Book: Любви все возрасты покорны (СИ)



Любви все возрасты покорны (СИ)

Белая Татьяна

Любви все возрасты покорны



Глава 1



Люсьена принимала дорогих гостей. Неожиданно к ней пришла ее бывшая одноклассница Юлия, с которой они не виделись лет десять, в компании с известной тележурналисткой из Москвы Еленой Виноградовой. Елена была ровесницей Люсиной дочери. Хозяйка обращалась к ней на "ты" и потчевала московскую гостью рыбными деликатесами Тюменского Севера: малосольным муксуном, строганиной из нельмы и черной икрой.

— Люсьена Борисовна! В Московском ресторане на такое угощение всей моей зарплаты не хватило бы, — обратилась Елена к хозяйке. — Я просто умираю от блаженства. А строганину, вообще, никогда не пробовала.

— Кушай деточка, не стесняйся. Друзья с Севера не забывают. Мы с мужем родились, и большую часть жизни там прожили. А что привело знаменитую журналистку в наш город? — поинтересовалась Люся. — Я всегда с большим интересом смотрю твои документальные фильмы и ток-шоу.

— Мною задуман новый проект. Серия передач под общим названием: "Любви все возрасты покорны"! Во всех моих предыдущих работах, героями были довольно известные люди — артисты кино и театра, певцы, шоу-мены, депутаты и т. д. Теперь мне хотелось бы создать серию передач, героями которых станут обыкновенные люди. Обыкновенные люди, с необыкновенными любовными историями, — добавила она с улыбкой.

— Ой, Леночка! — с явным сожалением вздохнула ее собеседница. — Сейчас по всем программам — криминал, боевики, детективы и болтливые депутаты. Тупые бразильские сериалы еще. О настоящей любви все забыли.

— Мне много пришлось поездить по стране, — продолжила журналистка. — От незнакомых людей, особенно в поездах, я слышала такие романтичные, а порой, и драматичные реальные истории любви. Тогда и пришла в голову мысль о серии подобных передач. Я сама по профессии психолог. И, грешным делом, очень люблю разбираться в психологических перепитиях человеческих судеб. В Тюмени у меня намечались очень интересные герои. Их история длилась многие годы и вот только недавно они смогли соединиться. Но моя "Джульетта" попала в больницу с аппендицитом. И, по всей видимости, командировка срывается. Главный редактор меня убьет, — усмехнулась женщина.

— В Тюмени я, практически, никого не знаю. Вот, Юлию Валентиновну случайно встретила в гостинице. Она шла к вам и прихватила меня с собой. Завтра, наверное, возвращаюсь в Москву.

— Необыкновенные истории, говоришь? — задумалась Люсьена. — Я могла бы посоветовать тебе одного героя, которого очень хорошо знаю. Даже не с одной, а с двумя его необычными любовными историями, которые произошли с разницей в тридцать два года, — предложила женщина.

— Люсьена Борисовна, вы меня просто спасете! — воскликнула Елена.

— Ну, Борисовну давай оставим, я еще солидной себя не ощущаю, а о герое и его историях могу рассказать.

— Юля, ты помнишь нашего Стасона? — обратилась она к однокласснице.

— Конечно, помню, — ответила Юля. — Кстати, я тебя хотела о нем расспросить. Они ведь с твоим Шуриком неразлучны были.

— Они и сейчас неразлучны. И работают вместе. Стас генеральным директором, а Шура его замом. Хотя так они числятся по штатному расписанию. А на самом деле, являются совершенно равноправными партнерами в большом, разветвленном бизнесе.

— Лена, ты временем располагаешь? — спросила Люся у журналистки. — В двух словах об этом человеке не расскажешь.

— Времени у меня море. Я вся внимание, — с готовностью ответила та.

Юля же, напротив, куда-то спешила и вскоре ушла.

— Собственно, сами истории я только обрисую. Но хочу поподробнее рассказать тебе о человеке, который, возможно, станет твоим героем. Мне бы хотелось рассказать, как формировался его характер, чтобы тебе легче было понять его самого и его поступки. Сразу скажу, человек он сложный, неординарный. Женат второй раз. Как это не покажется странным, снова по любви. Только вот и первая его романтичная и даже трагичная история могла бы стать достойным сюжетом для хорошего романа.

Зовут его Станислав Георгиевич Оболенский, — начала она свой рассказ. — Ему сейчас, как и нам с мужем, пятьдесят пять лет. Его жизнь настолько переплетена с нашей, что не удивляйся, когда я буду говорить и о нас. Достаточно сказать, что его единственный сын Юра, которому почти тридцать восемь лет, до сих пор называет меня мамой Люсей.

— Люсьена, вы не ошиблись, может быть двадцать восемь лет? — спросила Лена.

— Нет, я не ошиблась, — возразила та. — Двенадцатого декабря Юрочке исполнится тридцать восемь лет. Но, все по порядку.

10 сентября 1949 года в двух молодых семьях в один день родились сыновья — Стасик Оболенский и Шурик Радченко. Семьи жили в одном доме и даже на одной лестничной площадке. Очень дружили между собой и понятно, что мальчишки росли вместе. В то время устроить детей в детское учреждение было очень сложно, поэтому, когда малыши чуть подросли они оставались под присмотром бабушки и дедушки Стасика.

До войны у бабы Софочки и деда Моисея было пятеро сыновей, но вернулся только младшенький — Георгий. И старики были только рады, что у них появилось вроде бы сразу двое внуков.

Дед Моисей был истинным евреем. Носил длинные волосы, бороду, и сколько я его помню, всегда предпочитал черную одежду. По особым праздникам он даже заплетал впереди две тонкие косички. Между собой с женой они разговаривали только на иврите. Не удивительно, что мальчишки быстро научились этому языку.

С младых ногтей старый Моисей внушал им, что мужчина должен быть сильным и душой, и телом. Размазывать сопли и слезы, жаловаться и ябедничать — позор! И два крошечных будущих мужчины учились переносить синяки и шишки, глотая слезы, но без рева.

Дед Моисей обладал даром предвидения и был экстрасенсом. Он умел с одного взгляда увидеть в человеке его суть. Мой Шурик этому так и не научился, — с улыбкой заметила она, — а вот Стасу этот дар передался с генами по наследству.

Дед предсказал еще в те времена крушение коммунистической идеи. А когда Стас подрос, стал давать внуку уроки ведения бизнеса, будучи совершенно уверенным, что его внучек станет жить при капитализме.

А еще дед говорил мальчишкам, что жена у мужчины должна быть одна и на всю жизнь. Женщину должно оберегать не только от тяжелой работы, но и от лишних волнений. Он говорил, что мужчина должен как коршун парить над своим гнездом, закрывая жену и детей своими мощными крыльями. И всегда держать клюв и когти наготове от недругов.

Отец Стаса был страстным рыболовом и охотником. Он очень рано стал брать сына с собой. Несмотря на протесты Елизаветы Романовны, его жены, Георгий Моисеевич таскал Стаса с собой буквально в рюкзаке, когда ему еще трудно было преодолевать большие расстояния. Так что воспитание нашего героя было самым спартанским.

В первый раз вчетвером мы встретились в Доме Культуры, — продолжила Люсьена. — Тетя Лиза, мама Стасика, была пианисткой и работала там аккомпаниатором и культработником. Когда в ДК открылся кружок бальных танцев, она привела туда сына. Понятно, что Шурик автоматически оказался здесь же. Нас с Иринкой привели наши мамы. Стаса поставили в пару с Ирой, а меня с Шурой. Так состоялось наше знакомство.

А через год мы все пошли в один первый класс. Родители Стаса рассказывали, что буквально через неделю после начала занятий в танцевальном кружке, их шестилетний сын заявил, что они с Ирой женятся. Все посмеялись и забыли.

Смех смехом, но с тех пор Ира со Стасом не расставались никогда. Если мы с Шурой то дружили, то ссорились, влюблялись в других и снова мирились. Прошли много преград, прежде, чем решили пожениться, то для Стаса с этого времени существовала только одна девчонка на свете — Ирочка.

Танцевали мы с нашими мальчишками до пятого класса. Потом они увлеклись спортом, занимались в спортшколе боксом, борьбой и еще бог знает чем. А мы танцевали с другими партнерами до выпускных экзаменов. Стас, особенно в старших классах, был очень недоволен, что Ира не хочет бросить танцы, и ревновал ее ко всем партнерам.

Мы проучились вместе десять лет. К девятому классу наши мальчишки стали едва ли не самыми популярными парнями в нашем городе. Оба высокие, спортивные. Играли на гитаре, пели в вокально-инструментальном ансамбле. А Стас еще и прекрасно играл на фортепиано, благодаря маме, и сочинял свои песни. Учились мы все хорошо. Стас шел на золотую медаль и мечтал поступить в Институт Международных Отношений. Он обладал редкими способностями к языкам.

Бабы Софочки к тому времени уже не стало, а дед Моисей оказался долгожителем. Он был еще довольно бодрым и разговаривал с внуком, да и с моим Шурой только на иврите. Стаса научил даже читать и писать на этом языке.

И вдруг, гром среди ясного неба! За месяц до выпускных экзаменов я застаю свою подругу в слезах. Ира сообщила мне, что беременна. Знаешь, Лена, это были не нынешние времена. Такое, конечно, случалось и тогда, но очень редко. Беременная школьница — это скандал!

— Стас знает? — спросила я.

— Да, — ответила Ира.

— И что? — спрашиваю.

— Говорит — не бойся, я с тобой. Мы поженимся, и все будет хорошо.

— Да кто вам позволит? Ему в сентябре только семнадцать лет исполнится, — воскликнула я.

Ира плакала, я не знала, что сказать и тоже хлюпала носом. Мама меня убьет, без конца повторяла подруга.

Ирина мать, тетя Оля, очень поощряла дружбу дочери с сыном первого секретаря райкома партии, коим был в то время Георгий Моисеевич. Она мечтала породниться с Оболенскими и постоянно твердила Ире, чтобы та была неприступной. Не дай бог согрешишь, он тебя сразу бросит, — говорила она. Беспокоилась она потому, что Ира со Стасом не скрывали своей любви. Целовались они везде — на улице, дома, в кинотеатре, даже на школьных переменах. Родителей, по этому поводу, в школу вызывали. Но Стас был упрям до беспредела. Он хотел так делать, и он это делал. И никто ему был не указ. Всеми доступными ему средствами, с ранней юности Стас отстаивал свою независимость.

Несмотря, на принятое в семье Оболенских безусловное уважение и почитание женщины, сложные и судьбоносные решения всегда принимал мужчина. Когда решение было принято, говорилась, я бы так сказала, фамильная заключительная фраза: "Все! Я сказал!". После этих слов возражения не принимались и даже не выслушивались. Так говорил дед Моисей, так говорил дядя Георгий, так говорит Стас и так же говорит его сын Юра.

Узнав о беременности дочери, тетя Оля категорически настаивала на аборте. Родители Стаса предложили, чтобы ребята зарегистрировались, Ира с ребенком жила в семье Оболенских, а Стас ехал в Москву и поступал, как мечтал в МГИМО.

Однако Стас сделал по-своему. Поступил на заочное отделение Тюменского Индустриального института и устроился на работу. Город гудел: золотой медалист, сын первого секретаря, надежда и гордость школы, не поехал учиться в Москву, остался в городе и женился.

Жили молодожены в квартире деда Моисея. Десятого сентября Стасу исполнилось семнадцать лет, а двенадцатого декабря у них с Ирой родился сын. Мой Шура, как всегда был рядом. Он якобы недобрал нужных баллов для поступления на дневное отделение, и учился вместе со Стасом на заочном.

А следующей осенью наших парней забрали в армию. Стас имел право на отсрочку, но решил, что служить все равно придется, так уж лучше с Шурой. Парни они были здоровые, имели высокие спортивные разряды и попали в какие-то специальные войска.

Уже после их возвращения мы узнали, что пришлось им поучаствовать даже в военных действиях. А Стас вернулся домой с боевой наградой. Вот так. Где они воевали не говорят и, вообще, не любят об этом вспоминать. Мы с Шурой вскоре поженились. Госэкзамены я сдавала, будучи уже на девятом месяце беременности.

— Судя по тому, что у Оболенского в данный момент другая жена, брак их с Ириной распался, — с сожалением произнесла Елена. — Собственно я не удивляюсь. Так чаще всего и бывает. Ранние браки недолговечны.

— Знаешь, я не буду тебе сейчас рассказывать, что у них произошло, и почему Стас воспитывал своего сына сам. Если при встрече он тебя заинтересует. Ну, и конечно, если он согласится стать героем твоей передачи, обо всем этом спросишь у него сама, — загадочно усмехнулась Люсьена.

— А год назад наш Станислав Георгиевич смертельно влюбился и женился на своей Аннушке. Чем несказанно удивил абсолютно всех, кто его знал, — продолжила женщина.

— Более чем за тридцать лет его холостяцкой жизни, у Стаса было достаточно много женщин. Он мужик видный, непьющий, обеспеченный и желающих выйти за него замуж всегда хватало. Кто только не пытался его сосватать! И мы с Шурой, и мать, и сестра, и знакомые, и сотрудники по работе — бесполезно. Оболенский относился к категории мужиков, которые, как говорится, на узду не ловятся, — усмехнулась Люся. — С женщинами Стас был обходителен, галантен, не скупился на подарки, но всегда оставался каким-то отстраненным и независимым. К его пятидесяти годам мы уже все махнули на него рукой. Пусть доживает холостяком.

Когда чуть больше года тому назад Шура сказал мне, что наш Стасон очень увлекся какой-то женщиной, я даже внимания на это не обратила. Ну, увлекся и увлекся, не первый раз. Поматросит и бросит, как всегда, — подумала я. В последние годы он стал довольно жестким, неулыбчивым, даже весьма угрюмым. Оживлялся только когда виделся с семьей сына. Особенно со своей обожаемой внучкой Дашенькой, которая из деда буквально веревки вила. Внуков-близнецов тогда еще не было.

Однако вскоре я заметила, что Стас просто меняется на глазах. Он опять стал приветливым и жизнерадостным. В кои-то веки снова взял в руки гитару, пытался вспомнить свои юношеские песни. А имя Анна просто не сходило у него с языка. Я узнала, что его новой пассии около пятидесяти лет, что фирма Оболенского сотрудничает с агенством, в котором она работает. В связи с этим, Анна часто бывает у них в офисе. Однажды, когда Стас был у нас, я спросила его:

— Ты когда познакомишь меня со своей новой подругой? Второй месяц каждый день слышу о ней, а так ни разу и не видела.

— Всему свое время, — с таинственной улыбкой ответил мне Стас.

— Люся, отстань от него, — вмешался муж, — у них отношения находятся в стадии ухаживания и платонического проявления взаимной симпатии.

— Что-о? — изумилась я, — Оболенский, ты часом не заболел? Или утомился, старый ловелас, система стыковки сбои дает? А, Стасюля?

Обычно у нашего Стасика время от знакомства до постели составляет от нескольких часов, до, максимум, двух дней.

— Отвянь, Люська, — сказал Стас, — я может, желание коплю!

— И много накопил? — с усмешкой поинтересовалась я.

— Сколько накопил, все мое, — ответил Стас.

Он явно обиделся и вскоре ушел.

— Обиделся на старого ловеласа или на то, что его мужские способности поставлены под сомнение? — спросила Елена.

— Да не за себя он обиделся. Мой пренебрежительный тон по поводу его Анечки ему не понравился. Знаешь, Лена, я, наверное, больше всех за все эти годы была заинтересована, чтобы он влюбился и женился, наконец.

— Это почему же? — удивилась журналистка.

— Да потому, что Оболенский был молодым, холостым мужиком, которому, естественно, нужна была женщина. В нашем городе его абсолютно все знали, а он очень дорожил своей репутацией и поэтому расслаблялся, как правило, в командировках.

Когда они уезжали куда-нибудь вдвоем с Шурой, у меня сердце кровью обливалось. Я же прекрасно знала, что Стаська, на нейтральной территории развлекается. А за компанию, как говорится, и жид удавился. Но сейчас не об этом.

С его Анютой я познакомилась где-то, через неделю после нашего разговора. Мы как-то сразу нашли с ней общий язык. Анна оказалась очень доброжелательной, умной женщиной, с потрясающим чувством юмора. В ней присутствовал какой-то природный шарм. Аню нельзя назвать красавицей, — сказала женщина, — но она умеет выглядеть очень эффектно, — заметила Люся. — Невысокого роста, стройная, с модной короткой стрижкой. Всегда одета со вкусом, все подобрано по цвету, даже в домашней обстановке. Рядом с мощным Оболенским Анна выглядит, как девочка подросток.

— А что, Станислав Георгиевич такой крупный мужчина? — спросила Елена.

— Ну, ростом их обоих с Шурой бог не обидел, а фигуру они сделали себе сами. Кроме занятий спортом в юности парни накачивали себе мышцы по какой-то специальной системе. Даже сейчас, дома и в коттеджах у них настоящие тренажерные залы. И они до сих пор поддерживают себя в форме.

С Аней мы познакомились, как раз в тот момент, когда период ухаживания у них со Стасом закончился и начинался, так сказать, медовый месяц. Я совершенно не узнавала нашего сдержанного, непробиваемого господина Оболенского. Мы с мужем не раз видели Стаса в компании с его женщинами. При посторонних он всегда был с ними корректен, внимателен, но очень сдержан.



И вдруг, на шестом десятке Станислав Георгиевич превратился снова в юного Стаську. Он носил свою Анюту на ручках, целовал, миловал, усаживал ее на колени, не обращая ни малейшего внимания, ни на нас, ни на своего водителя, ни на соседей по коттеджу. Это был такой всплеск позитивной энергии, такая страсть, что Анне можно было только позавидовать.

Но знаешь, Лена, чем больше я узнавала Анну, тем ближе и симпатичнее она мне становилась. И мою душу грыз червячок сомнения. Ну, вот перегорит мужик, — думала я, остынет и вновь превратится в привычного, холодного и уравновешенного господина Оболенского. Вспомнит, что он "волк-одиночка", как сам себя называет, и просто тихо и мирно оставит Аню. Стас легко и быстро сходился с женщинами и так же легко расставался. Правда после Ирины, такой безудержной страсти, по отношению к другим дамам, у Стаса я не видела. И все-таки я опасалась за подругу. Если честно, то я и сейчас не очень уверена, что брак их продлится долго. Ты сказала, что по образованию психолог. Вот мне и хотелось, чтобы ты свежим, профессиональным взглядом посмотрела на эту пару, поговорила с ними и сама сделала выводы.

— Как вы думаете, Станислав Георгиевич согласится на съемку?

— Если бы ты спросила меня об этом год назад, я бы твердо ответила, что нет. Сейчас я скажу тебе так: сумеешь заинтересовать Анну в своем проекте — шанс есть.

— А как мне на нее выйти? — поинтересовалась журналистка.

— Сейчас позвоню, если она дома сходим вместе. Это, совсем рядом.

Через некоторое время женщины сидели в квартире Оболенского. Когда Елена объяснила хозяйке цель их визита, Анна очень удивилась.

— Передачу по телевизору о личной жизни Оболенского? — переспросила она. — Да вы с ума сошли! Он никогда не согласится! — уверенно заявила Аня.

— Почему нет? — спросила Лена.

— Да потому, что Стас очень закрытый для посторонних людей человек. Мы, практически, жили вместе несколько месяцев, и никто даже не догадывался об этом. Хотя я почти ежедневно бывала в его офисе по делам. Пока мы не поженились, это было тайной для всех, кроме Шуры с Люсей.

— Скажите Анна, а вам эта идея нравится?

— Мне, — задумалась та, — пожалуй, да.

— Так попробуйте его убедить. Или хотя бы устройте мне встречу с ним, — попросила Елена.

— Вот этого делать не надо, — возразила Анна, — пока я с ним не поговорю, вам не следует встречаться. Я слишком хорошо знаю своего мужа. Что касается меня, то я даже не представляю, с какого боку подойти к этому разговору, — с сомнением произнесла она.

— Да уж не прибедняйся, Анюта. Если кто и знает, как подобраться к твоему зубру, так это ты, — вмешалась Люсьена.

Женщины еще некоторое время обсуждали, как убедить господина Оболенского хотя бы встретиться с журналисткой. Елена оставила свои координаты Анне и сказала, что ответ ей нужен не позднее, чем завтра. Если Оболенский не согласится, то она срочно вылетает в Москву.

Стас пришел домой в отличном расположении духа. За ужином он рассказал, что у него была очень важная встреча, которая, как он выразился, окончилась в его пользу.

— А у меня сегодня тоже была очень интересная встреча, — объявила Аня.

— Это что за встреча и с кем? — поинтересовался Стас.

— С тележурналисткой Еленой Виноградовой.

— Ба! Где это ты с ней встретилась? — изумился Оболенский.

— У нас дома, — невинно ответила Анна.

— Ты шутишь. Как, у нас дома?

— Вот так дома. Она приходила с Люсей.

— А Люська-то, где ее надыбала? — удивленно подняв брови, спросил Стас.

— Неважно. И знаешь, что этой журналистке надо было? — все так же невинно улыбаясь, продолжила Аня.

— ??

— Она жаждет встретиться с тобой!

— Господи, Аня! Такая известная молодая женщина жаждет встретиться со мной, и ты до сих пор молчишь? — рассмеялся Стас.

Анна подробно рассказала мужу о проекте Елены, о ее новой передаче и как та вышла на Оболенского.

— Люсьена рассказала обо мне журналистке? С какой стати? Она с ума сошла? — возмутился Стас.

— Ну, чего ты раскипятился-то? Она что, о твоих преступлениях поведала? Или ты стыдишься своих чувств к Ирине и ко мне?

— При чем здесь стыдишься? Но зачем она это сделала? — возразил Стас.

— Ты слышал, о чем я тебе рассказывала? Проект Виноградовой называется "Любви все возрасты покорны". У тебя была большая любовь в юности и теперь, я очень на это надеюсь, — с милой улыбкой заметила она, — ты встретил любовь в зрелом возрасте. Именно поэтому идеально подходишь для героя ее передачи, — заключила Аня.

— Анечка, милая! Я понять не могу одного, зачем нужно рассказывать о своей личной жизни на всю страну? Кому это интересно? — воскликнул Оболенский.

— Так, я тебе информацию дала? На этом моя миссия исчерпана, — сказала Анна и вышла из кухни.

Сидя в зале, она слышала, что Стас звонил Люсе, но их разговор заглушал звук телевизора.

Через некоторое время Стас вошел в зал, сел рядом и обнял жену за плечи.

— Ты на меня сердишься, Анютка? — спросил он, целуя ее в ушко.

— С чего ты взял? Нет, конечно, — казалось бы, равнодушно ответила она, глядя в экран телевизора.

— Вот скажи мне честно, тебе самой эта затея нравится? — спросил он, прижимая Анну к себе.

— Мне — да. Но я не настаиваю.

— Тогда объясни, почему это тебе по душе, — поинтересовался Стас.

— Хорошо. Ты знаешь, какое мнение о тебе у твоих сотрудников? Во всяком случае, сотрудниц? Не как о руководителе, а как о человеке, как о мужчине? — спросила она.

— И какое же?

— Бездушная машина, для зарабатывания денег! Деньги, деньги, деньги и все, больше ничего в жизни не надо.

— С чего это ты взяла? — удивился тот.

— Да я очень много времени провела в твоей бухгалтерии. Я слышала их разговоры о тебе. Руководитель ты или нет, прежде всего, ты был холостой и очень даже интересный мужчина. Одна из них так прямо и говорит, что наш шеф из тех мужиков, который переспал с женщиной, получил удовольствие, встал, встряхнулся и пошел. И тут же забыл и женщину, и как ее зовут. Один бизнес на уме. Никакие человеческие чувства ему не ведомы.

— Это ты Светлану Филипповну имеешь в виду. Так? По-моему вопрос со Светланой мы уже обсудили и закрыли эту тему, — довольно сухо ответил он.

— Стасинька, да я же не в упрек, — сказала Анна, прижимаясь к его плечу. — Мне просто обидно, что о тебе такое мнение.

— Однако, в связи с моей женитьбой, их мнение, наверное, изменилось? — улыбнувшись, сказал Стас, продолжая обнимать свою жену.

— Да дело даже не в тебе. Очень многие люди думают об успешных бизнесменах так — развратники, бездушные чурбаны и жмоты, — жестко констатировала Аня.

— Ну, такие особи встречаются во всех слоях населения. Согласна?

— Согласна, ты прав. Ладно, Стасюля, идем спать, — сказала она, вставая.

— Подожди, Ань, — возразил тот, беря ее за руку и вновь усаживая на диван. — Вот, если бы это была хотя бы радиожурналистка, я, пожалуй, ответил бы на некоторые ее вопросы. Но светиться на экране телевизора? — пожал он плечами.

— Стас, ну кто сейчас слушает радио? — возразила Анна.

— Неужели ты не понимаешь? Елена хочет серией своих передач показать людям, что в наше время любовь, таки, существует. И прийти она может в любом возрасте. У нее в Тюмени были герои, которым уже за шестьдесят лет, но женщина попала в больницу и съемка сорвалась. Стас, я тебя не уговариваю. Я, может, и сама сомневаюсь. Недавно смотрела передачу по телевизору, — добавила она, — так там один парень совершенно серьезно заявил: "После тридцати лет, любви не бывает — это аксиома, ее даже доказывать не надо".

— Но ты же знаешь, что это не так, — улыбнулся Стас.

— Это я теперь знаю, — ответила Анна, — а ведь совсем недавно думала почти так же. А уж о том, что ранние браки не более, чем на несколько месяцев была убеждена на сто пять процентов.

— Солнышко мое! — сказал он, подхватывая жену на руки. — Пойдем действительно спать. Утро, вечера мудренее.

На следующий день Оболенский разбудил Анну уже одетым на работу.

— Анечка, дай мне, пожалуйста, телефон этой журналистки, — попросил он, тихонько притрагиваясь к ее плечу.

— Зачем? — еще не проснувшись, спросила Анна.

— Я сам ей позвоню, — ответил Стас, лукаво улыбаясь.

— И что скажешь?

— Свидание назначу, в ресторан приглашу. Молодая красивая женщина хочет со мной встретиться, так почему бы не воспользоваться? — сказал он.

— Ой, да ради бога, Станислав Георгиевич! — насмешливо сдвинув брови, ответила Аня. — Только меня заранее предупредите. Я тоже с кем-нибудь на свиданку сбегаю.

— Я тебе сбегаю. Давай быстренько, я опаздываю.

— Что решил-то? — спросила Аня, вручая мужу телефон Елены.

— Желание любимой женщины, для меня закон, — ответил Стас, целуя жену. — Я тебе позвоню. Спи.

— Решай сам! — крикнула она ему вслед. — Стас, делай так, как хочешь ты.

Ранний звонок Оболенского застал журналистку в постели. Мужчина, с голосом генерала Лебедя, спросил Елену Виноградову.

— Я слушаю, — ответила Лена.

— Добрый день, Оболенский побеспокоил, — представился мужчина. — Жена передала, что вы хотели со мной встретиться.

— Да, Станислав Георгиевич. А она объяснила вам, по какому вопросу?

— Безусловно! Какое время вас устраивает?

— Лучше бы утром, часов в одиннадцать.

— Хорошо. Я буду ждать вас в своем офисе. Запишите адрес. Это совсем рядом с вашей гостиницей.

Елена записала адрес и положила трубку. Господи! Неужели согласился? — подумала она. Интересно, что же такое сказала ему Анна, что он даже сам позвонил? Но раздумывать было некогда, надо было собираться.

Без пятнадцати одиннадцать журналистка была в приемной Оболенского. Пока она шла по коридору, ее узнавали, некоторые даже здоровались. В свое время Елена была ведущей популярного ток-шоу, выходившего на экраны 5 раз в неделю. Поэтому лицо ее было знакомо всем. Секретарша тоже ее узнала, она пригласила Елену присесть и сообщила, что Станислав Георгиевич будет ровно в 11 часов.

В это время Оболенский был в кабинете Шуры. Тот сидел, откинувшись в кресле, и улыбался. Стас был сосредоточен и даже раздражен.

— Ну, чего ты лыбишься? Посоветуй, что делать-то?

— Что я могу посоветовать? — хитро прищурился Шура. — Соглашайся, телезвездой станешь!

— Не ехидничай. Ты тоже со мной на экран попадешь. Скажу, что без тебя сниматься не буду, — заметил Стас.

— А я то здесь при чем? — удивился тот. — Я один раз женился и 35 лет живу, — сказал он, продолжая насмешливо улыбаться.

— Угораздило же Люську меня так подставить! Я с ней еще разберусь, — с раздражением произнес Стас.

— Ой! Она тебя так испугалась, — усмехнулся Шура, — второй день под диваном сидит. Анна-то, что говорит? Она согласна?

— Вроде бы — да.

— Тогда у тебя другого выхода нет, — уверенно заметил тот. — Соглашайся!

— Анна сказала, чтобы я решал сам.

— Ох, молодожен, — наставническим голосом произнес Шура, лукаво прищуриваясь. — Слушай сюда, что тебе говорит ветеран-женатик. Если жена сказала — делай, как хочешь, то делай так, как хочет она.

— Это почему же? — удивился Стас

— Ну, сделай по-своему. Набивай себе шишки. Учись премудростям дипломатии семейной жизни, — усмехнулся Шурик.

— И что будет, если сделаю по-своему? — поинтересовался тот.

— Там увидишь. Откуда я знаю, что придумает твоя Анна? Но сексуальная диета тебе обеспечена, — продолжая насмешливо щуриться, ответил он.

— Ладно, я иду сдаваться, — вставая, сказал Оболенский.

— Ну, Господи благослови, — иронично проронил ему вслед Шура.

— Да пошел ты! — огрызнулся Стас.

Елена ожидала в приемной. Ровно в 11часов из кабинета Радченко вышел высокий мужчина атлетического телосложения. Черные вьющиеся волосы были затянуты сзади в косичку. Мельком взглянув на журналистку, он сухо произнес: " Проходите", — и открыл дверь своего кабинета. Оболенский уселся за стол и жестом пригласил Елену садиться. Такого приема журналистка не ожидала. Обычно ей приветливо улыбались и даже делали комплименты с первой минуты общения.

Станислав Георгиевич был в импортном черном костюме, сидевшем безукоризненно. Елена, знавшая в этом толк отметила, что на нем очень дорогие — фирменная рубашка и галстук. Создавалось впечатление, что Оболенский только что вышел из дорогого бутика. Интересно, он всегда так шикарно одет или по случаю встречи с московской журналисткой, — подумала Лена.

Глубоко посаженные, темно карие глаза Станислава Георгиевича, обрамленные густыми черными ресницами, смотрели на журналистку холодным и неприветливым взглядом.

И с этой мумией я буду говорить о любви, — с ужасом представила молодая женщина.

— Елена Владимировна, — обратился к ней Оболенский без тени улыбки, — можно узнать, как вы вышли на Люсьену Борисовну?

— Меня с ней познакомила Юлия Валентиновна, ее одноклассница.

— Ну хорошо, в принципе, это уже не важно, — заметил он.

— Скажите, в какой форме вы намерены делать передачу, где вы собираетесь снимать, и сколько времени это займет? — продолжил Станислав Георгиевич все тем же деловым тоном.

— Обычно съемки ведутся в домашней обстановке, в виде вопросов и ответов. Насчет времени сказать трудно, все будет зависеть от вас, от вашего желания отвечать или не отвечать на интересующие меня вопросы, — несколько оробевшим тоном ответила Елена.

Зазвонил телефон, Оболенский извинился и стал с кем-то разговаривать.

Боже мой, все больше приходя в замешательство, — думала Лена. Он полностью держит инициативу в своих руках. Разговаривает со мной так, будто мы заключаем сделку купли-продажи.

В это время в кабинет вошел Шура. Такой же высокий и мощный. Но в отличие от Оболенского, он широко улыбался и прямо светился благожелательностью. Радченко был русоволосым, голубоглазым красавцем. Прямо Ален Делон, — подумала Лена.

— Какие люди в нашем захолустье! — воскликнул Шура, подходя к журналистке и целуя ей руку. — Какому богу мы должны быть благодарны за счастие лицезреть вас, Елена Владимировна? — продолжил он, усаживаясь напротив.

— Богу Гименею, — ответила Лена, с улыбкой глядя на галантного красавца.

— Елена Владимировна, так на какое время мы назначим съемку? И когда? — обратился к ней Оболенский.

— Мне бы хотелось начать сегодня, — ответила Елена, — а время назначьте сами.

— Хорошо, сегодня я могу освободиться пораньше. Часов в 15 вас устроит?

— Конечно. Ваш адрес я знаю и приду сразу с оператором.

— Я пришлю за вами машину в 14.50.

— Может не стоит, наша гостиница рядом, — возразила Лена.

— Я пришлю за вами машину, — повторил Оболенский, — это не обсуждается.

— Елена Владимировна, — с улыбкой обратился к ней Шура, — вы не будете возражать, если мы с женой тоже будем присутствовать? Все-таки этот грозный начальник, — он покосился на Оболенского,

— наш самый ближайший друг.

— Я вам буду очень благодарна за такую любезность, — с самой обворожительной улыбкой ответила журналистка.

Когда Елена ушла, Шура накинулся на Стаса.

— Ты совсем офонарел? Набычился, рыкаешь, как лев. До смерти бабу напугал.

— Честно говоря, в душе я надеялся, что она пошлет меня к черту, — со вздохом ответил Стас.

— Размечтался! Она к тебе не на свидание пришла, а работать, — заметил Шура.

Часов в двенадцать Елене на мобильник позвонила Люсьена.

— Ну, как дела, Леночка?

— Кошмар! Согласиться-то Станислав Георгиевич согласился, но как я с ним о любви говорить буду, не представляю, — обреченно ответила журналистка.

— Что? Нагнал на тебя жути наш Стасик? Не обращай внимания. В жизни он совсем не страшный. Вот увидишь. Просто у него имидж такой. В пределах офиса срабатывает условный рефлекс, — не улыбается и разговаривает только официальным тоном.

— У Оболенского один голос чего стоит! Кровь в жилах стынет. Мне кажется, он и улыбаться-то не умеет. А вот в вашего мужа я просто влюбилась. Такой красивый, такой галантный.

— А еще такой вредный, такой хитрый, — со смехом продолжила Люся. — Перед молодой женщиной он, конечно же, как павлин хвост распустил. Знаешь, Лена, есть такая поговорка, что где хохол прошел, там двум евреям делать нечего. Так вот, где прошел мой обаятельный и улыбчивый Шурик, там четырем евреям нечего делать.

— Ой, что уж вы такое про мужа говорите.

— Да нет, Леночка, я шучу. Они, вообще-то, оба мужики славные. И совсем еще не старые и не нудные. У них душа молодая. А Стаса не смущайся. Он получше других о любви говорить умеет. Такую песню собственного сочинения для своей Анюты на свадьбе спел. Я тебе потом кассету покажу.

— Люсьена, я надеюсь, вы на съемке будете? — спросила журналистка.



— Обязательно! — ответила Люся. — Давай до встречи, и держи хвост пистолетом.

Господин Оболенский, как и обещал, прислал за телевизионщиками машину, и в 15 часов они уже звонили в дверь. Открыла Люсьена. Все прошли в зал.

— А где мужчины? — поинтересовалась журналистка у Анны.

— Стас там что-то на кухне колдует, Шура ассистирует, — ответила Аня, — сейчас выйдут. Лена, я думаю, что если беседа будет идти в домашней обстановке, то Стасу не надо быть в костюме и при галстуке? — поинтересовалась она.

— Конечно, нет! Это же не официальная встреча, — ответила Лена.

— Ну, слава богу, а то я измучилась в сомнениях.

— А что, Станислав Георгиевич сам готовит? — удивилась журналистка.

— Лена! Да Макаревич отдыхает, когда у плиты Стас, — с улыбкой ответила Анна. — Он пришел около двух часов и даже на кухню нас с Люсей не пустил. Сказал, что такую обаятельную молодую женщину, он угостит своим фирменным блюдом.

— Станислав Георгиевич так сказал? — изумилась Елена.

— А чему ты удивляешься? Стас большой ценитель женской красоты, особенно в сочетании с умной головой. Просто во время вашей встречи он был еще весь в сомнениях и злился, скорее всего, на себя. Сейчас я их позову.

В это время в зал вошли Шурик со Стасом. Оболенский был в потертых джинсах и объемном пуловере. Невероятно густые смоляные кудри, с легкой проседью на висках, рассыпались до плеч. Он был весел и светился поистине Голливудской улыбкой.

— Еще раз добрый день, Елена Владимировна. Я приношу вам свои извинения за холодный прием в офисе, — обратился он к журналистке, глаза его лукаво щурились. — Я уже получил нагоняй от всех троих — жены, Шуры и Люсьены.

Виноградова стояла совершенно ошеломленная его видом. От строгого, делового и элегантного господина Оболенского не было и следа.

— Станислав Георгиевич, да вы оборотень, я бы в таком виде на улице вас никогда не узнала, — сказала она.

— Оборотень? — рассмеялся Стас, — вот так меня еще никто не называл.

Наконец все расселись. В объективе телекамеры были только Оболенский и Елена.

— Станислав Георгиевич, Люсьена рассказала мне историю вашей первой любви. Для зрителей я сделаю пересказ вашей истории в несколько сокращенном виде. А теперь давайте построим нашу беседу так — я буду задавать вам вопросы, чтобы понять суть ваших поступков.

— Хорошо, — ответил Оболенский, — только, пожалуйста, обращайтесь ко мне хотя бы без отчества, у меня слишком длинное имя. А я, если не возражаете, буду называть вас просто Леночка. Идет?

— Идет, — ответила журналистка. — Но до начала записи ответьте мне на один вопрос: как Анне удалось уговорить вас на съемку? Что она вам сказала?

— Уговорить? — переспросил Стас. — Нет, Леночка, уговорить меня очень сложно. Моя жена это знает, и даже не пыталась. Просто я имел несчастие жениться на очень мудрой женщине. Всегда считал, что сам принимаю решение, а, оказывается, делаю то, что хочет она. Вот такой я несчастный мужик.



Глава 2


Оператор включил камеру, и съемка началась.

— Если вы не возражаете, вначале мы поговорим о вашей первой жене, — начала журналистка. — Люсьена посвятила меня в некоторые подробности вашей юношеской любви.

— Да нет, — пожал плечами мужчина, — не возражаю. Коли согласился, чего уж теперь. Спрашивайте.

— Станислав, когда вы узнали, что Ирина ждет ребенка, что вы почувствовали? Ведь вы были так молоды. Вы испугались?

— Да бог с тобой, Леночка, почему испугался вдруг? Восторга, по поводу будущего отцовства, я, конечно, не испытывал, но испугаться — нет. Помнится, тогда я не спал всю ночь и к утру пришел к выводу, что детство кончилось. Мне надо было принимать мужское, командирское решение. Как учил мой дед Моисей, молодому коршуну пора было становиться на крыло и защищать свое гнездо. Ведь, по сути, в том, что произошло, был виноват только я один.

— Ну отчего же? — возразила Лена, — Ирина была достаточно взрослой девушкой и, наверное, знала, откуда берутся дети?

— Иринка была просто влюбленной в меня девчонкой, которая мне полностью доверяла. Нам приходилось до этого даже ночевать вместе, и я всегда, как говорится, умел вовремя остановиться. Дело в том, что к тому времени, когда у нас с Ириной все это произошло, я уже имел кое-какой сексуальный опыт, — с легкой улыбкой заметил он.

— Даже так? — удивилась Елена, — значит, вы все-таки изменяли своей девушке?

— Я не изменял, — искренне возразил Стас, — я учился. После окончания девятого класса мы с Шурой отдыхали на юге, а там нравы намного свободнее. В общем, — с легкой иронией произнес Стас, — " Школу молодого бойца" мы прошли. И вернулись в родной город, ощущая себя уже опытными мужиками.

— Стас, ну все-то секреты не выдавай, — вставил Шура.

— Ой, секреты! Да мы с Ирой сразу догадались обо всем. Вы ходили гордые, как павлины, — заметила Люся.

— Так уж получилось, — продолжал Стас, — что не сумел я в тот день вовремя остановиться. Это случилось в день нашего примирения после длительной ссоры.

В Новогодние каникулы мы с Иринкой очень сильно поссорились. Придя однажды на школьный каток, я увидел, что моя Ира катается с парнем из другой школы за руку. Он даже обнимал ее за талию. Парня этого я прекрасно знал и ненавидел изначально. Дело в том, что в течение некоторого времени он был партнером Иры по бальным танцам. Пытался ухаживать за ней, часто звонил и получил от меня уже два предупреждения.

Несмотря на то, что я был отличником, спортсменом и секретарем школьной комсомольской организации, парнем был задиристым и очень самолюбивым. Кровь у меня закипела, я на полной скорости подлетел к ним, не смог притормозить и от моего толчка парнишка с треском врезался в бортик. Из носа у него потекла кровь. И вдруг, моя Иринка, на глазах у всех влепила мне звонкую пощечину и подъехала к парню, помогая ему встать. Такого унижения я пережить не мог и, в конечном итоге, все это закончилось настоящим ледовым побоищем. Наши ребята, против ребят из другой школы. Я за это получил строгий выговор по комсомольской линии, а Иринка долгое время не хотела со мной даже разговаривать.

Помирились мы только 8 марта. Родителей моих не было дома и случилось то, что случилось. И сразу у нас зародился Юрка. Кстати, по паспорту он Георгий, в честь деда, но Ире не нравилось называть малыша ни Жорой, ни Гошей. Она где-то вычитала, что Георгий, Юрий и Егор одно и тоже имя. Так мы стали дома звать сына Юрой.

— А почему вы не приняли предложение ваших родителей и отказались от мечты поступить в престижный ВУЗ? — поинтересовалась Елена.

— В тот момент Иринке не нужны были ни свои, ни мои родители. Ей нужен был только я. Она была настолько напугана и растерянна, что даже ни о чем меня не просила. Смотрела вопросительным взглядом и ждала моего решения.

— А как вы сообщили родителям о своем решении?

— Все происходило приблизительно так. Собрался семейный совет — мои родители, дед Моисей и ее родители. Будущая теща была в истерике и требовала сделать аборт. Иринкин отец молчал и только вздыхал.

— Да побойся бога, Ольга, — возразила теще моя мама. — Как можно дочь на такое толкать? А если у них потом совсем детей не будет?

— От сюрпризов наших деточек в петлю залезешь, — продолжала возмущаться Ольга Ивановна. — Им учиться надо, а не детей рожать!

— Что решил сын? — мрачно спросил мой отец.

— Мы с Ирой женимся, а я поступаю на заочное отделение. Буду учиться и работать.

— Сыночка, — вмешалась мама, — может, вы зарегистрируетесь, Ирочка с малышом будут жить у нас, а ты все-таки поступишь, куда мечтал?

— Нет. Я должен содержать свою семью сам, — ответил я.

— Георгий! Ну, что ты молчишь? — взмолилась мама. — Мы должны помочь своему ребенку. Что, мы их не прокормим?

— Лиза, я нашему Р Е Б Е Н К У ляльку делать не помогал, но в помощи сыну не отказываю. Помогу устроиться на тяжелую, но хорошо оплачиваемую работу, — ответил отец.

— Господи! Какие вы Оболенские все упрямые, — обреченно проговорила мама.

— Все! Я сказал! — закончил семейный совет отец.

Тогда встал дед Моисей. За все время он не проронил ни слова. Дед подошел к отцу и неожиданно для всех, отвесил бывшему боевому офицеру и первому секретарю райкома партии увесистую затрещину. Отец потом несколько дней затылок потирал.

— Я говорил, чтобы ты научил сына пользоваться презервативом? А ты все считал, что он еще пацан. Вот и расхлебывай теперь проделки своего пацана! — зло сказал дед.

