того же, с вашего позволения. — Он поднял узкий хрустальный бокал.

— А вам, сэр? — спросил адепт Скэрроу. — То же самое?

— Нет, я хочу попробовать нечто другое. Как вы думаете, можно мне попросить «Кровавую Мэри»?

Ученик улыбнулся.

— Считайте, что вы ее уже получили.


Смотритель в молчании делал утренний обход подземелий Вестминстерского аббатства. Ему доложили, что кое-где появились грызуны, и лучом своего фонаря он тщательно обшаривал каждый угол, каждую трещину. Он начал с самого нижнего уровня и уже дошел до подвальных усыпальниц строго под часовней Генриха VII. Двигаясь вдоль рядов захоронений, он вдруг заметил под ногами какие-то осколки — свет фонаря вдруг вспыхнул, отражаясь в частичках мусора. Он пошел медленнее, поводя фонарем, как слепой своей тросточкой, и в ноздри ему хлынул тяжелый запах земли и камня. С каждым шагом его озабоченность росла. Неужели произошла подвижка фундамента древнего собора и часть потолка обрушилась? Или стены поразил грибок? Он недавно читал, как такое случилось в Римских катакомбах. Если стены крошатся по этой причине, то хорошо, что он обратил внимание на проблему в самом начале; он не позволит грибку распространиться.

Низко опустив голову и внимательно разглядывая пол, он дошел до конца прохода. Здесь пол почему-то оказался очень пыльным, причем в пыли виднелись маленькие кусочки мрамора. Он остановился и поднял глаза от пола.

— Господи Иисусе, пресвятая дева Мария!

Перед ним зияла дыра — в стене усыпальницы королевы Елизаветы и ее сестры, королевы Марии. Направив во тьму луч фонаря, он увидел останки Елизаветы. А Кровавая Мэри исчезла.

ПРОТИВОТУМАННЫЕ ФАРЫ

2012, Майами


Пройдя таможню, Сенека тупо смотрела на ленту транспортера в зоне прилета терминала «Е». Она была измотана до последней степени — и эмоционально, и физически.

Два дня после взрыва она пролежала в больнице, отходя от сотрясения мозга, множественных порезов головы и рук, а также ушибов — ее бедра и ноги были сплошь покрыты синяками и ссадинами. Еще несколько дней она провела с родными Даниеля, которые прилетели из Гвадалахары. Даниель много раз говорил ей, что если с ним что-то случится, то похорон не нужно. Он считал, что похороны стоят слишком дорого, что их устроители наживаются на горе родных и близких. Он хотел, чтобы его кремировали, а прах развеяли над родной Мексикой.

Она не перестала спрашивать Бога, как он допустил такое. И зачем ее пожалел, а Даниеля забрал, вместе со всеми остальными, кто был на раскопках. Но сколько бы ни повторяла она эти вопросы, ответа не было. Боль от потери Даниеля была невыносимой — порой ей казалось, что она вообще разучилась что-либо чувствовать. «Защитная реакция мозга», — думала Сенека. Она и мать Даниеля, прильнув друг к другу и всхлипывая, смотрели, как его отец предает мексиканскому ветру пепел Даниеля. Даниель стал ее жизнью — умный, добрый мужчина, он так глубоко понимал людей, и людей прошлого, и людей нынешних. Он не заслужил такой смерти — никто такой смерти не заслуживает. Он всего лишь занимался делом, которое любил. Это нечестно. Страшная штука — это чувство вины оставшихся в живых, особенно если невозможно восстановить справедливость.

После отъезда родителей Даниеля она осталась горевать одна. А оставаться наедине со своим горем нельзя никому. Ах, как ей хотелось бы позвонить маме, чтобы мама ее утешила, как в детстве… Но мама ничего не поймет. Уже не поймет.

Когда Сенека лежала в больнице, ее допрашивала мексиканская полиция. Но она не смогла рассказать ничего полезного.

Этот эпизод несколько дней не сходил с первых полос газет Мехико, был новостью номер один всех телеканалов. Никто так и не взял на себя ответственность за этот взрыв, но власти считали, что это или одна из радикальных политических группировок, желающих привлечь внимание средств массовой информации, или же разборка между наркоторговцами. Наркотические войны ширятся с каждым днем, и уже не в первый раз происходят такие вещи, сказали ей полицейские.

Ей хотелось проснуться, и чтобы все это оказалось просто страшным сном. Но ужас в том, что когда она действительно засыпала, ей снился взрыв и Даниель, содрогающийся в ее объятиях, и как жизнь по каплям уходит из него. Раньше она не думала о смерти. Теперь же она вблизи увидела, что это такое, и страшные картины являлись ей постоянно, с живыми подробностями — истекающее кровью туловище со следами сгоревшей одежды, вонь горелого мяса и волос, металлический запах крови… Этот запах стоял у нее в носу, отчетливый и реальный, а в ушах — тяжелое дыхание Даниеля, когда его тело отчаянно боролось за жизнь. Весь процесс умирания, пугающий и ужасный.

На ленте стали появляться чемоданы. Сенека достала из сумочки пластиковый пакет с лекарствами, которые прописали ей мексиканские врачи. Открыла желтый пластмассовый пузырек, вытряхнула на ладонь пятигранную пилюлю, бросила в рот и проглотила. Глотать пересохшим ртом, без воды, было трудно. Но пилюля должна помочь продержаться. «Как только доберусь до дома, приму снотворное, — думала она. — Это позволит забыться хоть на одну ночь… или хоть на сколько-то, пока не проснусь в холодном поту, или в слезах, или от собственного крика, или от всего вместе».

Как жить без него? Она уже не помнила, как жила до Даниеля. Он стал ее первой настоящей любовью — все, что было до него, было несерьезно. Когда она изучала журналистику в университете Южной Флориды в Санкт-Петербурге, у нее были отношения с одним парнем. Он был выпускником, она — на первом курсе. Закончив университет, он переехал в Вашингтон, чтобы получить степень магистра, и роман их скоро кончился, не выдержав испытания расстоянием и его измены со студенткой-китаянкой. С Даниелем все было совсем по-другому.

Сенека влюбилась в Дэна с первого взгляда. Она подрабатывала на раскопках в Литтл-Солт-Спринг, на западном берегу Флориды, где была карстовая воронка с останками животных и людей, обитавших здесь более десяти тысяч лет назад. Поскольку эта воронка была похожа на подземные озера в карстовых озерах Юкатана, Даниель решил посетить это место, как раз тогда, когда там была и Сенека. К обоюдной радости оказалось, что в Майами они практически соседи. Она была уроженкой Флориды, он жил здесь уже девять лет, преподавал в университете Майами, получив в Мехико степень доктора археологии. Когда они вернулись из Литтл-Солт-Спринг, Даниель пригласил ее на ланч, и она охотно приняла приглашение. И это стало началом чуда.

«Мы предназначены друг для друга», — часто повторяли они. Тогда, когда они вернулись домой и у них было все впереди. А сейчас…

Сенека смотрела, как змеится лента с чемоданами — гул голосов прилетевших с ней пассажиров и скрип транспортера словно бы гипнотизировали ее, на нее навалилась усталость. Она старалась сфокусировать взгляд на ленте, которая не давалась, качалась, как серебристый маятник под рукой невидимого мага.

Багажа становилось все меньше — пассажиры разбирали свои чемоданы и уходили. На ленте остались только один невостребованный чемодан и изодранный рюкзак. Она утомленно смотрела на них, и они то пропадали, то появлялись вновь у нее перед глазами — словно изображение на экране радара.

А где же ее сумки? Успокоительное лекарство не успело подействовать, и напряжение внутри нее все росло. Она несколько раз прошлась вдоль ленты, подошла к окошку, откуда выезжают чемоданы. Лента в конце концов остановилась. Она наклонилась и посмотрела в окошко, за резиновую бахрому, не завалились ли ее сумки куда-то туда.

Взрывом уничтожило ее фотокамеру со всем, что в ней было, диски с фотографиями и аудиозаписями, ноутбук, запись второго дня интервью. Лишиться всего этого и потом еще того немногого, что осталось, личных вещей и одежды — это ее добило. Чего еще может она лишиться, что еще можно у нее отнять?

Голова болела, и она подумывала, не принять ли болеутоляющее. Но решила, что это было бы неразумно, и попробовала просто подышать — медленно, глубоко.

Последний пассажир растворился во влажной ночи Южной Флориды, и Сенека осталась одна. Скоро подошел служащий багажного отделения — забрать невостребованный багаж.

— Здравствуйте, — обратилась к нему Сенека. — А еще что-нибудь есть? Мои сумки так и не появились.

— Больше ничего нет, дамочка. — Он подхватил сиротливо стоявшие на ленте чемодан и рюкзак. — Идите за мной в багажный отдел, напишете заявление.

Сенека посмотрела на часы. Почти час ночи; она едва держалась на ногах. «Устала смертельно», — подумала она, и от слова «смертельно» на нее вдруг нахлынула дурнота.

— Дамочка, вы в порядке?

— Просто устала от полета. — И она пошла в багажный отдел.


Выехав с долгосрочной парковки аэропорта на своей белоснежной «вольво», Сенека помчалась по скоростному шоссе «Дельфин» на юг и оказалась на Двадцать седьмой авеню. Благодарение богу, среди ночи машин почти не было. Она подумала, не поднять ли верх, но потом решила, что не стоит. Она любила ездить с поднятым верхом, чтобы ветер свистел в ушах, и Даниель тоже. Но сейчас ей хотелось тишины.

В мыслях у нее был один лишь Даниель — его заразительная улыбка, его мальчишеский смех, их планы на будущее. После свадьбы они собирались переехать в новую просторную квартиру с окнами, выходящими на залив Бискейн. Дэн продолжал бы преподавать в университете Майами, она бы строила журналистскую карьеру. Получив благодаря Даниелю эксклюзив на материал о гробнице Монтесумы, она сочла это еще одним добрым предзнаменованием, лишним подтверждением того, насколько они подходят друг другу. Но вот чем все кончилось — опустошительной катастрофой. Даниель погиб. Мексиканское правительство объявило, что раскопки закрываются, и приказало запечатать то небольшое отверстие, в которое опускали камеру. А если гробница Монтесумы так и останется нетронутой под булыжником площади Сокало, то загадка исчезновения праха императора так и останется загадкой. Попытка докопаться до разгадки привела к мгновенной вспышке смерти на этом месте, где в прошлом было так много смертей, вечное напоминание о которых — Стена Черепов.

Сердце защемило при мысли о том, что ее багаж так и не найдется. Речь не о тряпках, но безумно жаль дисков с последними фотографиями Дэна. И заметок для интервью, и записей с его голосом — все это лежало в ее сумках. Она лишится не просто изображений его улыбающегося лица и звуков любимого голоса, но и того, что нужно для написания статьи.

Мексиканская полиция считала, что этим взрывом хотели достигнуть негативной известности — внушить страх, дестабилизировать туризм, нанести ущерб экономике. Приводили десятки доводов. И вполне убедили ее. Но ведь пострадали невинные люди. У этих террористов нет души, и совести у них тоже нет. Ублюдки, они зациклены только на самих себе. Не хватило духу даже сознаться в содеянном. Она поймала себя на том, что руки вцепились в руль, зубы скрежетнули, а брови так тесно сдвинулись, что глаза закосили. «Прекрати! Так ты с ума сойдешь. Успокойся, ради бога».

Вдруг что-то привлекло ее внимание в зеркале заднего вида. Двойные фары — собственно фары, а под ними еще одни, оранжевые, противотуманные. Эти фары все время маячили за ней, с той минуты, как она выехала из международного аэропорта Майами. Другие машины обгоняли ее или сворачивали, а эти оранжевые стабильно держались примерно на полквартала позади. Даже в редком потоке транспорта редко бывает, что одна машина столько миль держится на одном и том же расстоянии от другой, — если это не специально.

Она перестроилась в другой ряд — «хвост» повторил ее маневр. Вдруг перестав нервничать, Сенека выключила радио — чтобы не отвлекаться. Музыку сменил шелест шин, бегущих по асфальту, и стук мотора. Она повернула на юг, на шоссе С-70, не отводя глаз от зеркала заднего вида с отражением двойных фар. До ее квартиры на Коконат-гроув оставалось всего минут десять. Двойные фары повернули за ней. Ей пришла в голову забавная мысль.

— А ну-ка, проверим, — сказала она отражению фар.

Доехав до пересечения с шоссе Саут-Дикси, она, вместо того чтобы ехать прямо, на Коконат-гроув, свернет на север. Если машина у нее в зеркале поедет прямо, значит, можно будет считать это просто игрой усталого воображения.

И, не включая поворота, она повернула на север, на Дикси.

ВОПРОСЫ

1876, на юге территории Аризона


— Откуда они у вас?

В приемной конторы компании «Калабасские земля и недра» Чарли Пайкс рассматривал монеты, которые Гровс положил на весы. Пайкс был местным пробирщиком, он проверял золото на подлинность.

— Нашел.

Гровс дотронулся до груди в том месте, куда попала стрела, и почесал его сквозь рубашку. Место это было очень чувствительным и даже побаливало, но нисколько не походило на рану. Совершенно невозможно — словно ничего и не было, просто дурной сон приснился. За тридцать семь лет его жизни у него было достаточно порезов, ссадин и синяков, он прекрасно знал, как долго они заживают. Так не бывает.

— Где же вы их нашли?

«Вот уже пошли вопросы».

— Какая разница? Мне нужны деньги, чтобы купить фургон. Это что, преступление?

— Никакого преступления, мистер Гровс. Просто мы здесь нечасто видим старинные испанские монеты. А нет ли там еще?

— Не знаю. — Гровс оглядел пустую контору. За окном по грязной улице скакали два ковбоя. Раннее утро, в городе тихо и спокойно. И все-таки он покрылся холодным потом при мысли о том, что кто-то может открыть его тайну.

— С вами все в порядке, мистер Гровс? Вы, похоже, нервничаете.

— Устал ждать, когда вы отдадите мне мои деньги и я пойду уже своей дорогой. Был бы премного обязан, если бы мы наконец покончили с этим делом.

— Откуда вы, говорите?

— Из-под Тумстоуна, — соврал он.

— Не надо меня дурачить! С чего бы вдруг там появилась горсть испанских монет, прости господи?

— Может, кто потерял. Не знаю.

— И вы хотите на эти деньги купить какую-нибудь копалку?

— Я же сказал: мне нужен фургон и пара мулов. Вот и все. Дадите вы наконец денег, или мне надо идти за ними в Таксон?

— Нет-нет, не надо. Я только дивлюсь, как вы наткнулись на столь замечательное собрание золотых монет. — Пайкс забрал монеты с весов и стал отсчитывать бумажные деньги. — Если считать по двадцать долларов за унцию минус комиссия мне, то вы получите более чем достаточно для покупки отличного фургона и нескольких сильных мулов. И у вас будет все, что нужно, сказал бы я, чтобы отправиться в ваш Тумстоун и поискать там еще таких монет.

— Не хочу я этих бумажек, — указал Гровс на банкноты. — А куда я подамся — не ваше дело.

— Ладно. — Пайкс открыл сейф, вынул горсть двадцатидолларовых монет и протянул Гровсу. — На извозчичьем дворе спросите Роя, назовите мое имя, и он обслужит вас по первому разряду.

Гровс взял деньги и повернулся к двери. «Если пройдет слух, что я нашел тайник с сокровищами испанцев, — вдруг пришло ему в голову, — каждый захочет получить свою долю».

— Я вот думаю, не пойти ли на запад, в Хила-Бенд? Прямо завтра.

— Хила-Бенд, да? Что ж, счастливо вам найти еще монеток.

Гровс остановился на деревянном тротуаре у конторы менялы и посмотрел в обе стороны главной улицы пограничного городка. Его охватили дурные предчувствия. Если пойдет молва об этих монетах, то выбраться из города с фургоном, в котором есть все, что нужно для раскопок, и динамит, будет гораздо труднее, чем ему представлялось.

— Извозчичий двор вон там.

Гровс оглянулся — Пайкс стоял у него за спиной и показывал.

— Спасибо. — Он сошел с тротуара и двинулся по пыльной мостовой.

— Приходите ко мне, если найдете еще золото.

Гровс не оглянулся, но подумал, что если сокровища апачей окажутся у него в руках, то он еще не раз увидится с Чарли Пайксом.

МОЛИТВА

2012, Сан-Паулу, Бразилия


Хавьер Скэрроу лежал на белоснежных атласных простынях в номере-люкс отеля «Эмилиано». Теперь, когда миссия всей его жизни близилась к завершению, ему все чаще стало трудно засыпать. Казалось, организм выделяет галлоны адреналина. Мозг заполняли списки задач и картины будущего, а иногда, под воздействием теонанакатля,гриба древних богов, и шоколадного напитка, приготовленного старым способом, ему являлись видения и галлюцинации, таящие пророчества.

Он смотрел в потолок, стараясь хоть немного успокоиться и задремать. Ему вспомнился тот день, когда боги наконец ответили на его молитвы. Это было в тысяча девятьсот шестидесятом, он тогда работал аналитиком в Смитсоновском институте. Имя «Хавьер Скэрроу» было последним в ряду имен, которые он брал, чтобы скрыть свою настоящую личность, — до него были многие другие. Он ясно вспомнил ночь, когда раскрыл окно в двухкомнатной квартире на третьем этаже дома в Бетесде, штат Мэриленд, чтобы дать едкому дыму рассеяться.

Посредине спальни стоял маленький каменный алтарь, который называется тескатлипока.На алтаре лежали стебелек календулы и вырезанная из нефрита голова ягуара, он ее незаметно прикарманил, проводя каталогизацию частной коллекции, подаренной институту. Скэрроу опустился на колени перед алтарем, затем сел на пятки.

В центре каменной плиты была высеченная им скульптура Кетцалькоатля, и именно к этому божеству он взывал в ту ночь. Еще там стояла глиняная чаша, в которой горели деревянные щепки. Это не было Вечное пламя; он не обладал правом разжигать тотогонь. Пока не обладал. Но он молился, чтобы такой день настал. Над курильницей поднимался дым, рядом стояла еще одна дымящаяся чаша, где на песке лежал кусочек древесного угля, сверху покрытый копалом, ароматической смолой.

Привычным движением он по внутренней стороне руки провел линию текпатлем,обсидиановым ножом, лезвие которого острее хирургического скальпеля. Крохотные капельки темно-красной крови выступили по краям пореза, тонкого, словно от листа бумаги. Закрыв глаза, он поднял голову. Он освятил эту комнату, превратил в импровизированный храм, предназначенный для совершения обряда.

— Я явился вновь, чтобы и в этот день молить о снисхождении, — заморгав, он раскрыл глаза, хоть и предпочел бы сейчас видеть над собой звезды в ночном небе, а не оштукатуренный потолок. — Услышь мои мольбы, о могучий Кетпалькоатль. Хвала тебе и поклонение, благодарю тебя за неизменное присутствие и дар вечности, которым ты наградил меня. Славлю твою беспредельную мудрость, силу и красоту, — он опустил голову, потупил взор, — я, жалкий и недостойный. — Скэрроу достал маленькую глиняную чашку и подержал над ней руку так, чтобы несколько капель крови упали в сосуд. — Я отдаю тебе то, что надлежит, — мою кровь.

Как случалось всегда, когда он приносил жертву на этот алтарь, его глаза обожгло слезами, а горло болезненно сжало рыданием. — Это я оскорбил тебя, допустив падение нашего народа. Это я неверно понял пророчество. Это я принял прибытие варваров за твое предначертанное славное возвращение, — рыдания подступали неудержимо, и он запнулся. — Я понимаю, что проклятие бессмертия и дар отсутствия возраста, которые ты дал мне, это мое искупление. Молю, укажи, что мне делать. Каждый день я вижу, что мир сотрясается от твоего гнева. Пожары, землетрясения, наводнения, голод, болезни — все из-за меня. Если я должен исправить это, мне нужно твое благое участие. Даруй мне, как прежде, свет, дабы я шел и видел свой путь.

Он провел ножом по другой руке, пересекая сетку таких же тонких, как нити, шрамов. Держа обе кровоточащие руки над головой, он произнес:

— Я отдаю тебе то, что должен — мою кровь! — Он уронил руки и согнулся в поклоне с глубоким стонущим всхлипом.

Скэрроу чувствовал, что равновесие вселенной нарушено, и это ведет к катастрофе. Если бы он нашел путь возвращения гармонии! Именно в этом его цель, и она требует страданий. Он хотел, чтобы боги знали: он принимает на себя ответственность. У него была цель и ему нужна была помощь богов. Конец света, предсказанный древними календарями и легендами, приближается. Эйнштейн предположил, что этот день придет, наука развивала теории о том, что магнитные полюса Земли могут поменяться местами, и ужасные последствия этого уничтожат известный нам уклад жизни. Это уже случалось — двести раз за последние сто семьдесят восемь миллионов лет. И это должно случиться снова.

Если он не сможет этого предотвратить…

Скэрроу выпрямился, обхватил пальцами кровоточащие запястья и провел ими багровые линии на груди, нашептывая древние молитвы.

Когда ритуал был закончен, его тело расслабилось. Он лежал, охваченный дрожью, — большая часть тепла его тела была потрачена на глубокую медитацию.

Потом затушил благовония песком, накрыл глиняной крышкой чашу с тлеющими угольками, вышел из комнаты и запер за собой дверь.

Скэрроу побрел на кухню выпить горячего чаю. Его взгляд упал на газету, брошенную на стол, и уловил нечто более чем интересное. Это лицо было ему хорошо знакомо. Он взял газету и пробежал глазами раздел некрологов.

Опершись о стол, он произнес молитву.

— О щедрый и хитроумный Кетцалькоатль, благодарю тебя и служу тебе вечно.


Почти через полвека в номере бразильского отеля Скэрроу открыл глаза. Воспоминания многолетней давности были так же ясны, как если бы это случилось только что. Тот день изменил его жизнь. Увидев лицо в газете, он понял, что боги наконец ответили на его молитвы.

ПОСЛАНИЕ

2012, Майами


Сенека гнала машину на север по шоссе Дикси, а таинственный автомобиль следовал за ней. В свете придорожных фонарей она различала его очертания и трехлучевую звезду в круге на радиаторной решетке — «мерседес»-внедорожник старой модели, с оранжевыми противотуманными фарами.

— Проверим еще раз! — Она посмотрела в зеркало. Движение было не настолько интенсивным, чтобы помешать задуманному маневру. Не теряя из виду противотуманные фары в зеркале, она сняла ногу с педали газа. Машина стала замедлять ход, двигаясь только по инерции. Преследователь не сразу понял, что случилось. «Мерседес» быстро сократил дистанцию, потом тоже стал замедляться.

— Ну ладно, ублюдок! — Она выжала тормоз и остановила машину на внешней полосе шоссе. «Мерседес» тут же взял правее, свернул в переулок и пропал из виду. Пока его не было, она снова дала газ, перестроилась на внутреннюю полосу и вписалась в первый же левый поворот на Семнадцатую авеню. Потом сделала еще один поворот, путая следы, и направилась по Корал Уэй к югу, на Коконат-гроув, все время поглядывая в зеркало заднего вида. Оранжевые огни больше не появлялись.


Сенека загнала «вольво» в гараж на нижнем этаже дома на Саут-Бейшор-Драйв, где находилась ее квартира. Полгода назад они поселились здесь с Даниелем. Это была не самая роскошная квартира, но им было вполне удобно. Срок аренды истекал в конце месяца, и в качестве свадебного подарка друг другу они с Даниелем выплатили задаток за квартиру в более престижной части Бейшор-Драйв. В одиночку она себе этого позволить не могла, несмотря на то что работала в штате одного из известнейших журналов «Планет Дискавери». Дэн тоже один не потянул бы, но для двоих это было более чем осуществимо.

Войдя в свою квартиру на втором этаже, Сенека заметила пачку писем на журнальном столике. Пока они отсутствовали, за квартирой приглядывал сосед-пенсионер: забирал почту и кормил двух рыбок-клоунов, их с Дэном взаимный подарок на День святого Валентина. Аквариум с соленой водой они приобрели вместе с рыбками. Проходя мимо, она включила подсветку.

Сенека зашла на кухню, бросила сумочку возле раковины и взяла с буфетной полки стакан. Налив воды, извлекла из сумочки пластиковый пакет и вытряхнула на кухонный стол три янтарных флакона. Аккуратно выстроила их в ряд возле раковины, пристально вглядываясь в каждый и раздумывая, какой взять. Она выбрала таблетки снотворного, поскольку намеревалась сразу лечь и спать, забыв об окружающем мире, хотела провалиться в черную дыру, хоть ненадолго обрести спокойствие и облегчение физической и душевной боли. Проглотив таблетку, она запила ее глотком воды.

Вновь наполнив стакан, она вернулась в спальню и растянулась на диване, не в силах даже взглянуть на постель.

На ихпостель.

Сенека смотрела на аквариум, рыбки невозмутимо плавали, и это как-то успокаивало. Несмотря на усталость, нахлынувшую в аэропорту, спать не хотелось. Подозрительная машина и уход от слежки словно бы дали ей второе дыхание. Через некоторое время она стала сомневаться в действенности медикаментов.

Откинувшись на диванную подушку, она поставила стакан с водой на столик и наклонила голову набок. Внезапная резкая боль заставила ее прижать руки к ране на голове. И тут ее внимание привлекла мигающая лампочка на автоответчике. Она подумывала о том, чтобы отключить базовый телефон, но расстаться с привычкой было нелегко.

Сенека подвинулась к краю дивана, чтобы лучше видеть автоответчик. Одно сообщение. Она нажала кнопку. Услышав первые слова, она застыла, как громом пораженная. Когда сообщение отзвучало, она уселась, согнув колени, и положила голову на руки.

Она долго оставалась в этой позе, закрыв лицо руками и покачиваясь, а из мрачных глубин ее сознания поднимались невеселые мысли. В конце концов она подошла к шкафу и отыскала там коробку. Эту коробку размером чуть больше обувной, сделанную из какого-то светлого дерева, мать Сенеки в начале семидесятых годов украсила аппликацией.

Она достала коробку с полки и поставила на кровать. Внутри была целая коллекция посланий, все адресованы ей. Письма, открытки, обычные и поздравительные, фотографии. Наверное, давно стоило все это выбросить.

Долгие годы он только писал ей.

Теперь позвонил.

ДЕСЯТЬ-ВОСЕМЬДЕСЯТ

2012, Сан-Паулу, Бразилия


Директор Института судебной медицины Сан-Паулу потягивал кофе и читал утренний выпуск газеты «Трибуна». Он всегда приезжал на работу пораньше, чтобы в тихие утренние часы морально подготовиться к рабочему дню и узнать, что происходит в мире.

Его заинтересовала статья на первой полосе о недавней акции Миссии Феникса «Великое пробуждение», которая проходила на стадионе Морумби и завершилась вчера. Десятки тысяч человек пришли, чтобы услышать слова одного.

Этот один был некто Хавьер Скэрроу — средства массовой информации описывали его как блестящего проповедника, харизматичного духовного лидера, которого многие считают новым мессией. Он имел преданных последователей в самых разных слоях общества, экономических и политических группировках и даже среди представителей всех мировых религий. Его проповеди «вживую» собирали огромные толпы по всему миру, равно как и его выступления по телевидению, и службы в Интернете онлайн. А смысл их сводится к тому, что надо вновь обрести гармонию со вселенной.

«Несколько упрощенно, — подумал директор. — И почему столько людей хотят услышать такие простые вещи? Но, с другой стороны, может быть, возвращение к простоте — именно то, что нужно этому миру. Или уже слишком поздно — слишком непросты те угрозы, с которыми общество сталкивается каждый день». И он задумался, насколько истинно клише «назад возврата нет».

Еще двадцать минут он провел за кофе и газетой и лишь потом заглянул в ежедневник. Первая встреча сегодня у него была назначена с собственной внучкой. Она окончила университет, факультет журналистики, и пошла работать в медицинский журнал, в отдел передовых исследований в области судебной медицины. Интервью с ним было одним из первых в ее карьере.


— Доктор, — внучка держалась официально и деловито, — мой последний вопрос касается так называемых отпечатков мозга. Расскажите, пожалуйста, что это, какова точность этого метода и принимаются ли они как доказательство в суде? — Она набрала свой вопрос в ноутбуке, стоящем у нее на коленях, и улыбнулась деду через стол.

Он ответил с тем же доброжелательным выражением, тоже оставаясь в профессиональных рамках.

— Базовое различие между тем, кто виновен в преступлении, и невинным человеком состоит в том, что у виновной стороны имеется запись преступления, хранящаяся в мозгу. Невиновный человек ее не имеет. Пока не были открыты мозговые отпечатки, не было научного способа обнаружить это фундаментальное различие.

— Так мозговые отпечатки определяют вину и невиновность?

— Нет. Это дело судьи и присяжных. Мозговые отпечатки лишь дают суду неопровержимое научно обоснованное доказательство, чтобы вынести вердикт.

— Не могли бы вы объяснить, что же это такое?

— Это научный метод, определяющий, хранится ли в памяти индивидуума определенная информация. При этом замеряют реакцию электроэнцефалограммы на слова, фразы, звуки и изображения. В ходе допроса мы используем детали, с которыми виновный столкнулся бы при совершении преступления, а невинный не сталкивался, и, следовательно, не может их опознать. По реакции электроэнцефалограммы мы можем сказать, узнал объект раздражители или нет. Если подозреваемый опознал детали преступления, значит, в его мозгу имеется запись этого преступления.

— Насколько этот метод точен и нарушает ли он наше право на неприкосновенность разума и свободу сознания?

— Для определения наличия или отсутствия информации — стопроцентно… — директор повернулся к двери кабинета. — Да?

— Прошу прощения, доктор. — Вошла его помощница. — Можно вас на минутку?

— У меня интервью. Это может подождать?

Женщина поморщилась.

— Боюсь, у нас кража со взломом. — Она неподвижно застыла в дверном проеме.

Директор поднялся на ноги.

— Когда?

— По-видимому, в выходные. Взломали синий сейф.

Он обошел стол, его брови недоверчиво изогнулись.

— А содержимое?

— Пропали десять-восемьдесят.

— Боже мой!

— Что случилось, дед? — внучка закрыла компьютер.

— Подожди здесь.

— Можно мне пойти с вами?

Его мысли были уже сосредоточены на взломе, поэтому он ответил не сразу.

— Не отходи от меня.

Втроем они прошли по длинному коридору между двух рядов стеклянных дверей — с одной стороны кабинеты, с другой — помещения для медицинских исследований.

Добравшись до двойных укрепленных дверей, директор приложил свою идентификационную карточку, чтобы войти. Дальше шел другой коридор, в конце которого — двери с табличкой «Следственный материал».

Бесконечные стеллажи были заставлены тысячами стандартных коробок. Пройдя и эту комнату, директор и его помощница остановились рядом с группой лаборантов и техников в белых медицинских халатах.

На полу у стены стоял синий сейф, размером примерно с кухонную посудомоечную машину. Его дверца была распахнута, внутри — пустая полка.

Директор сердито уставился на сейф, нервно теребя усы.

— Похоже, действительно десять-восемьдесят.

— Что такое? — внучка тронула его за рукав. — Что украли?

Помощница повернулась к ней.

— Человеческие останки номер десять-восемьдесят.

— Десять-восемьдесят — это кто-то известный?

Директор поколебался, посмотрел в глаза внучке.

— Печально известный.

ЗАСАДА

1876, граница Мексики и территории Аризона


Гровс взобрался на вершину скального выступа и поднес сложенные чашечкой ладони к глазам. Сияние утреннего солнца над горными пиками слепило до боли. Он покинул Калабасас до рассвета — в только что купленным фургоне, запряженном мулами и нагруженном снаряжением. В десяти милях от города начинались горы; он остановился в ущелье и поднялся на скалу. На горизонте виднелся еле заметный след пыли, танцующий в утреннем свете. Два всадника.

Он понимал, что едет медленно и оторваться от них не сможет. Фургон ведь движется только по проезжим тропам и дорогам. Можно было бы сделать привал, подождать их здесь. Но они не будут ничего предпринимать, пока не убедятся, что он привел их к испанскому золоту. Значит, надо завести их в глубь гор и придумать такое место, где их тела никто никогда не найдет.

Через три дня Гровс вошел в горное ущелье, которое, как он помнил, лежало в трех милях к северу от затерянной долины. К счастью, никаких признаков апачей не наблюдалось. Еще в Калабасасе он слышал, что солдаты Шестого кавалерийского полка возле близлежащего Форта Уачука уничтожили не то захватили крупный отряд апачей. Он надеялся, что это были остатки отряда, устроившего засаду федералам. В тот день к пещере вернулось лишь несколько из них — и погибли при землетрясении. Когда апачи не преграждают дорогу, все гораздо проще и безопаснее. Однако Гровс понимал, что если какие-то индейцы в окрестностях еще остались, то об охране своих сокровищ они забудут в последнюю очередь.

Ему снова пришло в голову, что сокровище важно для них не своей ценой, а тем, что украдено у белых, отнято у врагов. Если бы индейцы собирались продавать или обменивать что-то из своих богатств, они давно бы сделали это. И кому бы они могли это продать? Словом, он держал ухо востро, чтобы кровожадные дикари не застали его врасплох.

Что до двух всадников, то они держались на расстоянии, отстав настолько, что сделались лишь тенями среди горных троп и лесов.

Гровс загнал фургон в укромный проход между двумя скальными стенами, выпряг мулов и выгрузил инструменты и снаряжение. Навьючив все это на спины животных, он сложил в рюкзак запас еды на три-четыре дня. У него был «кольт-скофилд» сорок пятого калибра, вдобавок он купил себе ружье для охоты на бизонов «Шарпс-Биг-Фифти», которое в кузнице Калабасаса снабдили прицелом — верная смерть с тысячи ярдов. Вооружившись таким образом, он вместе с мулами стал подниматься по извилистой тропе. Еще несколько миль — и вот она, затерянная долина, вот оно, золото апачей.

Гровс вошел в долину поздним утром. Она была такой, как он помнил. Густая роща у подножия скалы по-прежнему скрывала вход в пещеру, только кое-где деревья торчали под странными углами, а многие попадали на землю. Дно долины было завалено обломками землетрясения. Река изменила свое русло, но, кажется, ничто не мешало ее течению.

Гровс завел мулов под деревья и привязал. Даже на расстоянии он чувствовал запах разлагающейся плоти — бандитос и апачей, вместе с лошадьми. Пробившись к открытому месту возле скалы, он нашел источник зловония. Хотя стервятники и дикие звери вдоволь попировали на трупах, осталось вполне достаточно, чтобы его замутило.

Преодолевая тошноту, он пробирался между останками к скале. Часть каменной стены рухнула от подземного толчка, и узкий лаз в скале, ведущий ко входу в пещеру, частично завалило. Забравшись на кучу камней, он заглянул в проход — тот был чист. Дальше терялся в тени вход в пещеру сокровищ. Поскольку свод пещеры не обрушился, Гровсу нужно было только взорвать завал — и тогда он достигнет цели.

Гровс решил начать с золотого песка — его нельзя отследить и легко обменять на деньги. Получив достаточно денег, он собирался купить участок земли близ Калабасаса и построить там дом с укрепленным хранилищем, чтобы держать в нем оставшуюся часть клада. Потом он может заняться скотоводством или даже шахтами. Пайкс мог бы в этом помочь.

Насколько он помнил клад, понадобилось бы не меньше дюжины поездок. Но растягивать это дело было бы опасно. Он примирился с мыслью, что возьмет столько, сколько можно взять быстро. С удовлетворенной улыбкой он слез обратно и вернулся к деревьям, где забрал своих мулов и направился на юг, уходя из долины. Завтра к этому времени он будет готов к встрече с двумя всадниками.

Гровс улегся на тот же выступ над Ущельем Изменника, откуда он наблюдал истребление мексиканских солдат. Вечерело, тени удлинились и потемнели. Его шейный платок, закрывающий нос и рот, слегка ослаблял тошнотворную вонь гниющих внизу трупов. Усталый после долгой дороги, он уже готов был задремать, когда услышал стук копыт. Звук предупреждал о приближении всадника задолго до того, как он появился из-за поворота каньона. Один человек.

Гровс задумался, один это из тех двоих, которые следовали за ним, или кто-то еще. Те двое решили, что в ущелье сперва войдет только один, чтобы посмотреть, что будет? Что, если они нашли его следы, ведущие в рощу?

Может быть, для него приготовлена ловушка?

Он вставил патрон пятидесятого калибра в «Шарпс» и поймал всадника в перекрестье прицела. Представил себе штабеля золотых слитков, задержал дыхание и нажал на спуск.

В узком пространстве между стенами каньона «Биг-Фифти» ударил как пушка; эхо, казалось, будет повторять звук выстрела бесконечно, мешаясь со стуком копыт скачущей лошади. Оставшись без всадника, животное понеслось на юг и исчезло за поворотом. Через прицел Гровс видел смятое тело всадника на земле. Даже на расстоянии было видно, что пуля снесла ему полголовы.

— Извиняйте, мистер, — прошептал Гровс. — Так уж получилось.

Он полежал неподвижно, прислушиваясь, не появится ли второй всадник. Но слышен был только свист ветра в ущелье. Он подумал, не поймать ли лошадь убитого, но решил этого не делать. Если вернуться в город на чужой лошади, возникнет слишком много вопросов. Пока его вполне устраивают два мула. А скоро он сможет купить столько мулов и лошадей, сколько захочет.

Гровс встал и повесил «Биг-Фифти» на плечо. Он собирался вернуться туда, где за деревьями ждали мулы, но услышал скрип сапог по осыпающимся камням.

— Грязный убийца! — Из-за деревьев вышел человек.

Гровс затаил дыхание при виде кольта в его руке.

— Послушайте, мистер…

— Где золото? — глаза ковбоя недобро горели.

— Какое золото?

— Дурака-то не строй! — Он сделал шаг вперед.

— Не делай глупостей. — Гровс поднял руку. — Мы можем договориться.

Незнакомец сделал еще шаг вперед. Из-за деревьев вышел мул — он каким-то образом отвязался. Ковбой обернулся на звук.

Гровс выхватил револьвер и выстрелил, попав ему прямо в грудь. Из ствола «Скофилда» вырвалось облачко дыма. Ковбой повалился на колени, и теперь его глаза были полны ужаса. Гровс поднял револьвер, чтобы выстрелить еще раз, но ковбой упал вперед, ухитрившись при этом нажать на спуск.

Билли Гровса словно бы ударили в живот раскаленным добела молотом. Не в силах в это поверить, он рухнул на скальный выступ.

ЧУЖАЯ

2012, Майами


Сенека проснулась поздно, а не в половине седьмого, как всегда. Легла она тоже поздно, но все равно столько спать было ей непривычно. Должно быть, сказалось действие лекарств. Она лежала в постели, безучастно глядя в потолок. Мысли в голове путались. Даниель, все, что случилось в Мехико, джип с оранжевыми противотуманными фарами, пропавший багаж, сообщение на автоответчике…

Она со стоном откатилась от солнечного света, полосами падающего сквозь ставни. Попыталась заснуть снова, но не смогла — ее внутренние часы были установлены на полседьмого. Тем не менее вставать не хотелось. День обещал быть отвратительным, так зачем спешить?

Полчаса спустя она наконец вытащила себя из постели.

Душ смыл непрошеные слезы, но не горечь от осознания того, что, куда бы она ни пошла, она всегда теперь будет одна. Мама сказала бы: встань, оденься и пойди проветри мозги. Бренда Хант умела смотреть в корень.

Одеваясь, Сенека продумывала, что нужно сделать в этот день. С редактором она уже несколько раз говорила из больницы в Мехико. Она хотела вернуться на работу сразу же, он настаивал, чтобы она восстановила силы дома, а потом, когда будет полностью готова морально и физически, постепенно возвращалась к своим обязанностям. Она предложила написать статью о том, что произошло, но он ответил, чтобы она оставила эту тему. «Для статьи этого недостаточно», — произнес он свою любимую фразу, обычно служившую для того, чтобы выжать из журналиста максимум материала. Поэтому первым пунктом в ее повестке дня был звонок по поводу багажа. Если сумки нашли, у нее будет хотя бы часть записей, которые она делала для статьи.

Пять минут спустя, получив неутешительный ответ, Сенека бросила трубку. Интуиция у нее работала неплохо и сейчас подсказывала, что багаж не просто задержался, а потерян безвозвратно. Так что же, теперь весь день пройдет так же?

Она чувствовала себя как будто с похмелья — вялая и подавленная, с ужасом ожидала, что вот-вот заболит голова. Наверное, не стоило глотать столько лекарств. В ванной она попила воды, подставив ладони ковшиком под струю из крана. Позавтракав булочкой с диет-колой, она оделась, надвинула поглубже бейсболку, чтобы закрыть рану на голове, и вышла из дому. Начнем с самого неприятного.

— Как дела у мамы? — спросила Сенека у невысокой пухленькой медсестры, с которой познакомилась полгода назад, когда поместила мать в эту больницу.

— День на день не приходится.

— А сегодня?

Сестра пожала плечами.

Сенека понимающе кивнула и, пройдя по коридору дома престарелых «Парк Вью», вошла в комнату своей матери. Видит Бог, она терпеть не могла такие учреждения и не хотела отдавать мать сюда, однако пришлось, ради ее же безопасности и надлежащего ухода.

Бренда сидела в кресле у окна, с игрушечной собачкой на коленях, под носом — прозрачная трубочка для подачи кислорода. Хрупкая, в чем душа держится, тонкая, словно бумажная кожа испещрена темно-багровыми пятнами — результат лечения преднизоном. На прикроватной тумбочке стоял поднос с нетронутой едой. В комнате пахло застарелым потом.

— Мама? — Мать повернулась к ней, посмотрела совершенно пустыми глазами. Сердце Сенеки упало. В серых, некогда небесно-голубых глазах был только туман, и такой же туман был у нее в голове.

— Белль, ты принесла карты? — голос звучал хрипло и слабее, чем обычно.

Сенека перевела дыхание. Глубоко вдохнула.

— Мама, это я, Сенека. — Она подошла ближе к матери. Бренда наклонила голову.

— Карты? Мы не можем играть без карт.

Сенека часто слышала воспоминания матери о подруге Белль, еще одной вольной душе из числа ее друзей по колледжу. Среди других ее приключений, таких как сидячие забастовки и марши протеста, была поездка в Вудсток в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, три дня мира, любви и музыки, и наркотиков, конечно, тоже. Завтрак в постель на четыреста тысяч человек, как любила говорить ее мать. Это была цитата, но она никогда не могла вспомнить, кто это сказал на фестивале. Другая ее любимая фраза была: «Если ты помнишь шестидесятые, то тебя там на самом деле не было».

Теперь на ее мать было тяжело смотреть — волосы совершенно седые и непричесанные, артритные шишки на пальцах, глубокие складки вокруг рта, скрипучий голос бывшего курильщика и эти пустые глаза… Сухие губы потрескались… Давно исчез даже след прежней страстной, активной, полной жизни женщины с тягой к некоторой дикости.

— Нет, мама, это не Белль. — Она нежно взяла мать за подбородок, чтобы удержать ее внимание. — Это Сенека, твоя дочь. Почему ты не ешь? Мы же говорили об этом в прошлый раз. Помнишь?

Она знала, что у матери есть некоторые задатки примадонны, и отказ от пищи может оказаться уловкой для привлечения внимания. На мгновение у нее в сердце вспыхнул гнев, смешанный с горечью.

— Ты же понимаешь, что тебя убивает не эмфизема, ты сама довела себя до такого состояния…

Впрочем, Сенека пришла не для того, чтобы ссориться с матерью. Но она не могла смириться с тем, что теряла последнего на свете человека, который любил ее, интересовался ею. А Бренда любила ее, пока…

Мать смотрела безучастно, и Сенеку вдруг прорвало:

— Как тебе удавалось оставаться всю жизнь такой сильной? Такой уверенной и независимой? Пока ты не заболела, у тебя не было ни тени сомнения, ни секунды нерешительности. Всегда такая, черт возьми, непреклонная. И почему эти качества не перешли ко мне? Мне кажется, я не выдержу, не выдержу… — Она отвернулась от Бренды. — Черт, что я говорю? У меня такое несчастье… — Она подавила рыдание. — Мама, Даниель…

— Я думаю, Белль мухлюет. Но я позволяю ей выиграть. Для нее очень важно выиграть. — Даже эти несколько слов вызвали у Бренды одышку.

Подождав еще немножко, Сенека взяла ее за руку.

— Они хоть заботятся о тебе, мама? У тебя все в порядке?

— Да, но мне нужны игральные карты.

Сенека подошла к краю кровати и села.

— Надеюсь, у тебя все в порядке. — Она погладила мать по руке. — Думаю, ты бы мной гордилась. У меня были чертовски трудные две недели, но я еще на ногах. — «Звучит глупо, зато правда», — подумала она.

Было так странно разговаривать с Брендой, которая даже не узнает ее. Мать стала совсем чужой. Бывали дни, когда у нее случались непредсказуемые моменты прояснения. Поначалу периоды ясности были более долгими, но с годами сократились до нечастых искр, которые болезнь быстро гасила.

Сенека не представляла, как зацепить и вытянуть к реальности хотя бы небольшую часть сознания матери. После короткой паузы она начала сначала:

— Я только что вернулась из Мексики. Помнишь, я говорила, что мы с Дэном собираемся там пожениться? Помнишь?

— Ты заказала ушные свечи?

Сенека закусила нижнюю губу. До того как ее мать заболела болезнью Альцгеймера, она владела магазинчиком товаров альтернативной медицины. Ушные свечи были из его ассортимента.

— Да. Их уже отгрузили. — «Невинная ложь».Магазин продан год назад. Он никогда не был прибыльным, но в нули выходил. Она посмотрела на мать и ее привычно замутило. — Но я проверю еще раз. Мы не останемся без ушных свечей!

Сенека встала и поцеловала мать в лоб.

— Я люблю тебя, мамочка, — прошептала она. — Мне тебя очень не хватает.

— И не забудь эхинацею. Скоро сезон гриппа.

— Конечно. — Сенека помолчала. — Я обо всем позабочусь.

— Мне так хочется пить.

Сенека взяла с ночного столика пластиковый кувшин для воды. «Не просто пуст, а сух, как Аравийская пустыня. Когда его в последний раз наполняли? Пластиковая чашка в том же состоянии. Сучьи дети».Она схватила и кувшин, и чашку.

— Сейчас принесу воды.

Бренда Хант улыбнулась, но Сенека понимала, что не ей.


В коридоре Сенека остановилась у поста медсестер.

— Извините, — сказала она, глядя на молодую медсестру, которая болтала по мобильному, жеманно наклонив набок голову и хихикая. — Извините! — повторила она несколько громче.

Сестра закрыла телефон.

— У моей матери совсем нет воды, — сказала она негромко, но так, что ее голос был слышен очень хорошо и очень далеко.

— Скоро кто-нибудь придет…

— Нет, — сказала она еще громче. — Не «скоро», а сейчас. У нее нет воды уже бог знает сколько времени, и она очень хочет пить.

— Мы делаем обходы. Вы же понимаете, она не единственный пациент в клинике. Мы стараемся как можем.

Сенека с размаху поставила кувшин и чашку перед ней на стол.

— В этом кувшине воды нет уже несколько часов, а может, и дней. Как можно оставить ее без воды? Она ничего не ест. Кто-нибудь это заметил? Я не могу здесь стоять целый день — каждый день — и следить, чтобы она получала необходимый уход! За это я плачу вам!

— Мисс Хант, успокойтесь.

Сенека обернулась на голос — это была старшая медсестра, которую она встретила, едва войдя в больницу.

— Я очень хочу успокоиться. Ничего так не хочу, как душевного спокойствия. Я очень хочу быть уверена, что когда я отсюда уезжаю, о моей матери заботятся. Она сегодня поела? Вы поменяли ей пеленку?

— Мы все…

Сенека сказала негромко и спокойно:

— Просто налейте ей воды в кувшин, ладно? Если это не слишком сложно.

— Сейчас, — сказала сестра и забрала кувшин и чашку.

Сенека повернулась к выходу. Но прежде чем отправиться к машине, она зашла в бухгалтерию «Парк Вью» и выписала чек за этот чертов уход на следующий месяц. Сев в машину, она вставила ключ в зажигание, но поворачивать не стала, а положив руки на руль, опустила на них подбородок. Мать надо переводить в другое место, получше. Но это дорого. В журнале ей платили прилично, но не запредельно. Срок аренды квартиры истекает. Другую квартиру, где они собирались жить с Дэном, она не потянет, и вряд ли она получит назад задаток. И что, если ей не удастся возобновить аренду?

В одном можно не сомневаться: если сидеть здесь и раздумывать обо всем об этом, к лучшему ничего не изменится.

— Встряхнись, Сенека. — Она выпрямилась на сиденье и повернула ключ. — Вперед, навстречу миру! Давай решать проблемы по мере их поступления.

В списке дел на утро еще значилось: разобраться с арендой квартиры и принять решение по поводу сообщения на автоответчике.

Десять минут спустя Сенека уже сворачивала в гараж своего дома. И вдруг резко нажала на тормоз.

— Поверить не могу!

На ее законном месте был задом запаркован темный «мерседес» — внедорожник с оранжевыми противотуманными фарами.

СЧАСТЛИВЧИК

1876, север штата Сонора, Мексика


Гровс открыл глаза. Полная луна сияла прямо над головой. Что-то разбудило его. Но он не мог припомнить…

Рычание! Звук раздавался совсем рядом. Два, может, три зверя.

Он сел. В серо-стальном сиянии луны пара койотов стояла над трупом ковбоя, которого он застрелил. В глазах у них отражалась луна, оскаленные клыки сверкали.

Он потянулся к револьверу. Крепко обхватив рукоятку, он уже начал целиться, как вдруг ужасный крик разорвал ночную тишину. Койоты подняли головы и принюхались. Их позы перестали выражать угрозу. Это был горный лев, пума, причем близко.

Еще один вопль, теперь всего в нескольких ярдах. Койоты сорвались с места и умчались вниз по тропе в овраг.

Гровс встал на ноги, готовый стрелять, как только гигантская кошка приблизится. Он знал, что она пришла за телом…

— Какого черта? — он глянул вниз и схватился за живот. Рубашка затвердела от засохшей крови. Ковбой его подстрелил, вспомнил он. Боль была ужасной, его швырнуло на землю. Он никак не мог выжить, если ему кишки разорвало. И тем не менее…

Пулевое отверстие на рубашке подтверждало, что пуля действительно в него попала. Он провел пальцами по животу. Вот рана, она болезненно реагирует на прикосновение, но она почти зажила!

Краем глаза Гровс заметил движение. Пума бесшумно спрыгнула со скального уступа, приземлившись недалеко от мертвого тела, припала к земле и приготовилась к прыжку, подняв переднюю лапу. Гровс стоял неподвижно, сдерживая дыхание. Пума начала подкрадываться к трупу ковбоя. И к Гровсу.

Не сводя с нее глаз, он опустил руку и выхватил револьвер.

БУМ!

Выстрел огласил Ущелье Изменника, эхо заметалось между скалами. Пума метнулась вверх по склону и исчезла во тьме. Выстрел ушел в «молоко», но хоть хищник ушел.

Пытаясь собрать мысли воедино, Гровс повесил на плечо «Биг-Фифти». Потом зашел в рощу, поискал мулов. Не нашел. В лунном свете спустился по узкой тропинке на дно ущелья и там обнаружил труп одного из мулов — видимо, тот впал в панику еще при первой перестрелке и сорвался со скалы, пытаясь сбежать. Второго мула не было видно. Жизненно важно не только найти его, но и вторую тягловую единицу, чтобы тащить фургон. Может быть, какая-нибудь из ковбойских лошадей еще не ушла далеко.

Гровс шагал на юг по каменистой долине, потирая живот и пытаясь понять, почему на нем столько засохшей крови, а от раны лишь едва заметный след. Почему он все еще жив? Невозможно поверить в чудо, но в два чуда…

Может быть, он мертв, только не знает этого?


На рассвете Гровс отыскал мула в каньоне с отвесными стенами к югу от Ущелья Изменника. Потом увидел лошадь одного из всадников. В городе придется объяснять, откуда лошадь. Что ж, скажет, что повезло: когда один его мул издох от укуса змеи, в ущелье он нашел эту беспризорную лошадь.

Он сел в седло и, ведя мула в поводу, поехал назад. Медленно двигаясь по ущелью, усыпанному останками федералов, он посматривал вверх, на вершину хребта. Мелькание черных крыльев показывало, что грифы уже собрались пообедать ковбоем, которого он застрелил. А скоро Гровс наткнулся на тело первого ковбоя. «Биг Фифти» разнесло ему голову куда круче, чем ожидал Гровс. В конце концов, это ружье валит бизона с одного выстрела. Грифы, пировавшие у трупа, сердито отодвинулись, чтобы пропустить Гровса. Оглянувшись через плечо, он увидел, как они, размахивая крыльями, прыжками возвращаются обратно, чтобы продолжить пир.


У края зарослей Гровс задержался и оглядел обе стороны затерянной долины. Он слышал одинокий вороний крик, отдаленное журчание ручья, шепот ветра. Никакого движения.

Он повернулся, прошел между деревьями к подножию скалы и заложил динамитные шашки под основание кучи камней, закрывающей проход к пещере. Нагнулся, чиркнул спичкой о скалу и поджег фитиль. Несколько секунд понаблюдал, как тот горит, потом быстро отошел через рощу к зарослям кустарника в нескольких сотнях ярдов.

— Ну-ка приготовьтесь, ребятки, — сказал он, подходя к привязанным мулу и лошади. Если тот, другой, мул сломя голову бежал от выстрелов, как-то они отреагируют на взрыв.

Через полминуты раздался приглушенный грохот, земля вздрогнула, над вершинами деревьев заклубилось облако пыли, но его унес ветер.

— Посмотрим на дело наших рук. — Он отвязал животных, разобрал поводья и повел их к деревьям. Его глазам предстала куча камней, разбросанная взрывом. Препятствие в начале узкого прохода почти исчезло. Опять удача.

Гровс снова привязал животных и устремился по узкому проходу в скалах ко входу в пещеру. Нашел факел, зажег и вошел в сокровищницу апачей. И вот он уже стоит, обводя восхищенным взглядом груды золота, сундуки с сокровищами и сотни бесценных вещей, собранных индейцами.

Когда свет факела засверкал на поверхностях из драгоценного металла, Гровс глубоко вздохнул и потрогал дыру в рубашке, там, куда попала пуля.

— Я счастливчик, — произнес он и направился к сумкам с золотым песком.

АЦТЕКА

2012, Багамские острова


Скэрроу смотрел, как остров Андрос вырастает из серых туч. Иллюминатор «лирджета» косой сеткой расчерчивал дождь. Самолетик на шесть пассажиров выскочил из шторма и круто пошел на посадку в международном аэропорту Андрос-тауна. На носу самолета был изображен пылающий красный феникс, восстающий из огненного ада.

Он взглянул на сиденье напротив. Ремни безопасности удерживали на нем белый ящик размером примерно с микроволновую печь. Надпись на крышке гласила: «Институт судебной медицины Сан-Паулу, образец номер 1080».

Через несколько минут Скэрроу стоял под легким дождем и наблюдал, как его люди грузят ящик для образцов в багажник «бентли-континенталя». Его ближайший помощник Койотль держал над его головой зонтик. Закрыв багажник, Койотль продолжал защищать его от дождя, пока он садился на водительское место, потом обошел машину и сел на пассажирское сиденье. Скэрроу тронул машину с места и через предангарную площадку выехал на двухполосное шоссе, ведущее на север.

Койотль по мобильному обсуждал с поварами приготовления к ужину. Скэрроу посмотрел на красивого молодого мексиканца, служившего Миссии уже больше пяти лет. Он был персональным помощником Скэрроу, занимался его личными делами, а также то и дело возникающими спецпроектами, включая последний, в Мехико. Скэрроу искал работника — этнического ацтека и выбрал Койотля, потому что тот имел диплом историка со специализацией по Латинской Америке и обширные книжные знания о древней империи ацтеков. И Койотль много раз доказал свою безграничную верность.

Минут через десять из дождевой мглы показалось черное строение в форме ступенчатой пирамиды. В семидесятые годы двадцатого века индустриальный гигант «Гровс Ламбер» вырубил большую часть хвойных лесов северного Андроса. Сейчас из земли темно-зелеными солдатами вставали ряды вновь высаженных сосенок. А вдали, в глубине этого леса, был построен его дом — Ацтека, шестиэтажный монумент, достигающий небес, как великие ацтекские пирамиды его родной Мексики. Вот и высокая стена вокруг Ацтеки, украшенная затейливой резьбой с древними пиктограммами и глифами. Он свернул к распахнувшимся воротам, вооруженная охрана отсалютовала ему.

Пока «бентли» скользил по обсаженной пальмами подъездной дороге в милю длиной, Койотль закончил разговор.

— Утка по-пекински и ваш любимый острый суп из Сингапура. И пиво «Тайгер».

— Замечательный ужин для возвращения домой, — Скэрроу нажал кнопку на пульте, открыв одну из дюжины дверей гаража на нижнем этаже Ацтеки. Он загнал «бентли» внутрь и заглушил пятисотпятидесятисильный двигатель. В гараже стало тихо.

— Как себя чувствует Уильям?

— Беспокоен и вспыльчив. — Он посмотрел Скэрроу в глаза. — Но, по крайней мере, он принимает лекарства.

— А наш последний гость?

— Мэри — как ребенок рождественским утром. Удивительные открытия следуют одно за другим. Глаза горят от возбуждения.

— Что остальные апостолы?

— С каждым днем чувствуют себя все увереннее в новых ролях.

Голос Скэрроу изменился, в нем появилась угрожающая нотка.

— А какова ситуация с оставшейся в живых в Мехико?

Койотль наклонил голову, извиняясь.

— Надеюсь скоро уладить этот вопрос. Это был мой просчет.

— Найдите ее и позаботьтесь о решении проблемы. — И он сменил тему. — Коробку пусть извлекут из багажника и поместят в лабораторию. Завтра утром поставьте первым номером встречу с пластическими хирургами. Еще многое предстоит сделать.


Скэрроу отрыл дверь прихожей пентхауса на верхнем этаже Ацтеки. Движение двери автоматически привело в действие вентиляторы, не дающие воздуху снаружи попасть внутрь вместе с ним. Дезинфицирующие химикаты, подаваемые через спринклеры, затягивали помещение туманом. Скэрроу обул одноразовые больничные бахилы и, вскрыв целлофановую упаковку, надел поверх костюма зеленый бумажный халат. Подготовившись таким образом, он открыл стальную дверь и вошел в пентхаус. Тяжелая дверь стремительно захлопнулась у него за спиной.

Скэрроу подождал, пока глаза приспособятся к тусклому свету в гостиной. Кондиционер охлаждал воздух так сильно, что он почти видел собственное дыхание. Глухие толстые шторы полностью закрывали зеркальные окна во всю стену.

Воздух был пропитан запахом антисептиков, почти как в больнице. С ними смешивался сильный и резкий запах индийских благовоний. Их дым стлался по комнате, Скэрроу стоял словно среди облаков. Из проигрывателя где-то в дальнем углу лилось гудение австралийских трещоток и дудок диджериду.

Скэрроу шел из комнаты в комнату, пока не добрался до приоткрытой двери спальни.

Он открыл дверь. В центре комнаты стояла постель под пологом из тонкой сетки, закрывающим ее со всех сторон. Запах благовоний заставил его закашляться. Сотни горящих свечей были расставлены по столам и тумбочкам. В их свете комната казалась нереальной.

Скэрроу подошел к краю кровати и остановился.

— Воду для чая недокипятили, — произнес голос из-под сетки.

— Это дистиллированная вода. — В ответ Скэрроу услышал неодобрительное ворчание. — И ее кипятили полчаса, прежде чем заваривать.

Его глаза привыкли к тусклому свету, и он увидел, что человек уселся на кровати. Костлявая рука откинула полог, и вот человек стоит в нескольких футах от Скэрроу.

Билли Гровс был высок и худ, на нем были белая рубашка с длинными рукавами, трусы и ковбойские сапоги на босу ногу. Недельная щетина делала его лицо белым и нездоровым. Из-под кустистых бровей смотрели усталые глаза. Он подошел к креслу и сел.

— Как ты себя чувствуешь, Уильям?

— Меня пытались отравить.

— Зачем ты так говоришь?

— Ты пробовал еду?

— Это та же еда, какую тебе готовят с тех пор, как мы переехали сюда. Никто не пытался тебя отравить.

— Думаю, это чертовы апачи. Они хотят наказать меня.

— Нет никаких апачей, по крайней мере на Багамах.

— Кто-нибудь спрашивал про золото?

— Нет.

— Нельзя, чтобы о нем узнали.

— Золота давно нет, Уильям, — он подошел к Гровсу и пощупал ему пульс.

— Мне здесь не нравится. Я хочу на ранчо в Аризоне. Даже в Греции, даже на острове в Таиланде было лучше, чем здесь.

— Ранчо продано тридцать лет назад, — Скэрроу отпустил запястье Гровса. — Ты принимаешь свои лекарства?

— Они мне не нравятся.

— Они делают тебя спокойным и уравновешенным. Уменьшают уровень тревоги. Их надо принимать. Без них ты можешь впасть в депрессию.

— Что случилось с золотом?

— Ты отлично знаешь, что с ним случилось.

— Где плат? Его нет в убежище. Что ты с ним сделал?

— Он в безопасном месте. Не волнуйся.

— Почему здесь так жарко?

— Здесь холодище, Уильям. Я надеваю парку, когда захожу сюда.

Он с жалостью посмотрел на Билли Гровса — сто семьдесят лет сильно отразились на его рассудке. Сам он прожил почти пятьсот — и пребывал в здравом уме и твердой памяти. Но Скэрроу видел разницу. В отличие от Гровса, бессмертие было дано ему вместе с предназначением. И скоро он свое предназначение выполнит.

— Они мало кипятят воду, — Гровс нервно огляделся, как будто ожидая, что из тени появится кто-то еще. Потом посмотрел Скэрроу в глаза. — Я хочу знать, где плат. И что ты делаешь с этими людьми.

— С какими людьми?

— Которых откапываешь.

СЛИШКОМ ПОЗДНО

2012, Майами


У Сенеки на секунду перехватило дыхание, потом она заставила себя успокоиться. Возможно, это просто совпадение. Она выбранила себя за то, что допустила мысль, будто этот самый «мерседес» преследовал ее прошлой ночью, поставила машину на соседнее гостевое место и осталась ждать. Сквозь тонированные стекла она не видела, есть ли кто-нибудь в «мерседесе». «А такая сильная тонировка не противозаконна?»Через несколько минут она набралась смелости, вылезла из машины и подошла к внедорожнику. Он и впрямь как две капли воды был похож на машину, которая напугала ее вчера. Но на дорогах Южной Флориды множество «мерседесов»-внедорожников.

Подойдя к водительской двери, она постучала в стекло. Не получив ответа, приложила ладонь к стеклу и заглянула внутрь. Автомобиль был пуст. Все нормально.

Заставив себя прекратить волноваться, Сенека вернулась в машину и собрала вещи. Вошла в дом и, гремя ключами, поднялась по лестнице к своей квартире. Вставила ключ в замок, но дверь была уже открыта. Она отступила на шаг. «Может, это и не паранойя. Позвонить девять-один-один? А если я просто забыла запереть дверь? Вот так вызовешь полицию, а потом окажется, что сама не заперла дверь, и будешь выглядеть дура дурой». Сенека нажала на ручку и открыла дверь.

На диване сидел мужчина. Она узнала его по фотографиям, и голос на автоответчике принадлежал ему же. Она судорожно вдохнула, и воздух показался обжигающим.

Мужчина встал. Гораздо выше шести футов, под накрахмаленной рубашкой и брюками с идеальной складкой — хорошо сложенное тело в неплохой форме, особенно для его возраста. Коротко подстриженные темные волосы присыпало «серебро», гуще всего на висках. Несколько морщин прочертили оливковую кожу его лица.

— Привет, Сенека. Не напугал? Я твой…

Сенека выдохнула воздух сквозь стиснутые зубы.

— Я отлично знаю, кто ты. Чего ты хочешь?

— Я предвидел, что получится неловко, но надеялся, что не настолько. Я понимаю, почему ты так ведешь себя, но все-таки я — твой отец.

Сенека бросила ключи и сумочку на столик у двери.

— Нет. Отец — это тот, кто воспитал.

Альберто Палермо закатил глаза.

— Ты предпочитаешь выражения твоей матери? Донор спермы? Источник гамет?

— Я ничего не предпочитаю. У меня не было отца.

Эл с болью зажмурился и снова открыл глаза.

— Да, наверное, ты так и считаешь. Это был выбор твоей матери. Ты знаешь, что я никогда не переставал о тебе думать. Сколько писем я тебе послал, сколько открыток! Забыл я хоть раз про день твоего рождения? Я даже не знаю, передавала ли это все тебе твоя мать. Надеюсь, передавала. — Сенека почувствовала укол совести, но лишь на секунду. Мать передавала его послания, и Сенека сохранила их; сейчас они лежали в коробке в стенном шкафу. Но он никогда не звонил. Во многих его письмах последнего времени была просьба о встрече, но решать он предоставлял ей. Она не отвечала — и тем самым отказывала.

— Как дела у матери?

— Почему бы тебе к ней не зайти? Мама тут, в городе, всего в нескольких минутах езды отсюда. Я дам тебе ее адрес, можешь нанести неожиданный визит, как сейчас. — Ее лицо вспыхнуло.

Эл поднял руки ладонями к ней.

— Ты можешь хоть минуту не огрызаться?

Она делано рассмеялась.

— Вот как? Ты никогда не участвовал в моей жизни, потом, как гром среди ясного неба, я получаю послание, что ты едешь ко мне, и ты даже не дал себе труда подождать приглашения или хоть ответа. Ты вломился в мою квартиру. И у тебя хватает наглости предлагать мне не огрызаться? — Сенека, тряхнув головой, откинула волосы назад. — Большим начальником ты стал.

— Сенека, я много лет пытался поговорить с тобой. Но твоя мать этого не хотела. Я знаю, что иду против ее воли, но моложе я не становлюсь. Я понимал, что если постучу в твою дверь, ты не откроешь. Это было ясно, ты ведь никогда не отвечала на мои письма. Я решил рискнуть, зная, что вызову твой гнев. Поэтому я…

— …влез в мою квартиру. Если ты действительно понимаешь меня, может, просто уйдешь, пока я не вызвала полицию и тебя не арестовали за проникновение со взломом?

— Ты не хочешь узнать, зачем я здесь?

— О, это я и так знаю. Ты испытываешь чувство вины за то, что бросил меня. И теперь, через столько лет, ты хочешь, что — подружиться? Проявить отцовские чувства? Все загладить? Да?

— Я хочу уладить отношения между нами. Вот так будет правильно. Я знаю, что ты пережила большое горе. Я подумал, что тебе нужна помощь, нужен друг. Кроме того, еще я хочу убедиться, что за твоей матерью хорошо ухаживают, прежде чем она…

— Умрет? Моя мать умерла год назад, когда перестала узнавать меня. В тот день я стала сиротой, — Сенека почувствовала комок в горле. Но она бы прокляла себя, если бы заплакала перед этим человеком.

Эл опустил глаза, потом снова посмотрел на нее.

— Я хотел помочь.

— Мне не нужна твоя помощь.

— С тех пор как я в последний раз видел твою мать, много воды утекло. Но я думал о ней — и о тебе — каждый день. Сенека, ты многого не знаешь. — Он сделал паузу. — Я помню день, когда ты родилась. Я там был. Она тебе говорила?

Сенека не ответила. Мать вообще никогда об этом не говорила.

— Ты права в одном. Я хочу начать сначала, хочу быть тебе отцом, хочу познакомиться со своей дочерью. Ушедших лет не вернуть, есть только дни впереди.

