Book: Шаги навстречу



Шаги навстречу

Кевин Алан Милн

Шаги навстречу

Шаги навстречу

Эта книга является художественным вымыслом. Герои, события, диалоги являются плодом авторского воображения и не имеют никакого отношения к действительности. Любые совпадения случайны.

Половина сердца… исполнена любви.

Сокровище всегда там, где твое сердце.

В память о Зои

Пролог

Энн

Девять паршивых минут. Именно столько требуется врачу, чтобы сообщить плохие новости. Кто-то подумает, что на это может уйти весь день, учитывая всю торжественность момента и вытекающие отсюда последствия, а возможно, и соболезнования касательно того, что ждет впереди. Нет, врач предельно деловит.

Ну что ж. Нельзя сказать, что сообщение стало для меня неожиданностью: мне прекрасно известно, как могут развиваться события — именно такого исхода я всячески надеялась избежать.

Доктор вкратце обрисовывает нам детали, и мама тут же с рыданиями выбегает из палаты. Возвращается она через полчаса, протягивает новенький ежедневник.

Дневник?

Я-то думала шоколадку или новое платье, чтобы как-то меня взбодрить. Но нет, она приносит ежедневник и ручку. Говорит: что бы ни произошло — плохое или хорошее, — она хочет, чтобы следующие несколько месяцев запомнились мне навсегда.

— Пусть это станет твоими воспоминаниями, — советует она. — Запечатлей на бумаге красоту каждого нового дня. Нарисуй картину словами.

Хм… Ладно. Настоящая художница в нашей семье — моя младшая сестра Бри, но с учетом обстоятельств я понимаю, почему мама захотела, чтобы я выплеснула свои мысли и чувства на бумаге.

Для потомков… если только у меня они будут.

Когда мама протягивает мне ежедневник, в палате помимо нас находится еще и медсестра — она согласна с мамой: больным в моем положении полезно записывать то, что они пережили (или что переживают сейчас), это помогает им бороться с возможными осложнениями. Она говорит, что у психологов это называется «экспрессивная психотерапия».

Отлично… теперь я еще сама себе психотерапевт.

Чтобы убедиться, что делаю все правильно, я уточняю у медсестры, как мне начать: с сегодняшнего дня или вернуться к прошлому? Она предлагает описывать с того момента, когда все началось, — чтобы во всем разобраться и разложить по полочкам.

Это просто… все началось с бабочек.

Вообще-то эти бабочки появлялись и исчезали и до этого, вернее, это было что-то вроде бабочек, если вы понимаете, о чем я. Они просто появлялись и исчезали. Потом, когда мне исполнилось пятнадцать, с ними начали происходить метаморфозы — бабочки стали больше, заметнее. Хотя я ничего против них не имела. Они побуждали меня действовать. Заставляли сосредоточиться. Подталкивали к новым достижениям.

Каждый раз в бассейне, ступая на стартовую тумбу, я чувствовала в животе трепет бабочек. Иногда они даже поднимались выше, к груди, а потом опускались вниз по рукам.

Тренер советовал не обращать внимания на нервозность, однако я ждала этого возбуждения, любила его — потому что всегда плыла быстрее, когда боялась.

Год назад, перейдя в старшую школу, я знала, что я самая быстрая девочка в команде, хотя выкладывалась лишь процентов на семьдесят пять, полагая, что «равнодушная толпа» будет любить меня больше, если я не всегда буду выигрывать. Видимо, я опасалась бабочек, а не использовала их в качестве преимущества над соперницами.

Как бы там ни было, в девятом классе моя стратегия потерпела поражение, поэтому в десятом я стала действовать по-другому: «Победа любой ценой! И не оглядываться назад!» Друзей у меня было не больше, чем в то время, когда я намеренно проигрывала, но, по крайней мере, меня стали уважать. Я так думаю.

В тот день, когда все изменилось, проходил чемпионат штата Орегон по плаванию. Я была заявлена на шести дистанциях. Пять из них я уже выиграла, установив три личных рекорда и один новый рекорд штата.

Бабочки просто взбесились!