Потом он направился ко мне. Честно говоря, я бы не удивился, если бы он вытащил ремень и выпорол меня на глазах у всех. Но дед подошел ко мне, поцеловал в лоб и сказал:

— Ты мой внук. Ты Оболенский. Жить будете у меня. Все. Я сказал!

— После смерти бабушки дед жил с нами. Квартира его также как наша, была в деревянном неблагоустроенном доме на втором этаже. Леночка, как молодая москвичка, ты, может быть, не представляешь, что такое неблагоустроенный дом. Это значи чное. Воду привозили на машине-водовозке, и все заполняли свои кадки. Потом отработанную воду и мусор нужно было выносить на помойку.

Но мы с Иринкой были безмерно счастливы. Не надо ни от кого скрываться, живем отдельно, все прекрасно.

Конечно, с рождением сына лиха-то мы хватили. Бессонные ночи, пеленки, болезни. Ну, в общем, все то, что испытывают молодые, с рождением ребенка. Иришка готовить еще толком не умела, а поесть-то я любил. Так что частенько бегал к маме на обед. Моя мама очень много помогала. А дед Моисей, с рождением правнука, от гордости, аж помолодел. Любимым его занятием стало гулять с ним. Он возил его коляску с осторожностью, как хрустальную. Разговаривал с ним на иврите и уверял, что Юрась его понимает, только еще отвечать не научился.

— Ваша мама помогала, а теща? — поинтересовалась журналистка.

— Тещу в то время я даже на порог не пускал, — с усмешкой сказал Оболенский.

— Что так?

— Дело в том, что уже после семейного совета теща все-таки договорилась со своей знакомой об аборте и заставила дочь поехать с ней на пару дней в Тюмень. Слава богу, я об этом узнал и рванул за ними. Деньги на билет мне дал мой отец. Я буквально вытащил Иринку на руках прямо из больницы. Тогда я сказал будущей теще, что даже издали ей ребенка не покажу.

Хотя я, конечно, знал, что Ира бегала с Юркой к матери, когда я был на работе. Но, чтобы не огорчать ее, я делал вид, что не догадываюсь. А перед армией мы с Ольгой Ивановной помирились. Я сам предложил Иришке сходить вместе к ее матери и " выкурить трубку мира". Поумнел, наверное, за год.

— Скажите, Станислав, а в душе вы никогда не жалели, что не уехали учиться в Москву?

— О том, что не уехал в Москву — нет, это точно. Однако врать не буду, иногда бывало очень тошно. Хотелось и в спортзал сходить, и на каток, и на охоту, да даже на танцы.

Но знаешь, Лена, когда мой сын стал подрастать, улыбаться, узнавать меня, обнимать своими маленькими ручками, я замирал от радости и нежности к этому крошечному человечку. А уж когда он произнес — "папа", восторгу моему не было предела. На вечере встречи выпускников я всем показывал фотографию своего сына и учителям, и одноклассникам, и даже техничке.

Когда меня призвали в армию, моему Юрке было уже 11 месяцев. Пацаны прощались со своими подружками, а я целовал на прощанье своего кучерявого сынулю и любимую жену.

— А за что вы получили боевую награду? И где это произошло, если не секрет? Тогда еще не было ни Афгана, ни Чечни, — поинтересовалась Елена.

— Давайте эту страничку моей биографии мы опустим, — жестко ответил Стас. — Где мы были я, конечно, знаю, но вот для чего и зачем, до сих пор не могу понять. А награду я получил по дурости.

Дело в том, что мой Шура попал в плен. И я, "герой-одиночка", решил его вызволить сам. Сейчас я понимаю, что шансы у меня были нулевые, а проникнуть ночью к этим "головорезам" в лагерь мог решиться только самоубийца.

Но, видимо у меня очень заботливый ангел-хранитель. Мне хорошо была известна планировка их лагеря, вскоре, мы готовились к операции по его уничтожению. Я не только вытащил Шурку, но и умудрился заминировать все, что мог, в том числе, склад боеприпасов. Так что шуму и грохоту наделал. С перепугу, практически, уничтожил их лагерь.

Правда, я получил ранение. Шурик потом тащил меня волоком по джунглям. Живы остались чудом. Ранение у меня было не очень тяжелым, но поганым. Когда я очнулся после операции, то доктор мне сказал, что с потенцией у меня все будет в порядке, но детей у меня не будет. Во время операции пришлось меня стерилизовать.

И вот тогда я поверил, что бог есть. Он послал мне сына, как в то время казалось, совсем не вовремя. А судьба-то пишется при рождении человека и богу наперед все известно.

— Лена, я, наверное, очень подробно отвечаю на твои вопросы? Так никакой передачи не хватит.

— Пусть вас это не волнует, — ответила журналистка, — чем больше вы расскажете, тем легче мне будет смонтировать материал. Войдет, конечно, не все, но я планирую сделать о вас не менее двух передач.

— Ну, хорошо. Что еще ты хотела узнать?

— Так самое главное, — пожала плечами журналистка. — Такая любовь была. Но, насколько я знаю, сына вы воспитывали сами. Что же послужило причиной вашего разрыва с Ирой? Она вам изменила?

Наступило некоторое замешательство. Елена увидела, что у Оболенского желваки заходили на скулах. Он недоуменно посмотрел на Люсьену. Видно было, вопрос застал его врасплох. Некоторое время Стас молчал. Потом неожиданно встал и заходил по комнате. Журналистка заволновалась. Она была уже готова махнуть оператору, чтобы не снимал. Но Оболенский вновь сел на стул и с горечью спросил:

— Разве она об этом не рассказала? — он вновь бросил на Люсьену недоуменный и злой взгляд. — Моя Иришка погибла при пожаре в детском саду, где работала воспитателем. Она до последнего пыталась спасти ребятишек. И на глазах у сына вывалилась из окна, объятая пламенем. Юра все это видел. И долгое время не мог говорить. Это случилось через три года после моего возвращения из армии. Юре исполнилось уже шесть лет. И с этого времени мы жили с ним одни без мамы, — добавил он хмуро.

Съемка на некоторое время была все-таки приостановлена. Лена расстроилась, что первый день скомкан. Во время перерыва она упрекнула Люсьену в том, что та не предупредила о трагедии в семье Оболенского. И поставила журналистку в неловкое положение. Но Люся ответила, что в этом случае разговора о первой любви Стаса вообще бы не получилось. И Елене пришлось с этим согласиться. Конечно, она побоялась бы бередить у человека старые раны.

Через некоторое время диалог продолжился. Отступать было некуда, и журналистка уже не могла обойти тему потери Оболенским его жены.

— Скажите, Станислав, как вы решились оставить шестилетнего ребенка с собой, после гибели его матери? — спросила Елена, когда камера вновь была включена.

— Конечно, я мог бы отправить его к бабушке в Анапу. Он был бы и ухожен, и накормлен, и обласкан. А вот кто бы вырос из моего сына? Отец мой в то время был уже тяжело болен и вскоре, его не стало. Мама у меня очень мягкий и добрый человек. Она бы вырастила из внука тепличное растение. И потом он был частичкой моей Иринки. Хотя фактурой своей, ростом, голосом, шевелюрой, он копия меня, но черты лица больше Иришкины.

— Ну, Станислав Георгиевич, вам впору еще один орден давать. Не каждый мужчина решится на такое, — заметила Лена.

— Мне всегда странно слышать подобные слова из уст женщины, — с легкой усмешкой ответил Оболенский. — Большинство наших женщин работают. После работы с огромными сумками они летят домой. Именно летят, несмотря на тяжелую ношу, потому что там дети и муж на диване, который очень устал и жрать хочет. А если муж алкаш? Или мужа нет, а дети ждут маму? И крутится она, родимая, так всю жизнь. Дети подросли, внуков подкинут.

Вкусив всю прелесть такой жизни, когда сам и за маму, и за папу, я просто преклоняюсь перед нашими женщинами. В 23 года я много, что умел делать — починить любой прибор, построить баню, освежевать убитого зверя и прочие мужские дела. Но никогда не задумывался, что стирать, варить, делать уборку в доме, такая нудная и тяжелая работа, которая никогда не кончается. Я мужик не слезливый, но когда гречневая каша, которую так любил мой сын, в очередной раз пригорела, у меня потекли слезы. Люсьена приходит, а я натурально реву. Моим друзьям Люсьене и Шуре, я по гроб жизни обязан за помощь.

А сын у меня на все руки мастер, — с гордостью произнес Стас. — Юрась очень рано стал самостоятельным, не боялся оставаться в доме один, когда я уезжал в командировку. А приготовить еду, благодаря Люсе, научился еще раньше меня. Готовит так, что может шеф-поваром в элитном ресторане работать.

Что касается вручения мне ордена за этот "подвиг" — воспитание сына, то давай снова сделаем перерыв, — предложил он журналистке, — и я кое-что расскажу тебе не на камеру.

Лена с Оболенским сидели на лоджии, пили кофе и беседовали.

— Я хочу рассказать, кем для меня была Иринка и, что со мной было, когда она погибла, — начал Стас. — В старших классах я уже все свои жизненные планы строил только для нас, а не для себя одного. Мы мечтали, что поедем в Москву, я поступлю в институт Международных Отношений, а Ира, в институт Иностранных Языков. Я обещал ей показать весь мир и сделать ее счастливой.

Но первое, что у меня лихо получилось сделать, — усмехнулся он, — это ребенка. Значит, планы надо было менять. Тогда я решил поступить на заочное отделение Тюменского Индустриального института и учиться на нефтяника. И опять я обещал своей любимой, что быстро сделаю карьеру, заработаю много денег, и она будет у меня королевой. Я не обманывал Иринку, я хотел жить для нее и видеть ее счастливой.

Но, что ей пришлось пережить из-за меня? — с болью в голосе, продолжал мужчина свое повествование. — Сначала беременность, сплетни, истерики матери, крушение задуманных планов. Потом ждать меня два года. А когда я вернулся, то решил, что должен закончить институт, как можно быстрее. Учился экстерном и через два с половиной года уже вышел на диплом.

Что это было для жены? — с грустью спросил Стас. — Приходил с работы, ужинал, и до полночи сидел над учебниками, контрольными, курсовыми. Много она меня видела? И все уже, казалось, шло к счастливому завершению. Диплом, считай, был уже в кармане, я занимал довольно высокую должность и прилично зарабатывал. И вдруг, эта трагедия. Для меня рухнуло небо, — произнес Оболенский тихим, глухим тоном, глядя куда-то поверх Лениной головы.

Журналистка видела, что его взгляд обращен, как бы внутрь себя. Видимо трагические события более, чем тридцатилетней давности, до сих пор болью отдавались в его душе. Она хотела остановить его, но Стас немного прикрыл глаза и продолжил свою исповедь:

— Некоторое время я был в ступоре, не осознавал, что Ира погибла, и ни на что не реагировал. Только на кладбище я понял, что Иринки больше нет. Ко мне вернулись кое-какие проблески сознания, и я вдруг представил, что она лежит в этом тесном ящике, и сейчас ее засыплют землей. И со мной случилась истерика. Я этого не помню, но говорят, что я бился головой и орал, что она боится закрытого пространства. В таком состоянии силы у человека удесетеряются, и со мной никто не мог справиться, пока Шура буквально не вырубил меня боевым приемом. На поминках я не был, мне вызвали скорую, обкололи успокоительным и снотворным.

— Мне даже не верится! — промолвила, Лена, — вы ведь такой сильный человек.

— Это только в кино сильный мужчина хоронит свою любимую со скупой слезой в глазу, — с горькой усмешкой, заметил Оболенский. — А я сломался. Жизнь потеряла для меня всякий смысл. Я чувствовал себя виноватым. Если бы не Ирина беременность, уехали бы мы в Москву, родились бы у нас дети, и все было по-другому. Я убийца! Я убил ее, а не сделал жену счастливой, — думал я.

На следующий день положено съездить на кладбище. Утром у меня уже было готово решение, как себя наказать. Когда приехали, я встал на колени у изголовья могилки, взял Ирин портрет и заговорил с ней на иврите, чтобы меня никто не понял. Все подумали, что я молюсь. А я просил у нее прощения и обещал на девятый день прийти к ней. Говорил очень тихо, но Шура стоял рядом и кое-что понял. Он рывком поднял меня с колен и увел в машину.

С этого дня я начал пить, — продолжил Станислав все тем же глухим, несколько монотонным голосом, — причем, пить по-черному. Каждый день и при этом ничего не ел. До этого я никогда не напивался так, чтобы на ногах не стоять. В юности серьезно занимался спортом, потом служба, семья, учеба. Я не слушал и не слышал никого. Как они могут есть, спать, вообще, жить, если Иринки больше нет, — думал я. Сына решил отправить к матери. Сын не пропадет, а мне нужно идти к своей Иринке.

Оболенский взял в руки чашку с кофе и сделал несколько глотков. Елена вдруг ясно поняла, что этому немолодому, сильному мужчине надо выговориться. Его не нужно было останавливать. И она продолжала слушать.

— На девятый день я встал, побрился, надел свой самый лучший костюм и вышел в комнату, где женщины готовили стол для поминок. Подошел ко всем — матери, сыну, сестре, Люсе. Со всеми поговорил, поцеловал, они решили, что Стас, наконец-то, приходит в себя. Никто не догадывался, что я прощаюсь со всеми. Только Шура, который услышал некоторые мои слова на кладбище, ходил за мной, как тень. С ним я тоже попрощался, попросил принести мне сто грамм, твердо пообещав не напиваться. Мы выпили, обнялись, похлопали друг друга по плечу, и я попросил его оставить меня наедине с сыном.

Попрощавшись с Юрочкой, я остался в комнате один. Выйти из квартиры незаметно было невозможно. Я достал из шкафа заранее приготовленные — полярку, унты, шапку, оделся и вскрыл, заклеенный на зиму, балкон. Прыгнуть в сугроб с балкона деревянного дома для меня было пустяком.

Я приехал на кладбище, снял шубу, накрыл ей могилку, чтобы Иришке не было холодно, и лег сверху в одном костюме. Было около сорока градусов мороза с сильным ветром.

На мое счастье меня хватились сразу же. Шура ногой выбил дверь моей комнаты, которую я запер изнутри. Увидел вскрытый балкон и сразу рванул на кладбище. Приехал бы он чуть позже, мы бы с тобой сейчас не беседовали, — с грустной усмешкой произнес Станислав.

— Ну, я просто потрясена вашим рассказом. Какой же трагедией стала для вас гибель жены. Может, мы не будем ворошить старые раны? Я думаю вам все это очень тяжело вспоминать, — сказала журналистка.

— Конечно, Лена, — ответил тот, наконец-то взглянув прямо на нее, — но время все-таки лечит. Да я уже заканчиваю. В тот день Шура спас меня от смерти, но, к сожалению, не от пьянки.

Сейчас я расскажу тебе, кто вернул меня к нормальной жизни. Я продолжал беспробудно пить еще дней двадцать после девятидневных поминок. Сестра уже уехала, а мама пока оставалась, в надежде привести меня в чувство. Но и ей надо было уезжать домой. Там больной отец и за ним нужен был уход. Шура купил маме с Юрой билеты, через пару дней они должны были уехать.

Накануне исторического дня моего выхода из, так называемого, "коматозного" состояния, Люся вечером зашла к маме узнать, как дела? Мама с Юрой ужинали на кухне. Люся открыла холодильник и увидела там почти полную бутылку спирта. Она расстроилась, и они с мамой долго сетовали, что все зло идет отсюда. Забирать бутылку Люся не стала, так как, когда однажды она попробовала спрятать от меня спиртное, я, в пьяном угаре, чуть ли не бросился на нее с кулаками.

Юра не мог говорить, но он все понимал. Собственно, в день смерти матери он потерял и своего отца. Любимый папочка был в постоянном тумане и лил слезы возле портрета мамы. И это его папа, который говорил, что мужчины никогда не плачут. Маленький мальчик понял, что во всем виновато то, что находится в бутылке из холодильника.

Ночью я проснулся и решил принять очередную дозу. Я обратил внимание, что на кухне горит свет, но подумал, что просто забыли выключить. Зашел, и от увиденного просто застыл на месте. Мой шестилетний сын стоял на детском стульчике и выливал в раковину спирт. Увидев меня, он продолжал выливать.

И знаешь, Лена, в его детских глазах я вдруг увидел суровый и жесткий взгляд моего деда Моисея. В моем затуманенном мозгу, как вспышка молнии пронеслась картина умирания деда и его последние слова ко мне: "Воспитай из моего правнука настоящего мужчину, пусть он не посрамит фамилию Оболенских".

Мне кажется, я протрезвел в один момент. Господи, подумал я, что делается? Я, здоровый взрослый мужик размазываю сопли, лью пьяные слезы, а мой малолетний сын пытается меня спасти, выливая спирт. Так вот же человечек, которому я нужен, вот дальнейший смысл моей жизни.

Юра закончил свое дело, слез со стульчика и продолжал неотрывно на меня смотреть. Наверное, он все-таки испугался и ждал моего гнева. Я подошел к сыну, взял его на руки и прижал к себе, сказал, что он все правильно сделал и унес в свою комнату.

Когда я спросил у сына, хочет ли он уехать с бабушкой, он отрицательно замотал головой. А когда я спросил, согласен ли он жить с папой, он вцепился в меня своими ручками и заплакал. Заплакал беззвучно и отчаянно. В ту ночь я твердо пообещал сыну, что никогда больше не буду пить эту гадость, и мы будем жить с ним вместе.

Зайдя утром на кухню, я увидел, что мама сидела, как обычно, в компании Люсьены и тихо плакала, — продолжил Станислав. — На мой вопрос, что случилось, она молча показала на пустую бутылку из-под спирта. Они решили, что я выпил ее ночью, да еще и ребенка к себе забрал. Я попросил дать мне чего-нибудь поесть с мясом и тогда рассказать, куда делся спирт. Вид у меня был потрепанный, но я был трезв.

Люся быстро принесла мне целую кастрюлю борща. Я ел и рассказывал, как Юра ночью расправился со спиртом. В это время вбежал сын. Он показал, что тоже хочет борща, и мы уплетали с ним на пару.

— Ты поедешь провожать Елизавету Романовну с Юрой? — спросила у меня Люся.

Сын испуганно и напряженно ждал, что я отвечу. Вдруг, папа передумает.

— Я поеду провожать маму, а Юра остается со мной, — ответил я твердо.

Юрка, услышав мой ответ, бросился ко мне на колени, опрокинув при этом свою тарелку. Он улыбался, обнимал меня, и радостно, согласно кивал головой.

Мама очень сомневалась, что я смогу быстро прийти в норму. С Люсей они договорились, что если я снова сорвусь, то она сама привезет к бабушке Лизе ее внука.

— Вот так, Леночка. Так, как ты считаешь, кто кого спас? Я сына или он меня? Уехав к бабушке, Юрась бы и вырос, и выучился. Ему уже почти 38 лет, а баба Лиза до сих пор жива. А что стало бы со мной — это вопрос. Вполне возможно, что если бы сына не было рядом я мог окончательно спиться и сдохнуть под забором. После месячного запоя я долго приходил в себя, и мне иногда очень хотелось выпить. Но на меня с надеждой смотрел Юрочка и я не мог себе этого позволить даже в командировке. Я понял, что в эту яму очень легко и быстро можно скатиться, а вот выбраться почти не реально.

Вскоре я вышел на работу. Юра, чаще всего, оставался с Люсей. Надо сказать, что у нас все-таки замечательные люди. Соседки частенько приходили к нам с сыном, то пирожков горяченьких принесут, то суп, то еще чего вкусненького.

Наше объединение, в котором мы с Шурой работали с семнадцати лет, начало строительство первых благоустроенных домов в городе. И через несколько месяцев после гибели Иринки, благоустроенную квартиру в новом доме получили не только мы с Юрой, но и семья Радченко. Учитывая, что мы живем, практически, одной семьей, нам дали квартиры в одном подъезде друг над другом. Мне, как и Шуре, дали трехкомнатную. Оказывается, у меня были какие-то льготы участника боевых действий и кавалера боевой награды.

— Станислав Георгиевич, а ваша жена знает все эти подробности? — спросила журналистка.

— Конечно, Лена, Аня — это единственная женщина, которой я рассказал о себе все, единственная женщина, которую я впустил к себе в душу.

А в то время вся моя квартира была увешана Ирочкиными портретами. Я много говорил сыну о маме и старался, чтобы он ее не забывал. Многие годы мысленно, а в первое время даже вслух, я вел беседы с моей Ирочкой. Посвящал во все наши дела, рассказывал о сыне.

На лоджию заглянула Анна.

— Что-то вы долго, мы уже все поужинали и ждем вас, — сказала она.

— Анюта, принеси мне сигаретку, пожалуйста, — попросил Стас.

— У меня есть, давай вместе покурим.

Лена вышла с лоджии и зашла на кухню. Люсьена домывала посуду.

— Леночка, мы вас заждались, что он там тебе рассказывал?

— Ой, Люсьена, извините, но я не могла его прервать. Оболенский рассказал, как он пережил гибель жены и как сумел прийти в себя.

— Лена, Стас тебе об этом рассказал? — удивилась Люся, — ну, значит, он проникся к тебе большим доверием.

— Знаете, Люсьена, я думаю, сегодня не стоит продолжать съемку. Пусть он успокоится.

— Я тоже так думаю. Что они там делают?

— Станислав Георгиевич попросил сигаретку. Курят на лоджии.

— Ну, если закурил, тогда действительно пора заканчивать, — заключила Люся. — Я сама, как вспомню, что с ним тогда было, мороз по коже.

На кладбище народу пришло — море. Иринка ведь спасла целую группу трехлеток. Во время пожара на первый этаж спуститься было невозможно, и она выкидывала ребятишек на брезентовые растяжки со второго этажа. Вторая воспитательница и нянечка взяли на руки по ребенку и с ними выпрыгнули. А Ира выкинула последнего малыша и сама уже вывалилась из окна, объятая пламенем. Поэтому ее и хоронили всем городом.

Стас сначала не в себе был. Люди говорили, что надо же, даже слезинки не пролил. А на кладбище, когда стали горсти земли в могилу бросать в него, как бес вселился. Он раскидал всех, кто стоял с лопатами, кричал, бился о застывшие глыбы головой. Все лицо себе разбил. У него до сих пор шрамы на лбу и подбородке остались.

Обрыдались все, глядя на его отчаяние. На кладбище просто вой стоял от многоголосого плача. Ой, лучше не вспоминать, — со вздохом, махнула рукой Люся.

— Стаська ведь, вообще, практически не пьющий мужик. У них и в семье это было не принято. После гибели Иры месяц пил беспробудно, но вот встал на тормоз и все. Сейчас после баньки кружку пива или сухого винца по случаю, это все, что он себе позволяет. Ну, вот еще, если очень устал, пару рюмочек хорошего коньячку. Коньячных рюмок, которые с наперсток. Шурик у меня иногда позволяет себе малость расслабиться, так Стас на него потом целый день бухтит, — усмехнулась она.

Вошли Анюта с Оболенским.

— Станислав, все устали, давайте продолжим завтра, — предложила журналистка.

— Давайте, — ответил Стас. — А ужинать не будешь? — Я так хотел тебя удивить.

— Нет, я в гостинице поем и посмотрю, что у нас записалось. Извините уж меня, в другой раз.

— Хорошо, Лена, но завтра не раньше 18 часов. У меня много дел намечено.

— Договорились, во сколько нам подойти?

— Сделаем так, где-то в районе 18 — 18.30, Виктор подъедет к гостинице и свяжется с тобой по мобильнику.

— Да не надо машину, мой оператор привык таскать на себе свою аппаратуру. Здесь же два шага идти, — возразила Лена.

— Лена, будьте готовы и ждите звонка. Все! Я сказал! — заключил Оболенский.



Глава 3


На следующий день, когда все расположились на своих местах, съемка продолжилась.

— Скажите, Станислав, — начала журналистка, — неужели, за все эти годы вы не встретили женщину, на которой захотели бы жениться? Ни разу не влюбились?

— Ой, Леночка, должен тебе признаться, что я далеко не ангел, — с иронической усмешкой, ответил Оболенский. — Ну, прямо скажем, с ангелом близко не стоял, — добавил он. — Женщин у меня было много, даже очень много. Первое время, когда мы с Юрой остались одни, мне было, конечно, не до этого. Однако я был молод, горяч и женщины меня, вообще-то, любили. Правда я практически никогда не приводил их домой.

— А почему? — удивилась Лена.

— Вначале, чтобы не травмировать сына, а потом это как-то вошло в привычку. У меня для встреч была отдельная квартира. Когда женщина попадает в дом к одинокому мужчине, она сразу начинает чувствовать себя немного хозяйкой. Пытается что-то переставить, переделать, приготовить еду и т. д. А у нас с сыном сложился свой мужской уклад. Я не совался без надобности в его комнату, а он никогда ничего не трогал без моего ведома в моем кабинете.

Кстати, я очень педантичен и люблю, чтобы все лежало на своем месте. Даже в темноте могу найти в своем доме, что угодно

— ножи, ключи, ножницы и любой другой инструмент. Правда моя Кнопочка внесла некоторый сумбур в мои старые привычки, — Стас покосился на жену, — но я не в обиде.

Что касается влюбиться, — он на минуту задумался, — наверное, влюблялся и порой очень страстно. Но страсть, как известно, имеет обыкновение проходить. И тогда возле тебя должен оставаться человек, с которым тебе просто хорошо и комфортно жить рядом. У меня это как-то не получалось.

Вообще, ты задала мне щекотливый вопрос, — улыбнулся он.

— Если я тебе отвечу на него откровенно, то буду выглядеть, мягко говоря, не очень, в глазах телезрителей.

— Хорошо, Станислав, если не хотите, можете не отвечать.

— А хотя, почему бы и нет? — неожиданно, согласился Стас.

— Может, мои откровения послужат уроком для некоторых мужиков, — произнес он.

— Иришка погибла в феврале, в мае, я отвез сына к бабе Лизе. За три летних месяца я защитил диплом, обустроил новую квартиру и сразу поступил на заочное отделение Московского юридического института.

— Извините, Станислав, а почему вы решили поступить на юридический?

— Лена, об этом потом. Я загрузил себя до предела совершенно осознанно. Мне нужно было вывести из шокового состояния себя и сына, научиться вести домашние дела и не снижать набранный темп в работе.

В первые годы мне было не только не до любви, но даже не до симпатии. Женщины у меня, конечно, были, но это так — случайные связи. Я не пускал женщин к себе в душу. И совсем не потому, что считаю себя необыкновенным и особенным. Скорее наоборот. Я не кокетничаю, поверь, — искренне произнес Стас, глядя на Лену.

— У меня довольно тяжелый характер. Надо признать, что я очень упрямый, можно сказать даже вредный, — с ироничной улыбочкой признался он. — Мне казалось, что я не способен сделать женщину счастливой.

Жизнь складывалась так, — продолжил Оболенский, — что мне приходилось постоянно ставить перед собой очередную задачу и добиваться ее осуществления. Всегда что-то преодолевать и принимать решения. Мне было некогда, а может быть, просто не хотелось, — слегка усмехнулся он, — прислушаться к женщине, попытаться ее понять.

С годами я уже не заводил случайных связей. В Тюмени, Питере, Москве, т. е. в городах, куда я часто ездил в командировки, у меня были постоянные любовницы. Мне хотелось после напряженной работы праздника для души и для тела. Я приезжал к женщине еще не старый, с деньгами, с подарками, с цветами. И устраивал праздник себе и ей.

Одна моя московская приятельница очень хотела посмотреть Париж, свозил я ее туда на пять дней. Жили в пятизвездочном отеле, проблем никаких. Хочешь посмотреть музеи — пожалуйста, Эйфелеву башню — ради бога, настоящую французскую косметику — хоть килограмм. Привез я ее обратно в Москву, уехал домой, и думать забыл, а как себя чувствует женщина после такого праздника? Когда она вернулась к своим повседневным заботам и проблемам.

Если мужчина приезжает к женщине не один год, выполняет, казалось бы, все ее желания, возит в Париж, на Канары, на Мальту, значит, он что-то к ней определенно испытывает. Сейчас я думаю, что именно так полагали мои подруги. Я вселял в женщину надежду, а сам забывал о ней сразу же, когда возвращался домой. Пока мне вновь не предстояла командировка в ее город.

Главным в жизни для меня был сын. Он был рожден мужчиной, и я должен был, по моему убеждению, сделать все, чтобы он таковым и стал. Я старался быть для него не только отцом, но и другом, всегда быть в курсе его, вначале детских, а потом юношеских проблем.

А вот, если женщина пыталась загрузить меня своими, какими-либо серьезными проблемами, мне это очень не нравилось, и я хитро и ловко научился уходить от подобных разговоров. Хотя я и тогда понимал, что это довольно жестоко, но ничего не хотел менять. Я привык так жить, и меня такое положение дел устраивало.

— Станислав, неужели никто из ваших женщин не заводил разговоров о женитьбе? — удивилась Елена.

— А для всех я был женат, — ответил Оболенский. — В командировки я надевал обручальное кольцо. И всем говорил, что разводиться не собираюсь, т. к. занимаю высокую должность и являюсь членом партии. Развод помешает моей карьере.

— Вы были членом партии? — поинтересовалась журналистка.

— А как иначе? — удивленно поднял брови Оболенский. — Какую карьеру можно было сделать в те времена без этого? — добавил он.

— Вот так и жил. Кстати, если я понимал, что женщина начинает прирастать ко мне всей кожей, всей душой, я прерывал эту связь сразу же.

— Почему?

— Лена, если тебе дают деньги в долг, то вернул и все, нет проблем, свободен. А вот если тебе отдают душевное тепло, сердечную привязанность — это другое дело, — задумчиво покачал он головой. — А ты чувствуешь, что тебе нечего дать взамен, то надо бежать без оглядки. Я должником быть не привык.

— Как-то вы все раскладываете по полочкам, Станислав Георгиевич! — заметила журналистка. — Когда человек страстно влюблен, он не в состоянии хладнокровно оценивать ситуацию. Поддается велению сердца, и ни о чем не думает, — добавила она.

— Леночка, страсть, это не веление сердца, это веление плоти, — усмехнулся Оболенский. — Конечно, я поступал жестко. Но ты подумай, были бы эти женщины счастливы в браке со мной?

Сколько будет существовать мир, столько люди будут ломать голову — откуда берется эта любовь и страсть? И куда она, родимая, уходит со временем? Почему любят, как правило, не за что-то, а вопреки всему? Согласна?

— Пожалуй, — ответила Елена. — И все-таки я с сожалением думаю, сколько женских сердец вы разбили, коварный обольститель? — с насмешливой улыбкой заметила она.

— Может и так, а может, этих женщин Господь оградил от такого "сокровища", как я. Была со мной одна история, Анюта в курсе, поэтому я могу вкратце рассказать об этом тебе.

Еще совсем молодым, не было и тридцати лет, казалось, страстно был влюблен в женщину! Она жила в Тюмени и, кстати, знала, что я не женат. Я от одного звука ее голоса по телефону приходил в полную "боевую готовность", — с усмешкой произнес Оболенский. — Мог сорваться с работы в любой момент и примчаться к ней в Тюмень. Нагло врал руководству, чтобы отпроситься с работы. Придумывал самые невероятные предлоги.

Поехали вместе с ней в отпуск в Сочи. На обратном пути заехали в Анапу забрать от бабушки Юрку. И матери, и сестре Ольга очень понравилась. А главное, с сыном они подружились. Маманя каждый вечер нашептывала мне на ухо: "Сыночка женись! Оленька умная, красивая, добрая. Юрочке хорошей матерью будет. Тебя сильно любит, она сама мне призналась. Женись, не пожалеешь!"

И сестра ей подпевала, — добавил он.

— А я вот провел с ней один месяц день за днем, и куда вся страсть испарилась, бог его знает! Ходит она передо мной в моей рубашке на голое тело, а у меня никаких эмоций, ничего не шевелится. Хотя ведь с ума сходил одно время, чуть сознание не терял от нее в постели.

В конце концов, поймал себя на мысли, что считаю дни до окончания отпуска. Придумав предлог, даже билеты поменял, чтобы улететь пораньше. Вот такие дела! Понял, что надо расставаться, но повода для разрыва отношений не было ни малейшего.

— Ну и как вы решили эту проблему? — поинтересовалась Лена.

— А очень просто, — усмехнулся Стас. — Оболенский же хитрый мужик. Дама, с которой я ездил в Париж, писала мне письма в Тюмень на "до востребования". Сначала на глазах у Ольги я получил на главпочтамте письмо, а затем "спрятал" его так, чтобы та нашла.

Прочитав письмо, она узнала, что уже будучи знакомым с ней, я возил кого-то в Париж. В послании были восторженные воспоминания об этих изумительных днях, прочие любовные излияния и грандиозные планы на будущее.

Ольга устроила мне бурную сцену ревности. Улики были на лицо, я, естественно, во всем признался, но и не раскаялся. Женщина оскорбилась и в полной уверенности, что это она меня бросила, ушла, хлопнув дверью.

— Да, Станислав, вы оказывается фрукт еще тот, — заметила журналистка.

— Лена! Ты думаешь, мне женщины никогда не делали больно? Можно подумать, прямо все кругом в меня влюблялись, а я этакая неприступная крепость! Как бы не так! Получал и я щелчки по носу и весьма ощутимые. Мужику за подлость хоть в лоб дать можно, а женщине? — спросил Стас. — Утерся и пошел!

— Неужели? — с недоверием поинтересовалась журналистка. — А поконкретней.

— Конкретней? Пожалуйста, — согласился мужчина.

— Единственный раз у меня была мысль жениться. Где-то лет в сорок. Закончилось это ужасно, — иронично усмехнулся Оболенский. — Ларисе было чуть за тридцать лет. Работала в нашей же системе и занимала довольно высокую должность. Наш город не Москва и даже не Тюмень, и о наших отношениях стало всем известно. Тогда я предложил Ларисе жить у меня. Мы прожили вместе месяцев шесть, и я всерьез подумывал о женитьбе. У нас было много общего. Я мог посоветоваться с ней по работе, она была прекрасной хозяйкой, вполне устраивала меня, как женщина.

Существовала одна проблема, ей очень хотелось иметь ребенка. Со своим первым мужем она развелась т. к. у них не было детей. Муж не желал обследоваться, а у Ларисы со здоровьем все было в порядке. Мне необходимо было как-то объяснить, что от меня детей у нее тоже не будет. Сразу я этого не сказал, а потом все тянул. Я был очень привязан к ней и не хотел, чтобы она уходила.

В один прекрасный день, — продолжая улыбаться, рассказывал он, — когда ее не было дома, нахожу на столе направления на анализы и справку из женской консультации о беременности у Ларисы 5–6 недель. Я в шоке! Отмотал в голове события пятинедельной давности и вспомнил, что улетал в Тюмень на три дня.

Пришла Лариса и на мой вопрос ответила, что сегодня была в гинекологии и вечером собиралась меня обрадовать. Она сразу категорически заявила, что аборт делать не будет. Тогда я молча показал ей справку из военного госпиталя, где мне делали операцию, в которой указывалось, что я стерилен.

Оказалось, что во время моего отъезда Лариса заходила по какому-то делу к бывшему мужу. Что у них произошло, и как они оказались в постели, я разбираться не стал. Но факт оставался фактом, Лариса забеременела. Вопрос о женитьбе отпал сам по себе.

Надо сказать, что чувствовал я себя прескверно, — усмехнулся Стас. — Вроде женщины, в плане секса, на меня никогда не обижались. И уезжал я не на три года и даже не на три месяца и вдруг такое. Мое мужское самолюбие было уязвлено.

Но оказалось, что кошмар только начинался. Когда у нее стал расти живот, меня все кругом осудили. Говорили, что Оболенский сделал ребенка и выгнал бедную женщину. Времена были другие, и нас вместе с ней даже на партком вызывали. Надо отдать ей должное, Лариса заявила, что ушла от меня сама и претензий ко мне не имеет. А когда она родила рыженькую девочку, у нее бывший муж рыжий, на меня стали смотреть с сочувствием. Муж забрал ее с ребенком сразу прямо из роддома.

Так вот значит, почему Оболенский не женится, — решили все, оказывается, он уже ничего не может. Если учесть, что к тому времени я был директором довольно крупного подразделения, каждый день приходилось встречаться со многими людьми, мне казалось, что я читаю в их глазах насмешку. Мне передали слова одного из моих замов, что, дескать, уработался господин Оболенский, сам пашет, как экскаватор и другим продыху не дает. Вот бог его и наказал, импотентом сделал.

А ведь бог-то меня действительно наказал, — с усмешкой заметил он, — только в другом смысле. Со временем я стал замечать, что чем удачнее у меня складываются дела в бизнесе, тем меньше становится шансов встретить женщину, которая любила бы меня, а не мои деньги.

К пятидесяти годам я вдруг понял, что Стаса то больше нет. Стасик давно вырос и даже уже состарился. Остался состоятельный, но далеко не молодой господин Оболенский. И хотя было достаточно много женщин, желающих выйти за меня замуж, в первую очередь, это был чисто меркантильный интерес. Я убедился в этом не единожды. В конце концов, я принял это, как данность. И предпочитал связь с замужними женщинами, по отношению к которым, в принципе, не имел никаких обязательств.

Я понял, что бог наложил на меня карму за мой эгоизм, мое равнодушие по отношению к женщинам в прошедшие годы. Вся моя энергия всегда была сосредоточена на одном — сын, работа, бизнес, деньги. С женщинами я только отдыхал и расслаблялся, а потом вновь с головой уходил в работу.

— Станислав, — обратилась к нему журналистка, — вы состоятельный человек, а как вы считаете, вас можно отнести к, так называемым, "новым русским"?

— Да нет, Леночка, я не "новый русский", — лукаво прищурившись, ответил ей Стас, — Я С Т А Р Ы Й Х И Т Р Ы Й

Е В Р Е Й. Уж такой, какой есть.

Хотя отец уделял мне достаточно много внимания, но он больше учил меня различным мужским премудростям. Учил метко стрелять, рыбачить и варить настоящую рыбацкую уху, чинить различные электроприборы. Мы вместе с ним строили на охотничьей заимке домик и баньку.

А моим духовным наставником был дед Моисей. Он вложил в меня очень много. Все, что во мне есть хорошего, а может и плохого, передалось мне от деда. Он заложил в мое подсознание жизненную программу, и я до сих пор придерживаюсь многих принципов, которые внушил мне дед.

— Расскажите мне о нем, — попросила Лена.

— Леночка, давайте тогда на сегодня съемку закончим, — предложил Станислав. — Я все-таки хочу угостить тебя своим фирменным блюдом, а за ужином, если тебе интересно, поговорим о деде Моисее. Тем более, что эта информация не для твоей передачи.

— Хорошо, я согласна.

Все прошли в столовую, Анна накрыла на стол и Оболенский начал свой рассказ:

— До войны у деда Моисея было пятеро сыновей и пятеро внуков. Четыре сына погибли на войне, а их семьи сгинули в Бабьем Яру. Мой будущий папа вернулся только в 1946 году. После тяжелого ранения он почти год провел по госпиталям. Вернулся, встретился с моей будущей мамой и собирался жениться. Но дед требовал, чтобы он взял в жены невесту его погибшего брата из еврейской семьи.

Моя мама выросла в русской семье, и никто не знал, что она еврейка и приемная дочь. В свое время ее родители стали жертвой еврейского погрома, а маленькую Лизу Цукерман спрятала русская женщина. Девочку удочерили и дали фамилию и отчество приемного отца.

Впервые, папа ослушался воли моего деда. Забрал свою невесту и уехал из Анапы на Тюменский Север. Бабушка Софа была в отчаянии, единственный, оставшийся в живых сын, покинул родной дом. А когда она узнала, что молодые ожидают прибавления семейства, то заявила мужу, что уезжает к сыну няньчить внуков.

Воля старого Моисея была сломлена. Так, перед самым моим появлением на свет, бабушка с дедом приехали к моим родителям. Вначале жили все вместе, но так как дед был опытным бухгалтером и, несмотря на возраст, работал, то вскоре они получили свою квартиру.

После моего рождения ненадолго приезжала моя вторая бабушка. Тогда-то она и рассказала, как появилась в их семье девочка Лиза. Для деда это был бальзам на душу, — усмехнулся он.

— Его внук оказался чистокровным евреем. Мама рассказывала, что дед мог часами сидеть возле моей кроватки и бормотать что-то под нос на иврите. Купал меня, гулял и, вообще, готов был не выпускать внука из рук.

Через два года у меня появилась сестренка Соня. Сонька была первой внучкой у деда, и он ее безумно баловал. Со мной, как с будущим мужчиной, он был строг и даже суров. Когда я был маленьким, меня очень злило, почему сестре можно было верещать, сколько душе угодно, подглядывать за нами с Шурой и ябедничать, а мне нельзя.

В детсад мы с Шуркой никогда не ходили, нас оставляли на бабушку с дедом, и он воспитывал из нас мужчин. Но, когда я чуть подрос, наедине со мной дед внушал мне еще и другие истины, предназначавшиеся только для моих ушей, — заметил Станислав.

— Все люди для деда Моисея делились на две категории — евреев и всех остальных. Запомни, говорил он мне, ты еврей, значит, в какой бы стране ты не жил, тебя всегда будут стараться оттеснить в сторону. Если хочешь выбиться в люди, стать большим человеком, то в любом деле, чем бы ты ни занимался, ты должен быть лучшим.

Я очень быстро понял, что для того, чтобы стать лучшим, надо пахать, пахать и еще раз пахать. Будь хоть семи пядей во лбу, не будешь трудиться, лучшим не станешь. То есть, дед изначально выработал во мне привычку все делать с полной отдачей.

Он очень гордился своей фамилией. Нарисовал генеалогическое дерево и знал своих предков в седьмом колене.

Во мне сосредоточилась вся его надежда на продолжение фамилии Оболенских. Ведь в результате войны, его род чуть не прервался.

Одним из важных его принципов был — надейся только на себя. Тебе никто ни в чем не поможет, — говорил он. Твой папа честный и порядочный человек. Сегодня он руководитель, но он коммунист. Коммунистическая идеология скоро лопнет, и он станет никем. Это ты обязан быть опорой отцу в старости. И это было сказано в шестидесятые годы, когда никто в нашей стране и не предполагал о грядущих переменах.

Когда я учился в старших классах, он читал мне целые лекции по политэкономии капитализма. Что такое капитал и прибыль тогда не очень укладывалось в моей голове, но на подкорку записалось. А когда предсказанные дедом изменения начали воплощаться в жизнь, все всплыло в памяти, и я быстрее многих сориентировался в обстановке.

Но это позже, а в детстве дедовы наставления о том, что евреев все не любят, приносили мне только неприятности, — продолжал рассказывать Оболенский. — В силу того, что я чуть ли не с первого класса таскал за Иринкой ее портфель и проявлял к ней повышенные знаки внимания, то частенько становился предметом насмешек своих сверстников. Я считал, что надо мной насмехаются потому, что я еврей. Хотя сейчас понимаю, что пацанам было совершенно наплевать кто я — еврей, татарин, узбек или китаец. Таскается наглаженный, начищенный отличник, как тень за девчонкой, вот они и смеялись надо мной. Мне было обидно, и я сразу лез в драку. Но что я мог? — усмехнулся Стас. — Изящный, интеллигентный мальчик, который занимается музыкой и бальными танцами, против дворовых мальчишек. Уж с фингалами-то я походил.

Тогда и решили мы с Шурой бросить танцы и записаться в спортивную школу. Шурик мой, вообще, страдал ни за что. В драку лез я, а он естественно, не мог оставаться в стороне.