— Ты умираешь, что ли? Нужна моя почка?

Эл засмеялся.

— Ты совсем как Бренда. Цинична и быстро соображаешь. Нет, я не умираю и пересадка органов мне не нужна. Я всегда хотел быть частью твоей жизни, это то…

— Ну, так и был бы. И, быть может, ты слышал, что циники получаются из обжегшихся романтиков.

— Как я сказал, это был выбор твоей матери.

Зная Бренду, Сенека не сомневалась в этом ни секунды. Единственное откровение, которым мать поделилась с ней касательно Эла Палермо, было то, что они познакомились в Вудстоке в 1969 году, провели вместе потрясающий уик-энд, и секс был фантастический. Почему матери захотелось рассказать ей про секс, она понять не могла. Но таков был стиль ее матери — порывистый, смелый, открытый, без умолчаний. Потом мать и Эл встретились снова семь лет спустя, на конференции демократической партии. У них возникли серьезные отношения, которые длились больше года. Бренда забеременела Сенекой. На этом воспоминания об Эле, которыми сочла нужным поделиться Бренда, обрывались, как будто он перестал существовать. Единственное, что она сказала, — он ее предал. Без подробностей.

— Если ты действительно хотел остаться в моей жизни, ты должен был найти способ. Ты должен был придумать что-нибудь получше, чем письма, открытки и фотографии. Ты хотел, чтобы я их хранила? Они были от незнакомца, которого я никогда не знала. Они ничего не значат. Просто бумага. У тебя была масса других возможностей. И я не знаю закона, который мог бы тебе помешать.

— Нет, — он покачал головой. — Нет такого закона. Только желание твоей матери. Она была такая… независимая. Бренда-феминистка, так я ее дразнил. Она не нуждалась во мне, да и ни в каком другом мужчине.

Сенека обуздала эмоции. Она именно что хранила все его письма, и это причиняло ей боль. Благодаря этим письмам он стал для нее реальным, родным. Она по нему скучала, ей не хватало его. Но он не заслужил того, чтобы знать об этом. Она не собиралась пускать его в свою жизнь. Слишком поздно. Она прекрасно обходилась без него до сих пор и теперь не хотела, чтобы ей причиняли боль. Если отец сегодня ворвется в ее жизнь, а завтра внезапно исчезнет… Нет, она не позволит себе стать уязвимой.

— Ты сказала о других возможностях, которые я мог бы испробовать. Придя сюда, я делаю именно это.

— Поздно. Уходи.

— Ты неправа. Ты не знаешь всего.

ПЕРВОЕ ДЕЛО

1881, Ногалес, территория Аризона


— Джентльмены, это Чарли Пайкс, мой партнер и генеральный управляющий компании «Земля и недра Калабасас».

Гровс стоял под усеянной дрожащими желтыми цветами паркинсонией, внутри крепких стен его ранчо. Десятикомнатная постройка была возведена из необожженного кирпича и имела стены в двадцать пять дюймов толщиной. Ранчо стояло на холме; все окрестности великолепно просматривались. Построенное у слияния Потреро Крик и реки Санта-Крус, оно представляло собой впечатляющее зрелище для тех, кто осмелился бы появиться поблизости. Но появившиеся там скорее всего встретились бы с кем-нибудь из пятидесяти вакерос Гровса — людей, одинаково привычных к ружью и лассо. Вакерос охраняли Гровса и его стадо в пять тысяч голов от скотокрадов и апачей. Не зная того, вакерос охраняли и подвал ранчо, наполненный сокровищами из пещеры апачей. При помощи Чарли Пайкса, пробирщика, с которым Гровс познакомился, продавая первые испанские золотые монеты, он обменял большую часть золота и серебра из горного клада на деньги и поместил их на банковские счета в Сан-Франциско, Сент-Луисе и Чикаго. Часть денег он потратил, купив сотни тысяч акров земли на юге Аризоны. Пайкс неоднократно объяснял ему, что в его положении самое лучшее — делать правильные инвестиции.

Гровс смотрел, как Пайкс вышел вперед и пожимает руки Леланду Симпсону и Мэтью Хопкинсу.

— Рад вас видеть, — Пайкс учтиво кивнул каждому.

Симпсон и Хопкинс были предпринимателями, которые обеспечивали финансирование строительства Южной тихоокеанской железной дороги. Симпсон был директором-распорядителем, а Хопкинс служил юридическим советником.

Они уселись в деревянные кресла под желтым деревом, и слуга-мексиканец принес им лимонаду. Наблюдая, как они берут стаканы, Гровс почувствовал секундную неуверенность. Эти двое были самыми богатыми людьми в регионе, они субсидировали пересекающую Аризону железную дорогу. Он собирался сделать им безумное предложение, которое должно было обеспечить его деньгами надолго. А по мере того как дни шли за днями, Гровс, глядя в зеркало, мучительно чувствовал, что инвестиции потребуются очень и очень долгосрочные.

— Ваше предложение несколько необычно, мистер Гровс. — Симпсон отпил глоток лимонада.

— Думаю, мое предложение сэкономит вашей железной дороге кучу денег, а заодно принесет некоторую выгоду мне и моей ферме.

— В чем именно будет состоять некоторая выгода? — поинтересовался Хопкинс. — Вы предоставляете аренду земли под дорогу за половину цены, которую запрашивают ваши соседи-фермеры. И просите только десять центов за каждый вагон, проходящий через вашу землю?

— Мистер Гровс человек нежадный, — сказал Пайкс. — Вы же понимаете выгоду этого.

— Кто-то может подумать, что мы вас грабим, мистер Гровс. — Симпсон осушил стакан. — Сдается мне, чтобы получить заметную прибыль, вам нужно прожить еще лет пятьдесят или больше.

Гровс улыбнулся.

— Единственное условие — я против ограничения сроков нашей сделки. Как ты это назвал, Чарли?

— Бессрочное отчисление, мистер Гровс.

— Именно так. Отчисление навсегда. Чтобы моим детям и их детям было на что рассчитывать.

— Хорошо, сэр, — сказал Симпсон. — Если вы хотите именно этого, то документы на подпись у нас уже готовы. Мистер Хопкинс любезно составил их заранее. Хотите, чтобы ваш юрисконсульт проверил их?

— Вы честный человек, мистер Симпсон? — Гровс посмотрел ему в глаза.

— Мне бы хотелось так думать.

Хопкинс вытащил документы из внутреннего кармана.

— Тогда нет нужды звать законника, — Гровс взял бумаги и повернулся к Пайксу, который протянул ему вечное перо. — Понимаете, джентльмены, я только учусь читать и писать. Но пока хватит и моего значка. Мой партнер засвидетельствует.

— Для меня вполне достаточно, — Симпсон ухмыльнулся.

Гровс поставил крестик на пунктирной линии.

— Тогда по рукам.

ПРОЦЕДУРА

2012, Багамы


Скэрроу наблюдал на большом плазменном мониторе за тем, что происходит в генетической лаборатории. На экране было видно, как доктор Раймонд Блэкли и его люди в белых лабораторных халатах открывают коробку с образцом десять-восемьдесят. Несмотря на то, что их лица скрывали капюшоны и хирургические маски, он узнавал каждого. Три года назад Скэрроу лично набирал их из крупнейших университетов и исследовательских центров. Он давал каждому эксперту возможность проводить спорные эксперименты, которые в их собственных странах были нарушением закона. Блэкли раньше руководил исследованиями стволовых клеток в институте Фримена в Ла-Хойе. Рядом с ним стояли эксперты по пластической и реконструктивной хирургии, генетике, ускоренной регенерации тканей и молекулярной биологии. Здесь же стоял бывший исполнительный директор электронной фирмы, которая изобрела «Энгейдж» — первый беспроводной процессор, имплантируемый в мозг и запрограммированный так, чтобы пациент мог думать на своем родном языке, а говорить на другом. Вживленный имплант воспринимал импульсы нейронов, отвечающих за речь, и переводил мысли на английский. Также он работал как входной дешифровщик, переводя воспринимаемую речь на язык пациента.

Каждый из этих специалистов уволился или ушел в отпуск ради того, чтобы жить на территории Ацтеки. Им были предоставлены роскошные квартиры и оборудованные по последнему слову техники лаборатории. На их банковские счета поступало больше денег, чем они могли бы заработать за несколько жизней, и все это тайно финансировалось Миссией Феникса.

Выполнив свои задачи, врачи и ученые вернутся в свои страны, принеся с собой знания, приобретенные за время работы в Ацтеке. Скэрроу уверял, что в будущем их, без сомнения, ждут грандиозные гранты и престижное положение в научном и медицинском сообществах, возможно, даже Нобелевские премии по медицине, психологии и химии. Их задачей было создание совершенных методов восстановления тел и возвращение к жизни двенадцати определенных экземпляров. Какие бы ни потребовались ресурсы, он снабжал свою команду без лишних вопросов.

Конечным результатом проекта должно было стать создание его двенадцати апостолов-фениксов, получивших новую жизнь, новые тела и даже новые лица. Эти двенадцать избранных будут натренированы и отправлены в свои родные страны, чтобы совершить человеческие жертвоприношения, необходимые для возвращения вселенной к порядку. И когда придет день расплаты и его боги будут умиротворены, он даст этим двенадцати высшую награду.

Скэрроу уселся в кожаное кресло в своем театре наблюдений. Койотль, сидя рядом с ним, негромко говорил по сотовому со старшим директором-распорядителем Миссии Феникса в Москве. Он закрыл телефон.

— Возникли некоторые препятствия к проведению проповеди на Красной площади. Это будет стоить примерно на десять процентов больше запланированного. Они представят еще один список городских чиновников, которым придется заплатить.

— Что ж, такова цена бизнеса.

— Есть и хорошие новости. Миссия в Бразилии принесла более двадцати пяти миллионов долларов с тех пор, как вы вернулись оттуда. Вы определенно понравились им там в Сан-Паулу.

— Им понравилось послание.

— И посланец.

Скэрроу не отводил глаз от плазменного монитора, где извлекли из коробки череп образца десять-восемьдесят — Йозефа Менгеле, печально известного врача нацистских концлагерей, получившего прозвище Ангел смерти. Когда пустые черные глазницы, казалось, уставились прямо на него, он почувствовал дрожь возбуждения. Он представил, как отреагировали бы врачи, если бы узнали, с чьими останками работают, — многие из них были евреями. Он наблюдал, как кости одну за другой достают из коробки и выкладывают на большой стол из нержавеющей стали под яркими хирургическими лампами. Каждый шаг фиксировался несколькими камерами высокого разрешения.

Скэрроу слушал, как врачи обсуждают состояние останков и решают, какую часть скелета измельчить для получения ДНК. Обычно это был палец руки или ноги — часть тела, которая будет отсутствовать в конечном продукте. « Невысокая цена», — подумал Скэрроу.

— Апостолов вы выбрали интересных, — сказал Койотль. — О некоторых из них я почти ничего не знал, как, скажем, о Тимуре и Мэри. Но до сих пор все они были… знаменитостями. А вот Элизабет… Она мне нравится.

— Не сближайся чересчур ни с кем из них, Койотль. Дружба и романы помешают их тренировке и адаптации. Я заметил, как ты подкатывался к Мэри. Удовлетворяй свой сексуальный аппетит где-нибудь на стороне. — Он отвел глаза от монитора и посмотрел в глаза своему начальнику штаба.

Койотль ответил недоброй ухмылкой.

— А Мэри была бы отличной победой.

— Мои апостолы под запретом.

— Почему?

— Ложась в змеиное логово, ты обречен на укус.


— На этот раз мы хотим попробовать кое-что изменить, — доктор Блэкли сидел в просторной столовой со Скэрроу, Койотлем и остальной командой. Они ели африканских лобстеров с жареными гребешками и пили каберне совиньон, привезенное самолетом из Аргентины.

— Результат не изменится? — спросил Скэрроу.

— Конечно нет. Мы уже прошли экспериментальную стадию. Хотя никогда две процедуры регенерации не проходят совершенно одинаково, наши методы показали себя не менее надежными, чем выполнение рутинной трансплантации органов.

— Тогда что вы хотите изменить?

— Обычно, когда ДНК получена из образца, мы секвенируем всю последовательность, воссоздавая геном индивидуума. Потом мы можем, базируясь на заданной последовательности, создать полный набор хромосом. После этого мы пакуем набор хромосом в липосому, — Блэкли замолчал, чтобы сделать глоток вина. — Затем мы облучаем человеческие эмбриональные стволовые клетки, ЭСК, чтобы уничтожить их собственную ДНК, и внедряем липосому в стволовую клетку, тем самым вводя в нее хромосомы трупа. После этого мы просто даем ЭСК делиться и отбираем те клетки, которые обладают нормальным набором хромосом, с помощью обычного кариотипирования. Далее, размножаем ЭСК, гидратируем труп клеточной культурной средой, проводим посев клеток в труп и даем ЭСК восстанавливать различные ткани тела, используя каркас внеклеточного матрикса. Пока труп инкубируется, ЭСК размножаются, растут и дифференцируются на соответствующие ткани…

Скэрроу поднял руку.

— Объясните на простом английском.

— Разумеется, извините. Мы хотим в первую очередь сформировать кровеносную систему. Мы полагаем, что это будет более эффективный метод, который к тому же сэкономит время. Мы начнем, когда сердце уже будет готово распределять питательные вещества по всему телу. Сначала мы сформируем сердечную мышцу и эндотелиальные клетки. Потом заставим клетки формировать скелетную мускулатуру и добавим к существующему скелету или регенерируем недостающее.

— Так больше не будет недостающих частей?

— Именно, Хавьер. Вот в чем громадная разница — и это побочное преимущество. Нашему пациенту не придется мириться с потерей пальца руки или ноги. Используя наши методы ускоренной регенерации, мы будем формировать клетки для создания различных органов, скажем, печени или легких, выращивать их в трехмерных формах для человеческих органов и под конец создадим нервные клетки для управления всем этим, — он гордо улыбнулся и сделал еще глоток вина. — Затем, как и прежде, мы приведем пациента в чувство тем же способом, который используют врачи скорой помощи в случае остановки сердца.

— Я полностью доверяю вам принятие решений при выполнении этой задачи, — Скэрроу был признателен каждому из присутствующих за столом. — Вы и ваша замечательная команда никогда меня не подводили, доктор Блэкли.

— И в дальнейшем не собираемся. Вы дали нам работу всей жизни. Шанс сделать то, что считалось лишь темой для фантастических романов. Вы предоставили нам возможность восстановить человеческое существо из праха смерти. Каждый из нас посвятил этому жизнь, но без вас наши исследования были бы запрещены. Вы предоставили арену, на которой мы можем проводить эксперименты, необходимые для продления жизни. На репликации человека и исследованиях стволовых клеток лежит клеймо, с этим связано множество так называемых моральных проблем. Но здесь, в Ацтеке, мы доказали, что это возможно.

Скэрроу поборол улыбку. Эта великолепная медицинская бригада не имела ни малейшего понятия о его более грандиозном плане — спасать не человеческие жизни, а прямо-таки спасти мир.

— Так феникс возрождается из огня.

— Именно, — поддакнул Блэкли. — Как феникс.

— Я рад, что вы продолжаете совершенствовать процесс и не боитесь пробовать нововведения. Это укрепляет мою веру в то, что я сделал правильный выбор, собрав вас вместе. — Скэрроу подался вперед в кресле, перейдя на деловой тон. — В то же время я хотел бы в данном случае выдвинуть два особых требования. Во-первых, мне нужно, чтобы вы придали последнему пациенту, которого называют Десять-восемьдесят, способность говорить на разных языках.

Блэкли повернулся к директору фирмы, разработавшей имплант «Энгейдж». Тот кивнул.

— Это займет какое-то время, но это можно сделать.

— Хорошо. Моя второе и главное требование состоит в том, чтобы придать объекту определенные черты лица.

— Будет уточнение, или вы полагаетесь на нашу фантазию, как с остальными? — спросил один из специалистов по реконструктивной пластической хирургии.

— Нет, на этот раз я имею в виду нечто конкретное, — Скэрроу достал из портфеля, стоящего на полу возле его кресла, папку, и подтолкнул ее к пластическим хирургам. — Я хочу, чтобы вы придали пациенту вот такую внешность.

Доктор открыл папку и стал рассматривать лежащую в ней фотографию мужского лица. Потом перевел взгляд на Скэрроу.

— Вы шутите.

ТИГРИЦА ИЗ ЧАХТИЦЕ

2012, Майами


— Послушай… — Сенека запнулась, не зная как обратиться к отцу.

— Для начала Эл. Может быть, когда-нибудь доберемся и до «папа».

— Не думаю.

— Не нужно переживать это в одиночку. Позволь тебе помочь.

Она покачала головой, забеспокоившись, что он так сразу берет на себя роль отца.

— Ты не услышал, что я сказала. — Она направилась к двери.

— Хорошо, я ухожу. — Он подошел к ней и остановился рядом. — Послушай, малышка. Я не хочу усложнять тебе жизнь. Ты пока многого не знаешь. Я дам тебе время обдумать все это. Но я вернусь.

— Уходи.

— Я оставил на кухне свою визитную карточку. Там есть мой мобильный. Звони в любое время. — Он повернулся и вышел.

Когда дверь закрылась, она пошла на кухню и налила себе неразбавленного виски и выпила в два глотка. Налила еще, отпила. Должно помочь. Вернувшись в гостиную, она устроилась на диванных подушках и покрутила головой. Мышцы шеи и плеч окостенели и отказывались повиноваться — напоминание о ранах, полученных в Мехико.

Прощальные слова Эла подсказали ей мысль, правда, не насчет него, а насчет Мехико и поисков тех, кто убил Даниеля. Если она придумает для своего босса в «Планет Дискавери» убедительный сюжет статьи для продолжения проекта, то можно попробовать выследить его убийц. Она нашла свою сумочку и, порывшись в ней, достала маленькую визитницу. Схватила одну из визитных карточек, рассыпав остальные по дивану. Она решила, что единственный возможный путь — это телеканал «Мексикали».

Она набрала номер.

— Могу я поговорить с начальником отдела новостей?

—  Un minuto, por favor.

Звонок перевели в режим ожидания и линия переключилась на трансляцию новостей. Прошло несколько минут, прежде чем мужской голос ответил.

—  Este es Enrique.

— Вы начальник отдела новостей?

— Да, — ответил он с легким акцентом. — Могу я вам помочь?

— Надеюсь, что так. Я Сенека Хант. Та журналистка, которая была в Мехико и освещала раскопки гробницы Монтесумы. К сожалению, как вы знаете, там произошел взрыв. Я потеряла все аудиозаписи интервью, которые брала у археолога — доктора Берналя. Я хотела узнать, не удалось ли телеканалу «Мексикали» что-нибудь спасти. Хоть что-нибудь. Может быть, что-то было вывезено или отправлено по Интернету еще до взрыва?

— К сожалению, спасти не удалось ничего, и до инцидента никаких данных на студию не передавили.

Сенека снова посмотрела на карточку.

— Вы не знаете, как мне связаться с Карлосом Моктесумой? Он был техническим ассистентом на месте съемок.

На линии на мгновение воцарилась тишина.

— Сеньорита Хант, извините… По нашим сведениям, выжили только вы.

Сенека поднесла руку ко рту, чтобы скрыть изумление в голосе.

— Ох! Я не знала. Я думала, Карлос ушел до взрыва. Пожалуйста, передайте мои соболезнования его друзьям и семье.

Она медленно опустила трубку на базу. Карлос был ее последней надеждой на то, что сохранились хоть какие-то записи и в них хоть какие-то зацепки, ведущие к террористам и их мотивам. Что-нибудь такое, что она пропустила, чему не придала значения. Но увы — тупик.

Забравшись на диван с ногами, она глотнула виски, потом положила голову на подушку. Все плохо. Даниель умер. За матерью ухаживают плохо. Скоро она останется без жилья. Багаж потеряли. Отец свалился, как снег на голову. И от ее заметок ничего не осталось.

Наверное, самое лучшее в такой день — вернуться в постель. Сенека начала было подниматься, но заметила новое сообщение на автоответчике. «Хоть бы не от отца», — подумала она. Нажала кнопку воспроизведения и занесла палец над «стереть».

— Здравствуйте, мисс Хант. Меня зовут Мэтт Эверхарт. Вы меня не знаете, я ваш собрат по перу, писатель. Я прочитал в Интернете о том, что случилось с вами в Мехико. Причина, почему я звоню… может, конечно, это совпадение, но я подумал, вы заинтересуетесь тем, что я недавно нашел в замке Чахтице в Словакии, собирая материалы для очередного романа. Я попробую еще раз позвонить вам позднее, или перезвоните вы мне. Я живу на Флорида-Киз, так что если после разговора нам захочется встретиться, то я недалеко. Номер моего телефона на вашем определителе. До свидания.

Прозвучал сигнал конца сообщения, потом дата и время. Мэтт Эверхарт. Имя казалось смутно знакомым. Она решила, что видела его романы в местном книжном магазине. О чем он говорил — какой-то замок в Словакии?

Она прослушала сообщение Мэтта Эверхарта еще раз. В ней проснулось любопытство.

Она выбрала «последние звонки», нашла нужный и нажала кнопку соединения.

Он ответил на четвертом звонке.

— Алло.

— Мистер Эверхарт, это Сенека Хант. Вы мне звонили.

— О, здравствуйте. — Казалось, он запыхался. — Извините, вы меня застали на тренажере. Подождите секунду. — Через секунду он заговорил вновь, по-прежнему тяжело дыша. — Спасибо, что перезвонили.

— Сейчас неподходящее время? Я могу позвонить попозже. — А ее голос был, наверное, слегка сонным: сказывалось действие виски.

— Нет, все в порядке. Я просто пытался убежать от говяжьего бифштекса, который съел вчера вечером. Мой врач говорит, что от плохой диеты нельзя убежать, но я пытаюсь.

Сенека засмеялась.

— Вам удалось возбудить мое любопытство. Вы сказали, что вы писатель. Я хочу заранее извиниться: должна признаться, что ваших книг я не читала.

— Не нужно извинений. Я не в обиде.

Она подумала, что он говорит искренне, может быть, даже застенчиво. Это радует — не какая-нибудь самовлюбленная знаменитость с раздутым эго.

— В сообщении вы сказали, что нашли что-то, собирая материал о…

— Словакии. Может быть, вы сочтете это безумием, но я подумал, что вам это будет интересно, и позвонил. Я прочел в Сети о теракте в Мехико. Первые сообщения, или, может быть, это были слухи, вам виднее, утверждали, что в гробнице не было императора.

Судя по тому, как он говорил, он не знал, что Даниель Берналь был ее женихом. Иначе он принес бы соболезнования, да и вообще был бы сдержаннее. Но, возможно, это и хорошо, иначе сочетание сочувственных слов с алкоголем могло привести ее в состояние пьяной истерики.

— Верно. Погребальный сосуд отсутствовал. Останков Монтесумы не было.

— Пару месяцев назад я был в Восточной Европе, изучал серийных убийц для моей следующей книги. Знаете, кто такая Елизавета Батори?

— Нет, кажется. — Ее удивила перемена темы. Может быть, он псих? Она начала жалеть, что перезвонила.

— Батори была страшной дамой. Собственно, графиня. Ее называли Кровавой графиней и Тигрицей из Чахтице. По легенде она убила сотни девушек и молодых женщин и купалась в крови девственниц, чтобы сохранить молодость. Ее не судили, но заперли в нескольких комнатах замка Чахтице, и там она умерла. Сначала ее похоронили на соседнем кладбище, но селяне были так недовольны, что пришлось перевезти ее останки к ней на родину, в венгерский город Надьечед, в семейную усыпальницу Батори. Я побывал на руинах замка, а потом поехал в Надьечед, на могилу. Оказалось, что за несколько дней до моего приезда могилу вскрыли.

— Дэн, я имею в виду доктор Берналь, начальник археологической партии в Мехико, сказал, что расхитители могил ни при чем.

— Я так и понял. Это и заставило меня связать мою Елизавету с вашим Монтесумой. Я потому и позвонил, что, кроме костей, ничего не было украдено.

ФЕЙЕРВЕРК

1899, Чикаго


Гровс смотрел в окно своего номера на девятом этаже «Конгресс-отеля», как на засыпанных снегом, продуваемых ветром тротуарах Чикаго гуляющие дудели в дудки, кричали и пели. Хотя до полуночи оставалось еще целых четыре часа, сотни людей уже собрались в парке в ожидании новогоднего фейерверка. Начинался новый век.

Еще он видел в стекле собственное отражение. Лицо, смотревшее на него из оконного стекла, было для него загадкой — и эта загадка мучила его ежечасно, ежеминутно и ежесекундно.

Почему он не стареет? И не умирает?

Он давно уже пользовался театральным гримом — рисовал себе легкие тени под глазами, впадины на щеках. С морщинами было труднее, но он так поднаторел в искусстве макияжа, что мог создать иллюзию глубоких морщин на лице. У него было несколько дорогих коротких бородок и длинноволосых париков — с сединой.

Постоянный обман исключал возможность нормальной жизни. Все эти годы у Гровса бывали романы с женщинами, но брака и рождения детей он избегал. Чтобы не было необходимости объяснять этот маскарад. Единственным человеком, с которым он поддерживал длительные отношения, был Чарли Пайкс, его партнер по бизнесу. Но недавно Чарли скончался от мучившей его болезни Брайта. И на смертном одре он спросил Гровса:

— В чем твой секрет?

— Чарли, это ты научил меня делать деньги. Мой секрет — это ты.

— Нет, — сказал Пайкс едва слышным шепотом, — я не про деньги. Я про секрет твоей молодости.

Гровс не ответил, просто погладил Чарли по руке. И его старый пробирщик закрыл глаза навсегда.

После кончины Чарли Гровс стал жить еще более уединенно, ревниво оберегая свой секрет. За последние десять лет он освоил ораторское искусство и научился читать и писать — все это было необходимо для сохранения секрета. Не мог же он вечно быть неграмотным ковбоем Билли Гровсом. Хотя порой он рад был превратиться в эту персону. Ему воздалось за то, что он превзошел все эти науки: он теперь мог превращаться то в Уильяма, то в Билли — в зависимости от того, как ему хотелось, или как того требовала ситуация.

Теперь он управлял своими финансами и предприятиями на расстоянии, через команду адвокатов и менеджеров, подобранных с помощью Пайкса. Один раз в год он приезжал в Чикаго и устраивал там собрание совета директоров консорциума Гровса — его управляющей компании, которая вкладывала деньги в горнодобывающую, лесную и металлургическую промышленность, в железные дороги, в разведку нефтяных месторождений, в судостроение… Инвестирование сокровищ апачей и продажа предметов из захоронения частным коллекционерам сделали его состояние огромным. Но немногие, самые любимые предметы он оставил себе — как напоминание о самом странном дне его жизни, о том дне, когда земля поглотила его и он восстал из мертвых.

Стук в дверь заставил Гровса отвлечься от созерцания улицы. Подойдя к зеркалу, он натянул смокинг, приклеил фальшивую бороду, надел парик и лишь после этого открыл.

Посыльный поклонился.

— Мистер Гровс, ваши друзья уже собрались и ожидают вас.

— Премного обязан. — Гровс протянул молодому человеку двухдолларовую серебряную монету.

— Спасибо, сэр. — Он пошел впереди Гровса.

Они спустились вниз и, пройдя через вестибюль, оказались в Помпейском зале отеля, оформленном в итальянском стиле.

Когда Гровс вошел, двенадцать мужчин, стоявшие у камина, повернулись к нему. Один из них, невысокий и полный, с бледным лицом, шагнул вперед и протянул к нему руки.

— Мистер Гровс, как мы рады вас видеть! — Он перешел на шепот. — Измена: с нашим новым партнером Колином Блейком неладно.

— Спасибо. — Гровс вслед за своим старшим вице-президентом подошел к собравшимся.

— Джентльмены, — громко сказал вице-президент. — Позвольте представить вам мистера Уильяма Гровса, нашего председателя, который только что прибыл в собственном частном поезде. Давайте поприветствуем его в Городе ветров.

Все зааплодировали и стали подходить к нему. Гровс пожал руку каждому члену совета директоров. Некоторые были новичками, в их числе Колин Блейк.

— Добро пожаловать в наш совет, мистер Блейк. — Пожимая руку Колину Блейку, Гровс заметил, что тот гораздо моложе, чем ожидалось, и решил внимательнее отнестись к предостережению своего вице-президента. Не в первый раз бессовестные газетчики или, еще того хуже, конкуренты пытались проникнуть в святая святых консорциума Гровса, чтобы набрать материал для сенсационной статьи или обманом вызнать тайны консорциума. — Насколько я понимаю, вы новый директор «Эшландского угля»?

— Так точно, сэр. — Блейк сжал руку Гровса. — Рад познакомиться с вами.

— С нетерпением жду вашего отчета, мистер Блейк. Расскажите мне о том, каково это — добывать уголь в Западной Виргинии?

Вице-президент махнул рукой официанту.

— Принесите мистеру Гровсу теннессийского виски. — Он обратился к собравшимся: — Джентльмены, вы нас извините. — Отведя Гровса на несколько шагов в сторону, он прошептал: — Я подозреваю и даже уверен, что мистер Блейк — самозванец.

— Как это?

— Четыре месяца назад, когда мы приобрели Эшланд, я получил письмо от тамошнего главного управляющего. Там говорилось, что представлять их будет мистер Блейк, он-то и поедет к нам в Чикаго.

— И что?

— Если вы помните, когда мы с вами приехали осмотреть предприятие перед покупкой, мистера Блейка не было в городе, и, таким образом, никто из нас не знает его в лицо.

Гровс кивнул.

— В том же письме упоминалось, что мистер Блейк пострадал от несчастного случая на производстве — по локоть потерял левую руку, но никаких специальных приспособлений ему не потребуется.

Гровс посмотрел на Блейка, который болтал с другим членом совета директоров, оживленно жестикулируя левой рукой.

— Должно быть, случилось чудо.


После ужина Гровс и его совет директоров перешли в Немецкий зал отеля, помещение, декорированное под мюнхенскую пивную. Мужчины расположились в глубоких кожаных креслах, попыхивая сигарами «Партагас», привезенными из Гаваны, и наслаждаясь букетом отменного французского кальвадоса, который они попивали из сужавшихся кверху бокалов на семнадцать унций. Гровс внимательно слушал, как каждый рассказывал, какие именно горы ему предстоит свернуть, чтобы выжить в двадцатом столетии. Когда каждый высказался, он объявил, что он прощается и уходит к себе в номер.

Он вышел из зала и направился в дальний конец вестибюля, к богато украшенным лифтам — творениям компании «Отис». К нему подошел посыльный.

— Мистер Гровс, вам телеграмма. — Он протянул Гровсу коричневый конверт.

— Премного обязан, сынок. — Гровс вытащил из кармана два доллара и дал посыльному. В лифте, оставшись в одиночестве, он вскрыл конверт и вынул один-единственный лист бумаги. Сообщение было от управляющего «Эшландского угля». «С прискорбием извещаем безвременной кончине мистера Блейка тчк шериф подозревает дурное тчк отчет пришлю по почте тчк».

Он сложил телеграмму и сунул в карман. Выйдя из лифта на девятом этаже и шагая по коридору, он услышал за спиной шаги, приглушенные толстым ковром.

— Вы шарлатан, сэр.

Гровс обернулся — в нескольких шагах стоял мистер Блейк.

— Прошу прощения?

— Человек, который скрывает свою личность, называется обманщиком. — Блейк подошел ближе. — Я вас разгадал. Вы самозванец.

— Кажется, вы слишком много выпили. — Гровс сделал шаг к своему номеру. Блейк на верном пути, просто немного перепутал: он действительно Уильям Гровс. — Так что извините.

— То есть вы не возражаете, чтобы я сообщил вашей компании, что вы не Уильям Гровс, а самозванец?

— Смешно. Почему вы это утверждаете?

— Я видел ваши… принадлежности. Все инструменты обмана, которыми вы пользуетесь, чтобы изменить свою внешность.

Гровс чувствовал, как в груди у него лопнул пузырь страха.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Когда несколько месяцев назад вы были в Западной Виргинии, я был управляющим гостиницей «Канауа», где вы остановились. — Он улыбнулся во все тридцать два зуба. — Я увидел, что вы человек богатый, и пошел в ваш номер, чтобы прикарманить какой-нибудь пустячок, который принес бы мне немножко денежек. — Его улыбка стала еще шире. — Но когда я увидел весь этот маскарад, все эти парики и бороды, то понял, что сорвал банк. Это стоит куда больше, чем я смогу украсть. Ну и вот. Радуйтесь, что я готов хранить вашу тайну.

— Если уж мы заговорили о самозванцах, мистер Блейк, объясните, пожалуйста, не имеете ли вы отношения к подозрительной смерти настоящего Колина Блейка?

Блейк слегка подмигнул.

— Вы меня раскусили. Что я могу сказать? Рыбак рыбака видит издалека. Значит, вы принимаете игру.

«Что за идиот, — подумал Гровс. — Это вовсе не игра».

— Что вы собираетесь делать?

— Это будет зависеть от вас.

— Уж не хотите ли вы меня шантажировать?

— Я бы предпочел назвать это страховой премией.

— И какого размера эта премия?

Блейк понизил голос.

— Ну, скажем, сто тысяч долларов.

Гровс с минуту внимательно его рассматривал, поражаясь его наивности и глупости.

— Идите, мистер Блейк, посмотрите новогодний фейерверк. Я сообщу вам свое решение утром. — С этими словами он повернулся и ушел.


Гровс снял одежду, парик и бороду. Голый, подошел к раковине, смыл с лица грим. В гардеробной надел грубую шерстяную рубашку без воротника, толстые хлопковые штаны и поношенную, истертую кожаную куртку. Надвинув на голову черную шляпу, поправил поля и бросил последний взгляд в зеркало. Ни следа Уильяма Гровса, председателя совета директоров Консорциума Гровса. На него смотрел ковбой Билли Гровс, который и вытащил из чемодана малокалиберный пистолет. Мистер Гровс готов был устроить кое-кому фейерверк.

ЯЗЫК ОКЕАНА

2012, Багамы


Скэрроу смотрел, как Элизабет прыгнула в воду с вышки, установленной на корме 120-футовой яхты «Феникс Эксплорер». Он плавал рядом, ожидая, когда она наберется мужества поплавать по Карибскому морю безлунной ночью. Предыдущие ее погружения, учебные, а затем просто тренировочные, неизменно происходили, когда солнце стояло в зените. Сейчас же поверхность воды освещалась лишь широкой серебристой полосой Млечного Пути.

Во время своих ночных погружений Скэрроу всегда просил капитана яхты гасить прожекторы, чтобы налюбоваться океаном во всей его волшебной загадочности. Даже теперь, после бессчетных уже погружений, у него покалывало позвоночник от волнения — такую реакцию он выдавал очень редко и только на экстремальные виды спорта.

— Как ты себя чувствуешь? — сказал Скэрроу в ультразвуковой передатчик, встроенный в маску, закрывавшую все его лицо. Звездный свет блестел на ее неопреновом костюме. Как ни темно было, он видел, что ее глаза широко раскрыты от предвкушения.

— Хавьер, это пугающе прекрасно. У меня сердце колотится, как бешеное.

— Включи фонарик.

Он щелкнул кнопкой своего ручного подводного фонаря.

Элизабет включила свой, и чернильную пустоту прорезали два луча — как световые мечи джедаев.

— Ты готова? — Он хотел, чтобы сегодня она погрузилась глубже, чем раньше. Даже притом что внизу они смогут пробыть всего минут двенадцать, дело того стоило.

— Готова.

— Глубина здесь примерно пятьдесят футов. — Он нырнул, попробовал, как плывется, и плавными сильными движениями ног стал ввинчивать себя в темноту. Луч Элизабет показывал, что она не отстает.

— Смотри, какие рыбки! — Луч ее фонаря заиграл на серебристой чешуе косяка мелких рыбешек, мимо которого они проплывали.

— Когда мы достигнем дна, нам нужно будет проплыть всего несколько сотен футов до обрыва — совершенно вертикальной стены, идущей на шесть тысяч футов в глубину. Мы спустимся до отметки сто двадцать футов ниже уровня моря. Будь внимательна к датчикам глубины и подачи воздуха. Я тебе рассказывал о симптомах азотного наркоза. Стена так ошеломляюще красива, что легко обо всем забыть и опуститься глубже, а это уже опасно.

— Не забуду.

— Сейчас ты увидишь такое! — Он вытащил светящуюся палочку Cyalum и показал ей. — Когда мы подплывем к обрыву и начнем погружаться, я засвечу эту штуку, и ты увидишь, как цветные лучи преломляются в воде, — это потрясающее зрелище!

— Жду не дождусь, Хавьер. Ты дал мне новую жизнь, и в ней так много всего нужно попробовать. Не могу выразить, насколько я тебе благодарна!

Луч фонаря Скэрроу осветил песчаное дно. Оттолкнувшись, он подождал Элизабет и они друг за другом устремились вперед и вниз.

Через несколько минут, когда они достигли обрыва, Скэрроу услышал ее восхищенный вскрик. Кого бы он ни брал с собой сюда, реакция всегда была одинаковой — полный шок. Океанское дно словно бы взрезали гигантским ножом, и внутри этой расщелины дна уже не было видно. Как орлы, парящие вдоль величавого утеса, они скользнули в бездну, известную под названием Язык океана.


Раскинувшись в шезлонге, Скэрроу смотрел, как Элизабет плавно движется по его каюте на борту «Феникс Эксплорер».

Вот она остановилась перед зеркалом и стала медленно развязывать белый махровый халат, вот халат упал на ковер. Она изучала свое отражение — прекрасное тело юной женщины, сияюще-розовое после горячего душа. Она погладила свои груди, скользнула ладонями по плоскому животу, коснулась пальцами бедер.

— Ты довольна?

— Да. — Она повернулась к зеркалу боком и стала рассматривать свой профиль. — Конечно, довольна: ведь ты дал мне новую жизнь и новое тело для этой жизни.

— А если ты довольна, то и я тоже.

— Я так и не поняла, чего ты просишь взамен. Чем я могу тебе отплатить за это… чудо?

— У тебя есть кое-какие таланты, и они мне нужны. Ты обладаешь решительностью и умениями, которые необходимы мне для достижения моей конечной цели, ибо я не справлюсь без твоей помощи и помощи других апостолов.

— Прости, я не понимаю.

— Скоро я все объясню, Элизабет. И все, о чем я попрошу тебя и остальных, — делать то, что вы так любили в прошлой жизни.

СВЯЩЕННЫЙ ОГОНЬ

2012, Багамы


Скэрроу собрал ведущую группу в конференц-зале пирамиды Ацтека. Вокруг большого овального стола вишневого дерева сидели люди, которых ему нравилось считать своими адептами — самые преданные, его мозговой центр, его штаб. Босые, одетые в простые серые рубахи, перепоясанные веревкой. Их одежда являла резкий контраст роскошному облачению Скэрроу — ниспадавшей эффектными складками пурпурно-золотой накидке, кожаным сандалиям ручной работы, узорчатым золотым браслетам и прочим украшениям, сверкающим разноцветными драгоценными камнями.

На стене у него за спиной висела внушительная копия Камня Солнца ацтеков, Диск орла, оригинал которого был обнаружен на главной площади Мехико-сити во время раскопок 1790 года.

Койотль роздал повестку дня, и Скэрроу насколько минут помолчал, давая время ознакомиться с нею, прежде чем приступить к отчетам каждого подразделения.

— Может быть, вы начнете, доктор Блэкли?

— Жизненно важные органы и общее состояние объекта в пределах нормального. Психологическая и климатическая индоктринация дают позитивные результаты в смысле развития желаемых личностных характеристик.

— Мне казалось, все это уже существовало в латентной форме, будучи предопределено генетикой, — сказал Койотль. — И потому именно эти персонажи были выбраны в апостолы.

— В какой-то степени вы правы, генетика играет основополагающую роль, — ответил доктор Блэкли. — Но наш генетический склад лишь предрасполагает к тому или иному поведению. На развитие тех или иных черт личности влияют также окружение и жизненный опыт. Наши объекты были ограничены только лишь тем опытом, который обеспечивали ему мы. Комбинация генетически обусловленных черт и программируемого нами опыта дает желаемые результаты.

Блэкли обратился к Скэрроу:

— Как я уже сказал, мы видим наличие именно тех характеристик, которые вам нужны. Интересно наблюдать уникальные или даже неординарные черты каждого индивидуума — уровень импульсивности и агрессивности и реакции на определенные стимулы и ситуации. Мы продолжаем отслеживать биохимию нервной системы и уровень таких ферментов, как серотонин и моноаминоксидаза. Мы выявили один интересный факт: у всех объектов наблюдается семикратное повторение в гене DRD4, который, как известно, указывает на склонность к новому и поведение, сопряженное с рисками.

— Простите?

— Неважно. — Скэрроу подался к Койотлю. — Нам это понимать необязательно.

— Простите, постараюсь обойтись без наукообразности, — сказал Блэкли. — Повторение цепочки ДНК, которая, ну, просто повторяется. Вот и все. Это одна из очень немногих мутаций — если у вас семикратное повторение в гене DRD4, велика вероятность, что вы больше любите риск и стремитесь к новизне, чем люди с другими повторами, с другими мутациями.

— Итак, подводя итоги?

— Хавьер, наши последние анализы показывают, что мы успешно скомбинировали все факторы, необходимые для получения требуемого результата к оговоренному сроку. Без задержки. Мы рассчитываем, что все объекты полностью сформируются в изначально установленные сроки.

— Отлично. — Скэрроу взглянул на металлическую жаровню, стоящую в середине стола. Над ней с потолка спускалась вытяжка из нержавеющей стали, куда уходили струйки дыма. Он почувствовал жар священного огня и обратился мыслями к 1960 году, когда он зажег этот огонь, к той ночи, когда боги наконец вняли его мольбам и он начал готовить почву для осуществления своего плана. Близился миг снова зажечь Вечное пламя, календарь показывает, что пятидесятидвухлетний цикл подходит к концу. Все должны быть на местах к осеннему равноденствию — традиционному дню ритуалов его народа. Тогда он убедится, что он выполнит поставленную задачу к двадцать первому декабря. Его апостолы будут разбросаны по миру и начнут пожинать сердца Прекрасных цветков. Боги будут довольны и предотвратят катастрофу.

Затем последовало еще несколько отчетов: об увеличении размеров фонда, о подготовке к открытию отделений Миссии Феникса в разных городах и так далее. Затем Скэрроу отпустил всех, попросив остаться одного лишь Койотля. И когда они остались вдвоем, спросил:

— Ты разобрался с этой единственной свидетельницей?

— Скоро разберусь. Сразу после этого собрания я вылетаю в Майами.

— Как ты ее нашел?

— Легко. Когда мы перехватили в Мехико ее багаж, там были вещи, которые помогли нам установить ее адрес. Один из адептов посетил ее квартиру, чтобы посмотреть, нет ли там еще в каком-нибудь виде интервью Берналя — может быть, она провезла копию в ручной клади. Он ничего не нашел, но мы решили несколько дней последить за ее телефонными разговорами и послушать, что она скажет своему редактору. С редактором она пока не говорила, но зато у нее был разговор с каким-то писателем о разграблении могил. И теперь она собирается в Киз, чтобы встретиться с ним и обсудить это подробнее.

— Значит, у нас две потенциальные мишени. Как ты собираешься решать эту проблему?

— Они собираются на морскую прогулку. Я думаю, нам предоставляется прекрасная возможность использовать нашу новейшую разработку. В исследовательском центре «Гровс Авионикс» мы подготовили прототип нового управляемого снаряда. Устраним обоих. А властям это будет представлено как учебные испытания, санкционированные Федеральным управлением гражданской авиации и военными. И как только задача будет выполнена, я сразу же вернусь.

— Не называется ли это «из пушки по воробьям»? И не будет ли это выглядеть как наглое нападение на невинных жертв?

— Это будет выглядеть как страшная трагедия, — сказал Койотль. — Роковая неисправность нового оружия в ходе испытаний.

— А последствия?

— Предполагаю, будет расследование и скорее всего досадный многомиллионный судебный процесс против «Гровс Авионикс». Как вы любите говорить, такова цена бизнеса.

— Ты мне нужен здесь, чтобы заниматься апостолами. Мы не можем позволить себе слишком долгое твое отсутствие. Нельзя прерывать процесс их обучения и ориентации. Ты же знал, что с тем делом надо было разобраться еще в Мехико. — Взгляд Скэрроу был суров. — Мы должны накрепко закрыть все двери, куда хоть кто-то может заглянуть и увидеть, что мы делаем. Даже если кажется, что это пустяк. Мир не должен понимать, что мы хотим совершить. — И мановением руки он показал, что дискуссия окончена.

Когда они выходили из конференц-зала, Койотль сказал:

— Завтра к этому времени я захлопну последнюю дверь.

ЛОРЕЛЕЯ

2012, Флорида-Киз


Сенека опустила складную крышу своего «вольво», чтобы ощутить вокруг вихрь чистого морского воздуха. Шоссе Оверсиз-хайвей не очень изменилось с тех пор как несколько лет назад она ездила в Ки-Уэст, чтобы написать о фестивале Фэнтези Фест. Разве что большую его часть расширили с двух до четырех полос. В остальном — типичная панорама Флорида-Киз: отели, мотели, лодки напрокат, рестораны, сувениры… Несмотря на урбанизацию, здесь были места, сохранявшие загадочное спокойствие и медлительный стиль жизни, противостоя напору окружающего мира. Как во времена ее детства.

Когда Мэтт Эверхарт пригласил ее в Исламораду, обещая отличный обед и лодочную прогулку при звездах, она отказалась, чувствуя себя не в состоянии куда-либо ехать и что-либо делать. Но спустя несколько дней передумала и согласилась. Всегда есть ничтожный шанс, что она найдет сюжет, который понравится редактору и, что важнее, позволит ей продолжить поиски того, кто отнял у нее Даниеля. Она была уверена, что никто не поймет, как она может ехать в такое место, как Флорида-Киз, сразу после смерти Дэна, поэтому решила никому и не говорить о том, что уезжает с ночевкой. Это ведь не для того чтобы приятно провести выходные, так что она не собиралась никому отчитываться. Она не позволит горю взять над ней верх. Если надо, она перевернет каждый камень, но найдет подсказку, ведущую к разгадке. А когда найдет тех, кто убил Даниеля, то тогда, может быть, и позволит себе тратить время на то, чтобы лежать в постели и плакать дни напролет.

Поездка напомнила Сенеке, как давно она не была у моря. Она покрутила настройку радио в поисках того, что больше соответствовало бы пейзажу, а не ее мрачному настроению. Карибская музыка навеяла воспоминания о тех временах, когда она приезжала на Флорида-Киз ребенком, вместе с матерью. Хорошее было время. Бренда была вольной птицей, и в воспоминаниях Сенеки закаты пылали над гавайскими барами, крытыми соломой, а мать танцевала под барабан из бензиновой бочки на залитом луной пляже.

Они проводили на берегу много времени. Бренда любила океан и, когда они жили в небольшой квартире в Форт-Лодердейле возле Берегового канала, накопила денег на лодку. Это был старый обшарпанный «Крис-крафт» из красного дерева, с маленькой каютой и изношенным мотором. Но для Бренды и Сенеки это была «Куин Мэри». Много раз они выходили в открытое море на закате, чтобы смотреть, как появляются звезды. Во время этих лодочных прогулок Бренда рассказывала бесконечные истории, а иногда они просто сидели в молчании, глядя на небо и океан. Сенека считала, что именно поэтому она так любит бывать на воде и у воды. На мгновение она подумала, насколько все было бы иначе, вырасти она в семье с матерью и отцом.

«Почему бы нам не выпить и не переспать?» — машину наполнил голос Джимми Буффе, а текст заставил Сенеку улыбнуться. «Боже, как давно я ничему не улыбалась…»Хотела бы она, чтобы жизнь была так же проста, как название песни.

Сенека пересекла Ки-Ларго и полчаса спустя заруливала на парковку мотеля «Ки Лантерн» в Исламораде. Его рекламировали как один из самых умеренных по ценам мотелей в окрестностях, без излишеств, просто чистый, с дружелюбным персоналом и удобный.

Зайдя в свой номер, она открыла телефон, нашла в списке контактов Мэтта Эверхарта и позвонила.

— Есть замечательное местечко со стороны залива, оно называется «Лорелея», — сказал он, не забыв поблагодарить за приезд. — Что, если я заберу вас около шести? Где вы остановились?

— Замечательно, но не надо меня забирать. Я, пожалуй, посмотрю достопримечательности, и встретимся прямо там. — Она не хотела зависеть от человека, о котором почти ничего не знала. Если она решит, что пора расходиться по домам, собственная машина сильно облегчит дело.

— Хорошо. Вы узнаете «Лорелею» по вывеске с русалкой. Возле указателя «82, Бейсайд». Замечательная еда под открытым небом и живая музыка. Я закажу столик на внешней веранде. — Он на секунду запнулся. — Или вы предпочитаете ужинать в помещении?

— У воды будет замечательно.

— Высматривайте парня в рубашке Флоридского университета. Если нам повезет, когда солнце будет садиться, мы увидим феерическое шоу.

— Прекрасно. — Ей как никогда требовалось феерическое шоу.


Неожиданно выяснилось, что «Ки Лантерн» находится по соседству с «Лорелеей», но Сенека не особенно хотела, чтобы Мэтт знал, где она остановилась.

Мотель в точности соответствовал рекламе — ничего особенного, но чисто и удобно. «Может быть, стоит написать о нем и о других бюджетных мотелях этих мест, чтобы немного заработать?» Ее редактор спокойно относился к тому, чтобы его сотрудники печатались в других журналах, только бы не в научных. За статью ей в мотеле могут сделать скидку или вовсе не взять платы. Сенека мысленно сделала себе заметку поговорить с владельцем, прежде чем выписываться отсюда.

Сенека не пошла пешком, а проехала это небольшое расстояние на машине и зашла на открытую веранду переполненного ресторана «Лорелея» — в белой блузке, длинной, по щиколотку, юбке и сандалиях. Оглядев столики, она остановилась взглядом на том, где сидел единственный мужчина в синей рубашке-поло с буквами «УФ».

Он увидел ее, и она помахала рукой.

Мэтт встал и протянул руку.

— Мисс Хант?

Она посмотрела на фотографию писателя на его сайте еще дома и сразу подумала, что он отлично выглядит, но действительность превзошла ожидания. На вид ему было за тридцать. Копна густых, почти черных волос, глаза цвета крепкого кофе, загорелое худое лицо, рост около шести футов или, может, чуть больше. Университетская рубашка заправлена в шорты, на ногах поношенные спортивные туфли. Он явно вел типичный для Флорида-Киз образ жизни.

— Зовите меня Сенека.

— Вы как раз вовремя, Сенека. — Мэтт показал на запад, где разгорался эффектный закат. — Облаков набежало достаточно, чтобы стало интересно. Самые драматические закаты бывают не в самые ясные дни.

«И в самом деле», — подумала Сенека.

— Вы обещали зрелище, и, похоже, сдержите слово.

— Еще раз спасибо, что приехали. Я горю желанием услышать, что случилось в Мехико. Пока я знаю только то, что прочитал в Интернете, и еще немного вы рассказали по телефону.

Подошел официант, чтобы взять заказ на напитки.

— Две «Маргариты» со льдом, — сказал Мэтт, взглянув на Сенеку. — С солью?

— Обязательно. — Она села, чувствуя, как от успокоительного соседства океана, от яркого заката внутреннее напряжение ослабевает. Приятно уехать из города. Набрав в грудь воздуха, она начала рассказывать о мексиканских событиях, включая описание гробницы. — Доктор Берналь был моим женихом, — добавила она под конец.

Мэтт вздрогнул.

— О, господи. Примите мои соболезнования. Это нигде не упоминалось. Я бы не вел себя так бесцеремонно. Мне следовало быть деликатнее, когда вы сперва отклонили мое приглашение. Боже, что вы, наверное, обо мне подумали…

— Я понимаю, ведь вы не знали.

— Извините.

— Все в порядке. В самом деле в порядке.

Мэтт продолжал качать головой, сокрушаясь по поводу своего неведения.

Чтобы помочь ему, Сенека сменила тему:

— Давайте я расскажу, что думал Дэн. Он был очень заинтригован тем фактом, что останков Монтесумы там не было, хотя могила не казалась разграбленной, поскольку весь погребальный антураж остался на месте. Керамика, золото, драгоценные камни, даже что-то похожее на маленький реликварий — Дэн предположил, что это подарок от испанцев. Погребальный покров, в который, должно было быть завернуто тело Монтесумы перед кремацией, скомканный, валялся на полу. И Даниеля озадачило, почему нет погребального сосуда.

— Неудивительно, что он пришел в недоумение.

— Для него основными вопросами было: почему из могилы не украдены артефакты, если она вскрыта уже давно, почему там остался погребальный покров Монтесумы и где его останки.

— Те же моменты привлекли и мое внимание. И точно так же меня насторожило, что из могилы Елизаветы Батори не было украдено ничего ценного. Как и ваш жених, я не понимаю, почему в гробнице Монтесумы остались все ценности. Это показалось мне интересным совпадением — Батори и Монтесума, я имею в виду.

— Я почитала о Батори, и, да, вы правы, она просто уникальна. Чистое зло.

— Такой она и была. Я вам говорил, местные крестьяне так ненавидели ее, что не хотели хоронить на своем кладбище. Они перевезли ее на родину. Я поехал туда и обнаружил, что ее могила недавно вскрыта. Понимаете, не ограблена, по крайней мере, в традиционном смысле. Хотя ее и презирали, Старая Лиз была все же из королевского рода, и ее похоронили в фамильных драгоценностях — ожерелье, брошь, кольца.

Официант принес напитки.

— Вы готовы сделать заказ? — он посмотрел на Сенеку.

— Ой, вот ведь… Я даже не взглянула на меню.

— Если вы любите рыбу, — подсказал Мэтт, — я рекомендую заказать целого желтохвостого люциана. Я его здесь пробовал, и он был великолепен.

— Тогда люциана, — сказала она и закрыла меню.

— Хороший выбор. А вам, сэр?

— Антрекот с кровью.

— Антрекот? Когда тут столько прекрасных даров моря?

— Их я тоже ем. Но иногда очень хочется мяса.

— Разве вы не сказали по телефону, что пытались убежать от стейка?

— Я всегда от чего-нибудь убегаю. Или от кого-нибудь.

Она заметила, что у него заразительная улыбка. Как у Даниеля.

— Обычно, это группа религиозных экстремистов, считающих мои книги ересью или кощунством.

— Правда? Вы хотите сказать, у вас есть враги?

— Некоторые воспринимают мои писания слишком серьезно. Поэтому я предпочитаю жить в таком захолустье. Нужно приложить немало усилий, чтобы найти меня здесь.

Ей нравилось, что Мэтт не слишком о себе воображает. Он не старался ее впечатлить. Он казался симпатичным и земным.

— Вы говорили, что Элизабет Батори похоронили с ее драгоценностями? — она видела, что Мэтт заметил ее обручальное кольцо. Сенека прикоснулась к бриллианту. — Я пока не могу снять его. Но это у меня в списке неотложных дел. Я не хочу к нему чересчур привязываться.

Мэтт понимающе кивнул и помолчал. Потом продолжил:

— По-моему, расхитители гробниц воруют из могил ценности, а не старые ветхие кости. А склеп Елизаветы вскрыли и забрали останки, оставив ценности на месте. На мой взгляд, в этом нет смысла. Потом, откуда ни возьмись, история о гробнице Монтесумы. Конечно, в первых сводках новостей не говорилось о том, что все погребальные сокровища нетронуты, а останков Монтесумы нет. Средства массовой информации сосредоточились на взрыве бомбы и террористах, которые, возможно, связаны с наркобандами или политическими фанатиками. Но я подумал, что на самом деле за этим скрывается нечто большее, чем говорят в новостях. Просто догадка, но я не мог не задуматься — а вдруг здесь есть связь?

— Может быть. Но что общего у Монтесумы и Элизабет Батори? Какая ниточка их может связывать? В конце концов, их разделяют континенты и годы. Сколько — сто или около того?

— Об этом я тоже думал, но есть одна общая черта. Подумайте сами.

Сенека посмотрела на сияющий над Флоридским заливом закат, потом опять на Мэтта.

— Единственное, чего не хватает в их могилах, это их останков.

ОТКРЫТИЕ

1962, Рино, Невада


— Тут байку рассказывают, что у тебя есть комната, полная испанских сокровищ, и она в подвале этого отеля. — Девочка по вызову оседлала Гровса. Раскачиваясь, она все глубже затягивала его в себя и продолжала между стонами: — Покажи мне сокровища, миленький!

— А что я, по-твоему, в тебя засунул? Настоящее сокровище, длинное, твердое. — Гровс сжал ее бедра и смотрел, как подпрыгивают ее груди. Их тела блестели от пота. Она нагнулась, и ее длинные волосы защекотали его грудь.

Девчонка была несравненной, Гровс не знал никого лучше. Когда его люди прислали ее наверх из казино, они стали трахаться, и это уже третий раз за ночь. Кажется, она понятия не имела, что он — сам миллиардер Уильям Гровс, для нее он был просто загадочным богачом из пентхауса.

Гровс поставил себе задачей иметь каждую ночь новую женщину. Это была одна из сотен задач, которые он поставил себе от крайней скуки. Пока он не пропустил ни одной ночи. Но скука никуда не делась.

С тех пор как восемьдесят шесть лет назад он нашел сокровище, он сделал больше денег, чем составлял валовой национальный продукт большинства государств. В его владении было больше корпораций, чем он мог отслеживать или хотя бы помнить. Если верить его бухгалтерам, на него работало больше полумиллиона человек по всему миру. Он инсценировал свою смерть в 1919 году, потом смерть своего сына в 1937-м и внука в 1960-м. Для остального мира он был Уильямом Гровсом IV, правнуком Билли Гровса, ковбоя. Мир бизнеса и средства массовой информации считали его эксцентричным миллиардером-отшельником, таким же, какими были его отец, дед и прадед.

Он руководил Консорциумом Гровса из-за непроницаемой завесы конфиденциальности с помощью батальона поверенных и экспертов по безопасности. Никто не знал и никто бы не поверил, что он и есть тот самый ковбой, который наткнулся на клад апачей в 1876 году, был убит стрелой, похоронен землетрясением и восстал из могилы.

Гровс жил инкогнито в пентхаусе самого шикарного курортного отеля-казино в Рино — в одном из дюжины своих поместий, особняков, замков и отелей, разбросанных по всему миру. Устав переезжать из одного в другой, он сделал пентхаус в Рино постоянной резиденцией и жил там уже больше пяти лет. День за днем он наблюдал оттуда за окружающим миром, как будто за чужой планетой, и никогда не рисковал шагнуть туда. Он давно забыл значение слова «свобода».

Пока все вокруг старели и умирали, он жил в теле тридцатисемилетнего ковбоя из Аризоны, только что с мексиканской разборки в Санта-Ане. Было ли его бессмертие благословением или проклятием? Он не знал, как не имел представления, как и почему избран. Иногда ему хотелось проверить, так ли уж он бессмертен. Он брал пистолет, взводил курок и приставлял ствол к виску, но у него ни разу не хватило духу нажать на спуск.

Гровс владел всем, но не имел ничего. В последнее время он развлекался тем, что пил горькую и старался перетрахать как можно больше шлюх. Но чувствовал, что интерес к этому делу скоро пройдет. Он все меньше времени проводил в качестве бизнесмена Уильяма Гровса, все больше, как в эту ночь, при закрытых дверях, в шкуре старины ковбоя Билли. Так ему было удобнее.

Гровс подался вверх и разрядился в нее.

— Как тебе сокровище? — его голос звучал невнятно от выпитого.

Она откатилась в сторону.

— Да ты просто брандспойт, миленький, — она тоже запиналась, поскольку в промежутках между сексом они пили из бара все подряд.

Гровс сделал усилие, чтобы слезть с кровати и встать на ноги. Пошатываясь, он прошел через спальню в ванную комнату. Наклонившись над унитазом, он вынужден был ухватиться за стену, чтобы помочиться. «Она лучше всех за эту неделю, — подумал он. — Надо сказать, чтобы ей заплатили вдвое: это лучшая случка за долгое время. Тысячу, пожалуй».

— Ну, миленький. Покажи мне сокровище.

Гровс обернулся и увидел, что она опирается о дверную раму. Ее голое тело блестело после их совместных усилий.

— Я тебе отдал все свое сокровище. — Он качнулся к ней, и они ухватились друг за друга, едва держась на ногах. — Ты выжала меня досуха.

— Я знаю, ты прячешь золото где-то здесь, — зашептала она, куснув его за мочку уха. — Слухи ходят. Откуда бы ты еще взял столько денег, чтобы купить этот отель? Ну покажи, миленький!

Тайник видели немногие. Если он ей его покажет, то нарушит свои собственные правила. Но, в конце концов, какого черта? Она так напилась, что ей все равно никто не поверит. И то, если она вообще запомнит эту ночь и на что она там смотрела.

— Обещай, что это будет наша маленькая тайна, — он взял ее за руку и повел через комнату, задержавшись, чтобы обоим надеть халаты. Оба были не в состоянии идти по прямой, но, приложив немалые усилия, они добрались до лифта — не того, который вел к личному входу в казино и гаражу, а другого, маленького, чья кабина вмещала не больше двух-трех человек. Внутри ей пришлось держать его, чтобы он не упал.

Они спустились на двенадцать этажей. Ни с какого другого яруса входа в этот лифт не было, его шахту со всех сторон окружали бетон и стальные листы. Когда дверь открылась, перед ними оказался короткий коридор, заканчивающийся массивной дверью, похожей на сейфовую.

Сделав несколько шагов, они остановились перед начищенной бронзовой дверью.

— Отвернись-ка на минутку.

Она повиновалась: отвернулась, схватившись за стену.

— Черт дери, мне плохо.

Гровс вспоминал комбинацию от тройного замка. В первый раз он ошибся и заколебался, зная, что если запорет три попытки подряд, хранилище автоматически заблокируется на двадцать четыре часа.

Он потряс головой, пытаясь разогнать густой алкогольный туман. Наконец снова протянул руку к колесикам и начал набирать код. Чуть погодя серия щелчков дала знать, что противоударная дверь готова раскрыться.

— Сюда, — он обхватил ее за талию и повел внутрь.

Они вошли в темное хранилище. Гровс включил свет. Комната была размером с гараж на две машины. От пола до потолка по всему периметру стен шли массивные железные полки, еще два ряда располагались по центру комнаты. Все, что осталось от клада апачей — примерно треть, по оценке Гровса — было здесь. Большая часть золота и серебра была давно потрачена. Остались несколько предметов искусства, старое мексиканское и индейское оружие и антиквариат. Хотя он постарался избавиться от большей части таких вещей, осталось несколько сундуков с редкими монетами и скромная кучка золотых слитков. Еще здесь были миллионы американских долларов: всегда должны быть наличные под рукой.

Гровс отступил назад и наблюдал, как она ходит по комнате с расширенными от изумления глазами. Казалось, она хочет потрогать все вокруг, особенно то, что блестит.

— Это самое сексуальное место из всех, что я видела. — Она зачерпнула горсть монет и потерла об грудь; халат распахнулся. — Сколько все это стоит, миленький?

— Без понятия, — он ухватился за угол полки.

— И что ты будешь со всем этим делать?

— Хранить, а иногда приводить сюда красавиц вроде тебя, чтобы поиграть.

— Оцени, — она приложила две монеты к соскам.

Гровс зевнул. «Пора это все прекращать, и пусть идет своей дорогой. Да и вообще не надо было приводить ее сюда».

— Что это? — она показала на маленький серебряный сундучок на нижней полке.

Гровс постарался сфокусировать взгляд.

— Черт, я и забыл! Никогда не понимал, почему это было в общей куче. Храню, потому что это напоминает об одном особенном дне моей жизни. Наверное, коробка кое-чего стоит.

— А что в ней?

— Это было и правда давно, но насколько я помню, кусок ткани с портретом какого-то типа. Помню, у него еще перья торчали из головы.

— Можно мне посмотреть?

— Конечно, какого черта. А потом пойдем отсюда.

Она открыла крышку и заглянула внутрь.

— Ты прав, старая тряпка.

— Я же говорил, портрет какого-то парня в перьях. Может, он был индейским вождем. Наверное, не стоит ни цента.

Она достала ткань и расправила ее, так что свет упал на поверхность.

— Вау!

— Что такое? — спросил он с растущим нетерпением.

— Ты вроде говорил, что там парень с перьями?

— Ну да, а что?

Держа ткань за углы, она повернула ее к Гровсу.

— Нет, миленький, тут нарисован ты.

ВОЗРОЖДЕНИЕ

2012, Багамы


Скэрроу стоял в полумраке генетической лаборатории, свет компьютерных мониторов и другого электронного оборудования смягчал бросающуюся в глаза мрачность комнаты. Он рассматривал тело, лежащее перед ним на столе из нержавеющей стали. Простая белая простыня закрывала труп ниже шеи. Хирурги охлаждали комнату, но Скэрроу было все равно. Ему было жарко от возбуждения.

Сейчас состоится создание девятого апостола — оставалось еще три. И хотя он уже и раньше наблюдал, как его отборная бригада врачей совершает чудо возрождения, значительность и мощь события захватывали его. Он действительно верил в то, что он должен вернуть в мир величие и славу его империи. Это отличало его от Гровса, и именно поэтому Гровс потерял связь с реальностью: у него не было предназначения. Скэрроу был дан шанс исправить все, восстановив разрушенное. Но, в отличие от времени, когда он правил миллионами, прежде чем его страну завоевала испанская армия, сейчас у него были силы отомстить за свой народ и своих богов. Скоро он и его двенадцать апостолов будут держать в руках бьющиеся сердца жертв, принесенных во имя восстановления тонкого равновесия вселенной.

Важность происходящего была так велика, что его пульс участился. Чтобы успокоиться, он задышал глубже.

Он выбрал каждого из апостолов за пылкую преданность своим целям и стремление достичь их любой ценой, включая готовность, если придется, жертвовать человеческими жизнями. В обмен на возрождение, дарованное им Скэрроу. Его апостолы были преданы и благодарны ему. Они пойдут в мир и выполнят свою миссию. А когда она будет выполнена, их наградой станут разбитые цепи смерти, вечная жизнь.

Скэрроу стоял возле стола и смотрел на тело. На мертвом лице было выражение мира и спокойствия. Он коснулся лба лежащего. Кожа была холодной и безжизненной. Руки Скэрроу больше не дрожали, как при возрождении предыдущих апостолов. Теперь он точно знал, чего ожидать, когда жизнь возвращается в тело. Кожа потеплеет и на нее вернется румянец. Потом первый вдох поднимет грудь. Глаза задвигаются под веками. Потом — спорадическое подергивание конечностей; слегка приоткрываются губы, раздуваются ноздри. У апостолов-мужчин при возрождении бывает эрекция, у женщин краснеют щеки. Наконец, самый чудесный момент: глаза открываются, и они видят лицо того, кто даровал им жизнь: своего спасителя, своего бога.

От предчувствия того, что должно произойти, по всему его телу прокатилась волна возбуждения. Он произнес благодарственную молитву за то, что избран возродить Царство Солнца. В прошлом человеческая цивилизация уже погибала четыре раза, погасло четыре Солнца. Первое Солнце уничтожили ягуары, второе разрушили сильные ветра, третье — огненный дождь, четвертое — великое наводнение. Он и его апостолы умиротворят богов обильными человеческими жертвами, и время пятого Солнца продлится.

Повернувшись, он кивнул стоящей рядом бригаде хирургов. Комнату немедленно наполнил белый свет вспыхнувших над операционным столом ламп высокой интенсивности.

— Начинайте, — сказал Скэрроу и отступил в сторону.