Когда я взобралась на тумбу для последнего заплыва, стоящая рядом со мной соперница как раз встряхивала руками и ногами, чтобы снять напряжение. Ее звали Бьянка, она училась в той же школе, что и я. В финальном заплыве на четыреста метров вольным стилем от нашей школы участвовали только она и я.

— Удачи, Энн, — пожелала она, чем несказанно удивила.

Я случайно узнала, что Бьянка всей душой меня ненавидит. Она старше меня и не позволит себе проиграть такой «малявке», как я. Она и имя-то мое знала только потому, что оно постоянно значилось перед ее именем в таблице лидеров.

— Спасибо. Тебе тоже.

Она засмеялась и сказала, что пошутила. Потом прошептала так, чтобы услышала только я:

— Надеюсь, что ты утонешь.

Бабочки у меня в животе затрепетали еще неистовее. Я сосредоточилась на них, а не на подлой девчонке слева от меня. Пусть эти пару минут ненавидит меня столько, сколько ей хочется, но последней на чемпионате штата буду смеяться я. Встряхнув руками, я надела очки и глубоко вздохнула.

И тут же в громкоговоритель объявили:

— Участники, на старт.

Шапочка на месте? На месте. Мышцы напряжены? Напряжены. Бабочки трепещут? Трепещут. Все системы готовы.

Свисток… и я стартовала!

В воде все кажется идеальным. Это моя стихия — смотреть на дно бассейна, быть выше критики тех, кто не может меня догнать. Когда я после первого нырка возникаю на поверхности, я уже впереди. Несколько мощных гребков — и отрыв увеличивается. Заплыв проходит быстро, но я быстрее. Вынырнув после второго разворота, я оглядываюсь и вижу, что почти на корпус оторвалась от ближайшей преследовательницы. Я тут же поняла, что могу притормозить и все равно с легкостью получу победу, но это не по мне. Я боец. Минувшие годы я сдерживалась — но теперь этому конец. Я оттолкнулась сильнее. Изо всех сил ударила по воде: победа — это хорошо, но новый рекорд — еще лучше. На отметке двести метров рекорд точно был!

Если бы я внимательно прислушалась между вдохами, то расслышала бы аплодисменты и приветственные крики. Среди зрителей у меня друзей нет (родных я не считаю), но я сделала вид, что каждый сидящий на трибуне бассейна радовался за меня.

На бабочек в животе за минувшие сто метров, по большому счету, я внимания не обращала, но, когда пересекала отметку в триста метров, они начали по-настоящему возбужденно гудеть. Даже затрепетали крыльями у меня в груди. А потом неожиданно, впервые за все время, одна из моих послушных бабочек укусила меня! И больно укусила!

Именно это и стало началом моего кошмара — тем самым поворотным моментом, который изменил все.

После того как бабочка укусила меня в грудь, мир превратился в хаос.

Движение рук замедлилось. Я стала барахтаться, молотить руками по воде. Тонуть, а не плыть.

Я втянула носом воду, пытаясь глотнуть воздуха, но боль была настолько сильной, что я запаниковала.

Дно бассейна сейчас было четче, чем когда-либо, и все приближалось.

Погружение в тот день было намного глубже, чем когда-либо раньше.

И темнее.

«Черт! — думала я в последние смазанные секунды, перед тем как темнота поглотила меня. — Пожелание Бьянки сбылось! Я тону!»

Господи, пожалуйста, не дай ей выиграть

Лети домой, маленькая бабочка, лети домой.


Глава 1

Делл

Четыреста семьдесят дней назад прямо у меня на глазах умирала моя старшая дочь. Наступила клиническая смерть. Когда ее безвольное тело вытащили из бассейна, оно походило на одну из тряпичных кукол, которую Энн в детстве укладывала себе в кровать. Согласно гигантскому таймеру на центральной стене бассейна, спасателям понадобилось целых восемьдесят девять секунд, чтобы вернуть ее к жизни.