После бальных танцев, — с сомнением произнес Стас, — стать лучшим в секции бокса, задача вряд ли выполнимая. Дед сделал мне "грушу", подвесил в моей комнате, и я часами лупил по ней, представляя, что это мои обидчики. Когда мы с Шурой впервые пришли на тренировку, кто-то назвал нас задохликами. Это только подогрело наше упрямство.

Отец принес мне, какую-то книжку, в которой рассказывалось о больном и слабом американском мальчике, который, занимаясь по предлагаемой системе, стал чемпионом мира по культуризму. И мы до седьмого пота накачивали себе мускулатуру. Шура занимался этим из азарта и интереса. А я, честно говоря, вынашивал в душе мечту — повергнуть в прах всех своих насмешников.

Наше упорство принесло свои плоды. К пятнадцати годам в нашу сторону не решались рыпнуться даже ребята гораздо старше. Мы оба высокие, накачанные, знаем приемы карате и другой борьбы, и всегда вдвоем.

Т.к. все, чем занимался, я делал в полную силу, то у меня, практически, очень даже неплохо и получалось. В результате в подростковом возрасте я был просто несказанно самоуверен. В 13–14 лет я считал, что все могу. Ну, абсолютно все. Я самый умный, самый сильный и все будет так, как я захочу.

Жизнь, конечно, внесла свои коррективы в мое представление о собственной персоне. Со временем я понял, что преодолевать трудности, добиваться выполнения поставленной задачи и стараться во всем стать лучшим я должен не потому, что еврей, а просто потому, что мужчина. Национальность не имеет, вообще, никакого значения. Все зависит от того, насколько ты сам себя уважаешь и веришь в свои силы.

Сейчас я о многом мог бы поспорить со своим дедом Моисеем, но в то время он был для меня непререкаемым авторитетом. И все-таки я очень благодарен ему за то, что он заложил в меня стержень, который помог мне выдержать многие удары судьбы, — твердо сказал Оболенский.

— А еще, — продолжил он, — от деда мне передались его экстрасенсорные способности и его интерес к Тонкому Миру. Я много читал эзотерической литературы, интересовался космоэнэргетикой, реинкорнацией и прочими вещами. Все это нельзя пока доказать, но нельзя и опровергнуть.

Я лично, свято верю, что жизнь человека тесно связана с влиянием Космоса. Эта связь есть, и я в этом не единожды убедился. Я регулярно занимаюсь медитацией и, по-моему, научился выходить на прямую связь со своим ангелом-хранителем. Мой "третий глаз" очень зоркий и он всегда открыт, даже когда я сплю, — с хитрой улыбкой произнес Стас.

— Вы меня очень удивили, Станислав, — вмешалась журналистка. — После нашей первой встречи в офисе я сразу поняла, что вы очень сильный и уверенный в себе человек. Но то, что вы сверхчувствительный, занимаетесь медитацией и верите в существование Тонкого Мира не подумала бы никогда.

— Не знаю уж сверхчувствительный или нет, — возразил Оболенский, — но присутствие рядом своей жены я ощущаю совершенно явно, даже не видя ее, — добавил он. — Проходя мимо окон нашей квартиры, находящейся на третьем этаже, я точно могу сказать, в какой из комнат находится в данный момент моя Кнопочка. И еще по имени и дате рождения, написанные собственной рукой незнакомого мне человека, я могу довольно много сказать о нем.

— Да не может быть, — удивилась Лена.

— Хорошо, давай проверим мои способности, — с улыбкой предложил Станислав. — Вот тебе лист бумаги. Напиши на нем свое имя, дату рождения и одно предложение, хотя бы из трех слов.

Лена сделала то, что он сказал, и с интересом ждала, что будет. Оболенский посмотрел на лист бумаги, сделал какие-то вычисления и положил ладонь на лист.

— Лена, ты такая молодая, а у тебя ведь проблемы с сердцем. Есть такое дело?

— Да, вы правы, — недоуменно пробормотала журналистка.

— И еще обрати внимание на почки, обязательно. Часто ты испытываешь боли в предплечье, которое повредила довольно давно. Больше я пока проблем со здоровьем у тебя не чувствую.

А в жизни, — Стас внимательно всматривался в лист бумаги, — в жизни, наверное, ты часто конфликтуешь со своим начальством. У тебя явные признаки лидера.

Вот недавно в твоей жизни произошло очень приятное событие, на которое ты уже не надеялась. Далее, у тебя довольно длительная полоса везения. Но это так, на скорую руку. Если хочешь, я сделаю тебе полную диагностику и даже скажу, каких витаминов не хватает твоему организму.

— Хочу, — ответила Лена, — но я все равно не могу в это поверить. Хотя с сердцем у меня действительно не все в порядке, а плечо я вывихнула еще в школе и оно в непогоду ноет. Со своим шефом мы частенько спорим до хрипоты по поводу моих проектов. И радостное событие у меня было, накануне моего отъезда в Тюмень.

Скажите, а вы где-нибудь этому учились? — поинтересовалась журналистка. — Может быть, посещали специальные курсы по ясновидению?

— Лена, я слишком занятой человек, чтобы тратить свое время на какие-то курсы, — ответил Оболенский. — Всю эту науку я изучал самостоятельно по книгам. Видимо, есть у меня все-таки на это дело дар божий. Слава тебе, Господи! — улыбнулся Стас.

— Вам, наверное, легко живется с такими способностями, Станислав.

— Да нет, Леночка, мои способности ничуть не облегчают мою повседневную жизнь, — заметил он. — Но вот будущую встречу с Аннушкой я предчувствовал. Вернее я предчувствовал скорое кардинальное изменение своей жизни. У меня в Тюмени было три квартиры, которые я, неожиданно для себя самого, вдруг решил продать и купить одну большую в элитном доме. В ходе этой, так сказать, операции, я и встретился со своей будущей женой Кнопочкой, — сказал Стас, обнимая и прижимая к себе Анну.

— Мне, пожалуй, пора идти, — сказала Лена. — Давайте встретимся завтра и поговорим с вами и вашей Кнопочкой. Кстати, а почему вы так ее называете? Если не секрет.

— Да потому, что она такая маленькая, как кнопка. И так уж она прикнопилась к моему сердцу, что это имя ей очень подходит. Завтра суббота и я хочу пригласить тебя в наш загородный дом. Это место имеет немаловажное значение в развитии наших отношений с Анечкой.

На том и порешили.


Глава 4


На следующий день Лена с Анной прогуливались по территории загородного дома и беседовали. Коттеджи Станислава и Александра находились по соседству на высоком берегу реки. Рядом был сосновый бор. С берега открывался великолепный вид.

— Мы приезжаем сюда отдыхать, — говорила Аня. — Поэтому, как видишь, у нас нет теплиц с помидорами, огурцами, перцами и прочим. Только плодовые деревья и ягоды. И зелень еще сажу для салатов. За овощами нужен постоянный уход и полив, а Стас не хочет, чтобы я ковырялась в земле. Он считает, что все это можно приобрести на рынке. Я, кстати, не возражаю. У меня в свое время была дача и я там так урабатывалась, что никакие помидоры и огурцы не в радость. Зато здесь у нас есть теннисный корт, на котором наши мужчины устраивают целые турниры со своими соседями и знакомыми из города.

— А это разве не ваша территория? — спросила Лена, указывая на отделенный участок земли, с засаженными грядками.

— Наша, — пояснила Анюта, — но Стас выделил его для семьи, которая проживает в двух комнатах с отдельным входом с торца коттеджа. Они живут здесь постоянно. Мужчина работает у Стаса сторожем, а его жена горничной. Поддерживает порядок в этом огромном доме. Мы ведь и зимой сюда приезжаем. На лыжах покататься, просто отдохнуть, побродить по сосновому бору. В этом году вместе с хорошими друзьями встречали здесь Новый Год.

С крутого берега была сделана удобная лестница к реке. Женщины спустились и сели на лавочку на берегу.

— Аня, расскажите мне немного о себе, — попросила Лена, — ведь я о вас ничего не знаю.

— Да что рассказывать? — улыбнулась Анна. — Мне, в данный момент, пятьдесят лет, по образованию я инженер. В свое время предприятие, на котором я работала, обанкротилось. Заниматься, оставшись без работы, пришлось разным. Несколько лет у меня было свое ИЧП, но начальный капитал был мизерный, и ничего я не заработала. Потом занялась сетевым бизнесом с переменным успехом.

Были и хорошие времена, — продолжила Аня, — и неплохие заработки, и по разным странам я поездила. Но были и плохие, — заметила она. — В тот момент, когда мы встретились с Оболенским, шла как раз черная полоса неудач. Я работала тогда в одной сетевой компании и являлась еще внештатным сотрудником агенства недвижимости. Но частенько сделки срывались, и настроение было соответствующее. Скорей бы, думала, дожить до пенсии, да уехать к дочери в Париж внуков воспитывать.

— Ваша дочь живет в Париже? — удивилась Елена.

— Представь себе. Вышла замуж за француза, русского происхождения и укатила в Париж. Она у меня переводчица, он приезжал в Тюмень, так и познакомились.

— Анна, вы сказали, что ждали только пенсии, а не рановато ли? А любви вы уже не ждали?

— Да бог с тобой, Лена. Если бы мне кто-то в то время сказал, что я влюблюсь, как девчонка, да еще и выйду замуж, я бы обхохоталась. Честно говоря, я до сих пор иногда думаю, что мне все это приснилось. Ан нет, просыпаюсь, а мое сокровище рядом. Я смотрю на него спящего и сама себе завидую.

— Анна, ну расскажите мне поподробнее, как вы с ним встретились?

— Через одного моего знакомого, который знал, что я работала в агенстве недвижимости, мне выставили на продажу квартиру. Квартира была в престижном районе города, с евроотделкой, сауной и даже маленьким бассейном. Так называемая спарка, из трех и двухкомнатных квартир. Очень дорогая и поэтому продать ее было трудно. Без всякой надежды на успех, я расклеила объявления, написанные от руки, на подъездах близлежащих элитных домов и успокоилась.

И вдруг, буквально на следующий день звонок. Мужчина с густым басом, интересовался именно этой квартирой и хотел посмотреть ее прямо сейчас. Он сказал, что на машине и может за мной подъехать. Договорившись с хозяином квартиры о просмотре по телефону, через час я вышла из дома.

— Скажите, Анна, вот какое впечатление Оболенский произвел на вас сразу? Он вам понравился? — поинтересовалась журналистка.

— Лена, ну что значит понравился? Ты думаешь, я как его увидела так сразу и влюбилась? Нет, конечно.

Возле иномарки стоял холеный, высокий мужчина в дорогущем импортном костюме и протирал лобовое стекло тряпочкой. Я тогда еще отметила про себя, что в таком костюме впору на прием к президенту идти, а не за рулем сидеть. Поздоровались, он представился, и мы поехали. По дороге задал несколько вопросов по квартире, и дальше ехали молча.

Единственно, на что я обратила внимание это то, что во всем его облике и даже движениях чувствовалось какое то спокойствие и уверенность в себе. Когда уже подъезжали к дому, зазвонил его мобильник, он с кем-то поговорил, и я услышала, что он обещал через пару недель быть в Париже. При выходе из машины у меня невольно вырвалось: " Господи, как хочу в Париж!".

— Увидеть Париж и умереть? — с легкой иронией поинтересовался Оболенский.

Мне его тон очень не понравился. Пижон, — подумала я.

— Ну, предположим, Париж я уже не раз видела и не умерла, — ответила я, — просто очень соскучилась по своей единственной дочери, которая там проживает.

— А что делает ваша дочь в Париже? — спросил он.

— Живет с мужем и работает, — ответила я сухо.

Мой клиент очень внимательно осмотрел квартиру, сделал несколько замечаний и сказал, что квартиру он покупает. Из-за высокой цены, хозяин согласен был получить 60 процентов сразу, и 40 процентов с рассрочкой на три месяца. Но Оболенский предложил полный расчет через два часа, чем несколько сбил цену.

Затем Стас, извинившись перед хозяином, пригласил меня пройти в другую комнату для разговора. Он предложил мне наличные, сказав, что оформит все сам. Честно говоря, искушение было велико. Деньги были очень большие, а для меня так просто немыслимые — 100 тыс. рублей. Но я никогда так не делала и ответила ему, что такая сумма устроит наше агенство, как комиссионные. Я видела, что он страшно удивлен, однако, настаивать не стал. В душе я очень опасалась, что он меня просто "кинет" и оформит все сам.

Договорившись с хозяином о встрече в нашем агенстве через два часа, мы со Стасом поехали в его офис за деньгами. Настроение мое улучшилось, я разговорилась, и в ходе беседы выяснилось, что оба мы родом с Тюменского Севера, даже отыскались общие знакомые.

— Анна Александровна, — заявил Стас, — можно сказать, что мы почти что родственники.

— Это почему же? — удивилась я.

— Кроме того, что мы оба с Севера, мой сын с семьей тоже проживает в Париже.

В общем, мы довольно задушевно поболтали, дождались, когда ему привезли деньги и поехали в наше агенство. Должна тебе сказать, что комиссионные, при покупке квартиры, берутся в размере шести процентов от ее стоимости. Но, если квартира очень дорогая, оговаривается конкретная фиксированная сумма. Сто тысяч рублей, это самая большая сумма на моей памяти, которую платил покупатель.

Наш директор, Светлана Афанасьевна, симпатичная тридцатилетняя женщина, при оформлении обворожительно улыбалась и была очень приветлива. А вот Оболенского, как подменили. Ни тени улыбки на лице, сухой деловой тон большого начальника.

— Станислав Георгиевич, давайте уточним размер комиссионных, Анна Александровна говорила о ста тысячах рублей, — сказала Светлана Афанасьевна.

— Нет, — ответил Оболенский все тем же деловым, безэмоциональным басом, — это я лично ей предлагал эту сумму, но я передумал.

— Тогда сколько?

— Я плачу шесть процентов от стоимости квартиры.

Светлана на миг онемела и буквально шепотом произнесла, что это намного больше.

— Считать я умею, — ответил Стас, и положил на стол несколько пачек банкнот. — Дело в том, продолжил он, — что теперь мне необходимо срочно продать три своих квартиры. Самому мне этим заниматься некогда. Пусть у Анны Александровны будут деньги на хорошую рекламу.

Когда мы все оформили, и Оболенский ушел, мы со Светланой недоумевали, что заставило мужика отвалить такие деньги. Вот так состоялось наше знакомство.

— Аня, — поинтересовалась журналистка, — а потом, когда вы со Станиславом были уже близки, он как-нибудь объяснил вам свои действия?

— Оболенский очень умный и хитрый мужик. Он, как шахматист, умеет просчитывать ходы на много шагов вперед. Во-первых, он сказал, что на самом деле эта квартира с отделкой стоит значительно дороже, а он еще и цену сбил, а потом, он просто хотел произвести на меня впечатление. Заметь, Лена, он произвел на меня неизгладимое впечатление, заплатив такие комиссионные и при этом, материально ничуть не пострадал. Конечно, он мог бы сэкономить, но так уж устроен Оболенский, решил — сделал.

— А дальше? Как развивались ваши отношения дальше?

— Что творилось в его голове, ты спросишь у него самого. А вот как зарождался интерес и чувства к Оболенскому у меня, я тебе расскажу.

Хотя по документам в официальном браке он не состоял, я ни минуты не сомневалась, что семья у него есть. Ну не будет же человек покупать такую огромную квартиру для себя одного, — думала я.

Кстати, я довольно быстро продала все его три квартиры и в связи с этим, мы часто виделись. Затем оказалось, что его фирма тоже занимается долевым строительством. Им вскоре понадобились квартиры под расселение частного сектора. Вопросами строительства и расселения занимается как раз Александр Иванович, попросту Шурик. Мы договорились, что квартиры под расселение они будут приобретать только через наше агенство.

Расселение дело хлопотное и не быстрое, поэтому мы с Шурой встречались по производственной необходимости почти каждый день. И, практически, всегда, когда я сидела в кабинете Александра Ивановича, Оболенский заходил к нему, интересовался, как дела, что нового и т. д. В общем, находил предлог.

Потом он сделал мне заявку на покупку коттеджа, обязательно в том же районе, где коттедж Шуры и Люси. Да, год назад этот дом принадлежал другому человеку. Я дала объявления во все газеты, и бывший хозяин вышел на меня сам. Но, подробнее об этом я расскажу позднее.

По рекомендации Оболенского у меня появилось много клиентов на покупку квартир, чаще всего северян. И еще фирма Стаса выставила мне на продажу все объекты недвижимости, какие они строили. Работы у меня стало невпроворот, но и зарабатывала, в связи с этим, я очень приличные деньги.

Т. к. я занималась продажей их объектов, мне часто приходилось иметь дело с бухгалтерией. С женщинами, работающими там, мы подружились, часто распивали чаи и болтали обо всем.

Я узнала, что Оболенский очень закрытый человек. О его личной жизни никто ничего не знал, кроме того, что он вдовец и сын его живет в Париже. У Стаса был имидж очень серьезного и делового руководителя. Его уважали, но побаивались, хотя, как мне сказали, он никогда не позволял себе повышать голос. Но, надо сказать, на работе он никогда, практически, и не улыбался. Он умел держать в себе свои эмоции, и поэтому по его лицу никогда нельзя было догадаться, в каком он расположении духа в данный момент.

Светлана Афанасьевна пыталась с ним пококетничать, но не тут то было. Она даже посетовала, что впервые видит такого непробиваемого. Неужели он и сексом занимается с таким же холодным выражением лица, — говорила она мне.

Но я то уже знала, что выражение лица у Станислава Георгиевича может быть совсем другим. Буквально через неделю после нашего знакомства я с удивлением стала замечать, что Оболенский явно выделяет меня из толпы. Когда я была в его кабинете с покупателем или Светланой Афанасьевной, он был деловит и сосредоточен. Но стоило нам остаться наедине, выражение его лица мгновенно менялось. Он лучезарно улыбался, интересовался, как дела у моей дочери, у меня, рассказывал кое- что о себе, о своем сыне, о любимой внучке. В общем, вел себя совершенно по-другому.

Когда я заходила к нему, он предупреждал секретаршу, что занят, и она никого к нему не пускала. Прямо в своем кабинете он сделал мне полную диагностику и, к моему величайшему удивлению, рассказал обо мне такое, о чем он никак не мог знать. Стас сказал, что у меня сильнейшее магнитное поле, мощный энергетический потенциал, но аура не просто пробита, а даже разорвана в клочья, а мой "третий глаз", вообще, закрыт. Так что в его кабинете мы говорили о чем угодно, но меньше всего о делах.

Конечно, это не могло не повлиять на мое отношение к Оболенскому. Я стала очень тщательно готовиться к каждому посещению офиса. Каждый день мыла волосы и укладывала их феном. Старалась всякий раз появляться в новом наряде и выглядеть, как можно эффектнее. Я с ужасом стала осознавать, что думаю о нем с утра до вечера, он стал мне даже сниться. Когда он делал мне комплименты, его глаза загорались таким дьявольским светом, что это сводило меня с ума.

Однажды, в разговоре я заикнулась, что очень хотела бы еще раз попробовать оленьих языков. Стас промолчал, а через несколько дней в субботу, вдруг позвонил и сказав, что у него есть дело ко мне, спросил, может ли он подъехать? Я, конечно, ответила, что можно. Они подъехали с Шурой и привезли мне огромный пакет оленьих языков и трех муксунов.

В тот день я получила очередную видеокассету от дочери, но в моем видике что то заело и я никак не могла вытащить из него старую кассету. Оболенский быстро разобрался, в чем дело и мы все вместе посмотрели послание моей Олеси. Часа через три они уехали.

Я давно задавалась вопросом, — почему, если он явно выказывает свой интерес ко мне, то почему не пытается встретиться со мной вне офиса? Почему даже ко мне домой он приехал с Шурой? Для меня это долго оставалось загадкой.

— Но вы, наконец, узнали почему? — спросила Елена.

— Вот ты сама у него об этом и спроси, — ответила Анна.

— Кстати, а где же наши мужчины?

— Я думаю на своем полигоне.

— Что еще за полигон?

— Это такая оборудованная площадка, на которой они творят черти что. Там висит "груша", которую они лупцуют кулаками и ногами, лежит огромный мат, на который они безжалостно швыряют друг друга. И даже сделана, какая-то чуть ли не трехметровая стена, на которую они пытаются забежать с разбега. Честно говоря, мне это не особо нравится. Я считаю, что подобные забавы не для их возраста. Но эти два упрямца уверены, что они всегда должны быть в форме.

— А на это можно посмотреть?

— Можно конечно, полигон на Шуриной территории. Пойдем, Леночка, если они там еще не умерли от усталости, то уж перед молодой женщиной не преминут продемонстрировать свою удаль.

Они собрались уходить, но в это время с гиканьем и хохотом по лестнице буквально скатились Стас с Шурой и с разбегу влетели в речку.

— Ну, все, — сказала Анна, — значит уже накувыркались, теперь пыл охлаждают.

Вслед за ними с лестницы спустилась Люсьена.

— Проголодались? — спросила она, — давайте прервитесь, отдохните, я там на стол накрыла.

Люсьена была довольно высокой, очень интересной женщиной, с низким, сильным голосом. Русые волосы были заплетены в толстую косу, которая спускалась почти до пояса.

— Але! Аллигаторы! — крикнула она мужчинам, — хватит барахтаться, идите есть.

Потом все сидели на веранде за большим столом. Елене было очень приятно находиться среди этого шумного и веселого семейства. Именно семейства, потому что они походили на одну дружную семью, где все любили и понимали друг друга. Мужчины после купания были веселы, шутили и постоянно подкалывали один другого. Иногда они перебрасывались фразами, на каком-то языке, видимо иврите, чтобы их никто не понял, пока Люсьена строгим голосом не осадила их.

— Ну, хватит дурачиться! Воспитанные люди не говорят на незнакомом языке, особенно в присутствии дам. Вы от меня задание получили? Вот доедайте и вперед.

Когда мужчины ушли, Лена сказала Люсьене:

— Лихо вы ими командуете!

— Да уж, — усмехнулась Люся, — этими покомандуешь! Просто надо баньку подправить, не мне же этим заниматься. Хотя, как говорится, грех жаловаться. От работы-то они не отлынивают ни дома, ни здесь. А с другой стороны, я в их бизнес не лезу с советами и пожеланиями, так хоть дома покомандовать, но только если ласково и с юмором. Этих упрямцев под каблук не загонишь. Вот у меня есть брат, так тот точно подкаблучник. Попрошу его о чем-нибудь, так пока раскачается, пока с Лелей своей посоветуется, в общем, не дождешься.

Стас — другое дело. Если мой Шура в отъезде, он сам звонит, приходит, спрашивает, что мне надо, чем помочь? Я ему в любое время дня и ночи позвонить могу и, если нужно, сразу прилетит. Были такие случаи. Точно так же и мой Шура для Стаса. Да они никогда друг друга и не просят ни о чем, просто делают все вместе. Мы купили коттедж не обустроенный, одну коробку с крышей. Так Стас пластался тут, как проклятый. А год назад, мой с его территории не вылезал. Что-то они там доделывали, переделывали, корчевали, садили новые деревья. Мы с Аннушкой только успевали еду подносить.

— Вот я и смотрю, что вы как одна семья, — сказала Лена.

— А мы и есть одна семья. И Аннушка, надо сказать, очень хорошо в нее вписалась.

— Люсьена, ваш Александр, ну копия Ален Делон, — с восхищением произнесла журналистка.

— Ой, Леночка, сколько я слез в свое время пролила из-за этого Делона. Еще в школе в него все девчонки влюблены были. Он ведь знает, что красивый и с юности свою красоту берег. Из секции бокса ушел, чтобы ему его фэйс не попортили. Ну и Стас за ним, конечно. Занялись какой-то борьбой. Так, когда Шурик выступал на соревнованиях, зал ломился от нашествия его поклонниц, которые в борьбе разбираются, как кот в яйцах.

Мы с ним начали дружить, как парень с девушкой, только с девятого класса, хотя все время были вчетвером. Так ссорились без конца. И все из-за него. То он в какое-то училище без меня на танцы убежал, то провожать, кого-то пошел, то на вечере в школе других девчонок приглашает. Мне обидно, я вижу, что Стас от Иринки не отходит. А ведь за ним тоже очень много девчонок увивалось. Но это же кремень. Ирка далеко не самая красивая девушка была, но вот для него она была самая, самая.

Я после школы уехала учиться в Тюмень. Поступила в пединститут на иняз, а Шурик вместе со Стасом в нашем городе остались. Ох, уж он до армии-то погулял, мне рассказывали. Я приеду на каникулы он со мной, ну, а коли, ему от меня ничего не откалывается, так как уезжаю, он фестивалит напропалую. Удивляюсь, как ему еще не родил никто.

Правда, когда их забрали в армию, он мне очень часто писал, прощения просил за причиненные мне обиды, а перед дембелем прямо в письме сделал мне предложение. Мы с ним поженились, родили двух ребятишек, а одна из его бывших подружек все равно не давала ему проходу. Каждый день письма писала и на работу ему приносила. Так ведь мы из-за нее чуть не развелись.

— Вот как?

— Да, Лена, было дело. Он и сейчас красавец-мужик, а в молодости был — глаз не оторвать. У меня ребятишки погодки, считай, две беременности подряд. Кормление, пеленки, распашонки, болезни, сама знаешь. Правда, ничего не скажу, он и пеленки стирал, и помогал мне во всем, честно говоря, делал все, что я прикажу.

А мне в то время было не до него. Он ко мне с ласками, а я все отстань, да не хочу. Вот и дождалась. Сыну два года с небольшим было, дочери около годика, когда мне позвонила "доброжелательница" и сообщила, что Шура мой сегодня встречается с женщиной на второй квартире Стаса. Тот был в это время в командировке, но я зашла к нему домой, ключи у меня всегда были, нашла ключ от его второй квартиры, ребятишек оставила с мамой и нагрянула в самый интересный момент.

Дверь ключом открыла, а они и не услышали. Играла музыка и любовь была в самом разгаре. Он был с той самой девицей, которая завалила его письмами. Ну, сама понимаешь мое состояние.

Короче, Стас вернулся, а Шура у него живет. Пришли они оба ко мне, принесли отцовский офицерский ремень, встали на колени и сказали: "Бей, сколько сил есть, только прости". Я их, конечно, выставила и подала на развод. Не жили мы с Шурой три месяца.

Кроме моральной травмы, я еще и физическую испытывала. Т. е. поняла, как много мне Шурка помогал, и без него ни с чем не могла справиться. Правда воду, конечно, они мне таскали и вытаскивали, у меня ведь стирка каждый день. Но, ни на какие уговоры я не поддавалась.

Эти два хитреца обработали сначала мою маму, которая, кстати, очень любила зятя. Потом поговорили с судьей, которая жила в соседнем доме и знала их обоих, как облупленных.

Между прочим, и Стаса, и Шуру все соседки ставили в пример своим мужьям. Мужики не пьют, с детьми все время гуляют, ковры выбивают, белье развешивают, и даже окна моют. Мой, конечно, кое-что из этого и не делал бы, но когда Стас остался один, то тому невольно пришлось всему научиться, и Шурка за компанию.

На суде Шурик заявил, что не под каким предлогом развода мне не даст. Не моргнув глазом, поведал всем, что в последнее время я его, вообще, к телу не подпускала. В общем, и покаялся, и пожалился. Нас тогда, конечно, не развели и дали шесть месяцев на размышление.

Стас показывал своего сына врачам и в Тюмени, и в Москве. Ему сказали, что мальчик заговорит, но для этого ему надо пережить сильное волнение или потрясение. Оболенский очень переживал за сына. Тому пора уже было идти в школу, а т. к. мальчик не говорил, то он даже в садик не ходил.

Спустя три месяца после нашего с Шурой разрыва, с моей дочерью случилась беда. Каким то образом она стянула соску с бутылочки и чуть ли не проглотила. Мне никак не удавалось разжать ей челюсти. Сын испугался — орет, дочь задыхается, я стенаю, как белуга и тоже обливаюсь слезами.

Управление, в котором работал Стас, находилось рядом с домом через дорогу. Юрка выскочил, прибежал к отцу и закричал:

" Папа, папа, Яна умирает"! Через минуту Стас был у меня. Он, надо сказать, сначала рявкнул громовым басом, чтобы я заткнулась, потом разжал Янке челюсти, и я достала злополучную соску. На мое счастье, соска ободком зацепилась за зубик и только поэтому не попала ребенку в горло. Все закончилось благополучно. А к Юре, видимо от испуга, вернулась речь. Стас разыскал по телефону Шурку и велел срочно лететь домой.

В ту ночь мы долго разговаривали со Стасом. Люся, — убеждал меня Стас, ты же любишь своего мужа, ну прости ты его, наконец. Бес попутал мужика. Да ты и сама во многом виновата. Он же молодой мужик и секс ему так же нужен, как еда, вода и сон. И ласка ему нужна, и внимание. А ты превратила его в подручные работники и совсем к себе не подпускала. Только — подай, принеси, вынеси, и т. д. А тут баба ему письма, чуть ли не в стихах пишет. Ты потом себе локти кусать будешь, да поздно. Он же красавец-мужик, только глазом моргнет, за ним бабы в очередь встанут. Или на стакан присядет с горя, как я. Это сейчас он у тебя каждый день на глазах. Я ему квартиру деда предложу и все, потеряешь мужика.

Утром Шура прилетел и мы, благодаря Стасу, помирились. И прожили мы с ним 35 лет.

— А в дальнейшем, — поинтересовалась журналистка, — он не давал вам поводов для ревности?

— Ну, за руку, как говорится, пойман не был. Вообще-то, знаешь, Лена, я счастливая женщина. Честно говоря, прожила я за Шурой, как за каменной стеной. Не знаю, может быть, за 35 лет у него что-нибудь с кем-то и было, но мне ничего не известно. Мы ведь жили во времена дефицита, а Шура у меня всегда был добытчиком. Как и где, что-то достать, у меня никогда не болела голова. Да у меня, честно говоря, вообще, всю жизнь с Шуркой ни о чем голова не болела. Квартира, ремонт, деньги, обстановка и пр. пр. все это было его забота.

Конечно, за эти годы и проблемы были, и раздоры, и конфликты, как в любой семье. Но, Шурка все-таки по натуре семьянин. Из тех мужиков, которые все в дом, все для семьи. Он прекрасный муж, заботливый отец и, обожающий внуков, дед.

Хотя, что говорить, если уж нашим с Аней мужикам придет на ум "сходить налево", им в Париж лететь не обязательно. Рабочий день не нормирован, мобильник всегда с собой, пойди, проверь, откуда звонит. Ой, да лучше этим голову не забивать. Вон они, наши труженики, идут.

После обеда журналистка продолжила съемку.

— Станислав, ваша жена рассказала мне о своих первых впечатлениях о вас, а какой вам показалась Аня на первый взгляд? Как вы ее оценили?

— Честно говоря, мои мысли были заняты другими проблемами. Из подъезда вышла маленькая, стройненькая женщина, очень ладная. Она была в белых брючках и фирменной, красивой французской блузке, завязанной на поясе. Должен сказать, я являюсь владельцем бутика "Французская Мода", так что в этих вещах разбираюсь. Про себя я отметил, что на Анну Александровну она не тянет, скорее на Аннушку. Потом, когда Аня села в машину, я с удивлением почувствовал, что от нее исходят родственные мне флюиды и тепло.

Анна попросила мой паспорт и стала заполнять бланки своих документов. Когда я взял в свои руки эти бумаги, чтобы расписаться, то сразу смог определить, что у женщины идет затяжная черная полоса. Даже когда она еще заполняла бланки, я глянул и увидел, что, по всей видимости, она, как говорится, "бьется, как рыба об лед", но идут сплошные срывы. Лена, надеюсь, ты веришь, что я ничего не сочиняю?

— Вполне. В ваших способностях я уже убедилась.

— От бумаг шла просто мощнейшая негативная энергетика. Могу сказать, что в тот момент она была уверена, что квартиру не продаст и денег не заработает. Поэтому я и предложил ей наличные в виде вознаграждения. Да, собственно, я всегда так делал, покупая квартиры. Мало я не предлагал, и агенты никогда не отказывались. Когда Аня деньги не взяла, хотя они ей, как я понял, очень были нужны, то решил заплатить хорошие комиссионные. Я хотел, чтобы она заработала. А, выяснив, что она северянка и дочь ее живет в Париже, я воспринял это, как знак свыше. Вообще, Космос посылает нам много знаков, только одни люди их слышат, а другие нет.

— Анна говорила, что вскоре заметила ваш интерес к себе.

— Ну, это трудно было не заметить, — усмехнулся Стас.

— Тогда почему вы долгое время не пытались встретиться с ней вне офиса? — поинтересовалась журналистка.

— Хороший вопрос, — задумался Оболенский. — Понимаешь, если бы я пригласил Аню в ресторан или еще куда-нибудь, то, в конечном итоге, мы проснулись бы утром в одной постели. Я чувствовал, что в моей жизни наступают большие перемены, но не хотел торопить события и просто наслаждался этими давно забытыми ощущениями.

В юности, когда я приходил в школу и видел, что в раздевалке висит Иринкина куртка или пальто, мне становились так радостно и легко. Я не летел сразу в класс, чтобы ее увидеть, мог погонять с ребятами мяч или поиграть в теннис, но я знал, что она здесь, рядом и это согревало меня.

То же самое стало происходить со мной и теперь. Я мог проводить совещание в своем кабинете, решать сложные проблемы, но когда я знал, что Анюта в это время находится в кабинете у Шуры, душа моя пела.

Когда я ложился в кровать, я опять же, как в юности, представлял, что вот завтра ее увижу, что ей скажу, о чем ее спрошу. Пытался угадать, что она мне ответит. Конечно, я чувствовал, что Анюта тоже уже проявляет ко мне очень большой интерес, и мне это было лестно и приятно.

Иногда мне хотелось, чтобы в какой-то ситуации она оказалась беспомощной, а я бы ей помог, и она ощутила, что рядом с ней есть человек, на которого можно положиться. О такой ситуации, Леночка, мечтают только пацаны, — усмехнулся Оболенский. — Вот, дескать, я девушку спасу, и она в меня влюбится! И вдруг я, немолодой, битый жизнью, довольно жесткий мужик, лежу в постели и мечтаю о том же самом, — добавил он, продолжая иронично улыбаться. — Тебе, наверное, это кажется смешным. Но, так и было.

Через некоторое время, уже понимая, что все у нас обязательно произойдет, мне безумно хотелось, чтобы это было не так, как обычно, не так, как всегда.

Я попросил Аню написать на чистом листе дату рождения, имя, отчество, фамилию и одно предложение. Для нее в тот день рассказал некоторые сведения о ней, а сам забрал этот лист домой. Сделав расчеты и диагностику, я был потрясен. По всем параметрам наш энергетический уровень совпадал стопроцентно. Это была моя женщина! Я не хотел просто переспать с ней, мне захотелось, чтобы она не только заинтересовалась мною, но и влюбилась в меня.

— Даже так? — удивилась Елена.

— Представь себе, — ответил Оболенский. — Мои чувства к ней нарастали, как снежный ком и я делал все возможное, чтобы ей понравиться.

— И у вас, как вижу, это хорошо получилось, — заметила Елена.

— Я старался, — ответил Стас с улыбкой.

— Очень хорошо старался, — вступила в разговор Анна. — Через месяц я была по уши влюблена в этого грозного господина Оболенского. Если мы случайно соприкасались руками меня, как током пронзало.

— Да я сам уже был на пределе. Однажды, я предложил Анне выпить кофе в моей комнате отдыха, в которую можно пройти прямо из кабинета. Вначале Анюта села не совсем удачно, напротив кондиционера. Когда она стала переходить на другое место, то слегка запнулась за мои длинные ноги, и я поддержал ее чуть пониже талии. Аня проходила спиной ко мне, и я почувствовал, что она буквально замерла от моего прикосновения. А потом… потом я сказал ей, что едва сдержался, чтобы не усадить ее к себе на колени.

— И что она вам ответила? — спросила Елена.

— Ответила, что я совершенно напрасно сдержался. Вот так. Мы поняли друг друга, и больше ничего не надо было добавлять. Мне кажется, что мы стали понимать друг друга задолго до того, как у нас сложились близкие, интимные отношения.

А затем, случилось совсем невероятное — я встал и пошел закрывать двери. Поверь, Лена, я никогда в жизни ничего подобного себе не позволял. Закрыться в разгар рабочего дня в комнате отдыха с женщиной! Да я своих женщин в офис-то никогда не приводил! Я, честно говоря, сам не знал, что собираюсь делать, но подошел и защелкнул дверь.

— И что потом? — с хитрой улыбкой поинтересовалась Лена.

— А ничего. Спас меня Шура, который по мобильнику сообщил мне об аварии на одном из наших загородных объектов. Мне надо было выезжать на место происшествия. Пообещав Анне вечером позвонить, я уехал. Но вернулся домой только ночью, голодный и злой от того, что нам так и не удалось встретиться. К вечеру разразилась страшная гроза, и связаться с Аней по мобильнику я не смог.

— Станислав, а вот скажите мне, вы делали для Анны расчеты и диагностику, чтобы удивить ее своими способностями? Или вы сами хотели узнать о ней побольше?

— Наверное, и то, и другое. Но, прежде всего, я сам хотел

понять, почему эта женщина меня так волнует, почему я физически

ощущаю прилив тепла, при ее появлении.

В это время оператор махнул рукой, чтобы Елена остановилась. Что-то случилось с камерой. Мужчины общими усилиями пытались разобраться в причине поломки. Это была японская телекамера, очень дорогая и опломбированная. Срок гарантии еще не закончился. Олег сказал, что отремонтировать ее можно только в Москве.

Елена очень расстроилась. От обиды на глазах у нее выступили слезы.

— Леночка, милая, ну что это за слезки на колесках? — пытался успокоить ее Стас. — Пусть Олег летит в Москву. Завтра воскресенье, а понедельник у нас праздничный, выходной день. Ты останешься, побудешь с нами. Мы с Анютой удочеряем тебя. Согласна стать нашей приемной дочерью? У тебя есть диктофон?

— Есть, конечно.

— Вот и чудненько. Запишешь все наши разговоры на диктофон. Потом прослушаешь, подготовишь вопросы, и я отвечу на них перед камерой. Ты же опытная журналистка, не мне тебя учить.

Сейчас затопим баньку или сауну, как скажешь. Потом посидим за столом, поговорим. Ленок, тебе все равно очень многое придется вырезать, да и не все можно сказать с экрана.

Напарившись в сауне, все сидели на веранде разморенные и умиротворенные, и пили сок из грейпфрутов.

— Станислав, а почему вы сказали, что именно этот сок нужно пить после сауны? — спросила Лена.

— После сауны сок из грейпфрутов очищает кровь, — ответил Оболенский.

— Ну, все-то вы знаете, Станислав Георгиевич, — с сарказмом произнесла журналистка.

— Конечно, — в тон ей ответил Оболенский. — А как иначе? За здоровьем надо следить. Правильно питаться, пить чистую воду, очищать организм и давать себе физическую нагрузку. Алкоголь и табак допускается только в мизерных дозах. Мой дед умер в девяносто лет, а я собираюсь жить до ста, причем, абсолютно полноценной жизнью, в том числе и сексуальной.

— Ну, это уж святое дело, — с усмешкой заметила Анна, — без этого уж никак. Ты, Стасюля, наверное, как только уже не сможешь ничего, так и умрешь, не от болезней, а от досады. Это ж самое главное.

— Не главное, но существенное. Для здоровья, кстати. А вы что-то имеете против этого, мадам? — лукаво прищурившись, обратился Оболенский к жене.

— Да боже упаси, Стасинька, нет, конечно. Но я думаю, что если я доживу лет до семидесяти, то это для меня будет уже не существенно.

— Вот это полнейшее заблуждение. Наши пожилые женщины не живут половой жизнью по одной простой причине, т. к. их мужья, если они еще живы, уже давным-давно ничего не могут. На Западе 80-тилетние старушки нанимают для этого молодых мужчин, за деньги, конечно, и все для того же здоровья, чтобы подольше прожить. А наши, еще совсем не старые пенсионерки, сидят на лавочке и обсуждают свои болячки.

— Ой, ну вы настолько своеобразный человек, Станислав, на все у вас свои теории, на все случаи жизни, — улыбнулась Елена.

— Знаете, что я хочу вам сказать. Вот вы говорили, что в последние годы, женщины смотрели на вас только, как на кошелек с деньгами. Я вам не верю. Не может такого быть. Мне 32 года, и я вам признаюсь, что вполне могла бы влюбиться в вас, как в мужчину, как в необычного человека.

— Да, дорогая ты моя, — рассмеялся Стас, целуя Лене руку. — Мне очень приятно это слышать. Но я должен тоже тебе признаться, несмотря на твою молодость, красоту и умную голову, я бы на тебе никогда не женился.

— А почему? — удивилась журналистка.

— Я совершенно не понимаю мужиков, которые берут в жены женщину на 20–30 лет моложе себя. Даже если он вполне полноценен, как мужик. Предположим, что мы с тобой начали бы жить вместе. Ну, в первое время тебе было бы интересно слушать меня. А мне, конечно, было бы очень приятно держать в руках красивую, молоденькую женщину и облизывать ее, как конфетку.

Но мы очень быстро надоели бы друг другу. Тебе надоело бы слушать мои разглагольствования и терпеть мои причуды. А меня, со временем, затошнило бы от конфет. У разных поколений уже менталитет разный. Мы росли и жили в одной стране, но в различное время. Хотя и страна-то теперь совсем другая.

Это извечный конфликт детей и отцов. Ты ведь мне в дочери годишься. И конфликт этот происходит не потому, что дети плохие или отцы поганые. Жизнь меняется очень быстро. У нас просто-напросто разные приоритеты. Мы никогда не сможем понимать друг друга настолько, чтобы жить вместе, как муж и жена. Потому, что главное в семейных отношениях, это все-таки не сексуальная гармония, а, прежде всего, родство душ. Хотя и гармония, конечно, тоже важна.

Вот сейчас я еще не успеваю договорить, а Анютка уже знает, что я хотел сказать и, вообще, чего я хочу. Так же и я. Я понимаю ее без слов. Бывает, что казалось бы, ни с того, ни с сего, у нее испортилось настроение. Ну, дай ты ей побыть одной, о чем-то подумать, что-то переварить, просто одной погулять по городу. Даже остаться ночевать у родителей, если ей так хочется. Я знаю, что она потом придет и будет так мне благодарна за понимание и так ласкова, как маленький котенок.

Так что извини, Леночка, ничего бы у нас с тобой не вышло, — закончил Оболенский.

— Вот и признавайся мужчине, что он тебе нравится, — с улыбкой сказала Лена.

— Леночка, ты мне тоже очень понравилась. Если бы это было не так, я бы душу перед тобой раскрывать не стал, — уверенно заявил Оболенский.

— Станислав, вы признались в одной из наших бесед, что во главу угла всегда ставили карьеру, бизнес, деньги. А зачем вам столько денег, если не секрет?

— Опять хороший вопрос. Я тебе отвечу совершенно искренне, тем более, что не перед камерой. Правда, небольшое уточнение. На первом месте у меня всегда стоял сын, а потом уже деньги. Я вложил в Юрку столько сил, терпения и души, что это невозможно измерить никакими деньгами.

Что касается денег, — задумался Оболенский. — Сами по себе, деньги целью быть не могут. Это атрибут, один из способов получить, что-либо. Кто-то хочет купить машину, кому-то нужна квартира и т. д. Все зависит от потребностей и запросов конкретного человека. У меня очень большие запросы. Соответственно и денег мне надо очень много. Это мне нужно для того, чтобы я мог их тратить, не боясь, что завтра они закончатся. Лена, вот поверь мне. Я говорю не на публику, не на камеру. Деньги нужны для того, чтобы их тратить.