ИНДИГОВОЕ НЕБО

2012, Флорида-Киз


— Я действительно не могу против этого устоять. — Сенека смотрела, как небо переливается красными, оранжевыми, фиолетовыми и золотыми полосами, как солнце тонет во Флоридском заливе. — Даниелю бы понравилось это место. Он бы велел мне прислушаться к шелесту пальм и попробовать на вкус юго-восточный бриз. Вам повезло.

Мэтт наблюдал за ней и улыбался.

— Да, а я вынужден засыпать под это каждый вечер. Такова цена жизни в раю, — заговорил он, дав ей еще несколько мгновений понаслаждаться красотой заходящего солнца. — Я еще покопался в Интернете после нашего последнего разговора. Сделал несколько телефонных звонков. И наткнулся еще на один случай с пустой могилой. Даже на два.

— Вы шутите?

— Слышали когда-нибудь про эмира Тимура?

Она покачала головой.

— Это был воин и император четырнадцатого века; его также называли Тамерлан. Он основал империю Тимуридов. Тамерлан был похоронен в мавзолее в Узбекистане. Сейчас это строение реставрируется, и когда могилу вскрыли, она оказалась пустой. — Он замолчал, потому что официант принес еду.

— М-м-м, выглядит восхитительно, — произнесла Сенека, увидев перед собой тарелку с запеченным люцианом. — Ваш антрекот тоже весьма аппетитный.

— Может быть, хотите еще чего-нибудь? — спросил Мэтт.

— Да нет, спасибо.

Он был близок к тому, чтобы увлечься ею. Женщина, сидящая с ним за столиком, совершенно не походила на его представление о Сенеке Хант, создавшееся по голосу в телефонной трубке. Утонченная, замкнутая, но в глазах то и дело вспыхивает огонь. И глаза улыбаются вместе с губами. Очень, очень привлекательна.

Сенека попробовала кусочек рыбы.

— Да, и выглядит хорошо, а на вкус еще лучше.

— Всем советую.

— Вернемся к Тамерлану. Дайва-те угадаю: когда вскрыли могилу, погребальный антураж был на месте, а человеческие останки исчезли.

Мэтт кивнул.

— Тамерлан предположительно был в родстве с Чингиз-ханом, он был самым влиятельным военным лидером в Центральной Азии своего времени, несмотря на частичный паралич левой стороны тела. Фактически, из-за этого он получил свое имя: Тимур — значит Хромой. Как император он был похоронен с внушительным количеством доспехов, царской одежды и других ценностей. Все это осталось, исчезли только кости.

Мэтт отрезал еще кусочек мяса и отправил в рот. Вилку он при этом держал на европейский манер, зубьями вниз.

Он указал на горизонт.

— Вряд ли хоть один художник сумел запечатлеть на холсте такой глубокий оттенок индиго, какой бывает, когда солнце скрывается за горизонтом. Он не задерживается надолго, его можно только запомнить. Я романтик, если вы вдруг еще не догадались.

— Хотела бы я тоже быть романтиком. Я бы чаще останавливалась и замечала такие вещи, как красивые закаты. Нет, наоборот. Я замечаю закаты, но только когда это связано с тем, о чем я пишу. Большую часть времени я так сосредоточена, что с таким же успехом могла бы ходить в шорах. Я не замечаю деталей, без которых можно обойтись, вроде цвета неба в момент, когда заходит солнце.

— А, но вы ведь журналист, значит, оцениваете картину в целом. На самом деле важно только это. Мы с вами пишущие люди, мы оба работаем с деталями. Разница в том, что я делаю их избыточно яркими, чтобы создать реально не существующую картину. Я как бы смотрю у себя в голове фильм и должен записать его с такими подробностями, чтобы зритель увидел тот же фильм. — Он усмехнулся. — К тому же в книге или так, если живешь здесь, закаты трудно игнорировать.

— Вам бы написать что-нибудь для Торговой палаты. Пусть они возьмут вас на жалованье.

— Если мои книги перестанут продаваться, прибегну к этому варианту. — Он положил вилку. Как ни хотелось ему продолжать этот разговор, позволяющий узнать о ней побольше, он решил не делать этого. В конце концов, она профессионал и забралась в такую даль ради информации о разграблении могил, а не для свидания вслепую.

— Вернемся к Тамерлану. Интересный тип. Он провел свои армии по Центральной и Западной Азии, истребляя все на своем пути. При этом он пытался поддерживать искусство и литературу. Он был гением войны и любил играть в шахматы, чтобы улучшить свое мастерство в тактике.

Сенека запила рыбу глотком коктейля.

— Все это интересно, но я боюсь, что любые связи между ним и Монтесумой будут притянуты за уши. Вы упомянули две пустых могилы. Чья вторая?

— Я вообще не уверен, что эти вещи связаны между собой. Это просто наблюдение. Помните сюжет в новостях, месяц назад или около того, об акте вандализма в Лондоне, в Вестминстерском аббатстве?

— Действительно, что-то припоминаю. Это о том, что могила королевы Марии была разрушена? Она же Кровавая Мэри, как коктейль.

— Верно, хотя я еще слышал, что коктейль назвали в честь официантки Мэри, которая работала в баре «Ведро крови» в Чикаго. Разные есть версии. Но большинство связывает название с королевой Марией. И не без оснований. Мария была католичкой, а прозвище получила за преследование протестантов во время своего пятилетнего правления. Немало людей было сожжено на костре, включая архиепископа Кентерберийского и епископа Лондона.

— И на ее могиле был акт вандализма. А в чем связь?

— У меня есть приятель в Скотланд-Ярде, время от времени я прошу его помочь, проверить мои домыслы. Вчера я ему позвонил и подробно расспросил, что случилось с могилой. Видимо, из соображений безопасности публике не сообщили, что могила была вскрыта и останки исчезли. Подробности не разглашались, потому что боялись беспорядков. Если власти не могут защитить могилу бывшей королевы Англии в Вестминстерском аббатстве, то могут ли они защитить Великобританию?

— Что же случилось на самом деле?

— Мария лежит в одном склепе со своей сводной сестрой, королевой Елизаветой I. Гробницу взломали, останки Марии похитили. Кости Елизаветы не тронули.

Минуту Сенека молча ела.

— Я не знаю, действительно ли эти события как-то связаны или у меня просто разыгралось воображение. В конце концов, я зарабатываю на жизнь вымыслом.

— Не вижу явной связи между Тамерланом, королевой Марией и Елизаветой Батори. И как сюда вписать Монтесуму?

— Сперва я тоже не видел связи. Потом мне пришло на ум, что у них есть еще одна общая черта, кроме того, что их останки похитили.

Теперь настала очередь Сенеки положить вилку и ждать, когда он продолжит.

— Все они, каждый на свой лад, массовые убийцы. Монтесума на торжественном открытии своего храма за четыре дня принес в жертву более восьмидесяти тысяч человек. Тамерлан за время своих военных кампаний истребил около семнадцати миллионов. Елизавета Батори убила больше шестисот девушек и молодых женщин. Это дало ей титул самой результативной женщины — серийной убийцы всех времен. И королева Мария, пусть по числу жертв и бледнеет в сравнении с остальными тремя, но все равно впечатляет. Она отправила на костер более трехсот протестантов и вошла в историю под крайне выразительным прозвищем.

— Вы заносите Монтесуму, Тамерлана и Марию в ту же категорию? Они ведь не были серийными убийцами, как Батори.

— Да, но они все совершали массовые убийства, неважно, как на это смотреть. Мотивы у них были разные, а результат одинаковый.

— Но в случае с Монтесумой надо учитывать культуру того времени.

Мэтт отпил «Маргариты» и посмотрел на нее поверх покрытого кристалликами соли края бокала.

— Это надо учитывать для всех четверых, не только для Монтесумы. Во всех случаях то, что ими двигало, с их точки зрения, их оправдывало. Тут не важно, что праведно на наш взгляд.

— Допустим, это станет моим следующим сюжетом. Если я займусь им, это может помочь мне выследить убийц Даниеля? Я не успокоюсь, пока не добьюсь этого, — на секунду она посмотрела на море, потом опять на Мэтта. — Это поддерживает меня. Только ради этого я встаю по утрам, чтобы найти тех, кто убил Даниеля. — Она откинула волосы назад, как бы собираясь с мыслями. — Так, я могу рассказать про этих четырех массовых убийц моему редактору и поставить тот же философский вопрос, который мы сейчас обсуждали.

Мэтта поразила ее решимость.

— Их можно будет сравнить с современными мировыми лидерами, тиранами и фанатичными радикалами. Это имеет смысл — хотя бы как материал для статьи.

— Попробовать-то уж точно можно.

— Извините. Пожалуй, мы слишком много говорим, еда остывает. Так что давайте есть.

Немного погодя они опустошили тарелки, вернулся официант, и Мэтт настоял на том, чтобы оплатить счет. Потом он встал, подошел к Сенеке и поддержал спинку ее стула, пока она поднималась.

— Спасибо, что приехали и составили мне компанию, — сказал он. — Я очень хотел, чтобы вы так же заинтересовались этими историями о пустых могилах, как я. А я рассчитываю использовать их в следующей книге.

— А знаете, вы очень меня поддержали после взрыва в Мехико. Ради одного этого стоило сюда приехать. И я нашла в вас нового друга. Можно, я позвоню вам, если найду что-нибудь еще?

— Я буду очень рад. — Когда они подошли к парковке, он думал: «Хорошо бы она позвонила, исцелив душу после недавней трагедии». Ему хотелось увидеть ее снова, но сейчас было не время говорить об этом. Зато можно пригласить ее на обещанную лодочную прогулку.

— Давайте продолжим разговор на воде? В такую ночь в океане будет действительно хорошо, бухту освещают только звезды. Немного ветрено, но мы можем спрятаться за островом с мангровыми зарослями, чтобы сильно не качало.

— Было бы мило, Мэтт, но… — Сенека неожиданно остановилась. «Да он что, издевается? Господи боже, ну почему б ему не оставить меня в покое?»

— Что такое? Что случилось?

Сенека, не ответив, направилась к внедорожнику «мерседесу» с оранжевыми противотуманными фарами.

ВСТРЕЧА

1981, Вашингтон, округ Колумбия


— Неважно, что там говорят, я действительно на нем летал. — Рональд Рейган указал на аэроплан братьев Райт. Толпа разразилась хохотом.

Гровс наблюдал за президентом, стоя сбоку от сцены, с расстояния пятидесяти футов. Рейган провел рукой по белой, сильно накрахмаленной рубашке от шеи к животу. «Похоже, новому президенту удобнее в сапогах и джинсах, чем во фраке», — подумал Гровс. Он взглянул на собственные сияющие лакированные черные туфли и смокинг и тоже заскучал по сапогам со шпорами. При всем успехе, которого они добились, оба в душе оставались простыми ковбоями.

Президент и миссис Рейган приветствовали плотную толпу любителей сборищ, собравшуюся в Национальном Аэрокосмическом музее — одном из девяти инаугурационных залов столицы.

Гровс подумал, что Рейган сейчас пьян от счастья. И неудивительно. Несколько часов назад он стал сороковым президентом Соединенных Штатов, а чуть погодя получил сообщение, что пятьдесят два американца, которых держали в заложниках в Иране последние четыреста сорок четыре дня, освобождены. Это был великий день для Рональда Рейгана и всей Америки.

Гровс знал, что по протоколу президент должен оставаться на каждом мероприятии не более десяти-пятнадцати минут, и сейчас, по всем признакам, тот собирался уезжать. Взяв под руку гордую Нэнси, Рейган, не переставая махать рукой, двинулся к выходу, возле которого стоял Гровс. Оркестр заиграл президентский марш, зал неистово зааплодировал.

Гровс, окруженный полудюжиной своих охранников, видел, как советник президента подошел к Рейгану, наклонился и сказал что-то на ухо. Тот утвердительно кивнул и продолжал махать толпе. Подойдя к выходу со сцены, президентская группа остановилась. Президент отделился от остальных и подошел к Гровсу.

— Уильям, мне очень приятно видеть вас. — Рейган протянул ему руку.

— Мог ли я отказаться, господин президент?

— Мистер Гровс, — произнесла Нэнси Рейган, подходя к мужу.

Президент пожал руку Гровсу.

— Вылитый отец. — Он обернулся к Нэнси. — Как давно мы в последний раз видели его отца? Наверное, лет двадцать назад мы приглашали Билли на ранчо. Парень, время бежит быстро, особенно когда ты в моем возрасте, — президент секунду смотрел на Уильяма, потом покачал головой с довольной усмешкой. — Потрясающее сходство.

— Я слышал это много раз.

— Хотите к нам присоединиться? — спросила миссис Рейган. — Будет славная ночь.

— Я бы хотел, но, боюсь, у меня обязательства…

— Тогда давайте запланируем ваш визит к нам с Нэнси в Белый дом как можно скорее.

— Большая честь для меня.

— Ловлю вас на слове, — Рейган обернулся к своей свите. — Смотрите внимательно, друзья. У вас есть редкая возможность увидеть одного из великих американских предпринимателей, Уильяма Гровса Третьего.

Поняв, о ком говорит Рейган, собравшиеся зааплодировали. Стена фотовспышек ослепила. Рейган потряс руку Гровса снова.

— Еще раз спасибо, что пришли, Уильям.

Рональд и Нэнси Рейган вместе со всеми своими советниками, в окружении секретных агентов, вышли из зала.

Группа репортеров бросились к Гровсу, но его личная охрана сомкнула вокруг него кольцо и они двинулись к выходу, противоположному тому, куда вышел президент. Когда стало ясно, что получить доступ к миллиардеру-затворнику не удастся, журналисты повернули и, толкаясь, отправились догонять свиту президента.

Гровс спустился в подземный гараж. Его ожидал черный лимузин с включенным мотором. Возле открытой двери стоял помощник. Он подал Гровсу пропитанную спиртом салфетку. В последние несколько лет это сделалось ритуалом. На публике Гровс старался не прикасаться к дверным ручкам и не пожимать рук людям, но когда избежать этого было нельзя, потом он тщательно дезинфицировал свои. Он не хотел страдать от болезни, которая хоть и не смогла бы его убить, но сделала бы его жизнь жалкой.

Гровс взял салфетку и вытер руки, потом выбросил в протянутый помощником мусорный пакет.

— Что это? — удивился он, когда следом помощник подал ему конверт.

— Джентльмен настаивал, чтобы я передал это вам.

Гровс вскрыл конверт и прочел тисненую надпись на визитной карточке. «Хавьер Скэрроу, спирит. Эксперт по культуре и истории древней Мексики».

— Я его не знаю, — Гровс перевернул карточку. Прочитав написанное от руки, он словно получил удар током. Ноги неожиданно ослабели и перестали его держать. Гровс вытер вспотевший лоб. Он чувствовал себя почти так же, как когда очнулся, похороненный заживо, в горах Северной Соноры. Было трудно дышать. Его голос прозвучал болезненно сухо.

— Где этот человек?

Помощник показал направо. Гровс повернул голову и увидел возле лифта высокого человека в костюме и пальто, с темным лицом и коротко подстриженными усами и бородой. Черные волосы блестели, и блестели обсидиановые глаза. Гровс сразу узнал это лицо — много лет назад он видел это лицо в пещере с кладом апачей.

КОСАТКА

2012, Флорида-Киз


Сенека хлопнула рукой по капоту внедорожника «мерседеса». Фонари автостоянки освещали салон; внутри никого не было.

— Ну ладно, где ты, черт тебя побери? — она повернулась вокруг себя, подняв вверх руки. — Я же знаю, это твоя машина. Может, оставишь меня в покое, чем рыскать тут в темноте, сукин ты сын? Что ты здесь делаешь? Прячешься, как какой-то лазутчик, смотришь, как я ем? Я не хочу иметь с тобой никаких дел. Это что, так трудно понять?

Запыхавшись и дрожа, она пошла обратно к Мэтту.

— С вами все в порядке? — его лицо выражало полнейшее замешательство.

— Извините. Вы, наверное, подумали, что я сошла с ума. Просто я очень разозлилась, — она перевела дыхание. — Это мой отец. Нет, не совсем — не отец, которого я знала всю жизнь. В общем, долгая история. Не хочу вам надоедать, — она оглянулась. — Это его машина там.

Две парочки, вышедшие из ресторана, остановились и смотрели на Сенеку.

— Я прошу прощения, что устроила истерику посреди парковки и выставила себя полной дурой перед тем, кто так любезно оплатил мой ужин, — она бросила на Мэтта виноватый взгляд. — Мне правда очень жаль. — Самая искренняя улыбка. — Надеюсь, приглашение на лодочную прогулку еще в силе?


Сенека вела свою машину следом за «порше каррера» Мэтта. Через несколько минут он мигнул поворотником, и они свернули на улицу, идущую параллельно каналу. В конце улицы Мэтт затормозил, открылись белые железные ворота и автоматически загорелись прожекторы. Жилые помещения в доме располагались наверху, нижний этаж занимали гараж, склад, патио и площадка для барбекю.

Мэтт загнал «порше» в гараж и вышел наружу.

Перед Сенекой был бледно-желтый дом с белыми ставнями и металлической крышей. Ей нравилась архитектура в старинном Ки-Уэстском стиле. Прожекторы освещали крытую веранду с белыми перилами. Сенека выбралась из машины и подошла к Мэтту.

— Похоже, я не тем писательством занимаюсь…

— Добро пожаловать в мой скромный приют. Я купил его несколько лет назад, когда рынок недвижимости пошатнулся. Владельцы торопились с продажей, и мне удалось купить по дешевке. Будь рынок на пике, никак не смог бы себе позволить. Это мне и дом, и офис, и место, где можно спрятаться от всех. Заходите, а я пока схожу за ключами от лодки. — Он стал подниматься на крыльцо, Сенека шла следом.

— Вот. — Мэтт открыл дверь и впустил ее в большую комнату с раздвижными стеклянными дверями во всю ширину дальней стены. Они открывались на веранду с задней стороны дома.

— Хотите выпить? И если нужна уборная, то вон та дверь слева от вас.

— Спасибо, не надо.

— Я сейчас. Посидите пока.

Сенека опустилась на мягкий угловой диван, обитый кожей. В этой комнате все было очень стильно, но скромно, по представлениям большинства людей. Мебели немного, только самая необходимая. Строгие прямые линии, морская тематика. Очень по-мужски. Никакого беспорядка, как в ее квартире. Даниелю бы понравилось.

Больше всего в этой комнате ее заинтересовали горизонтальные деревянные панели на стенах. Их ужасно хотелось потрогать. Но как только Сенека начала вставать, чтобы подойти поближе, вернулся Мэтт.

— Готовы?

— Ага. Можно спросить? Что это за дерево? Очень характерное. И мне нравится, как красная морилка подчеркивает его текстуру.

— Сосновые доски одного старого крытого моста в Вермонте. Я их поставил сразу после того, как купил дом. И это было единственное изменение, которое я сделал. — Мэтт провел рукой по стене. — Грубо обработанные, но…

— Мне очень нравится.

— Мне тоже.

— Ничего, если я оставлю сумку?

— Конечно. Незачем тащить ее в лодку.

Мэтт провел ее вниз по задней лестнице и нажал пару переключателей на панели. Задний двор и пристань осветились. На плавучем причале стоял гидроцикл, а в конце пирса была пришвартована моторная лодка фирмы «Бостон Валер».

— «Сариэль»? — заметила она надпись на борту. — Интересное имя.

Мэтт подал ей руку, когда она переходила с причала на лодку.

— Главная героиня моих книг. Она ангел, причем в буквальном смысле. У вас тоже уникальное имя. Оно семейное?

— Нет. Моя мать была… ну, немножко хиппи. Да нет, не немножко. Она была хиппи на всю голову и активистка борьбы за права женщин. Мое имя происходит от Конвенции 1848 года в Сенека-Фоллс, штат Нью-Йорк, и от реформистки Элизабет Кэди Стэнтон. Мое полное имя Сенека Кэди Хант. И, к вашему сведению, Хант — это девичья фамилия моей матери.

— Я думаю, это хорошо, когда твое имя что-то значит.

В небе уже висел осколок месяца, когда Мэтт завел двигатель и отчалил. Его дом стоял у самого канала, поэтому они всего за несколько минут прошли «бесшумную зону» и направились на запад, во Флоридский залив.

Мэтт разогнал сдвоенный подвесной мотор «меркюри». Лодка подпрыгнула на неспокойной воде, потом плавно заскользила, и вскоре они мчались над пучиной вод.

Сенека успокоилась, напряжение ушло, когда рыщущий по ее следам отец остался позади, среди тающих огней острова. «Ничто не сравнится с морской прогулкой, — подумала она. — Начинаешь видеть вещи в истинном свете. Блаженный покой, не раздражают никакие бытовые мелочи».

— Хотите осмотреть лодку? Тут есть каюта. — Мэтту приходилось кричать, чтобы перекрыть ветер и рев двигателей. — Есть маленький камбуз и гальюн. Две спальных койки, — он включил внутреннее освещение.

Сенека открыла люк и заглянула внутрь.

— Да, здесь есть все, что нужно. — Она заметила, что лодка сбавила ход.

— Я хочу остановиться за мангровым островом, чтобы он закрывал нас от ветра и лодку не слишком качало.

Поставив двигатель в нейтральное положение, Мэтт щелкнул переключателем на пульте управления, и электрическая лебедка бросила якорь. Сенека почувствовала, как он схватился и лодку развернуло.

— Отдохнем. — Мэтт выключил двигатели и пошел на корму. — Идите сюда и садитесь, складная крыша не будет закрывать обзор.

Она пошла за ним, села на обитую скамью и посмотрела вверх.

— Я так долго прожила в Майами, что забыла, как красиво ночное небо.

Свистящий шум напугал было ее, но потом она улыбнулась, поняв в чем дело.

— Это дельфин дышит, верно? — Но подтверждения Мэтта ей не требовалось. — Я помню, когда была ребенком, мы с мамой выходили в море. Иногда было так тихо, что мы слышали дыхание дельфинов. Никакого плеска, только дыхание. Мы слышали их раньше, чем видели.

— Если повезет, мы увидим, как падают звезды, — сказал Мэтт. — Сегодня отличная видимость.

Сенека заметила на горизонте полдюжины мерцающих огней со звезду величиной, образующих длинную линию с востока на запад. Казалось, они двигаются, но очень медленно.

— Что это?

— Это называют «ниткой жемчуга». Это самолеты выстраиваются в очередь перед аэропортом Майами. Сегодня очередь вытянулась до самого Эверглейдса.

— Да, как раз отсюда этим можно любоваться.

— В ясные ночи вроде этой можно… — Он недоговорил.

— Что-то не так? — спросила она.

Мэтт подался вперед.

— Наверное, показалось. — Он продолжал пристально вглядываться в темноту ночного неба. — Как странно, вот опять — что-то движется по небу, примерно двадцать градусов над горизонтом. Видите, как оно заслоняет звезды?

— Где?

— Довольно-таки низко.

Сенека посмотрела.

— Да! Вижу контур. Похоже на самолет, но без огней.

Он встал и наклонил голову к плечу.

— Больше похоже на выпрыгнувшую из воды косатку.

— Пожалуй. Но непонятно, какого оно размеров и насколько далеко.

Она приложила ладонь к уху.

— Мэтт, я что-то слышу. Вроде стук, только мягкий и приглушенный.

— Да, теперь и я слышу…

Вдруг «Бостон Валер» выгнулся и затрясся, куски фибергласса, металла и пластика застучали по стенкам каюты, как крупнокалиберные пули.

В тот же миг Мэтт схватил Сенеку за плечи и бросил за борт.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ

1981, Вашингтон, округ Колумбия


— У нас есть общий друг, — Скэрроу расположился на заднем сиденье миллиардерского лимузина; они катили по Индепенденс-Авеню. С инаугурационного приема Рейгана в Национальном аэрокосмическом музее они направлялись в Вашингтонский национальный аэропорт.

Скэрроу не испугал Гровса, было и до него немало разнообразных вымогателей. И в прошлом кое-кто находил крохотные трещины в его фасаде, заставал его неподготовленным, без специального грима или лицевых накладок. Они заплатили жизнью за свою жадность, эти дураки вроде Колина Блейка. Все они либо внезапно умерли, либо загадочным образом исчезли. Все можно купить, если средства неограничены.

Но хотя Гровс и не испугался, он нутром чувствовал, что Скэрроу отличается от прочих. Он понял это, едва увидев его лицо на парковке.

Нажав кнопку, он поднял звуконепроницаемую перегородку, отделившую пассажирский салон от водителя. Потом взглянул на надпись от руки на визитке Скэрроу и прочел вслух.

— Я знаю секрет вашего долголетия, — он посмотрел на Скэрроу. — Объяснитесь.

— Это не требует объяснения.

— Вы сказали, что знаете секрет.Какой секрет? — Гровса интересовало именно это. Никто еще не заявлял, что знает, какс ним это случилось. Черт, да он и сам этого не знал. Но теперь у него неожиданно появилась новая нить, которую надо распутать. Он точно уже видел Скэрроу раньше, но тогда тот был погрубее и в перьях. На куске ткани из серебряной шкатулки. А потом, в ту ночь в Рино, проститутка показала ему ткань, где лицо Скэрроу сменилось на его собственное.

«Тот старый кусок ткани как-то связан с тем, что с ним случилось? Бессмыслица».

Все эти годы он возводил над собой напластования лжи, уловок и притворства. Мог ли кто-нибудь действительно раскрыть секрет, отчего он не стареет? Мысль, что Скэрроу способен это объяснить, ввергла его в состояние сродни блаженству. Что за облегчение! Он вдруг понял, что можно наконец снять с души тяжесть, которая его мучит. Волнуясь все больше, Гровс вытер ладони о брюки.

— Что за общий друг, о ком вы говорите?

— Вероника.

Гровс перебрал в уме прошлых и настоящих знакомых, близких и дальних. За эти годы он знал множество женщин, еще тысячи работали в различных его компаниях. Наверное, кого-то из них звали Вероникой, но он не вспомнил никого конкретно.

— Не знаю никого с таким именем. Это ошибка, недоразумение. Думаю, вы меня с кем-то перепутали. Я не знаю Вероники и не знаю вас.

— Сколько вам лет, Уильям? Вы не возражаете, если я буду звать вас Уильям?

— Мой возраст вас не касается.

Скэрроу наклонился ближе. Он произнес почти шепотом.

— По моим оценкам, вам около ста сорока лет. — Он широко улыбнулся. — А выглядите вы на тридцать пять — сорок. Ну, и что вы на это скажете, Уильям?

У Гровса вспотели ладони.

— Чего вы хотите? — он понизил голос так, чтобы тот звучал предельно угрожающе. Ему не хотелось, чтобы Скэрроу почувствовал его страх. В конце концов, этот человек мог блефовать — сделал рискованную ставку, удачно угадал и надеется выманить у него денег.

— Вы, наверное, думаете, что я буду вас шантажировать или угрожать вам, или попытаюсь еще как-то извлечь выгоду из вашего положения. — Скэрроу, казалось, расслабился, развалившись на роскошном сиденье. — Позвольте уверить вас, мои намерения далеки от этого. Видите ли, Уильям, у нас есть не только общий друг, у нас одинаковое стечение необычных обстоятельств.

— Сомневаюсь, — Гровс нервно рассмеялся. — Вы просто еще один махинатор…

— О, Уильям. Поверьте, я, вероятно, единственный на Земле человек, кто знает о вашем даре. Это именно дар, знаете ли. Чтобы рассеять ваше беспокойство, позвольте сперва рассказать мою историю. — Он потер подбородок, как бы собираясь с мыслями. — Я получил дар четыреста шестьдесят один год назад, раньше вас. Подробности мы обсудим когда-нибудь потом, но должен вам сказать, что это было время великой смуты. Я был правителем огромного народа, который подвергся вторжению армии, грозившей уничтожить нашу культуру и цивилизацию. Вражеский командир продемонстрировал кусок ткани и объявил, что на нем изображение его бога. Он сказал мне, что эта ткань — бесценная реликвия, которая называется плат Вероники. Он сказал, что этот плат принадлежал святой женщине, и она вытерла им пот и кровь с лица осужденного человека, идущего к месту казни. Уильям, я увидел отпечатанное на нитях платка лицо великого пророка и раввина Иисуса Христа.

Он сделал паузу, как будто давая истории проникнуть в сознание Гровса.

— Человек, показавший мне плат Вероники, рассказал о распятии и воскресении Христа. Мне пришло на ум, что раз случилось чудо, и лицо появилось на ткани, это связано с воскресением Христа из мертвых. Поэтому, когда я ненадолго остался один с платком, решил, что если он имеет какую-то магическую силу, я тоже хочу, как Христос, встать из могилы. Я был в отчаянии, поскольку знал, что скоро меня посадят в тюрьму и казнят, и я приложил платок к лицу, как Вероника тому раввину. А после жестокой казни обнаружил, что одет в погребальные одежды, лежу в собственной могиле, но, удивительное дело, жив. Мои приближенные могли в любой момент вернуться, чтобы кремировать тело. Но я восстал из мертвых и бежал. Потом я без конца искал этот платок. Я понял, что, прикоснувшись им к лицу, обрел бессмертие.

Гровс вздрогнул. Воспоминания обрушились лавиной. Он вспомнил, как стоял в пещере апачей, глядя на лицо человека в короне из перьев. Потом вспомнил, что было дальше.

Он вытер пот с лица той самой тканью.

— Скажите, Уильям, в первый раз, когда вы смотрели на платок, чье лицо там было?

— Ваше. — Гровс выговорил это шепотом.

— А чье лицо там сейчас?

УРОК

2012, Багамы


Бесчисленные звезды высыпали на карибское небо, и луну окружали тонкие завитки перистых облаков, когда Скэрроу вышел на церемониальную террасу на вершине Ацтеки. Хотя на горизонте светились огни отдаленных багамских деревень, он страстно желал, чтобы это были огни его любимого города Теночтитлана и фонари на лодках, разбросанных по озеру Тескоко. Мигающие по периметру храмовой крыши факелы наполняли воздух едким дымом.

Посредине террасы одиноко стояла трапециевидная каменная плита высотой по колено. Она была сделана так, чтобы, когда шочимики, пленного воина, растягивали на ней, его спина сама выгибалась дугой.

Скэрроу нашел взглядом лица нынешних девяти апостолов, стоявших по другую сторону плиты.

На каждом было длинное живописное одеяние до пола. Скэрроу был одет так же, но на нем еще была корона из перьев, устремленных к небесам, и широкий серебряный пояс ручной работы с изображением ацтекской огненной змеи времени. На ногах и у него, и у апостолов были кожаные сандалии с тонкими золотыми шнурками, обматывающими ноги до колен. Их украшали браслеты, ожерелья и серьги из серебра и бирюзы. Скэрроу держал в руке обсидиановый нож, похожий по форме на совок с кожаной рукояткой. Факелы заливали жертвенный алтарь мерцающим золотым светом.

— Мы допустили, что равновесие Вселенной нарушено. Существовали современные научные объяснения дисбаланса и катастрофы 21 декабря 2012 года, которую предсказывали древние календари. Ученые рассчитали, что именно в этот день Земля будет точно на линии, соединяющей Солнце и центр галактики Млечного Пути. Мантия Земли начнет скользить, в результате чего магнитные полюса поменяются местами. Следствием этого станет глобальное опустошение. Скэрроу знал об этом. Неважно, какие использовались научные термины и над чем работали современные геофизики. Его советники и другие древние предсказали, что катаклизм случится именно в этот день. И этот день стремительно приближался.

Он продолжал:

— У нас мало времени, чтобы умилостивить богов. Но мы это сделаем. Мы восстановим вселенскую гармонию собственными руками и выплатим им наш бесконечный долг. Сегодня вы увидите, как освобождается тоналли, живой дух, обитающий в нашей крови. Когда мы испытываем большой страх, он сосредотачивается в сердце. Поэтому наши боги жаждут человеческих сердец. Без жертвоприношений духа, не получая тоналли, они разрушат наш мир. Сегодня ночью мы умиротворим солнечного бога Тонатиу.

Он кивнул, двое апостолов зашли в помещение и вернулись, ведя молодого бронзовокожего человека. Его руки были связаны за спиной, глаза завязаны, во рту кляп. Его поставили возле каменной плиты лицом к Скэрроу.

— Ты готов отдать свой тоналли в пищу великому богу войны Уицилопочтли и богу Солнца Тонатиу?

Молодой человек замотал головой и попытался вырваться из рук апостолов. Его приглушенные крики были слышны даже сквозь кляп.

Скэрроу жестом приказал перерезать путы. На помощь пришли еще двое апостолов, они схватили пленника за руки и за ноги, бросив его спиной на плиту, которая выгнула его грудь вверх.

Его дыхание сделалось быстрым и поверхностным, а голова задергалась от ужаса. Скэрроу стянул повязку с его глаз. Человек судорожно повернул голову в одну сторону, потом в другую, бросил отчаянный взгляд на собравшихся, потом снова на Скэрроу. Апостолы прижимали его руки и ноги к камню.

Человек поднял голову, чтобы заговорить. Но прежде чем он вымолвил хоть слово, Скэрроу всадил нож в его живот, взрезал его и запустил руку в багровую влажную рану. Голова жертвы упала, свесившись с плиты. Скэрроу вытащил руку и поднял ее, держа еще бьющееся сердце с трубками кровеносных сосудов.

— Его дух теперь с солнцем.

Он смазал кровью губы жертвы, потом прошел, демонстрируя блестящий орган каждому. Затем повернулся и сделал несколько шагов к вырезанному из камня изображению Тонатиу. Неподвижные глаза бога Солнца смотрели угрожающе, как будто в поисках добычи, рот широко открыт, язык в форме жертвенного ножа торчал между оскаленных зубов, готовый смаковать новое подношение. По сторонам головы были высечены клыки, сжимающие человеческое сердце. Скэрроу засунул трепещущий орган в каменный рот, надавил, вминая в отверстие, пока от него не осталось только темно-красное пятно, сливающееся с лицом, покрашенным алой краской.

Он возвратился к жертвенной плите.

— Скоро вы выберете собственных славных шочимики, чтобы пожертвовать их тоналли ради сохранения и обновления нашего мира. Это время приближается, а вы пока собирайтесь отправиться в свои родные страны, чтобы приготовиться к последним дням старого мира и началу нового, — он улыбнулся каждому из них. — Закончив этот обряд, мы сегодня устроим пир над останками этой плоти, праздновать то, что дал нам этот шочимики.

На него вновь нахлынули воспоминания о том, как почти пятьсот лет назад он стоял на вершине древнего Темпло Майор и смотрел, как его жрецы раз за разом совершают этот священный ритуал. Сейчас он не был жрецом, он был учителем для тех, кого звал апостолами — для своих новых жрецов. Он намеренно выбрал их число — двенадцать — в подражание христианству. В конце концов, разве это не то же, что и христианское причастие — жертвоприношение плоти и крови? Предстоит воскресить еще троих апостолов, но он укладывается в свой график. Он — новый мессия и докажет это, так что ни у кого не останется никаких сомнений. Помимо апостолов, адепты Ацтеки — не избранные двенадцать, а группа преданных последователей — помогут подготовить путь для него и его апостолов-фениксов. Он знал, что близится время, когда человеческие жертвоприношения возобновятся, и тогда боги благословят его и его труд. Для того они и избрали его, чтобы наделить своим особым даром — бессмертием.

— Продолжим урок, — произнес он.

К алтарному камню тотчас подвели нового шочимики — на этот раз молодую женщину. Она пыталась бороться, но апостолы перерезали веревки, стягивавшие ее руки за спиной, и растянули ее на камне.

Встав над шочимики, Скэрроу взял нож, с которого еще капала кровь, и протянул его апостолам.

— Кто первый?

МАНГРОВЫЕ ЗАРОСЛИ

2012, Флоридский залив


Тьма поглотила Сенеку. Удар об воду выбил воздух из легких, и она наглоталась соленой воды. Изо всех сил молотя руками, она вырвалась на поверхность, жадно вдыхая.

— Сюда! — кричал Мэтт. — Прочь от лодки!

Пытаясь хоть что-то понять, она взглянула через плечо. В небе на фоне звезд висел какой-то черный объект. Бесшумно вращались винты.

«Как это может быть? А где шум?»

Это был вертолетик длиной футов двадцать или даже меньше. Без иллюминаторов, без огней.

«А где же пилот?»

Она ясно видела, что винты вращаются, однако, кроме приглушенного шлепанья, ничего не было слышно.

Вот из-под корпуса вертолета вырвалась серия стремительных вспышек: расстреливали и без того смертельно раненого «Бостон Валера». Из каюты показалось пламя, полетели красные и оранжевые искры.

— Плыви к острову!

Из круглого контейнера под носовой частью машины ударил луч света, осветивший лодку.

— Они думают, что мы еще на борту, — выговорила она.

— Ныряй!

Сенека исчезла под водой. На поверхность она выныривала, только когда легкие начинало так жечь, что выбора не оставалось. Длинная юбка опутала ноги, мешая плыть. Сандалии уже потерялись. Нужно было избавиться от юбки. Она нащупала эластичный пояс, стащила ее и оттолкнула ногой.

Сенека вынырнула на поверхность, чтобы набрать воздуха, и увидела перед собой темную массу острова. Луч света шарил по воде, будто ища ее. Вновь уходя под воду, она услышала, как в лодку попала еще одна очередь, за которой последовала взрывная волна — огонь добрался до топливных баков.

Сенека торопилась изо всех сил, ее ноги толчками двигались в воде, а руки описывали широкие мощные дуги, драгоценный кислород стремительно уходил.

Что-то ударило ее по бедру.

«Боже мой!»

Акула? Наверное, она. Похоже, большая. Сенека помнила, что в этих водах в это время года их много, и они как раз должны рыскать по мелководью в поисках добычи, особенно ночью. Они с матерью ловили трехфутовых желтых акул в двести фунтов весом и тупорылых акул на глубине не больше трех футов, кстати, недалеко отсюда. Вода теплая, акул в избытке.

«О боже, боже!»Она поплыла быстрее.

Может быть, это всего лишь бревно или дельфин, дыхание которого она слышала. В неубедительной попытке подавить ужас она постаралась уверить себя, что это всего лишь дружелюбный Флиппер. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, при каждом ударе грудная клетка может разорваться, сосуды чуть ли не лопались, кровь пульсировала в голове.

Она плыла под поверхностью воды, пока не ударилась ногами о песок. Теперь выбора не осталось — надо быстро, рискуя попасть под огонь с вертолета, бежать к острову. Она поднялась, и, шатаясь, побрела вперед. Оглянувшись, вертолета не увидела. Но, может быть, он, черный, с бесшумными винтами, уже заходит для повторной атаки, а она об этом узнает, только когда в нее вопьется пуля.

Пламя пожирало двадцатишестифутовый «Бостон Валер», она ощущала едкий дым от горящего пластика.

Дойдя до места, где воды было по щиколотку, Сенека упала на четвереньки. Когда она нашла в себе силы поднять голову, справа обнаружилось устье речки, выходящей из глубины острова, как водный туннель. В тусклом свете на нее глядело несколько пар блестящих глаз. «Еноты», — предположила она. Наконец ей удалось подняться на ватные ноги — мышцы сводило после отчаянного заплыва.

Пересекая участок мангровой поросли, Сенека пожалела, что осталась без сандалий. Любой обломок коралла, любая незаметная в темноте ракушка представляли опасность. Потом ступила в болото, и ноги сразу увязли.

Рой москитов устремился в атаку, сразу оказавшись в волосах, в носу, в глазах. Всматриваясь в темноту в поисках Мэтта, она не переставала отмахиваться. Узкий серп луны давал мало света, не позволяя видеть дальше нескольких футов. Догорающая лодка тоже не помогала.

Сенека нагнулась и положила руки на колени, стараясь восстановить дыхание.

— Мэтт!

Ответа не было.

ОГНЕННАЯ ПТИЦА

1981, где-то над Средним Западом


— Как вы меня нашли?

Гровс и Скэрроу сидели в обитом деревянными панелями кабинете на борту частного «Боинга-727», пересекающего Америку с востока на запад.

— Первые подозрения у меня появились в 1937 году, когда я прочел в газетах о смерти вашего сына. — Скэрроу сделал глоток чая из тонкой фарфоровой чашечки, украшенной золотым логотипом консорциума Гровса. — Я тогда жил в Испании, преподавал историю Латинской Америки в Барселонском университете. Они так и не узнали, что я учил их тому, в чем участвовал сам. По-моему, в этом есть некоторая ирония. Так или иначе, видите ли, Уильям, у меня фотографическая память и я помнил, как прочел о вашей кончине в 1919 году. У вас был статус ведущего мирового промышленника, пресса называла вас Невидимый Титан, и я жалел, что не имел случая познакомиться с вами. Поэтому когда я увидел фотографию вашего покойного сына, что-то привлекло мое внимание. Дело было даже не в удивительном сходстве, а в том, как он смотрел — недоверчиво, взглядом человека, который не хочет показываться публике. Это же выражение я каждый день видел в зеркале.

Я покопался в университетских архивах и нашел фото из вашего некролога в старом номере «Чикаго Геральд». Сравнив ее с фотографией вашего сына, я понял, что это не сверхъестественное сходство, это один и тот же человек. Но неопровержимых доказательств не было, и я отнес это на счет того, что уже отчаялся найти ответы и гоняюсь за призраками. Потом, когда в 1960 году скончался ваш внук, я вновь увидел знакомое лицо. Я нутром почувствовал, что это то самое, то, что я так долго искал.

— Я жалею, что вообще фотографировался, — сказал Гровс. — Я понимал, что каждый раз я оставляю улику, и по этому следу кто-нибудь когда-нибудь до меня доберется. В первые дни я даже не понимал, что придется симулировать свою смерть и притворяться собственным сыном, а тем более внуком. Я пятьдесят лет старался держаться подальше от фотографов. Но я знал, что этот день когда-нибудь придет. — Гровс откинулся в роскошном президентском кресле, ощущая, как самолет меняет курс. — Хотя мне по-прежнему трудно поверить, что вы во всем разобрались, пользуясь лишь несколькими старыми фотографиями.

Скэрроу громко рассмеялся.

— О нет, Уильям, безусловно, это не все. В 1960 году я был старшим аналитиком в Смитсоновском институте. Моя специальность, как значится в визитной карточке, — история и культура Мексики. Я имел неограниченный доступ к исследованиям и архивам института, а также некоторых правительственных ведомств. Начальство считало, что у меня есть заказной проект — я пишу биографию промышленника Уильяма Гровса. Таким образом, мне удалось собрать детальные, местами подневные записи об одном ковбое с территории Аризона по имени Билли Гровс. Должен сказать вам, Уильям, ваш потрясающий взлет от бедного ковбоя, который появился в пыльном пограничном городишке с несколькими испанскими золотыми монетами, до одного из богатейших людей в мире — это что-то необычайное. Без сомнения, у вас природный талант. Вы провидец от бизнеса. Сколько осталось свидетельств того, как вы находили ростки идей, которые, вызрев, в очередной раз приносили вам всемирный успех. Я восхищен вашим потрясающим умением делать деньги. И, отвечая на ваш вопрос, — нет, дело было не только в фотографиях. Чтобы собрать паззл, у меня ушли годы, даже десятилетия. Но я это сделал, и вот я здесь как ваш новый партнер.

— Извините! — Гровс выпрямился в кресле. — О каком это партнерстве вы тут толкуете? Я предложил вам лететь моим самолетом, потому что хотел послушать вашу историю. Я заинтересовался, но не более того. Никакого партнерства у нас нет. По сути дела, нас вообще ничего не связывает. Допустим, ваша история интригует, к тому же вы оказались в том же положении, что и я, так что я вам сочувствую. Но это ничего не доказывает. Как только самолет приземлится в Финиксе, наши пути разойдутся, мистер Скэрроу. Я отправлюсь в мой зимний дом в пустыне, а вы — туда, откуда явились. И могу вам обещать, что больше мы с вами не увидимся.

— Интересно, что мы направляемся в Финикс, — Скэрроу сделал паузу, чтобы допить чай. — Вам знакома легенда об огненной птице феникс?

То, что Скэрроу, казалось, проигнорировал его отказ, привело Гровса в раздражение. Он никогда еще не встречал человека, столь хладнокровного, спокойного и сосредоточенного.

— Более или менее. При чем здесь это?

— В греческой и египетской мифологии феникс — это птица с хвостом из красных и золотых перьев. Она живет пятьсот лет. Когда ее срок подходит к концу, она строит гнездо из веток. Потом поджигает гнездо, и пламя поглощает ее. А вскоре из пепла появляется новый феникс и начинается новый пятисотлетний жизненный цикл.

— Это замечательно. Но я не понимаю, зачем вы рассказываете мне эту сказку.

— Давайте скажем так, я феникс в конце жизненного цикла. Мне нужно построить гнездо и восстать из пепла.

— А какое это имеет отношение ко мне?

— У вас есть средство, чтобы завершить мою жизнь и начать сначала. У вас есть то, что мне нужно, чтобы восстать из пепла.

— Что же?

— Плат Вероники.

КРАСНАЯ ПЛОЩАДЬ

2012, Москва


Войдя в западный портал Архангельского собора, доктор Йозеф Менгеле снял фальшивые усы, лохматый парик и очки с толстой оправой, открыв лицо, созданное пластическими хирургами Скэрроу. Свой камуфляж он сунул в боковой карман серого пиджака и посмотрел на выцветшую фреску над головой, изображающую Крещение Руси при князе Владимире. В свете редких аварийных лампочек было трудно что-то разобрать, гигантские люстры были выключены несколько часов назад, когда собор покинули последние туристы. Вдохновленный итальянским ренессансом, собор с куполами-луковицами находился в Кремле, среди других церквей, дворцов и правительственных зданий.

Потратив еще немного времени на то, чтобы поправить галстук и значок в виде российского флага на лацкане, он кивнул сопровождавшим его адептам. Адепты подтвердили, что готовы. Их было двое, и они были одеты в черные костюмы с маленькими значками службы безопасности президента на лацканах.

Во главе с медленно шествующим Менгеле они синхронно двинулись по гулкому мраморному полу пятисотлетней церкви к огромному, от пола до потолка, иконостасу. Они прошли мимо саркофагов прежних правителей России, от великого князя Ивана I до Михаила Романова, основателя династии Романовых. Когда они приблизились к иконостасу, их заметил солдат, стоящий на посту, и бросился навстречу.

— Стоять! Собор закрыт, — одной рукой он снял с пояса фонарик, а другой выхватил из кобуры пистолет. Потом разглядел эмблему секретной службы на пиджаках. — Покажите ваши удостоверения.

Все трое молчали.

Он осветил их лица фонариком и задержался на Менгеле. Шагнул вперед, и челюсть у него отвисла, а глаза расширились.

— Господин президент? Я… — он медленно опустил руку с пистолетом. — Не понимаю. Что вы…

— Не светите мне в лицо! — произнес Менгеле чуть громче шепота. Имплант Энгейдж в его мозгу был запрограммирован на несколько языков, включая английский и русский. Он перевел для Менгеле слова часового на его родной немецкий и позволил ответить по-русски.

— Извините, господин президент. Я не ожидал увидеть…

— Я здесь по делу государственной безопасности, и мне нужна ваша помощь, — доктор Менгеле сделал шаг вперед и положил руку ему на плечо. — Как тебя зовут, сынок?

— Дмитрий, — голос часового был полон неуверенности. — Ефрейтор Дмитрий Сабонис.

— Ты имеешь отношение к знаменитому советскому чемпиону?

— Дальний родственник, господин президент, — кивнул солдат.

— Есть чем гордиться, ефрейтор, — он наклонился ближе. — Могу я надеяться, что ты сохранишь мое поручение в тайне?

— Разумеется, — охранник встал по стойке «смирно». — Я должен выполнять приказы Президента Российской Федерации.

— Хорошо. Тогда проведи нас за иконостас, в тайную часовню. Мне нужно видеть могилу великого князя Московского, первого царя всея Руси Ивана Грозного.


Когда последние ноты Чайковского в исполнении Московского симфонического оркестра стихли в ночном небе и сцена погрузилась во тьму, единственный луч прожектора высветил фигуру Хавьера Скэрроу. Он стоял у самых стен Кремля, посреди обширной сцены из стекла и хрома. На нем было блестящее одеяние, оранжевое с синим, и он смотрел на волнующуюся у его ног Красную площадь. В отдалении собор Василия Блаженного, освещенный рядами прожекторов, походил на ночной аттракцион в Диснейленде. А между собором и сценой Миссии Феникса полумиллионная толпа преданных последователей ожидала слов Скэрроу. Его голос вместе с голосом русского переводчика раскатились, усиленные мощной системой динамиков, а его лицо появилось на огромных телеэкранах, вереницей выстроившихся на площади.

— Добро пожаловать, — Скэрроу вытянул руки, как будто собираясь обнять всю эту толпу. — В эту ночь я принес вам послание мира, надежды, радости, равновесия и гармонии, потому что все мы принадлежим одной вселенной, одному духу. Много лет назад великий правитель Текумсе, вождь коренного американского народа шауни, сказал такие слова: «Братья, мы все принадлежим одной семье, мы все дети Великого Духа; мы все идем одним и тем же путем; утоляем жажду из одного источника; и теперь дела наивысшей важности требуют от нас выкурить трубку вокруг общего костра совета. Братья, мы друзья; мы должны помочь друг другу нести нашу ношу». — Скэрроу сделал паузу, чтобы дать переводчику догнать его, а аудитории — почувствовать драматизм момента.

— Слова Текумсе не устарели и в наши дни. Когда я цитирую эти слова, выражающие его видение Великого Духа, я говорю о богах ислама, иудаизма, буддизма, христианства, анимизма, индуизма, зороастризма и других великих религий. Есть нечто общее, что связывает всех нас. Для индуса это вера в Брахман, глубинную всеприсущую жизненную силу, и в дхарму, в то, что есть три пути поддержания мирового порядка, равновесия и гармонии.

В анимизме есть вера в духовную сферу, которая сосуществует с физическим миром. В зороастризме фигурирует изначальный создатель вселенной.

Я могу продолжать еще и еще, но вы, возлюбленные братья и сестры, уже видите общую картину. Для вселенной мы единое целое. Мы используем разные слова, но говорим одно и то же. Всегда есть космический дуализм и борьба за равновесие, борьба между тем, что мы называем Богом, и злом.

Скэрроу вновь сделал паузу и протянул руки вперед, к толпе.

— Единый мир, единая вселенная, единый дух. Мы едины!

По всей площади раздались аплодисменты и толпа начала скандировать.

— Мы едины! Мы едины! Мы едины!

— В своей слепоте и жадности мы, люди, разделились на группы и провели непреодолимые границами между ними. Не природа, а мы сами решили, что одни из нас лучше, а других хуже. Мы не почитали Вселенную, тех самых богов, которым, по нашим словам, мы поклоняемся. Мы давали им разные имена и утверждали, что они принадлежат только нам: индусам, христианам, евреям. И теперь мы расплачиваемся за это. — Он заговорил громче. — Недавние катастрофы говорят, что наша вселенная содрогается в конвульсиях. Мощные землетрясения в Китае и Чили, цунами на Гавайях, извержение вулкана в Йеллоустоунском национальном парке в Соединенных Штатах, ужасное наводнение в Чехии. Вы верите, что это нормально, что эти бедствия — часть естественного порядка вещей? Нет, мои братья и сестры. Масштабы недавних катастроф больше, чем мы наблюдали раньше.

Скэрроу набрал полную грудь воздуха. Его голос сделался мягким и проникновенным:

— Мы повредили наш мир… Нашу Вселенную… То, что мы видим, это муки агонии. Мы чрезмерно эксплуатировали природные ресурсы, мы испугали Землю рытьем шахт и вырубкой лесов. Мы истребили флору и фауну. Мать Земля испытывает страдания, — он еще понизил голос, заговорил меланхолично и печально: — И мы серьезно ранили друг друга, — голос опять взлетел. — Но мы не обязаны продолжать в том же духе. Мы можем исцелить раны, залечить шрамы. Найти мир и радость и вернуть в нашу вселенную равновесие и гармонию. Мы можем познакомиться друг с другом, заглянуть глубже таких мелочей, как цвет кожи и форма глаз, и узнать друг в друге братьев и сестер. У нас одни и те же верования и упования. Мы принадлежим единому миру, единой вселенной, единому духу. Мы едины. Протяните руку брату или сестре, что стоит рядом с вами. Возьмитесь за руки, чтобы возродить мир и гармонию, чтобы показать вселенной, что мы полны раскаяния за наше поведение и восхваляем то, что она дала нам. Мы будем двигаться вперед, мы поднимемся из пепла безысходности, как поднимается из пепла птица феникс. Дайте друг другу руки и дайте друг другу свою любовь. Наша Миссия Феникса — это надежда на лучшее будущее, и в конечном итоге на мир, гармонию и равновесие всей вселенной. На нас лежит обязанность принести ради этого великие жертвы. И мы сделаем это, потому что мы едины!

Толпа ответила одобрительными криками, снова и снова повторяя: «Мы едины!»

Он терпеливо ждал, пока толпа успокоится. Потом вновь повторил слова Текумсе.

— Братья, мы все принадлежим одной семье, мы все дети Великого Духа; мы все идем одним и тем же путем; утоляем жажду из одного источника; и теперь дела наивысшей важности требуют от нас выкурить трубку вокруг общего костра совета. Братья, мы друзья; мы должны помочь друг другу нести нашу ношу.

Выдержав короткую паузу, Скэрроу произнес:

— Я покажу вам путь. Я покажу вам истину. Я направлю вас, — он продолжал нараспев. — Единый мир, единая вселенная, единый дух. Мы едины!

Красная площадь отозвалась ревом возбужденной массы людей. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то размахивал руками. Некоторые упали на колени. В груди у Скэрроу растекалось тепло. Он овладел ими. Начало было положено.

ОСЛЕПЛЕННАЯ

2012, Флоридский залив


Висячие корни красных мангров создавали впечатление, что деревья идут по воде на тонких перепутанных паучьих ногах. На острове, до которого добралась в темноте Сенека, твердой земли было мало, в основном топь и мангровые заросли.

Она попыталась разглядеть вертолет, но в небе не было ничего похожего, только бесчисленные звезды. Обернувшись к воде, она снова позвала Мэтта. Ответа не было. Она тяжело вздохнула при мысли, что он может быть серьезно ранен… или еще того хуже.

С трудом вытаскивая ноги из трясины, она направилась под прикрытие мангровых деревьев. В голову пришло, что на дне речки может быть больше песка и меньше грязи, и она пошла к речке.

Когда она добралась до устья — и до края леса, — вода доходила ей до бедер. При очередном шаге нога наткнулась на что-то острое.

— Черт! — взвизгнула она. Соленая вода залила ранку.

Сенека ощупала сверху узел корней, чтобы убедиться, что там не расположилась на отдых какая-нибудь мерзкая тварь. «Ни змей, ни ящериц, ни крабов. Ничего, слава богу».

Цепляясь за скользкий каркас из обросших ракушками корней, она взобралась туда, где могла сидеть, не касаясь воды, но при этом получила еще несколько порезов.

«Господи, что же произошло? Кто в нас стрелял? И что это за черный вертолет, вылетевший словно бы прямиком из фильмов о Джеймсе Бонде? Кто пытался нас убить? У меня уж точно нет врагов, готовых на такие крайности. Может быть, это религиозные фанатики, о которых говорил Мэтт? Которым не нравятся его книги, кто считает его еретиком. Но он упоминал о них скорее как об отдельных сумасбродных радикалах, а не как о сообществе, имеющем доступ к новейшему вертолету и тяжелому вооружению».

Порез на ноге жгло. Не в силах ничего разглядеть в темноте, она кончиками пальцев нащупала рваный край раны. Теплая липкая кровь медленно капала в речку. Она вспомнила, как, плывя к острову, ударилась обо что-то бедром. Если это была акула, то вот теперь можно не бояться: сейчас она в безопасности, вне воды и не рассылает кровавое приглашение на ужин.

Внезапный сильный рывок за ногу сбросил ее в мелкую речку. Взметнулся фонтан брызг. Уцепившись за дерево, Сенека выпрямилась, вытирая воду с лица.

— Тихо, — прошептал Мэтт. Это его сильные руки стащили ее обратно в воду.

Сенека, остолбенев, уставилась на его смутно бледнеющее в темноте лицо.

— Мэтт! Что происходит…

Он прижал палец к ее губам, потом указал туда, где в балдахине мангровых зарослей виднелся проем.

— Это они?

Мэтт всматривался в небо.

Сенека взглянула туда же и прислушалась. Сквозь шум ветра в манграх и мягкий плеск речки она расслышала слабый звук лопастей.

— Как они могут разглядеть нас без прожектора?

— Инфракрасными сенсорами. Но они плохо видят через воду. Держись ниже поверхности. Двигайся вдоль реки до того места, где ели еноты. Плыви зигзагом и оставайся под водой как можно дольше. Когда доберешься до енотов, забейся под корни мангрового дерева. Понимаешь?

Сенека кивнула, и Мэтт показал, чтобы она двигалась. Она могла только гадать, где эти еноты и сколько времени до них придется плыть. Она не понимала, зачем ему это понадобилось, но должна же у него была быть причина.

Проплыв чуть больше минуты, она решила, что добралась куда надо, и подняла голову из воды. Ее расчет оказался верен. Всего в паре ярдов от себя она увидела глаза енотов, а потом и их силуэты, когда они начали двигаться. Они не бросились бежать, так что, кажется, ее появление их не напугало.

Мэтт вынырнул рядом. Взяв за руку, он потянул ее с середины речки к узловатым корням и енотам.

— Забирайся под корни, — прошептал он. — Они нарушат наши контуры. Пусть нас примут за енотов.

Когда они залезли в клетку из мангровых корней, он обнял ее. Они замерли, их лица едва возвышались над водой.

Приглушенный звук винта заставил ее поднять голову. В проеме ветвей она разглядела, как по небу, закрывая звезды, движется черный силуэт.

Мрачные тени, журчание воды в лабиринте корней, мысль, что кровь, сочащаяся из ее раны, попадает прямо в море, лишили ее последних сил. Она замерла, насколько было возможно, и только молилась, чтобы еноты не убежали.

Сенека старалась расслышать звук винта, но не слышала ничего, кроме плеска воды и ветра. Потом в отдалении появилось тонкое жужжание лодочного мотора. Оно приближалось. Впрочем, речка в том месте, где они сидели, была такой узкой, что пройти по ней могла бы разве что байдарка или каноэ.

Она подумала, что даже попытайся они вернуться к устью речки, чтобы привлечь внимание лодки, идущей мимо, шансов, что их услышат или увидят в темноте, очень мало. И немедленно отвергла этот вариант. Что, если это та же банда, которая на них напала? Нет. Им с Мэттом надо подождать. Лучше всего дождаться, когда взойдет солнце, и помахать какому-нибудь рыбаку. Но только когда черного вертолета не будет поблизости.

Звук мотора усилился, Сенека была уверена, что лодка приблизилась настолько, насколько возможно.

Она взглянула на Мэтта. Но прежде чем она успела хоть что-то сказать, двигатель сбавил обороты и перешел на холостой ход.

Внезапно сияющий луч света прошил паутину мангровых зарослей, распугал енотов и ослепил ее.

БЕСЕДА

1981, где-то над Средним Западом


Гровс сидел в одиночестве в кабинете на борту «Боинга-727». Его личный помощник сообщил, что ему звонит азиатский региональный директор корпорации, и он, извинившись, сказал Скэрроу, что ему нужно ответить на звонок. Наблюдая, как высокий мексиканец встает и выходит, он думал, что будет, когда они приземлятся. Чем кончится эта нелепая встреча? У Скэрроу явно имелся какой-то план, но он так и не сказал, что за партнерство он имеет в виду. Гровс не сомневался, что он раскроет карты, прежде чем их пути разойдутся, и предполагал, что все так или иначе сведется к шантажу и вымогательству. Что делать при опасностях такого рода, он хорошо знал. Обычно шантажиста ждала безвременная кончина.

Закончив разговор, он сидел, глядя в иллюминатор на залитые лунным светом вершины облаков в тридцати восьми тысячах футов над спящими просторами Америки. То, что в пещере с сокровищами апачей было чудом, через много лет стало проклятьем, не отпускавшим его ни на час ни днем, ни ночью, во сне.

«Одно дело — желать жить вечно; совсем другое — не иметь иного выбора».

Цена бессмертия оказалась высока: одиночество, изоляция, страх, паранойя… Сотни демонов набросились на него.

Хотя Гровса редко видели даже работники его собственной администрации, он платил им так, чтобы их нелегко было соблазнить продать кому-либо закрытую информацию о своем боссе-затворнике. Его ближайшие помощники жили в богатстве, исключающем желание предать Гровса.

Гровс подумал, что напрасно рискнул, позволив Скэрроу подойти, и что это чрезвычайно глупо. Не нужно было брать его с собой в самолет. Но у него действительно в Вашингтоне совсем не было времени, чтобы выслушать Скэрроу. И он не мог оставить без внимания незнакомца, который написал ему, что знает его тайну.

Гровс утешал себя тем, что на рассвете они приземлятся в Финиксе, где он пожелает Скэрроу всего доброго и быстро скроется в своем убежище в Аризонской пустыне. И больше никогда не увидит этого человека. Это дело ближайших нескольких часов.

Выйдя из кабинета, он прошел по носовым отсекам самолета до комнаты отдыха. Скэрроу был там — сидел на бархатном диване, держа в руках номер «Тайм» с огромным знаком доллара на обложке и заголовком «Величайший вызов для Рейгана».

— Надеюсь, разговор прошел удачно. — Скэрроу закрыл журнал и положил рядом с собой.

— Все проблемы возникают из-за денег, и деньги решают все проблемы. — Гровс подошел к заполненному бару и налил себе виски со льдом. — Хотите выпить, мистер Скэрроу?

— Называйте меня Хавьер. Пожалуйста, того же, что и вам.

Гровс подал Скэрроу бокал и сел на диван напротив. Его буквально завораживало то, что он может разделить свою тайну с кем-то еще. Он жаждал послушать, каково было этому человеку прожить почти пятьсот лет.

— Так вы были вроде короля?

— Я император Мотекусома Шокойоцин, властитель Теночтитлана.

— По-английски, пожалуйста.

— Для современной истории я император Монтесума II, девятый правитель ацтеков.

Гровс кивнул, пытаясь вспомнить, что он знает об истории Мексики.

— Вы проиграли войну с испанцами, конкистадор по имени Кортес уничтожил ваш народ, верно?

— Да.

— Я вот чего не понимаю, — он глотнул виски. — У вас же была прорва людей, гораздо больше, чем Кортес мог привезти на своих кораблях. И как вы дошли до того, что вам наваляли несколько сотен человек?

— Это была сложная ситуация. Мы пострадали от исторических и физических проблем, которые ускорили завоевание.

— От каких это?

Скэрроу заговорил, как будто перечисляя по списку.

— Свирепствовала эпидемия оспы, тоже благодаря испанцам. Наша собственная религия предсказала нам поражение из-за восьми предзнаменований, появившихся перед приходом испанцев. Мы ошибочно верили, что Кортес это Кетцалькоатль, наш божественный правитель, который предсказал, что вернется и потребует свой город назад. Да и наша цель в бою была другой — мы старались брать пленных, а не убивать врагов. И, не в последнюю очередь, наше оружие было хорошим, но не шло ни в какое сравнение с доспехами, ружьями и пушками.

— Подождите минутку. Я не въехал. Почему вы старались брать пленных, вместо того чтобы убивать врагов?

— Пленники были нужны для пропитания нашим богам. Почетнее быть принесенным в жертву богам, чем погибнуть в бою. Те, кого захватили, соглашались на это добровольно.

— Вы словно бы все еще в это верите. Словно бы по-прежнему воюете.

— Я в это верю, и во многих смыслах мы продолжаем битву, которая глубоко повлияет на всех нас.

— Позвольте еще вопросик. Это правда, что у вас пленным вырывали сердца и что вы каннибалы?

— Уильям, просто ответить вам «да» — это то же самое, что утверждать, будто христиане принимают причастие потому, что голодны. Чтобы полностью понять ацтекскую практику человеческих жертвоприношений, нужно больше времени, чем у нас сегодня есть. Но я обещаю вам: придет время, когда вы поймете и одобрите ее.

— Ну, я что-то не могу придумать оправдания тому, чтобы у живого человека вырвать сердце, а тем более людоедству. По-моему, это психическое отклонение. На самом деле это называется убийство, и это отвратительно. Все просто и ясно.

— Сколько лет вам понадобилось, чтобы понять, что вы отличаетесь от остальных? То есть бессмертны? А если вам надо это объяснить тем, кто сам не попробовал, есть вероятность, что они поймут? Если уж на то пошло, вы сами всего несколько часов назад узнали, как вы на самом деле получили дар бессмертия. Так что поверьте мне, человеческие жертвоприношения понять трудно, но можно.

— Ну, если вы так говорите… — Гровс подумал, что этот разговор становится все более странным. — Вы утверждаете, что бессмертие вам дала эта тряпка, ну, платок. И что от меня вам нужна только эта тряпка. Но если вы уже получили ее силу, зачем она теперь вам?

— Будут двенадцать других, вознагражденных даром платка. Плат нужен мне, чтобы приготовиться к их приходу.

— А как вы вообще узнали, что он у меня?

— Конечно, у вас, Уильям. И вы это подтвердили.

— Извините, не понимаю.

— Девятнадцать лет назад. В Рино, штат Невада. Помните проститутку, которую вы привели в подземное хранилище?

Гровс рассматривал потолок самолета, пытаясь восстановить в памяти годы в Рино. И вдруг вспомнил. Эта женщина утверждала, что, по слухам, у него есть сокровище.И просила, чтобы он показал ей тайник. Он был настолько пьян, что нарушил собственные правила. Но никакие слухи после этого не пошли. Значит, ее подослали? Гровс вытер пот с лица в безуспешной попытке скрыть сожаление и злость. Сделав глубокий вдох, он сказал.

— Ладно, скажите мне вот что. Почему я? Почему это случилось со мной и с вами тоже?

По лицу Скэрроу скользнула легкая всезнающая улыбка.

— Потому что мы избраны.

«О чем он, черт возьми, толкует?» — подумал Гровс.

— Кем, для чего? Это выше моего разумения. — Он встал и зашагал по салону, потирая шею и расплескивая виски.

— Успокойтесь и выслушайте меня. Для начала присядьте и сделайте несколько глубоких вдохов. Я принес вам добрые вести, а не дурные. Садитесь, пожалуйста.

«Черт побери!»Гровс мысленно сделал себе выговор. Он позволил Скэрроу заметить, что потерял контроль над собой. Этот человек, этот чужак хочет проникнуть в его частный мир, вокруг которого Гровс десятилетиями выстраивал стену, чтобы держать людей на расстоянии. Как он мог это допустить? Почему этот человек сумел так легко ослепить его? Надо восстановить самообладание. Больше никаких промахов. Больше не терять контроль.

— Да уж, лучше бы им и впрямь оказаться добрыми. — Он вернулся на диван.

Скэрроу поставил бокал.

— Я не отношусь легкомысленно к слову «избран». Как Христос был избран создателем вселенной, так же были избраны вы и я. Христос получил дар бессмертия и может править своим царством вечно. Вы и я избраны, чтобы вечно существовала вселенная, в которой могут быть такие царства, как его.

Гровс расхохотался.

— Это самое смешное, что я когда-либо слышал. Должен вам сказать, мистер Скэрроу, я думаю, что у вас не все дома.

— Вы сомневаетесь в том, что не стареете?

Гровс после некоторых колебаний покачал головой.

— Сколько раз вы получали смертельные раны — и выжили? У вас есть шрамы от пуль и стрел, но вы, вопреки всему, сидите сейчас здесь. Желаете видеть пять смертельных ран, нанесенных мне кинжалами захвативших меня испанцев? Если бы не платок, мой прах сейчас лежал бы под булыжником площади в Мехико.

— Не нужно, — Гровс поднял руку. — Сказали — и достаточно.

— Вы поняли, что получили дар с помощью силы платка, и по этой же причине Христос смог, получив смертельные раны при распятии, восстать из мертвых? Разве вы не восстали из мертвых, как и он?

Гровс продолжал смотреть на Скэрроу, а внутри у него росла тревога. Его выбило из колеи то, что его воскрешение сравнивают с воскресением Христа. Ослабевшим голосом он сказал:

— Я допускаю все это. Но все еще не понимаю насчет избранности. И если на то пошло, что вы имели в виду, предлагая стать партнерами?

— Я мог бы сказать, что это предрешено судьбой, но я не считаю, что вы обязаны принять все без объяснений. Поэтому я изложу понятными вам словами. Я верю, что польза, которую мы принесем друг другу, оправдает партнерство. Как говорится, целое больше, чем сумма частей.

— Мистер Скэрроу…

— Хавьер.

Гровс кивнул, но он еще не был готов обращаться к этому человеку по имени.

— Поскольку вы потратили столько времени и сил, чтобы выследить и изучить меня, вы знаете, что я обладаю огромным богатством и могуществом. Консорциум Гровса состоит из сотен корпораций и занимается всем, от пищевой промышленности до нефтедобычи. Я владею даже одной компанией, которая производит ракетные двигатели для космической программы, и еще одной, которая разрабатывает секретные военные технологии. Даже если я больше ни бакса не заработаю, у меня все равно прорва денег. — Он поставил бокал на стеклянный столик. — Теперь вы добавили к этому то, что я переживу всех ныне живущих, кроме, видимо, вас. — Он откинулся на спинку мягкого дивана, радуясь, что сумел вернуть себе контроль над разговором и скоро выгонит этого человека как авантюриста и мошенника. — Итак, мистер Скэрроу, просветите меня. Если бы вы были моим партнером, что вы могли бы сделать для меня?

Скэрроу прожег его взглядом, сила которого почти парализовала Гровса. Уверенность, которую ковбой обрел секунду назад, испарилась. Скэрроу наклонился вперед, его лицо стало суровым и непреклонным, а в глазах появилось выражение величественное и притягательное, какого Гровс никогда не видел прежде.

— Уильям, за эти годы вы не раз заключали контракты, которые казались вашему окружению глупыми. Никто не понимал, насколько блестящи эти безумные сделки, никто не думал, что столетие спустя они принесут миллионы. У вас есть способность обращать все вокруг себя в прибыль, как Мидас превращал все в золото. Правда, в отличие от царя Мидаса, вы начали с золота и сделали из него еще больше золота. В этом я и вижу вашу проблему. У вас есть богатство, но мы оба знаем, что вы не богаты духовно. Да, вы можете купить все, что захотите, никакая цена не будет для вас слишком высокой. Вы доказали это тысячи раз. Но делает ли вас счастливым каждое ваше новое завоевание?

Гровс вытер тонкую пленку испарины, снова выступившей на лбу.

— Конечно, нет. Вы даже не пленник своего успеха, вы в плену того, что считаете проклятьем. Вы убеждаетесь в этом каждый раз, когда смотритесь в зеркало. Что я могу для вас сделать? Доказать, что ваша встреча с платком — это не проклятье, а благословение, счастливый случай. Больше не надо будет прятаться за стеной секретности. Я подниму вас на такую духовную ступень, о которой раньше вы не имели представления, на более высокий уровень сознания. Я покажу вам, что день, когда вы нашли плат Вероники, был счастливейшим днем в вашей жизни. И что я могу сделать для вас то, чего никто больше не сможет.

Скэрроу сделал паузу и сочувственно кивнул Гровсу, как будто действительно понимал всю пустоту и бессмысленность его жизни. Как бы ни хотел Гровс, чтобы этот человек ушел, исчез из его жизни вместе со своими искусительными речами, теперь он должен был понять, что же предлагает ему Скэрроу. Иначе он будет вечно жалеть об этом.

— Хорошо, мистер Скэрроу, вот вам мое согласие. Что вы можете предложить такого, чего я не могу достичь сам? — Ожидая ответа, он чувствовал, что по спине ползет холодок.

— Я могу сделать вас богом.


Солнце, поднимающееся над горами Голдфилд, залило город оранжевым светом. Коснувшись земли, «Боинг-727» сбросил скорость и покатил к комплексу «Гровс Авионикс», раскинувшемуся в северо-восточном углу международного аэропорта Финикса Скай-Харбор.

Скэрроу наблюдал за проплывающим мимо пустынным пейзажем, пока самолет пересекал бетонированную площадку перед частным ангаром. Он знал, что совсем скоро самолет остановится, двери откроются и все выгрузятся наружу. До этого момента Гровс реагировал предсказуемо, по крайней мере, пока не подвергся высшему искушению — стать таким же, как он, божеством. Осмыслить это за столь короткое время сложно для кого угодно. Но, долгое время наблюдая за ковбоем-промышленником, он был уверен, что именно сейчас в долгой жизни Гровса наступило время, когда он наиболее уязвим. Постоянная необходимость прятаться, менять внешность, лгать и обманывать мучила Гровса. Его ужасала перспектива быть раскрытым и превратиться для всего мира в циркового уродца, которого всю оставшуюся вечность будут тыкать иголками ученые и психиатры. Чтобы избежать этого, он был готов на многое. Гровс цеплялся за последние остатки здравого смысла, опасно балансируя на берегу той реки, где реальность и фантазия текут одним потоком, и различить их невозможно. Ему нужно было нечто необычайное, то, что нельзя купить за все его деньги, только это могло бы его спасти. Поэтому Скэрроу предложил ему вдобавок к бессмертию жизнь в славе и уважении. Он был уверен, что ковбой согласится. Это всего лишь вопрос времени. Но время подходит к концу. Судный день близится.

Чтобы предотвратить его, он должен подготовить приход апостолов-фениксов.

НОЧЬ ПЕЧАЛИ

1981, Южная Аризона


Вертолет компании «Гровс Авионикс» завис над вертолетной площадкой на обнесенной стеной территории разросшегося ранчо в сорока милях к северу от мексиканской границы. Стоя на веранде дома, Гровс наблюдал, как он снижается, подняв тучу пыли и песка. Он представил себе, как его единственный пассажир сейчас смотрит в иллюминатор на посадочную площадку и грубый шрам у горизонта — остатки медного рудника Корнелия. Гровс крупно вложился в карьерную добычу в 1911 году, и рудник дал свыше шести миллиардов фунтов руды, пока добычу здесь не прекратили в 1980 году из-за падения цен на медь.

Когда он увидел, как винты сбавляют обороты и боковая дверь открывается, в нем шевельнулось недоброе предчувствие. Секундой позже в дверном проеме появился Хавьер Скэрроу.

Двумя неделями раньше Гровс расстался со Скэрроу в Финиксе, после перелета из Вашингтона. Их разговор об их бессмертии, плате Вероники, их общих проблемах стоил Гровсу немало бессонных ночей. Вернувшись домой, он на следующий день тайно съездил в соседний городок Ахо. Он нечасто решался появиться вне стен своего ранчо без мощной охраны и изменения внешности. Но сейчас он незаметно ускользнул из дома и повел машину в город, к католической церкви. Было воскресенье, шла вечерняя месса. Он зашел в церковь и сел на заднюю скамью, рассматривая стены, задерживая взгляд на оконных витражах.

Когда служба закончилась и большинство прихожан ушли, Гровс прошел в дальний конец храма, найдя там наконец то, к чему стремился. Он остановился перед картиной, изображавшей шестую остановку на Крестном пути. Его интересовала именно она.

Как и остальные тринадцать остановок, украшавших стены, шестая была изображена на простой дощечке, висящей между двух окон. На ней был Иисус, несущий крест, а рядом женщина с куском ткани в руках. На ткани — человеческое лицо, словно она держит портрет.

— Добрый вечер, — услышал он голос у себя за спиной.

Это был пожилой священник, одетый в черные брюки и рубашку с коротким рукавом и пасторским воротничком. Волосы у него были наполовину седые, а кожа темная, как и у большинства местного мексиканского населения.

— Здравствуйте, — кивнул Гровс.

— Добро пожаловать в церковь Непорочного Зачатия. Я отец Мигель.

Священник протянул руку, Гровс пожал ее.

— Бутч Миллс. Рад познакомиться.

— Я раньше никогда не видел вас в церкви, мистер Миллс. Вы недавно в наших местах?

— Я проездом.

— Хорошо, я рад, что вы заглянули. Похоже, вы интересуетесь остановками на Крестном пути?

— В основном этой. Не могли бы вы рассказать о ней?

— Разумеется. Здесь изображено, как святая Вероника куском своих одежд, видимо, платком, вытирает пот и кровь с лица нашего Господа и спасителя Иисуса Христа, несущего крест к месту распятия.

— Один мой друг дал мне почитать какую-то книгу. Сказал, что я безбожник и мне нужно приобщиться к религии, — Гровс потер подбородок и опустил глаза, убедительно изображая смущенную улыбку. — Он прав, наверное. Так или иначе, там я впервые прочел об этой Веронике и ее платке. Но потом я открыл Библию, чтобы найти это место, и не нашел.

— Действительно, в каноническом Евангелии эта история не упоминается. Я бы сказал, ближе всего к ней примыкает чудо исцеления женщины, прикоснувшейся к краю одежд Иисуса, в Евангелии от Луки, 8:43–48. Установлено, что эту женщину звали Вероника. А сюжет шестой остановки, изображенный здесь, скорее легенда, чем факт.

— Я видел фотографию огромной статуи Вероники в базилике Святого Петра. Еще я нашел множество упоминаний об изображениях этой женщины и этого события, — он указал на картину. — И вы сказали, что она святая. Откуда столько суеты вокруг обычной легенды?

— Многие легенды основаны на фактах, мистер Миллс. Наша Церковь считает, что независимо от того, существовала святая Вероника на самом деле или нет, она символизирует человеческое сострадание. А ее плат — пример истинной любви к Богу. Урок из этого таков: творящий милосердие будет вознагражден. В ее случае ее наградой был отпечаток лица Иисуса на ткани.

Гровс поскреб макушку.

— И нет доказательств, что платок действительно существовал?

— Я не историк и не эксперт. Но я считаю, что некоторым вещам, в силу того, что они символизируют, лучше оставаться предметом веры. Если история Вероники и платка дает нам знание о милосердии, и это знание помогает быть хорошим христианином, то нет разницы, правда это или нет.

— То, что она вытерла платком лицо Христа, имело какое-то отношение к его воскрешению из мертвых? Я имею в виду, мог платок иметь какую-то магическую силу?

Отец Мигель рассмеялся.

— Конечно, нет, мистер Миллс. Христос воскрес потому, что он Сын Божий. Плат Вероники не имел к этому никакого отношения.

— Вы уверены?

— Так же как в том, что мы с вами стоим здесь сейчас.

— Где бы я мог узнать еще что-то об этой женщине и ее платке?

— Боюсь, твердых доказательств вы не найдете. Просто легенда. Мне очень жаль.

— Вы не виноваты. В любом случае спасибо.

Гровс кивнул священнику на прощание и направился к своему джипу. Легенда или нет, он намеревался найти все, что можно, про плат Вероники, прежде чем принять решение, подпускать к себе Скэрроу с его разговорами об ацтекских богах или прогнать окончательно.

В течение следующей недели он обзвонил свои контакты в мексиканском правительстве, пытаясь выяснить, не было ли каких-нибудь записей о том, что Монтесума контактировал с платком. Поначалу его источники не дали ничего полезного. Но потом он получил интересное сообщение об одном беглом упоминании в малоизвестном дневнике испанского солдата, сопровождавшего Кортеса в Мексике. Оно гласило, что Диего Веласкес де Куэльяр, губернатор Кубы, передал Кортесу некое религиозное изображение. Автор дневника называл его imagen verdadera,что означает «истинный образ». Тем не менее имелись сомнения в том, что это был тот самый плат, поскольку Ватикан утверждал, что по меньшей мере до 1608 года владел этой реликвией. Потом обнаружилось ее исчезновение. А это значит, датировка могла быть ошибочной. Кортес покинул Кубу в 1519-м, считается, что платок тогда остался в Риме. Однако есть мнение, что в Ватикане выставляли подделку, дабы не разочаровать паломников, ежегодно приходивших на ее публичную демонстрацию. Реликвия ведь могла исчезнуть из Ватикана и до 1608 года. Дневник говорил о том, что ночью 30 июня 1520 года, сразу после смерти Монтесумы, ацтекские войска восстали, чтобы отомстить испанцам. Испанские солдаты пытались бежать из города, нагруженные золотом и другими сокровищами, награбленными в императорском дворце. Большинство перебили, горстка бежала на север в горы, где, по слухам, часть сокровищ была то ли спрятана, то ли украдена горными индейцами.

Источники Гровса уверяли, что годы спустя сокровища, унесенные бежавшими испанскими солдатами, всплыли далеко на севере, в Нью-Мексико и Аризоне.

В дневнике не было ни слова о судьбе реликвии. В нем говорилось лишь, что возможно, она была украдена во время печальной и кровавой La Noche Triste— Ночи печали.

СИНИЕ ОГНИ

2012, Флоридский залив


Мэтт отвернулся от слепящего луча света.

— О, господи, они нашли нас! — Сенека подняла руку, чтобы защитить глаза.

— Пойдем! — Мэтт вскочил на ноги, в любой момент ожидая оглушительной очереди. Схватив Сенеку за руку, он потянул ее за собой, они стали пробираться вверх по течению, но теперь вода доходила ему до пояса. Начался прилив, и у них хватало сил лишь на то, чтобы двигаться, падать и, цепляясь за корни, подниматься снова.

Им надо было завернуть за ближайший изгиб этой речки, чтобы скрыться от луча прожектора. Если люди в лодке, кто бы они ни были, начнут стрелять в их сторону, немало шансов, что они в кого-нибудь попадут. С трудом преодолевая сопротивление воды, Мэтт почувствовал, что Сенека опять упала. Он обернулся, чтобы помочь ей, но тут небо внезапно озарилось и в мангровых зарослях словно бы наступил день.

— Стреляют? — выдохнула Сенека.

— Нет, это просто свет. — Он закрыл ее собой, и она посмотрела на него обеспокоенно.

— Кто это?

— Ш-ш-ш. Звук над водой разносится далеко, — зашептал он. — Ничего не вижу, свет слепит, черт его дери.

С лодки загремел голос, усиленный громкоговорителем.

— Береговая охрана Соединенных Штатов. Здесь кто-нибудь нуждается в помощи?

Голос перешел на испанский. Мэтт предположил, что он повторяет то же самое.

— Ты им веришь?

— Не знаю, — прошептал он. — Но они нас видели и не стреляли.

Сенека погрузилась в воду поглубже.

— И что нам делать?

Мэтт присел рядом с ней.

— Если это хорошие парни, то как они, черт возьми, узнали, что мы в беде? Этот остров закрывает лодку не только от ветра, но и от материка.

— Тогда, может быть, они не…

Громкоговоритель загремел снова, повторяя то же сообщение.

— Думаю, у нас нет выбора, — сказал Мэтт. — Они могут достать нас и там, где мы стоим, если захотят. Этот остров не такой большой. Стоя здесь, мы ничего не добьемся. Вдобавок я хочу знать, что за чертовщина тут творится. А оставаясь здесь, мы в этом не разберемся.

— Вам нужна помощь? — продолжал взывать голос из громкоговорителя. — Alguien necesita ayuda?Мы не можем подойти ближе. Вам придется доплыть до нас.

Мэтт прикрыл глаза рукой, пытаясь разглядеть лодку.

— Перестаньте светить в глаза!

Луч ушел в сторону.

— Я не могу рассмотреть судно, — заговорила Сенека. — Но я вижу синие проблесковые аварийные огни.

— Я их тоже вижу, но их кто угодно может подделать. Давай я пойду первым. Если все безопасно, я тебя позову. Если нет, поднимайся вверх по течению и прячься в манграх.

— Если это плохие парни, они меня найдут, как только взойдет солнце. Лучше уж я их встречу лицом к лицу. Я иду с тобой. — Сенека сама себе удивилась и подумала, что, вероятно, все же унаследовала материнские гены.

— Будем надеяться, что это действительно береговая охрана. Ты готова?

Она кивнула, и они рука об руку спустились вниз по реке, пересекли заболоченную полосу на берегу залива и поплыли к лодке с синими проблесковыми огнями.

Пока они приближались, прожектор высветил их еще раз, и Мэтт взмолился, чтобы в них никто не целился.

Наконец, подплыв к борту, Мэтт разглядел лодку получше. Через оранжевый борт перегнулся человек и протянул руку Сенеке. Она схватилась за его руку, и он потянул ее вверх.

— Спасибо, — выдохнула Сенека, потом посмотрела на него и отшатнулась.

СПИСОК

1989, Эль-Сегундо, Калифорния


Пресс-секретарь в синем деловом костюме стоял на трибуне в пресс-центре «Гровс Аэроспейс». После обязательных приветствий и благодарностей он изложил краткую биографию человека, который должен был предстать перед собравшимися.

— С удовольствием представляю вам нового президента и исполнительного директора Консорциума Гровса: мистер Хавьер Скэрроу.

Под шепотки и шорох бумаг Скэрроу пожал ему руку и занял место у микрофона.

— Добрый день, леди и джентльмены, — он поблагодарил пресс-секретаря за лестное вступление и выразил признательность представителям прессы. Подождав, пока все займут места, он указал на репортера «Ассошиэйтед Пресс».

— Первый вопрос, пожалуйста.

— Мистер Гровс присоединится к нам сегодня?

— Боюсь, что нет. Но можете не сомневаться, что во всех вопросах, касающихся Консорциума и «Гровс Аэроспэйс», я говорю от лица нашего председателя, Уильяма Гровса Четвертого.

Выражение лица репортера показало, что он слышал эту отговорку уже много раз.

— Как вы знаете, мистер Скэрроу, противники ядерной энергетики выражают беспокойство неприемлемым, по их мнению, риском для общественной безопасности, который связан с предстоящим в октябре запуском космического аппарата «Галилео». Главная причина этого беспокойства — установленные на «Галилео» РТГ.

— Нам известно об их протестах. Позвольте адресовать эти вопросы к ведущему инженеру проекта РТГ. Скэрроу отступил в сторону, пропустив ученого на трибуну. Тот был лысоват и носил очки с толстой оправой.

— Для тех, кто не знает, РТГ означает радиоизотопный термоэлектрический генератор. На борту беспилотного космического аппарата «Галилео» их два. «Гровс Аэроспейс» в сотрудничестве с НАСА участвовала в разработке этих устройств. Понятно, что из-за большого расстояния между Юпитером и Солнцем солнечные батареи в данном случае не годятся, то же можно сказать о массивных и громоздких аккумуляторах. РТГ были выбраны благодаря компактности и эффективности.

Репортер продолжал стоять на своем:

— Но, сэр, противники ядерной энергетики добиваются судебного запрета на запуск «Галилео» из опасения, что авария с аппаратом, имеющим на борту плутоний-238, может вызвать заражение атмосферы и повлечь за собой человеческие жертвы.

Скэрроу присоединился к инженеру:

— РТГ используются в исследовании планет уже много лет без всяких неполадок. Экспериментальные спутники серии «Линкольн», запущенные министерством обороны США, имеют на борту на семь процентов больше плутония, чем «Галилео». Два космических аппарата «Вояджер» несут на восемьдесят процентов больше плутония каждый.

— Да, — настаивал репортер. — Но активисты указывают на крушение советского спутника «Космос-954» с ядерной силовой установкой в Канаде в 1978 году и на катастрофу «Челленджера» в 1986-м. Они привлекают внимание общества к опасности крушения космического аппарата. Кроме того, мистер Скэрроу, ни один аппарат с РТГ на борту не проходил так близко от Земли и на такой скорости, как пройдет «Галилео», выполняя гравитационный маневр, выводящий его на траекторию полета.

— Основываясь на тщательном изучении вопросов безопасности, мы по-прежнему полагаем, что небольшое количество плутония на борту аппарата не представляет угрозы атмосфере, планете или кому бы то ни было на ее поверхности. — Он отвернулся от репортера. — Следующий вопрос?


— Хавьер, они предпринимали попытки остановить запуск через суд? Разве они не понимают, что мы провели исследования? Что реальной опасности нет?

— Не беспокойтесь, Уильям. Все вопросы решены, — Скэрроу говорил с Гровсом по автомобильному телефону из лимузина, ползущего в густом потоке транспорта по бульвару Линкольна.

— Спрашивали, почему меня нет?

— Разумеется. Об этом всегда спрашивают. Но после того как я принес извинения и сказал, что вы не можете приехать по состоянию здоровья, тема больше не поднималась. Мы же решили, что вам больше не обязательно участвовать в повседневной работе. Этим займусь я и еще сотня людей, которые мне помогут. Вы слишком много волнуетесь. Оставьте преодолевать трудности мне, а сами наслаждайтесь видами Палисейдса.

— Я помню, что мы приняли такое решение. Но я чувствую, что потерял связь с тем, что происходит в моих… наших компаниях.

— Вы не потеряете связь, я обещаю. Вы же знаете, я каждое утро составляю для вас полное информационное сообщение. — Скэрроу посмотрел в окно, они проезжали Марина дель Рей. Он раскрыл лежащую на коленях папку. На листе бумаги был список имен, дополненных краткими биографиями. Продолжая разговаривать, он изучал список. — Уильям, вы принимаете свои лекарства? Ничего не пропускаете? Вам нужно укрепить иммунную систему. Вы знаете, как легко вы можете подцепить инфекцию или простуду. Вы сегодня пили таблетки?

— Да, я пил эти чертовы таблетки. Я устал от этого места. Я хочу переехать. Куда бы нам поехать?

— Ваш особняк в Пасифик Палисейдс соперничает с Херст-Каслом. Вы можете в течение месяца ни разу не ночевать в одной и той же комнате. — Скэрроу понимал, что Гровс с каждым годом становится все эксцентричнее. Это даже и неплохо, но странностям Гровса нужно было потакать. С тех пор как Скэрроу взял на себя управление Консорциумом, они переезжали уже четырежды. В первый раз из Аризоны на отдаленный остров в Греции. Оттуда на другой остров, у побережья Таиланда. Потом на виноградник в Кампанье близ Неаполя и, наконец, обратно в США, в этот особняк в Пасифик Пэлисейдс.

— Почему вы хотите опять переехать?

— Мне надоело. И воздух здесь грязный. Мне нужен чистый воздух, как в Аризоне.

— Хорошо, Уильям. Где бы вам хотелось жить на этот раз?

— Интересно, не продается ли какой-нибудь замок в Германии?

— Наверняка продается.

Не отрываясь от разговора, Скэрроу дочитал свой список и теперь сосредоточил внимание на первом имени. Ирод Великий. Царь Израиля при римлянах. Считается безумцем, убившим собственную семью и множество раввинов. Устроил избиение младенцев. Умер в четвертом году до нашей эры. Предположительно, похоронен в Святой земле, восточнее Иродиона, близ Иерусалима.

Прекрасно.

СПАСЕНИЕ

2012, побережье Флориды


Сенека боялась вылезать из черной воды. Поначалу она сжалась в темноте, но когда увидела лицо мужчины, который высунулся из лодки, чтобы помочь ей, бояться перестала.

— Давай руку!

По морю опять скользнул луч прожектора, на мгновенье ослепив ее. Она подалась к лодке, и сильные мужские руки обхватили ее за талию и втащили на борт.

Затем на борт подняли Мэтта; собственно, в отличие от нее, он поднялся сам. И если она была похожа на ту самую рыбу, вытащенную из воды, из пословицы, то Мэтта можно было сравнить с гимнастом, который сделал несложное упражнение на коне. Она вытерла воду с лица и откинула назад мокрые волосы.

— Спасибо, — сказал Мэтт. — А вы, ребята, кто?

— Вы действительно береговая охрана или это похищение? — ледяным голосом уточнила вопрос Сенека.

Мэтт в замешательстве посмотрел на нее.

Растирая лицо ладонями, она посмотрела на мужчину, который втащил ее в лодку, и повела рукой от Мэтта к своему спасителю.

— Мэтт Эверхарт, Эл Палермо.

Краска смущения залила лицо Мэтта.

— Мой отец.


Офицер береговой охраны Савицки протянул Сенеке и Мэтту по чашке кофе. Еще раньше он дал Сенеке оранжевый спортивный костюм — такие костюмы обычно надевали на беглецов с Кубы и с Гаити при аресте. Эл отказался от кофе и сел на ближайший стул в помещении поста береговой охраны.

— Итак, вы говорите, что своим спасением мы обязаны моему отцу?

Эл подмигнул Сенеке, но ничего не сказал.

— Более или менее. — Савицки сел за стол. — Честно говоря, я сначала не понимал, что происходит. — Он посмотрел на Палермо, словно ожидая разрешения.

На лице Эла он прочел положительный ответ и продолжал:

— Мне позвонил командующий, адмирал Чарлз Берк. — Савицкий посмотрел на их реакцию и остался разочарован. — Вы хоть понимаете, какую роль играет адмирал, возглавляющий крупнейший департамент министерства внутренней безопасности? Мягко говоря, не каждый день нам звонит командующий войсками береговой охраны США. И когда это случается, это неизменно привлекает мое внимание. Адмирал сказал, что у него есть информация о лодке, которой угрожает опасность, и что некий человек, — тут он показал на Эла, — вот этот человек должен появиться с минуты на минуту и попросить у нас помощи, и мы должны оказать ее немедленно, в полной мере и без лишних вопросов. И повесил трубку. Примерно так. И не успел я положить свою, как мистер Палермо уже возник в дверях. В соответствии с приказом вопросов мы не задавали. Зарево у горизонта указывало нам направление, но мистер Палермо дал еще и точные координаты. Остальное вы знаете.

Сенека посмотрела на отца.

— Точные координаты? Откуда? Что происходит?

Но Эл не успел ответить.

— Интересно знать, кто это взорвал к чертям мою лодку! — вскричал Мэтт. — Я заставлю кого-то за это ответить!

— Нас пытались убить? — от всей этой таинственности Сенека стала закипать гневом.

— Мне кажется, мы заслуживаем объяснений, мистер Палермо. Видите ли, я вовсе не намерен вмешиваться в ваши детско-родительские отношения, но сегодня я потерял лодку за сто тысяч долларов и меня едва не убили, а вы, похоже, знаете ответы на все вопросы.

— Я просто папаша, присматриваю за дочкой. — Эл невинно развел руками.

— Что за ерунда! — Сенека поболтала в чашке кофе и с размаху поставила чашку на стол Савицки. — А чего-нибудь покрепче у вас нет? Я бы выпила. — Пригладив пальцами волосы, она вдруг топнула на отца ногой. — Кто ты такой, черт побери?

ПРОДАЕТСЯ

1998, Мехико


Скэрроу в густой толпе стоял на тротуаре Калле-дель-Кармен и изучал карту. Он нанимал трех разных мексиканских геодезистов, чтобы точнее определить нужную ему точку, и все трое пришли к заключению, что это здесь, с разночтениями всего лишь в несколько футов. Сложив карту, он перешел на другую сторону улицы и вошел в «Лос Санчес» — закусочную с тако на любой вкус, объединенную с сувенирной лавочкой; заведение это располагалось в квартале на восток от развалин Темпло Майор.

— Могу я поговорить с владельцем? — по-испански спросил Скэрроу мужчину, который стоял за прилавком. В лавочке толпились туристы, жужжали голоса, веяло запахами перца и жареной кукурузы. Мужчина позвал седоволосого старика-мексиканца, который только что вошел с заднего хода, неся в руках какие-то коробки.

Старик положил коробки и подошел к Скэрроу. Глаза у него выцвели, кожа была испещрена пятнами от старости и долгого пребывания на солнце, он хромал.

— Я владелец, Хосе Санчес. Что вам нужно?

— Хавьер Скэрроу. Есть у вас тут место, где можно поговорить наедине?

— Вы видите, сегодня у нас напряженный день. Если вы хотите что-нибудь купить, вас обслужит любой из моих работников.

Скэрроу наклонился к нему, чтобы больше никто не мог его слышать.

— Мне нужно всего несколько минут. Дело того стоит.

Владелец лавочки посмотрел на него с подозрением.

— Всего несколько минут, обещаю вам.

Он неохотно взмахнул рукой, приглашая Скэрроу за собой в кухню, где все дымилось и источало ароматы. Они поднялись по узкой лесенке на второй этаж. Обширное помещение служило складом. Окинув взглядом деревянные стеллажи, Скэрроу увидел миниатюрные модели кафедрального собора Мехико и разнообразные ацтекские сувенирные безделушки, в том числе небольшую реплику мексиканского Камня Солнца. «Хорошая работа», — отметил он. В углу стоял стол, заваленный кипами бумаг и опять-таки новыми товарами.

— Чего вы хотите? — остановившись у стола, Санчес повернулся к Скэрроу.

— В вашем магазине есть подвал?

Санчес бросил на него еще один недоверчивый взгляд и покачал головой.

— Не понимаю цели вашего вопроса. И я уже сказал, что очень занят. Так что с вашего позволения…

— Так есть или нет?

— Да, подвал есть, — глубоко вздохнув, сказал Санчес и двинулся к лестнице. — Мне действительно некогда.

— Я хочу купить ваш магазин.

— Боюсь, он не продается.

— За какую цену вы бы его продали?

— Вы не поняли. Я не собираюсь…

— Назовите вашу цену.

Санчес растерянно посмотрел на Скэрроу и пожал плечами.

— Я не думал его продавать… — Он вернулся к столу, сел на стул и потер руками лицо. — Не знаю, моя семья всегда владела…

— Что скажете о двадцати миллионах?

Старик открыл рот, глаза его расширились. Было очевидно, что в голове у него со скрипом закрутились колесики. Наконец он встал.

— Песо?

— Долларов.

СЕКРЕТНАЯ ОПЕРАЦИЯ

2012, Флорида-Киз


Мэтт Эверхарт налил в бокал со льдом добрую порцию виски и вручил Эллу Палермо, который устроился в шезлонге на его веранде с видом на залив. С поста береговой охраны они отправились к Мэтту поговорить. Сенека была по-прежнему в оранжевом спортивном костюме, а Мэтт уже переоделся в сухие джинсы и футболку.

— А тебе, Сенека? Если не хочешь виски, у меня есть пиво и вино.

— Виски — отлично. Со льдом, если можно.

— Принесли бы ей просто бокал вина.

— Виски, — повторила Сенека и, вскинув голову, вдруг громко и обиженно выкрикнула: — Я уже взрослая и сама решаю, что я буду пить, сколько и когда! И кроме того, ты не имеешь права… — Выдохшись на полуслове, она опустилась в кресло.

За открытыми раздвижными дверями она заметила Мэтта: понятно было, что он слышал каждое слово.

Мэтт вышел на веранду и протянул ей бокал с обернутым салфеткой донышком.

— Спасибо, Мэтт. Итак, Эл, на посту береговой охраны ты сказал, что расскажешь о себе потом. Что ж, «потом» наступило, так что рассказывай.

— А не то чтобы сначала сказать: «Спасибо, папа. Спасибо, что спас мне жизнь»? Это было бы вежливо.

— Спасибо, Эл. Мы с Мэттом благодарим тебя за то, что спас нам жизнь. Теперь вежливо?

— На данный момент — пожалуй.

— Теперь слово тебе.

Эл сделал глоток из бокала и облизнулся.

— Я вышел в отставку, но у меня остались добрые друзья там, где я проработал много лет. Они помогают мне, когда нужно.

— О, ради бога! — застонала Сенека. — Это невыносимо. Почему нельзя говорить просто, не напуская туману, без ужимок? Кажется, я это заслужила.

Эл сделал еще глоток, выигрывая время.

— Ты права. — Он встал и повернулся к ней. — Я всю жизнь работал на правительство. В разведке.

— ЦРУ? — спросил Мэтт.

— Не вполне, но очень близко.

Сенека закрыла лицо руками и покачала головой.

— Невероятно. — Потом посмотрела на Эла, округлив глаза. — Что значит «не вполне»?

— Попросту говоря, я работал в организации, не афишируемой на публике.

— Секретные операции? — спросил Мэтт.

— Можно и так сказать.

— Не сочтите меня дурой, но тайная деятельность — не мой конек. Что такое секретные операции?

— Секретные операции — это глубоко засекреченная тайная деятельность, — ответил Мэтт и обратился к Элу: — Поправьте меня, если я ошибаюсь и говорю что-то не то, но обычно секретные операции окружены тайной, потому там что часто используют методы, небезупречные с точки зрения этики и закона.

Эл согласился: вздернув брови, чуть кивнул и еле заметно пожал плечами.

— Нет-нет, вы говорите все правильно. Но, в отличие от секретных операций военных, моя группа занимается сбором информации, ведением расследований и оформлением результатов так, чтобы правительство могло их использовать.

Сенека засмеялась.

— Не верю. Совершенно невозможно, чтобы у тебя с мамой возникли какие-то отношения. Она бы ни за что не стала связываться с человеком, который работает в тайной разведке. Исключено.

Эл обеими руками обхватил бокал с виски.

— В каком-то смысле ты права. Кажется, я должен объяснить подробнее.

— Мне тоже так кажется.

— Я познакомился с твоей матерью в Вудстоке. Шестидесятые — это десятилетие было в нашей стране ни на что не похожим. Это было время бурных сдвигов. Движение за гражданские права, Карибский кризис, холодная война, гонка ядерных вооружений, чикагская семерка, Чарлз Менсон, студенческое движение за демократию, убийство Джона Кеннеди, Бобби Кеннеди и Мартина Лютера Кинга младшего… Это было время чудовищных контрастов. Корпус мира, залив Свиней. Вьетнам, «Битлз». Техасский снайпер на башне, первое искусственное сердце, высадка человека на Луну.

— Я был на несколько лет старше Бренды, я уже закончил колледж. И не просто закончил, а поступил работать в ФБР. В Вудстоке я должен был делать вид, что просто хиппи, и смотреть в оба. Наблюдением там занималось несколько человек. Правительство имело причины панически бояться беспорядков. Тогда так много всего было. Так или иначе, я познакомился с Брендой, когда был на задании. Она мне сразу понравилась, так что я сам себе удивился: она ведь была крайне левая, а я — крайне правый. Может быть, правду говорят: противоположности взаимопритягиваются. Но она, конечно, не знала моей истинной роли. Я ей не сказал. Мы провели вместе три дня, потом все кончилось. Она вернулась к занятиям, я вернулся в Нью-Йорк, в штаб-квартиру.

— Через семь лет мы снова встретились, совершенно случайно. На съезде Демократической партии в семьдесят шестом году. И снова я был при исполнении, но теперь уже не в ФБР. Годом раньше я поступил в организацию, в которой и проработал вплоть до выхода в отставку. — Эл улыбнулся дочери. — В следующие несколько месяцев у нас с Брендой все было очень серьезно. Она обладала замечательно свободным духом — этакая фея реальной жизни. Невозможно было не увлечься ею. Я был настолько очарован, что забыл о наших политических разногласиях. Ты должна знать, что я любил твою мать. Всю жизнь любил. И ты — самое лучшее, что из этой любви получилось. Я хотел на ней жениться, но сначала, я понимал, следовало рассказать, где я работаю. — Он сел на стул. — Я рассказал. Ну, ты можешь себе представить, что за этим последовало. Она обвинила меня в предательстве, в том, что я ее обманывал. Она отказалась от меня совсем — отказалась даже вписать в твое свидетельство о рождении как отца. Отказывалась слушать мои мольбы о том, чтобы принять хоть какое-то участие в твоей жизни. Вот так оно с тех пор и пошло.

У Сенеки вдруг закружилась голова, она прикрыла глаза, вспоминая, как читала и хранила его письма, как клала их под подушку, засыпая, как прижимала к себе, словно бы обнимая отца, которого совсем не знала.

— Ты в порядке? — спросил Мэтт.

Она открыла глаза и кивнула, потом обратилась к Элу.

— Ты это имел в виду, говоря, что я не знаю всего?

Эл тепло улыбнулся ей.

— Теперь ты все знаешь.

ЧАТ

2012, Флорида-Киз


Время близилось к полуночи. Сенека с веранды дома Мэтта смотрела на черную воду. Вечер выдался содержательный, мягко говоря. Наконец она немного расслабилась, нервное напряжение на время отпустило.

Легкий ветерок веял приятной прохладой, слух ей ласкал успокаивающий шум прибоя. Она откинула со лба прядь волос. Эл Палермо здорово влип. Хорошо изучив свою мать, Сенека сразу поверила его рассказу: да, наверняка Бренда не захотела иметь с ним дела, узнав, что он ее обманывал. Ее мать ни за что не потерпела бы рядом мужчину, чьи политические взгляды были прямо противоположны ее идеалам, неважно, любила она его или нет. Возможно, именно поэтому ее мнение о мужчинах было столь безнадежно мрачным.

Она повернулась к Элу, сидящему рядом.

— Все равно не понимаю, почему ты решил ворваться в мою жизнь именно сейчас.

— В нашу последнюю встречу я спросил, как себя чувствует твоя мать. Я знаю, что она больна. Это был вопрос участия, а не просто фигура речи. Я подумал, что надо появиться и попробовать как-то восполнить ее отсутствие, хоть чуть-чуть, хоть в чем-то. Я не смогу ее заменить, да и не хочу. Твоя мать была женщиной во многом уникальной. Ее странность и неповторимость были частью ее обаяния. Она была ни на кого не похожей.

— Ты мог появиться, когда я была ребенком. Это твое желание восполнить похоже на сожаление… нет, скорее на чувство вины. Я уверена, ты понимаешь, почему у меня такое чувство. — Сенека зябко обхватила себя за плечи. — Ты словно бы бросаешься из одной крайности в другую: то годами о тебе ни слуху ни духу, то ты вдруг находишь меня. И кстати, как ты узнал, что я здесь? Следил за мной?

Эл выпил последний глоток виски.

— Нет. Но если бы следил, ты бы об этом и не подозревала, пока я нарочно не приоткрылся бы. Я свое дело знаю.

— Значит, надо понимать, ты хотел, чтобы я увидела тебя, когда ты ехал за мной от аэропорта Майами?

— Ну, скажем так, я подготавливал нашу первую встречу. А уходя из твоей квартиры в тот день, когда пришел без приглашения, я прицепил к твоей машине маленький приборчик.

Щеки Сенеки вспыхнули.

— Ты? Как ты мог! Ты не имеешь права, будь ты хоть трижды отец! Я взрослая женщина! — Она громко выдохнула, покачала головой. — Ушам своим не верю.

— Но я не понимаю, как вы узнали, что лодка в опасности, — оторвался от перил веранды Мэтт.

— Звезды подсказали. — Эл посмотрел в ночное небо и улыбнулся. Потом до него дошло, что никто ничего не понял. — Ладно, еще немножко признаний. — Он посмотрел на Сенеку. — В тот день, когда я ждал у тебя в квартире, я взял на себя смелость послушать твой автоответчик. И записал номер Мэтта. Так что когда ты сегодня вечером выезжала со стоянки «Лорелеи», я по номеру телефона определил адрес Мэтта. Знаю, Мэтт, вы хотите сказать, что не предоставляли своего номера в справочные, — отмахнулся он. — Поверьте, на самом деле все номера входят в некоторые информационные базы. Итак, я дал ваш адрес одному своему другу, он определил его джи-пи-эс координаты, скормил их спутнику — и вот, пожалуйста, получил вид вашего дома с птичьего полета. Он увидел огни вашей лодки и стал следить за ней. Следил, пока вы не вышли в залив. Когда он сообщил мне, что лодка горит, я прыгнул в машину, позвонил адмиралу Берку и погнал на пост береговой охраны. Остальное вы знаете.

— Ну это уж чересчур, — сказала Сенека. — Своеобразный способ налаживать отношения с дочерью. Как-то слишком похоже на драму плаща и шпаги.

Эл поднялся и сквозь открытые раздвижные стеклянные двери подошел к бару.

— Можно? — спросил он Мэтта, подняв бутылку «Джека Дэниелса».

— Наливайте.

Эл плеснул в бокал и выпил, потом налил еще и вернулся на веранду.

— В силу той должности, на которой я состою… на работе, имена ближайших членов моей семьи внесены в список нашей службы безопасности. Хотя твоя фамилия и не Палермо, ты значишься в этом списке как моя дочь.

— Почему?

Эл потер губы ободком бокала.

— Ну, существует ничтожная вероятность, что моя семья может подвергнуться риску, что членам моей семьи захотят отомстить за какие-то мои действия.

— Еще того лучше, — покачала головой Сенека. — Тридцать три года я тебя не знала, и все эти тридцать три года, оказывается, подвергалась риску, что мне отомстит какой-нибудь обиженный тобой террорист, коммунист или еще кто-нибудь.

— Я же сказал, вероятность ничтожная. — И Эл улыбнулся Сенеке примерно так, как улыбается пациенту зубной врач, сообщая, что сейчас ему станет немного неприятно.

— Вот так успокоил.

— Мы редко мониторим чаты в Интернете. Мы не всегда знаем реальные имена, но все же некоторые чаты читаем из-за кое-каких весьма неприятных персонажей, что на них появляются. И на одном из таких чатов вдруг появилось твое имя.

— Появилось? Каким образом?

Эл глотнул «Джека Дэниелса».

— Подумай, кто может желать твоей смерти?

ДВЕ ЗАНОЗЫ

2012, Москва


— Видимо, охранник был под воздействием наркотиков. — Мэр Москвы сидел рядом со Скэрроу в директорской ложе Большого театра. Его английский был великолепен, Скэрроу почти не различал акцента. — Когда его обнаружили, он едва пришел в сознание, бредил, лепетал какую-то чушь, что, мол, гробницу царя осквернил сам президент. Складывается весьма затруднительное положение: таким вот наркозависимым молодым людям невозможно доверить даже простейшие задания.

— Употребление наркотиков свирепствует по всему миру, не только здесь. — Скэрроу смотрел, как последние из двух тысяч любителей искусства входили в зал великого русского театра и занимали свои места. — Значит, исчезли только лишь останки Ивана Грозного? — Он повернулся к Койотлю, сидевшему с другой стороны. — Представляешь?

— Да, — ответил мэр. — Странно, не правда ли? Совершенное безумие. — Он покрутил пальцем у виска. — Но уверяю вас, полиция докопается до донышка этой истории и найдет все, что было похищено. Осквернение места последнего упокоения нашего великого царя недопустимо.

В гаснущем свете люстр он обратился к мужчине, которого Скэрроу представил как представителя бразильского отделения Миссии Феникс.

— Вы знаете, если уж речь зашла о российском президенте, если бы не усы и очки, ну и волосы чуть покороче, вы были бы вылитый наш президент.

Доктор Менгеле улыбнулся.

— Вы не первый говорите мне это.


«Гольфстрим» G-650 дальнего действия с эмблемой Миссии Феникс на борту летел над Польшей, держа курс на Париж, его двойные роллс-ройсовские двигатели развивали сверхзвуковую скорость. Закатное солнце покрыло огненным одеялом вершины облаков. Скэрроу барабанил пальцами по столику красного дерева.

— Ничего не понимаю, — сказал он Койотлю, сидящему напротив. — Вы засекли, атаковали и уничтожили лодку, использовав секретный беспилотный вертолет «Гровс Авионикс», и тем не менее эта женщина и ее друг остались живы?

— Мы еще не знаем подробностей.

— Единственная подробность, которая имеет для меня значение, та, что она все еще жива. — Он разочарованно покачал головой. — Нам известно, что она хотела встретиться с этим романистом, чтобы обменяться информацией о разграблении могил. Мало этого: теперь ты говоришь, что точно установлено: кто-то поднял на ноги власти для их спасения. Это превращается в какой-то страшный сон. Начнем с того, что, если бы ты качественно выполнил свою работу в Мехико, никаких свидетелей бы не осталось, и некому было бы обмениваться информацией еще и с этим писателем. У нас теперь много проблем вместо одной. Я начинаю сомневаться в тебе и в твоих талантах.

— Простите меня, Хавьер.

— Ты должен понимать, что ошибкам нет места — ошибкам, непониманию, неудачам. Даже мысль о том, что эта ничем не примечательная женщина может стать на пути события, которое изменит всю мировую историю, невозможна. — Скэрроу потер затылок, чтобы сбросить напряжение. — Скажите еще раз, как ее зовут?

— Сенека Хант. Я уверен, мы в ближайшее же время уберем эту незначительную помеху и будем двигаться дальше.

— Для начала я хочу знать все, что можно узнать о ней и об ее дружке-писателе — биография, знакомства, привычки, все-все-все. Мы должны как можно быстрее выдернуть эти две занозы. И впредь следить, чтобы никто и ничто не угрожало Миссии. Мы не позволим еще раз загнать себя в тупик. С этой женщиной и с писателем надо разобраться. И надо выяснить, не замешан ли там кто-нибудь еще, не помогает ли им еще кто-то. В конечном итоге все они должны исчезнуть.

Через проход от них в этом восьмиместном самолете сидел доктор Менгеле. Он сложил газету «Берлинер Цайтунг» и посмотрел на Скэрроу.

— Может быть, я смогу помочь?

МИШЕНЬ

2012, Флорида-Киз


Мэтт постучал в дверь гостевой комнаты.

— У тебя есть все, что нужно?

— Да, спасибо, — ответила Сенека из глубины, застегивая последнюю пуговицу полосатой пижамной куртки Мэтта. — Отличная ночная рубашка. И, кажется, совершенно новая.

— Мне ее подарили. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. — Слушая, как затихают его шаги в коридоре, она подумала: «Интересно, кто подарил ему эту пижаму? Он ни словом не намекнул, кто бы это мог быть».

Мэтт любезно пригласил их с Элом провести остаток ночи у него — до утра оставалось всего ничего. Она страшно устала и очень хотела поспать хоть пару часов, перед тем как вести машину домой, в Майами. А дома она залезет в Интернет, и если постараться, то через день-другой, глядишь, у нее появится зацепка, тоненькая ниточка, потянув за которую, она узнает, кто в ответе за смерть Даниеля, а заодно и подкинет тему своему редактору. Вот только хорошо бы отец оставил ее в покое.

Накануне Эл хотел поехать в гостиницу, но Мэтт его отговорил.

Сенека не представляла, как вернется в «Ки Лантерн». Она не то чтобы боялась, но просто была на грани срыва из-за всего пережитого. Лучше остаться в безопасности, зная, что рядом люди, чем среди ночи ехать в мотель, где она будет одна в своем номере. И к тому же вопрос Эла, кто может желать ей смерти, удивил ее и напугал. Когда же она стала выспрашивать, почему он задал этот вопрос, он отвечал туманно, точнее, уходил от ответа. Так что когда Мэтт предложил ей остаться в одной из гостевых комнат, она, произнеся все необходимые формулы отказа, в итоге с радостью приняла его предложение.

Откинув покрывало, Сенека скользнула в двуспальную кровать. Простыни оказались на удивление мягкими и прохладными. Она приняла душ, смыв соль с тела, и простирнула трусики и лифчик, повесив их на перила веранды, под ночной ветерок. Ее белье было достаточно эфемерным, так что она не сомневалась, что высохнуть оно успеет.

Она опустила голову на подушку и вдохнула запах чистоты и солнца — словно бы простыни и наволочки сушились на веревке на свежем воздухе. Хотя наволочка, пожалуй, слишком мягкая — ведь когда сушишь белье на солнце, оно, конечно, пахнет свежестью, но иногда ткань делается жесткой. Она медленно закрыла глаза, позволив этому запаху унести ее далеко-далеко, в детские воспоминания о том, как она убегала и пряталась между висящими на заднем дворе простынями, как помогала маме снимать их с веревки и складывать. В ее прошлом полно таких вот драгоценных моментов.

Но тут прожектор ее сознания высветил совсем другие воспоминания — о самом недавнем прошлом. Не скрытые самородки эпизодов детства, а отравленные стрелы, вонзающиеся в нее всякий раз, как она вспоминала. О том, как Даниель умирает у нее на руках, как отчаянно пытается вдохнуть, борясь с болью, как содрогается, когда ледяные пальцы смерти медленно и мучительно тянутся к нему.

Эти образы преследовали ее, пока наконец она не заснула сном без сновидений.


Сенеку разбудило солнце, проникшее сквозь планки колониальных ставень. Оно было ярким, совсем не таким, как на рассвете.

— Вот черт! — Она сбросила простыню и села в постели. Проспала!

Когда она выбралась из кровати и ступила на пол, деревянные половицы заскрипели. Она взглянула на часы: шесть минут девятого. Давно пора уже быть на пути в Майами.

Сенека сняла с перил свое белье, надела, поверх натянула все тот же оранжевый спортивный костюм. Как была босая, пошла в кухню, откуда раздавались голоса Мэтта и Эла, приглаживая волосы пятерней, чтобы выглядеть хоть сколько-нибудь прилично. Она не могла дождаться, когда доберется наконец до мотеля, почистит зубы и наденет свою собственную одежду.

Эл заметил Сенеку, как только она появилась в кухне.

— Доброе утро, солнышко.

— Доброе утро.

Эл и Мэтт сидели за столом, попивая душистый крепкий кофе, а между ними лежала разделенная на отдельные листы «Майами Геральд».

— Налить тебе? — оторвался от газеты Мэтт.

— А нет ли у тебя случайно диетической колы? По утрам она меня лучше всего заставляет проснуться.

— Посмотрю в кладовке. — Он поднялся на ноги.

— Хочешь новости или кулинарную страничку? — Эл подтолкнул к ней две сложенные части газеты. — Присядь на минутку. Удивительно, что телефон не разбудил тебя раньше.

— Спала как убитая. — Она села.

Вернулся Мэтт, и она услышала щелчок открываемой крышечки. Он налил в стакан диетической колы, положил льда и сказал:

— Звонили из береговой охраны. Сказали, установлено, что с моей лодкой произошел несчастный случай. Там проходили военные испытания какого-то нового вида секретного радиоуправляемого вертолета. Надеюсь, военные возместят мне потерю. Я любил свою лодку.

— Спасибо. — Сенека взяла стакан у него из рук. — Представляю, сколько прольется бренди…

— Возможно. — Мэтт вернулся на свое место.

Эл, казалось, изучает ее лицо.

— Сколько времени ты планируешь провести в этом раю?

— Поеду домой, как только заберу свои вещи из мотеля. Да, Мэтт, надеюсь, ты не против, если я позвоню чуть позже на неделе? Наверное, у меня появится масса вопросов об опустевших усыпальницах.

— Конечно, не против. — Он сделал глоток кофе из своей кружки.

— Значит, вы считаете, что за этими разграблениями могил, за этими исчезнувшими останками что-то стоит? — спросил Эл.

— Надеюсь. Сюжет о том, как кто-то крадет кости самых известных массовых убийц в истории, взбодрит моего редактора. — Голос ее дрогнул. — Да и Даниель заслуживает этого.

Эл сидел, словно бы переваривая то, что она сказала.

— Хм, интересно. Ты уверена, что в состоянии приступить к работе?

Сенека набрала в грудь воздуха.

— Послушай, вчера ты сказал, что кто-то уловил мое имя на каком-то чате, который мониторит твоя… организация. Может быть, это как-то связано со смертью Даниеля? Но ты не объяснил, в каком контексте упоминалось мое имя.

— Потому что я не знаю, в каком контексте. Эта информация — сверхсекретные разведданные. То, что мой старый друг предупредил меня, что нашел там твое имя, само по себе событие чрезвычайное.

— Ты нарочно напускаешь туману?

— Нет, я говорю правду. Я вышел в отставку и больше не являюсь частью этого подразделения. Чтобы допустить утечку, то есть сказать мне, мой друг должен был иметь очень важные резоны. Но сказал он весьма лапидарно.

— А ты можешь как-нибудь получить от него более полную информацию?

— Для этого должна быть очень веская причина. Вот почему я спросил тебя, не знаешь ли, кто хочет вывести тебя из игры. — Он сложил спортивные страницы и положил на стол. Голос его стал серьезным. — Кто-то сделал тебя мишенью. Так я спрашиваю еще раз: ты знаешь, кто может желать твоей смерти?

— Нет. Кому нужно меня убивать?

НОЧНОЕ ТОК-ШОУ

2008, Бербанк, Калифорния


Когда перерыв кончился, режиссер предоставил площадку Джею Лено.

— Мой следующий гость — бывший президент и генеральный директор одной из крупнейших корпораций в мире, а теперь — харизматичный основатель широко известной и потрясающе популярной Миссии Феникс. Приветствуем Хавьера Скэрроу! — Лено встал и вышел из-за стола, приветствуя Скэрроу; оркестр «Ночного шоу Эн-би-си» грянул марш, а зрители разразились аплодисментами.

Скэрроу, одетый в сшитый на заказ черный костюм, пожал руку Лено, подошел к креслу гостя, помахал рукой зрителям и сел.

— Добро пожаловать. Рад, что вы сегодня с нами.

— Большая честь для меня, Джей. — Скэрроу расстегнул пиджак, закинул ногу на ногу и поправил складки на брюках. — Я давно мечтал оказаться здесь.

— У вас вышла книга под названием «Великий союз». — Лено протянул книгу к камере. На обложке Скэрроу, облаченный в красно-черные одежды, со взором, обращенным к небесам, протягивал руки вперед. Позади него виднелось стилизованное пирамидальное строение, сияющее в солнечных лучах, над которым парили звезды и планеты.

— В выходные я прочел вашу книгу и должен признать, она меня увлекла. Собственно говоря, как и многих других. Она ведь стоит на первом месте в списке бестселлеров уже…

— Десять недель.

— И переведена на сорок языков мира. Поздравляю с головокружительным успехом.

— Это потому, что ее содержание жизненно важно, Джей. Я думаю, для нас всех настало время задуматься о мировом равновесии и объединении.

— Но перед тем как мы начнем разговор о вашей Миссии Феникс и ваших планах изменения мира, расскажите о своем прошлом. Я имею в виду тот факт, что вы несколько лет были главой Консорциума Гровса, так ведь?

— Восемнадцать.

— Ну и как оно, работать с таким отшельником, как Уильям Гровс? О нем так много всего написано, а какой он на самом деле?

— Если сказать, что Уильям Гровс воистину больше, чем жизнь, то это будет еще слабо сказано. То же относится к его отцу, деду и так далее. Их компании, которая была основана в самом начале прошлого века, мы обязаны столькими инновациями и технологическими достижениями, в корне изменяющими жизнь, что и не знаешь, с чего начать перечисление. Разведка недр, медицина, энергетика… Как только ему встречается достойная идея, неважно, насколько незначительной она кажется, он начинает вкладывать в нее деньги, пока не достигнет успеха. Уильям исключительно сильная личность, он знает чего хочет и как этого добиться. Но нужно помнить, что, будучи одним из самых богатых людей в мире, он, естественно, озабочен своей безопасностью. Так что вопреки всем сплетням, которые вы слышали и читали, он совершенно нормальный человек, который стремится жить непубличной, частной жизнью. И мы должны уважать это его стремление.

— Да, конечно. А правда, что он не позволяет к себе прикасаться, что заставляет свое непосредственное окружение надевать хирургические перчатки и маски, входя в помещение, где находится? Невольно вспоминается Говард Хьюз.

Скэрроу рассмеялся.

— В отличие от Говарда Хьюза организм Уильям действительно подвержен инфекциям, которые большинству из нас доставляют лишь минимальные неудобства, а для него могут стать реальной угрозой жизни. То есть для него это всего лишь необходимые предосторожности.

— И вы до сих пор помогаете руководить консорциумом?

— Не на ежедневной основе. Ноша Миссия отнимает у меня большую часть времени. В прошлом году я ушел с поста президента и генерального директора, но остался в совете директоров и продолжаю быть персональным советником Уильяма.

— Что заставило вас заинтересоваться идеями, которые вы проводите в этой книге?

— Если вы прочли «Великий союз», то знаете, что я подчеркиваю важность мировой гармонии. Под мировой гармонией я подразумеваю то, что мы как создания этого самого мира должны синхронизировать свои мысли и действия. Мы должны быть едины в целях и задачах, мы должны прекратить практику изоляции в различного рода сектах. Не думаю, что наше предназначение в том, чтобы отделять себя от других. Это порождает взаимную ненависть. Мы должны смотреть в будущее, преодолевая косные рамки настоящего, нашей собственной ниши, нашего кокона; и мы в состоянии построить карту будущего.

— В своей книге вы подчеркиваете, что ваша вера не носит религиозного характера.

— Верно. Я говорю не о религии, но о системе веры, которая позволит нам сосредоточиться на одних и тех же целях. Все великие пророки несли миру один и тот же завет — любовь друг к другу, самопожертвование.

— То есть вы не ставите ни одну религию выше другой?

— Нет. Если все мировые религии имеют одну и ту же цель — всеобщее благоденствие, то зачем нам так много религий? Почему не поставить себе целью достижение гармонии в жизни и всем вместе в едином порыве не устремиться к ее достижению — без того, чтобы непременно вставать под знамя той или иной религии? В конце концов, разве основные инстинкты у всех людей не одинаковы, разве это не стремление к миру и братству? А ведь это и есть сердцевина любой религии. То, что в древнеиндийской философии называется дхарма. Чтобы сохранять баланс между собой и своим окружением, нужна всего лишь хорошо разработанная наука жизни, которая обеспечивает гармонию между телом, разумом и душой. В этом высшая правда.

Все в творении взаимосвязано. Наши мысли откликаются на призывы мира и возвращаются в мир. Наша цель — гармонизировать эти мысли и эти призывы. Все мы хотим жить лучше и счастливее, но слишком многие не знают, как сделать лучше и счастливее наше каждодневное существование. Мы думаем, что лучше и счастливее — значит богаче, но куда это нас заведет? Чем воздаем мы миру, который терпит нас с тех давних пор, как первый человек встал и пошел по Земле? Мы должны все вместе стремиться дать что-то миру и мысленно слиться со всей природой. Все как один.

Как только он замолчал, зрители разразились аплодисментами.

Джей улыбнулся в камеру.

— Ага, и это получило название ву-ву, или Нью-Эйдж, то есть Новая эра, Новый век…

— Интересный термин. Но на самом деле то, что вы называете ву-ву, очень похоже на практики мировых религий, прошлых и современных. Мы же говорим о новом способе мышления, а не о новой религии. И это действительноновая эра. Пора изменить свой способ мышления. Ведь в одно мгновенье, в один-единственный миг мы можем уничтожить весь человеческий род. Зачем мы так усердно работаем над самым совершенным способом самоуничтожения? Наступила Новая эра, и мы должны измениться, чтобы не оказаться еще одним вымершим видом. Я считаю, пришла пора изменить такое положение дел.

— Хорошо сказано. — Зрители снова зааплодировали, и Джей переждал, пока они не успокоятся. — Еще вы пишете в своей книге, что каждый должен приносить жертвы. Кажется, вы именно это имели в виду, говоря «воздавать» и «дать что-то миру». Может быть, вы расскажете об этом подробнее?

— Под принесением жертв я имею в виду добровольный отказ от чего-то. Всегда найдется, что отдать миру, — деньги, время, молитву; и это вольется в ту общую вселенную, что служит всем нам. А урожай этих наших жертв сожнут будущие поколения. — И Скэрроу посмотрел на зрителей.

— В этих идеях нет ничего дурного. — Снова вспыхнули аплодисменты. — Итак, куда же вы теперь отправитесь? Я слышал, вы начинаете двухлетнее путешествие по всему миру. Как я понимаю, вы намерены объехать весь земной шар.

— Да. Первая наша остановка будет в Мюнхене, в Германии. Затем Саудовская Аравия, далее Святая земля…

— То есть вы не шутите, говоря, что будете работать с людьми разных вероисповеданий, включая буддистов, мусульман, иудеев?

— И христиан. Как я уже сказал, Джей, Миссия Феникс не имеет ничего общего с религией. Именно в этих странах уже созданы многочисленные группы поддержки нашей доктрины.

— Потрясающе. Хорошо, я понимаю, вы торопитесь. Мы все желаем вам удачи. — Он еще раз поднял книгу. — Она называется «Великий союз» и уже продается в магазинах. Хавьер, я приглашаю вас прийти к нам еще раз через два года, по окончании путешествия.

— С удовольствием.

И они обменялись рукопожатием.

Лено проговорил в камеру:

— Оставайтесь с нами. После перерыва сюда придет Алиша Киз.


Гровс сидел в сгущающихся сумерках спальни роскошного номера на самом верху «Бурж Аль-Араб» в Дубае и сквозь затемненное стекло сплошного остекления глядел на Персидский залив. Он только что посмотрел по спутнику «Ночное шоу» и выключил телевизор, когда начался перерыв на рекламу. Откинувшись в кресле, закрыв лицо руками, он шептал:

— Что я наделал?

ПОХИТИТЕЛИ ТРУПОВ

2012, Майами


Сенека сидела за письменным столом в углу своей спальни, ожидая, когда ее компьютер загрузится. Она бы куда охотнее устроилась на диване с ноутбуком на коленях и стаканом диетической кока-колы. Но ноутбука она лишилась при взрыве в Мехико, среди всего остального. Уперев лоб в ладони, она невидяще уставилась на клавиатуру. Где взять денег на новый ноутбук, на новую камеру, на уход за матерью? Наконец ее почта открылась и она стала смотреть список новых сообщений. Стоны и жалобы ни к чему не приведут, разве что к депрессии. Лучшее, что можно сделать в ее положении, это направить все усилия на поиски материала, который мог бы понравиться ее редактору.

Она пробегала глазами имейлы, большую часть уничтожая сразу как спам, открывая некоторые и оставляя, чтобы внимательно прочесть позже. Она уже собиралась закрыть почту, но услышала характерный звук, свидетельствующий о приходе нового письма. Письмо было от Мэтта.

Привет, Сенека.

Надеюсь, ты добралась до дома благополучно. Я сижу здесь, пытаюсь работать над книгой, но все время отвлекаюсь, снова и снова прокручивая в уме все, что произошло с нами. Должен сказать, ты удивительная женщина — это стало ясно с первого же момента знакомства. И подтвердилось в ходе, назовем это так, нашего приключения в мангровых зарослях. Нам повезло, что мы остались в живых! Когда я думаю об этом и о том, что пришлось пережить тебе, я понимаю: мне не на что жаловаться. Потеря лодки — это ерунда в сравнении с тем, что ты потеряла в Мехико жениха. Я уверен, он бы гордился тобой — тем, как мужественно ты перенесла все ужасы этой ночи. Для меня большая честь — быть твоим другом.

Я много думал о разграбленных могилах и исчезнувших останках, и мне кажется, что-то за этим стоит. Уж слишком много случайных совпадений.

Надеюсь получить весточку от тебя.

Всего хорошего,

Мэтт.

Сенека нажала клавишу ответа.

Рада твоему письму, Мэтт. Доехала я благополучно, спасибо. Вести машину до Майами — ничто по сравнению с нашим приключением в мангровых зарослях. Вот что значит оказаться в неправильном месте в неправильное время. Великолепная история, чтобы рассказать за ужином.

Я и сама хочу покопаться в материале насчет разграбленных гробниц. Как раз села за компьютер и приступаю.

Спасибо тебе за добрые слова. Они для меня много значат.

Я тебе позвоню.

P.S. Я тоже горжусь, что у меня есть такой друг, как ты.

Перед тем как отправить письмо, Сенека перечитала его. «Мэтт понравился бы Даниелю», — подумала она.

И усилием воли прекратила думать об этом, не позволила мыслям вернуться к Дэну. Лучше ей сейчас погрузиться в работу.

— Так, ладно…

Она набрала в Гугле «знаменитые разграбления могил» и получила более девяноста семи тысяч ссылок. Сначала шли египетские гробницы, но чем глубже она закапывалась в Мировую паутину, тем больше попадалось интересных находок. Например, рассказы о многочисленных попытках похитить останки Авраама Линкольна. Чтобы прекратить эти попытки, его тело пришлось перезахоронить семнадцать раз. В конце концов в 1900 году гроб опустили в землю на глубину десять футов и залили четырьмя тысячами фунтов бетона. «Да, — подумала Сенека, — это должно помочь».

Сенека посмотрела, что было с могилами других знаменитостей. Например, Оливер Кромвель. Его могилу тоже осквернили и похитили все его зубы и остатки волос.

Следующий сайт был пострашнее. Там речь шла о чудовищной отвратительной современной индустрии, которая была на подъеме. С феноменальными успехами в области биотехнологий, фармакологии и трансплантологии в мире появилась острая необходимость в человеческих органах и частях тела, что вызвало к жизни мощную волну незаконной торговли ими. Эта новая индустрия, нелегальный оборот частей человеческого тела, был омерзителен. Один детектив описывал, как он открывал гробы, чтобы проверить, на месте ли их содержимое, и обнаруживал трупы без кожи, или без костей, или без сухожилий, или без внутренних органов. Исчезнувшие кости, как правило, заменялись запаянными трубочками, опустевшая брюшная полость заполнялась опилками.

Чем больше Сенека читала, тем гаже ей становилось. Самый неприятный текст был о том, что сталось с останками Алистера Кука. Он умер в девяносто пять лет от рака легких; метастазы захватили и костную ткань. Ненормальные похитители трупов заплатили распорядителям похорон за его тело тысячу долларов, а затем продали останки компаниям по восстановлению тканей. Документацию они подменили: возраст снизили, а в качестве причины смерти указали сердечный приступ. Изменили даже написание его имени. Хрупкие, изъеденные раком кости Алистера Кука были проданы за семь тысяч долларов, распилены и частью мелко раздроблены для использования в разнообразных ортопедических процедурах, трансплантологии и лицевой хирургии, что несет в себе прямую угрозу жизни пациентов. Есть подозрение, что его больные останки в ходе той или иной процедуры успели пересадить не то пятнадцати, не то двадцати пациентам.

В этой статье далее говорилось, что в основном запросы на незаконные части тел исходят из Соединенных Штатов, но список других стран неуклонно расширяется.

Она просмотрела еще несколько статей, все сильнее поражаясь, особенно когда наткнулась на сообщение, что проще ввезти в страну частный трейлер-рефрижератор, полный отрезанных человеческих голов, чем грузовик замороженных цыплят. Потому что цыплята как минимум проходят государственный контроль качества.

Сенека откинулась на спинку стула, соображая, возможно ли, что все разграбления могил совершаются для продажи частей человеческих тел. Или костей, какая разница? Но если так, то взрыв в Мехико никак сюда не вписывается. И к тому же такой угол зрения ни в чем не убедит ее редактора. На эту тему в Интернете уже есть вполне достаточное количество статей и документальных свидетельств. Нет, нужен свежий поворот сюжета. Если мотивом были деньги, то почему не взять из гробницы сокровища Монтесумы? Почему сокровищ не тронули, а забрали только останки, и то же с Елизаветой Батори и остальными? Разве цена частей тела превосходит стоимость золота, драгоценных камней и артефактов из гробницы Монтесумы? Трудно поверить в это, учитывая, что костям этим уже несколько сотен лет. Опять же, не проще ли заняться свежей могилкой на местном кладбище? На земле тысячи далеких кладбищ, которые можно грабить безо всякой огласки.

Сенека побарабанила пальцами по столу, вспоминая свой разговор с Мэттом.

Когда зазвонил телефон, она вздрогнула от неожиданности.

— Алло.

— Угадай, о чем сообщило только что агентство «Рейтер»? — это был Мэтт. Он не стал дожидаться ее звонка. Голос его дрожал от возбуждения. — Знаешь, кто такой Максимилиан Робеспьер?

— Конечно. Лидер Французской революции, развернувший массовый террор.

— Да. И создатель культа сверхчеловека. Столь презренный, что государство казнило его, гильотинировав лицом вверх, чтобы он увидел собственную смерть.

— И что?

— Его останки недавно выкрали из парижских катакомб.