Если человек куркуль, он никогда не испытает наслаждения от того, что у него много денег. Никогда не поймет, что это такое, когда ты можешь распоряжаться ими так, как хочешь. Может быть я самолюбивый, самоуверенный человек, но я хочу иметь их столько, чтобы я тратил их по своему усмотрению. Так, как я хочу! Если мне это удается, то почему нет? Почему я должен лишать себя такой радости?

А для этого надо было создать хорошо отлаженный механизм бизнеса, чтобы маховик крутился, как вечный двигатель. В нашей стране это суперсложная задача. Ты спрашивала, зачем я поступил на юридический. Я должен сам уметь проанализировать любой документ с точки зрения законности. Я не хочу сидеть в тюрьме или стать банкротом.

Работать только себе на карман совершенно не интересно. Теперь, кроме того, что я могу тратить на себя и свою семью, не считаясь с расходами, я могу создавать новые рабочие места и давать возможность людям зарабатывать себе на достойную жизнь.

Кроме этого, я очень активно занимаюсь благотворительностью. Т. е. я имею возможность помочь тем, кто еще или уже сам работать не может.

— Станислав, а можно хоть один пример вашей благотворительной деятельности?

— Есть сомнения? — с улыбкой спросил Оболенский.

— Нет, что вы? Извините, если я вас обидела.

— Да нет, не обидела, конечно. О своей фирме я говорить не буду, скажу конкретно о себе. Я курирую детский дом в одном из наших южных городов. Когда я зашел туда в первый раз, у меня мурашки по спине побежали. Нищета потрясающая. Заведующая сказала, что вот уже несколько лет обещают сделать хотя бы косметический ремонт.

Дело было летом. Я отправил всех детей в детский санаторий на Черном море. За месяц был сделан капитальный ремонт здания внутри и снаружи, заменена вся сантехника, трубы, перекрыта крыша. Я заменил всю мебель, настелил ковры, купил несколько цветных телевизоров, а в дальнейшем, оборудовал целый компьютерный класс.

Когда заведующая с ребятишками вернулась домой, у нее был, чуть ли не сердечный приступ. Эта пожилая женщина пыталась целовать мне руки. А, в сущности, за что? За то, что я умный мужик, который знает, как делать деньги?

И ведь этот детский дом находится буквально через дорогу от Администрации города. Всем этим зажравшимся чиновникам не больно было смотреть на разваливающееся здание детского дома.

Я, вообще-то, мужик злой по натуре в таких случаях. И решил, что пусть все они задавятся от зависти, когда увидят, какое прекрасное здание у них на виду. И никто не ходит к ним с протянутой рукой и ничего не клянчит. Я заказал просто потрясающую ограду, очень красивую. Мы разбили шикарные клумбы.

Но Оболенский еще и хитрый, — весело улыбнулся он, — это все знают. Администрация города, кое в чем от меня зависима, от моей фирмы, вернее. И я отбил у них сорок соток земли под приусадебное хозяйство для детдома. Поставили там теплицы. Высаживают мои подопечные и помидоры, и огурчики, и всякую зелень. Красота! Я доволен. Детдом небольшой, им хватает. Но, я еще у чиновников оторву земли. Пусть ребята сажают картошку себе и на продажу.

Все это я сделал исключительно за свой счет. И я счастлив, поверь. Счастлив, что могу себе это позволить. У меня еще много задумок по поводу этих ребятишек. Я ответил на твой вопрос — зачем мне столько денег?

— Вполне, — согласилась Лена.

— Ко всему сказанному хочу добавить. Вот в данный момент мои деньги вложены в очень надежные производства. Мой оборотный капитал работает и приносит мне хорошие дивиденды.

Имея большой северный стаж, я на законных основаниях мог бы в 55 лет уйти на пенсию.

Однако, праздная жизнь совершенно не для меня! Нет, я люблю хорошо и комфортно отдохнуть, понежиться на солнышке, поплескаться в море-окияне, покататься на горных лыжах и вообще попутешествовать по миру. Но лишить меня работы, это смерти подобно! — поежившись и даже передернув плечами, сказал Оболенский.

— Работа — это мой образ жизни. Быть хорошим руководителем, тоже талант, Леночка. Держать руку на пульсе, чувствовать слаженность в действиях такой огромной структуры, которую мы с Шурой создали, доставляет мне ни с чем не сравнимое удовлетворение.

Ощущать свою причастность, свою самодостаточность и знать, что от твоих грамотных действий зависит благополучие очень многих людей — это счастье. И Господь позволил мне его иметь.

Вот и получается, что как не крути, деньги не главное в жизни. А и без них, — с хитрой улыбкой заметил Станислав, — опять же никуда! Но когда ты с полной отдачей занимаешься любимым делом, когда "душа поет, а разум потирает руки", (это выражение я вычитал в очень умной книге), деньги приходят сами


Глава 5


Олег вернулся из Москвы только во вторник вечером. Все дни до его возвращения журналистка не расставалась с Оболенскими, и в ходе длительных разговоров, до мельчайших подробностей узнала о событиях, происходивших более года тому назад.

В тот день, когда Оболенский вынужден был выехать на аварию, Анна напрасно прождала его звонка. Однако на следующий день Анюте необходимо было идти к Станиславу Георгиевичу в офис по двум причинам. Во-первых, надо было подписать измененный, новый договор предприятия Стаса с ее агенством недвижимости, а во-вторых, сообщить, что ей предложили коттедж, который находится в том же районе, что и Шурин.

Зайдя в кабинет, Анна обнаружила, что у него сидит женщина лет сорока, в коротюсенькой юбке, заложив ногу на ногу. Беседа шла явно не на производственную тему.

Оболенский ознакомился с договором, внес некоторые поправки и велел отдать секретарше для внесения изменений в компьютер, а затем зайти к нему на подпись. Анна видела, что Стас определенно чувствует себя не в своей тарелке, и поняла, что в кабинете сидит его любовница.

В приемной Анюта столкнулась с Шурой, который пригласил ее подождать, пока будет готов документ, в его кабинете.

— А что это вы, Анна Александровна, вылетели из кабинета шефа такая взволнованная? — поинтересовался он.

— Ничего я не взволнованная, — сухо ответила Аня. — Просто у него там свидание, и я не хотела ему мешать, — с плохо скрываемой обидой в голосе добавила она.

— Какое свидание? — удивился Шура, — у Станислава Георгиевича в кабинете?

— Не знаю, мне показалось, что я им очень помешала. Хотела еще о коттедже ему сказать, который мне вчера по телефону предложили. Но Оболенскому, по-моему, сейчас не до этого. Кстати, коттедж в том же районе, что и ваш.

— Давай посмотрим, — сказал Шура, — что там за коттедж?

Когда Анна показала ему свои записи, он вдруг расхохотался.

— Так это же мой сосед Арчил. Я и не знал, что он свой дом продает. Мы к нему со Стасом в теннис ходим играть, у него теннисный корт прекрасный.

— Ну, стало быть, Станислав Георгиевич и без агенства обойдется, — довольно мрачным голосом произнесла Анна.

— Что, разве господин Оболенский производит на вас впечатление непорядочного человека, Анна Александровна? — спросил Шура. — Ладно, идемте к нему вместе.

Но на месте Стаса не оказалось. Секретарша сказала, что он, видимо, пошел провожать даму. Попросив Марину отдать шефу документы на подпись и сославшись на занятость, Аня пошла к выходу. Шурик вышел вместе с ней и предложил покурить на лавочке. Они закурили.

— Анна Александровна, — поинтересовался Шура с хитрой улыбочкой, — а вы случайно не в курсе, что это шеф так рвался вчера побыстрее вернуться в город? Нам пришлось задержаться до позднего вечера, выясняя обстоятельства аварии, так он нас с водителем просто оглушил своим басом, чертыхаясь всю дорогу.

— Понятия не имею, — ответила Аня.

— Неужели? — продолжал хитро улыбаться Шура, — а мне кажется, вы должны знать. Ладно, про коттедж я ему передам, и он вам позвонит.

Анна побрела домой. Настроение было никакое, и жить ей не хотелось. Она представляла, как Стас сейчас на машине везет куда-нибудь свою любовницу. Напридумывала черти чего, — проклинала она себя, нужна я ему сто лет, при такой молодой, по сравнению со мной, зазнобе. Потом она узнала, что в это время Оболенский сидел в кабинете главного инженера, где его и застал Шура. Они вернулись в кабинет Стаса.

— Анна-то где? — поинтересовался тот.

— Ушла уже, — ответил Шурик, — кстати, очень расстроенная.

— Почему? — удивился Стас

— Стасон, ты совсем дурак? Да она мухой твою Машку вычислила. Приревновала, расстроилась и ушла. Мы к тебе заходили, тебя не было. Обнадежил вчера бабу в комнате отдыха, сам вечером не позвонил, а на следующий день, она у тебя в кабинете даму застает.

— Тьфу, зараза! У Марии здесь, какая-то знакомая работает, она ее не застала и решила ко мне нарисоваться. Я уж не знал, как ее выпроводить, вот и пошел к Петровичу, сказав ей, что у меня срочные дела.

— Кстати, Арчил свой коттедж продает. Он Анне по объявлению в газете позвонил, — сообщил другу Шура.

— Да ты что? — изумился Стас. — А почему она мне ничего не сказала?

— Опять за рыбу деньги. Да расстроилась она, неужели ты не понял. У Марии на лице написано, что такая только по одному вопросу может прийти. Давай звони Арчилу, потом разыскивай свою Аннушку.

Оболенский дозвонился до хозяина коттеджа, с которым был прекрасно знаком, и договорился о встрече на следующий день.

Анны ни дома, ни на работе не было. По дороге домой Аня зашла к своей подруге и вернулась уже после одиннадцати вечера. Мать сообщила ей, что несколько раз звонил Станислав Георгиевич и просил ее перезвонить ему в любое время. Но расстроенная Анна звонить не стала и легла спать. Была пятница, а на выходные они решили с подругой поехать на ее дачу.

Рано утром позвонил Стас и сказал, что он по мобильнику договорился с хозяином коттеджа о встрече на первую половину дня.

— Во сколько за вами заехать? — поинтересовался Оболенский.

— Если вы знаете этот коттедж и хозяина, то может быть съездите без меня? — холодно спросила Анна.

— Вы предлагаете мне договориться о покупке напрямую, без агенства? — удивился Стас.

— Нет, конечно, — возразила она.

— В таком случае, через два часа мы с Шурой за вами заедем.

— Хорошо, Станислав Георгиевич, — ответила ему Аня деловым тоном. — И паспорт не забудьте, пожалуйста, взять.

— Зачем? — иронично поинтересовался Оболенский. — По-моему мы сотрудничаем с вами довольно долго и можно обойтись без заполнения ненужных бумаг.

— Извините, — растерялась Анна, — я сказала это по привычке.

— Аня! — обратился к ней Стас, неожиданно, просто по имени. — Не накручивай себе на ум того, чего нет. Женщина, которая сидела у меня в кабинете, давным-давно не имеет ко мне никакого отношения. И вообще, она замужем. Зря ты вчера поспешила уйти.

— Договор я оставила у Марины, — ответила она.

— Да плевал я на этот договор, мне тебя надо было увидеть! Ладно, до встречи, там и поговорим. Погода стоит изумительная, и я надеюсь увидеть тебя в добром здравии и прекрасном настроении, — сказал ей Стас.

После его звонка настроение Анюты заметно улучшилось. Она тут же побежала принимать душ и мучительно соображала, во что бы ей нарядиться, чтобы выглядеть неотразимо.

Вскоре они подъехали. За рулем сидел водитель Оболенского Виктор, на переднем сиденье Шура. Стас вышел из машины и открыл Анне дверцу. Она впервые видела его в джинсах и футболке, и он совсем не походил на строгого генерального директора из офиса.

— Что это вы эксплуатируете Виктора в выходной день? — поинтересовалась Анна, когда они отъехали.

— Арчил обещал нам шашлыки и домашнее грузинское вино, — ответил Стас. — Витя довезет нас, отведает шашлыков и поедет по своим делам.

— А как мы обратно будем добираться? — спросила Аня.

— Завтра приедет Люсьена на своей машине и заберет нас, — ответил Стас.

— Не поняла, — удивилась она, — мы, что там ночевать останемся?

— Мы вызываем у вас опасения, мадам? — шутливо поинтересовался Шура, оборачиваясь назад.

— Да, в общем, нет, но я как-то не рассчитывала вернуться только завтра.

— У вас какие-то планы на выходные? — спросил Оболенский.

— В принципе, нет.

— Тогда поговорим с Арчилом, я его коттедж прекрасно знаю и куплю однозначно, — уверенно заявил он. — Потом мы с Шурой немного поработаем, Люся дала нам очередное задание, а вы, Анна Александровна, просто отдохнете на природе, клубнички поедите.

Стас был в прекрасном расположении духа. Всю дорогу шутил и даже рассказывал не очень приличные анекдоты. Он сидел откинувшись, рука его лежала на спинке сиденья. Анна чувствовала, что его пальцы едва уловимыми движениями прикасаются к ее обнаженному плечу и, как бы, ласкают его, а нога Стаса прижимается к ее ноге. Все это приводило женщину в некоторое смущение.

Что-то он сегодня сам на себя не похож, — подумала Анна. Но у нее не было желания отодвинуться от Стаса. В душе она осознавала, что ей безумно приятны эти его, вроде бы, случайные прикосновения.

— Александровна, — обратился к ней Шура, — может быть перейдем на "ты", хотя бы вне офиса?

— Да я не против, только вне офиса мы и не встречаемся.

— Какие наши годы, Аня, надеюсь, все еще впереди, — весело ответил он.

— Если хочешь, — тихо сказал Стас, наклоняясь к ней, — сауну затопим, в бассейне поплаваем.

— К сожалению, я на это не рассчитывала и не взяла с собой купальник.

— Ну, нижнее белье-то у тебя под одеждой, наверное, есть. Какая разница?

— В нижнем белье в обществе двух мужчин я, вряд ли, буду чувствовать себя уютно.

— Почему двух? — удивился Стас. — Мы Шуру с собой не возьмем. Пусть он задание жены выполняет — тепличку чинит. А со мной можно и, вообще, без всего, — прошептал он ей на ухо.

— А вы не много себе позволяете, Станислав Георгиевич? — так же тихо ответила Анна, с иронией глядя ему прямо в глаза.

В глазах Оболенского явно прыгали бесенята. Он был взволнован и довольно возбужден. Таким Аня действительно никогда его не видела. А у Стаса душа и в самом деле ликовала. Он понимал, что все, о чем он говорит, нравится Аннушке, что ей приятны его прикосновения.

— Извини, если я тебя обидел, — сказал он, слегка пожимая ее руку, — ну, помечтать-то можно.

Вскоре они приехали на территорию Шуриного коттеджа. Мужчины пошли переодеваться, а Аня осматривалась вокруг.

— Ань, пойдем, я тебе кое-что покажу, — услышала она голос Оболенского.

Женщина оглянулась. Пред ней предстал мужчина с красивым, загорелым, совершенно молодым, накачанным телом. Он был в шортах, в распахнутой легкой рубашке и с распущенными, потрясающими локонами.

— Ты что, меня не узнаешь? — с улыбкой спросил Стас, подходя к ней.

— Да уж, Станислав Георгиевич! Я бы сказала, что Голливуд отдыхает, — ответила Анна, с удивлением и нескрываемым восхищением глядя на него.

В это время вышли Виктор с Шурой, и они отправились осматривать соседний коттедж. Это был огромный трехэтажный дом. В доме была сауна, бассейн, огромное количество комнат, балконы на втором и на третьем этажах. Зачем ему такой дворец? — подумала Аня.

Они все вместе ходили по дому, а хозяин показывал и рассказывал. На двадцати сотках располагался теннисный корт, много плодовых деревьев, кусты малины, крыжовника, красной и черной смородины. Когда мужчины стали обсуждать стоимость дома, Анна скромно отошла, чтобы не ставить Стаса в неловкое положение, если ему нужно будет поторговаться.

Договорившись о цене и о том, что в понедельник Арчил со Стасом встречаются в агенстве недвижимости, все прошли за стол, который был накрыт под открытым небом. Молодой кавказец жарил шашлыки. За столом было весело и шумно. Хозяин произносил длинные грузинские тосты. Анна была единственной женщиной среди мужчин, но Стас не позволял никому даже подать ей, что-нибудь. Он сам ухаживал за ней, предугадывал, чего она желает. На столе, кроме шашлыков, было много различных фруктов и виноград.

Анне никак не удавалось назвать Оболенского просто Стасом. Когда она в очередной раз обратилась к нему по имени и отчеству, Шура сказал:

— Вам надо срочно выпить на брудершафт.

— Умница ты мой! — воскликнул Оболенский. — Вот за что я тебя люблю? В нужный момент, ты говоришь нужные слова. Не будем женщину смущать, — продолжил он, наливая два бокала вина, — поэтому на брудершафт мы выпьем во-о-н в той беседочке.

Он взял Анну за руку и повел в симпатичную круглую беседку, стоящую на самом краю территории коттеджа.

— Ну, все, Стас гриву распустил, в атаку пошел, — услышала Анна голос Шуры.

— Оболенский, куда это ты меня ведешь? — с улыбкой спросила Аня.

— В беседку, чтобы нам никто не мешал, — ответил Стас, целуя ее ладошку.

Посередине круглой беседки стоял шезлонг. Анна со Стасом присели на него.

— Ань, почему у тебя какой-то испуганный вид? Я внушаю тебе опасения? — спросил Оболенский, глядя на нее таким мудрым и таким понимающим взглядом.

— Да нет, Станислав Георгиевич, — ответила Аня. — С чего вы взяли, что я вас боюсь?

— Аннушка, ты меня еще господином Оболенским назови. Почему я могу называть тебя просто по имени, а ты нет? А знаешь, отчего мне легко было перейти от официального обращения к простому? Потому, что в мыслях я давно уже обращаюсь к тебе самыми ласковыми словами. А еще в мыслях я называю тебя Кнопочкой.

— Кнопочкой? Почему? — удивилась Анна.

— Да потому, что ты маленькая, как кнопочка. На брудершафт пить будем?

— Обязательно — ответила Аня.

Когда Стас поцеловал Анну, мир просто перестал существовать для нее. Поцелуй был таким нежным и таким долгим. И Анюте не хотелось, чтобы он кончался. Этот поцелуй был не страстным, не порывистым, а желанным и безумно сладким.

— Так на брудершафт не целуются, — сказала Аня, когда он все-таки закончился.

— А как я тебя целую?

— Ты целуешь меня, как мужчина.

— Здрасьте, а я кто, не мужчина? — с удивлением спросил Стас.

— Да мужчина, мужчина, — успокоила его Аня. — А вообще-то, ты коварный обольститель. Еще в машине стал меня обольщать своими невинными прикосновениями.

— Ну, тебе же были приятны мои прикосновения? Правда? — произнес он, продолжая едва уловимыми движениями пальцев ласкать ее обнаженные руки и шею, чем приводил женщину в неописуемый восторг и возбуждение.

— Правда, Стас. У тебя, вообще, какие-то волшебные руки. Я никогда не думала, что такие большие, сильные мужские руки могут быть настолько нежными и ласковыми.

— Все зависит от того, кого они обнимают, — ответил он.

Оболенский продолжал осыпать свою Аннушку самыми нежными поцелуями и с удивлением чувствовал, что испытывает волнение, как юноша, который впервые держит в объятиях женщину. Он шептал ей безумные, страстные слова. Анна слышала его шепот, но даже не понимала смысл его слов.

Казалось, они уже не помнили, где находятся и зачем сюда приехали. Они видели и ощущали только друг друга. Их притягивало, как магнитом. Хотя глаза Оболенского горели нетерпением, он очень медленно и осторожно стал раздевать Аню. А она вся была в его власти, во власти его необыкновенных рук, его сильного мужского тела, которому так сладко было подчиниться.

Анюта очнулась от довольно громкого стона Стаса. Боже мой, — подумала она, что я делаю?

— Стас, что это было? — прошептала женщина.

— Анютка, это было супер. Это было необыкновенно! Надеюсь, мы еще не раз это повторим, — ответил он, обнимая и прижимая ее к себе.

— Ты так громко стонал, что во дворе, наверное, слышно было. Мне даже выходить не удобно, — тихо сказала Аня, прижимаясь лбом к его плечу.

— Перед кем тебе не удобно? Перед мужиками? Да пусть завидуют, Ань! Мы с тобой взрослые люди и это наше дело, чем мы здесь занимались, — прошептал Стас ей на ушко, ласково поглаживая ее волосы.

— И все-таки мы сумасшедшие. Можно подумать, нам встретиться негде, — вздохнула Аня.

— Анечка, ну все произошло совершенно неожиданно. Я сам не ожидал! Но это действительно было божественно. Я, честно говоря, давно ничего подобного не испытывал. И никогда ничего не бойся, особенно, если я рядом. В твою сторону никто не посмеет даже косо посмотреть, — сказал Оболенский, помогая Анюте одеваться.

— Идем! И, пожалуйста, не сердись на меня. Это все равно должно было произойти сегодня. Зато мы будем приходить в беседку, и вспоминать ошеломительные моменты нашей первой близости. Этот исторический шезлонг я Арчилу не отдам! Если он ему нужен, то куплю новый, а этот оставлю, — продолжил он с улыбкой.

— Стас! Да не загадывай ты на будущее! Сглазишь! — умоляющим тоном произнесла Анна.

— Я экстрасенс, или как? — ответил он ей, хитро улыбаясь.

— Я сглазить не могу, я могу только предсказать то, что

обязательно сбудется.

Когда они вышли из беседки, за столом сидел один Шура.

— А где все? — поинтересовался Стас.

— Искупаться пошли, вон какая жара стоит.

— А ты чего сидишь?

— Вас караулю. По шашлычку еще вам осталось, давайте перекусите, пока совсем не остыл.

Аня пошла в коттедж, привести себя в порядок. Шура, глядя на Стаса насмешливым взглядом, спросил:

— Что она там с тобой делала? Я уж хотел спасать тебя бежать.

— Не понял, — удивился Стас.

— Чего не понял? Да ты взвыл, как раненый зверь, на всю округу, — усмехнулся Шура.

— Правда, что ли?

— А то. Я так понимаю, что работы сегодня не будет, — продолжая саркастически улыбаться, добавил он.

— Правильно понимаешь, — так же, с улыбкой ответил Оболенский.

— Поеду-ка я домой. Не буду вам мешать, — вздохнул Шура.

— А на чем ты поедешь?

— Да Виктор-то не уехал, он тоже винца принял, шашлыков поел, сейчас искупается, и поедем. Завтра с Люсей вместе прибудем.

Когда они вернулись в коттедж Шуры, тот переоделся, сел в машину и попросил Стаса открыть и закрыть ворота. Машина уже чуть отъехала, но Шура вдруг окликнул его из окна.

— Подойди, мне надо тебе, кое-что сказать.

— Что случилось? — поинтересовался тот, подходя к машине.

— Нагнись сюда, я тебе на ушко скажу. — Ты там будь поаккуратнее. Диван мне не сломай, — прошептал он Стасу самым серьезным тоном.

— Что? — переспросил Стас.

— Диван, говорю, не сломай! — громко повторил Шура.

— Ой, — рассмеялся Оболенский, — да я, в случае чего, тебе новый куплю.

— А, ну тогда ладно, — ответил Шура и тоже рассеялся. — А то я всю ночь бы не уснул.

Они уехали, Стас вернулся к своей Аннушке. Анна со Стасом провели за городом два дня. Эти два незабываемых дня заложили фундамент их будущих отношений. Это были дни полного откровения и узнавания друг друга. Неожиданно для самого себя, Оболенскому вдруг захотелось рассказать этой хрупкой женщине о себе все. Все, что накопилось в его душе за прошедшие, со дня гибели его первой любви, годы.

Перед Анной предстал не суровый всемогущий босс, не ведающий сомнений. Не опытный обольститель и пожиратель женских сердец. Это был уже далеко не молодой и безумно уставший от душевного одиночества мужчина. Который, собственно, сам, в силу своего характера, обрек себя на это одиночество. Он всегда очень высоко ставил перед собой планку. Сам взвалил на себя груз ответственности за все, что делал, за сына, за работающих у него людей. Но никто не должен был догадаться, что ему бывает безумно тяжело. Отсюда, выработанная годами, деловая, безэмоциональная маска на лице при общении с людьми. Отсюда, его увлечение медитированием. Он сам не желал никого пускать к себе в душу и все откровения и проблемы обращал к Космосу.

Оболенский рассказывал и чувствовал, что Анна его понимает. Он не пытался ничего приукрасить или оправдать себя в каких-то ситуациях. И видел, что Аня не осуждает его.

Анюта тоже поведала ему о своих жизненных проблемах. Кому, как не ей было знать, что такое одиночество. Но она была женщина, и у ее душевного одиночества были другие причины. Стас слушал Анну и понимал, что она чего-то недоговаривает, но не стал ей об этом говорить. Значит, время еще не пришло, — решил он.

Их бесконечные разговоры прерывались порывами безудержной страсти и восторга от обладания друг другом. Стас был очень благодарен Шуре, что тот не только не приехал, но даже не звонил ему.

В понедельник рано утром Виктор приехал за шефом. Аннушку отвезли домой, а Оболенский к девяти часам был на работе. После планерки Шура вышел из кабинета шефа вместе со всеми, но вскоре вернулся.

— Стасон, я тебе тут кое-что принес, — сказал он и положил на стол лимон.

— Что это? — не понял Оболенский.

— Лимончик съешь, а то народ-то на планерке напугал своей лучезарной улыбкой, — ответил Шура с хитрой ухмылочкой.

— Почему?

— Ему докладывают, что срок сдачи двух объектов под угрозой, с налоговой какие-то заморочки, а он сидит улыбается, в облаках витает. Ты хоть слышал, что тебе говорили?

— Да отстань ты, юморист хренов. То диван ему не сломай, то лимончик съешь. Все я слышал. Нормальная текучка, ничего страшного. Что, я в обморок падать должен от таких сообщений? Разберемся.

— Ну, чего взъелся? Уж и пошутить нельзя.

— Шурка, у меня в кои-то веки хорошее настроение, а ты под кожу лезешь. Меня, наверное, после обеда не будет. В 12 встречаемся с Арчилом в агенстве. Потом мотанусь с ним, чтобы помочь быстро справки собрать. Хочу до субботы оформить все.

— Давай крутись. Я на месте, если что. А лимончик-то съешь все-таки, — хитро прищурившись, сказал он, подходя к двери. — Во всех отделах, наверное, обсуждают, — что это шеф светится весь?

— Не иначе к дождю, — с усмешкой, ответил Стас.

— А вдруг к грозе? — язвительно спросил тот.

— Иди уже! А то своим лимончиком в лоб получишь, хохол

ехидный.

— От еврея слышу, — усмехнулся Шура и вышел из кабинета.



Глава 6


Вечером Оболенский заехал за Анютой и повез ее к себе.

— Ты квартиру уже полностью обставил? — поинтересовалась Анна.

— Во всяком случае, спальня и кухня-столовая у меня полностью оборудованы, — ответил Стас, прищурив один глаз.

Первое, что поразило Анну, когда она вошла в квартиру, это идеальный порядок и чистота. В кабинете Оболенского стояло невероятное количество какой-то аппаратуры, назначение которой ей было совершенно не понятно. В ванной комнате все краны, раковина, ванна и кафель просто сияли.

Когда они сели за стол, Анна поинтересовалась:

— Стас! А кто у тебя такой идеальный порядок в доме наводит? У тебя есть горничная?

— Тебе нравится? — спросил Оболенский, наполняя бокалы.

— Конечно.

— Мою горничную зовут Стасон. Я все в жизни всегда делаю сам, — произнес он с гордой улыбкой.

— Стас, ну зачем ты врешь? Я же не собираюсь ревновать тебя, — с удивлением сказала Аня.

— Не веришь? Спроси у Люси, хочешь, я ее телефон наберу?

— Но это же не реально! Когда тебе этим заниматься? Тем более, у тебя такая огромная квартира.

— Анютка, это самый большой подвиг, который я совершил за свою жизнь. Научился вести домашнее хозяйство. Вот за это, мне действительно можно дать, хотя бы медаль. Я был, как все нормальные мужики. Считал, что я обязан зарабатывать деньги и делать мужскую работу по дому.

Уже через неделю после того, когда мы с сыном остались одни, мама уехала, а я еще находился в отпуске, меня охватил ужас. Еду, первое время на всех нас готовила Люся. Я покупал продукты, и она варила. Но в квартире я ничего не мог найти, запинался об Юркины игрушки, моя постель постепенно превращалась в лежбище бича. Я психовал, матерился и не знал, что делать.

Надо сказать, что я привык жить в сытости и чистоте. Иришка была великолепной хозяйкой и аккуратисткой. Приходя с работы, я сбрасывал одежду на стул или кресло, и с роду не знал, когда это чистилось, стиралось, гладилось и оказывалось на месте в шкафу.

Люсьена не могла разорваться на две семьи. У нее двое малышей, муж, трехкомнатная квартира, которую тоже надо было обихаживать. Мне опять пришлось принимать волевое, командирское решение.

Я попросил Люсю помочь мне один раз сделать вместе генеральную уборку. Мы навели порядок во всех шкафчиках, все перестирали, все разложили по своим местам. После этого я по всей квартире развесил списочки, где что лежит.

Ты не представляешь, каких трудов мне стоило приучить себя прийти, снять костюм и аккуратно повесить его в шкаф. Класть каждую вещь на свое место, чтобы потом не искать. Это был адский труд и постоянное напряжение. Я договорился с Люсей, что она ежедневно будет приходить ко мне и тыкать меня носом в те места, которые, я опять захламил. Вот готовить еду я научился гораздо быстрее. И мне это даже понравилось. Но то, что пыль накапливается за сутки, вообще приводило меня в бешенство.

Кроме того, что необходимо было самому приучить себя к порядку, мне надо было приучить к этому своего сына. Это была задача еще более сложная. Из игрушек больше всего у Юрки было машинок. Из каждой командировки я привозил ему новую машинку.

Тогда я решил так — сделал из фанеры трехэтажный гараж для его машин и назначил его директором гаража. Для него это была игра, и он четко устанавливал свои машины по тем местам, которые были им предназначены.

В общем, крутился я, как мог. Однако ты меня уже знаешь, я мужик настырный, упрямый и самолюбивый. Я сам дал себе установку, что я все смогу. Если женщины умеют и работать, и обихаживать свою семью, я обязан был этому научиться.

Учеба в институте, по сравнению с домашними делами, это тьфу, семечки. Экзамен, зачет сдал и свободен. Диплом защитил и гуляй. А пылюка, мерзкая, как копилась каждый день, так и копится. И сколько бы ты ее не вытирал, это не кончится никогда.

— Стасинька, я поднимаю бокал за твой подвиг и присваиваю тебе звание Героя Женщинского Труда, — с улыбкой сказала Аня.

— Ну, спасибо, мое солнышко, — ответил Стас, целуя ее. — Смех смехом, а женский, домашний труд действительно героический и самое ужасное, что он не имеет конца, сколько бы этим не занимался, все равно всего не переделаешь.

Сейчас-то, конечно, легче. Посмотри сколько техники у меня на кухне! Даже плита с программным управлением. Встал, на кнопочки нажал и радуйся. Готовить одно удовольствие. Стирать, тоже ручки не замочишь. Порошки разные, всякие препараты для чистки. Раз теранул и все блестит. За тридцать лет у меня все это настолько уже доведено до автоматизма, что иногда просыпаюсь в гостинице и по привычке ищу тряпочку пыль протереть.

— Стас, конечно, сейчас наводить чистоту намного легче. Но, почему бы, тебе не нанять горничную, хотя бы для генеральной уборки раз в неделю? Окон у тебя очень много, даже на кухне два, — поинтересовалась Анна.

— Окна помыть, можно заказать в любой день, это не проблема, — ответил Стас. — И, вообще, Анечка, кому у меня сорить-то? В грязных ботах по квартире я не хожу. Гости бывают раз в год, по обещанию, детей нет. Утром я на автопилоте прохожу с тряпочкой по всей квартире, посуду грязную никогда не оставляю даже, если валюсь с ног от усталости. Это во мне уже сидит на уровне инстинкта. У Люси поем и автоматически иду с тарелкой к раковине.

Зачем мне горничная? И потом, я просто физически не выношу, когда к моим вещам прикасаются чужие руки, особенно к одежде.

— Ой, какие мы нежные! Мне тоже нельзя прикасаться к твоим вещам? — вопросительно подняв брови, спросила женщина.

— Анька, — воскликнул Стас, усаживая ее на колени. — Тебе можно и даже нужно прикасаться не только к моим вещам, но и к любым частям моего тела. И желательно почаще, — продолжил он, обнимая и целуя Анюту в носик.

— Спасибо, дорогой, а то я уже испугалась, что ты у нас неприкасаемый, — с улыбкой ответила Аня.

— Да перестань, Анюта. Разве твои руки для меня чужие? Я же совсем другое имел в виду. Вот представь, я нанимаю горничную. Алкашку я не возьму, молодуху тоже. Сейчас очень много порядочных и образованных женщин, которые не могут найти работу. Возьму, к примеру, приличную женщину, которой уже за сорок. Откроет она мой шкаф, сервант, зайдет в кабинет и, что она обо мне подумает? Хочешь, скажу? Вот, старый жид, наворовал, нахапал, с жиру бесится. А у моего бедного мужика один костюм на все случаи жизни. На бутылку пива иногда денег нет, а у этого бар, как в ресторане.

Сколько бы я ей не платил, она все равно будет меня ненавидеть и завидовать мне. Ей ведь глубоко "пополам", что я работал с семнадцати лет, причем начинал с ученика в ремонтной бригаде буровиков. Что я вкалывал всю жизнь и учился.

А зависть, это очень опасная штука. Она будет заряжать мой дом и мои вещи сильнейшей негативной энергией. Мне это надо? Я еще здоровый мужик, обойдусь сам. А кое-что я умею делать лучше всякой женщины.

Со временем, Оболенский стал учить Анну медитировать, хотя это у нее не очень получалось. Открыл ей "третий глаз" и научил еще кое-каким премудростям.

К огромной радости Стаса с Шурой, их женщины очень быстро нашли общий язык и подружились. Аня через неделю уже, практически, жила у Оболенского. Вскоре он стал замечать, что, вообще, не хочет возвращаться в пустую квартиру, особенно из командировок. По обоюдному согласию, об их отношениях никто не знал. В пределах офиса они обращались друг к другу по имени, отчеству.

Честно говоря, Анна, по сравнению со Стасом, хозяйкой была никакой. Она могла повесить на стул свои вещи и даже не замечать этого. Но, вскоре обратила внимание, что Стас, когда приходит домой, молча убирает ее одежду в шкаф. И Анна стала перед его возвращением с работы критически осматривать квартиру, не забыла ли она, что-либо убрать.

Еще Стасу не нравилось, что Аня довольно много курила. Тогда она стала стараться при нем не курить. Больше всего ее удивляло, что он не делает ей замечания вслух, не высказывает претензий. Поэтому она сама пыталась исправить в себе то, что могло ему не понравиться.

С каждым днем они все лучше понимали друг друга. Стас не переставал поражаться, как Анна чувствует его настроение, его расположение духа. Она знала, когда следует помолчать, когда можно приласкаться, а когда и просто сходить в гости к родителям и остаться у них ночевать.

Одной из замечательных черт Оболенского было то, что он умел все делать от души, с максимальным удовольствием для себя, даже пылесосить. Включает плэйер, поет песни и пылесосит, танцуя.

Готовить еду, Стас просто обожал. Он придумывал какие-то немыслимые соусы, подливки, новые блюда. Иногда в выходные дни, вообще, Анну на кухню не допускал. Мог принести завтрак в постель. Ей такое обращение, конечно, было очень приятно и непривычно.

В первое время Оболенский просто завалил Анну подарками. Вначале он купил ей мобильник самой последней модели. Потом золотые часы на браслете с маленькими бриллиантиками и еще кучу всяких драгоценных безделушек. Когда они пришли в его бутик "Французская Мода", он готов был скупить чуть ли не полмагазина нарядов для нее.

Встретившись с Люсей, Анна пожаловалась ей, что Стас ее буквально задарил.

— Вот глупая женщина! Радоваться надо, а она стонет, — удивилась та.

— Мне, конечно, приятно получать подарки, но не каждый же день.

— Должна тебе сказать, что Стас, вообще, любит делать подарки. Знаешь, какие дорогие подарки он мне на день рождения дарит? Шурка даже на него иногда косо смотрит и только головой качает.

Просто вы, как говорится, находитесь в разных весовых категориях. Сумма, которая кажется тебе невероятно большой, для него это так, на карманные расходы. Не разорится твой Оболенский! Пользуйся случаем. Извини, но кто его знает, как там будут развиваться ваши отношения. Не дай бог, что-то у вас не сложится, и вы расстанетесь. Ты хоть приоденешься, гардероб обновишь, дорогие украшения будут.

И еще, Ань, я хочу тебе сказать одну вещь, только ты не обижайся. Я очень хорошо знаю Стаса. Оболенский ничего не делает просто так. Если он хочет одеть тебя с ног до головы, значит, он собирается выводить тебя в свет. Я не говорю, что ты плохо одета, но все твои наряды, это так, для повседневной носки. Ты видела, как он одевается сам? У него все фирменное и все, практически, новое. И женщина рядом с ним должна быть одета соответствующе. На ней должны быть дорогие наряды, дорогие украшения.

Кстати, ты заметила, что сам он не носит ни цепочек золотых, ни перстней, ничего. Стас этого не любит. По его мнению, о состоятельности мужчины должно судить по тому, как одета и сколько дорогих украшений у его женщины. Так что он никогда не позволит себе выйти в свет с женщиной, на которой простенькое платье и дешевая бижутерия.

— Да в какой свет он собирается меня выводить, Люся? Если он не хочет, чтобы о наших отношениях кто-то догадывался, — возразила Анна.

— Так это в офисе. Чтобы языками не чесали, не обсуждали. Понятно, что Оболенский этого не желает. Это же его работа и он генеральный директор. А вот в субботу, мы все идем на день рождения к одному очень крупному бизнесмену. Посмотришь, как там бабы будут прикинуты! Он тебе говорил, что мы приглашены на Юбилей к их старому другу?

— Что-то заикался. Только я не поняла к кому. Я же еще никого из его знакомых, кроме вас, не знаю, — ответила она.

— Узнаешь еще, не переживай, — уверенно заверила ее Люсьена. — Взаперти он тебя держать не будет.

— Люся, я настолько влюблена в Оболенского, настолько он мне дорог, что даже, если бы он был обыкновенным пенсионером, через год ему уже на пенсию можно выходить, я все равно бы с ним жила. Может быть, он просто хочет похвастаться передо мной, какой он богатый? — грустно спросила она.

— Да не забивай ты себе голову разной чепухой. Зачем ему перед тобой хвастаться? Ты и так знаешь, что он состоятельный мужик, — возразила Люся. — Кстати, ты знаешь, что он тебе машину присматривает? Вчера они с Шуркой ездили в какой-то автосалон.

— Господи! Совсем рехнулся мужик! Да я с роду за руль не сяду. В моем возрасте еще только на курсы вождения записаться! — с ужасом воскликнула Аня.

— Анюта, Стас же очень амбициозный мужик. У всех жен, и даже любовниц его друзей машины есть, а у его женщины нет. Он же этого не переживет, — рассмеялась Люсьена.

— Да кто из его друзей знает обо мне, кроме вас? — возразила Анна.

— Так он собирается тебя в субботу им представить, я же знаю. Практически, там будут все их друзья. Кстати, на такие вечеринки ходят только с женами. Если он тебя с собой берет, значит, воспринимает тебя, как свою жену, — с улыбкой констатировала Люся.

— Может быть, он меня и не возьмет, — с сомнением произнесла Анна.

— Не смеши меня. Я же слышала, как они обсуждали это с Шуркой.

— Знаешь, Люся, иногда мне кажется, что я его хорошо понимаю, а порой он так меня удивляет.

— Ничего удивительного здесь нет, — заметила Люсьена, — сколько вы с ним знакомы-то? А вот я, за более чем сорок лет общения с Оболенским, хорошо его изучила. Для меня он дорогой и близкий человек. Это надежный и проверенный временем друг. Я его очень люблю и всей душой желаю только добра. У Стаса много достоинств, но, как у всех нас, есть и слабости, и недостатки. Это нормально. Думаешь, для чего я об этом говорю? Чтобы ты была в курсе и старалась не делать ошибок. Я же вижу, что после встречи с тобой у него, как второе дыхание открылось, как заново родился. Даже, если бы ты была мне не симпатична, я бы слова не сказала, лишь бы ему с тобой было хорошо.

Вот об одной его слабости хочу тебя предупредить, чтобы ты знала и учитывала в своем поведении.

— Люсенька, мне кажется он такой сильный духом человек, что у него и слабостей-то нет, — возразила Анна. Ну, недостатки, согласна, этого у него хватает.

— Вот уж не скажи, — усмехнулась та, — есть и у нашего Стасюли "Ахиллесова пята". Должна тебе сказать, что Оболенский болезненно ревнив. Он из породы собственников. Если Стас женщину любит, она должна принадлежать только ему и всеми ее прелестями должен любоваться только он. Даже мысль об измене для него невыносима.

Иришку он иногда просто изводил своей ревностью. То юбка слишком короткая, то вырез на платье очень глубокий. Все конфликты, которые у них в семье возникали, были основаны, чаще всего, на этом. Ира с роду не знала, когда он вернется из командировки. Мог три раза на дню позвонить ей и не сказать, что вечером прилетает.

— Не доверял жене? — удивилась Анна.

— Да бог его знает! В чужую голову не влезешь. Даже со мной у него однажды был конфликт по этому поводу. Летом, когда в школе были каникулы, он сам попросил меня с неделю побыть переводчиком при двух американцах, приезжавших к ним в объединение. Перед отъездом эти мужчины устроили прощальный ужин в ресторане и пригласили меня. Шура со Стасом были в тот день в Тюмени.

Узнав, что я провела вечер с двумя иностранцами в ресторане, Оболенский от возмущения чуть не умер. Мой Шурик немного поворчал и все. А Стас, правда, наедине со мной, высказал мне кучу упреков. Как это можно, замужней женщине пойти вечером с чужими мужиками развлекаться. Да еще в вечернем открытом платье. Говорил со мной на повышенных тонах, даже матерился, чего, в присутствие дам, он себе никогда не позволяет. Так мы с ним разругались, страшно вспомнить. Я, по его мнению, опозорила его друга на весь город. Если бы Ира такое себе позволила, он бы платье в клочья разорвал, приковал бы ее наручниками к батарее и из дому не выпускал, — усмехнулась Люся.

— Конечно, тех женщин, которые были у него в других городах и к которым он два, три раза в год приезжал, он, вряд ли, ревновал. Но, если он в течение какого-то времени встречался с незамужней дамой, то ей приходилось не легко.

— Боже мой, Люся! Какая может быть ко мне ревность, какая измена? Не забывай, мне почти пятьдесят лет. У меня и в мыслях такого нет!

— Аня! Но он же выделил тебя из толпы. Он-то влюбился в тебя, несмотря на возраст. Стас ведь не захотел встречаться с тобой один, два раза в неделю, где-нибудь на стороне, как с другими женщинами. Он захотел, чтобы ты жила в его доме, а это об очень многом говорит.

— Ну не знаю, — с сомнением произнесла Анна. — К кому меня ревновать? Вот мне, есть к кому его приревновать. У него в офисе столько красивых молодых женщин. Да к той же Марии, которую я застала, в свое время, в его кабинете.

— Ой, — возразила Люся, — на работе Стас ни с кем шашни заводить не станет. Это его железный принцип. Что касается Марьи, то у них была спокойная, довольно длительная связь, основанная исключительно на сексе. У нее муж побогаче твоего Оболенского будет. Она с ним разводиться не собирается. Да и Стас никогда бы на ней не женился, даже, если бы она не была замужем. Уж я то знаю!