БАНДА ПАЛАЧЕЙ

2012, Майами


Сенека сидела в зоне ожидания компании «Эр Франс» международного аэропорта Майами и смотрела по сторонам. Большинство пассажиров вокруг нее разговаривали по-французски. «Какой певучий язык! — думала она. — Куда лиричнее английского!» Она собиралась выучить еще один язык — или два; это помогло бы ей в работе и в путешествиях. Рядом с Даниелем она овладела испанским разговорным; он всячески поощрял ее к тому, чтобы она говорила по-испански. Она покрутила на пальце обручальное кольцо.

Ей было неловко, что ее жизнь продолжается, ведь после кончины Даниеля прошло совсем мало времени; она знала, что ее осудят. Но тот, кто осудит, не понимает: всю эту бурную деятельность она развивает ради Даниеля, только ради него. Сначала она за него отомстит, а уж потом весь остаток жизни будет скорбеть. След остывает с каждым днем. Кроме того, Даниель имел собственное представление о том, что делать, если кто-то умер. Он не признавал похорон — не от недостатка уважения; как и она, он ненавидел самую мысль о смерти и о том, что он называл мрачным празднованием кончины человека. Его любимое высказывание гласило, что он собирается прожить как можно дольше, чтобы как можно меньше времени пробыть мертвецом. К несчастью, эта мантра не помогла ему; но Сенека ее впитала.

Она посмотрела на часы. До посадки осталось пятнадцать минут. Мэтт опаздывает. Ехать из Киз на машине всегда было рискованным предприятием. Но вот и он: пробирается к ней сквозь толпу в темно-зеленой футболке с длинными рукавами, в джинсах, с рюкзаком, закинутым за плечо, и машет рукой.

— Привет! — он смачно поцеловал ее в щеку и только потом плюхнулся на соседнее сиденье. — Я опоздал, прости. Мой страховой агент прислал по факсу мне на подпись кое-какие бумаги, чтобы ускорить выплату компенсации за лодку. Пришлось задержаться, а не то возникли бы проблемы с получением чека.

— Значит, «Гровс Авионикс» действительно оплатит новую лодку?

— Похоже на то. И суммы, которую они предлагают, хватит на гораздо лучшую, чем та, что они взорвали.

— Кстати о «Гровс Авионикс». Уильям Гровс все еще жив?

— Уверен, что жив. Но он ведь отшельник. Я думаю, его уже много лет никто не видел.

— Насколько я читала о нем и слышала, он очень большой чудак.

— Собственно, нынешний Уильям Гровс — чудак уже в четвертом поколении, и каждое следующее эксцентричней и таинственней предыдущего. Напиши о нем очерк. Интересно будет познакомиться со знаменитейшим человеком, которого никто в мире не видел.

— Сомневаюсь, что меня даже близко к нему подпустят, но попробовать стоит. Идея неплохая. — Сенека мысленно отметила: «Подумать, что можно написать о человеке, которого средства массовой информации называют Последним магнатом».

— Я рад, что ты решилась лететь. Я понимаю, тебе сейчас нелегко.

Сенека посмотрела на палец с кольцом.

— Нелегко. Но я борюсь за то, чтобы двигаться дальше. Я должна. — Она посмотрела Мэтту в глаза. — Эта поездка важнее для меня, чем даже работа. У меня есть и собственная программа действий.

— Я понимаю. Это хорошо.

— Спасибо.

Они минуту помолчали, потом Мэтт заговорил:

— А какой у нас план действий после приземления в Шарль де Голле?

И чувство неловкости, на мгновение охватившее ее, прошло.

— Мы прилетаем около одиннадцати утра. Я оговорила, что в гостиницу мы заселимся рано, — нам нужно будет отдохнуть перед завтрашней ночью. Мой журнал договорился о специальной экскурсии для нас по окончании рабочего времени катакомб. Наши парижские коллеги нашли для нас гида, который проведет нас по местам, где случилось ограбление. Нам разрешили фотографировать — обычно это запрещено. Я лишилась своего «никона» при взрыве в Мехико, но везу цифровую мыльницу — восемь мегапикселей. Только на нее и хватило денег. Но это лучше, чем ничего. Так что мы поужинаем, потом встретимся с гидом и отправимся в катакомбы.

— Извини, что я спрашиваю, но откуда у тебя деньги на эту поездку?

— Вообще я не смогла бы себе этого позволить. Но тут пришел Эл с билетами на самолет и настоял, чтобы я их приняла. Билеты возврату не подлежат. Мне было как-то неловко их брать, но черт побери! Он делает все, чтобы наверстать упущенное время.

— Удивляюсь, как это он не захотел лететь с нами.

— Он хотел. Но я ему сказала, что налаживание детско-родительских отношений — дело долгое, спешить тут некуда, а к совместному трансатлантическому перелету туда и обратно я пока не готова. Он внял.

— Я думаю, он хотел как лучше, Сенека.

Она пожала плечами.

Мэтт изогнулся на сиденье, чтобы заглянуть ей в лицо.

— Так что же это за грандиозная новость, которую ты обещала мне утром по телефону? Я всю дорогу гадал.

— Подождем, пока не сядем в самолет.

— Ну хоть намекни. Намекнуть-то ты можешь, после всего, что мы вместе прошли!

Она ответила тихо, почти шепотом.

— Разграблений могил гораздо больше, чем мы думали. Гораздо больше.


«Боинг-747–400» достиг рабочей высоты, можно было отстегнуть ремни. Над Атлантикой почти стемнело. Стюардессы покатили по проходам тележки с освежающими напитками. Мэтт сидел у окна, Сенека рядом. Он отвернулся от окна и сказал:

— Ну что ж, пора. Рассказывай.

— Как ты знаешь, мой долго отсутствовавший отец появился в моей жизни только сейчас, а перед этим мы с ним совсем не общались. Теперь же он звонит мне почти каждый день. И хочет помочь всем чем может. И вот он поговорил со своими дружками по этим их секретным операциям и получил сведения о недавних разграблениях могил знаменитых людей, когда исчезали только останки.

— Он считает, что это показательно?

— Не знаю. Он сказал, что если кто-то собирает древние кости, то непосредственной угрозы в этом нет. Отвратительно, гадко, но никакой угрозы. Но он тем не менее хочет помочь.

— Он прав, это жутко и отвратительно. Так к чему он пришел?

Она потянулась к своей сумочке и вытащила папку.

— Надеюсь, все это сложится в целостную картину и нам удастся найти связь с гробницей Монтесумы. Тогда мы узнаем, кто устроил этот взрыв в Мехико, узнаем, кто убил Даниеля и всех остальных. — Она раскрыла папку. — Значит, не считая императора ацтеков, нашим критериям в последние два года отвечают одиннадцать ограблений. Мы уже говорили о Кровавой Мэри, Елизавете Батори и Тамерлане. И сейчас летим в Париж расследовать исчезновение останков Робеспьера. Остается семь. Создается впечатление, что все это дело началось два года назад, когда разрыли безымянную могилу Илзе Кох и вытащили ее останки. Эта могила была на заброшенном тюремном кладбище городка Айхаха, расположенного неподалеку от Мюнхена.

— Не помню, чтобы я слышал об этом в новостях.

— Это не вызвало шума за пределами Германии.

Мэтт задумался, вспоминая.

— Илзе Кох. Это нацистка из концентрационного лагеря?

— Жена коменданта Бухенвальда. Кроме всего прочего, она убивала заключенных с интересными татуировками, чтобы сделать из их кожи абажуры для своего дома. Опьяненная властью, садистски жестоко обращавшаяся с заключенными, она получила кличку Бухенвальдская ведьма. Она была одной из первых получивших известность нацистов, арестованных американскими военными. В 1947 году трибунал приговорил ее к пожизненному заключению. Она покончила с собой в 1967 году, повесилась в женской тюрьме в Айхахе.

— Абажуры из человеческой кожи. — Мэтт потряс головой. — Такое невозможно выдумать. Что ж, она определенно проходит в наш клуб массовых убийц. Остается шесть. Давай угадаю. Тед Банди?

— Боюсь, у Теда масштаб мелковат для нашей компании палачей. Нет, следующий похищенный труп принадлежал человеку, ставшему причиной стольких смертей, что мертвые тела, плывущие по Нилу, забивали плотину гидроэлектростанции у водопада Оуэн. На его совести смерть более чем трехсот тысяч человек.

— Иди Амин Дада?

— Молодец. Он был свергнут и отправлен в изгнание в 1979 году. В 2003-м впал в кому и умер в больнице имени короля Фейсала в Саудовской Аравии. Похоронен в скромной могиле на кладбище Рувейс в Джедде. Полгода назад выяснилось, что его тело исчезло из могилы.

— Так, этот тоже подходит. — Мэтт пожевал нижнюю губу, словно до сих пор переваривал полученную информацию. — Остается еще пять. Кто следующий?

Она посмотрела в записи.

— Помнишь библейского царя Ирода? Который устроил избиение младенцев? Он приказал истреблять всех младенцев мужского пола в стране, чтобы избежать потери трона. Когда волхвы по дороге в Вифлеем зашли к нему и сказали, что родился новый Царь иудейский. По некоторым подсчетам, по его приказу убили более десяти тысяч младенцев. Археологи обнаружили его могилу чуть больше года назад в зимнем дворце царя Ирода в Пустыне Иудейской, в двенадцати километрах от Иерусалима.

— Но останки его исчезли — угадал?

— Правильно.

Мэтт опять покачал головой.

— Невероятно! Теперь осталось четверо.

Сенека заметила, что глаза его блестят от волнения.

— Помнишь, когда мы ужинали в «Лорелее» и ты мне рассказывал о Тамерлане, ты сказал, что он предположительно состоял в родстве с Чингиз-ханом?

— Да.

— Полтора года назад в ходе раскопок международной археологической экспедиции в глубине Монголии открыли предположительно дворец Чингиз-хана, а вскоре и его могилу. Недавно она была вскрыта и ограблена. Множество погребальных предметов осталось внутри, но…

— Останки исчезли.

— Именно.

— А отвечает ли он нашим критериям?

— Так же, как и Тамерлан. — Она заглянула в папку. — Например, в Иране и в Ираке его рассматривают как военачальника, осуществлявшего геноцид и нанесшего непоправимый ущерб населению. Оккупация Багдада и Самарканда привела к массовым убийствам — земли южного Хузестана были совершенно разорены. Иранский народ считает его таким же презренным завоевателем, как Тамерлан и Александр Македонский. То же самое в России, в Средней Азии, в Китае, на Украине, в Польше и Венгрии. Чингиз-хана проклинают как массового убийцу, совершившего чудовищные преступления против человечества.

— Твой отец просто превзошел себя. Я чувствую себя просто-таки Кейси Касемом, отсчитывая эту топ-дюжину. Итак, осталось трое.

— Следующий — Слободан Милошевич. Он развязал войну в Боснии и Хорватии, в результате — два миллиона беженцев и четверть миллиона убитых в ходе этнических чисток. В 2006 году, когда его судили за преступления против человечества, он умер от сердечного приступа в тюремной камере. Его тело отправили в Сербию и там похоронили. Восемь месяцев назад кладбищенские служащие обнаружили, что могила его вскрыта, а тело исчезло.

Подошла стюардесса с напитками. Мэтт подождал, когда она укатит свою тележку.

— Просто поразительно!

— Следующий будет еще поразительнее.

— Кто же это?

— Нацисты со своей репутацией поставили нашему клубу целых двух членов. Второй — не кто иной, как сам Ангел смерти, доктор Йозеф Менгеле. Он осуществлял жестокие эксперименты над узниками концлагеря Аушвитц-Биркенау. Нет счета тем, кого он отправил в газовые камеры, встречая на вокзальной платформе вновь прибывших и указывая, кому направо, кому налево, а его белый халат и простертые белые руки вызывали в памяти образ белого ангела. После войны он бежал в Южную Америку, где жил под именем Вольфганга Герхарда. В 1979 году он утонул, купаясь на пляже в Бразилии. В 1985-м власти эксгумировали его тело, чтобы судебно-медицинские эксперты провели исследования по подтверждению его идентичности. После этого его останки хранились непосредственно в Институте судебной медицины в Сан-Пауло под грифом строжайшей секретности, чтобы никакая неформальная группировка не смогла выкрасть кости своего героя. Недавно в институте случилась кража со взломом. Особый сейф, в котором были только лишь останки Менделе, очистили.

— Подозревают какую-нибудь фанатскую группировку?

— До сих пор никто не взял на себя ответственность за похищение и не хвастался, что кости у него.

— Ну а последний в списке?

— Самое лучшее я приберегла напоследок. Это ограбление достойно приза за непревзойденную дерзость и наглость. Представляешь, выкрали останки русского царя Ивана Грозного из его усыпальницы в Кремле.

— Боже мой! Когда это случилось?

— Две недели назад. И самое примечательное, что часовой, который нес вахту в ту ночь, уверяет, что выкрал их не кто иной, как сам Президент России!

Мэтт откинулся на спинку кресла и стал загибать пальцы:

— Монтесума, Батори, Тамерлан, Кровавая Мэри, Чингиз-хан, Менгеле, Кох, Милошевич, Ирод, Амин, Иван Грозный, и вот теперь еще Робеспьер. Двенадцать членов нашей банды палачей. Что бы это значило?

— Или это самая омерзительная выходка в истории человечества, или мы сидим на бомбе замедленного действия.

МАССОВОЕ ЗАХОРОНЕНИЕ

2012, Париж


— Спасибо, что согласились встретиться с нами так поздно, — сказала Сенека мужчине, которого прислала парижская редакция «Планет Дискавери», чтобы он сопровождал их с Мэттом в катакомбы. Они стояли на улице Полковника Анри Роль-Танги у краснокирпичного здания с большой металлической дверью без опознавательных знаков. Уличное движение постепенно затихало.

— Это наилучшее время, — сказал гид, открыл дверь и жестом пригласил их идти за собой вниз по лестнице. — Нам никто не помешает. Да и там, куда мы идем, всегда царит ночь.

Ростом он был от силы пять футов восемь дюймов; пышные усы и зачесанные назад темные волосы подчеркивали белизну узкого правильного лица. На нем была черная кожаная куртка поверх свитера, толстые рабочие перчатки и черные брюки, под которыми угадывались наколенники. В руке он держал большой электрический фонарь на аккумуляторах — на спине, в рюкзаке, подобном верблюжьему горбу.

Лестница кончалась галерейкой, уводящей в темный туннель. Слева вверху под потолком тянулся целый пук толстых электрических кабелей. Цепочка лампочек, висящих слишком далеко друг от друга, давала тусклые круги света, перемежающиеся кусками темноты. Запах тления раздражал ноздри Сенеки, промозглая сырость, казалось, вползала ей под кожу.

— Похоже, много электричества они здесь не расходуют, — заметил Мэтт в нескольких шагах впереди.

— В этом нет надобности, — сказал гид, направляясь в туннель. — Эта территория предназначена по преимуществу для туристов, а им чем меньше света, тем сильнее впечатления.

— Мило, — тихо выдохнула Сенека и включила фонарик, который дал ей гид. Мэтту он тоже дал фонарик.

Гид приостановился.

— Берегите батарейки, они вам еще понадобятся. — И снова пошел вперед. — Эти катакомбы — то, что осталось от парижских каменоломен, чья история уходит ко временам римлян. В конце семнадцатого века городские кладбища уже не вмещали мертвецов и стали поэтому рассадниками болезней, и было решено переместить останки в каменоломни. — Он снова приостановился. — Скоро нас будут окружать кости семи миллионов парижан.

Они подошли к пересечению туннелей. Гид пошел по правому, и Мэтт спросил, указывая на левый:

— А куда ведет этот?

— Это один из многочисленных входов в каменоломни, туннели которых имеют длину не менее трехсот километров. Никто не входит в этот лабиринт, если только не хочет навеки остаться глубоко под землей. Мы пойдем сюда, уже недалеко.

Сенека подумала, что идти по гравию — все равно что идти по кукурузным зернам, звук такой же. Как и предыдущий, этот туннель тоже был холодный, сырой, плохо освещенный.

— Это оссуарий Данфер-Рошро, — сказал гид, когда они дошли до конца прохода и вступили в помещение, потолок которого поддерживали массивные квадратные колонны, расписанные белым геометрическим орнаментом. — Сейчас вы увидите миллионы комплектов костей.

Гид посветил фонарем, и Сенека увидела сплошную, от пола до потолка, стену из человеческих костей, толщину которой она не могла себе представить.

— Боже мой! — шептала она, скользя взглядом по этой бесконечной стене коричневых костей: аккуратно сложенные штабеля бедренных чередовались прослойками черепов; потом снова шли бедренные. Они переходили из зала в зал, ошеломленные количеством останков. — Я и вообразить не могла…

— Никто не может, — сказал гид, медленно ведя их мимо тысяч мертвых. — Какая ирония: под мостовыми Города огней самое большое массовое захоронение в истории.

— Хотя я и читал об этом, — сказал Мэтт, — но все же оказался не готов к такому зрелищу.

— Сюда. — После помещений, заполненных крупными костями, гид повел их в крипты с мелкими, сложенными в кучи, доходящие примерно до плеча, — как осенние листья.

С потолка сильно капала вода и звук падения капель эхом разносился вокруг них.

— Я не понимаю, — сказала Сенека, войдя в очередной зал.

Гид остановился, ожидая ее вопроса.

— Мне кажется, в этом нет никакого смысла. Как узнать, чьи именно останки пропали? Как найти одного-единственного среди миллионов?

— Здесь есть несколько таких, кто имеет особое место упокоения. Останки Робеспьера были идентифицированы всего несколько лет назад. — И он жестом призвал их следовать за собой сквозь череду помещений со стенами из костей и черепов. — Здесь тела с Гревской площади, из Нельской башни и из Бастилии. Они были перенесены сюда в 1788 году. — Он остановился. — Мы пришли.

Перед ними была стена из крупных плит, на каждой — имя. В дальнем углу плита отсутствовала, открыв темную пустую нишу.

— Вот склеп, который вы ищете, место последнего упокоения Максимилиана Робеспьера, — указал на нее гид. — В 1794 году Робеспьер был гильотинирован без суда. Его тело и голова были похоронены на общем кладбище, но позже перенесены сюда.

Мэт стал перед дырой в стене и направил в нее свет фонаря. Сенека сделала то же самое. В склепе было пусто. Несколько обрывков ткани, пыль и грязь. И все.

— А другие склепы когда-нибудь разоряли или только этот? — спросил Мэтт.

— Ничего подобного раньше не случалось, — покачал головой гид. — Странно, что кому-то понадобилась горсть древних костей, разве нет? И зачем трудиться вскрывать склеп? Если уж кому-то нужны кости, то здесь их достаточно в открытом доступе, есть из чего выбрать.

— Власти определили круг подозреваемых? — спросила Сенека.

— Нет, — ответил гид. — Нельзя сказать, что они уделили этому делу много времени. Им надо расследовать множество других, куда более важных преступлений.

— Тогда, пожалуй, мы уже видели все что нужно, — сказал Мэтт.

— А теперь вам предстоит увидеть истинные катакомбы. Настоящее подбрюшье Парижа.

— Что вы имеете в виду? — Сенека повернулась к гиду и с изумлением увидела наведенный на нее пистолет.

— Что происходит? — вскричал Мэтт, глядя на пистолет.

Гид указал лучом своего фонаря на вход в другой туннель в нескольких ярдах от них. Его закрывали железные ворота, напоминающие тюремную решетку.

— Туда, — сказал он. — Ваша последняя экскурсия начинается.

ЗАБЛУДИВШИЕСЯ

2012, Париж


— Чего вам надо? — Сенека сама удивилась, как тихо звучит ее голос и как он дрожит. При виде пистолета в руке гида сердце ее упало. — У меня при себе не слишком много денег, но возьмите все. И возьмите кредитные карточки. — Она потянулась к застежке бокового кармана.

— Вы так далеко завели нас, чтобы ограбить? — спросил Мэтт.

Гид засмеялся.

— Это была бы дешевая мелодрама. Меня не интересуют ваши деньги, — махнул он пистолетом на Сенеку и вытащил связку ключей. Отпираемые ворота пронзительно завизжали, с них посыпалась ржавчина. — Пошли.

— Если вы не собираетесь нас грабить, то что тогда? — спросил Мэтт.

Выстрел в замкнутом пространстве прозвучал оглушительно. Сенека рефлекторно пригнулась — гид стрелял в пол рядом с местом, где они стояли, пуля подняла фонтан гравия, камушки застучали по ее джинсам. Выстрел подействовал. Она была готова согласиться на все его требования.

— Что ж, — заслоняя ее, сказал Мэтт, — мы поняли.

— Следующий выстрел — не в пол. Пошли!

Войдя в туннель, Сенека обернулась. Гид закрывал замок изнутри. Потом пошел позади них, подталкивая дулом пистолета то одну, то второго, если они замедляли шаг. Когда они хотели заговорить, он велел им молчать. Однажды он остановил их на минуту, вытащил из рюкзака листок бумаги, осветил его фонарем и стал тщательно изучать.

— Идем, — приказал он.

Над головой уже не было лампочек — Сенека поняла, что они сошли с официального туристического маршрута. В отличие от туннелей, которые они оставили позади, пол в этом был неровным и усыпанным мусором, обломками и камнями. Она шла за Мэттом, осторожно переступая через бесконечные куски старого дерева и обломки каменных глыб, а туннель сужался.

После многих ярдов поворотов и зигзагов они подошли месту пересечения трех туннелей. Кто-то нарисовал на стене белый скелет со стрелкой, указывающей направо.

Они снова остановились, и снова раздался шелест бумаги. Через минуту гид сказал: «Налево».

Повинуясь приказу, Мэтт скоро приблизился к пролому в стене. Освещенная тремя фонарями, перед ними открылась большая пещера, полная черепов и костей. В отличие от туристической зоны, из которой они вышли, черепа и кости не были сложены в определенном порядке, просто свалены в кучи, как ненужные отходы.

Туннель с каменными стенами, по которому они шли, то и дело круто сворачивал; пол то понижался, то снова шел на подъем, иногда под значительным углом, а порой и грубыми каменными ступенями.

Гид часто останавливался, чтобы свериться со своей бумажкой, и чем дальше они шли, тем яснее Сенека понимала, что добром это не кончится. Весьма велика вероятность того, что они с Мэттом навсегда останутся в катакомбах среди миллионов других человеческих останков, рассеянных по многомильным туннелям и бесчисленным пещерам. Она знала, что проходов в катакомбах почти столько же, сколько в Париже улиц и переулков, и никто в точности не знает всех входов в туннели. За долгие годы большинство из них нашли и закупорили, причем некоторые достигали глубины более трехсот футов. Очень немногими из них сейчас пользуются.

Зачем гид это делает? Есть ли связь между разграблениями могил и их похищением? И если он не тот гид, с которым договаривался ее журнал, то кто же он? И зачем ему карта?

— Куда? — спросил Мэтт, когда они дошли до очередной развилки.

— Прямо, — ответил гид, сверившись с картой.

Сенека осветила путь вперед. Потолок там резко опускался вниз, оставляя лаз от силы в три фута высотой. Пол покрывали человеческие кости.

— Вы шутите?

— Ничуть не шучу. — Он в очередной раз ткнул ее в спину дулом пистолета. — Давайте фонари. — Он отобрал у них фонари, выключил и положил в свой рюкзак. — Теперь ползите.

Мэтт опустился на корточки, потом на четвереньки и полез в туннель.

Сенека осторожно коснулась ладонями хрупких костей, и, когда перенесла вес тела на руки, услышала хруст. Так в лесу хрустят сухие веточки, устилающие землю. В ней росло отвращение, смешанное со страхом.

Гид выключил фонарь.

— Ползите, пока я не скажу остановиться.

Через полчаса продвижения ползком по усыпанному костями лазу ладони и колени у Сенеки были в ссадинах и порезах. Она поняла теперь, почему гид был в перчатках и почему он надел под брюки наколенники. И только тихо всхлипывала, когда острая щепка или кость рассекала ей кожу.

Наконец гид включил фонарь. Впереди был туннель с высоким потолком, где можно было встать во весь рост. Но он кишел крысами, причем иные были размером с кошку. Сенека отпрянула.

— Вперед!

— Верните, пожалуйста, нам фонари, — сказала Сенека, вползая вслед за Мэттом в туннель с высоким потолком и с трудом разгибая онемевшую спину.

— Они вам больше не понадобятся. — Вслед за ними гид выбрался из лаза.

— Послушайте, это неразумно, — сказал Мэтт. — Без фонарей нам верная смерть.

— Наконец-то вы поняли. Шагайте. — Включив на минуту свой фонарь, он указал им дорогу, а затем снова погрузил их во мрак.

В темноте они пошли медленнее. Вокруг слышался топоток крыс. Гид провел их еще по нескольким туннелям, поворачивая то вправо, то влево, то по иссохшим костям, то по колено в жидкой грязи. Время от времени он, по-видимому, определял их местонахождение, на минуту включая фонарь и глядя на карту. После чего фонарь выключался, и они оказывались в кромешной темноте, совершенно сбитые с толку и дезориентированные.

Примерно полчаса уже Сенека шла, держась за стену, чтобы не упасть, не удариться о выступы и вовремя огибать углы. Вытянув руку, она схватила Мэтта за куртку, вынуждая остановиться.

Оглянувшись, она обратилась к темноте у себя за спиной.

— Вас ведь больше нет, правда?

Ответа не было.

— Он ушел, — сказала она. — Этот гид, или кто он там на самом деле, ушел.

И Сенека взяла Мэтта за руку. Она слышала только собственное дыхание, шум крови в ушах, топотанье крыс и отдаленный звук капающей воды. Они остались одни в вечной тьме катакомб.

ХЭЛЛОУИН

2012, Париж


Сенека стиснула руку Мэтта. Небольшое утешение, но она и за это была благодарна.

— Стоит ли попробовать его догнать?

— Тише, — шепнул он.

Минут пять, а может, и десять они молчали — кто может знать точно?

— Я хотел убедиться, что он не ждет где-то поблизости. Что он не вернется, — сказал Мэтт.

— Не понимаю. Мы не пойдем вслед за ним?

— Нет. А если бы пошли, он быстро бы от нас оторвался, ведь он знает дорогу. У него же есть карта. А мы даже не знаем, сколько времени шли. Мы столько раз поворачивали в разные туннели, что уже не сможем определить, правильное ли выбрали направление.

— Как же так: когда мы начали, он столько всего нам рассказал, а потом вдруг ему понадобилась карта?

— Наверное, прослушал несколько экскурсий для туристов. Не так уж трудно кое-чего поднабраться, чтобы звучало правдоподобно.

В темноте Сенека чувствовала себя совершенно беспомощной; ее охватила неконтролируемая тревога. Раньше она не знала, что бывает такаятемнота. Единственное, с чем можно было соотнестись — это голос Мэтта. Абсолютное отсутствие зрения тяжело на нее действовало.

— Почему он так поступил с нами?

— Должно быть, это связано с разграблениями могил. В конце концов, мы-то знаем, зачем мы сюда шли. И не верится, что он действительно тот человек, с которым договорился твой журнал. Ему не нужны наши деньги. Ему нужно…

— Наша смерть?

— Я хотел сказать: наше исчезновение, но в данном случае это одно и то же. — Мэтт опустился на пол и усадил ее рядом. Так они и сидели на песчаном полу, прислоняясь спинами к стене. — Вот что меня беспокоит. Ты заметила, что когда мы только вышли из туристического сектора, все стены были изрисованы, а на полу полно мусора?

— Да, просто тонны.

— Когда последние несколько раз гид включал свой фонарь и я мог оглядеться, граффити сильно поубавилось. Почти совсем не осталось, встречается лишь кое-где. То же и с мусором. После лаза, где мы шли на четвереньках, я не ощущаю мусора под ногами — ни банок из-под пива, ни пакетов, как раньше. Это значит, что катафилы заходят сюда нечасто, если вообще заходят.

— Катафилы?

— Несмотря на то, что катакомбы закрыты, за исключением туристической зоны, эти туннели — популярный аттракцион для исследователей подземелий города. По ночам они спускаются под землю через люки, заброшенные туннели метро, подвалы выселенных домов — всюду, где могут. В основном это подростки или студенты. Они просто одержимы этими катакомбами. Парижане называют их катафилами — буквально: любители катакомб. Катафилы постоянно играют в кошки-мышки с подразделением подземной полиции, которая патрулирует участки туннелей, вылавливая их. Детишек штрафуют на несколько евро и отпускают до следующей встречи — на следующую ночь или в выходные.

— Ну разве это не хорошая новость? — сказала Сенека. — Разве это не позволяет надеяться, что нас найдут эти самые катафилы или даже полиция?

— Была бы хорошей, если бы не два момента, которые весьма меня беспокоят. Отсутствие граффити и мусора показывает, что мы находимся в таком месте, которое по каким-то причинам практически не посещается. Вдобавок неделя только начинается, и катафилов в эту ночь наименьшее количество. Наш друг знал что делает. Завел нас в безлюдное место в ночь, когда нет посетителей.

— Теперь я понимаю, почему он нас не пристрелил. Если бы обнаружили тела с пулевыми отверстиями, то это явное убийство, которое влечет за собой полицейское расследование. Но если мы умрем от травм или, окончательно заблудившись, просто от голода, то это будет выглядеть, словно пара глупых американских туристов ушла прогуляться по парижским подземельям и не вернулась.

— Слушай, — сказал вдруг Мэтт, прислушиваясь к отдаленному грохоту, от которого подрагивала земля.

— Что это?

— Может быть, рядом проходит линия метро. Проблема в том, что низкочастотные звуки распространяются по всем направлениям. Невозможно точно узнать, откуда они идут. Мы будем думать, что приближаемся к источнику звука, а он совсем в другой стороне.

Она снова услышала этот звук, теперь он был еще дальше. А потом затих, только вдалеке капала вода.

— Я читал об одном человеке, который работал в госпитале Валь де Грас. Однажды ночью он покинул свой пост и спустился в каменоломни, чтобы украсть вина из монастырских подвалов. Он пропал в 1793 году, а его тело нашли только в 1804-м. В руках у него было кольцо с ключами; тело лежало в нескольких ярдах от выхода. Предположительно, у него погасла свеча, и он блуждал много дней, пока не умер от жажды.

Сенека почувствовала озноб — куда сильнее, чем бывает при одиннадцати градусах (в буклете для туристов говорилось, что такова постоянная температура в катакомбах). Она задрожала, и Мэтт обнял ее за плечи и крепче прижал к себе.

— Что нам делать? — спросила она.

— Я думаю, самое лучшее — попытаться найти дорогу назад, туда, откуда мы пришли. Если нам удастся найти лаз, он выведет нас в район, где гораздо более оживленное движение.

— Но мы ведь потом прошли еще десятки туннелей и пещер с костями, и проломов в стене. У него была карта. У нас ничего нет. Мы будем думать, что идем в нужном направлении, а придем в куда худшее место.

Мэтт нервно засмеялся.

— Не думаю, что нам удастся найти куда худшее место. Путеводитель именует катакомбы Империей смерти.

— Спасибо, порадовал, — слезы подступили к ее глазам. — Один из нас приносит несчастье. — После долгой паузы она сказала: — Уже во второй раз нас пытаются убить.

— Ты права. Я не поверил, когда мне сказали, что моя лодка стала жертвой несчастного случая. Уж слишком легко адвокат производителя этого беспилотного вертолета согласился не доводить дело до суда.

— Теперь, после всего этого, мне кажется, что причина кроется в том, что мы расследуем.

— Разграбление могил?

— Да. Это связующая нить. В конце концов, до нашей встречи в Киз ничего такого не было. И не забудь, взрыв в Мехико, насколько я понимаю, должен был скрыть то, что тоже очень похоже на разграбление гробницы. — Ледяные пальцы паники пробежались по ее позвоночнику. — Три покушения на мою жизнь. Кажется, в талисманы я не гожусь.

Мэтт крепче прижал ее к себе.

— В Мехико это была ты, а теперь это мы. Кто-то крадет останки массовых убийц с непонятной целью, и этот кто-то очень не хочет, чтобы мы обнаружили это. Вот почему был взрыв в Мехико, вот почему утопили мою лодку и вот почему мы сидим в темноте, не имея возможности выбраться отсюда. Я думаю, мы подобрались слишком близко, и потому нас хотят убрать с дороги.

— Если ты прав, они проделали большую работу, чтобы донести эту мысль до меня.

— Думаешь, этого достаточно для статьи?

Сенека засмеялась, оценив его попытку разрядить обстановку.

— Надеюсь, у меня будет возможность ее написать.

Снова земля задрожала от далекого грохота.

— Ты готова попробовать поискать путь отсюда?

— Да, — сказала Сенека и начала было подниматься на ноги, но Мэтт ее удержал.

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно.

— Ты любишь Хэллоуин?

— Э-э, да, конечно, по крайней мере любила, когда была маленькой. Это был мой любимый праздник. А сейчас никакой любви не чувствую. Потому что хватит, достаточно уже меня пугали.

— А у меня Хэллоуин до сих пор любимый праздник. Я каждый год украшаю дом, и кроме конфет у меня всегда есть большой мешок светящихся палочек. Я выдаю по палочке каждому из детей, чтобы им светлее было собирать конфеты в эту ночь.

— Это очень мило, Мэтт, но почему ты решил рассказать мне об этом именно сейчас? Мне кажется, надо подождать с разговорами про Хэллоуин до какого-нибудь солнечного дня на пляже. Понимаешь?

Он не ответил. Судя по звукам, он полез в карман куртки. Затем раздался треск разрываемой бумаги, словно он срывал обертку с шоколадного батончика, щелчок — и вдруг пространство вокруг них осветилось мягким зеленоватым светом.

— Хэллоуин! — объявил он с широкой улыбкой.

ГРАФФИТИ

2012, Париж


— А сколько у тебя светящихся палочек? — спросила Сенека.

Мэтт, вытянув руку со светящейся пластиковой трубочкой, пошел по туннелю в направлении, противоположном тому, откуда они пришли. Свет от палочки окрашивал их непосредственное окружение в бледно-зеленый цвет.

— Я подумал: в темноте катакомб пусть будут под рукой. И взял две. Это хорошая новость. — Он осторожно продвигался по коридору каменоломни, который был вырублен, быть может, еще римлянами.

— А плохая? — Сенека ухватилась за куртку Мэтта, потому что пол был опасно неровный.

— Каждая светит около получаса, и, к сожалению, выключить ее, чтобы сэкономить энергию, нельзя. Так что если мы не найдем способа выбраться отсюда приблизительно за час, нам несдобровать.

— Тогда надо идти быстрее.

— Помни: если мы переломаем ноги, светящаяся палочка не поможет.

— Да, сэр.

Примерно через полчаса, по подсчетам Сенеки, они добрались до того участка туннеля, где вода доходила до колен.

— Помнишь? — спросил Мэтт.

— Кажется. После лаза, где мы ползли на четвереньках, я совершенно потеряла ориентацию. Помню, что мы шли по воде, но не стану клясться, что именно здесь.

— Черт! — Мэтт потряс палочкой.

— Что такое?

— Гаснет. Пожалуй, не стоит зажигать следующую, пока не дойдем до лаза.

— Как скажешь. Пошли.

Она старалась говорить бодро и уверенно, но палочка действительно гасла, и ее зеленоватое мерцание делало все одинаковым — бесконечные каменные стены и разбросанный повсюду мусор. Она боялась, что они неправильно выбрали направление и только глубже погрузились в лабиринт туннелей. И не могла думать ни о чем, кроме истории человека, который умер в темноте в нескольких ярдах от выхода. А тело его нашли только через одиннадцать лет. Она блуждает по Империи смерти, и рано или поздно останки ее и Мэтта пополнят число уже имеющихся.

Они остановились, Мэтт потряс палочку. На сей раз он добился лишь того, что свет стал меркнуть быстрее.

— Посмотри вокруг, — сказал он. — Надо пройти как можно дальше, прежде чем я активизирую следующую палочку.

Сенека стала пристально рассматривать туннель, лежащий перед ними, но света гаснущей палочки хватало лишь на окружность диаметром восемь-десять футов. И даже если она запомнит, что там впереди, свет ведь все равно погаснет, и она ничего не увидит.

— Давай уже пойдем. Больше мы все равно ничего не сможем сделать.

— Ладно. Осторожно, береги голову. Здесь кое-где потолок осыпается.

Крепко вцепившись в куртку Мэтта, Сенека шагнула в холодную воду. Скоро пол стал повышаться, и вот уже тропа опять сухая и похрустывает под ногами.

— Еще несколько ярдов, и мы сделаем привал. — Через пару минут Мэтт действительно остановился и сел у стены, потянув ее за собой.

— Ну разве это не прекрасно, — приговаривал он, швыряя светящуюся палочку в противоположную стену. В качестве последнего вздоха палочка тускло вспыхнула и погасла навсегда.

Сенека нашла его руку и сжала. Она брала его за руку и раньше. Она надеялась, что он не сочтет это романтическим жестом, просто так ей было безопаснее.

— Мы познакомились всего неделю назад, но за это время принесла тебе больше несчастий, чем за всю предыдущую жизнь. Ты хороший человек, Мэтт.

— Я обыкновенный человек, — ответил Мэтт беспечно. — Но я не так невинен, как ты говоришь.

— Спасибо, что стараешься избавить меня от чувства вины. Я ценю твое чувство юмора.

— На самом деле я просто не хочу плакать на глазах у прекрасной дамы. И, наверное, я должен просить у тебя прощения. Если бы я тебе не позвонил, ты бы сейчас загорала у бассейна.

Она сжала его руку.

— Так скажи еще раз, зачем ты отправился в это путешествие?

— Ты шутишь? Если мы выберемся отсюда живыми, всё это войдет в мою следующую книгу. Я ни за что бы этого не пропустил! Путешествую почти за просто так, плюс твое общество. Насколько мы знаем, только мы с тобой в целом мире зацепились за этот сюжет с разграблением могил. И мы должны поднапрячься, чтобы узнать, что за этим стоит.

Сенека пригладила волосы.

— Честно говоря, смысла в этом немного. Что, если это какая-то извращенная игра всемирной группы любителей копаться в грязи? Победитель получает право выспаться в усыпальнице Гранта или еще покруче. Сумасшедших достаточно всегда и везде. Может быть, во всем этом нет ничего угрожающего, и мы распутываем просто-напросто шуточки какого-нибудь вполне невинного международного сообщества?

— Что ж, великолепная интрига. Студенческое братство «Гамма-Сигма-Каппа» охотится за журналисткой и писателем, чтобы те не раскрыли тайну их посвящения. Мне обеспечено место в главном сюжете «Ежедневного шоу» с Джоном Стюартом. Конечно, с писательской карьерой придется завязать и пойти работать в «Уолмарт», — он полез в карман. — Пора осветить дорогу.

— Знаешь что? Давай сбережем светящуюся палочку для чрезвычайных обстоятельств.

— Что ты предлагаешь? Идти в кромешной тьме опасно — и медленно.

— У меня есть идея получше.

— Надеюсь, с громадным прожектором?

— Почти угадал.

Она залезла в глубокий боковой карман своих брюк-карго, нащупала гладкую металлическую поверхность нового фотоаппарата и очень осторожно вытащила его, понимая, что если уронит в этой кромешной тьме, но потеряет навсегда.

— Не томи. Ты припрятала где-то фонарик?

— В некотором смысле. Помнишь, в самолете я сказала, что купила цифровую мыльницу специально для этого путешествия? Так вот, она у меня с собой. Но я только сейчас поняла, как она может помочь нам отсюда выбраться.

— Вспышка нас ослепит. Мы не сможем использовать эту камеру как фонарик.

— Нет-нет. Но мы может сделать фотографию со вспышкой, а потом смотреть на нее на экране. И так увидим, что у нас впереди — футов на двадцать. Батареи хватит на несколько часов, карта памяти вместительная.

— Черт побери, — сказал Мэтт, — это просто блистательно. Ты ею уже снимала?

— Нет. Я купила ее в аэропорту, в магазине подарков. Пролистала руководство и решила, что попрактикуюсь в гостинице, а потом забыла. И в последний момент перед встречей с этим… гидом вспомнила и сунула в карман. Нет, я ею еще не снимала, но вряд ли это так уж трудно.

— Ты уверена, что источник питания и карта памяти внутри?

— Да, я проверяла.

— Тогда давай попробуем. Знаешь, как включать?

— Да, уж на это-то меня хватит.

Сенека стала крутить камеру в руках, ощупывать, пока не нашла крошечную кнопку включения. Тотчас прямоугольный экранчик залился светом и на нем появились иконки разных функций — зарядка батареи, снятие эффекта красных глаз.

— Ладно, я думаю, готово. Давай встанем, чтобы пойти сразу, как только изучим фото.

— Отличная мысль, — согласился Мэтт, вставая и помогая подняться ей. — Надо как следует закрыть глаза, не то вспышка окажется болезненной.

— Поняла. — Она вытянула руку с камерой в направлении, которого, как ей казалось, им нужно держаться. — Готов?

— Да, — ответил он. — Давай.

— Итак. Три, два, пуск!

Даже с закрытыми глазами, заслоненными вдобавок левой рукой, она увидела белую вспышку — по границе ладони, сквозь веки. Через мгновенье вновь настала темнота.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Нормально. Давай посмотрим, что получилось.

Сенека повернула мыльницу экраном к ним и нащупала кнопку просмотра фотографий. На экранчике появилось изображение каменной стены. Из-за вспышки она казалась совсем близкой, видны были мельчайшие детали.

— Нужно развернуть ее градусов на двадцать влево и попробовать еще раз, — сказал Мэтт.

— И еще мне нужно оставаться на том же месте, когда я сделаю снимок, чтобы правильно ориентироваться.

— Верная мысль.

— Пробуем еще раз. — Она нащупала нужную кнопку и перешла из режима просмотра в режим съемки, потом вытянула правую руку с аппаратом. — Готов?

— Готов.

Прикрыв глаза левой рукой, она нажала кнопку. Последовала вспышка.

— Все хорошо? — спросила она.

— Отлично.

— Тогда давай посмотрим.

Сенека включила просмотр и, держа камеру перед ними, стала смотреть.

— Господи боже мой! — воскликнул Мэтт.

— Боже мой, здесь кто-то есть!

Увидев изображение на экране, Сенека ощутила, как в нее медленно проникает холодное лезвие страха. Футах в десяти от них стояла женщина. Ее длинные волосы падали на плечи, одета она была в свободную длинную белую одежду, в каких появляется греческий хор, и стояла с простертыми руками.

— Привет, — сказал Мэтт. — Есть здесь кто-нибудь?

— Помогите нам, — сказала Сенека. — Пожалуйста, скажите что-нибудь. Помогите нам выйти отсюда.

Она снова посмотрела на экран. Уравновешенная, спокойная, безмятежная, словно в тихом саду или в церкви, женщина казалась несколько искусственной — то ли манекен, то ли картина.

Мэтт обхватил ее за талию и шепнул:

— Спокойно. Может быть, это просто граффити, просто рисунок на стене.

Она перевела дух и нервно хихикнула.

— Ну конечно. Стоим здесь, как два идиота, и беседуем с картиной. Ну и напугала же она меня, скажу тебе.

— Это как тот скелет при входе в туннель. Помнишь?

— Ты прав. И теперь, когда мы знаем, что на стене прямо перед нами изображена женская фигура, давай сделаем глубокий вдох и попробуем еще раз.

— Я готов.

— Закрывай глаза. Снимаю.

Держа камеру в вытянутой правой руке, она прикрыла глаза левой.

— Три, два, пуск!

Как и раньше, вспышка проникла сквозь веки, потом наступила темнота.

— Так, посмотрим, что у нас тут.

Нажав кнопку просмотра, Сенека закричала и выронила камеру: на экран крупным планом появилось лицо женщины.

— Черт! — сказал Мэтт. — Она стоит прямо перед нами.

НАДПИСЬ НА СТЕНЕ

2012, Париж


— Вы здесь? — Сенека протянула руку, желая коснуться женщины, которая появилась на фотографии. Голос ее дрожал и звучал странно-пискляво, как несмазанная дверь. Кровь грохотала в висках. — Скажите же что-нибудь!

— Помогите нам выбраться отсюда, — сказал Мэтт. — Мы заблудились.

«И у него голос не лучше моего», — подумала Сенека. Он по-прежнему обнимал ее за талию, и ей вспомнилось, как покойно ей было в объятиях Дэна. Воспоминание пришло и тут же ушло — ввиду серьезности момента.

— Пожалуйста, поговорите с нами, — сказал Мэтт.

Кромешная тьма ничего не ответила. Добрые полминуты они молчали, в вечной ночи катакомб слышалось только лишь их взволнованное дыхание.

— С тобой все в порядке? — прошептал Мэтт.

— Не вполне. То есть я абсолютно не в себе.

Он обнял ее крепче, и она мысленно поблагодарила его за поддержку, духовную и физическую.

— Давай поищем твою камеру.

— Отпусти. — Она наклонилась, коснулась пальцами влажного песка под ногами, молясь, чтобы камера не испортилась от удара о землю. У себя под ногами она ее не обнаружила и, вытянув руку, пошарила перед собой. Ничего.

Мэтт опустился на четвереньки рядом с ней и через несколько секунд сказал:

— Нашел.

Они встали. Он взял ее за руку и осторожно вложил камеру в ладонь.

Сенека стерла грязь с металлической поверхности и нажала кнопку «включить». Ничего не произошло. «Может, она и была включена, — подумала она, — а я ее, наоборот, отключила». Она еще раз нажала кнопку, но результат был тот же.

— Кажется, у нас проблемы. Камера не включается.

— Может быть, контакты отошли от удара? — предположил он. — Но, вообще-то, эти мыльницы крепкие. Попробуй еще раз.

Она попробовала. Безуспешно.

— Может быть, вынуть блок питания и карту памяти и поставить заново?

— Хорошая мысль. Если только мне удастся вспомнить, как открыть это отделение. Это не так просто, даже когда видишь что делаешь.

Сенека занялась крышечкой, что закрывала гнезда для батарейки и карты памяти, и через несколько секунд у нее все получилось.

— Ну, посмотрим, — сказала она, нажимая на кнопку включения. И облегченно вздохнула: экранчик засветился голубым. На нем появилась самая первая фотография стены.

— Нам везет, — сказал Мэтт. — Теперь найди фотографию женщины, я хочу взглянуть на нее поближе.

— А я, сказать тебе честно, совсем не хочу больше видеть ее лицо.

Сенека нажала кнопку «вперед», но ничего не произошло. На экранчике осталась фотография стены.

— А где женщина с простертыми руками?

— Попробую полистать в другом направлении. — Она нажала кнопку «назад». — Похоже, на карте сохранилась только одна фотография — вот эта, первая. Две фотографии женщины исчезли.

— Ну, я же знаю, что мы это не придумали. Фотографии здесь были.

— Согласна, но сейчас их нет. Не знаю, что и сказать.

— Давай попробуем еще. На сей раз не роняя камеры.

— Я ненарочно. Когда мне показалось, что она стоит прямо передо мной, меня охватила паника.

— Я понимаю. Давай сделаем еще одну фотографию, чтобы просто знать, куда идти.

— Ладно.

Оба они были на грани нервного срыва. Все-таки затеряться в лабиринтах парижских катакомб — это не совсем то, с чем они сталкиваются каждый день. Сенека переключила камеру в режим съемки.

— Готов?

— Да, — ответил он. — Но теперь я не буду закрывать глаза, пусть даже ослепну. Я должен сам видеть, что там прямо перед нами.

Она вытянула руку с камерой и закрыла глаза.

— Три, два, пуск.

Вспышка.

— Черт! — сказал Мэтт.

— Что такое? — спросила Сенека в кромешной темноте.

— Глазам очень больно.

— Ты что-нибудь увидел?

— Рождение суперновой. Теперь я знаю, что это такое — стоять в десяти футах от Солнца.

— А граффити?

— Не уверен. Знаешь, что это могло быть? Может быть, ты случайно в темноте нажала на «зум» и увеличила уже имевшееся изображение. Вот ее лицо и заполнило весь кадр.

Сенеке стало стыдно: у нее едва не случилось припадка паники от взгляда на рисунок на стене. И крупный план лица вполне мог оказаться ее рук делом.

— Ты прав. Наверняка я случайно нажала на «зум». Прости.

— Давай посмотрим, что там на этот раз.

Она переключила на просмотр, и экранчик засветился. Женщины уже не было, ни нарисованной, ни живой. Перед ними была только лишь стена — и она тянулась футов на двадцать.

— Ты уверена, что снимала то же направление?

— Уверена, насколько это вообще возможно. Если ты думаешь, что у тебя получится лучше, то возьми камеру.

— Я же не критикую, а просто спрашиваю.

— Прости, — сказала Сенека. — Это место определенно меня достало.

— Можно мне еще раз взглянуть на последнее фото? — спросил Мэтт.

Она протянула камеру со светящимся дисплеем на звук его голоса.

— Определенно, на стене граффити. Видишь надпись?

Поднеся камеру почти к самым глазам, она сказала:

— Да, теперь вижу.

— А прочитать можешь?

— Нет, но в инструкции сказано, что картинку можно увеличить. Сейчас попробую.

Она понажимала кнопки и достигла успеха. Изображение изменилось — надпись словно бы приблизилась, стала крупнее и четче.

— Теперь ты можешь прочесть, — сказал Мэтт.

— Здесь написано: «Спали сей плат огнем». — Она посмотрела на Мэтта, лицо которого было скудно освещено дисплеем. — Есть догадки, что бы это могло значить?

Вглядываясь в изображение, он повторил слова, написанные на стене туннеля.

— Такое впечатление, что какой-то катафил немножко обкурился.

— Ни одно граффити из тех, что мы здесь видели, не имеет смысла. — Она убрала увеличение и снова посмотрела на фотографию. — Похоже, сразу за надписью туннель поворачивает направо. Давай дойдем до поворота и сделаем следующий снимок.

— Я пойду вперед. Держись за куртку.

И Сенека пошла вслед за Мэттом к повороту. Через двенадцать осторожных шагов они остановились. Вытянув руку с камерой параллельно стене, она спросила:

— Готов?

— Давай!

Через минуту они рассматривали фото на дисплее.

— Похоже, — сказал Мэтт. — Только потолок грубее и как-то ниже. Надо быть осторожнее.

— Иди вперед, — сказала Сенека, беря его за куртку. Вторую руку она подняла над головой — потолок снижался так сильно, что скоро им пришлось согнуться.

Через десять фотографий и несколько сотен ярдов (по оценке Сенеки) пришло время сделать привал.

— Сдается мне, что мы идем не туда, откуда пришли, — сказал Мэтт, когда они сели.

— Согласна. Ни одна фотография не вызывает у меня никаких воспоминаний.

— Меня подмывает взять вторую палочку, зажечь ее и посмотреть, какое расстояние нам удастся пройти…

— Что такое? — спросила она, когда он вдруг замолчал на полуслове.

— Может быть, мне мерещится…

— Что?

— Клянусь, я слышал смех.

Не сговариваясь, они застыли в молчании. Сенека затаила дыхание. Прошла минута, потом другая.

— Да! — воскликнула Сенека. — Я тоже слышала.

— Есть соображения, откуда он доносится?

— Нет, но точно не оттуда, откуда мы сейчас пришли.

— Я предлагаю зажечь палочку и посмотреть, не удастся ли найти тех, кто здесь вместе с нами.

Сенека встала и подождала, когда Мэтт распечатает палочку. Скоро они увидели, что их окружает — на сей раз в бледно-желтом свете, и пошли по туннелю, петлявшему под парижскими улицами.

Повернув в проход, Мэтт вдруг остановился.

— Принюхайся, — шепнул он, обернувшись к Сенеке.

— Марихуана, — кивнула она.

— И совсем близко. Вперед!

И они снова пошли по туннелю, Мэтт — вытянув вперед руку с зажатой в ней светящейся палочкой.

Туннель сделал еще один резкий поворот — и они оказались в просторной пещере. На невысокой каменной скамье сидели двое мужчин с налобными фонариками. Они в унисон подняли головы, осветив Мэтта и Сенеку. Лучи их фонарей, проходя сквозь облако серого дыма, казались осязаемыми.

У одного из них в руке была банка пива. Засмеявшись, он поднял ее в приветственном жесте. — Кто к нам пришел? — сказал он.

Второй выпустил облачко дыма.

— Спорим на пять евро, они заблудились?

— Да, — сказала Сенека, — совершенно заблудились. — Помогите нам, пожалуйста.

— Спорить не станем, а помочь поможем, — сказал первый. — Угощайтесь пивом и травкой. — Он залез в свой рюкзачок, вытащил две банки пива и протянул им.

— Нет, спасибо, — сказала Сенека.

— Нет-нет, — сказал Мэтт. — Но все равно, спасибо.

Они подошли ближе и теперь стояли прямо перед мужчинами.

— Как хотите, — сказал первый, пряча пиво обратно в рюкзак. — Ну по крайней мере присядьте, отдохните, насладитесь безлюдьем Империи мертвых.

Сенека и Мэтт сели на каменную скамью.

— Нам бы хотелось поскорее выйти отсюда, — сказала Сенека.

— Я — Ночной таксист, — сказал первый, словно не слыша ее слов. — А это мой друг Бродяга. Добро пожаловать в наш уютный подземный уголок. А вы кто будете?

— Я Сенека, а это Мэтт. Вы говорите по-английски. Вы американцы?

— Экспаты, — сказал Бродяга. — Мы перебрались в Европу много лет назад. Преподаем в здешнем университете, а где-то раз в неделю спускаемся сюда, чтобы отдохнуть от реального мира.

— Что ж, нам очень повезло, что мы нашли вас, — сказал Мэтт. — Так вы покажете нам выход отсюда?

— Конечно, — сказал Ночной таксист.

— Далеко это? — спросила Сенека.

Двое переглянулись и рассмеялись, потом Бродяга показал направо.

— Вон там; футов двадцать будет.

ТУПИК

2012, Париж


Ночной таксист и Бродяга вывели Сенеку с Мэттом из катакомб через канализационный кульверт, который вел в заброшенный железнодорожный туннель. Там они распрощались с экспатриантами, поблагодарили их и пошли сначала полем, потом какими-то тихими окраинными улочками, а потом наконец они поймали такси, которое и довезло их до отделения полиции в двух кварталах от «Отель де Лион», где они остановились. После короткой пятнадцатиминутной беседы с полицейским детективом они дошли до отеля пешком. Когда они вошли в вестибюль, гостиничный охранник смотрел на них очень подозрительно. Их грязная одежда и непрезентабельный вид притягивали взгляды и постояльцев, и работников отеля.

Отмывшись и переодевшись, Мэтт пришел к Сенеке в номер, и они стали звонить Элу с рассказом о своем приключении в катакомбах. Сенека сообщила ему координаты их французской редакции и описала внешность гида, и он обещал перезвонить через час-другой.

В ожидании его звонка они заказали обед в номер. Поев, Сенека свернулась на кровати калачиком и уснула, а Мэтт стал смотреть французскую программу по телевизору.

Ее разбудил звонок мобильного.

Мэтт первым дотянулся до телефона.

— Алло?

Сенека неохотно села.

— Эл?

Мэтт кивнул.

— Здесь, — сказал он в трубку.

— Да, это я. Сейчас включу громкую связь. — Она нажала кнопку. — Так что тебе удалось узнать? Кто нас похитил?

— Во-первых, — сказал Эл, — настоящий гид, с которым договорился журнал, сказал, что вы позвонили и отказались от экскурсии. Понятно, что позвонили не вы. Дальше. Вы обратились в полицию. Как отреагировала полиция?

— Нам сказали: легко отделались, — ответила Сенека. — И напомнили, что спускаться в катакомбы запрещено. Так, словно не слышали ни про похищение, ни про пистолет. А поскольку у нас нет никаких доказательств, я даже не знаю, поверили они нам или нет. Зато предупредили насчет дачи ложных показаний. Совершенно ясно, они не заинтересованы в продолжении этого дела.

Мэтт подошел к окну, посмотрел на огни внизу.

— Эл, как вы думаете, что все-таки происходит?

— Сначала я считал, что взрыв в Мехико и авария с вертолетом — два не связанных между собой несчастных случая. Но теперь, когда вдобавок вас под дулом пистолета завели в катакомбы, это кажется мне все более подозрительным. Плюс упоминание имени Сенеки в чате. Есть еще кое-какие мелочи, но этого пока недостаточно, чтобы вынести взвешенное суждение. Однако скажу я вам, мне это не нравится.

— А список ограбленных могил, что раскопали ваши коллеги, простите мне невольный каламбур?

— Это интересно и, без сомнения, очень странно, но я не знаю. Хотя я и не вижу прямой связи, вопросы все же возникают. Если это связано с ограблением могил, значит, тот, кто крадет эти кости, очень не хочет, чтобы вы совали нос в это дело. И тогда я предложил бы вам для вашей же безопасности вернуться домой, к нормальной жизни. И поскорее.

— Ты же понимаешь, я не могу, — сказала Сенека. — Никто, кроме меня, не стремится узнать, кто убил Даниеля. И эта серия ограблений могил — моя единственная ниточка.

— Послушай, все очень серьезно. Тебя хотят убить. Я пытаюсь призвать тебя не допустить этого. А мы с моими ребятами будем продолжать расследование.

— Но ты же сказал, что теперь, когда ты в отставке, им затруднительно тебе помогать?

— Но все же кое-какие связи у меня остались. И уж позволь мне самому об этом позаботиться.

Мэтт сказал:

— Эл, а тот факт, что все эти кости принадлежали массовым убийцам — назовем их так за неимением лучшего определения? Что вы об этом думаете?

— Повторю еще раз: интересно, но не стоит того, чтобы вы рисковали жизнью. Что можно сделать с этими костями? Вот если бы их вернули к жизни, тогда это была бы совсем другая история.

— Мы должны продолжать это дело, именно потому что нас хотят остановить, — сказала Сенека. — Не только чтобы найти убийц Дэна и предоставить Мэтту ценный материал. Сам факт того, что нас хотят остановить, показывает: здесь есть что расследовать.

— Ладно, — сдался Эл. — Предположим, ты права. Тогда каковы ваши планы? Что вы теперь будете делать? Список ограблений — весь земной шар: Южная Америка, Европа, Ближний Восток. Вы хотите угадать, где будет следующее? Мне даже думать об этом страшно. — Возникла долгая пауза. — Так каковы ваши планы?

Сенека посмотрела на Мэтта и пожала плечами.

— Мы пока думаем.

— Еще один довод в пользу того, чтобы сесть на первый же самолет. Я взял на себя смелость перевезти твои вещи в новую квартиру, за которую вы с Даниелем внесли залог. К твоему приезду все будет готово.

— Эл, я же тебе объяснила, что я не могу себе позволить этот кондо на одну свою зарплату. Мне нужно найти квартиру подешевле.

— Нет, не нужно. Я твой отец, и на мой взгляд, ты уже достаточно страдала. Так что где ты хотела жить, там ты и будешь жить, — грохотал его сильный и строгий голос из маленького телефона. — Так что берите билеты и летите домой. В Париже вам больше нечего делать. Это тупик.

Сенека, глядя на Мэтта, покачала головой.

— Эл, ты взял на себя смелость — и совершенно напрасно. Я не знаю, благодарить тебя или бросить трубку.

— Послушай, малышка. Не надо из гордости отрезать себе нос.

Мэтт ободряюще улыбнулся ей и кивнул — в знак согласия со словами ее отца.

— Пожалуй, ты прав, — сказала она. — Если кто-то желает мне смерти, нет смысла упрямиться и помогать им исполнить желание. Я пришлю тебе номер рейса, как только мы купим билеты.

— Хорошо. А за это время я посмотрю, что можно сделать, по своим каналам.

— Да, и еще, — вспомнила Сенека. — Когда твои друзья-шпионы будут этим заниматься, попроси их разгадать значение одной фразы, на которую мы наткнулись.

— Какой?

— «Спали сей плат огнем».


2012, Багамы


Койотль поерзал в кресле. Когда он переложил руки с подлокотников на колени, ладони оставили на кожаной обивке следы пота. Скэрроу оторвал его от ежедневных занятий с апостолами и вызвал в библиотеку Ацтеки. Койотль понимал, что отнюдь не для дружеской беседы.

Скэрроу сел напротив него на кожаный диван, его глаза были жестки и холодны, как латунные шляпки гвоздей.

— Ты когда-нибудь обращал внимание на безупречность каждой детали в Ацтеке? Взгляни, к примеру, на этот пол, Койотль. Изысканное дерево венге, никаких недостатков. Говорят, оно обладает магической силой. В Африке, где оно растет, из него столетиями делали церемониальные маски и статуи богов.

Койотль не поднимал глаз, понимая, что настроение Скэрроу сейчас темнее коричневых досок пола.

— Или ковры. Это не просто ковры. Это настоящие персидские ковры из шелка и шерсти с груди и плеч горных овец. Тысяча узлов на квадратный дюйм. С годами краски становятся сочнее, и ковер становится еще лучше. Хороший персидский ковер может прослужить сотню лет… Так говорят… — Скэрроу переводил глаза с одного ковра на другой, словно восхищаясь произведениями искусства в музее. Потом он сделал паузу и пристально взглянул на главу штаба. — Безупречность. Но ничто не длится вечно, так ведь?

Койотль поднял голову, понимая, что страх в глазах спрятать не удастся.

Скэрроу продолжал:

— Стремление к безупречности для меня важно. Меньшего я не потерплю. Но теперь у меня проблема, друг мой.

Койотлю показалось, что у него остановилось сердце и кровь перестала течь по жилам.

— Но я не виноват в том, что случилось в Париже!

Скэрроу вытянулся на диване.

— А, твое замечание говорит мне, что ты хорошо понимаешь, что меня беспокоит.

— Да, Хавьер. Понимаю. Но я пытаюсь объяснить, что случилось.

— Разве не ты сопровождал апостола Менгеле в Париже?

— Да, но…

— Тогда это твоя вина.

Койотль почувствовал себя задетым, по спине потек пот.

— Не я разрабатывал план. Бросить их в катакомбах было ваше решение. Я предупреждал, что возможны случайности.

— Это ты отвечаешь за то, чтобы случайности были невозможны.

Койотль почувствовал потребность встать и начать шагать по комнате. Вместо этого он переложил руки обратно на подлокотники, непроизвольно вцепившись пальцами в их края.

— Я не знаю, как им удалось выбраться. Они были так глубоко в лабиринте, что не иначе как чудо…

Скэрроу сложил кончики пальцев домиком и приложил к губам.

— А то, что они пережили удар по лодке у Флорида-Киз, это тоже чудо? И взрыв бомбы в Мехико? Как там можно было выжить? Ты считаешь, что все это были чудеса?

— Хант и ее спутнику невероятно повезло. Все планы имели недостатки. В своих стратегиях вы закладывали риск провала ради того, чтобы результат можно было выдать за несчастный случай. Почему бы уже открыто не убить их обоих? Застрелить. И инсценировать угон автомобиля или ограбление, или еще какой-нибудь случайный акт насилия. Лишь бы результат был достигнут. Чем проще, тем лучше.

— Только при подходящих обстоятельствах. — Скэрроу встал и выпрямился во весь рост, его лицо было хмурым. — Ты не понимаешь. Возможно, и никто не понимает. Миссия Феникса — это цель всей моей жизни. И в то же время это задача, тяжким бременем лежащая на моих плечах. Я был избран из всех когда-либо живших. Я не могу потерпеть поражения, оно означало бы конец рода людского. Второго шанса не будет. Дни свершения наступили.

— Хавьер, мы можем только пытаться понять вас. Я в вас верю, я полностью посвятил себя вашему делу и Миссии Феникса. Но, может быть, есть смысл придумать не такое сложное решение этой проблемы, чтобы вы могли продвигаться в своей работе дальше.

— Если Сенека Хант и Мэтт Эверхарт будут убиты так, что это вызовет полицейское расследование, мы окажемся в серьезной опасности. Я не могу допустить даже малейшей связи, которая привела бы ко мне и моему делу. Один просчет с нашей стороны, единственный, даже мельчайший, намек или подозрение, и эти двое все распутают. Как бы мы ни решили уничтожить их, это не должно повлечь никакого полицейского или правительственного расследования.

Скэрроу прошел через комнату, отодвинул портьеру и посмотрел в окно, на зеленое покрывало соснового леса. Негромко, словно самому себе, он сказал:

— Эта женщина уже обладает знанием, которое может нас уничтожить. Только сама того не ведает.

ЯГУАР СЕГОДНЯ СПИТ

2012, Париж


— Я бы еще поспала, — произнесла Сенека, положив голову на спинку сиденья такси, отъехавшего от отеля к аэропорту Шарль де Голль.

— Выспишься в самолете, — сказал Мэтт. — Лететь будем долго.

— Мои внутренние часы совсем разладятся, когда мы долетим до Майами.

— За день-другой придут в порядок. Я даже не могу сказать, то ли я настолько устал, что уже не чувствую усталости, то ли у меня открылось второе дыхание.

— Повезло тебе.

— Кстати о везении, — заметил Мэтт. — Эла нам сам Бог послал. Он открыл нам такие двери, в которые мы даже постучать не могли. Это уже не говоря о том, что он спас нам жизнь.

— Я понимаю, что ты прав, но для меня принять его внезапное появление в моей жизни не так легко. Наверное, я была с ним не слишком любезна. Это с твоей точки зрения все замечательно, а вот моя слегка искажена.

— Может быть, стоит сделать усилие, чтобы забыть обиду? Негативные чувства ведут к негативным последствиям.

Сенека отвернулась.

— Извини, — сказал Мэтт. — Моя точка зрения не учитывает всего, что у тебя с ним связано. Извини, что лезу не в свое дело.

— Это все непросто, — улыбнулась она. — Но я работаю над собой. Однако какова парижская полиция! Боже правый, нас похитили и оставили умирать в подземелье. А они даже не попытались хоть что-нибудь сделать!

— Наверное, у них там внизу туристы теряются через день. Хотя большая часть катакомб закрыта, люди все время нарушают правила. Их от этого уже тошнит. И потом, говорят, французы не любят иностранцев, особенно американцев. Интересно, если все французы посмотрят первые тридцать минут фильма «Спасти рядового Райана», они у нас хоть немного подобреют?

Сенека засмеялась собственным воспоминаниям.

— К черту французов, как говаривала моя матушка, когда с кем-нибудь спорила и решала действовать по-своему и идти напролом. Возможно, она это услышала от своего отца, когда он вернулся с войны.

— Как ты думаешь, в Майами ты будешь в безопасности?

— Какая разница? По крайней мере, в новой квартире лучше охрана. Там есть ворота, их охраняет живой человек. И вокруг разъезжает патруль на гольф-карах. Но если кто-то всерьез захочет до меня добраться, то найдет способ.

— У тебя есть оружие?

— Дэн купил мне пистолет около года назад. И заставил ходить на курсы обращения с огнестрельным оружием. Но после курсов я из него никогда не стреляла. Оружие меня пугает.

— Пожалуй, стоит освежить навыки и снова походить на курсы. Терпеть не могу советовать носить оружие, но, думаю, интуиция не обманывает твоего отца, особенно учитывая, что случилось здесь.

— Чтобы вычислить, кто это, нам надо понять, что за цель они преследуют. Я предлагаю вернуться к началу: к Мехико и гробнице Монтесумы. Но вот обо что я все время спотыкаюсь. Нет свидетельств, что могила Монтесумы была вскрыта, по крайней мере, мы этого не заметили, несмотря на то что она давно описана в исторической литературе. Остальные ограбления могил, которые нашли вы с Элом, недавние, они произошли в течение последних двух лет. Этот единственный факт несколько нарушает картину. Так что их связывает? Я не могу разобраться.

— Может быть, ты просто не рассмотрела пролома в гробнице? Не похоже это на простое совпадение — ведь с могилы Монтесумы все и началось.

— Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь, что кто-то хотел убить всех,кто участвовал в раскопках. Я как-то сумела выжить, поэтому за мной и охотятся. Чего ради кому-то хотеть, чтобы умерли все, кто был возле гробницы Монтесумы?

— Может быть, они считали, что беспокоить могилу — святотатство, и хотели обратить на это общее внимание. Способ выбран, пожалуй, чрезмерно жестокий, но точка зрения выражена предельно убедительно.

— Но если целью было некое сообщение, почему до сих пор никто не сделал заявления и не взял на себя ответственность? Что это за послание, если причина взрыва так и не объявлена? И зачем продолжать охоту за мной? Что-то не вытанцовывается.

— Не вытанцовывается, ты права.

Телефон Сенеки зазвонил. На экране высветилось «неизвестный абонент». Она нажала зеленую кнопку соединения.

— Алло.

В ответ раздался сиплый голос, звучащий так, словно его специально старались заглушить.

— Я знаю, кто вы. Вас хотят убить.

— Кто это? — она перевела телефон в режим громкой связи.

— Просто делайте, что я говорю, — зашептал голос.

Сенека старалась расслышать его сквозь шум автомобиля.

— Говорите громче, не слышу!

— Найдите Эль Ягуара.

— Я не понимаю.

Голос запел — известный мотив со слегка измененными словами.

— «В джунглях ягуар сегодня спит»… — Он снова зашептал. — Желаю вам сегодня как следует выспаться.

— Нет, подождите. Кто вы? Скажите!

В ответ раздался сигнал отбоя.

— Черт.

— Что это значит, черт возьми?

— Без понятия.

За окном проплывал знаменитый вид Парижа с силуэтом Эйфелевой башни на фоне неба, а в голове у Сенеки раз за разом повторялся припев песенки «Лев сегодня спит».


Скэрроу сидел возле кровати Гровса, сжимая руки и гадая, что творится в голове у эксцентричного ковбоя.

Минутой раньше Скэрроу позвонил начальник охраны и сказал, что кто-то с территории комплекса сделал подозрительный звонок. Скэрроу направился в центр наблюдения и прослушал запись разговора. Он не доверял никому, включая свое ближайшее окружение. Поэтому все телефонные переговоры отслеживались.

Прокрутив запись в третий раз, Скэрроу запустил на одном из компьютеров интернет-браузер и начал искать информацию о психотропных средствах, называемых сывороткой правды, — о наркотиках, заставляющих реципиента, пренебрегая запретами, болтать, раскрывая все свои мысли, а потом забывать об этом.

Найдя то, что искал, он достал телефон и позвонил в кабинет Койотля. Когда тот ответил, Скэрроу сказал:

— Выясни, у кого из врачей самый большой опыт в анестезии, и пришли его ко мне в пентхаус. И пусть возьмет с собой тиопентал натрия.

— Какие-то проблемы?

— Будут, если я не разберусь.

Последовала короткая пауза.

— Конечно, Хавьер.

Через полчаса прибыл врач с тиопенталом натрия.

— И увеличьте дозировку его ежедневных лекарств, — приказал Скэрроу.

— Но…

Скэрроу прожег доктора свирепым взглядом. Тот пожал плечами.

— Как скажете.

Скэрроу наклонился к уху Гровса.

— Ты проснулся, Уильям? Ответь мне на единственный вопрос. Скажи, кто такой Эль Ягуар?

«ЛЕДИ СМИТ»

2012, Майами


От своей новой квартиры Сенека направила машину по Олд-Катлер-роуд к дому престарелых «Парк Вью». Вдоль дороги росли огромные баньяновые деревья. Каждое представляло собой лабиринт воздушных корней, свисающих с ветвей до земли, с балдахином сочной зелени сверху. Проезжая по этой дороге, она всегда восхищалась красотой ветвей, казалось, цветущих не переставая. Вне всяких сомнений, баньян подходил на роль символа вечной жизни.

Слова « вечная жизнь»навевали смутно-тревожные образы и мысли. Сенека поочередно сняла руки с рулевого колеса и вытерла вспотевшие ладони о джинсы. «Почему смерть не может наступать быстрее и не быть такой пугающей?»Она предполагала, что даже при гильотинировании есть последние ощущения. Мозг не умирает мгновенно, не так ли? Должна быть секунда осознания. До гибели Даниеля она никогда по-настоящему не задумывалась о смерти.

А теперь смерть преследует ее, словно тень.

Сенека заставила себя смотреть на дорогу.

Она стала подозрительной и то и дело поглядывала в зеркало заднего вида. В случае слежки или опасности она решила сразу звонить девять-один-один и ехать прямиком к ближайшему полицейскому участку. Она стала бояться выходить из квартиры. Впрочем, ее нового адреса никто не знает, кроме Мэтта и Эла. И если она ненадолго съездит к матери и сразу вернется домой, ничего не случится.

Чтобы не терять зря времени, она стала нащупывать в сумочке мобильный, намереваясь позвонить редактору. Достала «леди Смит» и положила на пассажирское сиденье, потом извлекла телефон и подождала, чтобы загрузились меню и список контактов. Через несколько секунд автоответчик сообщил, что редактора нет на работе, и предложил оставить голосовое сообщение. Она решила перезвонить позже.

Эл перевез ее вещи, как и обещал. Правда, все пока оставалось в коробках, за исключением купленного Дэном пистолета: его Эл нашел и решил, что при сложившихся обстоятельствах ей нужно носить его при себе. И когда Сенека приехала из аэропорта, на кухонном столе ее дожидался револьверчик «Леди Смит» с патронами.

Едва приехав, вчера вечером Сенека вскрыла несколько картонных коробок, доставленных рабочими, которых нанял Эл. Каждую коробку он снабдил этикеткой, поэтому ей несложно было найти все необходимое. Потом она вскрыла ту, в которой были бумаги Даниеля — книги и справочники, записные книжки, переписка с другими учеными. Вид этих вещей выбил почву у нее из-под ног, словно ее ударили в солнечное сплетение; опустошение от потери проникло в новый дом.

После этого ей расхотелось распаковывать остальное. Она переоделась в шорты и танк-топ, не обуваясь, стянула волосы в конский хвост, налила бокал мерло и уселась на балконе, глядя на воды залива Бискейн.

Они с Дэном влюбились в эту квартиру из-за открывавшегося из нее вида. Она потягивала вино и наблюдала, как парусные яхты и скоростные моторки двигаются на горизонте, словно мишени в тире, пока ночная тьма не превратила их в бегающие огоньки. Когда она ушла с балкона, ее глаза заволокли слезы. В спальне она легла прямо на матрас и уснула.

Наутро она почувствовала себя несколько посвежее. Приняла душ, оделась и, прежде чем выехать на Олд-Катлер-роуд, завернула в «Макдональдс». Поездка, если не считать мимолетных мрачных мыслей, неожиданно доставила ей удовольствие. Наконец она припарковалась у дома престарелых. Несколько минут она сидела, сжимая в сумочке револьвер, и изучала окрестности. Удостоверившись, что за ней никто не следит и ей ничто не угрожает, она закрыла сумочку с оружием, вылезла из машины и вошла в здание.

Ее шаги эхом отдавались в безлюдном коридоре. Эти звуки навели ее на мысль, что «домпрестарелых» — неправильное название. На самом деле это учреждение.Дом — это что-то теплое, уютное, там нет запаха стерильности и шаги там не дают эха. На стенах дома висят картины, фотографии и прочие звукопоглощающие атрибуты комфорта: ковры, занавески, вдоль стен стоит мебель.

А это — не дом.

Сенека негромко постучалась в комнату матери. Хотя дверь была приоткрыта, она считала, что надо быть вежливой. У Бренды и так уже почти не осталось достоинства, и она заслуживает хотя бы простой вежливости, чтобы ее предупреждали, прежде чем войти в комнату.

— Мама? — она заглянула за дверь. — Ты в порядке?

Она ожидала, что мать сидит в кресле и смотрит телевизор, но увидела пустое кресло и аккуратно застеленную постель. На прикроватном столике стояла коробка шоколадных сердечек с вишневой начинкой. Сенека удивилась. Интересно, от кого они. Она постучалась в дверь ванной.

— Мама, ты здесь?

Ответа не было.

Она бросилась к посту медсестер с леденящей мыслью: «Мать похитили». Может быть, те же люди, которые пытаются убить ее?

К полукруглой конторке медсестер она подошла почти бегом.

— Извините. — Из-за компьютера выглянула молодая сестра, с которой она ссорилась в прошлый раз.

— Чем я могу вам помочь?

— Моя мать. Ее нет в комнате.

— Какая комната?

— Бренда Хант. Не помню номер.

— Да-да. Она в общей комнате.

— В общей?

— У нее посетитель, мужчина.

У Сенеки прервалось дыхание, и она ощупала сумочку, чтобы убедиться, что «леди Смит» при ней.

ПИСЬМО

2012, Майами


Сенека бежала через холл к общей комнате. Толкнув половинку двойных стеклянных дверей, она ворвалась в почти пустое помещение, ища глазами мать. За одним столом два старика играли в домино, за другим — группа женщин в маджонг. На складном стуле сидел санитар, поглощенный телевизионным ток-шоу. Бренды не было.

Еще раз обшарив взглядом комнату, Сенека дошла до венецианского окна с толстым стеклом, сквозь которое были видны двое: они сидели на лужайке в тени огромного виргинского дуба. Она узнала мать в кресле-каталке, а рядом с ней на бетонной скамье, похоже, сидел Эл.

Сенека отыскала выход в дальнем конце комнаты, но он был заперт. Она подумала, что, учитывая количество слабоумных пациентов, это, наверное, хорошо. Должно быть, выскользнуть незаметно под самым носом санитара было нетрудно. Он был так увлечен телешоу, что даже не заметил, как она вошла.

Сенека подошла к стойке возле санитара, привлекла его внимание и попросила открыть ей дверь.

Он нехотя встал, гремя ключами, подошел к двери и отпер ее. При этом он не произнес ни слова, просто вставил ключ, повернул и отошел в сторону.

— Спасибо, — сказала Сенека.

При ее приближении Эл поднял голову и помахал рукой. «Действительно, он», — подумала Сенека.

— Привет, — сказала она, наклоняясь к матери и целуя ее в щеку. — О, ты сегодня наслаждаешься свежим воздухом. Давно не выходила.

Бренда улыбнулась, но ее глаза остались пустыми, как будто мозг безуспешно силился установить соединение. Казалась, она немного взволнована: сжимала руки, наклоняла голову.

— Это Сенека, — сказал Эл. — Наша… твоя дочь.

— Я знаю, кто это.

— Садись, — хлопнул по скамье Эл.

Сенека взяла руки матери в свои.

— У тебя все в порядке? — она села рядом с Элом. — Я не видела твою машину на стоянке. Я бы заметила.

— Я припарковался за домом. Надо было проверить там. Не будь такой небрежной.

— И что привело тебя сюда? — спросила Сенека, чувствуя себя несколько глупо.

— Я слышал, наша девочка капризничала и ничего не ела, но я знаю ее секрет, — он улыбнулся Бренде. — Так ведь?

— Этот милый человек принес мои любимые конфеты.

Сенека почувствовала, что глаза жжет, и едва не разрыдалась. Бренда не вспомнила Эла. И она просто делает вид, что знает, кто такая Сенека, но на самом деле даже не задумывается об этом.

— И что я просил тебя сделать, чтобы заслужить эти вишневые сердечки? М-м? Ты помнишь? — он изобразил, как подносит что-то ко рту и откусывает.

Но даже с подсказкой Бренда не вспомнила.

— Я так горжусь ею, — сказал Эл. — Она съела свежий бублик со сливочным сыром и запила стаканом апельсинового сока. Потом мы решили, что было бы неплохо прогуляться. Посидеть на солнышке, подышать свежим воздухом. Я обещал, что она получит эти конфеты, когда мы вернемся. Я знаю, это ее любимые. Она всегда их любила.

— Я тоже тобой горжусь, — сказала Сенека.

— Мы раньше встречались? — спросила Бренда, насмешливо глядя на Сенеку.

— Да, — не моргнув глазом, ответила та.

— Кажется, мы и в самом деле знакомы. Я теперь не так хорошо запоминаю лица, как раньше.

Голос у матери был такой же резкий, как и всегда, и дышала она с таким же трудом, но Сенека уловила в ее голосе некую живость, некий намек на то, что она довольна и благодарна.

— Это твой молодой человек? — спросила Бренда, кивнув на Эла. — Не староват он для тебя?

Сенека засмеялась, Эл тоже фыркнул.

— Мы просто друзья, — ответила Сенека. — Он мне в отцы годится.


Сенека бросила ключи на кухонный столик и поставила туда же сумочку. Впервые она вышла от матери с улыбкой. Хотя Бренда и не узнает их с Элом, это ее не расстроило. Она убедилась, что каким-то образом радость, которую Эл вызывал у матери в молодости, отозвалась в ней и сейчас, пусть слабо, но достаточно, чтобы наладить минимальную связь. Все эти годы Бренда отрицала любовь к Элу, но это ерунда. Было ясно, что мать любит Эла настолько глубоко, что даже Альцгеймер не смог этого стереть. «Что за глупость — растратить впустую целых две жизни, — думала Сенека. — Мать выкинула свой шанс на счастье на помойку. Вот упрямая».

Бренда-феминистка.

Упав на диван, Сенека подтянула к себе коробку с вещами Даниеля — ту, что открыла раньше — и поставила у ног. Взяла книгу, лежащую сверху: «Похоронные обычаи болотных людей из Уиндовера». Пролистала ее, задержавшись на иллюстрациях и подписях к ним. Одна показалась особенно интересной, и она стала читать. Экскаваторщик обнаружил в торфяном болоте человеческие кости. Останки оказались захоронением возрастом более семи тысяч лет. Они отлично сохранились, археологи нашли даже мозговые ткани внутри черепов, а кое-где мозг целиком, правда, сжавшийся до трети нормального размера. Сохранились даже полушария и извилины мозга. «Удивительно…» — подумала она.

Сенека продолжала исследовать содержимое коробки. Внутри обнаружилась коробка поменьше, полная писем и конвертов.

Первое письмо было написано каллиграфическим почерком по-испански. По немногим знакомым словам она, кажется, уловила суть послания. Это было дружеское письмо с описанием новой волнующей находки, правда, она не вполне поняла, какой. Добравшись до подписи, она замерла. Да, вот кто мог бы им помочь. Этот человек наверняка знает, есть ли какая-то связь между гробницей Монтесумы и остальными. Или хотя бы может подтолкнуть их в нужном направлении. Даниель явно доверял ему. Она взглянула на обратный адрес.

Роберто Флорес.

И снова уставилась на затейливую подпись.

Эль Ягуар.

ОДИННАДЦАТЬ

2012, Багамы


Стодвадцатифутовая яхта «Феникс Эксплорер» сбавила ход, разворачиваясь носом к белеющим в трех милях пляжам острова Андрос. Скэрроу стоял на корме, глядя, как над спокойным океаном занимается рассвет. Он был одет в церемониальное одеяние высшего разряда и золотую корону, увенчанную длинными зелеными перьями кетцаля. Он декламировал древнее ацтекское песнопение на своем родном языке науатль.Слова понимал только он, но благодаря ритму и интонации слушатели тоже воспринимали суть этой песни.

Скэрроу повернулся к своим одиннадцати апостолам-фениксам. Койотль стоял рядом с ним. На апостолах были традиционные одежды ацтекских жрецов. Скэрроу восхищался каждым из лиц, вылепленных его пластическими хирургами.

За месяцы обучения каждый из них изучил свою прежнюю жизнь, и он часто замечал, как они пристально смотрят в зеркало, словно ища подсказку в памяти. «Какое это, должно быть, странное чувство, — думал он, — когда тебе говорят, что ты был великим правителем или человеком, обладающим громадным могуществом, но сам ты об этом совсем не помнишь». Чтобы укрепить их осознание прежней своей личности, Скэрроу сильным и звучным голосом стал называть их по именам:

— Максимилиан, Иван, Йозеф, Елизавета, Мария, Тимур, Слободан, Чингиз, Ирод, Иди Амин, Илзе! Вы станете свидетелями не только начала нового дня, но и новой зари для всего человечества, нашего мира и вселенной. Благодаря человеческим жертвоприношениям, которые вы скоро совершите, драгоценная живая кровь потечет из тел шочимикив рот Тонатиу.

Скэрроу повернулся к ним спиной и взмахом руки очертил дугу горизонта, глядя на восходящее солнце. Оно сияло ярко, словно золотой слиток.

Он медленно повернулся обратно, каждым точно рассчитанным движением нагнетая напряжение. Он знал, как захватить внимание и зажечь огонь в слушателях. Будучи императором, он довел умение устраивать такие представления до совершенства, и сейчас вновь ощутил это божественное чувство безграничной власти над слушателями, увидев зачарованные лица своих апостолов.

— Похоронные жертвы приносились для того, чтобы человек жил в мире, где зеленеют пышные леса, где растения сочатся нектаром, сладким на вкус, изысканные краски радуют глаз, а чудесные плоды не дают нашим желудкам чувствовать голод. Благословенный дождь наполняет сладостью воды наших озер, рек и ручьев, и море предоставляет нам роскошные дары. Каждый камень, каждое животное, каждая песчинка и каждая травинка колеблется в гармонии, дабы наша жизнь была изобильной.

Он сделал паузу, переводя взгляд с одного апостола на другого. Их глаза горели из-под ритуальных головных уборов. Он понизил голос, чтобы они старались расслышать его, чтобы заставить их сосредоточиться.

— Перед началом нашего времени боги, каким бы именем их ни называли — Будда, Аллах, Яхве — вернули кости наших предков и окропили их своей кровью, и человечество возродилось. Родилось Пятое Солнце. Но мы не воздали им должной благодарности за пролитую кровь, за великую жертву. Мы говорили о ней пустыми словами молитв, но не делами, мы не совершали деяний, которые бы доказали ее. Минуло много времени с тех пор, как человек был искренен в своей хвале и признательности, и вселенная устала служить неблагодарным людям. Вы избраны, поскольку уже посвящали себя достижению идеалов столь могущественных, что ваша страсть поглотила вас. Поэтому вы здесь. Поэтому вы вновь живете.

К нам должен присоединиться еще один, которого я особенно хотел бы привлечь к нашей миссии в качестве моего последнего апостола. Когда вас станет двенадцать, мы достигнем полноты. И когда наступит грядущий день славы и я докажу всему миру, что мы — его единственная надежда на спасение, вы совершите свою работу. С помощью талантов, которые вы использовали в своей прошлой жизни, вы приведете человечество к пониманию и принятию ответственности за то, чтобы жизнь могла продолжаться. У вас будет власть выбрать тех, кто больше достоин. Пусть их кровь прольется с ваших рук. Ощутите жар их духа. Возьмите их жизнь, чтобы могли жить другие.

Скэрроу замолчал и обвел взглядом своих апостолов. Пламя, пылающее внутри него, тлело в его глазах.

— Кто станет рядом со мной в этот час без колебаний и сомнений? Кто из вас первым пойдет в мир и докажет свою верность, даже прежде, чем я скажу, какова ваша конечная награда?

И прежде чем другие апостолы успели шевельнуться, из рядов выступил чернокожий гигант.

— Я, — произнес он. — Его Превосходительство Пожизненный Президент Иди Амин Дада Уме.

Скэрроу улыбнулся.

— Так и будет, Ваше Превосходительство.

ЭЛЬ ЯГУАР

2012, западное побережье Панамы


—  «Isla de Sangre»означает Остров Крови, верно? — спросила Сенека.

Капитан Мали-Мали кивнул. Это был высокий худой человек с темной кожей и бритой головой. Стоя за штурвалом, он вел двадцативосьмифутовую спортивную лодку в залив Чирики, к острову, находящемуся в тридцати милях от материка.

— Название ему дали из-за исправительной колонии? — Сенека стала рядом с ним, держась за леер.

— Нет, он получил свое название еще от испанцев в шестнадцатом веке. Тюрьму же построили в 1919-м. Но много los deparecidosпролили здесь кровь. Так что это хорошее название для плохого места.

—  Los deparecidos? — переспросил Мэтт.

— Пропавших, — капитан перекрестился. — При диктаторах Омаре Торрихосе и Мануэле Норьеге люди исчезали тысячами. Многих похоронили в безымянных могилах возле старой тюрьмы, других расчленили и скормили акулам. — Он улыбнулся Мэтту. — Здесь много акул.

Сенека бросила на Мэтта озабоченный взгляд. Она-то думала, что они понимают, во что ввязались. Найдя письмо в коробке с вещами Даниеля, она связалась с Universidad de Las Americasв Мехико, чтобы узнать, куда отправился, выйдя на пенсию, профессор Флорес, Даниель говорил, что профессор уехал на какой-то покрытый джунглями остров. В конце концов, ей удалось найти в университете человека, который точно знал, где сейчас Флорес. Он поселился на островке у западного побережья Панамы.

Сенека была полна решимости выяснить, что означает таинственный телефонный звонок, убеждавший найти Эль Ягуара. Мэтту стоило лишь позвонить — он сразу ухватился за возможность продолжать поиск расхитителей могил. Уже на следующий день они вылетели в Панаму и доехали до прибрежного городка Санта-Каталина, где стали искать транспорт, который довез бы их до острова.

Они были в море уже больше полутора часов, когда наконец впереди на горизонте показался Исла де Сангре. Им предстояло подойти к причалу, к которому подвозили заключенных. Сенека читала где-то, что устрашающая репутация панамской тюрьмы отпугивает приезжих, поэтому остров остается пустынным, за пределами колонии там практически нет других построек.

— Поскольку трудно найти и нанять лодку, у меня создалось впечатление, что сюда никто не ездит, — сказал Мэтт.

— Люди предубеждены относительно старой тюрьмы, — ответил Мали-Мали. — Так что два фрахта за одну неделю — это большая редкость. Два дня назад я отвозил еще одного человека.

— Может быть, остров потихоньку становится туристическим местом? — сказал Мэтт.

— Для моего бизнеса было бы неплохо, но вряд ли. На острове живет лишь горстка людей — несколько бывших заключенных да пара рыбаков. Они потому его и выбрали, что место уединенное. Они гостей не любят.

— Вы знаете профессора Роберто Флореса? — спросила Сенека. — Он вышел на пенсию и поселился на этом острове.

Капитан задумался.

— Некоторые зовут его Эль Ягуар, — добавил Мэтт.

— А, Эль Ягуар. Очень умный человек. Он живет в маленькой хижине возле старой тюрьмы.

— Значит, вы с ним знакомы? — уточнил Мэтт.

— Я не раз выпивал с Эль Ягуаром. С ним опасно держать пари, кто кого перепьет. — Капитан Мали-Мали сделал жест, как будто отпивая из невидимого стакана. — Он не любит чужаков. Эль Ягуар может спрятаться в джунглях не хуже кошки, в честь которой зовется.

— Ну, от нас он скрываться не захочет, — сказала Сенека. — Мы едем к нему в гости.

Капитан открыл дверь шкафчика под штурвалом, извлек оттуда литровую бутыль секо.

— Передайте это Эль Ягуару, чтобы уж наверняка с ним подружиться.

— Что это? — спросил Мэтт.

— Его любимый напиток. Из сахарного тростника. Он любит добавлять в него немного козьего молока. Seco con leche.

— Спасибо. — Сенека взяла бутылку и подняла, чтобы посмотреть жидкость на просвет. — Сколько мы вам должны?

— Ничего. Это подарок для моего друга. Скажете ему, что это от капитана Мали-Мали и, в зависимости от настроения, он либо сразу пригласит вас в хижину, либо достанет пистолет и пальнет в вас. Тогда секо поможет облегчить боль.

— Будем знать. — Сенека взглянула на Мэтта.

Капитан ловко подвел лодку к пристани и закрепил швартовом. Он помог Сенеке сойти на деревянный настил, потом привел лодку в равновесие, и Мэтт тоже выбрался.

— Чтобы попасть к Эль Ягуару, идите вон той дорогой, которая отходит от пляжа. — Мали-Мали указал на грязную дорогу между кокосовых пальм. — Через несколько миль она приведет вас к старой тюрьме. Его хижина на полмили дальше.

— Вы вернетесь за нами завтра рано утром? — спросил Мэтт, уточняя, понял ли капитан, о чем они договорились.

Капитан Мали-Мали ткнул указательным пальцем в небо.

— Если погода позволит. Удачи вам — и привет Эль Ягуару! — Он отвязал лодку и задним ходом отошел от причала. Потом, подняв волну, развернулся и вышел из защищенной подковообразной бухты в открытый океан.

Несколько секунд они смотрели ему вслед, потом пошли по неровному настилу причала к пляжу. Затем повернули на север, как показал Мали-Мали, и вошли в джунгли по остаткам сильно разбитой дороги: две параллельные колеи, между ними — трава по колено. По обе стороны ее окружали густые заросли. Из зарослей доносились крики попугаев ара и обезьян-ревунов, а в сотне футов впереди дорогу перешла довольно крупная игуана.

— Дома я засыпаю под запись звуков живой природы, — сказала Сенека. — Но здесь гораздо лучше, к тому же в стерео.

Через полчаса они увидели первые тюремные постройки — массивные бетонные конструкции, казалось, росли прямо из рыжей грязи и густого кустарника.

— Похоже, джунгли не теряли времени, отвоевывая это место, — заметила Сенека.

Ветви и вьющиеся растения переплелись со ржавыми железными прутьями решеток на окнах. Сидящая на крыше здания цапля окинула их подозрительным взглядом, взлетела и исчезла над джунглями. Полетела к океану.

Они приблизились к зданию, которое, видимо, некогда было главным; над дверным проемом можно было разглядеть крупную надпись «Penitenciaria».

За этим зданием стояли еще два — оба трехэтажные, с рядами пустых камер; оба осыпающиеся, с провалившейся крышей. Маленькие ящерицы сновали по разогретым бетонным полам и взбирались на исписанные стены; среди посланий от былых узников выделялось гигантское красное сердце и изображение Христа на кресте со словами: «Jesus es nuestro Salvador»— Иисус наш Спаситель.

— Сейчас выглядит не особо грозно, — заметил Мэтт. — Но могу себе представить, как это было много лет назад.

— Особенно если посмотреть на это. — Она указала через дорогу на участок, занимающий примерно акр, окруженный невысокой, по пояс, бетонной оградой. Сквозь заросли травы и кустарника виднелись сотни могильных холмиков.

— Могилы, безымянные могилы. Капитан Мали-Мали не преувеличивал. Здесь похоронено много людей.

— Как в катакомбах, хоть и не в таком масштабе. — Сенека сощурилась на ярком солнце. — Интересно. Кладбище вместе с тюрьмой закрыты десять лет назад, но вот, смотри, свежая могила.

— А вот еще две — недавно вырытые, открытые, — показал Мэтт, когда они шли мимо кладбища. — Похоронный бизнес, похоже, процветает.

Десять минут спустя они вышли на участок, покрытый ярко-зеленой, недавно подстриженной травой, по которой были разбросаны кокосовые пальмы, авокадо, манго и банановые деревья. Сенека разглядела нескольких коз и кур, бродящих вокруг дома, выкрашенного в ярко-желтый цвет. К его крыльцу от дороги вела дощатая дорожка. Пока они смотрели на все это, красный ара пролетел над головами и уселся на дерево авокадо.

— Кажется, пришли, — сказал Мэтт и свернул на дощатую дорожку.

Подойдя к крыльцу, Сенека крикнула:

—  Hold! Esta alguien еп la casa? — Потом, немного подождав, повторила по-английски: — Привет, есть кто-нибудь дома?

Ответом ей были лишь голоса джунглей. Из дома не донеслось ни звука.

— Может быть, он ушел? — сказала она, глядя на входную дверь.

—  Que quiere usted?

Сенека и Мэтт повернулись на голос и под пальмой увидели человека. Это был крупный высокий негр в соломенной ковбойской шляпе, футболке с логотипом кока-колы, обрезанных до состояния шортов джинсах и черных шлепанцах. У него была коротко подстриженная черная борода, глаза скрывались за женскими солнечными очками в золотой оправе. В руке он держал направленный на них пистолет.

БЕЛЫЙ И ЧЕРНЫЙ

2012, Исла де Сангре


—  Es Usted El Jaguar? — спросила Сенека, подняв руки.

—  Americanos? — человек сделал шаг вперед.

— Да, — сказал Мэтт, тоже поднимая руки. — Вы говорите по-английски?

Человек кивнул.

— Профессор Роберто Флорес? — спросила Сенека.

— А кто спрашивает?

— Я Сенека Хант из «Планет Дискавери Мэгезин», а это мой друг, писатель Мэтт Эверхарт. Нам нужно поговорить с вами.

— Я Флорес, — он показал на бутылку в ее руке. — А это что?

— Подарок от капитана Мали-Мали. Он сказал, это ваше любимое. Секо.

По лицу Флореса скользнула неуверенность.

— Секо, — повторил он. Слово словно споткнулось, слетая с его языка. — Ну да. Конечно. — Флорес опустил пистолет и сунул за пояс. — У меня редко бывают гости, приходится быть осторожным.

— Мы понимаем, — сказал Мэтт. — Капитан Мали-Мали говорил, вы с ним хорошие друзья.

Флорес подошел к двери.

— Пойдемте внутрь, жарко.

Входя вслед за ним в хижину, Сенека вопросительно взглянула на Мэтта. Флорес был совсем не таким, как она ожидала.

— Тут есть несколько чашек, — Флорес кивнул на стенной шкаф над старой фарфоровой раковиной.

Доставая разномастные чашки, Сенека оглядела небогатую обстановку хижины. Дом состоял из двух комнат, сидя в одной, они через приоткрытую дверь видели другую — спальню. Пол из потемневших от времени досок, возле раковины стол с металлическими ножками и пластиковой столешницей с желтыми маргаритками. Четыре металлических складных стула, иззубренных и ржавых. Стены покрыты плотной плетенкой из соломы, похожей на пеньковую ткань, и украшены изображениями тропических птиц и цветов. Посередине комнаты лицом к окну с видом на лужайку и далекие джунгли, стояло виниловое кресло. На столе рядом с ним пепельница из морской ракушки, в ней — гора окурков. Еще на столе стоял старый пластмассовый радиоприемник на батарейках.

Сенека поставила чашки на стол. Когда она села, Флорес открыл бутылку и налил на дюйм в каждую чашку. Поднял свою.

— За ваш приезд. Надеюсь, смогу дать вам всю нужную информацию.

Они чокнулись чашками. Алкоголь обжег Сенеке рот и перехватил дыхание. Она поперхнулась кашлем, затем проглотила.

— Ох, не для кротких сердцем. — Она вытерла губы тыльной стороной ладони.

Флорес осушил чашку и со стуком поставил на стол. Кажется, секо проняло и профессора. Он закашлялся.

— Так чего вы хотите?

— Вы помните своего студента — Даниеля Берналя?

Флорес как будто секунду обдумывал вопрос.

— Конечно. Даниель был одним из самых многообещающих самородков. Природный талант. Как он?

Сенека думала, что сумеет ответить на вопрос без запинки. Ей это почти удалось.

— Он… он умер, профессор Флорес.

— Правда? Печально это слышать. Его смерть будет, без сомнения, большой потерей для археологии. — Флорес отставил свою чашку, показывая, что больше не пьет, но Мэтту и Сенеке предложил. Они отказались.

— Что с ним случилось?

Она подумала, что он реагирует как-то холодно, на грани равнодушия. Со слов Даниеля у нее сложилось впечатление, что они с Флоресом дружили, и письма, которые она читала, свидетельствовали о том же.

— Мы с ним были помолвлены и собирались пожениться. Он был на раскопках гробницы Монтесумы в Мехико, и я должна была написать об этом статью. Произошел взрыв, видимо, террористический акт. Даниель и вся его команда погибли.

— Террористы? — он откинулся на спинку стула, его взгляд уперся в потолок. — Убили археологов? Это тревожно. — Он опять посмотрел на Сенеку. — Я сожалею о вашей потере. Как давно это случилось?

Флорес говорил по-прежнему сухо и отстраненно. Никакого эмоционального отклика на смерть друга.

— Несколько недель назад. — Она почувствовала, что на глаза наворачиваются слезы, но сдержала их.

Флорес покачал головой.

— Теперь я припоминаю, что слышал по радио о взрыве в Мехико. Так какое это имеет отношение ко мне?

— Мы расследуем серию ограблений могил, произошедших за последние два года, — сказал Мэтт. — Были похищены останки многих известных исторических деятелей. Во многих случаях, включая и могилу Монтесумы, погребальные ценности остались на месте, похитили только останки.

— Мы пытаемся найти, что связывает эти ограбления между собой, чтобы понять, кто это сделал, — добавила Сенека. — И, самое главное, чтобы ответить на вопрос, зачем похищают останки. Нам посоветовали приехать к вам, потому что Эль Ягуар может знать, что все это означает.

— Вам посоветовали? — Флорес улыбнулся. — Похоже, у меня репутация всезнайки. Кто вам это посоветовал?

— Мы не знаем, — ответила Сенека. — Нам сказали только, что мы можем получить ответ у Эль Ягуара, живущего в джунглях. Мы связались с вашим университетом и узнали, что вы вышли на пенсию и живете здесь.

— Кстати, а почему вы здесь живете? — спросил Мэтт. — Если вы не против такого вопроса.

— Одиночество. Мне нравится жить в уединении.

— Что ж, тогда вы выбрали подходящее место, — беззаботно рассмеялся Мэтт, оглядывая комнату.

Сенека не могла избавиться от чувства, что здесь что-то не так, но не могла понять что. Она поднялась.

— Профессор Флорес, мы долго плыли на лодке, и мне нужно в туалет.

Он показал взглядом на спальню.

— Там.

Она подхватила рюкзачок и вошла в спальню, закрыв за собой дверь. Большую часть комнатенки занимала односпальная кровать. Как и в главной комнате, стены были украшены изображениями цветов, птиц и еще какой-то островной живности. В углу был старомодный унитаз с бачком над головой. Она стянула джинсы и присела на сиденье. Закончив свои дела, осмотрелась. Один угол занимали рыболовные снасти и десятка два удочек. У дальней стены стоял старый сундук, а у двери — простой комод, ящики выдвинуты, сверху навалены книги.

Вдруг что-то привлекло ее внимание — на простыне, свисающей из-под армейского зеленого одеяла, которым была застелена кровать, виднелось красное пятно. Она потянула цепь на бачке и подошла к кровати. Осторожно подняв одеяло, она чуть не вскрикнула — по простыне расползалось огромное кровавое пятно. В то же мгновение она поняла, что скребло ее изнутри с того момента, как перед хижиной возник чернокожий. Даниель говорил, вспомнила она, что его учитель, выходя из помещения, всегда надевал широкополую шляпу и рубашку с длинным рукавом. У него был рак кожи, и он всегда старался защитить свою нежную светлую кожу от солнца.

Профессор Роберто Флорес не был чернокожим.

БЕЗЫМЯННАЯ МОГИЛА

2012, Исла де Сангре


Сенека вышла из спальни с рюкзачком в одной руке и «леди Смит» в другой. Встав за спиной самозванца, она подняла револьвер и приставила к его затылку.

— Кто вы такой и что вы сделали с профессором Флоресом?

— Сенека, какого черта? — Мэтт вскочил на ноги.

— Этот человек не Флорес. В спальне простыни пропитаны кровью. И Флорес не был черным. Даниель упоминал, что у него светлая кожа.

Негр дернул головой, толкнув ствол револьвера, словно бы подзуживая ее выстрелить.

— Не дурите. Лучше расскажите, что вы знаете об ограблениях могил. Тогда я оставлю вас в живых. А иначе вам не уйти с этого острова.

Сенека вжала ствол в его голову.

— Да нет, все наоборот. Это я целюсь вам в голову. Кто грабил могилы? Кто пытался нас убить? И кто убил Дэниеля Берналя?

Несмотря на полноту противник оказался проворен. Одним текучим движением он закинул правую руку назад и вскочил на ноги, опрокинув на Сенеку железный стул. Ему удалось отвести от себя выстрел «Смит-Вессона», пуля попала в стол. Брызнули осколки хрупкого пластика.

Потеряв равновесие, Сенека упала и ударилась головой о раковину, однако успела заметить, что он выхватил из-за пояса пистолет. В тот же миг Мэтт опустил ему на спину другой металлический стул. Выстрел вдребезги разнес раковину, и тут же ответила «леди Смит». Негр схватился за грудь.

Сенека смотрела, как на футболке расплывается красное пятно. Секунду спустя он упал на колени, потом рухнул на пол рядом с ней.

Цепляясь за мебель, Сенека отползла в сторону, а Мэтт выхватил пистолет у самозванца. Тот поднял руку и очень удивился, увидев, что с пальцев капает кровь.

— Так не должно быть.

— Кто вы? — спросила Сенека.

Он попытался сфокусировать на ней взгляд.

— Он обещал, что я буду жить вечно.

— Кто обещал? — Мэтт опустился на колени рядом. — О ком вы?

— Это был мой второй…

— Второй что? — настаивала Сенека. — Это вы убили профессора Флореса?

Он уперся в нее горящим взглядом.

— Будут и другие. Вы уже мертвы!

Неожиданно его глаза широко раскрылись, как будто он изо всех сил старался их не закрывать, и рот открылся тоже. Маленький розовый полумесяц на внутренней стороне нижней губы поблек до белого, остальная губа посинела. По телу прошла дрожь, глубоко изнутри раздалось какое-то звериное мычание. Он стал корчиться в судорогах. Мышцы сокращались в жестоких конвульсиях, тело беспорядочно колотилось об пол. Сенеку затошнило. Содержимое желудка запросилось наружу, и она закрыла рот ладонью, силясь подавить рвотный рефлекс.

Глаза незнакомца закатились, судороги усилились. На шортах появилось пятно мочи. Вскоре дрожь стала медленно ослабевать и наконец прекратилась.

Радужки его стекленеющих глаз вернулись на место, он растерянно посмотрел на Сенеку.

— Кто вы? — прошептала она.

Он ответил не сразу: ему в рот затекала кровь. Но, избавившись от нее, он произнес тихо и неожиданно четко:

— Я — Его превосходительство Иди Амин Дада, президент Уганды.

Его глаза закрылись, грудь перестала подниматься и опускаться. Воздух наполнила вонь опорожненного кишечника.

Когда стемнело, Мэтт по деревянному настилу выволок тачку с телом на дорогу к кладбищу. На это понадобилось десять минут. Сенека шла впереди с фонариком и лопатой, найденной в хижине Флореса. Звуки джунглей, которые по дороге к хижине так ее успокаивали, теперь казались угрожающими. Они были громче, грубее и лишали ее присутствия духа. Несколько раз ей казалось, что в кустах движется существо гораздо больших размеров, чем игуана или тропическая птица.

Руки у нее все еще дрожали: она выстрелила в человека и убила его. Правая продолжала чувствовать холодную тяжесть «леди Смит», в ушах стоял звон смертоносного выстрела.

Всего пару месяцев назад она была влюбленной невестой; казалось, весь мир крутится вокруг нее и выполняет каждое ее желание. Казалось, ничто не сможет помешать осуществлению ее мечты, ее любви к Даниелю, их счастью.

А вместо этого она тащится через джунгли по грязной дороге на Богом забытом острове, помогая малознакомому мужчине избавиться от трупа человека, которого она застрелила. Это уже не «помешать», это полная катастрофа.

Кто мог зайти настолько далеко, что добрался в эту даль, убил профессора Флореса, потом выдал себя за него и попытался убить их с Мэттом?

Сенека чувствовала, что когда они закопают тело, все это не кончится. Она вспомнила леденящие душу последние слова покойника, что на его место придут другие и что она уже мертва. Как бы то ни было, пока она не разоблачит тех, кто стоит за разграблением могил, все будет только хуже. Если она этого не сделает, то скоро тоже окажется в могиле.

— Осторожно!

— Что? — очнулась она.

— Свети на дорогу. Мы сбились с пути, — сказал Мэтт.

— Извини. — Она остановилась и повернулась к нему. — Я задумалась, пыталась понять, что за фигня. Так уж вышло, что я до этого никого никогда не убивала. Можно со мной полегче?

— Да? А я впервые закапываю труп, так что сделай одолжение, свети на дорогу.

— Спасибо за сердечное участие.

Мэтт поставил тачку и вытер пот со лба. Потом подошел и положил руки ей на плечи.

— Сенека, мы в одной лодке. Вспомни, они пытались убить и меня тоже. Меньше всего нам нужно ссориться и обижать друг друга. Я понимаю, ты на грани срыва. Я тоже.

Он был прав. Она шагнула к нему, позволила себя обнять и вдруг разрыдалась. В объятиях Мэтта она находила утешение и в то же время чувствовала себя виноватой, как будто предавала Даниеля. Но отстраняться не спешила.

— Извини, — пробормотала она сквозь слезы. — Я чувствую, словно вот-вот взорвусь. Я не понимаю, почему это все происходит.

— Я тоже, но с этим делом нам нужно покончить сегодня ночью, пока никто не узнал, что произошло.

Она кивнула, и он сочувственно поцеловал ее в лоб.

— Пойдем, — Мэтт вернулся к тачке и, крякнув, взялся за ручки.

Наконец из джунглей появились призрачные очертания тюремных зданий. Сенека осветила ограду кладбища, открыла ворота. Их заржавленные петли сопротивлялись, будто не желая раскрывать его тайн. Мэтт протолкнул громоздкую ношу в проход.

Они отыскали свежую могилу и две недавно вырытые ямы рядом с ней.

— Думаешь, он их готовил для нас? — спросила Сенека.

— Да, и готов поспорить, что в этой лежит настоящий Флорес.

Через несколько минут скрип лопаты в руках Мэтта смешался с кваканьем древесных лягушек и жужжаньем ночных обитателей джунглей.

На кладбище Исла де Сангре появилась еще одна безымянная могила.

ЛЕНТА

2012, Исла де Сангре


Мэтт вытер пот с лица краем рубашки. Близился рассвет. Он стоял над могилой человека, назвавшего себя Иди Амин. Похоронив негра, он забросал землей и вторую открытую могилу, которая, видимо, предназначалась для него — или для Сенеки. Пропитанные кровью простыни Флореса и пистолет чернокожего бросили в первую могилу.

Пока он работал, Сенека пошла осмотреть здания старой тюрьмы. Ее еще подташнивало от зрелища смерти самозванца, она просто не могла присутствовать на похоронах и даже, если уж на то пошло, находиться в месте, специально предназначенном для размещения мертвецов.

Неохотно отпустив ее, Мэтт велел не входить в здания — они обветшали и были небезопасны.

Бросив на новую могилу последнюю лопату земли, Мэтт взглянул на тюрьму. Рассвет еще не наступил, и Сенеки видно не было. Она ушла уже довольно давно, и он начинал волноваться.

— Сенека? — позвал он громким шепотом. — Ты где?

Ответа не последовало.

Мэтт положил лопату в тачку и вытолкал ее за ворота кладбища. Оставив тачку у дороги, он сделал несколько шагов к главному зданию тюрьмы, когда послышались быстрые шаги — кто-то бежал ему навстречу. Мгновение спустя появилась Сенека, на бегу светя фонариком себе под ноги.

— Мэтт, — выпалила она. — Ты не поверишь! — Задыхаясь, едва в состоянии говорить, она остановилась и направила фонарик в сторону главного здания, с надписью « Penitenciaria»над входом.

— Во что не поверю?

Она покачала головой и добавила, тяжело дыша.

— Я просто обалдела.

— Да что такое?

— Пошли! — Не дожидаясь его, она энергично зашагала к ближайшему зданию футах в ста от края дороги.

— Ты не хочешь ответить?

— Нет, я лучше покажу.

Она прошла по заросшей пешеходной дорожке вдоль фасада и приблизилась к длинной стене. Направив на нее луч фонарика, она сказала.

— Помнишь граффити, которое мы видели днем с дороги?

— Ты имеешь в виду большое сердце и портрет Иисуса?

— Смотри.

Она осветила лицо Христа и опустила луч ниже. Под портретом была нарисована вьющаяся желтая лента, на ней слова: « Usted debe destruir el velo por el fuego».

Сенека обернулась к Мэтту, ее глаза были широко раскрыты.

— Ты можешь в это поверить?

— Ты же знаешь, что я не читаю по-испански. Что это значит?

— Это значит: «Спали сей плат огнем».

Мэтт отступил на шаг.

— Ты шутишь. — Он всмотрелся в выцветшие буквы. Рисунок обветшал, местами осыпался от ветра. Он явно был здесь уже давно. — Что ж, может быть, это поговорка? Или цитата, имеющая особое значение для католиков. Католицизм — господствующая религия и во Франции, и в Панаме.

Она посмотрела на него.

— Но в туннеле надпись была по-английски.

Она права. Но, может быть, все же простое совпадение? Почему по-английски, если писал французский католик? Странно, конечно, хотя особо беспокоиться не о чем.

— Интересно, о каком плате идет речь?

— Я в шоке. Ты понимаешь, что мы дважды наткнулись на одну и ту же фразу? И оба раза, когда нам угрожала опасность.

— Согласен, это потрясающе, но не более необычно, чем в двух разных местах увидеть желтый смайлик. Не думаю, что это и в самом деле что-то значит.

— Вот это интересно. Обычно мне нужны доказательства, а ты — как бы парень, который поверит хоть в НЛО, хоть в снежного человека. А теперь я показываю тебе самое странное совпадение в жизни, а ты отмахиваешься, мол, это не более чем смайлик? Я никогда тебя не пойму, Мэтт Эверхарт.

— Да, конечно, немного странно. Но только сейчас нам нужно бежать в хижину Флореса, дождаться утра, пойти на пляж, встретиться с капитаном Мали-Мали и забыть этот остров, как страшный сон. А туманные религиозные изречения должны волновать нас в последнюю очередь.

— Отлично. — Сенека обошла его и направилась назад по дороге, которой они пришли. Мэтт догнал ее возле тачки, где она остановилась, поджидая его. Не сказав ни слова, она пошла к хижине, и Мэтт, бросив последний взгляд на кладбище, последовал за ней.

Оставшийся путь они прошли в молчании. Насекомые бросались в лучи их фонариков, как пилоты-камикадзе.

Дойдя до хижины Флореса, Сенека сказала:

— Пожалуй, я не буду заходить внутрь.

— Я понимаю, но если ты останешься здесь, тебя съедят заживо.

Она с явной неохотой открыла дверь и вошла.

— Как ты думаешь, что Флорес использовал для освещения?

— Помню, я видел масляную лампу. — Он посветил на стол рядом с раковиной. Там действительно была лампа и коробка спичек. Несколько секунд спустя она засветилась теплым желтым светом.

Мэтт понимал, что Сенеку обидело его невнимание к надписи. Но эта надпись хотя бы отвлекла ее от убийства. Он смотрел на нее в мягком свете лампы, на медные пряди волос, упавшие на лицо. Откинув волосы, она прошлась по комнатам, осматривая вещи Флореса. Руки она скрестила, стараясь ни к чему не прикасаться, как в музее. Наконец она повернулась лицом к Мэтту.

— На что ты смотришь?

— Прости. Я просто восхищался твоей храбростью. Такой ситуации никому бы не пожелал.

Она потерла руки.

— У меня такое чувство, будто кожа в огне. Все ужасно, и я ничего не могу с этим сделать, и бежать некуда. Как будто мы застряли на темной стороне Луны.

— Надо только переждать ночь. Завтра уедем.

— Придется что-то об этом рассказать. Нельзя просто убить человека и уйти. Может, оставить записку, объяснить, что произошло?

— Кому? Здесь нет властей, только несколько островитян, и они не жаждут привлекать внимание ни к себе, ни к этому месту. О Флоресе говорят, что он скрывается в джунглях. Если кто-нибудь будет его искать и не найдет, то подумает именно это. И никто не знает, что мы здесь были.

— Капитан Мали-Мали знает.

— Верно, но он не знает наших имен. Мы скажем ему правду — Флореса здесь не оказалось.

Сенека, обхватив себя руками за плечи, смотрела на Мэтта. Наконец неохотно кивнула.

— Пожалуй.

— Сенека, это была самооборона. Он хотел убить тебя… нас.

Несколько секунд она молчала, но потом, казалось, слегка расслабилась, как будто ее беспокойство частично испарилось.

— Надо решить, как будем располагаться спать.

— Давай посмотрим, были ли у него простыни на смену. Ты можешь занять постель, а я устроюсь здесь.

— Нет уж, есть там чистые простыни или нет, матрас-то в крови.

— Тогда бери кресло, а я найду что-нибудь, чтобы соорудить постель на полу, — Мэтт раскрыл в спальне дверь кладовки.

Осмотрев немногочисленную одежду на вешалке, Сенека констатировала:

— Да, Флорес не старался заявить о себе в мире моды.

Мэтт вытащил с антресолей легкое одеяло.

Она принюхалась.

— Пахнет плесенью.

Мэтт развернул одеяло, помахал им в воздухе, потом сложил втрое по длине.

— Пойдет.

Они уселись на свои импровизированные постели, Мэтт потушил лампу и лег, глядя в темноту комнаты и слушая проникающие внутрь звуки джунглей. Он долго лежал без сна и знал, что Сенека тоже не спит: она металась и ворочалась. Хотя она и обходила эту тему, он понимал, как на нее подействовало то, что она убила человека. И заглянула в собственную могилу.


— Мы опаздываем, — сказал Мэтт. Они шли на встречу с капитаном и как раз проходили мимо тюрьмы. Солнце уже перевалило за полдень.

— Мали-Мали подождет. Он же не городской автобус, у него нет расписания. — Она повернулась к Мэтту лицом и пошла задом наперед. — Кроме того, это займет всего секунду. — Она остановилась и вытащила из рюкзака маленький фотоаппарат. — Пойдем. Почему ты не хочешь взглянуть еще раз? Боишься, что она превратилась в смайлик? — Она перешла на более официальный тон. — Я думаю, это важно. Это не похоже на простое совпадение. Кто-то хочет нас убить, Мэтт, нельзя упускать ничего.

— Хорошо. — Он следом за ней сошел с дороги, и по высокой траве они направились к постройкам, а потом вдоль фасада главного корпуса, пока не добрались до стены с граффити.

— Большое красное сердце есть, — она прошла вдоль стены и остановилась у нужного места. — И портрет Иисуса.

Мэтт встал рядом с ней, и оба они смотрели на выцветшую крошащуюся стену.

— Наверное, это не здесь, — сказал он наконец.

— Нет, здесь. Я точно помню. Смотри, вот и завитушка из ленты.

— Тогда где хоть слово про плат? — он медленно прочел слова на ленте. — «Jesus es nuestro Salvador».Это ведь значит «Иисус наш Спаситель»?

Сенека кивнула.

— Ничего не понимаю. Ночью мы стояли на этом самом месте и видели…

— Здесь изрисовано абсолютно все. Говорю тебе, мы не у той стены. — Он снова взглянул на часы. — Пойдем, нам пора быть на причале.

Он повернулся и пошел уже знакомой дорогой. За спиной раздался щелчок: Сенека сфотографировала стену цифровой мыльницей.

Пройдя две мили, они вышли из джунглей к пляжу. На горизонте разрезала волну спортивная лодка. Подойдя к причалу, Мали-Мали помахал рукой.

— Ну что, теперь у тебя достаточно материала для статьи? — поинтересовался Мэтт.

Сенека покачала головой.

— Куда уж больше.

— Что, посетили Эль Ягуара? — спросил капитан, помогая им сесть в лодку.

— К сожалению, мы не нашли профессора Флореса, — ответила Сенека.

— Это плохо, — оскалился Мали-Мали. — Но секо, надеюсь, не пропал?

Сенека взглянула на Мэтта.

— Нет, пошел на доброе дело.

— Все же очень жаль, что вы не нашли Эль Ягуара. Очень интересный персонаж. Но совершенно неуловимый.

— Надо полагать, он отправился на прогулку в джунгли, — сказал Мэтт.

— Есть у него такая привычка. А другой, черный, которого я туда отвез за два дня до вас?

Сенека покачала головой и отвела взгляд.

— Нет, его тоже не видели.

— Ничего удивительного, — засмеялся капитан, переключая сектор газа. — Многие приезжают сюда именно для того, чтобы навсегда исчезнуть.

ОБЕЩАНИЕ

2012, Багамы


В полумраке спальни Скэрроу ждал, когда проснется Гровс. Врачи, назначенные заботиться о затворнике, сообщили, что Гровс потерял сознание. Его нашли, голого, на полу ванной. Тщательный осмотр не обнаружил поломанных костей или других телесных повреждений. Сознание к нему вернулась, после чего под действием снотворных он проспал оставшуюся часть ночи.

В комнате было настолько холодно, что Скэрроу видел пар от собственного дыхания. Он дрожал, глядя на тощее тело под сетчатым пологом. Все чаще в последнее время Скэрроу мечтал, чтобы был какой-нибудь способ отменить действие платка, чтобы Гровс мог тихо угаснуть, умереть во сне. Но он отлично знал, что как бы ковбой ни был слаб и болен душевно и физически, он никогда не умрет.

Гровс превратился в обузу, с каждым днем становящуюся все тяжелее — миллиардеру требовался постоянный уход, и это отнимало у Скэрроу бесценное время. В конце концов почти все решения относительно Гровса Скэрроу стал принимать сам, а членам совета директоров оставил лишь весьма ограниченный доступ к телу.

Простыни зашевелились.

— Что, Хавьер, стоишь и думаешь, как меня прикончить? Угадал? — Голос был тонкий и слабый, казалось, он с трудом пробивается сквозь темноту. — Есть некоторая ирония в том, что единственное, чего ты не можешь, это избавиться от меня.

— Зачем ты так говоришь, Уильям? — Скэрроу сел в кресло, защитный бумажный халат, надетый поверх костюма, скрипнул. — Я волновался, пришел посмотреть, как ты.

— Чушь собачья. — Гровс закашлялся и, подняв костлявую руку, прикрыл рот. — Я тебе нужен не больше, чем галстук-бабочка свинье. Ты изолировал меня от людей. Я не имею представления, как обстоят дела в моих компаниях. Ни газет, ни телевизора. Может, ты уже спустил все до последнего цента.

— В таком случае, как ты думаешь, были бы мы сейчас здесь? У тебя когда-нибудь были причины не доверять мне? Я выдал твою тайну? Нет, Уильям. Твои компании работают в высшей степени эффективно. Нет нужды тревожиться.

Костлявый палец Гровса уперся в Скэрроу.

— Тогда скажи, почему ты держишь меня в этой изолированной камере, в этой тюрьме?

— Я не держу тебя в изоляции, Уильям. Врачи много раз объясняли тебе, что твоя иммунная система слаба и подвержена заболеваниям, которые сделают тебя недееспособным. Ты сам себе создал изоляцию. Твое состояние сделало из тебя параноика. В конце концов, смотри. — Скэрроу показал на халат и бахилы. — Эту стерильную комнату строила одна из твоих компаний — стены из нержавеющей стали, галогеновые лампы, фильтры тонкой очистки воздуха в потолке, затворы отрицательного давления, гелевые уплотнения и десятки других мер, чтобы защитить тебя от окружающего мира. Вода для тебя дистиллируется и проходит еще две очистки, потом ионизацию для добавления антиоксидантов. Во всех окнах тройные стекла и теплоизоляция. И ты еще удивляешься, почему тебе не дают газет? Потому что газета занесет в эту комнату миллионы бактерий. Телевидение означает установку спутниковой антенны, а значит, человек со стороны увидит, как странно живет Уильям Гровс. — Скэрроу всмотрелся в него пристальнее. — А ты живешь очень любопытно, не правда ли? — он выдержал паузу, давая Гровсу обдумать сказанное. — Так что, прислать тебе газеты?

Гровс потер виски ладонями.

— Почему ты не понимаешь. Я не могу умереть. Если я подцеплю болезнь, она не убьет меня. Я просто буду страдать вечно.

— Я понимаю. Со мной то же самое. Но забудь об этом. У тебя есть более важная причина держаться подальше от публики. Ты же понимаешь. Ты боишься, что раскроется твоя тайна.Если он станет достоянием гласности, замелькает в заголовках новостей, то ты окажешься под самым большим микроскопом в истории. Ты этого не хочешь, и поэтому все эти годы мы бдительно охраняли твою частную жизнь. Так почему ты вдруг задаешь такие вопросы?

— Почему ты не боишься, Хавьер? Тебе есть чего бояться. — Ворчание Гровса в очередной раз перешло в кашель. — И что это за Франкенштейны вьются вокруг тебя? Что за монстров ты делаешь в лабораториях? Спорить готов, это противно и богу, и людям.

Скэрроу подался вперед, положив руки на колени и сплетя пальцы. Сколько же раз он должен объяснять? Лекарства, на которых сидел Гровс, плохо сказывались на его памяти, что часто порождало проблемы, непонимание и путаницу. План Скэрроу поначалу заинтересовал Гровса, он охотно оплачивал его шаг за шагом. Но не было смысла напоминать, что за последние тридцать лет они много раз обсуждали это.

— Напротив, Уильям, ты будешь гордиться. Ты дал группе великолепных врачей и ученых возможность вести такие медицинские исследования, которые иначе были бы невозможны. В один прекрасный день, когда их труды будут представлены миру и признаны величайшими достижениями в областях восстановительной хирургии и регенерации клеток, мы все разделим с ними славу и плоды этих открытий. И тебя, Уильям, назовут их главным благодетелем, человеком необычайного предвидения и проницательности. Лишь благодаря тебе в мир будут привнесены чудеса, о которых до сих пор можно было лишь мечтать. Ты будешь обладать способностью создавать жизнь. Ты будешь не только самым богатым и самым знаменитым человеком в мире, ты получишь то, что я обещал с самого начала. Ты станешь Богом.

— Я похож на Бога? — Гровс начал смеяться, но вышел только сдавленный звук. — Если я когда-нибудь найду способ умереть и встречусь лицом к лицу с настоящим Богом, он пошлет меня прямо в ад, за то, что помогал тебе творить здесь кощунства.

— Уильям, поверь мне. Скоро ты…

Скэрроу полез в карман и достал вибрирующий сотовый телефон.

— Да. — Секунд десять он внимательно слушал. — Как это могло произойти? — Он сделал паузу, взглянул на Гровса. — Я перезвоню. — Он встал и спрятал телефон. — Боюсь, мне надо идти.

— Что-то идет не по плану, Хавьер? — Гровс опять засмеялся и закашлялся. — Жизнь полна разочарований, — сумел наконец выговорить он.

— Отдохни, Уильям.

Скэрроу вышел из спальни, не оглядываясь. Не позаботившись снять бахилы и бумажный халат, он миновал стальную дверь и стерилизующую арку. В вестибюле перед пентхаусом Гровса он достал телефон, стиснув его так, что побелели кончики пальцев.

Он надавил кнопку быстрого набора номера и дождался, когда Койотль ответит. Прилагая всю свою волю, чтобы сдержать гнев, он произнес:

— Что значит «он мертв»?

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ АНГЕЛОВ

2012, Панама


— А где Мэтт? — спросил Эл, входя в комнату Сенеки на четвертом этаже отеля «Рианде Гранада» в центре панамской столицы.

— Он позвонил из номера, сказал, что идет за кофе и местными газетами. Он хочет знать, нет ли в новостях происшествия на острове.

— Ничего там не будет. — Эл закрыл дверь. — Это действительно совершенно изолированное место. Там мало обитателей, и они не жаждут контактов с внешним миром. Не бывает новостей с Исла де Сангре.

Она все еще была в джинсах и свитере, в которых приехала вчера с острова. Встретившись с Элом глазами, она проглотила слезы. Она хотела выглядеть твердой, хотя ощущала себя развалиной. Отец, видимо, поняв это, сделал к ней шаг и протянул руки.

— Я в порядке. Все нормально. Можно обойтись и без этого. — На самом деле она нуждалась именно в этом — в утешительных отцовских объятиях. Оказавшись в безопасности, она наконец осознала в полной мере, что застрелила… убила человека. Но она не могла заставить себя сделать движение навстречу ему.

Эл сам обнял ее.

— Я понимаю, малышка, я все понимаю. — Он погладил ее по спине. — Нелегко жить, зная, что отнял жизнь у кого-то. Но не забывай, что он хотел убить тебя. Это была явная самооборона. Иначе он убил бы вас с Мэттом.

— Там были вырыты две могилы, — прошептала она, отстраняясь и вытирая слезы. — Для нас. — Сенека опустилась на диван, Эл сел рядом. — Умом я понимаю, что он хотел нас убить. Но даже так я никогда не смогу с этим свыкнуться.

— Мне тяжело тебя об этом просить, но я считаю, нам надо еще раз съездить на этот остров. Вы с Мэттом должны показать мне могилу. Если я получу образцы ДНК и хорошие отпечатки пальцев, мы сможем идентифицировать этого парня.

— Но это же означает вовлекать власти. Меня обвинят в убийстве.

— Нет, это означает вовлекать моих приятелей. Им не обязательно знать все обстоятельства этого дела, они просто проверят, не смогут ли идентифицировать этого человека.

— А кто эти твои приятели? На кого ты работал?

Эл заколебался, словно решая, следует ли отвечать.

— Лучше тебе не знать.

— Мне надо знать.

Он потер лицо, борясь с внутренним разладом.

— Я был директором правительственной группы под названием ИЛИОН. Как я уже говорил у Мэтта, это банда компьютерных маньяков, они анализируют…

В дверь постучали. Эл встал и открыл ее.

— Привет, Эл. — Мэтт держал под мышкой пару газет, а в руке — картонную упаковку с тремя большими чашками кофе из «Старбакса». — Как долетел? — он бросил газеты на столик возле дивана и достал кофе.

— Быстро, но без происшествий, — они обменялись рукопожатием.

Мэтт кивнул на газеты.

— Я не читаю по-испански, но на первый взгляд тут нет ничего ни об острове, ни об исчезновении профессора Флореса, ни о негре, который утверждал, что он Иди Амин Дада.

— Я как раз говорил Сенеке: не думаю, что и в дальнейшем что-то появится. Те немногие люди, которые живут на острове, потому там и живут, что предпочитают быть невидимыми. Могилы на тюремном кладбище безымянны по разным причинам, в том числе и поэтому. — Эл опять занял место на диване рядом с Сенекой. — Нам предстоит еще немало обсудить.

— Неплохо бы получить больше ответов и меньше вопросов, — сказал Мэтт.

— С чего начнем? — спросила Сенека.

— Может быть, с фразы, о которой вы просили меня разузнать? Вы сказали, она была написана еще и на стене в исправительной колонии.

— И что же? — спросил Мэтт.

— Во-первых, скажу, что агентство, которое я раньше возглавлял, не занимается исследованием религиозных древностей. Но оно лучшее в любых расследованиях. Поэтому найти ответ не заняло много времени. Но я предупреждаю, дело темное и непонятное.

— Это имеет отношение к религии? — спросил Мэтт.

— К христианству.

— Объясните.

Эл рассказал легенду о Плате Вероники и о его значении для католической церкви.

— На самом деле в канонических Евангелиях не упоминается ни Вероника, ни ее плат. Я говорю о четырех Евангелиях Нового Завета, которые мы все изучали в воскресной школе — от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Но это не единственные Евангелия. Просто их знает большинство. Они-то и входят в Библию.

Эл взял свой кофе, потряс опустевшую упаковку и поставил на стол.

— Могу позвонить вниз и заказать еще, — сказала Сенека.

— Может, попозже. Было много других Евангелий, не включенных в канон по различным причинам, например из-за сомнений в их авторстве, или потому что между их написанием и описываемыми событиями прошло много времени, или потому, что их содержание противоречило ортодоксальной точке зрения. Некоторые из неканонических Евангелий церковь считает еретическими. Существуют Евангелие от Фомы, от Петра, Евангелия детства, Гармонии, Маркионова версия Евангелия от Луки, Евангелие от Иуды…

— Что? Ты шутишь? — перебила Сенека. — От Иуды?

— Да, и список еще не закончен. Есть фрагментарные Евангелия, реконструированные Евангелия, утерянные Евангелия, в общем, вы понимаете. Одно из самых темных и наименее известных — это Евангелие от Ангелов. Оно впервые всплыло около сотого года, имя автора неизвестно. Это вызвало его тщательную проверку, и оно эту проверку не прошло.

— Эл, ты нас добиваешь, — сказал Мэтт. — Давай к делу.

— Евангелие от Ангелов — это описание роли ангелов во всей религиозной истории. Например, там есть подробный рассказ о том, как архангел Гавриил явился сперва Даниилу, потом Марии и сообщил, что она родит Иисуса. Там есть предание о трех ангелах, пришедших к Аврааму, и о том, как Бог послал ангелов вывести Моисея из пустыни. Все это гораздо подробнее, чем в Библии. Есть история, как ангелы возвестили о рождении Иисуса пастырям, и как они помогали Христу после его искушений в пустыне. Множество историй, которые мы знаем, и несколько таких, о которых не знаем.

В частности, есть рассказ о том, как ангел явился святой по имени Вероника. Ангел подарил ей кусок ткани, сказав, что это часть одежд Бога, и она должна вытереть им лицо осужденному Иисусу Христу, когда он будет идти к месту казни. Считается, что в награду за ее милосердие отпечаток лица Иисуса остался на ткани.

— Как на Туринской плащанице, — произнесла Сенека.

— Если это тот самый плат, — заговорил Мэтт, — то почему его требуют уничтожить? Я бы предположил, что он должен считаться священной реликвией и почитаться церковью.

— Он ею и был, и остается. В чем и проблема.

Сенека повернулась к Элу.

— То есть Вероника и плат существовали? — Она подняла руки. — А что с той фразой, на которую мы продолжаем натыкаться?

— Ангел приказал Веронике сжечь платок сразу после того, как Христос вознесется на небо.

— И?

— Она этого не сделала.

ОТВЛЕКИТЕ ЕЕ!

2012, Багамы


Скэрроу ворвался в конференц-зал Ацтеки, где его дожидался Койотль. Скэрроу сжал кулаки, его лицо пылало от гнева. Он сделал глубокий вдох.

— Как?

— Застрелен, — ответил Койотль.

— Его отправили с простой задачей. Убить их и избавиться от тел. — Скэрроу с трудом сдерживался, чтобы не взорваться. — Дай-ка я обрисую картину. Мы имеем дело с женщиной, которая пишет статьи для научного журнала, и мужчиной, который кропает всякий вздор. Они не тренированные ассасины, не армейские коммандос, не полицейский спецназ, не секретные агенты, не наемные убийцы, не гангстеры, не Икс-мэны, наконец! И они избежали не одного, не двух, не трех, а уже четырех покушений на их жизнь со стороны одной из самых богатых частных организаций в мире. Или они самые удачливые люди из всех когда-либо живших, или мы совершенно некомпетентны. Что выбираешь?

— Ну, Хавьер…

— Не имеет значения. Ответ таков: они потрясающе везучи, а я окружен дилетантами. Мы потеряли апостола. Краеугольный камень моей Миссии! — Скэрроу прижал ладони к глазам и стал делать ими круговые движения, стараясь массажем отогнать боль разочарования. — Средства массовой информации со всего мира готовятся сфокусировать свое внимание в точке, где я совершу главное жертвоприношение и неопровержимо докажу, что путь Миссии Феникса — единственный, который может выбрать человечество, чтобы избежать глобальной катастрофы. Несчетные миллионы долларов потрачены, чтобы это осуществилось. У нас есть только один шанс. Ничего нельзя будет ни повторить, ни исправить, — Скэрроу потер лицо ладонями. — И мы позволяем двоим…

— На самом деле троим, — тихо сказал Койотль.

Скэрроу сделал еще один глубокий вдох.

— Да, ты прав. На нашем пути стоят три человека. — Он на секунду задумался. — Расскажи мне, что ты знаешь об их третьем друге. В деталях.

Койотль заглянул в лежащие перед ним записи.

— Его зовут Альберт Палермо. Он отец Сенеки Хант и бывший директор государственного агентства. Он бросил ее мать вскоре после рождения дочери. И до недавнего времени не появлялся.