Анют, я тебе все это рассказываю не для того, чтобы посплетничать. Просто я хочу, чтобы у вас все сложилось, и вы жили друг для друга и радовались.

— Ладно, Люсь, пойду я домой, — сказала Аня, — скоро мое сокровище с работы придет. Хотя я очень сомневаюсь, что у Стаськи будет повод для ревности, но твои слова учту, — с улыбкой заметила она.

В то время Анюте даже в голову не могло прийти, что именно ревность и уязвленное самолюбие Оболенского станут причиной очень серьезной ссоры между ними, которая едва не приведет к полному разрыву их отношений.

Поговорив дома со Стасом, Анна поняла, что его не переубедить. Машину он ей все-таки купил и, в дальнейшем, сам учил ее вождению. Но Аня садилась за руль только за городом, когда поблизости не было ни одной машины.

В целом, у них с Оболенским отношения складывались настолько легко и гармонично, что Аню это даже пугало. Эта сказка не может длиться долго, — думала она. Так не бывает.

Правда, где-то месяца через два после того, как Анна стала жить с Оболенским, произошло одно событие, которое испортило на некоторое время ей настроение и вызвало у Ани всплеск ревности.

Зайдя однажды в бухгалтерию, Аня увидела накрытый стол. Сотрудницы собирались отмечать день рождения главного бухгалтера. Ей исполнялось 65 лет. Но, несмотря на возраст, Зоя Александровна была очень энергичной, бойкой дамой. Всегда подкрашена, со вкусом одета. Всю жизнь они проработали с Оболенским в одном объединении. А когда она вышла на пенсию и переехала в Тюмень, Стас взял ее к себе главбухом. Анну, конечно же, пригласили присоединиться. Стол был готов, все на месте, но почему-то не начинали.

— Вы кого-то ждете, Зоя Александровна? — спросила Анна.

— Стасик обещал подойти, — ответила та.

За глаза, по старой дружбе, она называла шефа Стасиком.

— Может быть я тогда пойду, а то начальник будет недоволен, что у вас на празднике посторонние, — спросила Аня.

Ей почему-то не хотелось встречаться со Стасом при женщинах. Она боялась, что может автоматически обратиться к нему по имени, и вообще, она сама очень не хотела, чтобы кто-нибудь догадался об их отношениях.

— Да брось ты, Анна, — ответила Зоя Александровна. — Сколько времени уже с нами работаешь, каждый день его видишь и до сих пор боишься. Нормальный он мужик, ничего не скажет. Какая ты посторонняя?

Кстати, вы заметили девчонки, что в последнее время наш шеф светится весь. В понедельник на планерке, вообще, по-моему, спал с открытыми глазами, щурился, как мартовский кот, и никого не слушал, — обратилась она к сотрудницам.

— Не иначе влюбился наш Станислав Георгиевич, — сказала одна из них.

— Ой, да перестаньте, — вмешалась Светлана Филипповна. — Уж поверьте мне, ну не влюбляются такие люди, как Оболенский. Не способны они на это.

— Ладно, Света, — возразила Зоя Александровна, — если он отверг тебя, то это еще ничего не значит. Знаешь, как он Иринку свою любил? У меня ведь все на глазах происходило. Чуть в могилу вместе с ней не лег, когда она погибла.

— Молодой был, а сейчас он совсем очерствел, — возразила та.

Светлана Филипповна была очень эффектной и даже, можно сказать, красивой женщиной. У нее была потрясающая фигура и бюст Мерилин Монро. Ей не было еще и сорока лет. Она всегда носила одежду с очень глубоким вырезом, подчеркивая красоту своей груди и привлекая взгляды мужчин.

— А что, Светлана Филипповна, у вас был роман с шефом? — поинтересовалась Анна, стараясь не выдавать своего интереса.

— Да какой роман, Аня? Я на Оболенского сразу глаз положила, как пришла сюда работать. Об этом все знали и он, в том числе. Однако сколько бы я ему глазки не строила, наш "железный Феликс" был непробиваем.

Года четыре тому назад были вместе в Москве на совещании. И я, честно говоря, сама нахально влезла к нему в постель. Устоять-то, он не устоял, но сразу мне сказал, что в Тюмени продолжения не будет.

В это время вошли Стас с Шуриком. Они сердечно поздравили Зою Александровну с Юбилеем, подарили французские духи, еще какие-то пакетики и уселись за стол. Стас наговорил имениннице кучу комплиментов и высказал надежду, что она еще долго их не покинет. Они посидели минут тридцать. В один момент, когда никто не видел, Стас заговорчески подмигнул Аннушке и улыбнулся.

Анна не могла дождаться вечера, чтобы выспросить у Стаса об его отношениях со Светланой. Ее вопрос очень удивил Оболенского, он ответил, что это дела давно минувших дней и, что если он начнет вспоминать всех женщин, с которыми провел ночь, то ему времени до конца жизни не хватит. Аня поняла, что Стасу не хочется об этом говорить, и не настаивала.

Но на следующее утро, как только Стас ушел на работу, Аня позвонила Люсе. Узнала, что та не занята и побежала к ней.

— Люсенька, ты всегда все знаешь. Расскажи, что у Стаса было со Светланой Филипповной из бухгалтерии? — попросила она.

— Господи! А ты-то откуда об этом узнала? Она уже и тебе проболталась? Забыть не может, столько лет прошло. У нее, вообще, язык, как помело. Не слушай ты ее.

— Люсь, ну расскажи, а! Мне же интересно. Стас был очень недоволен, когда я у него об этом спросила, — явно обеспокоено произнесла Аня.

— Ой, и не спрашивай ты ничего у него, не зли. Я лучше сама тебе обо всем расскажу, а ему не напоминай и не говори, что разговаривала об этом со мной.

Значит так. Поехали они в командировку втроем. Стас, Шурка и Светка. Жили в одной гостинице, но все в разных номерах, даже Шура со Стасом. Мне они сказали, что якобы были только одноместные номера. Но, честно говоря, Стас всегда в гостинице берет отдельный номер, оставляя себе свободу действий на нейтральной территории.

Эта мымра явилась к нему в номер часов в 12 ночи, в коротком легком халатике почти на голое тело. Он сам рассказывал. Открытым текстом сказала, зачем она пришла. Ну, Стасюля, в этом плане у нас мужик слабый и, естественно, он ее не выставил. На следующий день Стас улетел в Питер. Шура со Светланой вернулись в Тюмень.

Должна тебе сказать, что накануне своего отъезда в Москву, Оболенский поставил во всех кабинетах скрытые видеокамеры для наблюдения. Сейчас во всех серьезных фирмах ставят такие. Все было сделано в нерабочее время, и никто об этом не знал. В специальной комнате стояли мониторы и сидел человек, который наблюдал и переставлял кассеты.

Во время обеденного перерыва к Светлане пришла ее близкая подруга. Ничего не подозревая о скрытой камере, Светка во всех подробностях описала ей то, что произошло у нее со Стасом в Москве.

Я видела эту кассету. Она рассказывала взахлеб. С таким восхищением! Какой он мощный, какой он страстный и все его анатомические данные. В то время, когда она начала свой рассказ, к дежурному парнишке в комнату пришла одна из молодых сотрудниц предприятия. Они оба все это просмотрели и выслушали и, как ты понимаешь, на следующий день об этом знал весь офис, вплоть до вахтера.

Дежурный не мог не доложить Шуре о том, что увидел, все-таки Оболенский генеральный директор. Шурка, конечно, сразу же эту кассету изъял, но было уже поздно.

Когда Стас приехал, пришел к нам и увидел эту кассету, его чуть не разорвало от злости. Он был в бешенстве и хотел немедленно уволить Светку. А вот Шурка хохотал до умору.

Ну, чего ты злишься, — говорил он Стасу, тебе баба такую рекламу сделала. Если бы она сказала, что ты ничего не смог, то можно было злиться. Зато теперь все знают, что наш шеф нормальный, здоровый мужик, которому не чуждо ничто человеческое. Даже твои физические параметры все теперь знают. Я думаю, что наши дамы гордятся своим шефом. Если ты ее уволишь, только подольешь масла в огонь. А так, поговорят и забудут. Вызови, сделай ей втык и пригрози, что, если будет болтать — уволишь.

Стас, в конце концов, успокоился и понял, что Шурка прав. Он потом рассказывал, как вызвал ее и ехидно спросил, сколько он ей должен за рекламу. В общем, я представляю, как она себя чувствовала во время этого разговора, если вышла из его кабинета вся в слезах.

Вот и все, что было у них. Не думай ты об этом. Не забивай себе голову ерундой.

Анна немного успокоилась, но все-таки в душе очень невзлюбила бедную Светлану Филипповну.

А Стас, между тем, уже принял решение сделать Анюте официальное предложение. Ему хотелось устроить все очень красиво. Анне он ничего не говорил и готовился к этому дню в тайне от нее. Купил обручальные кольца, купил шикарное колечко с бриллиантом, чтобы вручить Ане в честь помолвки.

В офисе об их отношениях никто не догадывался. А в здании Оболенского арендовал несколько комнат один, довольно скользкий мужик — Женя Попов. Всегда, когда он встречал Аню в коридоре или в кабинете Стаса, то причмокивал языком и удивлялся, почему тот, как он выразился, "клювом щелкает", если у него на глазах почти каждый день вертится такая аппетитная бабенка, с потрясающе сексуальной попкой?

Оболенский объяснил ему, что он никогда не блудит в своем огороде. Тогда Попов сказал, что он сам постарается подкрасться к ней, т. к. "баба на излете", самый смак. Но, Стас был уверен в своей женщине и вскоре совсем забыл об этом разговоре.

В тот день, когда Стас решил сделать Анне предложение, он заставил всю комнату ее любимыми алыми розами, пришел с работы пораньше, приготовил шикарный стол, свечи и ждал Аню при полном параде. Часов в семь вечера к нему пришли Люся с Шурой, но он объяснил им, в чем дело и друзья ушли.

Восемь, девять, десять, одиннадцать часов, а Анны все не было. Мобильник не отвечает, дома тоже нет. Оболенский обзвонил всех ее подружек, кого знал. Ночью звонил в дежурную больницу, на скорую — Анна пропала. А ведь они договаривались, что она сегодня не будет нигде задерживаться и придет, как можно раньше. Хотя, причину такой просьбы Стас Анне не объяснил. Положив руку на фотографию Анны, Стас чувствовал, что она жива, но очень злится сама на себя.

Оболенский пришел на работу с красными глазами. Курил он редко, но тут пошел с Шурой покурить в специально отведенную для этого комнату. Рассказал ему, что Анна у него пропала, и он не знает, где ее искать.

В это время в курительную комнату зашел тот самый Женя Попов, с поцарапанным лицом и явно с большого бодуна.

— Кто это тебя так? — поинтересовался Шура.

— Да вот, дома не ночевал, утром баба разборки устроила, — ответил тот.

— А где был-то?

— Так ведь подкрался я все-таки к вашей Анне Александровне. Вчера с их агенством договор заключил ну, понятное дело, отметили с Аней, да и прокувыркались всю ночь. Ну, доложу я вам, не женщина — огонь. Так кричит в постели, аж дрожь берет, — плотоядно и со смачной ухмылкой, заметил он.

— Да врешь ты все, балабон! — воскликнул Шура.

— Чего вру-то? Вот видишь документы в папке, сейчас она должна подойти, отдам ей, — уверенно ответил Попов, показывая голубую папку.

Оболенский был совершенно оглушен его словами. Они стояли у окна, которое выходит на центральный вход в офис. Стас увидел, как в сторону офиса шагает Аня. Причем он отметил, что она в той же белой блузке, в которой была вчера. Надо сказать, что два дня в одном и том же она никогда не появлялась, тем более, в белом. Значит, дома она не была, — решил Стас. И, в общем, вид у Ани был какой-то помятый и уставший.

— Ага, вот и она, — пробормотал мужик и выскочил из комнаты.

Стас с Шурой видели, как он подошел к Ане, они сели на лавочку и довольно долго о чем-то беседовали. Она смотрела документы, а его рука в это время лежала на спинке скамейки. Затем он чмокнул ее в щечку и куда-то пошел, а Аня направилась в офис.

У Оболенского было темно в глазах. Стас знал, что Анна действительно имела обыкновение довольно бурно переживать оргазм и даже кричать. Господи, — подумал он, ну за что? И сразу в памяти всплыла история с неожиданной беременностью его бывшей приятельницы Ларисы.

— Привет, мальчики! — впорхнула в кабинет Анна с улыбкой и

папкой документов в руке.

— Что это за мальчики? Что за панибратство в официальном месте? — спросил Оболенский с каменным, непробиваемым выражением лица.

— Стас, да что с тобой? — с удивлением спросила Аня. — Ты меня, кстати, вчера не потерял? — поинтересовалась она.

— Нет, не потерял. Собственно, я приглашал тебя, чтобы сообщить, что чегой-то мы с тобой заигрались в любовь, старушка. Решил объясниться дома, чтобы ты мне, не дай бог, не устроила истерику в кабинете.

Анна смотрела на него немигающим, совершенно ошеломленным взглядом. Тут Стас заметил, что она пытается расстегнуть браслет на золотых часиках.

— Да брось ты! — махнул он рукой. — Оставь свои цацки себе. На черта они мне нужны? Неужели ты не понимаешь, что я этим с тобой расплачивался за удовольствие? Сколько тебе лет, женщина? — язвительно проговорил Оболенский. — А сейчас я очень занят. Все, свободна.

— А с чего это я буду устраивать тебе истерику? — тихо спросила Аннушка, встала и спокойно вышла вон.

— Ну, прямо олимпийское спокойствие, — проговорил Шура, и в это время зазвонил его мобильник. Он кому-то ответил и вдруг, изменившись в лице, нажал на кнопку громкой связи. — Для господина Оболенского повторите, пожалуйста, еще раз, — попросил он.

Звонила директор Аннушкиного агенства. Она объяснила, что вчера после обеда они с Анной Александровной выезжали по делам в поселок. К вечеру началась гроза, машина застряла, и им некому было помочь до утра. Всю ночь они просидели в машине. Сейчас Светлана Афанасьевна отдыхала дома и поэтому не могла прийти к ним в офис, как обещала. У моего мобильника сели батарейки, — сообщила она, а Анна забыла свой телефон на работе. Да в грозу мы и не дозвонились бы никуда.

Она заранее подготовила себе алиби, — решил Стас и набрал номер телефона агенства недвижимости. Но ему повторили то же самое, ни директора, ни Анны сегодня на работе не будет, т. к. им пришлось всю ночь просидеть в машине.

Стас сидел, закрыв лицо руками, и долго молчал.

— Я старый, упрямый, самовлюбленный ишак, — наконец, проговорил он.

— Оба хороши, — хмуро ответил Шура. — Ладно, собери мозги в кучу, успокойся, я сейчас приду.

Он вышел из кабинета и направился к их утреннему собеседнику в курилке. Того на месте не оказалось, и ему объяснили, что он погнал за пивом на опохмелку.

— А вы чего все такие смурные? — поинтересовался Шура.

— Да вчера пульку расписали и квасили до утра, — ответил ему один из сотрудников. — Женька прилично проигрался, зашел утром домой за деньгами, а баба ему морду расцарапала и денег не дала. Вот скинулись и послали его, как проигравшего.

В это время в кабинет вошел Попов с большим пакетом.

— Женя! Пойдем со мной, — сказал Шура, сжимая его предплечье железной хваткой, — сейчас тебя Оболенский опохмелит, мало не покажется.

— В чем дело, Александр? Ты что? — пытался сопротивляться мужик, но через пару минут влетел в кабинет Станислава Георгиевича, как из катапульты, с мощной подачи Шуры.

Стас сидел за столом, как изваяние, глядя тяжелым, жестким

взглядом.

— Ну, так расскажи мне Женя, как ты там вчера с моей женой развлекался, — начал он тоном, не предвещающим ничего хорошего. — Желательно с подробностями, обожаю смачные подробности.

— С какой женой, Георгич? Не знаю я никакую твою жену. Да ты ведь холостой, всем известно.

— Анна Александровна, к вашему сведению, гражданская жена

Станислава Георгиевича, — жестко констатировал Шура, глядя на

того уничтожающим взглядом.

— Мужики, ну я же не знал! Болтанул лишнего. Вчера проигрался вдрызг, с бабой поругался, голова, с похмелья раскалывается, — мямлил Попов.

— Голова, говоришь, болит! — взревел своим басом на полную мощность Оболенский, выходя из-за стола. — Так я полечу, — добавил он, посылая мужика коротким, профессиональным ударом на пол.

— Стас, только не здесь, — подскочил к нему Шура, пытаясь оттеснить друга от лежащего на полу.

На разъяренный рык шефа в кабинет влетел Виктор, который был еще и охранником. Быстро защелкнув дверь, он вопросительно уставился на Оболенского.

— Все в порядке, Витя, — сказал Стас, возвращаясь за стол. — Подними этого хмыря и усади.

Виктор с трудом поднял Попова, усадил на стул. А, увидев, у того на скуле вмятины от костяшек Стаса, с удовлетворением заметил, что удар спецназа ни с чем не перепутаешь. Женя явно находился в состоянии нокдауна и водил по кабинету замутненным взглядом.

Связавшись по местному телефону с завхозом, Оболенский ровным голосом заявил, что господин Попов с завтрашнего дня освобождает, арендуемые им кабинеты и взглядом приказал Виктору вывести того вон. Оставшись вдвоем, Стас с Шурой принялись разыскивать Анну. Мобильник молчал, дома и на работе ее не было.

А в это время Аня сидела у Люсьены и рассказывала о том, что произошло в кабинете Оболенского утром. Перед ней стояла шкатулка со всеми подарками Стаса. В том числе с выключенным мобильником и ключами от квартиры Оболенского.

— Вот такие дела, Люся, — закончила она свое повествование. — Передай это ему, — добавила она, — может, пригодится расплатиться с кем-нибудь.

Люся ничего не могла понять.

— Но ведь вчера вечером он ждал тебя при полном параде, чтобы сделать предложение. — Даже нас выдворил, чтобы ему не мешали, — возмущалась она.

— Он меня даже не выслушал. Отхлестал словами и выпер.

Зазвонил телефон.

— Сиди, — махнула Люся рукой. — Сейчас по автоответчику услышим, кому я понадобилась.

— Люсьена, — раздался голос Стаса, — если Анна к тебе придет, задержи ее и сразу сообщи мне. Или, если позвонит, то узнай, где она и тоже сообщи.

— А зачем тебе это знать? — спросила Люся, поднимая трубку.

— Ты сам-то, случайно, мне не из психушки звонишь? Жених поганый! Она у меня уже была, вот принесла твои подношения, рассказала, как ты ее утром приласкал.


— Люся, она уже ушла? Ты не знаешь, где ее можно найти?

— взволнованно забасил Стас.

Анна жестом показала, что ее здесь нет.

— Стас, ты можешь мне объяснить, что у вас произошло?

— спросила Люся.

Передавая мобильник друг другу, мужики описали события сегодняшнего утра.

— Но я не понимаю, как ты мог в это поверить? — почти закричала Люся. — Ты, экстрасенс хренов!

— Люся, да у меня мозги закипели! — вскричал Стас, — этот хмырь даже поцеловал ее на глазах у меня.

— Какие мозги? У тебя, оказывается, и мозгов-то нет! Почему, ничего не выяснив, ты устроил женщине такой спектакль?

— Да я когда разобрался, этого мужика прямо в кабинете в нокдаун послал.

— Ах, когда разобрался! А вот Кнопочку свою, ты послал сразу в нокаут.

— Она плакала? — тихо поинтересовался Оболенский.

— А представь себе, что нет! Спокойна, как мамонтиха.

Анна в этот момент почувствовала, что у нее действительно потекли слезы, и вышла в ванную.

— Стаська! — быстро зашептала Люся, отключая громкую связь,

— Аня у меня, давай мухой сюда, я постараюсь ее задержать.

Когда Анна вернулась, та уже положила трубку.

— Анют, пойдем, дернем по рюмочке, — предложила Люся.

— Да в моем положении рюмочки маловато будет, — ответила Аня.

— Ну, тогда давай наклюкаемся в усмертяшечку и устроим им "последний день Помпеи", — рассмеялась она.

— Не буду я ему ничего устраивать, — грустно возразила Анна,

— пусть живет, как хочет и как может.

— Да он же рехнется без тебя! Ань! — воскликнула Люся.

— Не рехнется, не такое переживал. Пойду я домой, — как-то обреченно, но спокойно сказала Аня, взяла свою сумочку и направилась к двери.

— Ну, подожди, давай действительно маленько примем, — сказала Люсьена, отбирая у нее сумку. — Думаешь я не переживаю за вас? И за тебя, и за Стаса тоже, — добавила она.

Женщины прошли на кухню.

— Кстати, зря ты эту шкатулку принесла. Не возьмет он у тебя ничего, и вообще, что за глупость возвращать подарки даже, если вы расстанетесь.

— Люся, если бы мы нормально расстались, предположим, надоели бы друг другу и все. По-хорошему, без оскорблений, я бы этого делать не стала. Но, когда он мне заявил, что платил этими цацками за удовольствие, то пусть подавится, мне они не нужны.

Когда мужики с шумом ввалились в квартиру, Аня с Люсей мирно потягивали из рюмочек и вели тихую беседу.

— Нет, ты глянь, Стасон! Они тут винку пьянствуют, а мы с ума сходим. Наливайте и нам, мы тоже хотим! — возмущенно произнес Шура.

Стас присел возле Анюты на корточки и обнял ее за колени.

— Кнопочка, милая моя, я честное слово не знаю, что сказать, чтобы ты простила меня, — прошептал он.

— Все, что хотел ты уже сказал, — ответила Анна, совершенно спокойным голосом.

— Девочка моя… — начал Стас.

— А ты меня ни с кем не перепутал? — перебила его Аня, — помнится, с утра я была старухой.

— Ань, да мы старухами своих одноклассниц в школе называли, — возразил Стас.

— Одноклассниц — это нормально, а когда женщине под пятьдесят, такое обращение, мягко говоря, не любезно.

— Прости меня, Анюта! Ну, прости старого, глупого еврея, который голову потерял от ревности.

— А я тебя простила, Стаси, — ответила Аня, неожиданно распуская его косичку и запуская руки в густую шевелюру. — Я даже благодарна тебе за все хорошее, что у нас было, — продолжила она.

— Почему было, Аня? — возразил Стас, — да у нас все только начинается! Мы с тобой поженимся, и будем путешествовать по всему миру. Ты ведь мечтала о круизе на огромном морском лайнере. Хочешь, я брошу работу, и буду жить только для тебя? Хочешь?

— Конечно! Бросишь работу и через месяц повесишься от тоски. Нет уж, от тебя я уже ничего не хочу. Сегодняшние события показали, что, оказывается, я тебя совершенно не знаю и не понимаю.

— Анна! Не говори так! Да ты послана мне богом, Космосом, ангелом-хранителем, судьбой, если хочешь!

— Ну, бог дал, бог и взял, — ответила женщина, продолжая перебирать его кудри. — У нас с тобой до сегодняшнего дня все было слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Вот Люсьена мне рассказала, что, ты и кольца обручальные уже купил, и маршрут свадебного путешествия наметил, и визу мне заказал. Красота! Ты все решил сам. Значит, ни минуты не сомневался, что я соглашусь официально выйти за тебя замуж. Естественно! Такой жених: богатый, видный, отличный любовник, да еще, плюс ко всему, практически, не пьет и не курит. За тебя любая молодуха за честь сочтет замуж выйти.

И вдруг, такому мужику, самому господину Оболенскому, какая-то старушка, якобы рога наставила. Зачем выяснять, разбираться, унижаться, да под зад коленом ее и все дела.

— Аня, пощади! — взмолился Стас, опускаясь перед ней на колени.

— Да прекрати, Стасику! — ответила Анна. — Ты думаешь, я хочу, чтобы ты ползал передо мной на коленях и молил о прощении? Не надо мне этого и подарков твоих не надо. Не жили богато, не стоит и начинать.

Я видела в тебе исключительную, сильную личность. Мужика гордого, хоть и упрямого, очень умного и одаренного. А ведь тебя гордыня изнутри сжигает. Именно гордыня, а не гордость. А это тяжкий грех, — закончила она, поднимаясь со стула. — Мне пора домой.

— Я отвезу тебя? — спросил Стас.

— Спасибо, дорогой, но с тобой я уже накаталась, пора пешочком привыкать.

После ее ухода Оболенский некоторое время сидел в оцепенении. Ни Люся, ни Шура не подходили и не тревожили друга.

— Люся, — обратился он к Шуриной жене, — вот ты, как женщина, скажи мне, почему она так спокойна? Если бы она плакала, кричала на меня, нахлестала по мордам, я бы понял, мне было бы легче.

— Стаська! Ну, неужели ты не понимаешь, что ударил ее наотмашь, унизил, втоптал в грязь, — ответила Люся, — кстати, все, что она тебе высказала здесь, абсолютная правда. Уж что-что, а гордыня твоя раньше тебя самого на свет родилась.

— Хорошо! Если, я ее оскорбил и унизил, то еще раз спрашиваю у тебя — почему она так спокойна? — настаивал Стас.

— Значит, смирилась и не хочет ни перед кем унижаться.

— Интересно, я стою перед ней на коленях, а она не хочет унижаться, — с удивлением, заметил Оболенский.

— Слушай, Стасон, давай выпьем малость, — вмешался Шура.

— Не пытайся ты понять женскую логику, мозги сломаешь.

Когда они выпили, Шура добавил:

— Женщин, вообще, нельзя долго слушать, они такого нагородят. Я бы на твоем месте, хватал Анну в охапку и вез к себе домой. Закрыл бы ей рот поцелуями, а не развешивал уши. Проверено на личном опыте, — добавил он.

— Да помолчи уж, мудрец, — сказала Люся, давая мужу легкий подзатыльник. — Знаешь, Стас, не надо ее сейчас трогать. Пусть перегорит, придет домой, поплачет, успокоится. А ты переночуй у нас. А то у тебя дома ее вещи, розы, наверное, еще не завяли. Начнешь ей звонить и говорить глупости.

— Вот именно, — снова вмешался Шура, — ты хоть помнишь, что здесь лепил? Работу он бросит, в круиз поедет! А я тут один крутиться должен? Пусть она пару дней потоскует без тебя, отойдет и все наладится.

— Шура! Какие пару дней? Я послезавтра улетаю. Не знаю на сколько. Может на месяц.

— Ладно, — сказала Люся, — иди, ложись, утро, вечера мудренее.

— У нее почти весь гардероб в моей квартире, — тихо произнес Стас.

— Ну, это не проблема, у меня ключи есть, сходим, заберем.

Через два дня Оболенский улетел по делам в Европу. Анну, перед отъездом, ему так увидеть и не удалось. Она с матерью поехала на дачу к родственникам, где искать эту дачу Стас не знал.


Глава 7


Вначале, путь Оболенского лежал в Испанию, затем в Лондон и, наконец, в Париж, где он надеялся подписать очень выгодный контракт со своими европейскими партнерами. Проживал Стас в пятизвездочном отеле, т. к. дом его сына находился слишком далеко от офиса, где ему необходимо было присутствовать ежедневно.

Переговоры затягивались, и Стас начинал нервничать. Прошло уже почти три недели, со времени его отъезда. Когда во время разговора с Шурой по телефону он спросил об Анне, тот ответил:

— Работает, сделки по недвижимости делает. К нам с Люсей не заходит и даже не звонит.

— Обо мне ничего не спрашивала?

— Нет, Стасюля, — ответил Шура, — попросила твое имя не упоминать и говорить только о делах.

Сидя по вечерам в своем номере, Стас старался скрупулезно вспомнить всю историю их отношений, все разговоры, которые они вели. Проанализировать, что говорил сам, что отвечала Анна, и до сих пор задавался одним и тем же вопросом — почему Аня так спокойно отнеслась к их разрыву? Может, она меня никогда и не любила? — иногда задумывался он. Но все ее поступки, поведение говорило об обратном. Она чувствовала и понимала его, как никто другой, угадывала его желания, угадывала мысли.

Стоп! — подумал Оболенский. А, если задаться другим вопросом — почему мне, Анна стала необходима, как воздух? Почему?? Она не мешала мне, — неожиданно пришла в его голову мысль. Она не мешала мне жить так, как я привык! И никогда не пыталась переделать меня под себя! Пожалуй, да, — решил Стас.

А я, — снова задумался он, — я пытался? Нет, тоже нет. Хочешь, работай, хочешь, не работай, — заявил Оболенский Аннушке с первых дней, как они начали жить вместе, — лишь бы тебе было хорошо. Да, в этом плане у них все было нормально.

Но, что же еще, что еще вошло в его жизнь, с приходом Анны? Почему, даже в самые неудачные дни, когда на работе все складывалось не так, как хотелось, при одной мысли, что он придет домой и там его ждет Анюта, у него становилось легко и радостно на душе. Гори все ярким пламенем, — думалось ему в такие дни, зато у меня Анечка есть.

Мама! — вдруг подумал он. Да, в определенные моменты Аня очень напоминала ему его мягкую и добрую мамочку.

Хотя с детских лет он знал, что жаловаться, размазывать слезы и сопли, дедом и отцом было запрещено, но когда никто не видел, маленький Стасик прибегал к маме и, утирая слезы, шептал ей на ухо свои обиды. Рассказывал о настоящей "трагедии", что Шура опять у него отнял машинку. Мама прижимала сыночка к груди, ворошила его кудряшки, целовала в носик, в затылочек и говорила, что он у нее самый красивый, самый умный мальчик, самый любимый. Она обещала сыну, что Шура поиграет его машинкой и вернет, успокаивала своего малыша и никогда не выдавала их общей тайны мужу и свекру. Когда Стас немного подрос, он уже уворачивался от маминых поцелуев, считая себя взрослым. Мама вздыхала и оставляла сына в покое.

И вдруг сейчас этому сильному, довольно жесткому немолодому мужчине захотелось почувствовать именно материнскую ласку. И Анюта давала ему эту ласку.

Однажды, Стас вернулся с работы поздно, злой и безумно уставший. День выдался тяжелый, неудачный, и Оболенскому даже языком шевелить не хотелось. Он сбросил на диван пиджак, галстук и рухнул в кресло. Анна молча убрала его вещи, поставила на столик рядом с ним бутылочку французского коньяку, порезанный лимон и вышла из комнаты, не сказав ни слова.

Когда Стас немного отошел и стал переодеваться, Аня набрала в ванну воды, принесла махровый халат и за руку повела его в ванную комнату. Анюта купала своего "злого крокодильчика", как малыша, ворковала, какие-то нежные слова, и Стас вдруг услышал интонацию мамы. Закончив купание, Аня вытерла свое сокровище полотенцем, уложила на кровать, сделала массаж, натерла кремом, чмокнула в нос и велела засыпать.

Проснувшись утром отдохнувшим и бодрым, Стас поцеловал Анины руки и прижал их к лицу.

— Кнопочка, как ты догадалась вчера, что со мной лучше было не разговаривать? — поинтересовался он.

— Стасику мой, — ответила Анна, — если бы я стала мелькать у тебя перед глазами, да еще расспрашивать о том, что произошло, ты стал бы снова прокручивать в голове неприятные события, нервничать. И вся твоя злость могла бы выплеснуться на меня.

— Разве такое случалось? — удивился Стас.

— Вот и не надо, чтобы это когда-нибудь случилось.

— У тебя совершенно удивительные руки, — прошептал он, — ты мне очень напомнила мою маму. Она так же ворошила мне волосы, целовала в носик и говорила ласковые слова. Что-то я расслабился, старею, наверное.

С той поры его любимая Кнопочка иногда становилась для Стаса еще и мамой.

Оболенский лежал на кровати, смотрел в потолок и улыбался. Воспоминания были приятными и приносили душевный покой. Он не мог припомнить ни одной конфликтной ситуации или серьезной ссоры между ними. У Аннушки был редкий дар мягко обходить острые углы, в различных жизненных ситуациях.

Но, ведь была же какая-то причина, что она так спокойно и безропотно приняла их разрыв. Люсьена, в тот роковой день обронила фразу, что, значит, Анна смирилась. И опять возникает вопрос — с чем она смирилась? Может, Аня этого ждала? Но, какие у нее были основания? Что-то не складывалось в его схеме.

Встречаются двое уже немолодых людей, между ними возникает, казалось бы, полное взаимопонимание во всех отношениях. Оба умеют идти на компромисс, никто не пытается подчинить себе другого. Финансовые и сексуальные проблемы, вообще, отсутствуют. Тогда, что? Что, может стать причиной их расставания? Его безумная ревность? У Аннушки, которая умела и любить, и понимать, и прощать, должна быть на это какая-то более серьезная причина.

Стас вышел на балкон. Под ним простирался миллионами огней ночной Париж. Эйфелева башня сверкала во всем своем великолепии. Ночь была тихой и обворожительной, в черном небе

висела круглая луна. Полнолунье, — подумал Стас, самое время

выходить на прямую связь. Так он называл время медитации.

Утром Оболенский проснулся с совершенно ясным решением — срочно встретиться с Олесей, дочерью Анны. К счастью, в его мобильнике был номер ее телефона в Париже. Ему ответил молодой женский голос.

— Добрый день, — сказал он по-русски, — Оболенский побеспокоил. Могу я услышать Олесю?

— Добрый день, Станислав Георгиевич, — ответили ему с другого конца телефона, — я вас слушаю.

— Олеся, если вы знаете мое имя, стало быть, мне не надо объяснять, кто я такой и откуда?

— Не надо, — ответила Олеся, — мама о вас рассказывала.

— Олесенька, я в Париже. Могу я просить вас о встрече со мной?

— Без проблем, сегодня у меня выходной, подъезжайте.

Они договорились о встрече и через некоторое время, Стас сидел у нее дома. Олеся внешне мало походила на маму, но это была ее дочь. В движениях, в улыбке, в спокойном разговоре.

— Олеся, я очень надеюсь на вашу помощь, — сказал Стас.

— На помощь? — удивилась молодая женщина. — В чем?

— Вы, наверное, в курсе, что несколько месяцев мы жили с вашей мамой вместе. Скажите, что мама рассказывала обо мне?

— Да много, что рассказывала. Факты вашей биографии, что долгое время вы жили один, что ваш сын тоже живет в Париже.

— А что она говорила обо мне, как о человеке? — поинтересовался Оболенский.

— Знаете, Станислав Георгиевич, я могу сказать вам только одно — ничего плохого она о вас не говорила, только хорошее.

— Ну, а о причине нашей ссоры?

— Так, в общем, в двух словах, что вы приревновали ее, наговорили много неприятного и все.

Тогда Стас во всех подробностях описал Олесе события того рокового дня.

— Я никак не могу понять, — сказал он, — почему ваша мама, так спокойно отнеслась к нашему разрыву? Ведь она любила меня и, как мне казалось, очень любила.

— Она и сейчас вас любит, я не сомневаюсь, — ответила молодая женщина. — А меня вот, какой вопрос интересует, — почему, если вы, как мама говорила, экстрасенс и, чуть ли, не ясновидящий, поверили клевете?

— Знаешь, Олеся, когда бог хочет наказать, он отбирает у человека разум. Мои мозги просто помутились, наверное.

— Моей маме, как-то на мужчин в жизни не везло. Это бывает. И когда она встретила вас, то не могла поверить в свое счастье. Мне кажется, что она все время ждала какого-то подвоха. Мама мне говорила, что у вас с ней все складывается слишком хорошо и гладко, а так в жизни не бывает. Потому, что так не может быть никогда.

Они еще долго разговаривали с Олесей о матери. Стас пригласил ее с мужем в русский ресторан, которым владел его сын. В дальнейшем, Анечкина дочь с мужем очень подружились с семьей Юры.

Вернувшись в отель, Оболенский вышел на балкон и закурил. Так, вот в чем дело, — думал Стас. Значит, у Анюты в подсознании сидела мысль, что вся эта идиллия скоро кончится и она, внутренне, готовила себя к этому. Но, как известно, мысль материальна. Сама, того не подозревая, Кнопочка спрограммировала ситуацию.

Так, — думал Стас, теперь надо решить, что делать, чтобы все исправить. Он набрал номер телефона Шуры, ответила Люсьена.

— Стасюля! Привет, дорогой! Ну, как ты там? Когда тебя ждать домой? — поинтересовалась она.

— Спасибо, хреново, — ответил Стас. — Буду, наверное, дней через десять, не раньше.

— Ой, в Париже и хреново, что так?

— Да понимаешь, выхожу ночью на балкон, внизу Париж, в небе луна, а мне на эту луну волком выть хочется. Хочу домой, хочу поесть Анюткиных беляшиков, нашей рыбки и прижаться к любимой попке своей Кнопочки. Кстати, она у тебя так и не появлялась, не звонила?

— Да как тебе сказать, — ответила Люся, — вообще-то, мы недавно с ней встретились в магазине, и я затащила ее к нам. Часа три сидели, болтали.

— О чем?

— Ну, о чем мы можем с твоей Кнопочкой болтать? О ней, о тебе, конечно, о вас.

— Люся, — взмолился Стас, — не томи, что она говорит обо мне?

— Ой, Господи! Я ей поклялась, что ничего тебе рассказывать не буду.

— Люсенька, милая, ну по-родственному, — простонал Оболенский, — она вспоминает меня? Скучает, хоть немного?

— Кстати, а почему ты ей сам не позвонишь?

— А что я ей могу сказать? Банальное: "Я тебя люблю!". Я ей, между прочим, сразу из Испании звонил. Из Лондона два раза, так она трубку бросает.

— Значит, тогда еще рано было, она еще не созрела для разговора с тобой, — ответила Люся. — А теперь, я думаю, в самый раз. Но, если ты протянешь еще десять дней, то, может быть, станет поздно. Стаська, я тебе расскажу то, о чем обещала не говорить, но ты меня не выдавай.

— Могила, Люсенька! Могила! Клянусь!

— Так вот, слушай. Пришли мы к нам домой, чай пили, болтали, вдруг слышу, мой мобильник звонит, а я его в гостевой комнате оставила. Зашли туда, я поговорила с дочерью и потом вижу, что Анна подходит к стулу, на котором висела рубашка. Я думала это Шуркина. А она эту рубашку прижимает к лицу и говорит: "Это Стаськина рубашка, это запах его тела, я его чувствую". И вот тут у нее слезы градом потекли. В общем, забрала она у меня твою рубашку, сказала, что стирать не будет, а будет с ней спать и вдыхать запах твоего тела.

Еще вот, что я хочу тебе сказать. Вы два дурака. Один в Париже на луну воет, а другая спит с его рубашкой в обнимку. Звони ей немедленно, говори, что хочешь. А лучше всего, бросай ты все и приезжай. Докажи женщине, что она тебе дороже всяких денег. Понял меня? — закончила Люся.

— Люсенька, ласточка, спасибо тебе. Целую! — радостным голосом прокричал Стас и положил трубку.

Господи, — подумал он, какое простое решение — взять и прилететь. Набрав номер телефона Анны, он молился, чтобы она оказалась дома.

— Анечка, только, пожалуйста, трубку не бросай, — сказал он, услышав ее голос.

— Хорошо, — ответила Аня.

— Кнопочка, как ты там? — спросил Стас тихим голосом.

— Как всегда — лучше всех, — так же тихо, ответила Анна.

— А мне вот здесь — хуже всех, — продолжил Стас, — я так по тебе соскучился, что вою на луну. Еще, я познакомился с твоей дочерью и ее мужем.

— А зачем ты с ней знакомился?

— Встретились, поговорили о тебе, она мне давала твои стихи почитать. Я познакомил их с семейством моего сына.

— Нет, я все-таки не пойму, зачем тебе это надо?

— По-моему, я произвел на твою дочь хорошее впечатление, — не обращая внимания на ее вопросы, продолжил Стас. — Надеюсь, что она будет моей союзницей и поможет нам, наконец, помириться.

Анна молчала.

— Анечка, почему ты молчишь? — встревожено спросил Оболенский.

— А что бы ты хотел от меня услышать? — поинтересовалась Аня.

— Одну единственную фразу, что ты меня ждешь. Хотя бы это.

Несколько минут в трубке было молчание.

— Приезжай скорей. Я тебя очень жду, — сказала Анна почти шепотом и положила трубку.

Когда Оболенский принимал решение, он немедленно приступал к действию. Завтра я буду у твоих ног, Кнопочка моя, — думал Стас, набирая номер телефона аэропорта.


Глава 8


На следующий день Анна со Светланой Афанасьевной сидели в кабинете Александра Ивановича. Шура заметил, что впервые за много дней, Аня была в приподнятом настроении. На ней был новый красивый костюм с короткой юбкой.

— Анна Александровна, — обратился он к ней, — почему вы все время носите брюки? У вас, оказывается, такие красивые ножки.

— Спасибо за комплимент, господин Радченко, буду знать, — ответила ему Аня с улыбкой.

Женщинам надо было решить кое-какие производственные дела и получить комиссионные за несколько сделок в бухгалтерии. Пока они разговаривали, наступил обеденный перерыв. Шура предложил дамам дождаться конца обеда в комнате отдыха за чашкой чая или кофе.

— Когда ваш господин Оболенский вернется? — поинтересовалась Светлана Афанасьевна.

— Вчера вечером он разговаривал с моей женой и сказал, что будет дней через десять.

Зазвонил его мобильник.

— Да, — ответил Шура. — О! Станислав Георгиевич! Приветствую тебя. Вот сидим в твоей комнате отдыха со Светланой Афанасьевной и Анной Александровной. Ждем, когда кассир с обеда вернется. Дамы интересуются, когда ты приедешь.

Телефон неожиданно отключился.

— Что-то связь прервалась, — удивился Шура. — Ну, все-таки из Парижа звонит.

Прошло минут десять, когда в комнату буквально ворвался сам господин Оболенский.

— Оба-на! — воскликнул Шурик, — за десять минут из Парижа — это круто!

Стас был в длинном плаще, его потрясающие локоны распущены, глаза сияли, он улыбался, а в руках держал огромный букет алых роз.

— Вот, что значит, человек в Европе побывал, — с удивлением воскликнула начальница Анны. Таким, она его еще никогда не видела. — Да вы помолодели на десять лет, Станислав Георгиевич!

Стас на мгновение застыл, оглядывая присутствующих, даже не поздоровавшись, он шагнул в сторону Анны.

— Кнопочка, ты сказала — приезжай скорей и я здесь, — произнес он, вставая на одно колено и рассыпая розы ей на колени и на пол.

У Светланы выпала из рук чашка. Она сидела, как громом пораженная, прикрыв, разинутый рот ладошкой.

— Стасик, ну, что ты делаешь, мы же не одни, — проговорила Анна, пытаясь заставить его встать.

— Ничего не хочу знать, ничего ни от кого скрывать, — ответил Стас, целуя ей руки и коленки. — Ты моя, моя, моя женщина! Скажи, что ты простила старого, глупого еврея! — обратился он к Анне, не обращая ни на кого, ни малейшего внимания.

— Да ты не глупый, ты хитрый еврей, — ответила Аня с улыбкой, привычно запуская руки в его шевелюру.

— Хитрый? Пусть так. Это гены, Анечка. Это дурная наследственность, — ответил Стас, продолжая светиться лучезарной, счастливой улыбкой. — Скажи, что ты меня простила и согласна выйти за меня замуж.

— Может быть, дома этот вопрос обсудим, — прошептала Аня, наклоняясь к его уху.

— Нет! Сейчас, сию минуту. Скажи это при свидетелях, — настаивал он.

— Я простила и согласна выйти за тебя замуж, — ответила Анюта. — Все, поднимайся.