— Почему он вернулся?

— Недавно он вышел в отставку и, похоже, просто хотел наверстать упущенное и познакомиться с дочерью.

— Хочешь сказать, безошибочно выбрал момент?

Койотль кивнул.

— О каком правительственном агентстве идет речь?

— Это был крепкий орешек. Потребовались ресурсы многих военных подрядчиков из Консорциума Гровса, чтобы собрать по частям общее представление о нем. Палермо был директором группы под названием ИЛИОН — Интернациональная лига исследований оборонительных нововведений. Ее финансируют совместно правительство Соединенных Штатов и несколько союзников. ИЛИОН была основана во время холодной войны как мозговой центр, изучавший Советы. Сейчас ее главная цель — искать альтернативные меры защиты против терроризма. Она контролирует мощную сеть сбора разведывательной информации.

— Значит, он помог им вычислить связь между ограблениями могил благодаря своим контактам в ИЛИОН?

— Да.

— Это нехорошо. Это создает целый комплекс новых проблем. Нам придется прекратить попытки устранить ее. Ликвидация ее или ее отца привела бы к расследованию, которое может каким-то образом выйти на нас. Это привлечет к нам нежелательное внимание, прежде чем мы достигнем своей цели. Нужно отвлечь ее до тех пор, пока великое событие не произойдет. После этого и она, и остальные двое — все будет неважно.

— Что вы предлагаете?

Он подошел к копии мексиканского Камня Солнца на задней стене конференц-зала. Он больше не мог себе позволить тратить на это драгоценное время. Неожиданно ему пришло в голову, что он подходил к этому с неправильной стороны. Он повернулся к Койотлю.

— Где она сейчас?

— Все еще в Панаме, вместе с Палермо и Эверхартом.

— У нее есть еще родственники?

— Ее мать жива, но недееспособна. Она находится в лечебнице в Майами.

— Нам надо сделать две вещи. Во-первых, устроить так, чтобы у нее появилась необходимость вернуться к матери.

— Как?

— Ты сказал, что ее мать больна? Позаботься, чтобы ей стало хуже. Чем бы она ни страдала, ее состояние должно стать критическим. Поговори с нашими врачами.

— Считайте, что уже сделано. — Койотль встал, чтобы выйти, но задержался. — Хавьер, я хотел сказать еще одну вещь. Ваш выбор последнего апостола великолепен. Он будет вам очень полезен.

Скэрроу широко улыбнулся. Его гнев растаял при мысли, что тот, кого он избрал, является самым подходящим кандидатом на эту роль.

— Нет ничего слаще мести, Койотль, — он провел рукой по гладкой поверхности стола.

— Вы собираетесь заменить Иди Амина кем-то другим, чтобы сохранить число двенадцать?

— Нет. Слишком поздно. Будем продолжать с одиннадцатью. Нельзя терять время.

— Вы сказали, что надо сделать две вещи. Какова вторая?

— Ты должен доставить Сенеку Хант ко мне.

ПРИЗРАК

2012, Багамы


Гровс смотрел в зеркало, не узнавая своего лица. Куда девался мужественный крепкий ковбой, которому не страшны были ни кровожадные апачи, ни свирепые мексиканские бандитос? Где мужчина, который перетрахал бесчисленную череду шлюх, не пропуская ни ночи, и пил за десятерых? Что случилось со всемирно известным промышленником и магнатом, чьи интуиция и проницательность создали миллиардное состояние и вызвали уважение и зависть всего мира?

Скэрроу превратил его в призрак, что сейчас отражается в зеркале.

Гровс распахнул халат из бамбуковых волокон и дотронулся до шрамов — едва заметных остатков тех, что должны были свести его в могилу. Вот они — не обман, не галлюцинация, совершенно реальные. Но он не Бог, что бы там ни говорил Скэрроу.

Он отошел от зеркала и, засунув руки поглубже в карманы халата, пошаркал из спальни в гостиную. В воздухе стоял гул австралийского диджериду и дым сандаловых палочек. Подойдя к цельному стеклянному окну во всю стену, он отодвинул светонепроницаемые шторы и стал смотреть в ночное карибское небо. Вдалеке виднелся океан, в нем отражались звезды.

Сколько раз за эти годы он обращал взор к звездному небу и вопрошал, за что ему это проклятье — бессмертие? За долгие десятилетия он перепробовал все — на вкус, на запах, на ощупь; не осталось таких вещей, которых бы он не видел или не делал. Он был знаком со многими знаменитостями и со многими незнаменитыми людьми. И даже если вдруг он чего-то не сделал, не сказал или не увидел, то теперь это уже неважно. Будущее не обещало ничего хорошего.

За что? Почему? Не может милосердный Бог приговорить человека к бесконечной пустоте — это жестоко!

Призрак в зеркале не давал ответа.


Одетый в зеленый хирургический костюм и шапочку, с хирургической маской на лице, Гровс бесшумно шел по коридору, стены которого слабо освещались тусклыми ночными лампочками. Температура воздуха, при которой жили все остальные обитатели громадной пирамиды, для Гровса была все равно что в Долине смерти. По его слабому телу ручьями лил пот, оставляя темные дорожки на хлопковом зеленом хирургическом костюме, и ему хотелось вернуться в прохладу своей спальни, пока не произошло окончательного обезвоживания организма. Однако разведка тайных глубин Ацтеки стоила того, чтобы потерпеть.

Это была его вторая ночная вылазка в недра здания. Во время первой он обнаружил череду стерильных медицинских кабинетов с белыми стенами и научных лабораторий со стеллажами и столами, уставленными высокотехнологичным оборудованием. В одной комнате, которая, кстати, оказалась приятно холодной, чем очень ему понравилась, на высоких столах из нержавеющей стали лежали пять закрытых простынями трупов. Открыв их, он увидел, что у каждого чего-то недостает, — что-то ампутировано, что-то просто отрезано. Внутренних органов не было. На полках громадной морозильной камеры Гровс обнаружил прозрачный пластиковый пакет повышенной прочности с разными частями человеческих тел. Это зрелище было еще отвратительнее, чем оскальпированные мексиканские федералы, усеявшие Долину изменника сто лет назад. Там было ужасно, но здесь — просто омерзительно.

В эту ночь он решил провести разведку оставшихся помещений подвала. Проходя мимо какой-то приоткрытой двери, он заметил на полу коридора ломтик неяркого света, остановился и стал слушать. Не услышав ни звука, он тихо открыл дверь. Оказалось, что за дверью — комната для совещаний с огромным столом в центре и двумя рядами стульев вокруг. В отличие от привычного корпоративного конференц-зала, эта комната больше напоминала рабочий кабинет: на стенах — белые сухие доски с маркерами, чтобы писать. По большей части их покрывали научные формулы и нарисованные вручную схемы человеческого организма. В дальнем конце стола сидела женщина с какой-то книгой большого формата, по-видимому, с головой уйдя в чтение.

Когда он вошел, она оторвала взгляд от страницы и посмотрела на него.

— Здравствуйте. — Казалось, она нисколько не удивлена.

Гровс кивнул в ответ, рассматривая ее. Лицо у нее было обыкновенным: бледная кожа, карие глаза. Длинные темные волосы волнами спускались на плечи. Она была в махровом халате и в шлепанцах; создавалось впечатление, что она пришла сюда почитать в тишине и одиночестве.

— Вы хирург?

Гровс опять кивнул и сделал еще несколько шагов, пройдя половину расстояния до нее.

— А я думала, врачам больше не нужно работать допоздна. Вы что, трудоголик? Хотите, чтобы остальным врачам стало стыдно?

Боясь снять хирургическую маску, он заговорил прямо в нее, истекая горячим потом.

— Да, я работаю допоздна.

— Не помню, чтобы я вас раньше видела. Как вас зовут?

— Билли. Доктор Билли. Я новенький.

— Рада познакомиться. Мэри Тюдор. — Она встала и протянула руку.

— Очень приятно. — Он неуверенно шагнул к ней и пожал протянутую руку, маленькую, тонкую и теплую даже сквозь его резиновые перчатки. — Что вы читаете?

Она взглянула на страницу, закрыла книгу и показала ему обложку.

— «История Британской империи». Читаю о своей стране.

— Значит, вы англичанка.

— До мозга костей. — Она улыбнулась.

Ощутив укол паники оттого что так близко подошел к непростерилизованному объекту, на котором наверняка миллионы, а то и миллиарды микробов, он попятился к двери.

— С вами все в порядке?

Гровс кивнул.

— Вы в гостях или вы работаете на Хавьера?

— Ну… — она приложила пальчики к подбородку. — И то, и то верно. Я была в гостях, можно и так сказать, потому что скоро я отправлюсь на родину, в Англию. А там буду работать на Хавьера.

— И что у вас за работа? — Гровс вытянул голову вперед, всеми чувствами своими ловя малейшие оттенки выражения ее лица, глаз, губ и ее слов.

— Самая важная на свете.

— То есть?

— Я — апостол Феникса. Моя работа — спасать мир.

НАСЛЕДИЕ ВЕРОНИКИ

2012, Панама


Прибыл стюард с их заказом, и Мэтт налил себе и Элу еще по чашке кофе. Сенека отпила диетической колы.

— Эл, откуда ты знаешь, что Вероника не уничтожила платка?

Эл достал из кармана блокнот и заглянул в свои записи.

— Как только мы вышли на сюжет о Веронике, то начали искать информацию о ней по всем источникам, включая тайную сеть.

— Что это такое? — заинтересовалась Сенека.

— Скрытая информация, которая не доступна обычным поисковым системам, таким как «Гугл» или «Яху». Тайная сеть в пятьсот раз больше Интернета, она включает в себя справочные библиотеки университетов и других учебных и научно-исследовательских институтов.

— Никогда не слышала о ее существовании.

Эл улыбнулся ей.

— Как и большинство людей. Так или иначе, собрав воедино различные древние записи на дюжине языков вроде греческого, латыни и арамейского, мы составили неплохое представление о Веронике и ее жизни, особенно о том, что связано с этой реликвией.

Он помолчал, налил в кофе сливок и откусил от пирожного.

— Мы нашли сообщение, что ее так впечатлило появление образа Христа на платке, что она не смогла заставить себя его уничтожить, как приказал ей ангел. Вместо этого она прятала его, пока ее жизнь не стала приближаться к концу. Тогда она совершила путешествие в Рим и подарила платок императору Тиберию. В следующий раз он всплывает как собственность четвертого папы римского, святого Климента I.

С этого момента мы мало что знаем о реликвии вплоть до 705 года и понтификата Иоанна VII. Есть упоминание, что тогда она была выставлена в старом соборе Святого Петра: папа Иоанн построил в нем так называемую часовню Вероники для ее хранения. В архивах Ватикана есть упоминание, что в 1011 году один из писцов занимал официальную должность хранителя полотна.После этого имеются спорадические упоминания плата и того, что он в Ватикане.

В 1300 году Бонифаций VIII демонстрировал его публике в начале так называемого Святого года. Тогда плат считался одним из Mirabilia Urbis,то есть чудес города. В течение следующих двухсот лет плат Вероники был одной из самых почитаемых реликвий христианства.

В последующие века он публично демонстрировался в день святой Вероники и в Страстную пятницу. Но в начале шестнадцатого века церковь переживала тяжелые времена и плат в числе других ценностей был продан папой Львом X, чтобы как-то улучшить финансовое положение разоренного Ватикана. Новым владельцем реликвии стал император Священной Римской империи и король Кастилии Карл V, и он отдал платок испанскому конкистадору Диего Веласкесу де Куэльяру, губернатору Кубы. Предполагалось нести его с собой при завоевании Нового Света, чтобы дикари-индейцы, которых предстояло обратить в христианство, узрели лик своего Спасителя. — Эл снова замолчал и доел пирожное.

— И? — спросила Сенека.

— И все, история обрывается. После этого было несколько поддельных платков, которые показывали в различных храмах Европы. Но нет доказательств, что какой-то из них настоящий. Насколько можно судить, плат Вероники исчез в 1517 году, когда им владел кубинский губернатор Веласкес.

Сенека посидела некоторое время молча, переваривая сообщенную Элом информацию.

— Хотела бы я, чтобы мы могли расспросить профессора Флореса. Судя по тому, как о нем говорил Даниель, я просто уверена, что он мог бы заполнить многие лакуны.

— Он еще может, — сказал Эл.

— Почему вы так считаете? — спросил Мэтт. — Я готов поспорить, что профессор мертв и похоронен в той свежей могиле на острове, рядом с парнем, назвавшим себя Иди Амин.

— Уверен, что вы правы, Мэтт, но мы, кроме того, провели еще одно исследование относительно Эль Ягуара. Оказалось, что он был одним из крупнейших авторитетов по завоеванию Мексики, и когда он решил выйти на пенсию и отправиться в закат на Исла де Сангре, то завещал всю свою коллекцию редких манускриптов и свои личные записные книжки библиотеке больницы Иисуса Назарейского в Мехико.

— Что такого особенного в этом месте? — спросила Сенека.

— Для начала, это самая старая действующая больница в обеих Америках. Что важнее, ее основал конкистадор Эрнан Кортес. Его останки похоронены в склепе в больничной церкви. На стене здания есть каменный знак, отмечающий место первой встречи Эрнана Кортеса с ацтекским императором Монтесумой Вторым. — Эл повернулся к Сенеке. — Похоже, ты совершила полный круг.

— Знать бы только, что это значит. — У Сенеки мелькнула одна мысль, она подошла к своему рюкзаку и, порывшись в нем, извлекла сложенный лист бумаги. Быстро просмотрев, она подняла его, как будто представляя доказательство суду. — Круг все сужается.

— О чем ты? — спросил Эл.

— Это твой список разграбленных могил. Помнишь, какое имя в нем под номером два?

Мэтт и Эл переглянулись и сказали одновременно:

— Иди Амин Дада.

Сенека кивнула и взглянула на Мэтта.

— И скажи мне, что это просто совпадение.

Он поднял руки, показывая, что сдается.

— Ладно, согласен, на этот раз прямо в точку.

— Значит, останки африканского диктатора похитили, — заговорил Эл. — Потом человек, заявляющий, что он Иди Амин, убил профессора Флореса, представился его именем и попытался убить вас двоих. Нельзя не предположить, что это как-то связано, но все равно слишком много непонятного.

— По-моему, прежде чем возвращаться в Майами, надо заехать в Мехико, — сказал Мэтт. — Я считаю, что нам нужно получить разрешение осмотреть фонд Флореса.

— Я могу договориться, чтобы мы получили доступ в библиотеку, — ответил Эл. — Министр здравоохранения Мексики — мой старый друг.

— Я не в восторге от идеи снова ехать в Мехико, — отозвалась Сенека. — Но если мы можем получить там хоть какие-то ответы…

Зазвонил ее мобильный телефон. Она взяла трубку и стала внимательно слушать.

— Спасибо. Я приеду, как только смогу. — Завершив звонок, она повернулась к Мэтту. — Придется тебе ехать в Мехико без меня.

— Что случилось? — спросил он.

Она перевела взгляд на Эла.

— Маму утром доставили в Мемориальную больницу Джексона. Она в реанимации.

— Что с ней?

— Пневмония. — Сенека нажала в телефоне на иконку списка контактов и прокрутила список номеров. — Я возвращаюсь в Майами немедленно.

— Мэтт, поезжай в Мехико. — Эл взял Сенеку за руку. — Я еду с тобой.

— Нет, тебе необязательно. Я справлюсь.

— Знаю, что справишься, — сказал Эл. — Но я тоже хочу поехать. Я договорюсь о билетах. Кроме того, я хочу убедиться, что за Брендой ухаживают наилучшим образом. Может быть, понадобится сменить врача. Деньги не имеют значения.

Сенека отвернулась и сделала шаг в сторону. Она не хотела больше никаких милостей от отца, она и так зависела от него сильнее, чем ей хотелось бы.

Эл уже говорил с кем-то по телефону, заказывая билеты на самолет.

Мэтт взял Сенеку за руку.

— Эл просто хочет помочь.

Она понимала, что он прав.

— С твоей матерью все будет в порядке?

Ответить Сенека не могла, потому что еле сдерживала слезы. Просто закрыла глаза и пожала плечами.

ПИКАРУН

2012, Майами


Приземлившись в международном аэропорту Майами, Сенека отыскала свою машину и поехала прямо в Мемориальную больницу Джексона. Они с Элом прилетели одним рейсом, но его машина находилась на другой стоянке. Они должны были встретиться в больнице. Они обсуждали вариант, при котором Эл задерживается в Панаме, чтобы быстро съездить на остров и получить генетический материал трупа для его идентификации. Но Эл сказал, что это можно отложить. В конце концов, труп никуда не уйдет. Эл намеревался вернуться, как только состояние Бренды стабилизируется, либо…

Ей не хотелось думать об этом.

Когда она вошла в холл на втором этаже северного крыла, был час посещений, и Джексоновскую больницу наполняла толпа людей. Сенека задержалась в дверях двухместной палаты матери. Утром Бренду перевели сюда из реанимации. Хорошая новость!

Первую кровать занимала женщина с длинными седыми волосами, похожими на паутину. Сенеке они напомнили бороды мха, свисающие на юге со старых дубов. Ее бледная кожа туго обтягивала выступающие кости. Проходя мимо наполовину задернутой занавески, окружающей кровать, Сенека поймала единственный взгляд, но его было достаточно, чтобы ее дернул острый укол сострадания.

На дальней кровати спала ее мать.

— Мама, — прошептала Сенека, хватаясь за ограждение сбоку кровати. Бренда не открыла глаз и никак не отреагировала на звук ее голоса. Тонкую, как бумага, кожу ее хрупких рук покрывало множество темно-фиолетовых синяков. Даже малейший ушиб оставлял на ней след почти навсегда. Сенека знала, что ноги матери под простыней и одеялом покрыты такими же пятнами. Преднизон — прекрасное лекарство, но из-за этого побочного эффекта мать выглядела так, словно ее избили. След оставался от любого соприкосновения, например с ножкой стола.

С поливиниловых мешков, прицепленных к шесту с четырьмя крючками, свисал клубок трубок. Попискивающие, жужжащие и молчащие мониторы отслеживали жизненные показатели Бренды и содержание кислорода в ее крови. Кислород подавался через другой набор трубок, чем-то подобным был оснащен насос в аквариуме Сенеки. Несмотря на дополнительную подачу кислорода в легкие, каждый вдох Бренды был затруднен и сопровождался громким влажным хрипом. Сенека почувствовала кислый запах, который не могли замаскировать даже испарения лекарств и антисептиков. Она подумала, что этот человеческий запах исходит от умирающих клеток.

Она обошла кровать, прикоснулась к холодной щеке матери, потом уселась на стул для посетителей, решив дожидаться, пока мать проснется, сколько бы времени это ни заняло. Она откинула голову назад и закрыла глаза.

«Боже, смерть — это так страшно…»

Из глубины живота до самых кончиков пальцев распространилось болезненное ощущение. Ее переполняли образы, неверные и мелькающие, как на старой кинопленке. Ей было холодно, но через какую-то трещину памяти она ощущала жар крови Даниеля, сочащейся между ее пальцами и заливающей ее, чувствовала, как, высыхая, кровь становится липкой, а потом твердеет и запекается на ее коже. Вспышка — и она видит последние секунды жизни самозванца с острова: его тело сжимается в конвульсиях, в глазах белизна смерти, теряется контроль над функциями организма, и все это под шумное дыхание матери.

Боясь потерять контроль над собой, Сенека встала и вышла в ванную комнату. Она не хотела будить мать, да и Эл должен был прибыть с минуты на минуту. Он не мог отстать от нее надолго, и она предпочитала, чтобы он не застал ее рыдающей.

Сенека села на унитаз, обхватила себя руками и плакала, пока не излила последнюю каплю слез. Встав, она подошла к раковине, нагнулась, избегая смотреть в зеркало, и поплескала водой в лицо. Подняв голову, она услышала громкий мужской голос.

— Бренда Хант, вы слышите меня? Просыпайтесь.

Это не был голос Эла. «Наверное, врач».Она хотела поговорить с ним.

Сенека вытерла воду с лица и, уже положив руку на дверную ручку, услышала.

— Где ваша дочь?

Она осторожно приложила ухо к двери.

Мать что-то пробормотала, но она не разобрала ни слова.

— Я друг вашей дочери. Она была здесь. Наверное, я с ней разминулся. Я приезжал на ее квартиру, но, похоже, она переехала. Где она живет сейчас? Я хочу к ней зайти.

— Ты покормил Пикаруна?

Возникла пауза, Сенека понимала, что человек не знает, о чем говорит ее мать. Пикарун был африканским серым попугаем, он жил у них много лет назад. Его назвали пиратским словечком, означающим плута.

— Пика что? — Из голоса исчезла вся мягкость. — Скажите мне, где сейчас живет ваша дочь?

— Пикарун. Когда мы с ним разговариваем, он совсем как человек. — Голос Бренды был тих и слаб. — Не заметишь разницы.

— Черт, — сказал мужчина, и Сенека расслышала, как он стукнул кулаком по какой-то твердой поверхности. — Это бесполезно. — Судя по шагам, он бросился вон из комнаты.

Сенека тихо нажала на ручку, приоткрыла дверь и выглянула в проем. Когда она бесшумно подошла к кровати, пустые глаза Бренды смотрели на нее не отрываясь. Хотя она и была уверена, что мать ее не понимает, Сенека считала нужным объяснить ей, почему уходит.

— Мне надо идти, мама. У меня проблемы. Когда этот человек спустится на парковку, он увидит, что моя машина еще там, и вернется, чтобы найти меня. — Она перегнулась через ограждение кровати и поцеловала мать в щеку.

— У нас есть свежие фрукты для Пикаруна?

Краем глаза Сенека заметила движение. Повернувшись, она увидела, как под занавеской появились брюки и ботинки мужчины, широко шагающего в ее сторону. Она нырнула за кровать и присела, каждый ее нерв напрягся до предела.

СЕСТРА АНХЕЛИКА

2012, Мехико


— Мы ожидали вас, сеньор Эверхарт, — протянул руку мужчина. — Я доктор Доминго, главный администратор больницы Иисуса Назарейского.

— Рад знакомству, — сказал Мэтт, обмениваясь с ним рукопожатием. Он прилетел из Панамы в международный аэропорт Хуарес ближе к вечеру, зарегистрировался в отеле «Торре Линдависта» и взял такси до больницы.

— У вас, наверное, друзья на самом верху, — улыбнулся Доминго, демонстрируя зубы под тонкими, словно нарисованными, усиками. Зубы у него были хорошей формы, но пожелтевшие. Он был на несколько дюймов ниже Мэтта и массивнее, по крайней мере, фунтов на пятьдесят.

— Почему вы так думаете? — от него сильно пахло табаком, и Мэтт предположил, что зубы пожелтели от многолетней привычки к курению. Он никогда не понимал, как врач может курить.

— Доступ к фонду профессора Флореса почти всегда закрыт, обычно он зарезервирован для аспирантов, работающих в университете над докторской диссертацией. Большинству нужно делать заказ за несколько месяцев, чтобы получить время для работы с ним. Вы первый на моей памяти не ученый, которому разрешили ознакомиться с фондом Флореса. Причем это разрешение было получено всего за несколько часов.

— В таком случае я смущен такой честью. — Они стояли в офисе Доминго на пятом этаже административного крыла больницы. — Вы мне поможете?

— Нет, я скоро должен начинать обход. Но у меня есть для вас ассистент. — Доминго подошел к столу и нажал кнопку селектора. — Пожалуйста, пригласите сестру Анхелику.

Чуть погодя дверь офиса открылась и вошла женщина, которой Мэтт дал бы на вид лет тридцать пять. Она была одета в форму медсестры, среднего роста, коротко подстриженные черные волосы обрамляли ангелоподобное лицо. Но внимание Мэтта привлекли ее темные глаза, казалось, впитывавшие и излучавшие свет.

— Это сестра Анхелика. Она поможет вам работать с фондом Флореса.

— Мне очень приятно, сеньор Эверхарт, — монахиня протянула ему руку. — Я с наслаждением читала все ваши романы и ожидаю новой книги в серии про Сариэль.

— Спасибо. — Он подумал, что ей дали самое подходящее имя, во всяком случае, внешность у нее вполне ангельская. — Вы читали мои книги на испанском или на английском?

— На английском. Я совершенно уверена в том, что перевод более чем адекватен, но я не верю, что кто-либо способен точно передать на другом языке оригинальный авторский стиль и все нюансы.

— Не могу ничего сказать. Я говорю только по-английски. Если хотите, буду рад подписать ваши экземпляры книг, прежде чем уеду.

— Мне бы этого хотелось.

— Если вы готовы, мистер Эверхарт, сестра Анхелика покажет вам дорогу и откроет для вас библиотеку.

— Еще раз благодарю, доктор Доминго. — Они вновь обменялись рукопожатием. — Спасибо, что уделили мне время.

— Надеюсь, вы найдете то, что ищете.

Мэтт и сестра Анхелика вышли из офиса.

— Давайте доедем до цокольного этажа на лифте. — Она повела его через холл. — Библиотека для служебного пользования, так что отвлекать вас никто не будет.

— Отлично. — Вслед за ней Мэтт подошел к лифтам. Он очень надеялся, что больничный запах антисептиков уменьшится, хотя бы когда они доберутся до библиотеки. — Я очень признателен, что вы нашли время помочь мне. Вы давно в этой больнице? — они вошли в лифт.

— Пять лет.

— Вы из Мехико?

— Нет, из Санта-Моники. Я родилась в Южной Калифорнии. Моя семья происходит из Мексики, но отец и мать родились в Соединенных Штатах. Я выросла как типичный американский тинейджер, любила серфинг и ела чизбургеры.

Двери лифта с шипением раскрылись на цокольном этаже.

— Удивляюсь, почему Флорес завещал свою коллекцию больнице, а не университету.

— Это был знак признательности. Дочь профессора чуть не утонула, с ней произошел несчастный случай на водных лыжах. Она лежала здесь больше двух месяцев, за ней ухаживали до самой ее смерти, и сразу после этого доктор Флорес вышел на пенсию. Он посещал ее каждый день.

— А что миссис Флорес?

— Она умерла много лет назад.

Пройдя до конца коридор с кафельным полом, они остановились перед большой деревянной дверью.

— Это вход в библиотеку Флореса.

Мэтт заметил на двери знак со словами «No Entre»,выписанными золотым рукописным шрифтом. Металлические полосы и шляпки гвоздей, усиливавшие старинную дверь, потускнели и потемнели от времени.

Сестра Анхелика достала из кармана ключ и отперла дверь. Внутри она щелкнула выключателем на стене, и испанские люстры над головой осветили комнату.

Библиотека представляла собой квадрат со стороной около тридцати футов. Полки от пола до потолка были заставлены сотнями книг и рукописей, стены обшиты роскошными темными панелями, пол выложен бордовой мексиканской плиткой. Посредине стояли два обращенных друг к другу стола, на одном компьютер, монитор и лазерный принтер.

— У профессора Флореса была огромная коллекция книг по истории, в основном о завоевании Мексики, большинство из них редкие и невосполнимые. Кроме того, он хранил тысячи личных дневников и записных книжек с записями за всю тридцатилетнюю карьеру в университете Мехико. С помощью перекрестных ссылок мы можем найти большую часть задокументированной им информации.

— Это немного облегчит нам работу, — взгляд Мэтта блуждал по комнате. — Я завидую его коллекции. Это собрание, без сомнений, бесценно для истории Мексики.

— Что именно вы ищете?

— Честно говоря, я и сам не вполне знаю. Но я придумал, с чего начать.

— Скажите мне, — она жестом предложила ему садиться за стол, и сама заняла место за компьютером.

— Уверен, вы знаете о священной реликвии, которая называется «плат Вероники»?

— Разумеется.

— Почему-то я догадывался, что это вас не озадачит. — Она явно подавила улыбку, тогда он прокашлялся и продолжал: — Так или иначе, у меня есть основания полагать, что плат Вероники имел некоторое отношение к истории Мексики, точнее, ко времени завоевания Ацтекской империи. У меня есть подозрение, что плат привезли в Новый Свет.

— Интересное предположение, но я всегда считала, что этот артефакт находится в Ватикане. На чем основана ваша теория?

В течение следующих пяти минут он пересказал ей историю платка в том виде, какой придали ей изыскания Эла.

— Мы проследили реликвию до Диего Веласкеса де Куэльяра, губернатора Кубы, который, предположительно, владел ею в 1517 году. Дальше мы о нем ничего не знаем, похоже, плат пропал.

— Тогда давайте начнем с Веласкеса. О нем должно быть много информации.

Мэтт подошел и встал позади ее стула, а она вывела на монитор компьютера поисковый интерфейс и ввела имя губернатора. Через несколько секунд появился список ссылок.

— Я так и думала. Упоминаний о Веласкесе много. Давайте увяжем имя с реликвией. — Она заполнила несколько дополнительных полей. — Введем «Плат», «Вероника», «реликвия», «образ Иисуса» и еще несколько вариантов.

На этот раз поиск ссылок был быстрее, а их список — короче. Сестра Анхелика просмотрела его и прошла по некоторым ссылкам. Поскольку все они были на испанском, Мэтт оказался в роли наблюдателя, ожидающего, когда она скажет, как продвигаются дела.

Просмотрев три страницы результатов, она вернулась на первую и перечитала одну из ссылок.

— Так, пусть это некоторая натяжка, но тут есть декларация грузов с одного из кораблей, которые Веласкес снарядил для экспедиции Кортеса с Кубы в Мексику. Это было в том самом году, о котором вы говорили, — в 1517-м.

— И что там?

— Только то, что среди личных вещей Кортеса значится реликварий, и в нем некий предмет культа. Ему дал его губернатор.

— Но мы не знаем, что это?

— Нет, но еще есть ссылка на дневник испанского офицера, сопровождавшего Кортеса в Мексике. Видимо, в дневнике есть упоминание о реликвии, преподнесенной Кортесу губернатором Кубы.

— Наконец чего-то добились.

Сестра Анхелика сделала заметку на листке блокнота, вырвала его, потом встала и подошла к книжным полкам.

— Все книги профессора Флореса каталогизированы и хранятся в архивных ящиках, — ее палец пробежал вдоль ряда ящиков на уровне плеча. — Это здесь.

Она вынула ящик, открыла его и сверила три или пять идентификационных карточек, лежащих внутри, с ярлыком ящика. Перенеся его на стол, она выдвинула ящик стола и вынула пару хирургических перчаток. Натянув их на руки, она аккуратно достала книгу — маленький, переплетенный в темную кожу томик, по формату примерно как паспорт и в полдюйма толщиной. Взглянув на свою заметку, сестра Анхелика с огромной осторожностью раскрыла дневник. Разделяя страницы с помощью ножа для бумаг, она листала его, пока не нашла нужное место. Она погрузилась в чтение.

— Офицер называет реликвию «imageп verdadera»,это означает истинный образ.

— Это может быть плат?

Она посмотрела на него и пожала плечами.

— Может — да, а может — нет.

— А что это? — Мэтт указал на кусочек пожелтевшей бумаги, торчащий из дневника.

Сестра Анхелика перевернула страницы ножом для бумаг, показалась маленькая сложенная блокнотная страничка.

— Это, наверное, одна из заметок профессора Флореса. Бумага похожа на ту, которую он всегда использовал. Я уже находила такие листки с его заметками, заложенные в книги.

— Давайте взглянем.

Она аккуратно развернула листок. На нем было несколько строк, написанных карандашом. Сестра Анхелика посмотрела на Мэтта с широкой улыбкой.

— Это запись Флореса, датирована 1981 годом, тут написано: «Позвонить Уильяму Гровсу, подтвердить насчет плата Вероники».

— Уильяму Гровсу?

Монахиня оторвалась от заметки профессора Флореса.

— Это фабрикант-миллиардер?

— Да… — выдавил Мэтт. Он был сбит с толку и не мог понять, что означает совпадение: фирма «Гровс Авионикс» взяла на себя ответственность за уничтожение его лодки, а теперь запись Флореса связывает Гровса с платком. Какая-то тонкая нить соединяла все это воедино. — Можно получить ксерокопию этого листка?

— Разумеется. — Она встала и подошла к копировальному устройству на столе в углу. — Вы думаете, это и есть то, что вы искали?

— Может быть. Пару кусочков головоломки это уж точно ставит на место. — Дожидаясь, пока она скопирует записку, он сказал: — По дороге сюда я видел камень в наружной стене здания, отмечающий место, где впервые встретились Кортес и Монтесума II.

— Да, у нас под ногами сама история. В больничной церкви была могила великого конкистадора Кортеса. Он умер в Испании, но потом его останки перевезли сюда. Таково было его предсмертное желание.

— Что вы имеете в виду, говоря, что могила там была?

Она повернулась к нему лицом.

— Вы, наверное, не слышали.

— Не слышал о чем?

— Две недели назад его могила была вскрыта и останки украдены.

НАЧАЛО КОНЦА

2012, Майами


Мужчина подошел к кровати, по другую сторону которой пряталась Сенека. Говоря преднамеренно громко и медленно, он произнес:

— Бренда. Как вы себя чувствуете? Дышится немного легче?

Сенека услышала жужжание моторчиков, и головная часть кровати приподнялась.

— Вы можете сесть?

Голос был другой, он не принадлежал человеку, который вторгся сюда несколько минут назад. Сенека слегка расслабилась, поняв, что на этот раз пришел врач.

— Доктор? — она встала, вертя в руке сережку в виде маленького золотого колечка, которую вынула из правого уха.

Он, кажется, несколько остолбенел от ее внезапного появления.

— Извините. Не хотела вас напугать. Я просто потеряла сережку и искала ее на полу, когда вы вошли, — она надеялась, что это звучит убедительно и что ее нервозность не выдаст обмана. — Полагаю, мы еще не познакомились. Я Сенека Хант, дочь Бренды, — она протянула руку через кровать.

— Доктор Глейзер. Я консультировался с доктором Харрисом, лечившим вашу мать в доме престарелых. Я пульмонолог.

— Доктор Харрис? Ее лечил доктор Лю.

— Наверное, доктор Харрис принял у него некоторых пациентов.

— О, ну ладно, приятно познакомиться. Как дела у моей матери?

— Я как раз собирался послушать ее легкие, — он просунул ладонь под плечо Бренды, чтобы поддержать ее. — Присядьте.

Бренда ухватилась за перила кровати и рывком выпрямилась.

— Хорошая девочка. А теперь глубоко вдохните, — на какое-то мгновение стало тихо, тяжелого дыхания Бренды было не слышно.

Доктор наклонился и стал переставлять свой стетоскоп с места на место на спине Бренды, внимательно прислушиваясь. Через минуту он снял его.

— Ладно, это все, — он нажал кнопку и опустил голову кровати в промежуточное положение. — Через некоторое время медсестра поможет вам сесть в кресло. Тогда вы сможете посмотреть в окно.

— Так как она?

Вместо ответа он похлопал Бренду по руке.

— Доктор Харрис придет попозже посмотреть вас. — После этого он обратил внимание на Сенеку и сказал негромко: — Поговорим за дверью?

Сенека пошла за ним, окинув взглядом холл в надежде, что предыдущий посетитель еще не вернулся. Ей нужно было узнать о состоянии матери, но также и не мешкая уходить из госпиталя.

— Я скажу вам, что, несмотря на Альцгеймер, у вашей матери сильный организм. — Он перекинул стетоскоп через шею. — Позавчера я думал подключить ее к искусственной вентиляции, но, к нашему удивлению, она выкарабкалась сама. Пневмония может быть чрезвычайно опасна для больных эмфиземой.

— Так она поправится? — Сенека не переставала оглядывать холл. Врач нахмурился.

— Мисс Хант, вы понимаете, что болезнь прогрессирует. Она не исчезает и не становится легче.

В его голосе слышалось сочувствие, и Сенека оценила его чуткость. Она кивнула.

— В конце концов, напряжение станет чрезмерным либо для ее легких, либо для ее сердца. Это был сигнал.

Она поймала себя на том, что шепчет молитву.

— Я знаю, знаю, — Сенека понимала, куда он клонит. Он не хотел прямо говорить, что ее мать захлебывается жидкостями собственного организма, что она долго не протянет, что удача — уже то, что ей удалось пережить этот приступ и что дальше может стать только хуже — в общем, что это начало конца.


Сенека стояла в дамской комнате главного вестибюля. Она не решалась выйти к машине, в уверенности, что за ней следят. И где черти носят Эла? Когда они разделились в аэропорту, он сказал, что заберет свою машину и поедет прямиком в больницу.

Сенека вытащила из сумочки телефон, нажала в списке контактов имя Эла и приложила трубку к уху. Не услышав гудка, она посмотрела на дисплей. «Звонок не проходит». Черт. Это здание словно крепость. Нет сети. Выйти наружу и позвонить с телефона-автомата ей показалось слишком опасно. Надо найти другой способ дозвониться до Эла. Может быть, она найдет телефон в одной из палат?

Собрав всю свою смелость, она вышла из туалета и направилась к лифту. К ней подошли три женщины и один мужчина, они тоже стали ждать, когда откроются двери. Ее пульс участился. Она понятия не имела, как выглядел тот человек в палате матери. Он вполне мог оказаться незнакомцем, стоящим рядом с ней. Выяснить это не было никакой возможности.

Когда дверь наконец открылась, Сенека вошла внутрь и нажала кнопку третьего этажа, намеренно избегая этажа, где лежала мать. Услышав, что две женщины разговаривают между собой, она решила, что они пришли вместе.

— Второй, пожалуйста, — сказала одна из них.

Сенека нажала на кнопку с цифрой «два». Мужчина не сказал ничего, как и третья женщина. Лифт остановился на втором этаже и подруги вышли. Когда дверь опять закрылась, Сенека была рада, что не осталась наедине с мужчиной. Все равно, когда лифт стал подниматься, она затаила дыхание. Поездка до третьего этажа занимала не более пяти секунд, но показалась вечностью. Не решаясь взглянуть на попутчика, она смотрела на дверь, опустив одну руку в сумочку и обхватив рукоятку «леди Смит».

В конце концов лифт остановился и двери открылись. Сенека посмотрела по сторонам и пошла по холлу, быстро оглянувшись на ходу. Мужчина вышел, но, кажется, не пытался следить или идти за ней. Он медленно шел, осматривая одну за другой двери палат, как будто искал нужный номер.

Сенека заглянула в несколько палат, наконец нашла ту, обитатель которой спал. Вторая кровать пустовала. Она подошла к тумбочке у пустой кровати. Положив сумочку на койку, она достала свой мобильный, нашла номер Эла и начала набирать его на базовом больничном телефоне.

Неожиданный толчок в спину заставил Сенеку выронить трубку. Она сразу поняла, кто это.

— Ведите себя тихо, и никто не пострадает.

У Сенеки перехватило дыхание, голос за спиной выбил ее из колеи.

Это была женщина.

ШАМПАНСКОЕ

2012, Майами


Сенека повиновалась приказу. Обвернувшись, она увидела лицо женщины, держащей ее на мушке.

— Это вы были в лифте. — Она поняла, что не того подозревала. — Кто вы? Зачем вы это делаете?

— Тихо. — Женщина бросила быстрый взгляд на спящего пациента.

Сенека покосилась на свою сумочку, вспомнив про «леди Смит».

Это не укрылось от внимания женщины. Она взяла сумочку и заглянула внутрь.

— Ух ты! — заметив оружие, она посмотрела в глаза Сенеке. — Пока вы будете сотрудничать, я не сделаю вам больно, и вашей матери не причинят вреда. Выполняйте в точности все, что я скажу. Сейчас мы с вами выйдем в коридор и спустимся на лифте в вестибюль. Потом выйдем наружу и сядем в машину, которая нас ждет. Никаких внезапных движений — или вы никогда больше не увидите свою мать. Ясно? — она взмахнула пистолетом. — А теперь пойдем.

Сенека кивнула. Женщина, не спуская ее с прицела, замаскировала свой маленький пистолет свитером. Сенека вышла из комнаты, похитительница — следом за ней.

Они спустились на лифте вместе с молодой парой. Потом прошли по обширному вестибюлю и через главные двери вышли в портик с колоннадой перед госпиталем. Остановившись возле мусорного контейнера, женщина выбросила сумочку Сенеки.

— Она вам не понадобится.

Их ожидал черный лимузин. Из задней двери вышел человек.

— Привет, Сенека. — Он придержал для нее дверь.

— Карлос? — она узнала лицо технического ассистента с ТВ Мехикали и у нее перехватило дыхание.

— Зовите меня на языке науатль. Я Койотль. Залезайте.

Сенека села на заднее сиденье, он уселся рядом. Она дрожала от страха, но скоро страх сменился гневом.

Женщина заняла место напротив них и закрыла окошко в перегородке, отделяющей пассажирский салон от водителя. Машина тронулась.

— Отличная работа, — кивнул Карлос женщине. — Он будет доволен. — Он повернулся к Сенеке. — Я рад представить вам мою коллегу Илзе.

Мысли Сенеки споткнулись об это имя. «Илзе — как Илзе Кох, Бухенвальдская ведьма? Этого не может быть. Илзе Кох умерла… Иди Амин тоже умер задолго до того, как Сенека встретила его на острове».

— Я ничего не понимаю. — Она посмотрела на Карлоса, кипя яростью. — Черт побери! Это ты убил Даниеля. Ублюдок! — Резко нагнувшись, она ударила его кулаком по щеке.

Карлос отреагировал быстро: завернул ей руки за спину, пригнул ее голову к коленям и стал выкручивать запястья, заставив ее вскрикнуть от боли.

— А, больно? Советую успокоиться, не то станет больнее. — Он опять дернул ей руки. — И я сказал: называть меня на науатле. Койотль.

Сенека прикусила губу и почувствовала во рту вкус крови.

— Отпусти.

— Не будешь больше этого делать, хорошо?

Она кивнула.

— Клянись могилой твоего дорогого Даниеля.

Сенека заставила себя не пытаться вырваться.

— Клянусь. — Она не смогла заставить себя произнести «могилой Даниеля».

Карлос еще раз дернул, потом медленно разжал хватку.

— Садись. Спокойно.

Сенека выпрямилась и подвигала плечами, чтобы привести в порядок руки.

— Что все это значит? Куда вы меня везете? — Ей пришло в голову, что они хотят увезти ее подальше от свидетелей, а потом убить.

— Что ж, давайте считать, что вы выиграли отпуск на Багамах, — сказала Илзе. — Разве это не удача?

— Да пошла ты, — Сенека сразу же пожалела, что не сдержалась.

— Мне нравится ваш боевой дух, — ответила Илзе. — Вы напоминаете мне меня. Я бы предпочла познакомиться в более цивилизованных условиях. Для вас же будет лучше, если не будете сопротивляться. — Она положила пистолет на колени, как бы ставя точку, и извлекла из бара бокал для шампанского. — Не вижу, почему бы нам не путешествовать с шиком. Шампанского?

Карлос достал бутылку «Круг брют» и откупорил ее. Из горлышка полилась пена. Он наполнил бокал и протянул его Сенеке.

Она покачала головой.

— Ну же, не будьте занудой, — подзадорила Илзе. — Убеди ее.

Он снова протянул ей шампанское.

— Выпейте в память о вашем любезном.

«Сукин ты сын», — подумала Сенека. Сама мысль о том, чтобы пить с ними, будила в ней гнев, но она не решалась показать это. Она взяла бокал, и он наполнил два других.

Сенека обратила внимание, что машина замедляет движение перед светофором. Нет, добром она не подчинится. Сейчас ей требовалась материнская бесшабашность.

— Ваше здоровье, — сказала Илзе. Машина остановилась.

Сенека подняла бокал и выплеснула шампанское Илзе в лицо. В то же мгновение она извернулась и схватилась за ручку двери.

— А вот это ошибка. — Илзе опустила рукоятку пистолета на затылок Сенеки.

ПЕРЕВОД

2012, Майами


Эл уселся на пассажирское сиденье своего автомобиля и расстегнул портфель. Туда он при вылете из Панамы положил сотовый телефон. Он пообещал Сенеке в аэропорту Майами встретиться с ней в больнице, но задержался, чтобы заправиться и снять в банкомате немного наличных. Сенека, наверное, удивляется, почему его нет так долго. Возможно, даже думает, что он бросил ее снова и решил не приезжать. «Это в его духе», — может подумать она.

Он взял телефон и нажал кнопку. Как только тот поймал сеть, Эл услышал короткий сигнал: уведомление о голосовом сообщении. Он набрал код, чтобы воспроизвести его и услышал женский голос на заднем плане, произнесший:

— Ведите себя тихо, и никто не пострадает.

Эл вдавил педаль газа и одновременно увеличил громкость на телефоне. Он дослушал запись до слов: «А теперь пойдем», потом наступила тишина.

«Господи боже, ну почему я не включил телефон сразу после приземления?»

Эл был всего в нескольких кварталах от Джексоновской больницы. Вскоре он остановил машину под госпитальной колоннадой и выскочил наружу, толкнув человека в кресле-каталке и санитара.

— Извините.

Ворвавшись в двери больницы, он через весь вестибюль крикнул женщине за столом информации:

— Вызовите охрану. Быстро!

Женщина остолбенела и воззрилась на него, открыв рот. Эл почти добрался до ее стола, когда навстречу ему выскочил человек в униформе, держа руку на пистолете в кобуре.

— Стойте здесь, — охранник стукнул по рации, висящей на плече. — Желтый код, главный вестибюль.

— Все в порядке, я не угроза. Мою дочь похитили. Закройте госпиталь, его надо обыскать. Они могут еще быть в здании.


Эл стоял в офисе начальника охраны больницы. Достучаться до умов охраны и администратора госпиталя оказалось нелегко и заняло немало драгоценного времени. Однако ничего не поделаешь. Возможность была упущена. Даже прослушав послание от Сенеки, автоматически отправленное на его голосовую почту, они не желали верить, что ее похитили. Наконец вмешался ИЛИОН и не только пресек все их вопросы, но и добился полного устранения препятствий и доступа ко всему, что может затребовать Эл.

Впечатленные удостоверением Эла, охранники теперь прилагали столько усилий, чтобы успокоить его и заслужить его одобрение, что это становись уже неловко.

Эл посмотрел на часы, прикидывая, какой объем видеозаписи с камер наблюдения придется просмотреть.

— Покажите мне последний час с каждой камеры.

Охранник изобразил пистолет, подняв большой палец и направив указательный на Эла.

— Уже сделано.

Видеозапись почти мгновенно перескочила на час назад, это показывал цифровой индикатор времени в кадре. Изображение с каждой камеры выводилось на одну из клеток на большом плоском экране. Клеток в каждом кадре было шестнадцать, и на экране последовательно сменяли друг друга несколько кадров, задерживаясь настолько, чтобы наблюдатель успевал рассмотреть все клетки. Эл пристально вглядывался в экран. Его расчет времени оказался верен, и на паре кадров он заметил Сенеку на парковке, она выходила из машины.

— Здесь. Поставьте на паузу, — он показал машину на экране. — Пусть кто-нибудь выйдет наружу и посмотрит, здесь ли она еще, — он снова посмотрел на часы. — Это было сорок две минуты назад.

— Сейчас сделаем. Я лично позабочусь. — Начальник охраны занялся пультом видеонаблюдения.

— Хорошо, запускайте воспроизведение. — Через несколько секунд Эл увидел Сенеку в вестибюле. — Стоп. Хороший кадр. Распечатайте, пожалуйста, в нескольких экземплярах и покажите каждому из ваших работников, кто сейчас находится на службе. Пусть посмотрят на нее и вспомнят все, что с ней связано, даже самые обыкновенные вещи.

— Не уверен, что мы сможем опросить каждого. Через десять минут кончается смена у медсестер.

— Выполняйте.

Начальник охраны проинструктировал одного из своих людей, находящихся в комнате, потом вернулся к пульту видеонаблюдения.

На экране сменялись картинки с разных камер: Сенека вышла из лифта на третьем этаже, Сенека идет через холл обратно, за ней какая-то женщина, Сенека в вестибюле, Сенека под колоннадой…

— Стоп. — Эл рассмотрел, как женщина, идущая за Сенекой, выбросила что-то в мусорный контейнер, похоже, сумочку. — Быстро пошлите туда кого-нибудь.

Офицер передал команду по рации.

— Поставьте на паузу. — Эл рассмотрел черный лимузин «роллс-ройс», остановившийся под колоннадой. — Замедлите, пожалуйста.

Из автомобиля вышел человек. Эл не мог разглядеть лица Сенеки, но, кажется, при виде его она остановилась, как если бы его знала. Женщина обернулась и огляделась. Хороший кадр, где есть они оба. — Остановите. Распечатайте несколько экземпляров снимка этих мужчины и женщины. Их тоже показывайте людям.

Вернулся охранник и гордо доложил, что машина Сенеки по-прежнему на стоянке.

— Ладно, смотрим запись дальше, но в замедленном воспроизведении. — Наклонившись к монитору, Эл наблюдал, как лимузин отъезжает. — Да. Остановите вот здесь. Отлично. — В кадре был виден номерной знак автомобиля. — Увеличьте. — Буквы и цифры оказались в фокусе. Эл достал телефон. — Здесь сеть берет?

— Конечно, — ответил охранник, — ретранслятор направляет сигнал в центр безопасности.

Эл позвонил в ИЛИОН и передал номер машины.

В комнату видеонаблюдения вошел еще один охранник и выложил на стол перед Элом женскую сумочку.

— Получите.

Начальник указал на монитор.

— Хотите смотреть дальше?

— Нет, я думаю, достаточно.

В дверях появился администратор больницы.

— Вы получили все, что нужно?

— Надеюсь. — Телефон Эла зазвонил. Он поднес трубку к уху. — Палермо. — С минуту он слушал голос сотрудника ИЛИОН, потом нажал отбой. Посмотрев на полные любопытства лица людей в комнате, пояснил: — Номер поддельный. Видимо, они понимали, что попадут на камеру. Они не учли только, что Сенека уронит трубку, и на мой телефон придет голосовое сообщение. Это наша единственная ниточка.

— Сожалею, что больше ничем не можем помочь, мистер Палермо, — администратор повернулся к дверям. — Я возвращаюсь в свой кабинет. Если можем еще чем-то быть полезны, только скажите.

— Спасибо. Я ценю ваше сотрудничество. Полицейский департамент округа Майами-Дейд пришлет детектива, он, видимо, захочет просмотреть видеозаписи еще раз.

— Не проблема.

Эл сокрушенно вздохнул.

— Извините, джентльмены, мне нужно сделать еще один звонок. — Он снова раскрыл телефон и нашел в списке контактов нужный номер.

— Мэтт, это Эл. Слушай, не знаю, что за гадюшник вы с Сенекой разворошили, но он оказался опаснее, чем мы думали. Ее похитили. Я подключил ИЛИОН и полицию. Может, и ФБР вмешается, но пока мы ничего не добились.

— Черт. Она цела?

— Не знаю. Камера записала, как ее увозили из больницы. Мы задействуем специальные программы распознавания лиц, но если фотографий похитителей нет в системе, все будет впустую. В одном я уверен: кто бы это ни устроил, его очень хорошо финансируют.

— Эл, я на самом деле уже собирался позвонить вам. Я тут кое-что нашел. Похоже, это все связано с Уильямом Гровсом и Консорциумом Гровса. Вы говорите, хорошо финансируют… — Несколько минут он рассказывал Элу об ограблении могилы Кортеса, о записке профессора Флореса с упоминанием Уильяма Гровса и о том, как консорциум связан с потоплением его лодки.

— Возможно, мы приблизились к ответу на вопрос «кто», но по-прежнему не понимаем, зачем.

— Есть еще какие-нибудь зацепки?

— Мы нашли сумочку Сенеки. Она у меня. — Эл раскрыл сумочку и начал перебирать содержимое. — Бумажник, ключи, щетка, кредитные карточки, печально известная фотокамера из катакомб, о которой ты мне говорил.

Эл нажал на кнопку, включающую камеру, потом на воспроизведение.

— И она еще работает. — На экране появился последний снимок Сенеки. Эл всмотрелся в него. — Подожди-ка, Мэтт.

Он помнил, что Сенека говорила ему о граффити в исправительной колонии на острове и о том, как она не смогла найти это место на следующий день, когда они уезжали. Она хотела сделать снимок. Тем не менее она сфотографировала надпись на стене, означавшую по-испански: «Иисус наш спаситель». Однако на снимке он увидел совсем другое.

Эл посмотрел на бэйджик с именем на груди ближайшего охранника. «Феликс Морено».

— Извините, Феликс. Вы говорите по-испански?

— Да, сэр.

Он показал ему камеру.

— Взгляните. Можете перевести мне надпись?

Вытянув шею, тот несколько секунд рассматривал экран.

— Написано: «Спали сей плат огнем».

ПРЕКРАСНЫЙ ЦВЕТОК

2012, Багамы


Сенека раскрыла глаза и обнаружила, что сидит в хвосте небольшого реактивного пассажирского самолета, и самолет летит. В иллюминаторе она видела глубокую синеву океана, отделенную от голубизны неба четкой линией горизонта. Далеко внизу, оставляя пенный след, двигалось грузовое судно. По безбрежному пространству океана были разбросаны точки нескольких мелких суденышек.

Она попыталась повернуться, чтобы рассмотреть получше, но тут же почувствовала головокружение и острую боль в затылке. Осторожно прикоснулась рукой к тому месту, куда ее ударила женщина по имени Илзе. Прикосновение оказалось чувствительным и болезненным, но крови не было. Кто-то обработал рану, волосы были еще влажными. Возможно, чтобы не испачкать кожаную обивку сидений частного самолета.

Сенека посмотрела на часы.

— Вы проспали пару часов. — Карлос оторвался от журнала, лежащего у него на коленях; он сидел в двух рядах перед ней. С шеи у него свисали наушники от айпода. — Мы сделали вам инъекцию, чтобы вы нас некоторое время не беспокоили.

— Куда вы меня везете? — она старалась не двигать головой.

— Я же вам сказала, — обернулась Илзе с сиденья напротив Карлоса. — У вас будет отпуск на Багамах.

— Я ничего никому из вас не сделала. И Даниель тоже. Почему вы хотите нас убить? Какова бы ни была причина, все это ужасная ошибка.

— Никакой ошибки, милая. — Илзе всем телом повернулась назад и поерзала в кресле в поисках более удобного положения. — Он хочет именно вас.

Судя по «роллс-ройсу» у госпиталя и этому частному самолету, она явно имела дело с какой-то чрезвычайно богатой персоной. Впереди на переборке она разглядела тот же логотип, который был вырезан на стеклянной перегородке между водителем и пассажирским салоном в лимузине и выгравирован на бокалах для шампанского — птица феникс, восстающая из языков пламени. Вокруг логотипа шла надпись: «Миссия Феникса».Она слышала о ней в новостях. Но какое отношение ко всему этому может иметь религиозная организация?

И что случилось с Элом? Он собирался быть у постели Бренды вместе с ней. «Может быть, его тоже похитили, покалечили, убили?» Она даже не ожидала, что будет так волноваться. Пусть она и не вполне приняла тот факт, что Эл ее отец, но избавилась от обиды на него. Сенека от всей души надеялась, что его задержала необходимость заправиться или еще что-нибудь столь же банальное. И если так, сейчас он оказался в затруднительном положении, разыскивая ее. А она в самолете, над океаном, и без малейшего понятия, где именно.

Сенека исподволь изучала Карлоса, или Койотля, или как там его. Казалось, он был глубоко погружен в журнальную статью, при этом слегка покачиваясь под музыку со своего айпода. Вспоминая события в Мехико, она теперь видела, что он с самого первого момента их знакомства на раскопках вел себя очень странно. Тогда она думала, что дело в трудности видеосъемки. Однако теперь понятно, что это он заложил бомбу, которая убила Даниеля и всех остальных. Она тоже должна была оказаться в числе погибших. Но ее пощадили. Почему? Ее охватило болезненное чувство вины перед погибшими. Впрочем, неважно, почему она выжила, теперь они это исправят.

Убийца Даниеля сидел в нескольких футах от нее, спокойно слушая музыку и читая. Что он за человек? Неужели его не мучает совесть? У нее до сих пор кружилась голова каждый раз, когда она вспоминала, как застрелила человека на острове, хотя, мстя за Даниеля, она бы сделала это снова.


— Вы можете выбрать легкий путь или тяжелый. — Карлос стоял рядом с Сенекой у подножия трапа. — Выберете легкий путь, и к вам будут относиться с уважением, и в ограничениях тогда не будет нужды. Выберете тяжелый — столкнетесь с неудобствами. Так какой предпочитаете?

— Легкий, — ответила она.

Сенека огляделась. Они приземлились в маленьком коммерческом аэропорту на Багамах — на видневшемся в отдалении главном здании было написано «Андрос-таун». Помимо скромного здания аэровокзала, имелось несколько ангаров для обслуживания самолетов с надписями «Багамасэйр» и «Линкс Эйр Интернешнл»; вокруг стояли самолеты местных авиалиний и частные. Она вспомнила, как приезжала сюда с матерью много лет назад. На вид мало что изменилось.

— Сюда. — Ильза пошла вперед, а самолет отбуксировали в ангар без надписей. Как и возле больницы, их ожидал лимузин. На этот раз белый «бентли».

Пока они отъезжали от аэропорта и выбирались на ведущую на север двухполосную дорогу, Сенека смотрела на мелькающие мимо фермы и сосновые леса. По сравнению с другими туристическими островами Багамского архипелага, Андрос был слабо заселен. Здесь не было больших отелей и казино, глубоководных портов для круизных лайнеров, обширных сувенирных базаров, полных всякого барахла. Вместо этого остров предлагал туристам ловлю белой сельди, дайвинг на стасорокамильном барьерном рифе, тишину и уединение.

После десяти минут езды Сенека увидела что-то над лесом слева от дороги. Яркое карибское солнце мешало рассмотреть гигантскую ступенчатую пирамиду, стороны которой блестели, как отполированный черный оникс. Вскоре вдоль дороги пошла внушительная бетонная стена с барельефами в виде странных глифов и символов. Через несколько секунд «бентли» свернул с главной дороги к воротам и подождал, пока поднимутся два массивных железных шлагбаума. Ворота украшал уже знакомый знак феникса. Вооруженный охранник жестом пропустил машину внутрь. Проехав по извилистой подъездной аллее, обсаженной пальмами, автомобиль остановился перед строением в форме шестиэтажной пирамиды.

Перед зданием Сенека увидела фонтан. Его центральная фигура представляла собой медальон цвета бронзы, покрытый резьбой в стиле мексиканских индейцев, окружающей изображение феникса.

— После вас, — указал Карлос на двойные позолоченные двери в основании пирамиды. Два человека в коричневых комбинезонах, таких же, как на охранниках у ворот, раскрыли двери, и трое приехавших вошли.

Сенека оказалась в огромном холле, стены которого были покрыты изображениями исторических событий какого-то древнего народа — ацтеков, тольтеков или, может быть, майя, предположила она. Полы были из темного мрамора с прожилками. Система освещения фокусировалась на круглом медальоне, свисающем с потолка и похожем на медальон в фонтане. Она вспомнила, что Даниель показывал ей похожую резьбу, когда они готовились к съемкам в Мехико. Теперь она была уверена, что пиктограммы и глифы, покрывающие все вокруг, ацтекские.

На фоне окна во всю стену перед ней появился человек. Оконное стекло, как призма, разделяло вливающийся снаружи солнечный свет на цветные полосы, сияние ореолом окружало его темный силуэт. Сенека не могла отвести от него глаз. Кто перед ней — маг, волшебник, пророк, мессия? Или безумец?

Карлос у нее за спиной произнес:

— Позвольте представить: Хавьер Скэрроу, директор Всемирной Миссии Феникса.

Тихим голосом, внушающим трепет и страх, тот прошептал:

— Прекрасный цветок. Прекрасный шочимики.

ДНК

2012, Мехико


— Это невозможно. — Мэтт посмотрел на телефон так, словно никогда раньше его не видел, тряхнул головой, чтобы взбодрить память, и снова поднес телефон к уху. — Эл, я видел эту тюремную стену, что Сенека фотографировала на обратном пути с этого острова. Надпись читается легко: «Христос — наш спаситель». День был ясный и солнечный, никакой ошибки быть не могло.

Он сидел в своем номере гостиницы «Торре Линдависта». Беседуя с Элом, он вытащил из кармана рубашки записку профессора Флореса с упоминанием Уильяма Гровса.

— Но ты сказал, что наутро вы нашли эту стену с трудом?

— Эл, я отдаю себе отчет в том, как это звучит со стороны: как бред сумасшедшего, но клянусь, надпись на свитке за ночь изменилась.

Последовала долгая пауза.

— Это безумие. Я думаю, это просто не та стена.

— Нет, ты не понимаешь. Деревня большая, но не настолько. Мы пришли к тому самому месту, где накануне ночью видели граффити. Единственная разница — теперь надпись гласила: «Христос — наш спаситель». Я предположил то же самое — мы не туда пришли. Но Сенека эту идею отвергла, она была уверена, что именно туда. В конце концов я пошел прочь, а она сделала снимок.

— То есть ты не видел ее в тот момент, когда она фотографировала?

— Я повернулся к ней спиной, сделал два шага и услышал щелчок фотоаппарата. Секунды через четыре-пять. Поверь, все так и было.

— Прости, я просто уточняю. Не хочу ничего упустить, даже незначительные детали. Я так ругаю себя за то, что не поехал прямо в больницу! Если бы поехал сразу, ей бы сейчас ничего не грозило. М-да, человек задним умом крепок. Вот она исчезла, а я и понятия не имею, где она и кто ее похитил. Только-только я обрел дочь, как тут же ее и отняли.

— Э, можешь не объяснять. Я все понимаю. Думаешь, я не захожусь от собственной беспомощности? Здесь, за тысячи миль от вас? — Мэтт посмотрел в записку. — Что будем делать? Как ее искать? И что это за ниточка к Гровсу?

— Записка датирована?

— 1981 годом.

— Значит, тридцать один год назад Уильям Гровс хотел знать историю плата и как он оказался в Мехико. Где сейчас прячется Гровс?

— Понятия не имею.

— Это нетрудно узнать. Я перезвоню.


Мэтт принял душ и заказал обед в номер, но был слишком взволнован, чтобы есть. Кому, зачем могут быть нужны кости умерших? Что из них можно извлечь? Иным из этих останков было больше тысячи лет. Он слышал, что в некоторых культурах и сектах подмешивают в еду и питье истолченные кости животных, считая их афродизиаком или эликсиром долгой жизни. Вуду и им подобные используют человеческие кости в своих ритуалах. Но все же зачем с такими трудностями собирать кости со всего мира? Или кто-то специально выбирал именно эти кости?

Мэтт схватил телефон и стал просматривать список принятых звонков. Найдя нужный, нажал «позвонить».

— Доктора Доминго, пожалуйста, — произнес он, когда больница ответила.

Через минуту глава администрации больницы взял трубку.

— Доктор Доминго.

— Здравствуйте, доктор. Это Мэтт Эверхарт.

— А, сеньор Эверхарт, чем могу вам помочь?

— И в самом деле, у меня возник один специальный вопрос. Я собираю материал для своего следующего романа. Кража останков Эрнана Кортеса заставила меня задуматься над одним вопросом. Возможно, это не в вашей компетенции, но не скажете ли вы мне, что можно определить по древним костям, подобным тем, что похищены из больничной часовни?

— По человеческим останкам можно установить кое-какие факты. В первую очередь приходят на ум следующие вещи. Иногда по ним можно определить ПС, прошу прощения, причину смерти. Посредством костей можно обнаружить травмы, рак, признаки некоторых болезней. Например, следы ножа на ребрах или пуля в позвоночнике могут рассказать, от чего человек умер. Если наличествует череп или кости таза, по ним можно определить пол. В некоторых случаях видно, что покойный болел сифилисом или страдал анемией. На костях видны поражения от туберкулеза, врожденные дефекты. Можно определить возраст исходя из того, в какой стадии та или иная болезнь, скажем, артрит. Если сохранились длинные кости, можно вычислить рост. А по плотности костной ткани — расу. Ну и, конечно, самое главное — ДНК.

— По ДНК ведь определяют, состоят ли люди в кровном родстве?

— Именно.

— А можно ли по ДНК сказать, что это был за человек? Не думаю, что анализ костей помогает понять личность умершего.

Мэтт решил, что двигаться нужно в этом направлении, потому что все похищенные останки принадлежали знаменитым массовым убийцам.

— Но можно получить указания на то, что за жизнь вел человек. Посмотрев на места, где мышцы прикреплялись к костям, можно сказать, были ли мышцы развитыми — от физического труда либо от многократного повторения каких-то движений. Состояние зубов красноречиво указывает на здоровье человека и его систему питания. Но, разумеется, подлинное средоточие личности — мозг. И даже если мозг сохранился, но человек умер, всякий след его личности, его опыта исчез.

— Я так и думал.

— Однако появились новые интересные исследования, доказывающие, что черты личности предопределены от рождения именно цепочкой ДНК.

— Я ничего о них не знаю.

— Ну, предположим, какой-то человек вырастает застенчивым интровертом. Эти последние работы по генетике утверждают, что личностные характеристики можно предсказать по анализу ДНК. То есть если человек предрасположен к застенчивости, то это определено его неповторимой ДНК с самого первого дня.

— А я думал, что характер и склонности человека определяются его окружением. Понимаете, если бы Гитлер воспитывался в совершенно других условиях, он не пошел бы по той дорожке, по которой пошел.

— Вы вольны так думать. Но, согласно этим исследованиям, наша ДНК с рождения задает курс всей нашей жизни. И эту теорию невозможно опровергнуть, потому что невозможно родиться во второй раз и получить другое воспитание в другом окружении. Гитлер стал тем, чем стал. Не существует способа попробовать воспитать его иначе и посмотреть, что из этого получится. Конечно, существует некое взаимодействие природы и воспитания, но современная наука считает, что ДНК играет гораздо более важную роль, чем мы думали раньше. Если вы уродились, как говорится, человеком мирным, никакое окружение и никакой опыт не превратит вас в жестокого убийцу. И вашу предрасположенность к тому или иному типу поведения выдает ваша ДНК. И наоборот.

— «Дурное семя».

— Простите?

— Был такой старый фильм.

В мозгу Мэтта вспыхнула искра догадки. Может быть, останки массовых убийц — это не только распавшиеся кальций и углерод? Может быть, они несут в себе личностный и поведенческий код? И именно этим объясняются таинственные ограбления — похитители хотят завладеть этим кодом и как-то его использовать?

— Сеньор Эверхарт, вы слушаете?

— Да. Простите. Огромное вам спасибо, доктор. Ваша помощь для меня неоценима.

Мэтт повесил трубку. У него закружилась голова от этой мысли: неужели кто-то создает массовых убийц?

ПРЕДНАЧЕРТАННОЕ

2012, Багамы


— Чего вам от меня нужно?

Сенека не понимала, о чем говорит этот человек. Почему он называет ее «Прекрасный цветок»? И какое еще слово он произнес? Что, ее похитили психи, исповедующие какой-то новый религиозный культ?

Да, она слышала о Миссии Феникса. Особенное внимание прессы Миссия привлекла к себе, когда пошли догадки, какое именно событие станет тем самым долгожданным окончательным доказательством. Событие должно было произойти в дни осеннего равноденствия, в Мехико. Осталось всего несколько дней, не так ли? Но никаких подробностей до сих пор не огласили. Такая таинственность только возбуждает страсти; создается впечатление, что интерес к Скэрроу и его учению растет.

Сенека не слишком много внимания обращала на всю эту шумиху. Она поняла только, что его проповедь напоминает новую духовность Нью-Эйдж. Хотя она постоянно была в погоне за эксклюзивным материалом, Скэрроу и его Миссия имели такую прессу, что ей там делать было нечего. Так что до сих пор она не испытывала к нему большого интереса. «А надо было полюбопытствовать», — подумала она, стоя перед главой Миссии Феникса.