— Тогда будем отмечать нашу помолвку, — сказал Стас, вставая и вытаскивая из кейса бутылочку французского коньяку и шоколадку.

Светлана до сих пор сидела потрясенная. Господин Оболенский, такой неприступный, такой отстраненный, казалось бы, от людских страстей человек, стоял, преклонив колено перед женщиной, и просил ее руки.

Стас разлил коньяк по рюмочкам, и все выпили за их счастье.

— А где "горько"? — спросил Оболенский.

— На помолвке "горько" не кричат, — вмешалась Аня.

— Кто, сказал? — возмутился Стас и подарил своей будущей жене нежный, долгий поцелуй.

В это время в комнату вошла секретарша Марина. Увидев, целующегося шефа, она застыла в дверях, не зная, что делать.

— Заходи, заходи, Марина, — сказал Стас, — выпей рюмочку за счастье своего начальника. Я женюсь!

Марина выпила, извинилась и направилась к двери, так и не объяснив, зачем приходила.

— Марина, — сказал ей вслед Оболенский, — информация не секретная, так что не мучайся. Она же умрет, если владея таким секретом, не сможет ни с кем поделиться, — добавил он, когда Марина вышла.

— Светлана Афанасьевна, перерыв закончился. Давайте пойдем в бухгалтерию и не будем им мешать, — сказал Шура.

Они вышли, оставив Стаса с Анной одних.

— Александр Иванович, — обратилась Светлана к Шуре, — вы, конечно, в курсе, скажите — и давно это у них?

— Со дня покупки квартиры Оболенским, насколько я знаю,

— ответил Шура.

— Ну, Анна! Ни слова, ни полнамека! Видно было, что у нее с кем-то роман. Ходила вся, как светом озаренная. Но, чтобы с Оболенским! Мне бы даже в голову не пришло.

— Пора готовить подарки. Очень скоро нам предстоит погулять на свадьбе.

— Вы так думаете?

— Уверен!

Аня со Стасом стояли посередине комнаты обнявшись, и молчали. Казалось, что у них не было слов, чтобы поведать друг другу о своих переживаниях. Однако и без слов они все понимали.

— Анюта! — прошептал Стас.

Анна закрыла ему рот ладошкой.

— Молчи, Стасюля. Пойдем.

Анна собрала цветы, Стас обнял ее за плечи и они вышли из кабинета. По-видимому, сенсационная новость облетела уже весь офис. Из кабинетов выглядывали удивленные лица, в коридоре на них оглядывались. Однако их суровый шеф, которого абсолютное большинство никогда не видело с распущенными локонами, шел в обнимку с женщиной, улыбался, и, казалось, никого не видел.

Через некоторое время в кабинет к Радченко вошла заплаканная Светлана Филипповна.

— Иваныч, — обратилась она к Шуре, вытирая слезы платком.

— Ну что? Что он в ней нашел? Я намного моложе, красивее, вроде не дура. Почему она?

— Света, видимо, он все-таки нашел в ней то, чего нет в тебе. И этого чего ему, как раз и не хватало для счастья. Перестань плакать, кругом люди. Успокойся, и можешь сегодня идти домой. Я тебя отпускаю.

— Вот уж точно говорят: "Не родись красивой, а родись счастливой", — с грустной усмешкой проговорила Светлана.

— Не будем загадывать на будущее, но в своей жизни вряд ли, Анюта лопатой счастье гребла.

— Шура, да я ничего против нее не имею. Просто констатирую

— повезло бабе.

— Света, вот, что я тебе скажу. Повезло-то не только ей, но и Стасу. Насколько я знаю своего дорогого друга, можно сказать, брата Стасона, он очень непростой и сложный человек. В больших дозах господина Оболенского не всякая женщина выдержит. Только та, которая способна понять его суть. Способна проникнуть в самые потаенные уголки его души, куда он никого не пускает. Вот Аня его понимает. Я это видел и знаю. Запомни мои слова. Они поженятся, будут жить, и Стас начнет меняться. Он начнет меняться сам, без малейших усилий с ее стороны.

Обоим повезло, что судьба уготовила им встречу. Люди нашли друг друга и надо только порадоваться. А завидовать? Завидовать глупо, тем более, что это поганое и грешное чувство. Все, Светик, иди, мне надо работать.

— Все я ухожу, — сказала Света, вставая. — Ты представляешь, Иваныч, а я ведь пыталась рассказать ей подробности той незабываемой ночи с Оболенским. И все удивлялась, почему ей не интересно и она уходит от разговора.

— Светлана, ты ведь неглупая женщина, почему у тебя язык-то без костей? Всем подряд готова поведать свои женские секреты, — с досадой произнес Шура.

— Ой, вы мужики, вам этого не понять, — вздохнула Светлана Филипповна. — Я ведь действительно его люблю, и даже поговорить с кем-нибудь о нем, доставляет мне радость, — грустно добавила она и вышла из кабинета.

В тот счастливый день примирения, придя домой, Стас отключил мобильник и городской телефон. "Нас ни для кого нет",

— сказал он, подхватил Анну на руки и понес в спальню. Да, это был снова ее Стас — сильный и нежный. Его руки, его страстный шепот, запах родного тела. Аня почувствовала, что по щекам ее текут слезы.

— Кнопочка, милая, ну почему ты плачешь? Все ведь хорошо,

— шептал Стас.

— Стасинька, от счастья тоже плачут, — ответила Анна, обнимая его. — Я думала, что этого уже никогда не будет

— У нас все будет. Все! — сказал Стас. — Бог послал нам испытание, мы выжили, и теперь мы с тобой просто обречены быть счастливыми. И только вместе. Помни об этом каждую минуту. Верь в это, и так будет.

Потом она, как обычно, лежала на его плече, он гладил ее волосы и улыбался.

— Знаешь, Анюта, после моих разговоров с твоей дочерью я понял одну вещь. Ты всю жизнь занималась не своим делом. Олеся дала мне почитать твои стихи, и я был потрясен. Кстати, в молодости я сам, чего-то там сочинял, но это так, самодеятельность. А ведь у тебя талант, где ты слова-то такие находишь? В твоих стихах столько чувства, столько душевности. Почему, ты никогда не говорила, что твои стихи и рассказы печатались в "Юности"?

— Ой, Стас, это было так давно, — ответила Аня.

— А стихи, посвященные матери, дочери, к тридцатилетию, разве это давно?

— Я могу писать только о том, что меня очень волнует.

— Знаешь что, радость моя, займись-ка ты творчеством,

— продолжил Стас. — Садись за компьютер и твори.

— А кто это будет издавать? — поинтересовалась Аня.

— Вот это, уже не твои проблемы. Я сам буду твоим продюсером. Я уверен, я чувствую, что у тебя все получится! Не хочешь стихи, пиши прозу. Сейчас у тебя такой богатый жизненный опыт. И потом у тебя, как говорится, руки развязаны. Время есть, о деньгах думать не надо. Вдохновитель, я надеюсь, тоже есть, — он чмокнул ее в носик и нежно прижал Анюту к себе.

— Ладно, Стас, я подумаю. Когда это еще будет. Пока я напишу что-то, пока это издадут, а я, как тебе известно, все-таки хочу сама зарабатывать деньги. Иначе, я чувствую себя содержанкой.

— Анна! Как ты, такая умная женщина, не понимаешь, что это просто бред. Ты моя жена, а не содержанка. Я очень хочу, чтобы ты занималась тем, что приносит тебе радость и удовлетворение. Будешь счастлива ты, буду и я. Это аксиома. А деньги ты и так зарабатываешь. У тебя же полно сделок.

— Ой, Стаська, это ты, хитрован, сделал так, чтобы я деньги, практически, ни за что получала. В этом месяце только одну квартиру сама продала, а получила за пять. Четыре квартиры Шурка продал своим знакомым.

Стас действительно придумал, как сделать так, чтобы его Анечка без особых усилий могла получать деньги. И совсем не потому, что ему они были нужны, а лишь для того, чтобы Аня не чувствовала свою несостоятельность.

Ему очень не нравилось, когда Анна, особенно вечером, ездила на просмотр квартир с незнакомыми людьми. Во-первых, он волновался за ее безопасность, а во-вторых, хотел чтобы, когда он приходит с работы, она всегда была дома.

Тогда Оболенский попросил Аню заниматься продажей квартир только его фирмы. Он, на удивление всем, заключил с агенством, в котором работала его Аннушка договор, по которому они покупают квартиры под расселение частного сектора только через ее агенство, а свои, строящиеся квартиры, продают тоже только через агенство.

Так как по правилам, Стас был ее законным клиентом то, независимо от того, кто из агентов продавал квартиру фирмы Оболенского, Аня получала половину комиссионных. Если же он сам, или Шура, или еще кто-либо из его фирмы находил покупателя на их квартиру, то все это оформлялось, как продажа Анюты, т. к. комиссионные были заложены в стоимость квартиры.

Эту довольно сложную систему для непосвященных, Оболенский сделал исключительно для Анечки, хотя, конечно, все просчитал, и для его фирмы это было тоже, несомненно, выгодно.

— Анют, давай не будем снова обсуждать эту тему о деньгах. У тебя просто комплекс какой-то. Мужчина должен, обязан, богом так предназначено, обеспечивать женщину. И все, закрыли тему.

— Хорошо, Стаси, не буду больше, не злись. Давай, сейчас о другом подумаем.

— Да, надо решить, прежде всего, вопрос о свадьбе и куда мы поедем в путешествие.

— Ну, какая свадьба? Тихонечко зарегистрируемся в ЗАГСе и посидим семейным кружком.

— Так, Анечка! У тебя много в жизни праздников было?

— Да не очень, — усмехнулась она.

— Вот в том-то и дело. А я хочу сделать и тебе, и себе настоящий праздник. Предлагаю такой вариант. Регистрируемся, венчаемся в церкви и свадьбу празднуем под открытым небом на территории коттеджа. Я думаю, по такому случаю и дети наши из Парижа приедут, и моя мама с сестрой.

— Ты уверен?

— А почему нет? Не каждый год я женюсь. У нас с Ирой никакой свадьбы не было. Расписались и все. Возражения есть?

— Да, в общем, нет.

— Вечером придут Люсьена с Шурой, распределим обязанности и все организуем. Тебе поручается только выбрать свои наряды и место, куда бы ты хотела поехать в свадебное путешествие. Остальное — моя забота. Договорились?

— Договорились! Ты, наверное, есть хочешь? — спросила Аня.

— Да! Я изголодался, но только по тебе, — ответил Стас, переходя на привычный шепот и осыпая Анну поцелуями.

Аннушке ничего не оставалось делать, как с радостью подчиниться его воле.

Потом они все-таки отправились на кухню.

— Стасику, позвони Радченкам, чтобы они сегодня не приходили.

— Почему?

— Я так соскучилась по тебе и хочу побыть только вдвоем.

— Хорошо, Анютка, я позвоню. Я тоже, честно говоря, никого сегодня не хочу видеть кроме тебя.

Чтобы переговорить с Шурой, Стасу пришлось включить телефон. А через некоторое время раздался звонок. Отцу звонил Юра.

— Как дела, батя? Помирился со своей Анной?

— Все нормально сын. Скоро на свадьбу нашу приедете, — радостным голосом произнес Оболенский.

— Даже так! А когда? — поинтересовался тот.

— Пока вопрос не решен. Я сообщу, — сказал Стас.

— Ты хоть за неделю предупреди, чтоб я свои дела без присмотра не оставил, — попросил Юра.

— Ладно, попробуйте не приехать! — строго ответил он.

Отец с сыном поговорили о своих делах, и Стас вернулся к Анечке.

— Знаешь, Анютка, я очень горжусь своим сыном, — сказал Оболенский, улыбаясь доброй, воистину, отцовской улыбкой.

— Хорошее воспитание, значит, получил твой сын, — сказала Аня, глядя на его просветлевшее лицо.

— Не знаю, у меня педагогических способностей нет, — ответил Стас. — Я воспитывал Юрку по принципу: "Делай, как я". Папа прибирается в квартире — помогай, чем можешь. Папа учится заочно — учись самостоятельно и не жди помощи. Папа тренируется

— тренируйся, в силу своих возможностей. Папа на охоту или рыбалку — идем вместе. И так во всем.

Правда, этот принцип работал только в пределах каких-то практических навыков. Когда сын безоговорочно был уверен, что отец знает и умеет больше его и может всему научить. Но когда я пытался заставить его думать, как я или поступать так, как я приказал, тут уж фигушки-лягушки.

Мне кажется, что мои слова: "Все! Я сказал!", он слышал еще в утробе матери, — с улыбкой произнес Стас. — И, наверное, уже в Иринкином животике возмущался, что не учитывается его мнение, и пинался ножками.

— А что, ты так часто говорил жене эти слова? — поинтересовалась Аня.

— Ну, не то, чтобы часто, — задумался Оболенский, — но говорил, было дело. Чаще, я произносил это на работе.

Надо признать, что по молодости, я был весьма самодовольным субъектом. Начинал-то я с самого низу, с подручного рабочего. А так как очень уж стремительно взлетел по служебной лестнице, то считал, что я все знаю и мое мнение — это истина в последней инстанции. Головка от успеха закружилась. А спорить с начальством, сама понимаешь, себе дороже. Да еще с таким, как я, — заметил он.

— Строгим начальником был? — улыбнулась Аня.

— Честно говоря, был глупым, молодым и самовлюбленным нахалом. Меня, как-то мало волновало, согласны со мной подчиненные или нет. Я сказал и все! Хотите конфликта — вы его получите, — думал я. И все это было написано у меня на лице. Я был излишне эмоциональным и совсем не умел свои эмоции скрывать.

— Ты и сейчас такой неумолимый? — спросила Анна.

— Да нет! Боже сохрани, — возразил он. — Мудрость-то с годами приходит. А вот с Юркой отношения типа: я начальник — ты дурак,

— не проходили. Я Оболенский и он тоже. Я упертый и сынуля такой же. Если я просто говорил ему "нет", не удосуживаясь объяснить почему, то он поступал именно так, как нельзя.

А сын, это не подчиненный работник, я с ним в конфронтацию вступать совершенно не хотел. Именно Юрась сбил с меня спесь, научил прислушиваться к чужому мнению и даже менять свои решения.

Так что еще не известно, кто кого больше воспитывал, — усмехнулся Стас. — Но он у меня был один и был для меня смыслом жизни после гибели Иринки. Хотя я никогда не сюсюкал с ним, не баловал, не нежил, но делал все, чтобы Юра понимал, что я уважаю его, как личность.

Поэтому я всегда разговаривал с ним, как с равноправным членом семьи и даже иногда советовался, как лучше сделать. Он, кстати, это ценил. Клянусь, ни разу в жизни не только не ударил, но и не замахнулся на сына. Даже, когда был с ним совершенно не согласен или возмущен. Собирал волю в кулак и старался без крика и нравоучений обсудить проблему и найти компромиссное решение.

Но, знаешь, Аня, — с усмешкой продолжил он, — правильно говорят, что маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки. В детстве, что? Искупал его, накормил, спать уложил и все нормально. Бывало, что придет он с улицы по маковку в грязи, или штанишки порвал, курточку — разве это проблемы? А вот в подростковом возрасте уже начинают возникать более серьезные дела. В 13 — 16 лет пацан может такого наворотить, не расхлебаешь.

— Ты, кстати, очень мало рассказывал мне о сыне, когда тот подрос, больше о маленьком, — сказала Анна. — Если вы с ним были, как друзья, у тебя, наверное, и особых проблем с сыном не было.

— В жизни так не бывает, Анюта. Случались у нас проблемы, еще какие, особенно в старших классах.

Первый раз сынуля поразил меня, когда ему еще четырнадцати лет не исполнилось. Хотя, если здраво рассудить, то в той ситуации, о которой я хочу тебе поведать, он поступил именно, придерживаясь того самого принципа: "Делай, как я" — со смехом произнес Оболенский.

— И чем же он тебя так поразил?

— Обычно, мы с Юркой куда-нибудь ездили в отпуск вдвоем, а потом до конца лета я отправлял его к бабе Лизе в Анапу. Как-то ждал я возвращения сына перед началом учебного года. А накануне, я был в Тюмени с неделю. И там один мой знакомый "сосватал" мне,

какую-то молоденькую деваху.

— Стасюля, вот это мне уже совсем не интересно, — перебила его Анна.

— Да погоди, это, так сказать, предыстория. Короче, вернулся я домой и вдруг через несколько дней эта девица приезжает ко мне. Оказалось, я свой паспорт оставлял на столе, и она высмотрела мой адрес. Я в шоке. Говорю ей, что у меня здесь работа, сын скоро приезжает, соврал, что у меня в городе невеста есть — бесполезно. Не уеду и все.

Вытащил из сумочки ее паспорт, чтобы купить билет и отправить восвояси, открыл и обомлел. Ей 17 лет! Вот это, — думаю, Оболенский ты влип. Напишет на меня заяву и припаяют мне растление несовершеннолетних. Всю ночь ей мозги вправлял.

— Ну, предположим, ночью ты не разговорами занимался,

— насмешливо произнесла Аня.

— Анюта, клянусь, я был действительно шокирован и взбешен так, что никаких греховных мыслей даже в голову не приходило.

Детский лепет мне, какой-то несет про любовь с первого взгляда, дескать, женись на мне, я тебе девочку рожу. И чего, говорит она мне, ты сына боишься? Он еще маленький, у него еще женилка не выросла, так что я его смущать не буду.

А на следующий день Юрась приехал. Да вытянулся так за лето. В неполных четырнадцать лет, почти с меня ростом уже был. Удивился, что у нас в доме, какая-то девица. Я ему пытался, что-то там навесить на уши, а он так смотрит с ухмылочкой, дескать, ладно батя, не суетись, я все понимаю.

Было воскресенье, самолеты в Тюмень не летали, а в понедельник меня срочно вызвали на буровую. Дал я этой Лене деньги на билет, сказал, что завтра вернусь, и чтоб духу ее здесь не было.

Через два дня возвращаюсь, она у нас. А Юрка глаза отводит, суетится, чего-то. Я сразу все понял. Тут же сажаю ее в машину и в аэропорт. Благо, рейс на Тюмень был часа через полтора.

По дороге, без тени смущения, она поведала мне, что женилка у моего сына уже выросла не меньше моей, и вообще, щебетала, как невинная птаха.

— Да Стас, ранний у тебя сын. Ну, ты хоть поговорил с ним?

— Я, конечно, поговорил, но по дороге домой даже машину останавливал, чтобы успокоиться. Думал, как бы так построить разговор, чтобы и он не обиделся, и кое-что на ус намотал.

— Ты еще обдумывал, как бы его не обидеть? — удивилась Анна.

— А как иначе, Ань? Ну, наорал бы я на него, устроил бы скандал и чего бы добился? Стал бы потом мой сын делиться со мной своими интимными секретами и проблемами? Стал бы советоваться со мной, как с мужчиной?

— А что, он тебе все рассказывал и не стеснялся отца?

— Может быть, и не всем он со мной делился, но с той поры мы часто вели с ним довольно откровенные разговоры.

— Стас, а как ты все-таки построил разговор с сыном после случившегося?

— Да я когда успокоился, то решил, что лучше поговорить с ним с юмором. То есть, не делать из этого трагедию.

Приехал домой, сели с Юркой обедать и произошел у нас с ним приблизительно такой диалог:

— Ну, ты у меня орел, сынуля, — говорю я ему с улыбочкой,

— надо же так лихо на перехвате у родного отца сработать! В твои-то годы!

Юрка глаза опустил, молчит.

— Чего молчишь, — спрашиваю, — глаза-то подними.

— Она ко мне сама ночью приперлась. И, вообще, она же тебе не нужна, сам не знал, как от нее отделаться, — пробурчал сын.

— Ага, значит, понял, что бате она не нужна и решил сам воспользоваться. Так, что ли? — уже откровенно смеялся я.

— Чего смеешься? Сам тоже из ранних.

— Ну я хоть почти до шестнадцати лет дотянул, а тебе еще четырнадцати нет, — уже со вздохом проговорил я.

— Дети созревают раньше своих родителей, — не сдавался Юрка.

— Ладно, созревший овощ, закрыли тему. Случилось и случилось. Может, оно и к лучшему, — усмехнулся я. — В руках профессионалки побывал. Она, наверное, тебе все фигуры высшего пилотажа изобразила.

Я тебе о другом хочу сказать. Не стремись ты, как можно раньше войти во взрослую жизнь. Она тебе долгой покажется. Знаешь, чего я больше всего сейчас боюсь? Вот сделаешь ляльку какой-нибудь своей однокласснице и загубишь жизнь и себе, и ей, и своему ребенку.

— А ты что, загубил себе жизнь? — спросил сын, глядя мне прямо в глаза.

— Юрочка, не сравнивай. Мы с твоей мамой любили друг друга много лет. И сейчас у меня есть любимый сын, от любимой женщины. А, если бы я Иринку не любил, только бы ты меня и видел. Может быть, я и расписался бы с ней и укатил в Москву с концами.

А у тебя ведь нет даже какой-нибудь определенной симпатии. То с одной девчонкой гуляешь, то с другой. Так, просто время проводишь. Я тебя не осуждаю. Это совершенно нормально. Если у тебя еще нет ни к кому никаких чувств, слава богу. Значит, тебе еще рано, время еще не пришло. Так, поживи ты юношеской жизнью, не лезь к девчонкам в постель. Будет у тебя еще баб, выше головы.

— В общем, долго мы тогда с Юркой разговаривали обо всем. А я, честно говоря, после этого во все карманы ему презервативов напихал.

— Заботливый папочка, — усмехнулась Аня.

— А как же? Кто еще о моем сынуле побеспокоится. Вообще-то, мы с Юркой всегда хорошо ладили. Гены у него мои. Такой же упрямый, настырный, самолюбивый, как папочка родимый. Моей задачей было направить все это в нужное русло. Он ведь у меня красивый парень. Девчонки телефон обрывали в старших классах.

— Да он копия тебя внешне, я же видела фотографии.

— Нет, Аня. Так кажется. Просто у него рост, грива, телосложение мое, а мордочка-то у него мамина. У меня грубые черты лица. Нос большой, небольшие карие глаза. А у сына не только разрез глаз мамин, даже цвет ее передался. У Иринки были огромные синие глаза. Она меня глазами и сразила.

Представляешь, Юрка жгучий брюнет с синими глазами. Такое очень редко встречается. И носик у него аккуратный. Так что поклонниц-то у него было много.

Но он, в отличие от меня, не влюбчивый. То есть не так, как я с детства в Иру влюбился. Не женился он долго, но когда надумал, наконец, меня чуть удар не хватил. Вот тогда, первый раз в жизни мне хотелось накатить ему от души.

— Что так, невеста не понравилась?

— Тридцать лет ему уже было. Я еще жил в своем городе, хотя фирма моя в Тюмени уже существовала. Шура был и.о. гендиректора, а я бесконечно мотался туда сюда. Надо было укрепить тылы на Севере.

Вдруг, по весне сын мой в гости к отцу нарисовался. Я счастливый, довольный, что он приехал. А вечером, мы были приглашены на помолвку. Мой очень хороший старый друг собирался женить младшего сына. Карим был моим первым наставником, когда я пришел работать в ремонтную бригаду буровиков. Я учился, продвигался по службе, а он так всю жизнь и проработал мастером, но, несмотря на это, мы дружили. Он узбек, у него куча ребятишек была. Ходили мы с ним и на охоту, и на рыбалку, и выручали друг друга не раз. В общем, настоящая мужская дружба нас связывала. Юрка рос на его глазах, даже учился вместе с одним из его сыновей. А когда мы остались с сыном одни, его жена Фатима, вечно затаскивала Юрку к себе домой покормить пловом, лепешками или еще чем.

Пришли мы с сыном на помолвку. Меня Карим попросил быть посаженным отцом невесты, т. к. она сирота. Просватаны Алсу с Джафаром были еще в детстве. И вот теперь она закончила в Ташкенте финансовый техникум и приехала выходить замуж. Свадьба намечалась через неделю, и я пообещал, что смотаюсь на несколько дней в Тюмень и обязательно, ко дню регистрации вернусь. Уехал я в Тюмень, Юрась мой остался дома. У него там море школьных друзей и я знал, что скучать он не будет.

Проходит дня три. Утром звонок в дверь. Открываю и не верю своим глазам. Стоит мой сын и невеста Джафара. Знакомься папа, это моя жена, — говорит мой сынуля. Оказывается, они прилетели еще вчера вечером, провели брачную ночь в Юркиной квартире, а утром явились ко мне.

Я был в полнейшем шоке. У них, видите ли, любовь с первого взгляда. Нет, ее я понять мог, то ли жить на Севере с нефтяником, то ли в Париже с банкиром.

— Твой сын банкир? — изумилась Аня.

— Представь себе. Разве я тебе не говорил?

— Нет, ты просто сказал, что у него очень надежный бизнес. Еще упоминал, что он владеет русским рестораном.

— Об этом потом. Но сына я никак не мог понять. В Европе он себе жену найти не мог. Ему надо было приехать на Север и украсть невесту у сына моего близкого друга.

От такого сообщения, я буквально рухнул на диван. Мне казалось, что "брат Кондрат" с "братом Миокардом", одновременно грохнули меня дубинками по голове. Ох, уж я побесновался тогда! Ох, уж поорал! Причем, из десяти слов у меня, наверное, девять было матов. Юрка таким меня никогда не видел. Сказал я ему, что, так называемую, жену его, никогда не признаю, чтоб ноги ее не было в моем доме.

— А что он?

— Он не ожидал от меня такой реакции. Мы ведь всегда, в принципе, находили общий язык. Вначале, пытался мне что-то объяснить, потом зыркнул на меня своими глазищами, взял свою узбечку и ушел.

— Что уж ты так бесновался? Не веришь в любовь с первого взгляда?

— Аня, ему было уже тридцать лет! Он полмира объездил. Баб имел вагон и маленькую тележку, и вдруг, любовь с первого взгляда. Алсу, конечно, очень красивая, этакая азиатская красавица с раскосыми глазами. Но, он ведь совсем ее не знал. Я был уверен, что это блажь. А мне-то, как в глаза Кариму смотреть? На следующий день я немного успокоился, позвонил и попросил, чтобы он пришел ко мне один.

Долго мы с ним разговаривали. Я высказал свое мнение, что девчонка купилась на Париж и деньги. А он, по моему мнению, позарился на экзотическую красоту, что в его возрасте просто безумие. Сказал, что если она предала одного мужика накануне свадьбы, то в любой момент предаст и другого.

— И что ответил сын?

— Объяснил, что их сосватали в детстве, она Джафара никогда не любила, просто ее растил и учил родной брат Карима и она вынуждена была дать согласие на свадьбу. А, вообще, он сказал, что время покажет. Я был уже бессилен, что-либо сделать.

— Ну и как они живут? — поинтересовалась Аня.

— Да ты знаешь, как ни странно, великолепно живут. С моим сокровищем ведь тоже не каждая женщина сможет ужиться.

— Та-а-к, это на что ты намекаешь? Так же, как с тобой, что ли?

— лукаво глядя на Стаса, спросила Анна.

— Анют, но мы-то с тобой отлично уживались, понимали друг друга. Нам ведь было хорошо вместе! А о том, что произошло по моей вине, давай забудем навсегда! Просто сотрем это из памяти. И тогда нам будет еще лучше. Если ты будешь мне об этом напоминать, я всю жизнь буду жить с чувством вины перед тобой.

— Стас, я не буду тебе ни о чем напоминать, обещаю. Только и ты запомни на всю жизнь. Я не тот человек, который может предать. Я тоже далеко не ангел. Меня можно обвинить в чем угодно, только не в измене. А забыть о случившемся раз и навсегда, я готова и с большим удовольствием это сделаю.

Через две недели у Анны со Станиславом состоялась свадьба. На нее приехали их дети из Парижа, сестра Соня и мать Стаса. Больше всех удивлялась и восхищалась этому событию внучка Дашенька. Раз деда женится, значит, он молодой? — спрашивала она у всех подряд. А у него будут детки? — теребила она мать и отца. Чтобы от нее отвязаться, ей сказали, что детки обязательно будут.

Свадьбу сделали по всем правилам. Когда жених приехал забирать невесту из дома родителей, далеко не юные подружки невесты вышли к подъезду и потребовали выкуп.

Дарька стояла с красивой, глубокой тарелкой и с восхищением наблюдала, как дед, отец и дядя Шура выкладывают туда деньги, конфеты и фрукты. Когда подружки решили, что хватит, и все уже собирались войти в дом, Даша глянула в тарелку и, вдруг, с широко открытыми, удивленными глазами громко воскликнула:

— Деда! А где баксы? — чем вызвала взрыв хохота всех окружающих.

— Даренька, — сказал Стас, присев перед внучкой на корточки, — мы же в России, здесь только рубли, у меня нет долларов.

— Нет? — удивилась неугомонная девчонка, — так возьми у папульки. У него всегда баксы есть, я знаю!

Юре пришлось бежать к своей машине, где в бардачке у него была стодолларовая купюра.

После регистрации кортеж машин остановился возле офиса. Здесь, в столовой был накрыт большой стол. Поздравить господина Оболенского приехали деловые партнеры с Севера. Молодожены получили массу подарков и огромную стопку поздравлений, даже из-за рубежа. Марина по факсу сообщила эту новость всем.

Затем состоялось венчание и далее, все отправились на территорию коттеджа. Погода стояла великолепная и благоприятствовала прекрасному настроению. Во дворе были накрыты столы. Свадьбу обслуживала бригада вышколенных, безупречно одетых официантов, исключительно мужчин. За воротами стояли несколько автобусов для развоза гостей по домам.

Во время застолья, Дарья опять удивила и рассмешила всех. Подойдя к деду и заставив всех замолчать, она сделала ему свой заказ: "Деда, ты говорил, что любишь меня и сделаешь все, что я пожелаю. Я хочу, чтобы вы родили мне сестричку, а то я маму с папой прошу, прошу, а им все некогда".

Свадьба гуляла два дня, а затем молодожены отправились в круиз по Средиземному морю.

Елена слушала повествование о происходивших год назад событиях с большим интересом. С удовольствием посмотрела видеозапись свадьбы и путешествия Анны и Станислава. И, в конце концов, заявила, что об их любви можно написать целый роман.

Со дня свадьбы прошел ровно год. О том, как складывались взаимоотношения между этими, довольно неординарными людьми, и какие изменения произошли в их чувствах друг другу за прошедший год, журналистка планировала снять на камеру в последний день.



Глава 9


Наступил последний день съемки. Утром Анна проснулась от тихой мелодии на ручных часах мужа. Стас быстро поднялся, накинул халат и отправился в ванную. Взглянув на настенные часы, Анюта удивилась — куда это он в такую рань?

Вообще, она очень любила наблюдать, как муж собирается на работу. Как из заспанного, лохматого Стаськи, он постепенно превращается в делового, элегантного господина Оболенского. Сейчас он бреется и принимает душ, — представляла она.

Стас зашел в спальню, подошел к трюмо и долго расчесывал свою густую гриву волос, затем затянул волосы в косичку. Подошел к шкафу и начал выбирать одежду.

Анна обратила внимание, что муж приготовил, едва ли не самый лучший свой костюм от Кардена, шикарную фирменную рубашку и долго подбирал галстук. Этот костюм Стас надевал очень редко, по особо важному случаю. Странно, — подумала Аня, куда это он, действительно, намылился? Так рано и в этом костюме?

Наблюдая, как муж одевается, Анюта села на краю кровати. Увидев в зеркало, что жена проснулась, Стас обернулся.

— Я тебя разбудил, Ань?

— Да нет, я давно за тобой наблюдаю.

— И что "наблюла"? — улыбнулся Стас.

— "Наблюла", что ты встал ни свет, ни заря, дольше обычного пробыл в ванной и нарядился в шикарный костюм. К чему бы это?

— Анюта, у меня сегодня очень важная встреча. На Совете директоров будут присутствовать наши зарубежные партнеры. Твой муж должен выглядеть безупречно.

— А почему так рано уходишь?

— Мне необходимо получше ознакомиться, кое с какими документами. Ты не волнуйся. К вечеру я освобожусь и сегодня мы, надеюсь, закончим эту изнурительную съемку.

— Чем это съемка тебя так изнурила? — удивилась Аня.

— Ну не то, чтобы изнурила, просто пришлось, как бы заново пережить многие события своей жизни, — ответил Стас.

Закончив одевание и накинув пиджак, он повернулся к жене.

— Ну как, я тебе нравлюсь?

Анна молча улыбалась.

— А что ты так ехидно улыбаешься? — поинтересовался Стас.

— Почему ехидно? Не ехидно, а насмешливо. Думаю, ну какой все-таки ты у меня пижон.

— Нет, чтобы сказать: "Ну, какой ты у меня элегантный мужчина"!

— Ладно, элегантный мужчина, подойди ко мне, пожалуйста. Я хочу задать один вопрос и кое-что поправить в твоей одежде, — не переставая загадочно улыбаться, сказала Анна.

— Весь к вашим услугам, мадам, — произнес Стас, подходя к кровати.

Анюта взяла его рукой за ремень и слегка подтянула к себе.

— А ответьте мне, любезный господин Оболенский, как это вы умудряетесь уложить свое мужское достоинство, таким образом, что даже в великолепных, далеко не обтягивающих брюках, у вас на гульфике выступает пикантный бугорок? — насмешливо спросила она, продолжая удерживать мужа за ремень.

— Да побойся бога, Анюта! — воскликнул Стас, невольно опуская взгляд, — что ты придумываешь, какой бугорок?

— Повернись! Ну, повернись боком к зеркалу, — сказала Анна, поворачивая мужа. — Да пиджак-то распахни. Что, убедился?

— В чем убедился? Ну, есть там чего-то маленько. И что? Никак я его не укладываю, он сам укладывается, как хочет. Анечка, кончай шутить, я действительно спешу.

— Успеешь, — ответила Анна, поворачивая мужа снова лицом к себе. — А ты знаешь, что этот едва заметный бугорок, очень возбуждающе действует на женщин?

— Господи! Аня, да ты с ума сошла. Он у всех мужиков есть, не только у меня, — воскликнул Оболенский, пожимая плечами и глядя на жену удивленными глазами.

— Вот уж, не скажи. Это, когда мужчина в тесных джинсах или просто в брюках в обтяг, это да. У них, вообще, все на виду. Так вот на это смотреть противно. А когда в нормальных брюках и что-то едва заметное, это очень эротично и женщины сразу обращают на это внимание. Ты об этом прекрасно знаешь и делаешь это специально, чтобы у ваших дам слюнки текли, — произнесла она с укором.

— Анюта! Ты для меня просто Америку открываешь. Извини, дорогая, но я как-то не сосредотачивал свой взгляд на гульфиках у мужиков, так что не знаю, есть там бугорок или нет. Что касается наших дам, то я очень сомневаюсь, что они будут заглядываться на своего сурового шефа с вожделением, — насмешливым тоном произнес Стас.

— Не надо. Я общалась с вашими дамами в офисе, когда они не догадывались о наших отношениях и знаю, как они на тебя смотрят. В общем все, сейчас я его уложу, как положено и никакого бугорка у тебя не будет, — заявила Аня, продолжая крепко удерживать мужа, и быстро расстегивая ему брюки.

— Анюта! Я тебя умоляю, ну не надо этого делать, — взмолился Стас, пытаясь увернуться. — Аня, Анечка, ну что ты творишь?

— Прячу то, что принадлежит только мне, — насмешливо продолжила Анна, не обращая внимания на его протесты.

— И что теперь? Спрятала? — недоуменно воскликнул тот.

— Куда я его теперь дену?

— А ты что, забыл, куда его девать в таком состоянии? — продолжала насмехаться Анна, неожиданно откидываясь на спину и увлекая за собой мужа. — Не волнует меня твой совет директоров, — сказала она шепотом. — Хочу тебя сейчас и немедленно.

— Сумасшедшая! Ну, ты у меня сумасшедшая баба, — уже совсем вяло пытался сопротивляться Стас.

А через несколько минут шикарный костюм Оболенского небрежно валялся возле кровати, а сам он, что-то страстно шептал своей Анюте. Потом Оболенский с закрытыми глазами лежал на спине и улыбался, а жена тихонечко и преданно прижималась к его плечу.

— Анют, — произнес Стас, не открывая глаз, — знаешь, что я сейчас понял?

— Что?

— Я теперь точно знаю, как умру, — произнес он, не переставая улыбаться. — Я умру на тебе. Представляешь, какая красивая будет кончина?

— Дурак, что я могу тебе сказать. Может, я раньше тебя умру, — усмехнулась Анюта.

— А кто тебе позволит? Кто в доме хозяин? — рассмеялся Оболенский. Затем, обернувшись к жене спросил, — Ань, ты меня действительно так сильно любишь?

— Ой, Стасюля, да я тебя терпеть ненавижу, — томно ответила Анна.

— Нет, я тебя серьезно спрашиваю.

— А что, у тебя возникли какие-то сомнения? — спросила она, с удивлением глядя на мужа.

— Да нет. Просто, мужчине тоже хоть иногда хочется это слышать, а не только чувствовать. Ты так давно ничего мне такого не говорила, — прошептал ей на ушко Стас.

— Ну что ж! Если хочешь услышать, слушай, — сказала Анна, положив ему голову на плечо.

— Господина Оболенского Станислава Георгиевича, довольно успешного бизнесмена, я просто уважаю. Как человека, как умного руководителя. Восхищаюсь его умением контролировать такой большой и разнообразный бизнес, не только в России, но и за рубежом. Его умению вести переговоры, отстаивать свою точку зрения. Ну, и прочими достоинствами делового человека. Вот этого господина я уважаю, но не более.

А люблю я, своего лохматого, кучерявого Стаську, — продолжила Аня, ласково перебирая локоны Оболенского. — Я его всяким люблю: нежным и страстным, хмурым и угрюмым, веселым и злым, всяким. Я люблю его походку, его голос, его волосы, глаза, тело, все, что в нем есть. Каждую морщинку на лице, каждую складочку на теле. Потому, что это моя радость, мое вдохновение, моя защита и надежда. Люблю его просто потому, что он есть! И очень надеюсь, что этот Стаська, только мой. А господин Оболенский, он всехний, — заключила она, шутливо чмокнув мужа в нос.

— Ань, — тихо произнес Стас, — ну как я без тебя жил, а? Сейчас даже представить не могу, что прихожу домой, а тебя нет, — сказал он, нежно прижимая жену к себе.

— Да думаю неплохо жил, не тужил, — весело ответила Анюта.

— Кстати, кто-то у нас здесь сильно торопился, насколько я помню.

— О-ой, е! Сколько времени-то? Мать моя, — ужаснулся Стас, взглянув на часы, — где мой мобильник?

— В пиджаке, наверное, а пиджак на полу валяется,

— насмешливо сказала она.

— Господи! Что эта женщина со мной делает? — стенал Оболенский, вскакивая и убирая костюм на кресло. — Совсем обезумел уже, костюм от Кардена на пол, чтобы поиметь собственную жену! Ну, дура-а-к!

Стас набрал телефон Шуры.

— Ты где? — закричал Шурик, услышав голос Оболенского, — без пяти девять, все собрались! Звоню тебе — мобильник выключен, по городскому короткие сигналы идут.

— Не ори! У меня форсмажорные обстоятельства. Извинись за меня, я буду в 9.30. Виктор на месте? — поинтересовался он.

— На месте, куда его посылать?

— Ко мне домой.

— Домой? Что у тебя стряслось? С Анной, что-нибудь? — обеспокоено спросил Шура.

— Потом, не по телефону. Все! — ответил Оболенский и

отключился.

Одеваясь и приводя себя в порядок, Стас продолжал, что-то ворчать себе под нос. Но Анна видела, что он улыбается и совсем не сердится.

Быстрым шагом влетев в кабинет, Станислав Георгиевич принес извинения собравшимся за задержку и совещание началось.

Часов в двенадцать Стас с Шурой остались в кабинете одни.

— Ну, рассказывай, что у тебя стряслось? — поинтересовался Шура.

— Да так, ничего особенного, — небрежно откинувшись в кресле, с улыбкой ответил Оболенский.

— Не фига себе ничего особенного. Такие важные люди собрались, кучу проблем надо уладить, а он опаздывает и с улыбочкой заявляет, что ничего особенного, — возмутился тот.

— Успокойся, ты. Все же прошло гладко, — безмятежно улыбнулся Стас.

— Знаешь, что тебя спасло от негодования столь, высокопоставленных особ? — спросил Шура. — Фишер сказал: "Я знаю господина Оболенского не один год. Это очень пунктуальный и обязательный человек. Если он задерживается, значит, случилось, что-то экстраординарное". — Так уж поведай мне, что все-таки произошло? С Анной поругался, что ли?

— Да нет, как раз наоборот, — продолжая улыбаться, ответил Оболенский, — ну захотелось Аньке не вовремя.

— Чего захотелось? — удивленно поднял брови Шурик.

— А ты не знаешь, чего может захотеться женщине?

— Не понял! Еще раз для дураков, пожалуйста, — вытаращив глаза от изумления, произнес Шура.

— Чего ты не понял? — усмехнулся Стас, — я уже собрался, оделся, а она говорит: "Хочу сейчас и немедленно". — Вот и все.

— Та-а-к, — протянул Шура, — значит генеральный директор опаздывает по очень важной причине, у него форсмажорные обстоятельства — жену трахает. Нормально! А мне вот помнится, наш шеф, господин Оболенский, на каждой планерке повторяет, что за пять минут до любого совещания все должны быть в его приемной. Кто опаздывает, пишет ему объяснительную. А почему для тебя должны быть исключения? Пиши объяснительную на мое имя, мы на следующем заседании обсудим.

— Уймись! — махнул тот рукой.

— Ладно, забудем. Я другое у тебя давно хотел спросить. Вот скажи мне по старой дружбе, что этакого необыкновенного делает твоя Анька в постели? Чем можно такого старого, многоопытного кобеля, как ты, удивить? Если ты даже на Совет директоров из-за этого опаздываешь.

За последний год в три раза меньше в командировках был, боишься от жены оторваться. Значит, твоя Анюта знает, какой-то суперсекрет, как завлечь мужика в постель.

— Санька, она делает то же самое, что и все женщины. Просто она любит меня и хочет не какого-то там мужика, а именно меня. Я это знаю. Ты же видишь наши отношения. Анютка и поиронизировать надо мной может, и поворчать на меня, и поспорить. Она не заискивает передо мной, не пытается во всем угодить. И, вообще, ведет себя независимо. Но она любит меня! Я это чувствую каждой своей клеточкой, всеми своими фибрами. И я балдею от счастья, как пацан.

Я себя старым не ощущаю, но давай посчитаем объективно, сколько нам той жизни осталось. Поэтому, я хочу наслаждаться каждым днем, каждой минутой, проведенной с этой женщиной.

— Любит, я понимаю. Но, Стас, что тебя бабы никогда не любили? И ведь ты не от кого так не одуревал. Иринка не в счет.

— Ага, любили! За толстый кошелек и еще кое-что, — усмехнулся Стас.

— Да ладно тебе, не прибедняйся. Влюблялись в тебя женщины и совершенно искренне, — возразил ему Шура.

— Ну, может быть, конечно. Значит, я в них не влюблялся, вот и весь секрет. Да что ты ко мне пристал? Сам-то не такой? Ты со своей Люсьеной тридцать пять лет прожил. И хотя на тебя бабы гроздьями вешались, ты же свою Люсю не бросил! За всю жизнь пару раз жене изменил, а потом терзался раскаянием, — насмешливо произнес Стас.

— Ну, уж не пару раз, — усмехнулся Шурик, хитро прищуриваясь.