— Скоро ты получишь ответы на все вопросы. — Скэрроу вышел из пятна света и двинулся к ней походкой, в которой сквозили сила и уверенность.

Сенека впервые увидела его глаза, черные, как угли. Кожа у него была бронзовая, а волосы и коротко подстриженная борода черны, как вороново крыло. Выйдя из световой рамы, он казался уже не страшным, а красивым и мудрым. Да, он действительно обладает определенным магнетизмом — неудивительно, что столь многие находят его привлекательным.

Уголки его рта приподнялись в улыбке.

— Во-первых, чувствуйте себя как дома. Вы наш почетный гость.

Сенека вслед за Скэрроу пошла к дверям, но тут же остановилась. Он сумасшедший. Этого не может быть. За кого он ее принимает и чего он от нее хочет? Как это может быть: сначала он четырежды пытался ее убить, а теперь называет Прекрасным цветком и почетным гостем?

— Что все это значит?

Он устремил на нее взгляд, и под его взглядом Сенека в ужасе замерла, совершенно сбитая с толку безмятежной улыбкой, обозначившей лучики морщин вокруг его глаз.

— Всему свое время.


После этого краткого знакомства Скэрроу ушел, а ее Карлос повел по спиральной лесенке на второй этаж, потом по коридору со множеством дверей. Сенека по-прежнему про себя называла этого мужчину, этого Койотля, Карлосом. Для нее он был Карлосом. И ей было не по себе рядом с человеком, который убил Даниеля. Казалось, он чувствовал ее отвращение и держался на расстоянии.

Остановившись у одной из дверей, Карлос вставил в электронный замок магнитную карточку и впустил Сенеку.

Помещение представляло собой хорошо обставленный гостевой номер с собственной ванной, громадной кроватью, туалетным столиком, одежным шкафом и письменным столом. На стене над кроватью висел великолепный шерстяной ковер со сложным переплетением узоров ярких цветов. На прикроватной тумбочке стоял небольшой хрустальный графин с водой и рядом стакан, то и другое с логотипом Миссии Феникса.

Карлос налил в стакан воды из графина и протянул ей.

— Наверняка вас мучает жажда после наркотика, который мы вам дали.

«Да, — подумала она, — действительно, во рту пересохло». И она выпила воду. Карлос забрал у нее стакан, поставил на тумбочку и пошел к двери.

— Теперь вам надо отдохнуть.

Когда дверь за ним закрылась, до Сенеки донесся негромкий щелчок замка, а затем — затихающие шаги, заглушаемые ковровой дорожкой, что лежала в центре мраморного коридора. Сенека нажала на дверную ручку. Заперто.

На письменном столе она обнаружила порты для подключения компьютера и розетку для телефона, но ни компьютера, ни телефона не было. Связь с внешним миром отсутствовала. Тем не менее бывают тюрьмы и похуже. Может быть, Скэрроу не собирается убивать ее? В конце концов, он мог это сделать в Майами, не утруждаясь тем, чтобы транспортировать ее сюда самолетом.

Она вспомнила Эла. Если с ним не случилось ничего плохого, то он ее уже ищет. В больнице стояли камеры слежения, возможно, они зафиксировали Карлоса и эту женщину. Или номера лимузина. Ее машина до сих пор стоит на парковке, ее наверняка заметили. Может быть, кто-нибудь нашел ее сумочку и отдал охранникам. Она молилась, чтобы отец…

Сенека запнулась, поймав себя на том, что назвала Эла отцом. Он пришел ниоткуда и внезапно оказался очень важной частью ее жизни. Она крепко надеялась, что он и его друзья из ИЛИОН уже расследуют ее исчезновение. И он обязательно узнает, кто ее похитил и где держит.

Но это если с Элом не случилось ничего плохого.

Сенека, выбившись из сил, села на кровать. Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Опрокинулась на спину, позволив усталому телу расслабиться, забыть про страх. Тихое жужжанье над головой заставило ее посмотреть на медленное гипнотическое движение лопастей потолочного вентилятора, и она не смогла отвести от них глаз. Мысли ее блуждали от счастливых детских воспоминаний о матери и о том, как она хранила драгоценные письма отца, до мрачных реалий недавнего времени — ужасов мангрового острова, отчаянного одиночества катакомб и мерзостной смерти самозванца. Все эти образы скользили по глади ее сознания и в конечном итоге привели к Даниелю — его ласковой улыбке, заразительному смеху и успокоительным прикосновениям. Потом его последние минуты — когда она чувствовала, как замирает последний трепет его тела. Под эти мысли глаза ее закрылись и она заснула.

Стук в дверь заставил ее сесть в кровати.

— Да? — Она проспала несколько мгновений или часов? Окон в комнате не было, узнать было неоткуда.

Дверь открылась. Вошел Карлос.

Первой ее мыслью было, что она спит и видит сон, потому что все ей виделось как-то неясно и расплывчато, но она быстро поняла, что это не сон. Карлос был одет в какой-то индейский наряд — черно-красный нагрудник, украшенный бирюзой и золотом, кожаные сандалии с ракушками, висящими на ремешках. Руки его покрывал ярко-желтый узор. За его спиной стояли еще два человека в похожих нагрудниках и живописных набедренных повязках с каймой, затканной золотом и украшенной нефритами. В руках у каждого было резное древко, увенчанное узким лезвием зловещего вида. Судя по картинкам, которые показывал ей Даниель в Мехико, это были ацтеки.

— Вода, — хрипло сказала она. — В ней был наркотик.

— Идемте со мной, — сказал Карлос и сделал жест рукой.

— Куда?

Он поднял ее на ноги. Голова у нее закружилась, она не сразу смогла идти.

— Он хочет видеть вас.

Как только они вышли в коридор, он крепко ухватил ее за плечо. Двое следовали за ними. Спустившись по лестнице, они прошли через главный вестибюль, где она впервые увидела Хавьера Скэрроу, и ступили в коридор с большой дверью в конце. Его стены были покрыты искусной золоченой резьбой с переплетающимися изображениями птиц, кроликов, змей, рыб, ягуаров, обезьян и еще каких-то зверей, она не поняла каких, но их глаза, сделанные из изумрудов и других драгоценных камней, казались живыми.

Карлос открыл дверь и жестом пригласил Сенеку войти.

— Не заставляйте его ждать.

Схватившись за дверь, она едва не упала. Подмешанное в воду снадобье отнимало силы и ослабляло чувство равновесия, да и то, что она увидела, ошеломляло. Она, как во сне, сделала несколько шагов вперед. Карлос и двое стражей шли за ней.

В темном помещении воздух был тяжелым от едкого пряного дыма, источника которого она не смогла найти. В центре стояла большая металлическая жаровня, а над ней — широкая вытяжка медного цвета, куда уходил дыма от тлеющих углей. Слева от нее выстроилась шеренга мужчин, одетых так же, как Карлос и его эскорт. Справа от нее стояли одиннадцать мужчин и женщин, их тела разрисованы черным, с плеч свисают черные плащи. В противоположном конце этого обширного помещения стоял массивный каменный трон и на него готовился сесть мужчина в головном уборе из зеленых переливающихся перьев с вкраплениями красных и бирюзовых, вставленных в золотую корону. На нем тоже был плащ, только из перьев сочных цветов; закрывая его шею и плечи, он спускался по спине до самого пола. Наряд довершали живописная набедренная повязка, затканная золотыми нитями, и сандалии с золотыми подошвами и ремешками, доходившими до колен. На левой руке над локтем красовался золотой браслет со множеством драгоценных камней. Но даже при всех этих регалиях она узнала в нем Хавьера Скэрроу. Картина показалась ей совершенно нереальной, особенно если учесть, что Карлос опоил ее наркотиком.

— Не смотри мне в лицо. — Сильный голос Скэрроу заполнил каждый уголок зала. — Этого нельзя делать.

— Что? — Эта фраза ее ошеломила.

— Отведи взгляд от меня.

Она оглядела комнату, и от этого движения голова у нее закружилась. Однако действительно, никто не смотрел прямо в лицо Скэрроу. Она перевела глаза на огонь в центре зала; ноги едва держали нее.

— Ничего не понимаю. Кто вы?

— Я император Мотекусома Шокойоцин, девятый властитель Теночтитлана.

— Кто? — невнятно произнесла Сенека.

— Император Монтесума II, девятый правитель ацтеков.

«А как же Хавьер Скэрроу, безумный вождь Миссии Феникса?» — подумала она; слова у нее в голове звучали куда четче, нежели те, что срывались с губ. Забыв о запрете, она посмотрела прямо на него.

Скэрроу стоял над жаровней. Вот он снял с пояса небольшой каменный нож и провел по своей руке; тонкий, как волос, надрез немедленно наполнился кровью, и он вытянул руку над огнем. Капли крови, шипя, падали на горящие угли.

Скэрроу сурово посмотрел на нее.

— Ты обидела меня. Это неразумно. Я вижу, тебе трудно это понять. Поскольку ты пленница и не знаешь наших обычаев, я склонен простить твое невежество. Тебя готовят к исполнению великой задачи, и ты еще поймешь и примешь свою судьбу. Из всех собравшихся здесь тебе повезло больше всех.

Сенека перевела взгляд с его лица на обильно украшенную драгоценными камнями и перьями одежду.

— Почему мне?

— Ты избрана стать первым Прекрасным цветком. Шочимики.

ВСЕ СОШЛОСЬ

2012, Майами


— Гровс меньше чем в часе отсюда. — Эл говорил по телефону с Мэттом, устроившись на высоком барном стуле в кухне новой квартиры Сенеки. Повсюду стояли так и не открытые коробки, которые почему-то напоминали ему о краткости жизни. Его дочь уже не разложит свои вещи, уже не начнет здесь новую жизнь — без Даниеля. Она пропала, и, может быть, навсегда.

— Так он во Флориде?

— Нет, на Багамах. — Эл заглянул в свои заметки — информация, только что полученная от одного из его контактов в ИЛИОНе. — Он живет на острове Андрос в хорошо укрепленном здании под названием Ацтека. Владелец этого здания — бывший президент и генеральный директор Консорциума Гровса Хавьер Скэрроу.

— Который возглавил движение Нью-Эйдж?

— Похоже, эта Ацтека и есть штаб-квартира его Миссии Феникса. Это тот самый Скэрроу, который устраивает свои акции по всему миру. Он сейчас строит большой храм в Мехико.

— Подожди. — Мэтт схватил с тумбочки какой-то журнал по туризму и стал листать. — Вот. Расположен к северо-востоку от пирамид Солнца и Луны, совсем рядом с ними. Я слышал в новостях, что Скэрроу готовит там какую-то крупную акцию. Утверждает, что намерен продемонстрировать неопровержимое доказательство того, что его учение — последнее спасение для человечества.

— Как возвышенно!

— Именно что. Однако нельзя отрицать, что у него много последователей.

— Спаситель он или мошенник, но деньги за ним стоят огромные. — Эл прочел со своего листка: — Устраивал громадные фестивали во Франции, Великобритании, Китае, Германии… и даже в Узбекистане.

— Так, и мы знаем, что он связан с Гровсом. Но как его можно связать с похищением Сенеки?

— И есть ли здесь связь с осквернением могил?

— Подожди минутку, — сказал вдруг Мэтт. — Ты говоришь: Узбекистан?

— Да, со столицей в Ташкенте. Скэрроу устроил там двухдневный фестиваль, на который приехали тысячи людей со всего региона.

— Отлично, Эл. Вот об этом, пожалуйста, поподробнее. У тебя ведь есть под рукой список мест, где Миссия Феникса проводила свои фестивали?

— Я в него смотрю.

— Где и когда состоялся первый?

— Два года назад в Мюнхене, в Германии.

— Как следует из списка, который ты составил для Сенеки, первая разграбленная могила — это могила Илзе Кох, и как раз два года назад. Скэрроу там проповедовал?

— Да, при огромном стечении народа.

— Второе имя в списке — Иди Амин. Миссия выезжала в Уганду?

Эл сверился с записями.

— Нет, увы.

— Что ж, может быть, моя идея неверна.

Последовала пауза — Элу казалось, он слышит, как у Мэтта в голове крутятся шестеренки. Наконец Мэтт спросил:

— А где был следующий фестиваль Миссии Феникса?

— В Саудовской Аравии, в городе Джидда, на берегу Красного моря. Это был даже не фестиваль, как в других местах. Просто двухдневный визит к монаршей семье и встреча с политическими лидерами.

— Да, но знаешь что? Останки Иди Амина исчезли с Рувейзского кладбища в Джидде!

— Ничего себе!

— Я уверен, что если мы продолжим сопоставление, фестивали совпадут с кражей останков, — вздохнул Мэтт.

— Попробуем, — ответил Эл. — Читай про остальные ограбления.

Мэтт прочел весь список вплоть до Йозефа Менгеле.

— Кости доброго доктора были украдены из лаборатории Института судебной медицины в Сан-Пауло.

— Да, и там был фестиваль.

Мэтт дочитал список, закончив Эрнаном Кортесом.

— В Мехико имеем два ограбления, и там строится огромный храм Феникса, где запланировано это грандиозное мероприятие Скэрроу, — сказал Эл.

— Ладно, давай думать. Получается прямая связь между Скэрроу, Гровсом и платом Вероники. Получается, что разграблением могил наиболее вероятно занимается Скэрроу и Миссия Феникса. Нет сомнений, эти их фестивали — просто предлог, чтобы проникнуть в каждую из нужных стран; прикрытие, чтобы отвлечь внимание от разграблений. И когда они собирают манатки и уезжают, украденные кости спрятаны где-то в их багаже.

— И получается, что это те же люди, что пытались вас убить, и, вероятно, они же похитили Сенеку. Но даже при том что все сошлось, мы так и не знаем, зачем и почему они крадут древние кости.

— Вообще-то, есть у меня кое-какие соображения, — сказал Мэтт.

ИМПЕРАТОР

2012, Багамы


Хотя Сенека и не смотрела прямо в лицо Скэрроу, краем глаза она следила за ним. Он отошел от жаровни и мановением руки и одним словом, которого она не поняла, отпустил всех, кроме нее и Карлоса. Процессия послушно и безмолвно двинулась вон, только шуршали одежды и позвякивали ракушки.

Когда помещение опустело, Скэрроу уселся на трон.

— Подведи.

Карлос крепко взял Сенеку за руку и подвел к трону. Поставив перед троном, положил ладони ей на плечи и нажал: мол, становись на колени.

Сенека опустилась на колени, потом села на пол.

— Оставь нас. — Пока дверь за Карлосом не закрылась, Скэрроу молчал.

Его ноги находились как раз на уровне глаз Сенеки, и она поймала себя на том, что рассматривает его кожаные сандалии с золотыми стельками. Роскошь! Ей вспомнилось, как Даниель рассказывал о богатстве и пышности жизни ацтеков.

Наконец Скэрроу заговорил:

— Я придерживаюсь старинных обычаев, древних ритуалов и традиций, во всяком случае, в присутствии моих адептов и апостолов. А перед лицом остального мира — далеко не всегда. Не поймут. За последние пятьсот лет все очень изменилось. Я не сразу понял, что я тоже должен кое-что изменить, если хочу выполнить свою миссию. Труднее всего найти баланс между тем, что понятно публике, и моей истинной сущностью.

Скэрроу снял свой искусно сделанный головной убор, аккуратно положил на колени и погладил длинные зеленые перья.

— Это ненастоящий. Подлинный хранится в музее. Но когда-нибудь он займет положенное ему место. Ты знаешь, что такое кетцаль?

Она покачала головой; ей показалось, что в его голосе звучит безграничная тоска.

— Это очень изящная птица с переливчатым оперением; в брачный период самец отращивает на хвосте два длинных красивых пера, они достигают иногда трех футов. Кетцелю сейчас угрожает вымирание. Его нельзя держать в клетке, в неволе он погибает. Из чего нам следует извлечь урок.

Он помолчал, словно бы в раздумье, потом снова заговорил тем же мечтательным тоном:

— До нашествия завоевателей, когда Теночтитлан был в расцвете своей славы, мой народ, мешика, поддерживал мировое равновесие. Наша жизнь была заполнена служением богам, которые дали нам жизнь. Пришла пора нам вернуться на путь поддержания гармонии. Моя проповедь нашла путь к сердцам множества людей во всем мире. Она отвечает их чаяниям, они считают ее истинной. Люди изголодались по таким словам, их печалит то, как пренебрежительно относится человечество к нашей планете, с какой обидной жестокостью. Я говорю людям то, что они хотят слышать, в чем они нуждаются. — Скэрроу вновь возложил на голову корону из перьев. — Теперь ты можешь на меня смотреть. Я хочу видеть твои глаза.

В дымной мгле человек на троне колыхался, как мираж, как знойное марево, поднимающееся от разогретой мостовой. Сенека не знала, происходит ли это от наркотиков, которыми ее напичкали, или она действительно видит нечто сверхъестественное.

Он рассказывал, как Кортес вытащил небольшой серебряный сундучок, в котором был плат с изображением Христа, и заявил, что это лицо Сына Божия, который умер и воскрес из мертвых. И как он потом с болью следил за падением своей империи. Как в отчаянии он однажды прижал к лицу этот кусок ткани — он знал, что скоро умрет, и дал своим жрецам особые инструкции по собственному захоронению. Он думал: если плат действительно обладает такой силой, то он тоже воскреснет из мертвых, как Христос. Когда он заговорил о собственном воскресении, он попытался поймать ее взгляд.

— В ту ночь конкистадоры грабили наш город. Моя гробница не была очищена только лишь потому, что ее считали замурованной; никто не знал про тайный ход.

Скэрроу говорил так увлекательно и убедительно, что, когда он закончил свой рассказ, Сенека каждой клеточкой своей чувствовала, что это правда. Хотя история про плат никак не укладывается в голове у нормального человека, ему удалось преодолеть ее недоверие. Он перенес ее в другой мир, который описывал в таких ярких подробностях и с таким неподдельным чувством, что она опять вспомнила Даниэля. Теперь она поняла, что он имел в виду, когда говорил, что порой ему кажется, будто он сквозь время и пространство совершает путешествие в эти древние дни. Перед ней сидел Монтесума, в отчаянии от того, что пришел конец его славе и пришел конец его народу. Она уже не сомневалась, что перед ней император Монтесума Второй.

— Много лет я не понимал, в чем состоит моя миссия. Но с течением времени стал замечать, как человечество теряет уважение к Земле, которая некогда была столь же прекрасна, как кетцаль. Люди только брали у нее, ничего не давая взамен. Мы истощили и изранили Землю, отравили воздух, уничтожили первозданную красоту Земли, загрязнили воды. Причем человечество считает это своими громадными достижениями и очень ими гордится. И вот теперь современная наука подтверждает то, что предсказано в календарях древних и многочисленных устных преданиях. Поначалу я мечтал, чтобы мой народ вернулся к прежнему образу жизни. Но нет, это невозможно. И мне предначертано нечто более важное. Когда человек призывает своих богов, он обычно недоволен их приходом.

Печаль легла на лицо Скэрроу, глаза его выражали искреннее глубокое горе.

— Человечеству пора объединиться и снова служить Земле и миру, и выказывать благодарность не голословную, а подкрепленную делом. Причем не медля, а не то жизнь, которую мы ведем, прекратится, ибо боги отвернутся от нас.

— Но при чем здесь я?

— Не знаю, насколько глубоко ты постигла древние обычаи, поэтому расскажу только то, что тебе необходимо знать. Жизнь существует благодаря богам, они принесли себя в жертву человечеству. Мы в бесконечном долгу перед ними. Когда-то в моем народе были люди, которые умели выразить свою признательность, свою глубочайшую благодарность. Сегодня молитва — всего лишь пустой звук. Мы же подкрепляли свою благодарность делом. Когда мы воевали, то шли на битву без намерения убивать. Мы брали пленных — чтобы отдать долг крови богам.

Сенека вздрогнула, вспомнив страшную стену из черепов.

— На поле битвы побежденный противник охотно соглашался: считалось честью отдать себя богам. Ведь таким образом ты сохраняешь и поддерживаешь жизнь. Все: урожай, дожди, животные, звезды, Луна, Солнце, люди — зависит от равновесия Вселенной, которое достигается принесением благодарности богам. А вот теперь мы подходим к тебе. Ты ниспослана мне. Сначала я этого не понял. Я думал, ты — просто противник. Я позабыл о старинных традициях и хотел просто избавиться от тебя. Но это было ошибкой, и ко мне пришло просветление. Я, убежденный в важности следования древним обычаям, едва не нарушил главный принцип обращения с противником — в наших ритуальных сражениях. В Войнах Цветов.

И тут Сенека поняла, почему Скэрроу называет ее Прекрасным цветком. Она — плененный противник. И он хочет принести ее в жертву — в жертву своим богам.

— Не делайте этого!

— Тебе воздастся в следующей жизни. А до того к тебе будут относиться по-королевски. Ведь ты удостоишься огромной чести — стать первой, начать новую эру, эру мира.

Сенека поднялась на ноги. Кровь отлила от головы, отчего она покачнулась и все поплыло перед глазами.

— Бежать некуда. Прими свою судьбу. Научись гордиться ею.

Она повернулась к Скэрроу спиной и, спотыкаясь, побежала к двери. Распахнув дверь, она едва не упала, но тут ее подхватил Карлос и стал уводить. Сенека оглянулась. В дымном мареве на троне сидел император Монтесума, невозмутимый, царственно неподвижный.

Карлос повел ее по коридору, потом вверх по лестнице и в ее комнату.

— Принести вам чего-нибудь?

Она увидела, что графин на тумбочке снова полон.

— Мы налили туда еще воды. Выпейте, чтобы поддержать свои силы.

— Нет. Не хочу.

— Выпейте, или мы вынуждены будем применить более жесткие меры. Когда вы пьете, то действие ослабевает. Ведь вы этого хотите? — он налил воды в стакан и протянул ей.

Инстинкт подсказывал Сенеке выбить стакан у него из рук и выбежать в открытую дверь. Но она понимала, что не сможет выбраться за стены Ацтеки живой и свободной. Ей нужно остаться в живых, пока Эл не придет ей на выручку.

Она неохотно взяла стакан, выпила и в полубеспамятстве рухнула на кровать. Дверь, закрываясь, щелкнула.

Проснувшись, Сенека перекатилась на бок, включила лампу и посмотрела на часы. Несколько минут первого ночи. «Как, черт возьми, мне отсюда выбраться? Когда и где хочет убить меня Скэрроу?» Ей принесли поднос с едой — стейк, лобстер, паровые овощи. И даже бокал вина. Хотя она проголодалась, есть было страшно — вдруг в еде тоже наркотик, как в воде? Действие предыдущей дозы все еще продолжалось — мысли у нее все еще были бессвязными.

Ей страстно хотелось в душ, но об этом тоже нечего было и думать. Когда придут спасатели, надо быть готовой, а не мокнуть под душем.

Слабый стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Вот зажужжал электронный замок, потом щелчок, и в дверном проеме появилась фигура в хирургическом костюме, маске и перчатках.

ТЕОРИЯ

2012, Майами


— Что за теория?

Стоя на кухне квартиры Сенеки, сквозь раздвижные стеклянные двери балкона Эл смотрел на горстку парусников в водах залива Бискейн.

За тысячу миль от него, из гостиничного номера в Мехико Мэтт ответил:

— Помнишь наш разговор, когда мы с Сенекой были в Париже? Мы тогда гадали, какой может быть мотив для похищения захороненных останков. И ты сказал, что если бы похитители нашли способ вернуть к жизни всех этих массовых убийц, то это было бы совсем другое дело.

— Да, припоминаю. И что?

— Вот это и есть моя теория.

— Мэтт, я тебя душевно полюбил, я безмерно благодарен тебе за то, как ты защищаешь мою дочь, но сейчас мне кажется, что ты выпил слишком много текилы.

— Я понимаю, ты думаешь, что я говорю чушь, и насчет текилы пошутил, но послушай меня еще минутку. — Мэтт переложил телефон к другому уху. — Мы задаемся вопросом, зачем кому-то понадобилась груда древних костей. На самом же деле вопрос должен звучать иначе: что можно извлечь из этих костей? Еще точнее — что есть в этих костях, что может кому-то понадобиться?

— Так что?

— ДНК. — Мэтт пересказал свой разговор с доктором Доминго. — Во-первых, все похищенные останки принадлежат злодеям, которые убивали людей. Собственно, общего у них только лишь страсть к убийству. Я думаю, кому-то понадобилась их ДНК именно по этой причине. Я понимаю, это все еще слишком расплывчато и требует доработки, но моя теория сводится к тому, что некто похищает эти останки, извлекает ДНК и либо осуществляет какие-то научные исследования, либо, возможно, уже нашел способ использовать эту ДНК, чтобы влиять на человеческое поведение, либо даже создает из этих останков новых людей, всячески развивая и поддерживая в них страсть к убийству.

— Зачем усложнять, добывая ДНК умерших, если можно поступить гораздо проще? В тюрьмах полно убийц, и взять у них образцы ДНК не составляет труда. Не понимаю, насколько твоя идея реальна. А если ты предполагаешь клонирование человека, то это запрещено.

— Не совсем. Постоянно ведь идут судебные разбирательства. Особенно по поводу терапевтического клонирования. Сейчас в США такие вещи не финансируются из федерального бюджета, но существуют частные учреждения, которые имеют больше возможностей, и существуют страны, где нет таких ограничений.

— Предположение интересное, но слишком уж хитроумное. Плюс это требует очень мощной научной базы и немереных денег.

— А не знаем ли мы человека, у которого денег немерено?

— Ну, да, Гровс, безусловно, один из немногих, кто может себе позволить финансировать исследования по клонированию человека. Но, Мэтт, куда важнее вопрос: зачем? В конце концов, Гровс — это фантом. Меньше всего он хочет привлечь к себе внимание. Держу пари, он не покажется даже для получения Нобелевской премии — он ни за что не пойдет под свет прожекторов. Мне кажется, в твоей теории слишком много переменных.

— Что ж, допускаю. Я же сказал, она требует доработки. А что скажешь об этом гуру Нью-Эйджа, о Хавьере Скэрроу? Он имеет доступ к состоянию Гровса.

— Что о нем сказать? Насколько я понял из новостей, он проповедует всеобщую любовь, могущество цветов и объятия с деревьями. Латентный хиппи.

Эл услышал, как Мэтт вздохнул на другом конце провода.

— Наверное, ты прав. Но это единственное, что мне приходит в голову, пусть тебе это и кажется притянутым за уши.

— Признаюсь, меня все это тоже приводит в недоумение. Но сейчас самое главное — найти Сенеку и в целости и сохранности привезти ее домой.

— Что ты намерен делать?

— Попрошу приятелей из ИЛИОНа раздобыть побольше информации о Багамах. Ну и расследование инцидента в больнице продолжается. Его классифицируют как похищение; надеюсь скоро получить какие-никакие результаты. Я тут посмотрел список холдингов Консорциума Гровса по всему миру, что мне прислали из ИЛИОНа. Ему нет конца! С начала прошлого века Гровс купил-продал более тысячи компаний. Общая прибыль с момента основания консорциума оценивается более чем в триллион долларов. Он вкладывал деньги во все виды производства, какие только можно себе представить.

— А я думаю, хватит уже. Хочу заказать на утро билеты в Майами. Но пока я здесь, могу еще что-нибудь сделать.

Эл подчеркнул несколько предприятий в списке холдингов консорциума. В большинстве мультимиллиардные компании — весь спектр: наука, обрабатывающая промышленность, вооружения… Но одна строчка привлекла его особенное внимание. Она сюда как-то не вписывалась.

— Что ж, тогда хорошо бы завтра перед вылетом кое-что проверить.

— Скажи, что.

— Ты любишь тако?

ПОЛНОЧНЫЙ ВИЗИТ

2012, Багамы


Сенека смотрела на мужчину, чей силуэт возник в дверном проеме. Он был высок, тощ, а лицо и волосы загораживали хирургическая маска и шапочка. На руках — резиновые перчатки, на ногах — бахилы. Он зашел в комнату и закрыл дверь.

— Чего вы хотите? — Ее слова прозвучали невнятно: наркотик все еще действовал. Зачем к ней прислали хирурга?

— Сенека Хант? — хрипло спросил он.

Мышцы напряглись, словно она собиралась защищаться, хотя вряд смогла бы даже подняться на ноги.

— Это я вам звонил.

Сенека сбросила ноги с края кровати.

— Что?

Он прижал палец к губам.

— Не так громко.

— О чем вы говорите? Что значит «звонил»?

— Эль Ягуар.

Она потерла лицо ладонями, надеясь, что в голове прояснится.

— Это были вы?

Он шепотом запел-забормотал, медленно, как старая пластинка.

— В джунглях, хмм, хмм, хмм, хмм, хмм, в джунглях ягуар сегодня спит…

— Не понимаю. Вы работаете на Скэрроу, но звонили мне, чтобы рассказать о профессоре Флоресе?

— О платке.

— Это имеет отношение к разграблению могил?

Мужчина с видимым трудом вздохнул.

— Вы врач?

Он засмеялся, но смех быстро перешел в кашель и он задохнулся, так что заговорить смог только через некоторое время.

Сидя на краю кровати и глядя на него, Сенека поняла, что наркотик действует на нее волнами. Минута — и голова у нее почти совсем ясная; проходит несколько мгновений — и комната опять плывет перед глазами и ей едва удается собрать мысли воедино.

— Помогите мне выбраться отсюда. Пожалуйста, свяжитесь с моим отцом и скажите…

— Поздно. — Сенеке показалось, что он говорил извиняющимся тоном; он словно бы сожалел, что приходится это говорить. Она подалась вперед, и голова у нее опять закружилась. — Хавьер сказал, сколько ему лет?

Она кивнула.

— Вы ему поверили?

«А еще, — припомнила она, — Скэрроу провозгласил себя Монтесумой. Но, может быть, это на меня наркотики подействовали». Сенека прикрыла глаза и сосредоточилась.

— Пожалуйста, помогите мне выбраться отсюда. Он меня убьет. — Горло перехватило. — А я не хочу умирать.

— Это платок дал Хавьеру бессмертие. — Он сделал несколько шагов к ней, но остановился, словно бы опасаясь подойти слишком близко. — И мне.

— Вы имеете в виду плат Вероники?

— Я случайно вытер им лицо сто тридцать шесть лет тому назад, и я все еще жив. Только это не жизнь, это ад. — Он стянул маску и она повисла у него на шее.

— Кто вы?

— Да просто старый ковбой.

ПОСЛЕДНЯЯ СДЕЛКА

2012, Багамы


Сенека ухватилась за край тумбочки, во все глаза глядя на мужчину в костюме хирурга.

— Назовите свое имя.

— Уильям… нет, Билли Гровс.

Промышленник-миллиардер? В это трудно было поверить. Жизнь словно бы вытекла из него — изможденный и бледный, он был похож на восковую фигуру. Но она заметила, что когда они разговорились, он немного выпрямился, голос зазвучал сильнее, глаза перестали быть пустыми и слегка заблестели.

— Мистер Гровс, я хочу вам верить. И я верила Скэрроу, по крайней мере, пока он говорил. Но поймите, это с трудом укладывается у меня в голове. Во всяком случае, про бессмертие я не понимаю. Все мы знаем, что смерть неизбежна, и думать иначе просто глупо.

— Думайте что хотите. Могу показать отметины на груди и на спине, где ацтекская стрела пронзила меня насквозь, и на животе, куда попала пуля. Шрамы остались; но от этих ран я должен был умереть.

— Я читала, что вы отшельник, что вы избегаете контактов с людьми. А почему тогда вы пришли ко мне, совершенно незнакомой вам женщине?

— Сначала я боялся, что меня узнают. Потом, после нескольких приступов серьезной болезни, я действительно стал избегать людей. Хотя болезнь и не может меня убить, я не хотел всю оставшуюся жизнь болеть какой-то гадостью, что подцепил от какой-то шлюхи. Потом появился Хавьер. Сказал, что сделает меня богом. Оказалось, ему нужны были только мои деньги и мои возможности. Да и не хочу я становиться его богом. Он заставил своих врачей навыписывать мне лекарств, которые, они сказали, защитят меня от инфекций. Это чушь! Он просто изолировал меня от мира, не спрашивая, хочу я этого или нет. — Гровс обвел рукой комнату. — Вот в такой же тюрьме. Но я его перехитрил. Я уже давно не принимаю его лекарств. И потому могу ночами бродить по этому зданию. Он это знает: видит меня через камеры наблюдения.

— Значит, он знает, что вы здесь, и слышит наш разговор.

— Нет. Видео есть, но без звука. Он думает, я не в своем уме, так что не обращает внимания на мои прогулки. Я отлично изображаю сумасшедшего. Я хитер, как лис. А почему пришел к вам — вы здесь единственная, кто не работает на Хавьера. Здесь только его приспешники да эти монстры, которых он называет апостолами. Ну, и его последователи, как он говорит, «мои адепты». Вы единственная, кто меня не предаст.

— Мистер Гровс…

— Билли. — Его губы сложились в подобие улыбки. — Вы начинаете мне нравиться, Сенека Хант.

— Хорошо, Билли. — Сенека попыталась встать, но голова закружилась, и она передумала. — Что вообще здесь происходит? Зачем они крадут кости этих людей? Массовых убийц?

— Вы говорите, вам трудно поверить в бессмертие? А то, что делает Хавьер — это просто дьявольщина, чистое зло. Он Франкенштейн.

— Все равно не понимаю. Что вы имеете в виду под монстрами, которых он называет апостолами?

— Тех, кого он воссоздал из украденных костей.

— Но это невозможно.

— Я их видел своими глазами. Кое с кем даже познакомился. Слыхали о Кровавой Мэри, английской королеве? Позапрошлой ночью столкнулся с ней. Прелестная дама, только что очень любит сжигать людей заживо. Еще здесь этот нацистский ублюдок доктор Менгеле, правда, у него внешность Президента России. Просто цирк с конями.

— А женщина, которая притащила меня сюда? Илзе? Она тоже… апостол?

— Да. Илзе Кох. Шизанутая.

— А чернокожий апостол у вас был?

— Скэрроу до потолка подпрыгнул, когда узнал, что вы убили Иди Амина. Сильно вы его уели. Он почил было на лаврах, а тут вы ему все карты спутали. А потом почему-то настроение у него изменилось и он решил, что хорошо будет вас первой принести в жертву. Бойтесь его. Он думает не как все нормальные люди.

У Сенеки вспотели ладони.

Гровс подошел еще ближе к ней.

— Он лелеет свой грандиозный план — спасти мир и вернуть его к состоянию, в каком он был пятьсот лет назад. Говорит, что переделает мироустройство, чтобы умиротворить своих древних богов.

— Но его проповедь звучит не так зловеще.

— Подумайте немного. Чтобы этого достигнуть, он выпускает в мир своих апостолов, и они будут вырезать сердца у тысяч невинных жертв, как он их называет, шочимики.

Именно это слово произнес Скэрроу, когда они познакомились. Прекрасный цветок, шочимики.Сенека непроизвольно пробежалась пальцами по груди, чтобы убедиться, что ее сердце все еще бьется в грудной клетке, и вскочила, но ноги подкосились, голова закружилась.

— Он решил сделать вас первой. Вырежет вам сердце и скормит какому-нибудь ацтекскому каменному идолу.

— Надо бежать! Прошу вас, вы моя единственная надежда! Свяжитесь с моим отцом. Он придет за мной.

— Поздно. На рассвете он увезет вас в Мехико, на это свое большое шоу.

— А где его апостолы?

— Уже отбыли.

— А что будет с вами?

— Да ничего. С бессмертием приходит непобедимость. Прикосновение к лицу этой проклятой тряпки обрекло меня на вечную жизнь. Это кощунственно. Это богопротивно. Я должен как-то это прекратить. Я так устал.

— А почему эти апостолы будут делать то, что он хочет?

— Сначала он вернул их к жизни. А если они осуществят его план, он наградит их этим платом. И они получат возможность жить вечно, занимаясь тем, что они так любят, то есть убивая.

— Он уже опробовал на них этот плат?

— Нет. Его безумная наука оживила их, но они смертны — вы сами это доказали. Самые жестокие массовые убийцы в истории вернутся в свои страны и начнут резню. Он велел начать с бездомных, больных, нищих. Ему неважно, лишь бы человеческая жертва. Его богам любое сердце годится.

Сенека заметила, что Гровс перестал задыхаться и кашлять. Может быть, от беседы с ней ему стало лучше?

— Мне так вас жаль, Билли. Если бы я только могла помочь вам прекратить мучения!

— Не беспокойтесь обо мне. Это ведь вам осталось жить всего несколько часов. Я бы на вашем месте помолился Создателю. — Он посмотрел на часы и вновь закрыл лицо маской. — Пора идти. Сейчас начнется обход. Скэрроу не понравится, что я нанес вам визит. Но что он мне сделает? Убьет?

— А как плат оказался у Скэрроу?

— Я ему дал. Он был в маленьком серебряном сундучке, который я нашел в грудах золота и драгоценностей, — индейцы отбили их у испанцев. Это, видимо, была какая-то часть сокровищ апачей с гор Северной Мексики.

— А вы не можете избавиться от плата, чтобы он не давал его апостолам?

Гровс покачал головой.

— Он не здесь. Скэрроу сказал, что много лет назад перевез его в безопасное место.

— Вы сказали, он был в маленьком серебряном сундучке, спрятанном в надежном месте?

— Да, — Гровс повернулся к двери.

Внезапно она вспомнила размытую картинку на мониторе: маленький серебряный ящичек на деревянном столике. А не мог этот плат оказаться в гробнице Монтесумы? Ящичек она видела собственными глазами, Даниель еще сказал, что это реликварий и что в латинской надписи речь идет о том, чтобы вытереть пот с лица. «Так вот почему Скэрроу так старался заставить ее замолчать, ее, единственного свидетеля, оставшегося в живых! Никто не должен знать о существовании этого плата».

Но как эта реликвия попала туда? Ведь гробница запечатана? Она вспомнила слова Монтесумы, что испанцы не разграбили эту гробницу по одной-единственной причине: она была запечатана. Они не знали про тайный ход. Должно быть, именно через него Монтесума ушел, восстав из мертвых.

— Плат в его гробнице, — выпалила она, по-прежнему стоя на ногах, хоть и нетвердо. — Я его видела. Там должен быть тайный ход, о котором знает только он.

Гровс снова посмотрел на часы.

— Возможно, — ответил он и направился к двери.

— Я прошу вас только об одном: свяжитесь с отцом и скажите ему, куда повезет меня Скэрроу. Он найдет способ забрать плат из гробницы и уничтожить…

Глаза ее расширились.

— Боже мой!

Ей стало все ясно, и она просто-таки села от потрясения. Согласно изысканиям Эла, ангел дал Веронике команду из двух частей. Первая — утереть лицо Христа на крестном пути, и вторая — спалить плат огнем, но не раньше, чем Христос вознесется на небеса. Потому что если бы Вероника спалила его раньше…

— Я знаю, как остановить Скэрроу и исполнить ваше желание.

— Какое желание? — обернулся он.

— Покончить с проклятьем плата.

БАР «ЗИРАГАН»

2012, Мехико


Мэтт стоял в вестибюле гостиницы «Торре Линдависта», глядя на свой мобильный. Он шел в свой номер, когда ему позвонил Эл и в сильном волнении сказал, что Сенеку везут в Мехико. Эл метнулся в аэропорт и пытался попасть на ночной рейс «Майами — Мехико». Это могло значить только одно: связь между Сенекой, Скэрроу и сегодняшним шоу Миссии Феникса подтвердилась. Эл прилетит через несколько часов.

Мэтт подошел к стойке портье.

— Чем могу помочь? — с едва различимым акцентом обратился к нему клерк.

— Сколько времени нужно, чтобы добраться до места, где сегодня вечером будет крупное мероприятие с телевидением? У пирамид?

— Обычно минут сорок пять, но сегодня это просто невозможно.

— Почему?

— Власти перекрыли дороги и закрыли этот район. Там страшные пробки, и больше никого не пускают. Все это было в новостях. Так что если вы еще не там, то забудьте.

«Дорога перекрыта, — подумал Мэтт. — На сей раз буквально. Если Сенеку привезут именно туда, то как быть им с Элом?» Он фыркнул, сердито и разочарованно.

— Вы можете смотреть по телевизору в баре. — Клерк указал на двери в бар «Зираган».

— Спасибо, — кивнул Мэтт и вошел в бар, откуда по всему вестибюлю разносились громкие голоса и музыка.

В баре было темно и тесно — в основном здесь проводили субботний вечер молодые люди. Усевшись на свободное место у стойки, он увидел на стенах несколько телевизионных экранов, показывавших новости или спорт.

Он заказал выпивку и, сделав глоток, взглянул на экран, висящий над баром. Футбольный матч сменился трансляцией масштабного шоу под открытым небом в режиме реального времени. Хотя все надписи шли по-испански, Мэтт узнал логотип Миссии Феникса. Словно складывая косточки домино, операторы показывали каждый свой кусок громадной площадки, подводя зрителя к центру событий. Мэтт знал из газет, где будет происходить сегодняшнее шоу — его решили устроить среди руин доколумбова города Теотиуакана, покинутого задолго до прихода ацтеков. Построенный около двух тысяч лет назад, Теотиуакан представляет собой череду храмов вдоль Дороги мертвых: Пирамида Луны, Храм Пернатого змея и величественная громада третьей по величине пирамиды в мире, Пирамиды Солнца. Сейчас они красиво подсвечивались бесчисленным множеством прожекторов. Между двух древних пирамид возникло сверкающее современное здание, тоже в форме пирамиды, но очень маленькое на фоне колоссов — храмов Солнца и Луны. В свете прожекторов его стены из стекла и хромированного металла искрились, как бриллиант среди мексиканской пустыни.

— Вы говорите по-английски? — обратился Мэтт к женщине, которая сидела рядом с ним.

Она утвердительно кивнула.

— Не могли бы вы перевести мне, что там говорят? — показал он на экран.

Она прислушалась и стала переводить.

— Это крупное религиозное событие. — Пауза: она слушала, что говорит ведущий. — Сначала этот человек из Миссии Феникса будет держать речь.

Мэтт стал смотреть, как говорит Хавьер Скэрроу. В простом белом одеянии он стоял у основания сооружения под названием Храм мира Миссии Феникса, перед ним — громадная толпа народа. Как на концерте группы «Ш», только больше.

Женщина сделала глоток пива, послушала.

— Он говорит, что сейчас устроит жертвоприношение.

— Жертвоприношение?

— Да.

— Что же он хочет принести в жертву?

Она пожала плечами.

— Он говорит, что примет смерть — принесет в жертву себя, чтобы спасти мир.

Мэтт похолодел. Или она чего-то не поняла, или сейчас этот тип покажет какой-то фокус. «Очень интересно, что за фокус и как он заставит людей в него поверить?»

— Вы уверены?

— Я понимаю, это звучит странно. Но он так сказал.

«Не собирается ли он принести в жертву и Сенеку?»

— А теперь что он говорит?

Женщина наклонила голову, слушая.

— Что-то насчет объединения всего мира. И что его жертва предотвратит страшную катастрофу.

Мэтт не отрывал глаз от экрана. Скэрроу стоял на платформе у подножья ступеней, ведущих на вершину храма. Вот появились мужчины, одетые в черное, окружили его. Вот часть платформы начала медленно подниматься, и показался большой круг с выгравированными на нем древними знаками и символами. Мэтт прикинул — футов двадцать в диаметре.

— Диктор говорит, что это деревянная реплика календаря ацтеков, — перевела женщина. — Его еще называют Камень Солнца, или, точнее, Сосуд орла Куаушикалли.

Мэтт подался к ней, чтобы лучше слышать в гомоне бара. Посетители стали посматривать на экраны и заговорили громче, обсуждая прямую трансляцию шоу в Теотиуакане.

— Что означают эти знаки?

— Они рассказывают о верованиях ацтеков — о начале мира и о том, когда ему придет конец. Это очень сложно.

— И когда же ему придет конец?

— Если верить ему, — указала она на Скэрроу, — то он говорит, что все древние календари указывают на двадцать первое декабря.

Мэтт почесал переносицу.

— Во всех старинных предсказаниях конца света фигурирует 2012 год. И он нагнетает страсти в преддверии приближающейся даты?

— Он говорит, что докажет свою правоту, и после сегодняшнего вечера ни у кого не останется сомнений. Даже закоренелые скептики пойдут за ним, когда завтра утром взойдет солнце.

— За ним — мертвым? — то ли фыркнул, то ли вздохнул Мэтт.

Уровень закадрового шума в баре возрастал. Видимо, народ реагировал на то, что сказал Скэрроу. И, посмотрев на экран, он понял, почему. Большой круг приподнялся и наклонился под углом примерно в двадцать градусов. В нижней его части Мэтт увидел две полочки, прикрепленные к поверхности круга почти перпендикулярно. С помощью мужчин, одетых в черное, Скэрроу стал на эти полочки ногами, откинулся на деревянный круг и обратил лицо к массам и телекамерам.

Потом случилась удивительная вещь.

Скэрроу раскинул руки. Двое в черном вскарабкались по лестницам и потянулись к его ладоням. В руках у них были длинные гвозди и большие молотки.

Через мгновенье шум в баре стих — люди в черном вонзили острия гвоздей в запястья Скэрроу и занесли молотки.

— Издеваетесь? — сказал Мэтт.

Молотки ударили синхронно. Посетители бара ахнули, кто-то вскрикнул.

Двумя ударами молотков люди в черном вогнали гвозди в руки Скэрроу по самые шляпки. Его страшный вопль подобно пуле прорезал пространство бара.

Палачи аккуратно спустились с лестниц и двинулись к ступням Скэрроу, покоящимся на полочках. Взяли в руки по гвоздю, коснулись острием кожи и с силой вогнали их в живую плоть, пригвоздив ступни Скэрроу к дереву.

И снова весь бар ахнул. Двое в черном отступили, и огромный круг ацтекского календаря стал медленно подниматься, пока не расположился вертикально. На древние знаки лилась кровь из ран Скэрроу, окрашивая дерево в красный цвет. На его лице, крупным планом возникшем на телеэкранах, застыла гримаса боли, глаза закатились.

По всему бару слышались рыдания, крики ужаса и отвращения. Хотя слов Мэтт не понимал, было совершенно очевидно, что вид распинаемого человека поразил буквально каждого. Мэтт поискал глазами свою переводчицу. В самом дальнем углу бара она плакала, закрыв лицо руками.

— Это безумие! — Мэтт посмотрел на часы. Несколько минут первого ночи, а он беспомощно сидит в баре, забитом потрясенными до глубины души людьми. «Неужели Сенеку уже не спасти?»

АНОНИМНЫЙ ЗВОНОК

2012, Мехико


Мэтт вывел взятую напрокат машину из международного аэропорта Бенито Хуареса и повернул на запад, к центру города. Фонари вдоль проспекта прорезали темноту оранжевыми пятнами света. Он взглянул на Эла, который сидел на пассажирском месте.

— Я хотел попасть на это шоу Скэрроу, но в новостях объявили, что дороги перекрыты, всюду стоят посты полиции. Я бы и близко не подобрался, так что я смотрел трансляцию по телевизору в баре. Это не укладывается в голове.

— Могу себе представить. То есть, наоборот, не могу. Никогда не видел, как распинают человека, кроме как в фильме с Мэлом Гибсоном.

— Неприятное зрелище. — Ранним утром дорога была свободна, и Мэтт прибавил скорости. — Он умирал почти три часа.

— Меня удивляет, что телекомпании показывают такие вещи.

— Это повышает их рейтинг.

Эл не спорил.

— Но я чего-то не понимаю. Если он хочет спасти мир, почему он решил себя распять?

— Хороший вопрос. Когда Скэрроу сняли с этого диска, международная команда врачей признала его мертвым. У них была тонна всякого медицинского оборудования. И они не обнаружили никаких проявлений жизни.

— Ты думаешь, это какой-то фокус?

— Все может быть. Но его руки и ноги снимали крупным планом. Очень близко. И было видно, как течет кровь — под разными углами и с высоким разрешением. Мне показалось, что он мертв. Миллионы людей видели эти крупные планы, все они свидетели.

— И что с ним сделали?

— Такое сделали, что просто мурашки по коже. Тело сняли и уложили в прозрачный пластиковый или стеклянный гроб. Тут же все камеры нацелились на него. Когда я выходил из гостиницы, никаких признаков жизни он не подавал.

— А народ что делает?

— Кто молится, кто плачет, кто спит. Не знаю. Огромные толпы верующих чего-то ждут. Что-то должно случиться, ты понимаешь не хуже меня.

— А про Сенеку ничего?

Мэтт покачал головой.

— С тех пор как ты позвонил, я все думаю. Когда ты мчался на самолет, то был не в себе. Расскажи, пожалуйста, еще раз, что случилось.

— Мне кто-то позвонил и сказал, что видел Сенеку и разговаривал с ней, и она попросила связаться со мной и сообщить мне, где она находится. Он утверждал, что ее везут сюда и ей угрожает непосредственная опасность. Ее захватил этот тип из Миссии Феникса, Хавьер Скэрроу, которого, ты говоришь, распяли. И еще он сказал, что Скэрроу хочет принести ее в жертву.

— Что он имеет в виду?

— Я пытался выспросить подробности, но больше он ничего не сказал.

— И ты ему веришь?

— А что остается?

Зазвонил мобильный, и Эл вытащил его из кармана. Глянув на экран, сказал:

— Анонимный звонок. — Потом, нажав на кнопку, ответил. — Палермо. — Послушал. — Подождите! О чем вы? Кто…

— Что случилось? Кто это? — повернулся к нему Мэтт.

— Тот самый тип. Велел встречать его на площади Сокало.

— Зачем?

Эл пожал плечами.

— Не знаю. Сказал только, что встречаемся в пять утра.

Мэтт посмотрел на часы.

— Не много времени он нам оставил. А почему такая таинственность?

— Должно быть, есть причины.

— А что, если все его причины — отвлечь нас от попыток найти и спасти Сенеку? Ты не знаешь, кто он, и не знаешь, действительно ли он говорил с Сенекой. Если она и впрямь у Скэрроу, нам надо поднапрячься и найти способ попасть туда.

— Вот поэтому я и склонен ему поверить, — сказал Эл. — Он знает про Скэрроу не понаслышке, явно тесно с ним связан. Плюс он сказал, что это он звонил Сенеке в Париж и намекнул насчет Эль Ягуара.

— Ну да, и потом нас чуть не убили.

— Но это привело нас к библиотеке Флореса и затем к Гровсу. Хотя бы поэтому я склонен ему поверить.

— Может быть. Не знаю.

— Не забывай, у него был номер моего мобильного. Кто кроме Сенеки мог ему дать?

— И все же, Эл, мне это не нравится. Мы должны найти способ добраться до Скэрроу.

— Мне кажется, мы должны послушать этого типа. Он наша единственная зацепка.

— Но это может обернуться чудовищной потерей времени, а у Сенеки нет лишнего времени.

— Или ты едешь, или высади меня и я пересяду на такси. Я не могу пренебречь возможностью узнать от него, где моя дочь и как ее вызволить.

— Боже мой, ты доверился какому-то анониму, который даже не сказал тебе, кто он, и совершенно игнорируешь тот факт, что мы нашли связь между Скэрроу и похищением Сенеки? Здравый смысл мне подсказывает, хотя я и не супершпион, как некоторые, что мы должны сделать все что в наших силах, чтобы оказаться на этом шоу Миссии Феникса. Ты не можешь придумать, как? Вместе со своими шишками из ИЛИОНа?

Эл положил руку на плечо Мэтту.

— Послушай, я понимаю, ты волнуешься за нее. И ты понимаешь, что я тоже волнуюсь. Но за годы работы я усвоил одно: нельзя принимать решения под влиянием эмоций. Надо иметь холодную голову и объективно оценивать ситуацию.

Мэтт провел пятерней по волосам.

— Ты прав, я волнуюсь. И безумно боюсь, что мы опоздаем.

— Ссоры не помогают делу. Это пустая трата времени. Мы оба хотим ее спасти. Но, в конце концов, я ее отец. Мэтт, я могу только просить — доверься мне.

Мэтт с размаху опустил ладонь на руль и длинно выдохнул.

— Я только молюсь, чтобы ты оказался прав. — Он свернул на боковую улицу. — Площадь Сокало большая. Он не сказал, где именно его ждать?

— Еще одна причина, почему я ему поверил. Помнишь, я говорил о справке ИЛИОНа насчет предприятий Консорциума Гровса? Что там сплошь громадные многомиллионные корпорации — кроме одной. Я еще спросил, любишь ли ты тако.

— Закусочная «Тако Санчеса»? Которую я должен был проверить?

ТУННЕЛЬ

2012, Мехико


Мэтт оставил машину на одной из боковых улочек рядом с площадью Сокало. Они с Элом быстро пошли через вымощенную камнем двухсотсорокаметровую площадь. В этот предрассветный час было уже достаточно светло, но кроме них, на площади почти никого не было, только уборщики улиц и работники ресторанов и пекарен, спешившие готовить пищу для грядущего дня.

Утренняя прохлада заставила Эла застегнуть легкую куртку. Мимо кафедрального собора и руин Темпло Майор они прошли к месту, где погиб Даниель и команда археологов. Территорию вокруг главного раскопа обнесли оградой, чтобы публика не заходила на место взрыва. Объявления на испанском и английском языках запрещали перешагивать через ограду, ссылаясь на приказ федеральной полиции. Продолжая идти на восток, они оказались на улице, где днем толпятся продавцы-разносчики, политические активисты, танцоры-ацтеки, уличные музыканты и орды туристов. Сейчас, перед рассветом, улица была темна и пуста.

Когда они свернули на Кале-дель-Кармен, над головой послышался рокот.

— Черт, как низко летит, — сказал Мэтт, глядя на вертолет, пролетевший над крышами к площади.

— Так низко, что прямо антенны срезает. — Эл обернулся, продолжая идти по пустынной улице. Через несколько минут они остановились перед закусочной «Лос Санчес», она же сувенирная лавочка. Дверь закрывала гофрированная металлическая штора. Судя по выцветшим граффити и общей запущенности, лавочка не работала уже давно. Среди других магазинчиков только «Лос Санчес» был постоянно закрыт, остальные были готовы через насколько часов впустить шумные толпы туристов.

— Похоже, его открывали долгие годы. — Эл взялся за замок, сильно дернул, но замок не поддался.

— Он сказал, что мы встретимся в переулке за закусочной, так ведь?

— Попробуем пойти туда. — Эл свернул в проход, который через некоторое время вывел их в переулок. Он был завален черными пластиковыми мешками для мусора и картонными ящиками с отбросами. Уже на подходе стало невозможно дышать от тошнотворной вони гниющей пищи. Переулок освещали два фонаря; в их свете Эл и Мэтт пробирались между кучами мусора на зады магазинчиков. Вонь отбросов мешалась с запахами кухни, застарелого спиртного и мочи. Мэтта затошнило. Наконец они свернули в переулок, перпендикулярный первому, и миновали несколько задних дверей разных заведений.

Мэтт включил фонарик. Никаких сомнений — они добрались до заднего выхода закусочной «Лос Санчес». Как и парадный, он, казалось, был давно закрыт. Металлическую дверь с замком покрывали выцветшие надписи и старые спортивные афиши.

Послышались голоса. Мэтт выключил фонарик, и они с Элом шагнули в тень. Из черного хода какого-то кафе через несколько дверей от «Лос Санчес» вышли двое мужчин, стали под фонарем, закурили. Их лица осветило пламя зажженной спички. Эл и Мэтт неподвижно застыли в двадцати футах от них.

Вдруг один заметил их и окликнул:

— Ола!

Эл приветственно помахал рукой и покачнулся, словно выпил слишком много пива, а потом расстегнул штаны и стал мочиться на стену. Мэтт немедленно последовал его примеру. Скоро грубый окрик из помещения магазина заставила двух курильщиков затоптать бычки и вернуться.

Эл направился по переулку туда, откуда они пришли.

— К нам посетитель.

Мэтт всмотрелся. С трудом разглядел он мужскую фигуру, почти неразличимую в темноте.

Незнакомец подошел к ним. Высокий, долговязый, он был одет ковбоем: джинсы, сапоги, замшевый жилет поверх клетчатой рубахи с длинным рукавом, стетсоновская шляпа. В руках у него были отмычки и фонарь. Мэтту он показался неестественно тощим и слабым — лицо совсем как у скелета, кожа бледная и тонкая. Только глаза и жили на этом лице.

— Вы Эл Палермо, отец Сенеки? — Его голос, тихий и нетвердый, звучал словно из дешевого транзисторного приемника.

— Да, это я.

— А это кто?

— Мэтт Эверхарт. Я друг Сенеки.

— У вас лодку разбомбили.

— Вы знаете об этом? — Мэтт посмотрел на Эла и вновь на незнакомца. — Где Сенека? Помогите нам вернуть ее!

— Она в дурном месте.

— Кто вы? — спросил Эл.

Вместо ответа он протянул Элу кусачки.

— Открывайте.

Помедлив секунду, Эл взял кусачки и взломал замок. Ковбой ткнул дверь носком сапога и та, заскрипев, открылась. Через секунду все трое стояли в темном помещении сувенирной лавки и закусочной Санчеса. Мэтт включил свой фонарик и обвел им помещение. Видимо, оно служило складом: рядами стояли металлические стеллажи. Еще здесь был рабочий стол для приготовления еды, раковина, швабра с ведром, многочисленные картонные ящики с мусором, маленький холодильник — все в чрезвычайном запустении. Пол устилали разорванные коробки и разбросанные бумаги; пахло гнилью и плесенью. В луче света мелькнула крыса. Создавалось впечатление, что это место покидали в спешке и потом не открывали много лет.

Эл посмотрел на ковбоя.

— Так в чем дело? Почему вы назначили встречу здесь?

Не ответив, тот указал на деревянную дверцу рядом с холодильником. На ней тоже висел большой замок.

— И ту вскрывайте.

Эл послушался, и замок не устоял перед мощным захватом кусачек. Дверь открылась. Ковбой подошел к Элу и направил зажженный фонарь в темноту. За дверью не было ни склада, ни кладовки, только ступени. Четыре ступени вели на площадку, потом опять шли ступени. Он повернулся к Мэтту.

— Идите первым.

Мэтт начал спускаться. После площадки еще восемь ступеней вели в подвал. Эл с ковбоем спустились вслед за ним.

В подвале пахло сыростью, пылью и старым камнем. Подобно помещению наверху, он был завален обломками и обрывками: неоновая вывеска «Пепси», кучу ресторанных столов и стульев, снова картонные коробки с запыленными старыми газетами и деревянные ящики с пустыми бутылками из-под содовой.

Стоя рядом с лестницей, ковбой показал лучом фонарика.

— Посмотрите под лестницей.

Под лестницей Мэтт увидел кучу грязных обломков камней и железного лома. Подойдя поближе, он обнаружил, что там отсутствует часть пола и кусок стены, образуя четырехфутовый лаз. Низ его был вымощен камнем, очень похожим на тот, что окружает руины Темпло Майор. Это был вход в узкий туннель.

Ковбой подошел к нему.

— Это там, внизу.

ГРОБНИЦА

2012, Мехико


— Вы хотите, чтобы мы отправились туда? — направляя свет своего фонарика в темную дыру в полу подвала, Мэтт вспомнил парижские катакомбы. Кто-то ведь выкопал в подвале эту темную дыру, расчистил каменные ступени, ведущие ко входу в туннель — очень узкий туннель. С того места, где он стоял, казалось, что он едва сможет туда протиснуться. Если попытается.

— Нет. Только вы. Вы помоложе будете, чем я и ваш приятель. — Ковбой стал рядом с Элом. — Хотите спасти ее?

— Что там такое уж важное? — Мэтт, присмотревшись, заметил кирку и лопату. Но раскоп был старый. Как и все остальное в служебных помещениях закусочной, кирка и лопата были покрыты застарелой пылью и грязью.

Ковбой кивнул Мэтту, словно говоря: «Давай иди».

— Пройдете туннель, там в конце есть комната. Где-то в ней небольшой серебряный сундучок с латинской надписью на крышке. Принесите его мне.

— А что в нем? — спросил Эл.

— Мы с вашей дочерью заключили сделку. Я отдаю ей то, что в этом сундучке, а она, воспользовавшись этой штукой, прекращает мои муки и уничтожает Скэрроу. Вы теряете драгоценные секунды, — обратился он к Мэтту.

— Уничтожает Скэрроу? — переспросил Мэтт. — Но он уже мертв. Я смотрел по телевизору, как его распяли.

Ковбой засмеялся — по крайней мере, так показалось Мэтту. Но в его смехе не было радости.

— Скэрроу очень даже жив, уж поверьте мне. Идите. — При этих словах ковбой зашелся лающим кашлем и перегнулся пополам.

В последний раз оглянувшись, Мэтт полез, освещая ступени, ведущие в туннель. Стены и потолок были оштукатурены, пол грязный. Его фонарик выхватывал из темноты всего несколько футов, но он понял, что этот туннель страдает тем же, чем и многие другие древние сооружения Мехико. Возведенные на бывшем озерном дне, представлявшем собой мягкую глину, многие постройки, в том числе и кафедральный собор, стали медленно проседать. Неровный пол и стены туннеля свидетельствовали, что время изрядно разрушило этот проход. Кое-где было видно, что в прошлом в этот туннель просачивалась вода. Пол был сырой, на стенах отметки, докуда доходил уровень воды. Он вспомнил, Сенека рассказывала, что спросила Даниеля, почему гробницу Монтесумы не затопило. Тот ответил: изначально гробница была построена на земле, на том же уровне, что и храм — испанцы строили свой город поверх него и других ацтекских сооружений.

Туннель был узким — его плечи касались стен, и приходилось нагибаться, чтобы не удариться головой о потолок. Он присел на корточки и усомнился, что лезть сюда такая уж хорошая мысль. Моля Бога, чтобы обошлось без наводнений, землетрясений и крыс, он шагнул в туннель.

Согнувшись, как сгорбленный старик, он не мог посмотреть наверх — не позволял низкий потолок. Поэтому двигался он медленно, внимательно всматриваясь в неровный пол и рукой ощупывая потолок — нет ли там выступов, о которые можно разбить голову. Футов через двадцать от входа туннель слегка свернул вправо и пошел под уклон. На полу появились мелкие осколки камня — возможно, стены стали осыпаться из-за идущего наверху транспорта или веков постоянного строительства. Еще через пятьдесят футов туннель резко свернул влево. Пройдя еще немного, Мэтт увидел три крутые ступени, ведущие в прямоугольное помещение, достаточно большое, чтобы он смог расправить плечи. Его дальнюю стену скрывала темнота.

Очень осторожно он поднялся по ступеням и направил луч фонарика в темноту.

И едва не вскрикнул от того, что открылось его глазам.

Так Сенека и рассказывала — именно это они с Дэниелем видели на мониторе. Значит, он прошел по древнему туннелю, который привел его в гробницу Монтесумы.

Обведя помещение лучом фонарика, он увидел ацтекские артефакты и предметы искусства, алтарь, погребальный покров на полу. Наконец луч света остановился на одном-единственном предмете, стоявшем на деревянном столе. На серебряном сундучке.

ВОСКРЕСЕНИЕ-2

2012, древний город Теотиуакан


Сенеке хотелось продолжать спать, не обращая внимания на то, что ее тянут за руку.

— Вставайте! — голос звучал грубо.

Она попыталась открыть глаза, но шире узких щелочек не получилось, и она протестующе замычала.

— Скоро встанет солнце.

После того как врачи удостоверили смерть Скэрроу, ее отвели внутрь Храма мира и заперли в комнате. От наркотика она так ослабла, что ее просто уложили на кровать и она отключилась.

Мужчина подсунул руку ей под шею, приподнял ее и посадил.

— Пошли. Можете идти?

Она не была уверена.

Когда он поставил ее вертикально, ноги у нее подкосились, кровь отлила от головы и она едва не потеряла сознание. Но он не дал ей упасть, и мало-помалу к ногам вернулась сила и дурнота отступила.

Сопровождающий взял ее за локоть, вывел из комнаты и потом из Храма. Они шли вдоль стены в темноте, не попадая под лучи прожекторов, направленных на прозрачное сооружение. Тело Скэрроу лежало внутри на чем-то похожем на больничную каталку, белая простыня закрывала его до шеи. У головы были установлены два монитора, один провод исчезал под простыней, другой шел к электродам на голове. Ни на одном не наблюдалось никакой активности.

Хавьер Скэрроу был мертв.

Она смутно помнила, как его распинали, и его агонию. Он страдал несколько часов. Несколько раз он начинал молиться на незнакомом языке. Хотя его адепты несколько раз спрашивали, не прекратить ли, он отказывался. И вот голова свесилась ему на грудь. Его смерть подтвердили врачи. Под камерами и под взглядами множества верующих его тело омыли, обрядили в чистую белую одежду и поместили в прозрачный гроб. Врачи присоединили к телу датчики, потом гроб закрыли и запечатали.

Изображение с камер, устремленных на гроб, в режиме реального времени проецировалось на громадных экранах, расставленных на площади, чтобы люди могли видеть все до мельчайших деталей, как они видели сцену распятия.

Это было несколько часов назад. А теперь на востоке у горизонта, где встречаются ночь и день, появилась узкая полоска золотого света.

Рассвет.

Внезапное оживление народа на площади заставило ее оглянуться на гроб.

— Вот! Опять! — донесся голос из толпы.

По экрану электроэнцефалографа пробежал едва заметный сигнал. Потом еще. И еще. Вслед за ним ожил датчик сердечной деятельности, по монитору побежала извилистая линия — пики и спады. Сердце и мозг заработали.

Над древним городом раздался рев толпы, отраженный стенами пирамид.

Как только Сенека увидела, что медицинские приборы зафиксировали возвращение жизни, она исполнилась благоговейного страха. «Значит, Скэрроу и Гровс говорили правду».

Сопровождающий снова взял ее за плечо и повел к лестнице на западной стороне храма, которая пока скрывалась в темноте. Она посмотрела наверх — вершина стеклянного сооружения была ярко освещена прожекторами, расположенными в некотором отдалении, как на стадионе. И медленно поднялась на первую ступеньку, понимая, что идет навстречу смерти.

ХРАМ МИРА

2012, древний город Теотиуакан


В развевающихся белых одеждах, с руками, простертыми к небесам, нараспев читая древнюю молитву, Хавьер Скэрроу поднимался по лестнице, которая вела к центру восточной стены Храма мира. С искусно выточенными перилами, покрытыми геометрическим узором, лестница поднималась на сто девяносто семь футов, как в Темпло Майор, к плоской платформе на вершине. Скэрроу никогда еще не был так счастлив — весь мир смотрит сейчас на него, миллионы покоренных им душ трепещут в благоговении. Он — живое чудо, доказательство того, что его путь благословен и весь мир должен следовать им. Он — новый мессия, и теперь мир знает это. С каждым шагом внутри него разрасталось чувство прекрасного, священного довольства собой. Это был венец его жизни — долгие годы труда, стремлений, веры привели к тому, что это величайшее предприятие всех времен осуществилось. То, что осталось для полного выполнения миссии — в руках его апостолов, которые отправились в свои родные страны, дабы собрать урожай Прекрасных цветков для сада его богов. Перед ним — множество новообращенных, которые, как и он, считают, что мир и отношение людей к нему должны навсегда измениться. А боги скоро будут умиротворены кровью, выпущенной его апостолами из шочимики— в истории человечества не было более великого момента!

Толпа внизу волновалась, кто-то упал на колени, кто-то молча плакал, но все, не сводя глаз, смотрели на спасителя нового мира, только что восставшего из мертвых. Сейчас он принесет первую жертву богам и этим деянием начнет процесс возвращения мира к единству и гармонии, и наступит новая эра мира для всех.

Скэрроу поднялся и шагнул на платформу. «Как хорошо!»