— А сколько? — иронично поинтересовался Оболенский. — На пальцах одной руки посчитать можно. Где бы ни были с тобой, тебе все домой надо, к Люсеньке под бочек! Даже ни одного романа на стороне не завел. Так, ночь, по случаю, покувыркаешься с бабой, а потом бегаешь от нее. Значит твоя Люся тоже какой-то секрет знает.

— Жена — святое дело, — положив руку на сердце, произнес Шура. — Родной человек, мать моих детей. И потом, это же Люся моя, единственная такая. Куда я без нее? — спросил он.

— Это понятно. Никто тебе и не говорит, что надо было ее бросить. Я бы тебе сам башку оторвал! Но, гулять-то ты мог. Дай бог каждому. Тем более, что по молодости мы с тобой из командировок не вылазили.

— Знаешь, секс без всяких чувств, это так, разовое удовольствие. Чтобы кровь в жилах не застоялась, — поморщился Шурик.

— Во! Не нравится секс без любви? — насмешливо заметил Стас. — А я 32 года, считай, так жил. Этого добра выше головы нахлебался. И, если бог послал мне любимую и желанную женщину, плевал я на какие-то там совещания. Всех денег не заработаешь. Тех, что у меня есть, на мой век хватит. Внуков я обеспечил, сын, покруче меня будет. Могу я пожить, наконец, для себя? — вопросительно посмотрел он на друга.

— Ой, как интересно ты заговорил! — удивленно произнес тот. — Ты хоть сам замечаешь, как сильно изменился со времени своей женитьбы?

— Шурка, говори прямо, что тебя не устраивает?

— Если честно, то меня, как раз очень даже устраивают изменения, произошедшие с тобой. Потому что, в последнее время, до встречи с Анютой, ты даже меня иногда на работе в бешенство своим поведением приводил. Представляю, каково было всем остальным. Сидит этакая непробиваемая глыба, без тени улыбки, с жутким басом и немигающим взглядом удава, — ответил Шура.

— Тебе что, жаловались на меня? — спросил Стас.

— Ха-ха-ха. Кто мне на тебя пожалуется? Мне! Все знают, что мы, считай, что братья и всю жизнь вместе.

— Да я сам знаю, что меня не любят, — со вздохом сказал Оболенский.

— При чем здесь любят, не любят, — возразил Шура. — Ты не красна девица, чтобы тебя любить. Тебя все уважают, как руководителя, дорожат своим рабочим местом, но тебя же боятся!

— Боятся, зато работают хорошо, — улыбнулся Стас. — Кстати, ты же говорил, что я изменился в лучшую сторону.

— Изменился, и все это заметили. Но, как видишь, работать хуже не стали. Теперь я боюсь! — неожиданно произнес он с грустной ухмылкой.

— Меня, что ли? — удивленно воскликнул Стас. — Господи! Для меня сегодня второй раз Америку открывают самые близкие люди.

— А кто еще?

— Да Анюта, утром. Потом расскажу. Так, чего же вы-то боитесь, Александр Иванович? — саркастически поинтересовался Оболенский.

— Я вот иногда думаю, ну не приведи Господь, что-нибудь не заладится у вас с Анькой. Всякое в жизни бывает. И тогда…

— Да типун тебе на язык, балда! — Стас аж поперхнулся, — накаркаешь!

— Я не каркаю, а говорю, что все в жизни бывает.

— И что тогда?

— Был жестким руководителем, станешь жестоким. Так гайки закрутишь!

— Все заткнись, — зло произнес Стас. — Мне надоело тебя слушать. Моя личная жизнь никогда не отражалась на работе. Прямо тирана из меня какого-то сделал. Хорошо у меня в личной жизни или даже очень хорошо, потакать я все равно никогда никому не стану. А будет очень плохо, на производстве это не отразится. Все! Я сказал! — закончил Оболенский.

— Ну, извини. Меня, что-то в самом деле, занесло, — Шурик улыбнулся своей очаровательной улыбкой. — Стаська, ну не кипятись!

— Да отвянь ты, предсказатель, — огрызнулся тот. — Сидит тут лепит: "Вдруг, не заладится". Нострадамус хренов!

— Стась, а Стась, — продолжал улыбаться Шура, — пойдем, покурим.

— С чего это, вдруг? — удивленно подняв брови, спросил Оболенский.

— Ты остынешь, расскажешь мне, какую Америку тебе сегодня Анютка открыла. А, Стась!

— Ничего я тебе не расскажу, не заслужил, — улыбнулся Стас.

— Расскажи, я же вижу, у тебя глазки потеплели, улыбаешься. Значит, что-то приятное вспомнил.

— Да уж, — продолжая загадочно улыбаться, сказал Оболенский. — Моя хитрющая баба, снасильничала сегодня надо мной. Обманным путем в постель затащила.

— Это, как это? — удивился Шурик.

Стас в подробностях поведал другу, как жена утром решила убрать у него окаянный бугорок на гульфике, и что из этого получилось. Шурка хохотал до слез!

— Ну, Анька, ну, молодец! — не мог успокоиться от смеха Шура. — Оболенский, только ты об этом никому больше не рассказывай. Тебя ж засмеют!

— Тебе смешно, а я сначала действительно ничего не понял. Плетет мне про этот бугорок, да еще претензии предъявляет, что я баб хочу завлечь.

— Слушай ты, старый Казанова, — продолжал хохотать Шура, — у тебя, где мозги-то? Тебе баба уже сама штаны расстегнула, а ты все надеешься, что она тебе будет бугорок поправлять? Да, мама моя родная, — стонал Шура, — ну и как, поправила?

— Хорошо поправила, мне понравилось, — тоже рассмеялся Стас. — Да не в этом дело. Я, когда сообразил, чего она хочет, поздно было. Сам захотел не меньше ее.

— Долго же ты соображаешь, братан. Ой, долго!

— Ничего не долго, она меня всегда с пол оборота заводит, — улыбнулся Стас.

— Ладно, ты обедать идешь? — спросил Шура.

— Нет, сейчас Марину попрошу кофейку принести и все-таки еще раз внимательно вчитаюсь в проект договора, чтобы мне никто не мешал.

— Читай, а я домой. Может и моя Люся, какой-нибудь бугорок расправит. А то аж завидно стало, — насмешливо сказал Шурик.

— Давай, давай. Только с обеда не опаздывай, — махнул ему рукой Стас.

— Чья бы корова мычала, — усмехнулся тот и вышел из кабинета.

В это время Анна сидела у Люси. Ей Анюта тоже рассказала о том, что произошло у них со Стасом рано утром.

— Ну, ты даешь, Анька. Чего мужика-то подводишь, так невмоготу захотелось, что ли?

— Да нет, Люся. Дело не в этом. Мне просто хотелось вот в чем убедиться. Могу ли я заставить Оболенского забыть о делах? Могу ли я его еще соблазнить, как женщина? Или он за год мною уже пресытился? Я даже городской телефон незаметно отключила, чтобы мне никто не помешал.

— Ну и что? Убедилась?

— Люсь! Знаешь, какой я кайф словила? Не в смысле секса, в этом плане мне всегда с ним хорошо. Кайф в том смысле, что значит я все еще для него желанна.

— А ты сомневалась? Но я, честно говоря, удивлена. Стас настолько пунктуален сам и очень требователен в этом плане к другим, что произошедшее меня действительно поразило. Ты че, девка, с мужиком сделала, а? Я ведь его, как облупленного знаю. И могу сказать, что за последний год он сильно изменился.

Как-то потеплел, повеселел, помолодел душой. Одно то, что он на съемку согласился, уже о многом говорит. Вот, что любовь с людьми делает! — удивленно покачала она головой.

— Да он, надо сказать, еще и очень откровенен. Я сама удивляюсь, — заметила Аня. — А сегодня Стас мне сказал, что съемка его изнурила.

— Так он же не просто рассказывает, он все заново переживает. Не удивительно, что она его изнурила. Ну, ничего, Стаська у нас мужик сильный, переживет. Тем более он теперь не один, у него любимая Кнопочка есть, — с улыбкой произнесла Люся.

— А я знаешь, Люся, чему удивляюсь. Ты говоришь, что у него много женщин было. Когда хоть успевал? У него ребенок на руках, работа с командировками, учеба. Где время на баб-то найти?

— Наш пострел везде поспел! Юрка подрос, учеба закончилась.

В командировках он в основном отрывался. Ну и дома у него бывали женщины. Так, при удобном случае, но, честно говоря, редко.

Вот некоторое время он встречался с одной моей приятельницей. Она к нему так присохла, так влюбилась. Но, когда она ему об этом сказала, да и я ему говорила, он с ней расстался. Как она переживала, ужас! Пришла ко мне в истерике, рыдала на кухне. Умоляла меня с ним поговорить. Узнать в чем истинная причина такого его решения. Я, конечно, поговорила, но это был бесполезный номер. Он сказал, что не хочет мучить хорошую женщину. Вселять в нее надежду, что он на ней женится.

Ну не входила в его планы женитьба. Он же у нас всю жизнь по плану живет. Карьеру делал, да еще моего Шурку за собой прицепом тащил. Представляешь, Аня, какой у них тандем — чистокровный еврей и стопроцентный хохол! Этакая, сладкая парочка. Один холодный и непробиваемый, другой улыбчивый и обаятельный. И оба себе на уме. Этих на хромой козе не объедешь. Кому угодно мозги затуманят, всех перехитрят!

— Ты говоришь, что он в командировках расслаблялся. Хорошо, но впрок эту "расслабуху" не возьмешь. Если в своем городе он старался связей не заводить, так, как обходился-то? Я ведь знаю, сколько Оболенскому надо. Это сейчас, когда ему 55, а молодой был, представляю! Он даже когда приходит с работы уставший, все равно ему надо. Говорит, что так снимает усталость и негативную энергетику.

— Да чего тебя это так волнует? Тебе больше голову нечем занять? Что у него было, как было, все уже давно прошло! Думай о том, что есть у тебя сейчас. А есть у тебя нормальный здоровый мужик, который еще, как я понимаю, молодым в этом плане, фору даст. А тут и удивляться нечему. Мой тоже до сих пор ковбой еще тот.

Они же с Шуркой следят за своим здоровьем. Питаются отлично, фрукты, овощи круглый год на столе, всякие пищевые добавки пьют. Не алкаши, не заядлые курильщики. Шурка-то покуривает, а Стасу одной пачки на месяц хватает. Что им сделается? Видала, что на своем полигоне вытворяют? Стас же сам сказал, что собирается жить полноценной жизнью до ста лет. Вот и радуйся, — усмехнулась Люсьена.

— Я тут недавно у Шурки на работе была. У меня на их производстве море знакомых. Оболенский многих сотрудников с Севера перетащил. В коридоре в офисе одну знакомую встретила, другую, потом возле меня целая группа собралась. И чисто все интересуются — как там наш Стасик поживает в семье? Светлана Филипповна еще подошла, тоже ей интересно, как у вас годовщина свадьбы отмечалась. А я говорю им, дескать, вы почему у меня-то спрашиваете? Анну почти каждый день видите вот и обращайтесь к ней. Светка посетовала, что ты о семейной жизни ничего никому не говоришь.

— А с какой стати я должна ей, что-то рассказывать? Она мне лучшая подруга, что ли? Да и, вообще, кому бы то ни было, — удивилась Анюта.

— Ань, ну всем же интересно. Не женился, не женился мужик, и вдруг нате вам! На их вопросы о житье Оболенского я ответила честно, мне никто не поверил, а некоторые даже обиделись, подумав, что я издеваюсь.

— А что ты им такое сказала? — спросила Аня.

— Я сказала, что по рабочим дням в то время, когда Стас уходит, жена еще спит. А в выходные он приносит своей Аннушке кофе в постель, готовит вкусную еду, пылесосит, натирает паркет в зале, когда нужно, моет окна.

За городом он исключительно сам ухаживает за деревьями и ягодными кустарниками, не разрешает жене садить огурцы, помидоры, перцы и т. д., чтобы Кнопочка не возилась в земле. Носит свою жену на руках и учит водить машину.

— Люся! Ну, зачем ты так? Конечно, никто не поверил.

— А в чем я соврала, Ань?

— Не соврала, но по твоим словам получается, что я бездельничаю, а он меня на руках носит. Я же тоже Стаську балую. Купаю его, массаж делаю, кормлю его по будням и в доме порядок поддерживаю, и кофе в постель могу ему принести. За городом я тоже помогаю. Деревья белю, травку выщипываю. А, если ему по выходным хочется поколдовать на кухне, что я запрещать буду? На участке не мне же старые кусты малины, крыжовника, смородины выкорчевывать и ветки у деревьев обрезать. Ты и сама этого никогда не делаешь, все Шура.

— Анют, ты чего расстроилась-то? — удивилась та. — Я так ответила, потому что интересуются в основном те дамы, которые в свое время сами были в него влюблены. Знаешь, сколько баб его пыталось захомутать? Пусть позавидуют. А то многие открыто высказываются, что тебе незаслуженно повезло. Пускай знают, что Оболенский живет и радуется. И нисколько не жалеет, что женился, — успокоила ее Люсьена с довольной улыбкой.

— Половина людей с его предприятия Стаса еще по Северу знают. Посплетничать-то надо. И еще многие помнят, как по молодости он любил кулаками помахать. В старших классах ни одна драка без него не обходилась. Он у нас все за справедливость бился, то кого-то защищал, то кого-то за подлость наказывал. Повод находил. Шурка мой не любитель таких забав. Он Стаса постоянно, то из одной заварухи вытаскивал, то из другой. Да, собственно, с детства так было, когда еще драться не умели. Стаська лезет напролом, а Шурке приходиться за ним.

— Сейчас так и не скажешь, — заметила Анна. — Серьезный, интеллигентный мужик. Спокойный, я бы даже сказала — невозмутимый.

— Анют, это сейчас, а в молодости Стас был просто сгусток энергии. Эмоции совершенно не умел сдерживать, ни положительные, ни отрицательные. В то время представить, что Оболенский может быть спокойным, уравновешенным, невозмутимым, никто бы не смог. Гибель Иринки его коренным образом преобразила. И ответственность за сына, конечно.

Один раз на глазах у всех на кладбище он выплеснул все свое отчаяние, свою боль, свою беспомощность перед злым роком и все. Больше слабым его никто никогда не видел.

Стас, как коконом обвил свою душу и никого туда не пускал. Никогда не стонал, не жаловался, не сетовал на судьбу.

Юрка ведь был очень непростой парнишка, не у каждого хватило бы терпения с ним сладить. А Стас, даже когда было видно, что у него клокочет все внутри и хочется грохнуть кулаком по столу, умел сдержать себя, найти какие-то нужные слова и без крика заставить сделать то, что положено.

И на подчиненных голос в жизни не повышал. Правда, мне кое-кто из его окружения жаловался, что Оболенский может спокойным, но таким тоном сказать и так глянуть, что душа холодеет, и ноги подкашиваются.

А отрицательные эмоции внутри-то копятся. Ты, наверное, Стаса в гневе еще ни разу не видела? А его только завести и разозлить. Кстати, несмотря на его внешнее спокойствие, это довольно легко. Накатить может так, что мало не покажется.

Пару лет назад ехали мы из лесу без Шурки. Я с дочерью и Стас за рулем. И вдруг, у нас какие-то мордовороты подсекли машину. Вышли четыре молодых амбала и стали орать на Оболенского. Они, видимо, не ожидали от него такой реакции. Хотели запугать седовласого мужичка. Так Стас их мигом раскидал, связал, пока те очухивались, и заставил еще ремонт оплатить.

На Стаса вообще нельзя голос повышать. Хамства он не выносит совершенно. Сам, практически, никогда не наглеет и другим не позволяет. Он даже бьет молча и без предупреждения, только глаза бешеные.

А я, честно говоря, всю жизнь спокойна. Если рядом Шура или Стас, в обиду не дадут никому. За один косой взгляд в мою сторону, на семь метров в землю зароют. Не зря же они с Шуркой на этом полигоне пластаются. Ведь в таких войсках служили, где учат убивать без оружия. Мне Шурка рассказывал. Это, наверное, в крови остается, на уровне инстинкта. Поэтому мужики и не хотят форму терять.

— Ой, я тебе сейчас расскажу, как я однажды рявкнула на Стаса, — вспомнила Анна. — Мы с ним о чем- то заспорили. И вот он уперся рогом в землю, и ни в какую. А я разозлилась и заорала на него, что по жизни, он упрямый осел. Как он на меня глянул! Я, как оплеуху получила, как головой об стенку ударилась. Кулаки сжал, взглядом пронзил, замолчал, развернулся и ушел спать в кабинет.

Утром встал, зашел в спальную одеться. Я пыталась с ним заговорить, бесполезно, как будто меня совсем нет. На обед не приходил, вечером пришел очень поздно. Даже не поужинал и снова ушел в кабинет.

Ну, я к нему ночью сама пришла, разделась и легла рядом. Извинилась, конечно, приласкала его, сдался мужик. Вот тогда он мне сказал, что крик — это признак вырождения и, чтобы я никогда не повышала на него голос и не обзывала.

Честно говоря, я испугалась, что он меня ударит в момент ссоры. Уж такой жуткий у него был взгляд.

— Да нет, — с уверенностью сказала Люся, — женщину он никогда не ударит, но взглядом испепелить может. В его понятии, ударить женщину для мужика такое унижение, которое никогда не смоешь.

Кстати, очень многие считают, что Оболенский жесткий, непробиваемый, и все ему нипочем. А у него, между прочим, очень ранимая душа. Он только этого никому не показывает. И обиду он не забывает и не прощает, особенно чужим. Ты это знай и учти.

Когда нам было лет по десять, его одноклассник жиденком обозвал. Встретились с тем, случайно, через сорок лет! В ресторане, когда их пятидесятилетие праздновали. Так Стас даже руки ему не подал, не поздоровался. Повернулся и ушел. Мы с Шурой ничего не поняли, пока он нам потом не объяснил. И бывший одноклассник уже сто раз об этом забыл, а Оболенский помнит. Такая у него натура. А я то знаю его. Обидится и замолчит.

Бывало, повздорим с ним, я в запале наговорю лишнего, так месяц может со мной не разговаривать. Какие-то разборки, выяснения отношений, вообще, не в его духе. Замолчал и все, как глухой, ничего не слышит, пока не отойдет.

Понимает, в конечном итоге, что близкий человек оскорбил его не со зла, а в порыве гнева. Мне-то он все равно прощал, хотя я не раз перед ним извинялась, когда чувствовала, что виновата. И тебе простит, конечно, но лучше не рисковать. Его уж теперь не переделаешь, куда деваться?

Но, рука на женщину у Стаса никогда не поднимется. Уж, какую ему Лариска подлянку сделала? Изменила, да еще и забеременела. Он ей даже пощечины не дал, даже скандала не устроил. Молча сам отвез ее к ней домой и ничего не пожелал слушать. Хотя переживал сильно.

— А у тебя Шурик злопамятный? — поинтересовалась Анна.

— Нет! Они хоть со Стасом и росли вместе и не расстаются всю жизнь, но по характеру совершенно разные. Мой может раскипятиться, покричать, поскандалить, но быстро отходит и напрочь забывает, чего, собственно, шумел. Он отходчивый и очень мягкий мужик. Этот же юморист по жизни, умеет все как-то к шутке обернуть, а уж если сам виноват, то так подлижется, что и сердиться на него невозможно.

— Ой, Люсь, что-то мы с тобой заболтались, — взглянув на часы, сказала Анюта. — Пойду я до дому, готовиться буду к последней съемке. Не опаздывайте, пока!


Глава 10


Вечером все вновь собрались в доме Оболенских. Съемка началась.

— Анна, прошел год, как вы живете в законном браке со Станиславом. Скажите, ваше отношение к мужу не изменилось? А может быть, вы хотели бы что-то поменять в нем? Насколько он устраивает вас, не как мужчина, а как муж? — спросила журналистка.

— Леночка, в России, я подчеркиваю, именно в России, существует такое понятие — если мужик не пьет, не бьет и деньги в дом несет, это идеальный муж. А, если он еще и "могет"! — продолжила она, лукаво поглядывая на Стаса, — это уже супер-идеальный. Исходя из этого, могу с полной ответственностью заявить, что у меня супер — мупер идеальный муж! Вот это, как я считаю, четыре кита, на которых держится счастье российской женщины. А, какие-то там недостатки, которые присущи моему мужу, как всякому нормальному человеку, можно или сгладить, или совсем не замечать, а иногда и преобразовать их в достоинства.

— А какие недостатки имеются у вашего Станислава Георгиевича, если не секрет? — поинтересовалась Елена.

Анна вопросительно посмотрела на мужа.

— Давай, давай, выкладывай, — с улыбкой произнес Стас.

— Вот посмотри на него, Лена. Он дал добро. А думаешь почему? Да я бдительность его усыпила, назвав супер — мупер идеальным. Он ведь не знает, что я могу сказать. Решил, что я и претензий к нему особых не имею.

— Ой, напугала, — продолжая улыбаться, сказал Стас, — мне уже самому интересно. Говори, я слушаю.

— Ну, хорошо. Я прощаю своему мужу упрямство, самоуверенность, гордыню, амбициозность, злопамятность, хитрость, и кое-что еще не очень существенное.

— Сразу выражаю протест, — сказал Оболенский. — Я не самоуверенный, а уверенный в своих силах мужчина. Это разные понятия. Да, я помню и не прощаю, намеренно причиненное мне зло, но никогда не опускаюсь до мести. Человек, который сделал мне подлость, просто перестает для меня существовать. Амбициозность — это, вообще, не недостаток. Гордыня — вопрос спорный. Ладно, с упрямством соглашусь. Что касается хитрости то, Анечка, я тебе уже объяснял — это гены, дурная наследственность. Хотя может и не дурная. В бизнесе без хитрости нельзя, — с лукавым прищуром, сказал Стас.

— Да ладно, Стасюля! — с улыбкой махнула на него рукой Анюта. — Я все равно ничего не хочу менять в своем муже. Иначе, это будет уже не Оболенский. Люблю его таким, каков он есть. Безропотный телок, мне даром не нужен.

— Ну, слава богу! И на этом спасибо, — произнес Стас, с деланным облегчением.

— Вы счастливая женщина, Анна, — сказала журналистка. — Вот я многое хотела бы поменять в своем муже. Хотя, тоже очень его люблю.

— Лен, а ты не старайся изменить мужа, попробуй его перехитрить.

— Да как перехитрить, если он тоже у меня упрямый, как мул. А уж если у него по работе, что-то не пошло, вся злость выливается на меня. Потом извиняется, а мне-то, каково? — с грустью в голосе, произнесла Елена.

— Я тебе подскажу. Во-первых, запомни, — наставническим тоном начала Аня, — что даже самый умный мужчина, до конца жизни в душе остается ребенком. А, как успокоить капризничающего и плачущего малыша? Надо отвлечь его внимание. Игрушкой, разговором, чем угодно.

— Та-а-к, — протянул Оболенский, — пошел обмен опытом. Шура, послушаем, как нас бабы облапошивают?

— Олег, камеру выключи, — махнула рукой оператору Елена.

— Предположим ситуация такая, — продолжила женщина, — мой глубокоуважаемый, любимый и ненаглядный господин Оболенский заупрямился и ни за что, по какой-то проблеме, не хочет со мной согласиться. Зная его натуру, я долго не настаиваю. Не жду, когда он произнесет: "Все. Я сказал". Потому, что после этих слов даже, если в дальнейшем он поймет, что был не прав, сделает во вред себе, но так, как сказал. Я чувствую, что он уперся и быстро меняю тему. Так делай и ты.

Лучше всего якобы вспомнить, что тебе срочно нужен его совет. Ты вроде бы не знаешь, как поступить в определенной ситуации. Подкидываешь ему проблему, которая тебе глубоко "по барабану". (Варианты готовятся заранее). Он некоторое время рассуждает, думает и дает тебе мудрый совет. Ты сердечно его благодаришь и обязательно признаешь, что сама "дура", никогда бы об этом не догадалась.

То есть, дай ему игрушку, отвлеки. Позволь ему почувствовать себя мудрым мужчиной, хозяином положения. Без которого, ты нуль без палочки. О серьезной проблеме, по поводу которой у вас был спор, больше пока не вспоминай.

Мужика, как ребенка, периодически нужно хвалить, гладить по головке и говорить, что он самый умный, самый хороший и все у него самое, самое.

И я тебе обещаю, пройдет некоторое время, и по той спорной проблеме он примет такое решение, которое устраивает тебя. Сто к одному. Проверено!

— Шура, ну ты слышал, а? Дурят нашего брата, как хотят, — возмутился Стас.

— Стасон, да меня 35 лет дурят. Я уже смирился и не удивляюсь. Но, знаешь, если это помогает избежать напряженки и скандала в семье, я согласен. Пусть, в этом смысле, жена меня дурит, — ответил Шура.

— Анна, а как вы усмиряете гнев мужа или его злость? У Станислава Георгиевича ведь очень сложная и напряженная работа. Не всегда же он бывает "на коне".

— А никак. Пришел мужик домой злой, взвинченный — не лезь к нему. Если, конечно, эта злость на тебя с порога не выливается. К счастью, с Оболенским такого не случается.

— Ну, что значит, не лезь? — удивилась Лена. — Я вижу, что он нервничает, не ест, ушел в спальню, лег и лежит. Должна же я узнать, что произошло, может быть помочь ему.

— Ленок, могу описать, как дальше развиваются события. Ты стоишь над ним или ходишь по пятам и требуешь объяснить, в чем дело. Сначала он начинает тебе грубить, ты начинаешь возмущаться его поведением, в конце концов, все заканчивается обоюдным криком, скандалом и успокоительными каплями. Я права?

— В принципе, да. А что делать?

— Н И Ч Е Г О! Если он лег и молчит, ты тоже молчи, занимайся своими делами. Пусть перегорит, успокоится, поспит. Потом сам все тебе расскажет, тогда и будешь его ободрять, успокаивать, советовать что-либо. Если у него неприятности по работе или поссорился с кем-нибудь, он тебе обязательно расскажет.

А, если произошло нечто такое, о чем он тебе сказать не может, так дай ему время хоть придумать, что-либо правдоподобное. Не дергай его.

— Например?

— Ну, например — он поссорился с любовницей.

— Анна Александровна! — взмолилась Лена, — да, что вы такое говорите?

— Леночка, давай будем реалистами. Все мы под богом ходим, и всякое в жизни случается. Предположим, была у него случайная связь, и теперь эта женщина его шантажирует. Я уж взяла, на мой взгляд, самое неприятное, что может случиться. Не обижайся. Ты же понимаешь, что он тебе об этом никогда не расскажет. Мужик психует, а ты его еще дергаешь. И, хотя он сам виноват, но ведь мухой найдет сто пять причин, чтобы обвинить тебя во всех смертных грехах и устроить скандал. Тебе это надо? Поэтому, не лезь на рожон. Себя надо любить.

— Анка, — обратился к жене Стас, — ты-то, где такой житейской мудрости набралась? У тебя общий стаж семейной жизни пять лет. Четыре года с первым мужем, да год со мной

— Так я ведь не на необитаемом острове жизнь прожила. Вот ты мне много раз говорил, что видишь людей насквозь, никто тебя не обманет и не перехитрит. Это и есть самоуверенность. Я, конечно, не экстрасенс, — продолжила она с хитрой, лукавой улыбочкой, — но некоторым ясновидящим, не будем указывать пальцем, мозги затуманить еще могу.

Стас расхохотался, сгреб свою Аннушку в охапку и усадил ее на колени.

— Дуришь, значит, своего мужика, манипулируешь им. Змею, стал быть, я на груди пригрел, а, Кнопка? — спрашивал он, обнимая жену и глядя на нее нежным и обожающим взглядом.

— Не дурю и не манипулирую, — ответила Аня, — глядя на своего Оболенского с не меньшей любовью. — Я закрываю шлагбаум для любого негатива, который может проникнуть в наш дом.

— Лена, — неожиданно вмешалась Люся, — если ты хочешь сегодня закончить, то давайте попьем чайку, кофейку и продолжим. Потому, что эти голубки теперь до утра ворковать будут, если их не остановить.

После небольшого перерыва съемка продолжилась.

— Скажите, — обратилась журналистка к Анне, — всем известно, что сильная страсть со временем затихает и даже проходит. Насколько я поняла из наших бесед, страсть у вас со Станиславом была просто обжигающей. А как дела обстоят в этом плане сейчас?

— Лена, конечно, сейчас уж такого не бывает, когда мы по нескольку дней из постели не вылазили. Поутихли страсти, устаканились. Однако дело в том, что Стас ничем не любит заниматься наспех, тем более сексом. Ему надо понежиться, приласкаться. Если он сильно устал или утром спешит на работу он ничего и не начинает

— Леночка, реплика из зала принимается? — раздался голос Шуры.

— Конечно.

— Не верь ей, ничего у них не устаканилось. Они по-прежнему частенько занимаются любовью в той самой беседке, где это случилось в первый раз. Стас, за прошедший год намного реже ездил в командировки. Все проблемы решает мухой за три дня. Боится от своей Кнопочки оторваться. Что касается торопиться на работу, то я свидетель. Не далее, как сегодня, Станислав Георгиевич, вместо половины восьмого утра, как мы с ним договаривались, явился на работу в половине десятого. Опоздал на суперважную встречу по одной простой причине, занимался любовью с женой, — с ухмылочкой произнес Шура.

— Иваныч, — вмешался Стас, — я тебя премии лишу за длинный язык.

— Ой, напуга-а-л! Да перетопчемся с божьей помощью! — иронично ответил тот.

— Станислав, в ваших с Анной чувствах друг к другу никто не сомневается. Это видно невооруженным глазом. Мне интересно понять вот, какую вещь. Сошлись два уже сложившихся, зрелых человека. У каждого свои привычки, свой, годами сформировавшийся характер. Не трудно было найти общие точки соприкосновения? Ведь любовь любовью, а менять свою натуру в вашем возрасте, задача вряд ли выполнимая.

— Леночка! Вопрос — не в бровь, а в глаз, — воскликнул Оболенский. Действительно, это единственное, чего я в глубине души опасался, вступая в брак. Да, это именно я настоял на официальной регистрации и венчании. Я хотел этого сам и совсем не желал, чтобы Анюта оставалась в ранге сожительницы. Я искренне хотел, чтобы она стала моей законной женой. Хотя побаивался, что или мне придется в чем-то себя ломать, или в чем-то сломить Анюту. Чего я совершенно не желал. Она не пацанка, из которой можно вылепить то, что тебе надо.

К счастью, мои страхи оказались напрасными. Может потому, что мы уже люди, умудренные жизненным опытом, не раз битые судьбой. Единственно, что изменилось в моих привычках, причем, без всякого давления с ее стороны, это то, что насколько я любил оставаться в своей квартире один и наслаждаться этим, настолько я теперь не могу находиться в доме без Анны.

Моя квартира, это была моя территория, на которой я был бог и царь. Я возвращался домой, часто отключал телефоны, медитировал, о чем-то думал, строил модель поведения на предстоящей деловой встрече и т. д. и т. п.

Сейчас у меня тоже бывает необходимость остаться наедине с собой. Я иду в свой кабинет и могу там оставаться столько времени, сколько мне надо. Даже переночевать. Упреков со стороны жены не будет.

Не поверишь, Лена, я никогда не просил Анну в это время меня не тревожить. Она поняла это сама. У нее просто потрясающее чутье на то, что мне в данный момент нужно. Причем, это проявляется во всем. Так что теперь мне просто жизненно необходимо ее постоянное присутствие рядом. Даже, когда я медитирую. Мне кажется, что мы и молчим в унисон, — с улыбкой заметил он.

— А вы, Станислав, чувствуете, чего хочет ваша жена, прислушиваетесь к ее желаниям? — поинтересовалась Лена.

— Да, безусловно, как же иначе. — Мне даже теща говорит, что я ее балую. Может и так. А кого мне еще баловать? Внуки далеко. А любимую женщину и надо баловать. Надо позволять ей даже покапризничать.

Существует непререкаемый закон — больше отдаешь, больше получаешь сам. Это касается не только денег. Чем больше любви, нежности, заботы отдаешь любимой женщине, тем больше получаешь взамен. Если бог дал мне женщину, для которой я хочу жить, как же мне ее не холить, не лелеять, не исполнять ее желания? Это доставляет мне самому огромную радость и удовлетворение.

— Лена, — заметила Анна, — он и себя любимого не обижает. Ты открой его шифоньер, посмотри, сколько у господина Оболенского костюмов, рубашек, галстуков, обуви. На целую роту хватит.

— Анютка, ну причем здесь костюмы? Мы же о чувствах говорим, о взаимоотношениях мужчины и женщины. Скажу так, на подарки женщинам я никогда денег не жалел, а вот на чувства, всегда был скуп. Потому что чувства — это душа, а душу можно отдать только любимому человеку.

У меня, конечно, очень маленький опыт семейной жизни. Но все мои знакомые, приятели, друзья, люди семейные. Вращаясь в их кругу, мне приходилось наблюдать разные варианты семейных отношений. Многие мои друзья приходили ко мне, так сказать, — "поплакаться в жилетку". Просили совета.

И, вот знаешь, Лена, выслушав жалобы или претензии своего друга к жене, чаще всего, я оказывался на стороне женщины. Я легко находил очень веские доводы, оправдывающие ее поведение. По одной простой причине, никому из мужиков не приходилось побывать в шкуре женщины, а мне, в силу жизненных обстоятельств, пришлось.

Чаще всего я был на стороне женщины, за исключением одного — измены. Здесь, я совершенно не оригинален и, как абсолютное большинство мужиков считаю, что мужчина, иногда может себе кое-что позволить. Женщина — нет. Я даже никогда не вникаю в суть, почему это произошло. Пожалуй, это единственное, что я никогда в жизни не смогу простить женщине! Все остальное не смертельно. Если, конечно, "проступок" не входит в систему.

— Измена жены, значит, смертельна? — поинтересовалась журналистка.

— Для чувств, безусловно. Но хочу заметить, что я говорю только о себе, что не смогу простить. Когда у меня просят совета по этому поводу, я поднимаю руки. Я не бог и не судья. Каждый конкретный человек пусть разруливает эту проблему сам. Хотя, понять в некоторых случаях измену жены я могу.

— Это в каких же, если не секрет? — удивленно поинтересовалась журналистка.

— Существуют такие ситуации, когда мужчина сам виноват. Один мой приятель женился на молодой красивой девушке. Работать не позволял. Посадил ее в золотую клетку, увешал украшениями, как новогоднюю елку и считал, что она должна быть ему по гроб жизни благодарна, и млеть от счастья. На кухне повар, в квартире убирает горничная, за ребенком присматривает гувернантка. Казалось бы никаких проблем у женщины! И вдруг он приходит ко мне и плачется, что жена любовника завела. Совершенно не понимая, чего его бабе не хватало?

Да, собственной значимости ей не хватало! В его шикарном особняке она просто предмет интерьера. Я ему так и сказал, дескать, за что боролся, дорогой, то и получил.

Другая ситуация. Муж работать жене не дает, но все взвалил на ее плечи. Он господин, она служанка. С утра до ночи женщина моет, стирает, чистит, готовит, с детьми возится. Ни ласки, ни заботы, ни любви, ни секса жена давно уже не знает. Правильно, зачем ему загнанная лошадь? Он молоденьких, полных сил и энергии девочек купить может! А результат тот же. Надоедает женщине пластаться, она и ищет ласки на стороне.

— Ой, Станислав Георгиевич! — воскликнула Лена. — Неужели есть еще мужчины, которые могут понять и посочувствовать женщине?

— Леночка, ты уж не подумай, что я всегда на стороне женщины. Среди вашего брата тоже есть такие хищницы, что ой-е-ей!

Такая сама работать не желает, загоняет мужика под каблук и сосет из него кровь и деньги. Да еще визуально с ухмылочкой ветвистые рога ему бархоткой начищает. Но и в этой ситуации, тот сам виноват. Не позволяй вить из себя веревки, если ты мужик.

— Станислав, а Анна согласна с вашим мнением, что муж имеет право на измену, а жена нет? — лукаво поинтересовалась Лена.

— А чего моей Кнопочке бояться? — с улыбкой ответил Стас, обнимая Аннушку. Я свою норму многократно превысил. Годы, что ни говори, свое берут. Честно скажу, у меня на чужих баб глаза уже не смотрят. Силы для Анютки берегу, чтобы, не приведи Господь, на старости лет рога не выросли.

— Ой, Лена, это бесполезный разговор, — вмешалась Анна. — Неужели ты еще не поняла, что из себя представляет господин Оболенский? — с обреченной усмешкой заметила она.

— Этот хитрюга, из любой ситуации вывернется, как змий и ног не найдешь! Под любое свое убеждение подведет обоснованную теоретическую базу. Если затронуть больную тему измены, он в течение двух часов может доказывать свою правоту. Поэтому я сама вкратце обрисую тебе его взгляды на этот вопрос.

Во-первых, по его мнению, мужчина изменяет так, мимоходом, вскользь и только телом. Кровь, вроде бы взыграла и не смог удержаться, но сразу якобы забыл об этом.

А вот женщина, с его точки зрения, изменяет, прежде всего, душой. Причем, часто с любовником, который, как сексуальный партнер гораздо слабее родного мужа. Поэтому, если жена даже просто думает, а уж более того, мысленно желает чужого мужика, это смертельный грех и предательство.

Еще он расскажет тебе, что учеными, на основании многолетних исследований, в мужском организме обнаружен, так называемый "ген измены", который у женщин отсутствует.

Так что не трать время и не поднимай эту тему, — закончила она.

— Да ладно, Кнопка, — сказал Стас, чмокнув Аню в щечку, — успокойся. Я вот лично для Леночки, как для дочери, хочу открыть один мужской секрет. Чтобы она держала ухо востро и могла контролировать своего мужа.

— Заранее благодарю, — улыбнулась Лена, — и горю желанием узнать, что же это за секрет?

— Если муж отказывается заниматься с женой любовью, ссылаясь на усталость — не верь! Бессовестно врет! Во время секса мужик восстанавливает силы и сбрасывает негатив. А если с женой уже не хочет, то или пришел от любовницы, или из сауны с "массажным кабинетом". Стопудово! Это я тебе, как многоопытный "ходок" говорю, — лукаво прищурившись, сказал Стас.

— Стасон! Ты себя-то пожалей! — с хитрой усмешкой вставил Шура. — Если с телеэкрана ты это скажешь, то бизнесмены всю свою охрану, как свору борзых на тебя натравят. Мало не покажется! А то и закажут, чтобы "за базаром" следил. Скинутся и наймут такого киллера, который не промахнется.

— Ну, Лена же умная женщина, эти откровения с экрана, я думаю, не прозвучат, — рассмеялся Оболенский.

— Успокойтесь! Ни одного слова без вашего разрешения я в передачу не вставлю, — заверила журналистка.

— Хорошо, с этим все ясно. А вот скажите, Станислав, ваши друзья не удивлялись, что вы на стороне женщины?

— Удивлялись, еще как! Мне говорили, что, конечно, ты холостяк, тебе не понять. Ни перед кем отчитываться не надо. Куда захотел, туда пошел. Счастливый человек. На что я обычно отвечал, дескать, разведись и нас уже будет двое счастливых. Но у друзей сразу находилась тысяча причин, по которым развод не возможен.

Мужики меня не понимали. А я знаю, что такое прийти с работы без рук, без ног, когда хочется свалиться и ничего не делать. Но, тебе надо — дров принести, печь истопить, сына покормить, приготовить обед на завтра, состирнуть, что-то себе и сыну, выслушать все накопившиеся проблемы малолетнего Юры, что-нибудь ему посоветовать, уложить его спать. Это минимум. Утром встать, ребенка накормить и по дороге на работу отвести его в детсад или в школу, когда в начальных классах учился.

У меня был один ребенок, который, кстати, вскоре стал мне помощником. А, если у женщины двое, трое детей и муж? Представляю, какой кайф каждый день она ловит. Даже, если живет в благоустроенной квартире.

Собственно, для чего я все это говорю? Глядя на какие-то бытовые конфликты, которые происходили у моих знакомых и друзей, я частенько думал, что вот я бы никогда так со своей женой не поступил или так бы ей не сказал. Оставалось только найти жену.

— Станислав, насколько я поняла из ваших слов, вы все-таки хотели найти жену? — с удивлением спросила Елена.

— А почему тебя это так удивляет? Только я не совсем правильно выразился. Найти жену невозможно. Ни по объявлению, ни по старанию друзей и родственников. Искать свою половинку, вообще, не надо. Тебе ее должна послать судьба, Космос, ангел-хранитель, бог, я не знаю, как точно это назвать.

Могу признаться, что после пятидесяти, я не только хотел, я мечтал об этом. Хотя, я никому об этом не говорил, даже Шуре с Люсей. Может, они и догадывались, но мы эту тему не обсуждали.

Более того, я мечтал не только о том, чтобы встретить женщину, которую я буду любить и захочу жить для нее. Я мечтал, чтобы эта женщина любила меня. Понимаешь, Лена, любила не успешного бизнесмена господина Оболенского, а старого еврея Стасона.

— Ну, Станислав, вы как-то на старого совсем не тянете, — возразила ведущая. — Что уж вы так себя называете?

— Хорошо, хорошо, Леночка, не буду. Может, я просто на комплимент напрашиваюсь, — хитро прищурившись, ответил Оболенский. — И жду, когда молодая женщина скажет мне, что я еще очень даже ничего.

— Да вы, Станислав Георгиевич, не ничего, вы еще очень даже

о-го-го, я бы сказала.

Оболенский рассмеялся, подошел к Елене и поцеловал ей руку.

— Ну, спасибо, Леночка. Надеюсь, последние наши реплики в эфир не пойдут.

— Не отвлекайтесь, Станислав. Что-то вы там говорили о Космосе, который должен послать человеку его половинку.

— Вот ты не веришь ни в какую связь с Космосом, так?

— Нет, я верю. Что-то там наверху есть, что может и вершит наши судьбы. Но связь? Как можно с этим установить связь?

— Хорошо, хочешь я тебе докажу, что Анюту мне послал мой ангел-хранитель, это все одно, что Космос.

— Доказывайте! — решительно согласилась Елена.

— Может без камеры? — спросил Стас.

— А чего вы испугались? Пусть у меня на кассете останется инструкция, как установить связь с ангелом-хранителем.

Оболенский смотрел на журналистку, каким то странным взглядом и молчал.

— Олег, камеру выключи, — обратилась она к оператору. — О том, что вы еще и гипнотизер, я не предполагала. Все, камера выключена, начинайте!

— Для того, чтобы установить связь нужно уметь полностью расслабляться и останавливать все мысли голове. Все до единой. Другими словами, выключать свою "мыслемешалку". Это довольно сложно и этому надо учиться. Я научился. Надо иметь только одну просьбу и излагать ее кратко и ясно. Я просил только об одном.

Если ты думаешь, что во время медитации ты услышишь голос, который тебе скажет, куда пойти и что делать, ты ошибаешься. Обычно вечером медитируешь и, если твоя просьба услышана, работа "там" началась. Но ты этого не знаешь и продолжаешь медитировать. Когда "там" все готово, утром ты встаешь с определенным решением. Ты не знаешь, откуда пришло это решение и очень часто даже не догадываешься, что оно имеет отношение к твоей просьбе.

Однажды утром я проснулся с совершенно определенным решением, продать свои квартиры и купить одну большую в новом элитном доме. Причем, я точно знал, в каком именно доме я хочу жить. Зачем? Я не мог объяснить даже себе. Раньше, у меня даже мыслей таких не было.

Через два дня на подъезде Шуриного дома я обратил внимание на объявление, написанное от руки. Кстати, я никогда не читаю расклеенных объявлений. Н И К О Г Д А! На доске возле подъезда было море объявлений. Мой взгляд выхватил только одно. Я позвонил, мне ответила Анна. Дальнейший ход событий ты уже знаешь. Ну, как? Не убеждает?

— Извините, Станислав, а вы это не придумываете?

— Спроси у Шуры, заикался ли я когда-нибудь о покупке новой квартиры?

— Нет, Лена, у него была прекрасная четырехкомнатная квартира, в которой он совсем недавно сделал евроремонт. Так что я сам был очень удивлен, когда он пришел на работу и сказал мне о своем решении. Причем, он просто загорелся этой идеей.

— Ну, хорошо, давайте вернемся к записи. Станислав, помнится несколько дней назад, вы говорили, что у вас, вообще, пропало желание жениться.

— Желание жениться и желание встретить любимую женщину — это не одно и тоже. Согласись? — с улыбкой заметил Стас.

— Скажите, а когда и в связи с чем, у вас появилось такое желание?

— Мне кажется, я уже отвечал на этот вопрос. После пятидесяти лет, а точнее в тот день, когда мы с Шурой отмечали этот юбилей.

Лена, давайте немного отдохнем, перекурим, а затем вернемся к нашему диалогу и, я надеюсь, поставим последнюю точку над i. Тебе все равно придется больше половины того, что записано убирать, — сказал Оболенский.

— Зато у меня на кассете останутся такие славные, милые люди, в которых я просто влюбилась.

Во время перерыва женщины собрались на кухне.

— Замучила я вашего мужа, Анна. Мне кажется, у него на меня уже глаза не смотрят, — сказала журналистка.

— Ничего, потерпит, — ответила Анюта. — И, вообще, по-моему, он уже сам во вкус вошел. Устал он, конечно. Он же все это заново проживает. Ну, ничего, он у меня мужик сильный. Не такое переживал.

— А можно я вам один не скромный вопрос задам? — спросила Лена.

— Задавай, — с улыбкой ответила та.

— Как ваш Станислав Георгиевич за своими волосами ухаживает? У меня создалось впечатление, что он их на плойку подкручивает. Так уж они у него красиво лежат. И потом, спереди у него только виски седые, а сзади несколько прядей полностью. Как будто он выборочно мелирование делает.

— Нет, Леночка, — рассмеялась Анна, — на плойку он их, конечно, не накручивает и мелирование не делает. Так природа распорядилась. У него есть специальный шампунь и ополаскиватель для вьющихся волос. И еще какой-то гель, который он наносит на мокрые волосы и тщательно расчесывает. Тогда его локоны лежат один к одному и долго остаются чистыми и блестящими. Если его волосы помыть обыкновенным простым шампунем без ополаскивателя, то на голове у него образуется натуральная грива льва, которую невозможно расчесать, — добавила она.

— Понятно, — сказала Елена. — А знаете, на что я обратила внимание. У Оболенского такие живые, выразительные глаза. Он одним взглядом может выразить все, что думает и чувствует. Поэтому, я и удивляюсь, каким образом в офисе, он умудряется смотреть на людей деловым, отстраненным взглядом, по которому ничего нельзя определить.

— Годы тренировки, чтобы никто не догадался, о чем Они, Станислав Георгиевич, думают в этот момент, — ответила Аня.

— Мы с Олегом заходили к нему в офис, я хотела хоть пару минут снять его на рабочем месте. Ни за что не позволил. Разговаривал с нами нормально, шутил, улыбался, зашла какая-то сотрудница, он, как по мановению волшебной палочки изменился. Деловой, сосредоточенный, строгий. Прочитал документ, подписал, все, свободна.

— Если он так привык и ему так удобно вести себя на рабочем месте, я не собираюсь ему указывать. Мне, лишь бы он дома был домашний. Лена, ты, когда в Москву летишь? — поинтересовалась Аня.

— Завтра вечером, даже ночью, — ответила та.

— Ты, наверное, и Тюмени не видела?

— Честно говоря, нет. Вот в центре, возле гостиницы и офиса. А это все рядом.

— Когда закончим, отправляй Олега в гостиницу, а сама оставайся у нас ночевать. Чайку попьем, поболтаем, — предложила хозяйка.

— Да вы что? Оболенского удар хватит, — рассмеялась журналистка.

— Ничего он не скажет! Мы его спать отправим. А завтра его водитель повозит нас по городу. Поснимаем, пофотографируемся. Оставайся, Лен! Не каждый день я с такими интересными людьми встречаюсь.

— Хорошо, если Станислав Георгиевич не будет против, я с удовольствием останусь.

Стас с Шурой стояли на лоджии. Шура курил, а Стас, распахнув окно, смотрел вниз.

— Осень, какая теплая стоит — чудо! Даже не верится, что пойдут дожди, грязюка начнется. Моя Анютка по мокрому, грязному асфальту совсем ходить не умеет. Я иду рядом ничего, а у нее все брюки до колен в грязи.

— Да, конечно, это трагедия! Брюки чистить надо. А так бы ничего, грязь можно пережить. Подумаешь, машину каждый день мыть, — саркастическим тоном заметил Шура.

— Ехидна, — улыбнулся Стас, толкая друга в плечо.

— Да нет. Просто интересно, что ты даже явления природы теперь рассматриваешь с точки зрения того, удобно это или нет для твоей Анны.

— Смешно?

— Ничуть! Я рад за тебя Стась, — серьезным тоном ответил Шура. — Да, я молиться готов на твою Анюту, что она так благотворно подействовала на моего братишку.

— Ты готов молиться, а я и молюсь. Она, когда спит, свернется калачиком такая маленькая. И я действительно благодарю бога за то, что он ее мне послал.

— Слушай, а тебя в самом деле в день Юбилея осенила мысль о женщине?

— Знаешь, Шур, в тот раз, когда наши дамы с тобой в конце вечера прощались, целовали тебя, на "посошок" пили, я перехватил взгляд твоей Люсьены. Я не поэт и вряд ли смогу подобрать правильные слова. В нем было все — и любовь, и ирония, и нежность, и уверенное спокойствие. Дескать, бог с вами, обхаживайте, целуйте моего Санечку. Все равно он мой и любит только меня. Честно говоря, я тебе так тогда страшно позавидовал.

— Я помню, у тебя что-то настроение в конце вечера испортилось. К нам не поехал, Филипповну, как она перед тобой не крутилась, с собой не взял. Что с тобой случилось тогда? Я на следующий день спрашивал, а ты только отмахнулся.

— Да не нужна мне эта Светлана, сто лет! — воскликнул Оболенский.

— Ну, это сейчас, а в день рождения мог бы и расслабиться, — усмехнулся Шурик.

— Ой, Шурка, прекрати, — с досадой махнул рукой Стас.

— Пришел я вечером домой, сел и задумался. Пятьдесят лет стукнуло. И вроде бы всего, чего хотел, того и достиг. Сына на ноги поставил, у меня стабильный, хорошо отлаженный бизнес, деньги есть. Квартиры, машины, коттедж — все есть. Женщины тоже вниманием не обделяют. А моей нет. Моей женщины, которая будет смотреть на меня таким же взглядом, как твоя Люсьена.

И тогда я действительно воззвал к небу. Господи, просил я, ну пошли мне мою женщину! Не святую, не идеальную, но мою. Предназначенную только мне. Неужели я еще не отработал свою карму? Неужели я не достоин такой радости? — молил я. — И бог меня услышал и послал!

— Стась! Ну, ты все-таки у нас не от мира сего, — вздохнул Шура. — От времени твоего воззвания, до встречи с Анной прошло четыре года!

— А я у бога не один, — рассмеялся Стас. — Не поверишь, Шурка, года через два после того, как я стал регулярно отправлять свою просьбу в Космос, со мной произошел странный случай Я, как-то во время медитации заснул, чего со мной никогда не случалось. И вижу, как сон наяву. И главное голос слышу.

На облаке, вроде, сидит мой ангел-хранитель и говорит, дескать, а что ты ропщешь, Оболенский? Ты просил меня помочь тебе воспитать хорошего человека из сына — я помог. Ты просил меня помочь наладить бизнес — я помог. Ты просил меня помочь заработать много денег — я опять помог. Ты никогда раньше не просил послать тебе женщину, а я посылал и много женщин. Но, когда они влюблялись в тебя, ты бежал от них, как черт от ладана. Тебе не нужна была их любовь, забота, ласка, душевное тепло. Тебе нужны были только деньги. Теперь у тебя много денег, так пойди и купи. Купи и заботу, и ласку, и сердечную привязанность. Купи бескорыстную любовь! У тебя же очень много денег.

Знаешь, Шурка, я проснулся в холодном поту. Но, видимо отработал я все-таки свою карму. Послал мне бог мою Анюту. А то, что много времени прошло со дня моей просьбы, наверное, ангелу-хранителю долго поискать пришлось. Я ведь мужик привередливый, мне, кого попало, не подсунешь, — ухмыльнулся он.

— Это уж точно, — согласился Шура. — Мы с Люсей заметили, что в последние год, два, до встречи с Анной, ты как-то обособился, отдалился от нас, закрылся в себе.

— Да у меня был еще один очень серьезный повод для недовольства собой, — ответил Стас. — Я когда пришел к выводу, что добился всего, задумался, а что дальше? Было такое чувство, что всю жизнь я стремился к какому-то финишу и очень хотел прийти первым, победить. Всю жизнь участвовал в какой-то гонке, крутил педали изо всех сил. Причем, гонка эта была не по гладкому асфальту, а по буграм и колдобинам. Я падал, поднимался и снова крутил педали. И, вдруг, вот он финиш.

Я все преодолел и пришел победителем. А действительно, — думал я, что дальше-то делать, к чему стремиться? Сил, вроде, еще не меряно, а цели нет. Заработать еще больше денег, это не цель. Сыну я уже не нужен.

— Стасон, что ты лепишь-то? — возмутился Шура.

— Я не в том смысле, что отец ему не нужен, — уточнил тот. — Просто Юрась уже твердо стоит на ногах и не нуждается в моей помощи, покровительстве и опеке. Я вдруг ощутил такую пустоту. Когда пропадает цель, жизнь теряет всякий смысл! Сиди и жди смерти.

— Стас, ты прямо мазохист какой-то, — с усмешкой заметил Шурик. — У тебя и так вся жизнь сплошная полоса препятствий. Сумел преодолеть их, живи и радуйся! — добавил он. — Так нет, тебе сразу скучно стало. Надулся, как индюк, сидишь и думаешь — какую бы еще преграду перепрыгнуть, да покруче!

— Ну, теперь-то все изменилось, — с довольной улыбкой ответил Стас. — Кроме того, что бог послал мне Анюту, у меня появилась новая, довольно сложная задача. А ты меня знаешь. Я цель вижу

— атакую!

— Слава тебе, Господи, — шутливо даже перекрестился Шура.

— Так поделись радостью.

— Я тебе скажу, только никому ни слова, даже Люсе, — предупредил его тот.

— Боже, как таинственно.

— Тут как-то, моя Анна у родителей ночевала. Я сел за компьютер и случайно открыл ее файл. Смотрю, какой-то текст. Стал читать. Читал, читал с экрана, устал. Сделал распечатку. И что ты думаешь? Анька моя роман написала. А мне ни слова!

— Да, иди ты! Целый роман? — удивился Шура.

— Представь себе. Да большой, я всю ночь читал. И знаешь, мне так понравилось. Я даже много нового о ней узнал. То есть, о чем она, видимо думает, а мне не говорит.

— И что?

— Что? Утром Анна пришла, я сплю, а распечатка на тумбочке лежит. Выяснили, разобрались. Я покаялся, что прочитал без ее ведома, она, что писала в тайне.

— Дай нам с Люсей почитать!

— Шура! Я же сказал, что она пока не хочет, чтобы об этом знали. Потом, Аня должна внести какие-то изменения, дополнения. Короче, надо доработать. Вот закончит, думаю, вы будете первыми читателями. А ты пока, ничего не знаешь, понял?

— Понял.

— Вот теперь новым видом деятельности займусь — продюсерством. Буду Анну раскручивать, — с улыбкой сказал Оболенский. — Я, конечно, не критик, но мне кажется, ее произведения найдут своего читателя. Так что жизнь выходит на новый виток.

— Дай бог! Я рад за вас обоих.

— Еще знаешь, Шурка. Когда я прочитал, то понял, что прототипом главного героя в ее романе являюсь я. Не внешне, не по событиям моей жизни, а по сути, по характеру и внутреннему содержанию. И когда я попытался представить себя в придуманной Аней жизненной ситуации, то понял, что я бы действительно поступил так, как она описала. Я даже испугался. Это как же она меня изучила!

— Все, Стасон! Ты еще не успеешь подумать, а жена уже будет знать, что ты задумал.

— Да так оно и есть. Я начинаю о чем-либо говорить, а Анна уже все поняла, что я хотел сказать.

— Это, конечно, неплохо, если у тебя греховных мыслей не появится, — с лукавой улыбкой заметил Шурик.

— Ладно, пошли, пора заканчивать, — сказал Стас, направляясь к двери.

Вскоре съемка продолжилась.

— Станислав, мы немного отвлеклись на самом интересном месте. Вы произнесли такую фразу, что в каких-то обстоятельствах, вы бы так с женой не поступили или так бы жене не сказали. Отсюда мой последний вопрос. В каких ситуациях, вы бы не поступили так, как это делают ваши знакомые?

— На этот вопрос можно ответить только на конкретных примерах.

— Пожалуйста!

— Хорошо. В субботу сидим у моего приятеля, играем в шахматы. Заранее договорились о встрече, оба любим это дело, в общем, играем часа два. Приятель начинает все чаще посматривать на часы и ворчать, что жена где-то шляется, а он умирает с голоду. Времени около часу дня.

Приходит жена. "Радостная" встреча двух любящих сердец. С кухни доносится глухое шипение моего друга, как ему стыдно перед таким уважаемым человеком (это передо мной), жены нет, на стол накрыть некому.

Выясняется — жена "шлялась" на вызов в школу, по поводу сына десятиклассника. Обед с утра приготовлен, стоит на плите. Готово и первое, и второе. Кстати, если бы не я, он бы не шипел, а еще и наорал на женщину. А я бы на месте жены, вот клянусь, кастрюлю бы ему на голову одел, а не пытался оправдаться.

Во-первых, в школу, по поводу взрослого сына должен идти отец. И приятель прекрасно знал, куда ушла жена, но не пошел сам, сославшись на важную встречу. Это опять же со мной. Как будто встречу нельзя было отложить, т. к. мы на шахматную корону играли.

Во-вторых, обед на плите — хочешь есть, ешь. Так ведь ему надо, чтобы жена разогрела, налила, ложечку подала, хлеб нарезала и перед любимой харей поставила.

А я тогда подумал, что уж если ты из жены сделал прислугу, то хоть сыном-то, сам займись. В моем мозгу подобная ситуация не укладывается. Как может женщина воздействовать на взрослого сына? Да, никак. Орать на него бесполезно. Лупить — тоже, он и отмахнуться может. Найди подход, ищи компромиссы.

— Станислав, но у вас была другая ситуация, вы воспитывали сына один. Как правило, на родительские собрания и на вызов в школу ходят мамы, — заметила журналистка.

— Я не знаю, кто придумал такое правило. Но надо быть совсем тупым, чтобы не понимать, что если упустишь время, то ведь потом к сыну не подступишься. Рыпнется, когда-нибудь отец на своего отпрыска, а тот его пошлет куда подалее.

Шестнадцать, семнадцать лет, да в нынешние времена у родителей уши, как локаторы должны работать, все улавливать. В этом возрасте сын уже не пацан, он, я извиняюсь, давно трахается в полный рост. О чем он с матерью может говорить? Я помню себя в этом возрасте. Попробуй на меня накричать или приказным тоном сказать! Да я рогом в землю упрусь, а сделаю по-своему.

Вот мужики сами пускают все на самотек, а потом сокрушаются. Вроде кормил, поил, деньги давал, а сынуля папане, вдруг какую-нибудь козю-мозю подстроил. А это не вдруг! Он рос сам по себе, никакого контакта с отцом не имел и, в результате, поступает так, как считает нужным. Ему не с кем было посоветоваться, кроме друзей, у которых мозгов столько же, сколько у него самого. Папа работает, ему всю жизнь некогда.

Мой отец был первым секретарем райкома партии. Наш город является районным центром. По тем временам это первый человек в районе. Забот у него было выше головы. Однако же, он всегда находил время поговорить со мной, вникнуть в мои юношеские проблемы и в школу зайти. На охоту, на рыбалку без меня никогда не ходил. В отличие от многих партийных деятелей, которые на охоту и рыбалку возили или молодых девок, или водку ящиками.

Если бы именно отец не сумел мне внушить, что мужчина несет ответственность за свои поступки, если бы я не видел, с каким уважением и нежностью он относится к маме, да слинял бы я в Москву от Иринки и думать бы забыл.

Вникни ты в проблему, которая возникла у твоего сына, шевельни мозгой. Подумай, как помочь ему, чтобы и его не унизить, и результат получить.

К примеру, когда в десятом классе я решил не подстригаться, а носить длинные волосы, никакие уговоры и просьбы матери до меня не доходили. Пока отец не встретился с директором школы на улице, и она ему не пожаловалась на меня.

Папа пришел и сказал: "Сын, ты уже взрослый и я не могу тебе приказать, а тем более не стану обстригать тебя сам, как мне посоветовала директор. Если ты не подчинишься требованию школьных правил, то за моей спиной начнутся разговоры, что для сына первого секретаря никаких правил не существует. Он, особая личность. Я думаю, авторитета твоему отцу это не прибавит. Решай сам".

И я подстригся, хотя Иришке так нравились мои локоны. Мне было страшно обидно, но подвести отца я не мог.

А знаешь, Лена, через шестнадцать лет я взял реванш, — с хитрой улыбкой добавил Оболенский. — Ситуация повторилась стопроцентно. Мой сын, который учился в той же школе, отказался подстригаться в девятом классе. Меня вызвали в школу, и тот же директор, Валентина Ивановна, стала выговаривать мне претензии по поводу шевелюры моего Юрки. Причем, по старой памяти, называя меня Стасом и обращаясь ко мне на "ты".

Я надел на лицо свою самую непробиваемую маску. Очень вежливым и холодным тоном объяснил ей, что я уже давно Станислав Георгиевич и что длина волос не влияет на умственные способности моего сына. Поэтому, он будет носить такую прическу, какая ему нравится.

— Значит, заступились за сына, — улыбнулась Елена.

— Это было делом принципа. Во-первых, я считаю, что это глупость — стричь всех под одну гребенку. А потом, я все-таки на ней отыгрался за давнюю обиду. Ну, не умею я прощать зло и обиду, причиненные мне. До сих пор не научился.

— Станислав, мы опять отвлеклись. Если не трудно, давайте еще один пример, который ярко характеризует ваше понимание взаимоотношений между мужем и женой в семье.

— Ну, давайте. Расскажу то, что произошло буквально месяц назад. Опять же субботний день. Анна с Люсей записались заранее, к какому-то суперпарикмахеру, и еще куда-то, не вникал. Короче, пошли по бабьим делам наводить красоту.

Я, от нечего делать, пробежался по всей квартире с любимым пылесосом. Обед был в стадии приготовления, мясо булькало на плите, и я решил помыть окна на кухне. Пусть, думаю, Анютка придет, порадуется и похвалит меня.

Когда уже домывал второе, приходит Дмитрий. Мой ровесник, давний знакомый. Умнейший мужик, с потрясающей интуицией — куда вложить деньги, и умением оказаться в нужное время в нужном месте. Мы с ним частенько сотрудничали, и в делах бизнеса понимали друг друга с полуслова. Одна слабость у мужика, в последнее время стал большим любителем принять лишку на грудь.

Вот, сейчас я тебе приведу разговор двух мужиков, которые говорят на одном языке, но совершенно не понимают один другого во взгляде на семейную жизнь.

— Стас, плесни чего-нибудь, шланги сохнут, — попросил Дима.

— Возьми в баре, что хочешь, а в холодильнике есть холодное мясо и рыбка малосольная. Видишь, я занят, — говорю ему.

Немного освежив голову, Дмитрий с удивлением смотрит на то, как я вожусь с окном.

— Ты что делаешь?

— Окно мою.

— А зачем?

— Чтобы чистое было, не проснулся что ли, — отвечаю я.

— А Анна где? Заболела?

— Да, куда-то с Люськой намылились. В "Салон красоты", вроде. Ты закусывай, давай. Скоро мясо будет готово, горячего поешь, а то что-то видок у тебя не ахти.

— Подожди, я не понял. Жена в "Салоне красоты", а ты окна моешь, и еду готовишь? Так?

— Ну, а почему бы, не сделать любимой женщине приятный сюрприз?

— Слушай ты, супризер! Ты чего мужское племя позоришь? Моя Нинка с твоей Анной чуть ли не подружками стали. Перезваниваются частенько и встречаются.

— Ну и что?

— Да, если Анна с моей поделится, какие ты ей сюрпризы делаешь, Нинка ведь мне всю плешь переест! Я и так в опале. Вычислила она меня у подруги.

— Ладно тебе, Димка. Будем надеется, что не поделится.

— Я понимаю, когда ты один жил сам управлялся. А теперь, чего пластаешься? Ты женился-то зачем?

Он так искренне возмущался, что мне стало смешно.

— Дима! Если бы мне нужна была домработница, я бы ее нанял. Дешевле бы обошлось, чем свадьба, венчание, путешествие и прочие дела.

— А ты что, на работе не устаешь? Отдыхать в выходные тебе не положено?

— Господи, я и отдыхаю. Готовить, мое хобби. У меня возле плиты душа поет.

— А окна? Мужик моет окна. И кто? Сам господин Оболенский.

— Кстати, а ты когда-нибудь окна мыть пробовал? — спросил я.

— Ты че, рехнулся?

— А ты попробуй разок. Так ручками намашешься, мало не покажется. Сразу поймешь, что это не женская, а как раз мужская работа.

— Да иди ты к черту! Кстати, я руки ходил мыть, в коридоре о пылесос споткнулся. Это, случайно, не ты пылесосил? — ехидно поинтересовался он.

— Случайно, я. У меня такой пылесос классный! Легонький, бесшумный и очень мощный.

— Слушай, Оболенский, ты псих. О пылесосе, как о новой иномарке говоришь. У меня есть очень хороший знакомый психоаналитик. Тебе телефончик дать?

— Сам ты, псих! Да я последний год, вообще, живу, как в раю. Раньше все сам, а теперь у меня помощница появилась в лице любимой женщины.

— Как ты сказал? Помощница? Боже, как все запущено, — с сарказмом констатировал Дмитрий. — Анна у тебя хоть работает?

— Наши доли, которые мы строим, через свое агенство продает.

— Мне-то не надо мозги туманить. Сам, небось, продаешь, а Анна твоя за это комиссионные получает.

— Какой ты догадливый. Кстати, я с ее агенством очень выгодный договор заключил. Мы через них квартиры приобретаем под низкий процент. А комиссионные за наши доли, которые они продают, включили в стоимость квартиры. Мы получаем свои деньги и они свои. Мне сто лет не надо, чтобы Аннушка деньги приносила. Я ей позволил работать по одной причине. Чтобы она не скучала, общалась с людьми, наряды было куда надевать. Не киснуть же ей в этой огромной квартире.

— Вот и пусть сидит дома, если тебе ее денег не надо. Пылесосит, окна намывает, еду готовит, а не наряды демонстрирует. Тоже мне, топ-модель.

— Для кого-то, может быть, и нет, а для меня она лучше всякой топ-модели.

— Правильно! В выходные дни муж- бездельник домашними делами занимается, а измученная непосильным трудом жена в "Салон красоты" бежит.

— Да пусть она делает, что хочет. Пусть чистит перышки. Ходит на массаж, в бассейн, в парикмахерскую, в солярий. Будет радостной, счастливой и желанной для меня.

— Вот знаешь, что я тебе по старой дружбе скажу, Стас. Я понимаю, у вас первый год совместной жизни, любовь-морковь и т. д. Но ведь нельзя так баловать женщину. Она же тебе на шею сядет и ножки свесит. Попомни мои слова.

— Димуля, шея у меня, конечно, крепкая, но места там не для кого нет, даже для Анюты. Ты пойми, Димка, таким вот сюрпризам, она радуется гораздо больше, чем очередной дорогой цацке с брюликами. Так мало надо женщине для радости, и как редко мы им это даем. Вот я свою обувь чистил и ее за одним прихватил. Дим, счастья на неделю.

Я же и для себя стараюсь. И, если уж жена сядет на меня, то никак не на шею, а, извини, на кое-что другое. И такое удовольствие мне доставит, так будет меня любить, уж поверь мне.

— Вот прожил бы с женой тридцать лет, как я, тогда бы поговорили.

— Шура тридцать пять лет со своей Люсей прожил. И до сих пор ее балует, и сюрпризы приятные делает. Его жена вместе с Анюткой пошла, а он постельное белье стирает. Только что мне звонил.

— Тьфу, два придурка, совсем охренели!

— Да, конечно. Стирать белье в машине-автомате, это же так трудно. Надо порошок засыпать и кнопку нажать. Чего ты возмущаешься? Зато Люська придет, ей приятно будет.

— Да вы же развращаете баб! Баба четко должна знать свое место, свои обязанности, и мужа почитать.

— Ага! Особенно, когда его приносят и кладут у порога, как тебя иногда.

— Да, даже в этом случае. Я хозяин, я деньги зарабатываю, я ее содержу. И все, что она имеет, дал ей я.

— Сам ты придурок. Это наша святая обязанность, тут и хвастаться нечем. Содержит он ее. Нина у тебя всю жизнь работает, насколько мне известно.

— Сколько она там зарабатывает-то?

— Слушай, Димка, это, конечно, не мое дело, но что за мымру ты себе опять отыскал? У тебя Нина умная, симпатичная, ухоженная женщина. Как она тебя столько лет терпит? Ты ведь сдохнешь без нее, если у Нинки терпение лопнет. Кто тебя из запоев то выводит? Можно сказать, с того света вытаскивает? А ты отойдешь и снова гарцуешь по чужим бабам.

— Ну и что? И бабенку я себе завел, очень даже ничего. Вот, квартирку ей куплю, может быть, совсем к ней перееду.

— А что, она пьет? — поинтересовался я.

— С чего ты взял? — удивился Димка.

— Ну, если баба не пьет, а тебя пьяного принимает, значит у нее к тебе меркантильный интерес.

— Ой, надо же! — возмутился он. — В тебя влюбляются, а ко мне только денежный интерес.

— Если Нина тебя пьяного выгоняет, значит, ты ей в таком виде противен. А ты к той, чуть живым, тащишься, и она тебя принимает. Какой нормальной бабе понравится, что по ней ползает пьяный мужик? Для чего-то она это терпит. Ты купи квартирку-то, купи, — ехидно посоветовал я ему. — И гарантирую, не только пьяным, ты даже трезвым к ней не зайдешь. "Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти"

— Не сочиняй, — с досадой отмахнулся Дмитрий.

— Да у меня нюх на таких баб, — говорю я ему. — Диссертацию могу написать на тему: "Как распознать, что женщина ловит тебя на кошелек?". Думаешь, со мной такого не было, да, сколько угодно!

— Вот так задушевно мы с другом побеседовали. Каждый остался при своем мнении. Леночка, может, хватит примеров, и ты поняла мой взгляд на взаимоотношения в семье?

— Да, Станислав, я все поняла. Больше у меня к вам вопросов нет. А вот у вашей жены я хочу спросить одну вещь, — сказала журналистка, поворачиваясь к Анне. — Анна Александровна, где таких мужиков дают?

— Ой, не знаю, это уж, где бог пошлет, — улыбнулась Анюта. — А произрастают такие особи, на мой взгляд, только на Тюменском Севере.

— Так, принимаю, как выразился Станислав Георгиевич, командирское решение — бросаю все и уезжаю на Тюменский Север, — с улыбкой сказала Лена.

— Леночка, — обратился к ней Стас, — ты, наверное, думаешь, что я весь такой белый и пушистый. Жене по хозяйству помогаю, подарки ей дарю, не пьянствую, и жизнь со мной — сплошной рай, — с усмешкой сказал Оболенский. — Уверяю тебя, что это не так.

По хозяйству я помогаю потому, что привык за 32 года делать это. Судьба заставила. Однако поверь, я действительно только помогаю, а не делаю все сам. Не каждый же день я окна намываю и бегаю по квартире с пылесосом.

Потом, а зачем я всю жизнь вкалывал, если на шестом десятке не смогу обеспечить жене достойную и безбедную жизнь? Как во всякой семье, за год совместной жизни у нас случались и разногласия, и непонимание, и проблемы. Другое дело, что мы не делаем из этого трагедии. Не доводим все это до скандала, крика и выяснения отношений.

Ну, помолчим, какое-то время, подуемся. Мы же понимаем, что жить друг без друга уже не сможем. Значит, с чем-то надо смириться, а как иначе? Разбежаться из-за ерунды и страдать по одиночке, каждый в своем углу? Мы это уже проходили перед свадьбой, и нам обоим не понравилось! — усмехнулся он.

— Зато, как сладостен момент примирения. В основном, это заслуга Анюты. А виноват, чаще всего, я. Слишком долго я являюсь руководителем, и привык, что мои распоряжения выполняются беспрекословно. С Анюткой приказным тоном разговаривать нельзя. Она у меня гордая и независимая. И все-таки она очень мудрая женщина. А я, по жизни, весь черный и очень колючий, а не белый и пушистый.

Так что живи в Москве со своим мужем, просто старайся быть мудрее и терпеливее. И не надо тебе никого искать. Не сотвори себе кумира, а цени то, что имеешь.

— Да я пошутила. Ни на кого я своего Володьку не променяю, — ответила Лена.

Камера была уже давно выключена. Съемка закончилась. Журналистка сердечно поблагодарила всех за сотрудничество и сказала, что когда материал будет готов, она обязательно даст его просмотреть, прежде, чем выпустить в эфир. Люся с Шурой ушли еще раньше окончания съемки.

— Лена, — обратился Стас к журналистке, — если ты рассчитываешь, что сейчас попрощаешься и уйдешь, то сильно ошибаешься. Специально для нашей очаровательной москвички Анюта приготовила блюдо из оленьих языков. Так что сейчас мы идем в столовую и устраиваем прощальный ужин.

И еще, Леночка, теперь настал мой час задавать вопросы. Мы, можно сказать, душу перед тобой раскрыли, а сами ничего о тебе не знаем. Так не пойдет.

— Станислав, а я вам еще не надоела? — поинтересовалась Лена.

— О чем ты говоришь? — возразил Оболенский. — Не только не надоела, завтра я намерен взять отгул и покатать вас с Анютой по городу. В Тюмени есть очень красивые места. А вечером мы тебя проводим и посадим в самолет.

— Спасибо, Станислав Георгиевич. Я с удовольствием проведу с вами целый день, но самолет у меня в два часа ночи, так что не стоит беспокоиться, доберусь на такси.

— Так. Повторяю. Мы с Анютой проводим тебя в Рощино и посадим в самолет. Все! Я сказал!

Анна пошла накрывать на стол.

— Что наша гостья предпочитает? Коньяк, водку, виски, вино? — спросил Стас.

— Все это имеется у вас в наличии? — удивилась она.

— Обижаешь, Леночка! — ответил Оболенский, открывая дверцы серванта, где располагался его бар. — Выбирай, что твоей душе угодно.

В зеркальном баре находилось огромное количество бутылок, различных конфигураций и цветов.

— Да, такой бар может быть только у трезвенника, — заметила Лена.

— Точно, — согласился Стас. — Это моя слабость. Из всех стран, в которых я бывал, стараюсь привезти что-нибудь необычное и экзотическое.

— И вы все это пробовали?

— Ой, боже сохрани! В винах-то я неплохо разбираюсь. Еще знаю, что вот это хороший армянский коньяк, а это французский.

— Тогда уж выбирайте сами, я не специалист

— Давай возьмем вот этот коньяк и это вино. Очень приятное, Анюта у меня его любит.

Забрав бутылки, они отправились в столовую.

— Анна, какой у вас шикарный бар! — восхищенно сказала Лена, когда они вошли.

— Не у нас, а у господина Оболенского, — возразила Аня. — Он начал его собирать задолго до моего появления. Одна дама с его работы сказала мне, что их шеф не пьет, а "на лапу берет" только импортными бутылками. Все об этой его слабости знают. Давайте садиться за стол, иначе все остынет. Лена, ты когда-нибудь пробовала оленьи языки?

— Нет, только слышала о них.

— Обещаю, что свой язык от удовольствия проглотишь, когда попробуешь.

Во время ужина Оболенский галантно ухаживал за дамами и говорил витиеватые тосты.

— Станислав, — обратилась к Оболенскому журналистка, — а можно я еще вас немного помучаю и задам вопрос, который не решилась задать перед камерой?

— Ненасытная ты женщина, Елена! Валяй, спрашивай!

— Я не спросила у вас о том, какие недостатки вы прощаете своей жене?

— Честно говоря, для меня это очень сложный вопрос, — усмехнулся Стас. — Я, вообще, считаю, что у женщины существует только один недостаток — блудливость. Все остальное — достоинства.

Вот что я могу отнести к недостаткам в своей Анютке? То, что у нее нет привычки, все раскладывать по своим местам? Что она брючки свои и пиджак на спинку стула повесила или тарелки поставила не в том порядке, к которому я привык? Да наплевать! Я сам ее вещи развешу, с любовью и удовольствием. А у тарелок пусть теперь будет новый порядок расстановки. Пусть они совсем стоят в беспорядке, коли, ей так нравится. Если я педант, не буду же я ее носом тыкать и мучить. Я прекрасно помню, сколько невероятных усилий пришлось мне приложить, чтобы научиться этому.

Заставить ее бросить курить я тоже не имею права. Если это доставляет ей удовольствие — пусть курит. Просто я теперь сам покупаю ей самые легкие и безопасные сигареты. И заметил, что она стала намного меньше курить.

Понимаешь, Лена, Анюта моя умна, начитана, самобытна, талантлива, наконец. У нее существует свой внутренний мир, в который даже мне нет полного доступа. Я хочу, чтобы ей было комфортно и уютно жить со мной. И совершенно не хочу ничего в ней менять и ломать. Так же как она ничего не пытается поменять во мне. Потому, что это не реально. И мы оба это понимаем. Если бы это было не так, у нас бы ничего не сложилось.

Я не представляю, что вот бы моя Анютка, заглядывала мне в рот, ходила передо мной на цырлах, пыталась во всем угодить, со всем бы соглашалась, лебезила передо мной. Да, я бы через неделю застрелился.

Я вижу в ней главное, я вижу в ней ее суть. Она для меня и любовница, и друг, и советчик, и мамочка. В каких-то случаях, и оппонент, что тоже необходимо. И пусть в ней все остается так, как есть. Может для кого-то, определенные ее характерные черты были бы неприемлемы. Для меня именно такая, какая она есть, это то, что мне нужно! Со всеми ее слабостями, странностями и заморочками.

Зато я точно знаю, что мне никогда не будет с ней скучно!

— уверенным и довольным тоном заключил Оболенский.

— Да, далеко не всякий муж так воспринимает свою жену, — покачав головой, сказала Елена.

— Не жену, Леночка, а, прежде всего, любимую женщину, — поправил Стас.

Ужин продолжался. Кроме оленьих языков, Анна выставила на стол огромное блюдо с рыбным ассорти из северных рыб и черную икру.

— Мой Володька умрет от зависти, когда я ему расскажу, чем вы меня здесь угощали, — сказала Лена.

— Володька это, надо полагать, муж? — поинтересовался Стас. — А дети?

— Двое сыновей у меня. Старшему двенадцать, а маленькому четыре годика исполнилось.

— Две виноградинки, значит у мамы, — пошутил Оболенский.

— Нет, Виноградова — это моя девичья фамилия. Я не меняла фамилию ни первый, ни второй раз.

— Так ты второй раз замужем? — спросил он.

— Да, но отец у моих детей один, — с хитрой улыбкой ответила Елена.

— Вот как! Тебе тридцать два, старшему двенадцать, а во сколько же лет ты первый раз замуж выходила? — удивился Стас.

— В первый раз я вышла замуж почти в двадцать, а родила от будущего второго.

— Уже интересно, а поподробнее, — с удивленным выражением лица попросил мужчина.

— Со своими мужьями я познакомилась в институте, — начала свой рассказ журналистка. — Они были друзьями и учились на два курса старше меня. Оба ухаживали за мной, но я выбрала Володю. Слава тоже был в меня влюблен, но вел себя корректно, вроде бы ни на что не претендовал, и частенько мы проводили время втроем.

Мы с Вовчиком дружили около года, были уже близки и собирались пожениться. И вдруг, по программе обмена студентами был объявлен конкурс. Несколько наших лучших студентов должны были поехать в Канаду, а их студенты приехать к нам. Оба моих друга тоже участвовали в конкурсе.

Когда Володя пришел ко мне и сказал, что он вошел в число победителей и уезжает на два года, я очень расстроилась. Мы тогда уехали на дачу и провели там два выходных дня. Я плакала и уговаривала Володьку отказаться от поездки. Ночью, наверное, в порыве страсти он даже пообещал мне, что останется.

Но, видимо, посоветовавшись с родителям, все-таки решил ехать. Мы сильно поругались и наговорили друг другу гадостей. Я сказала ему, что если он уедет, то выйду замуж за Славку. Вовка психанул и ушел, хлопнув дверью. Я его даже не провожала. Он уехал, и не писал мне, и не звонил.

А, где-то, через месяц, я почувствовала, что беременна. Славик всегда был рядом. Он уверял, что Володя не пишет и ему. А когда узнал о том, что я жду ребенка, сделал мне предложение.

Чтобы у меня не оставалось сомнений, сказал, что получил письмо от одного из наших студентов и узнал, что Вовка там живет с канадкой и, вообще, не собирается возвращаться.

Это потом, когда уже Дениска родился, и мы были женаты, я нашла у него Володины письма, в которых тот умолял друга поговорить со мной, чтобы я сменила гнев на милость и написала ему.

— А сам так тебе так и не написал? — спросила Анна.

— Письмо от него я получила только через полгода. Оказалось, что Слава сообщил другу, что мы с ним согрешили, я забеременела, и он вынужден был на мне жениться. Поэтому в Володином письме были только упреки и ни слова о любви.

Вернулся он, когда сыну было уже больше годика. За все время он даже на каникулы домой не приезжал. О том, что Денис Вовкин сын, знала только моя ближайшая подруга. Она-то меня и выдала.

Подкараулив мою маму, которая гуляла с внуком во дворе, он вытащил ребенка из коляски и увез к себе домой. Естественно, я тут же прилетела за сыном. Мы объяснились, все выяснили, и к Славе я больше не вернулась.

— Ну вот, Лена, тоже можно писать целый роман по этому сюжету, — заметил Оболенский.

— А знаете, Станислав, какое радостное событие, на которое я уже не рассчитывала, произошло у меня накануне отъезда в Тюмень?

— Какое?

— Славка, из чувства мести, никак не хотел отказываться от права на отцовство. И по документам Денис числился его сыном. А перед самым моим отъездом, вдруг, позвонил и сказал, что согласен написать заявление. Все пришлось оформлять через суд. Мы это сделали, и я уехала со спокойной душой.

— Видишь, Лена, все хорошо, что хорошо кончается,

— улыбнулся Стас.

— Но мне интересно, как вы догадались о радостном событии?

— Леночка! Когда иллюзионист делает свои фокусы, все восхищаются. А, если узнают секрет, как он это делает никому уже не интересно. Я не буду выдавать своих секретов. Могу сказать только, что позитивная, радостная энергетика просто била из тебя ключом. Я это сразу почувствовал.

— Кстати, вы обещали сделать мне какую-то диагностику, — сказала журналистка.

— Да без проблем, — ответил Стас.

Они прошли в другую комнату. Оболенский что-то долго колдовал над молодой женщиной, дал ей кучу советов, показал, какие упражнения необходимо делать, чтобы ее "третий глаз" никогда не дремал.

На следующий день они катались по городу, снимались на видео, фотографировались. Потом вернулись к Оболенским, и все вместе уселись лепить беляши.

— Станислав, ваши с Анной дети и внуки живут в Париже, а вы не собираетесь навсегда переехать туда? — поинтересовалась Лена.

— В Париж? Боже упаси, — ответил Стас. — Я мог бы уехать не только в Париж. У меня есть близкие родственники в Израиле, Америке и Канаде. Четыре сестры деда Моисея в свое время уехали в Израиль. Потом, кто в Канаду, кто в Америку. Я там бывал, поддерживаю с родственниками связь, мы перезваниваемся.

Но вот подумай, кому я надо в чужой стране? Кому нужен какой-то там господин Оболенский в Париже, например? Я русский еврей. Здесь моя Родина, здесь мое дело, близкие мне люди. Здесь я нужен! Когда я надолго уезжаю, мне звонят, советуются, интересуются моими делами.

Сын другое дело. Он образование получал в Англии и Франции. С семнадцати лет за границей. У него уже менталитет другой. Он там свой.

А я вынашиваю другую мечту. Я хочу свой основной бизнес передать внукам — близняшкам. Сыну пока об этом не говорю. Но я жизнь положу, а добьюсь, чтобы в моих внуках заговорил "голос крови". А "голос крови", это не национальность. Это зов предков. Это зов земли, где жили твои прародители.

Мои внучата родились во Франции. Но, какие они французы? В их жилах течет еврейская, русская, узбекская и хохляцкая кровь. У Иришки отец был хохол. Это только нам известно. А какая еще там кровь присутствует, один бог знает. Все их предки родились и жили на территории Советского Союза. А я считаю, что это одно и то же, что Россия.

Пусть моя ненаглядная внученька вырастет француженкой. Я ее безумно люблю, обожаю и балую. Сын с невесткой жалуются, что после моего очередного приезда с Дашкой сладу нет. Она будущая женщина и пусть живет, где пожелает, а к деду только в гости наведывается.

Мальчишки другое дело. Мой долг внушить им любовь и уважение к России. Объяснить, какие огромные перспективы открываются им здесь. Поверь мне, как экстрасенсу, как бы сейчас ни было, Россию ждет просто потрясающий взлет. Предсказаниям моего деда Моисея тоже в свое время никто не верил, даже мой отец, а они сбылись. Я мечтаю, чтобы мои внуки жили и трудились на благо своей настоящей Родины.

— Вы думаете, что ваш сын согласится?

— А куда он денется? Не на чужбину же я их хочу забрать.

Ночью Стас с Анной проводили Елену в аэропорт. Там Оболенский вручил ей "волшебную" сумочку.

— Это сумка-холодильник, — сказал он. — Здесь несколько оленьих языков, муксун и осетринка, пусть побалуется твой Володька.

— Лена, мы очень скоро можем увидеться, — сказала Анна. — Моя доченька в ближайшие дни должна родить. Будем лететь через Москву и обязательно зайдем к тебе.

— Замечательно, — обрадовалась Лена. — Познакомитесь с моим семейством. Будем ждать!

Они сердечно распрощались, и Елена улетела. Сидя в самолете, журналистка вспоминала своих новых знакомых и улыбалась. Вот уж воистину, любви все возрасты покорны, — думала она. Лена была очень довольна отснятым материалом и рассчитывала на одобрительную реакцию своего руководства.

Передача об Оболенском вышла через месяц. Это было началом ее новой серии. И, судя по отзывам, она сразу же вызвала большой интерес у телезрителей. По электронной почте Лена переслала смонтированный материал Оболенским, записав вначале свои пожелания новым друзьям.

Дорогие мои, сказала им Елена, я желаю, чтобы ваши сердца еще долгие годы сохраняли любовь, уважение и нежность друг к другу. Пусть ваши души навсегда останутся такими же молодыми, какими были в дни нашего знакомства. Будьте счастливы, живите долго, а все ваши мечты пусть непременно исполнятся. Целую вас и обнимаю. Ваша "приемная дочь", Леночка.




home | my bookshelf | | Любви все возрасты покорны (СИ) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 3.2 из 5



Оцените эту книгу