Это были самые длинные восемьдесят девять секунд в истории Вселенной; с каждым тиканьем часов я чувствовал, как постарел еще на целый год. Для сравнения: четыреста семьдесят дней, прошедшие с тех пор, пролетели как мгновение. Честно признаться, даже не знаю, зачем стал отсчитывать пройденное время. Наверное, потому что не хотел забывать, сколько именно дней нам даровано быть рядом с ней.

Или, может быть, с тех самых пор я затаил дыхание и отсчитываю дни, пока не разразится следующая непредвиденная беда.

Помню, как хотел закрыть рукой глаза сыну, когда врачи начали давить Энн на грудь, но моим самым первым желанием было поспешить к дочери. Однако я оказался беспомощным. Бессильным. Способным только смотреть и плакать, когда врачи спасали ее. А потом изо рта у нее полилась вода, она закашлялась и прерывисто вздохнула.

И уже через несколько минут мы с ней мчались в машине «скорой помощи», я держал ее за руку и молился Господу: хотя бы с ней не случилось ничего серьезного.

Когда же наконец нам удалось побеседовать с врачами, я поняла, что мои мольбы оказались безответными. Все оказалось не просто серьезным — хуже и быть не могло.

— Врожденная кардиомиопатия, — объяснил кардиолог. — С этим пороком она живет всю жизнь. Скорее всего, из-за напряжения во время заплыва у нее случился приступ — в результате остановка сердца. Ей повезло, что она осталась жива.

— Каковы ее шансы на выздоровление? — спросил я.

— Если честно, значительные.

Если честно? Ненавижу слово «честно», потому что происходящее редко оказывается честным.

Как говорил мой дед, «жизнь полна чудес… но справедливость не входит в их число». То, что моя пятнадцатилетняя дочь оказалась в больнице, — еще одно, самое последнее доказательство правдивости этого высказывания. Жизнь слишком непредсказуема, поэтому несправедлива. У одних что-то отбирает, другим дает, безо всяких причин и предупреждений. Когда вздумается. И не надо мне говорить, что у моей дочери, «если честно», значительные шансы, ведь я точно знаю, что это не так.

И как будто в подтверждение правоты моих слов, Энн последние четыреста семьдесят дней не вылезает из больниц: постоянно какие-то процедуры, специальные терапии, диагностические осмотры и бесконечная сдача анализов. Однако все лекарства, операции на открытом сердце — все оказалось бесполезным. Так что о какой-либо справедливости говорить не приходится.

Жизнь полна чудес, но справедливость не входит в их число. Сказал это мне дед, но Энн, как никто другой, знает, насколько точны эти слова.

* * *

Половина десятого вечера, я сижу в машине у дома, пытаясь собраться с мыслями. Понимаю, что Эмили, наверное, уже начала волноваться, но ничего поделать не могу. В обычный рабочий день я вернулся бы домой целых три часа назад, но, когда я уходил с работы, позвонила Эмили и сказала, чтобы я подъехал к ней в больницу: «Появились новости». От новостей хорошего ждать не приходится, и этот раз не стал исключением.

Мы с Эмили вышли из больницы почти полтора часа назад, решив, что нам необходимо поговорить с Бри и Кейдом, как только вернемся домой.

Она отправилась прямо домой.

Я сделал крюк.

Не собирался никуда ехать, но, когда свернул на Сансет-стрит и увидел запотевшие окна клуба Шервуда, так и потянуло заглянуть туда. Я не был в бассейне четыреста семьдесят дней, почему бы сейчас не вернуться. Однако внутрь я входить не стал. Достаточно заглянуть в окно. Там тренировалась команда пловцов — словно торпеды, они разрезали водную гладь дорожек. Энн тоже должна была бы быть здесь, впереди всех, но вместо этого она лежит в больнице, пытаясь справиться с самой ужасной новостью, которую только себе можно представить.

В кармане звонил телефон, пока я стоял у окна. Эмили. Наверное, гадает, почему я так задержался. Трубку я не взял.

Я наблюдаю за пловцами до окончания тренировки, потом медленно шагаю назад к машине. Еще полчаса бесцельно катаюсь по городу, погрузившись в тяжелые раздумья, — столько всего навалилось. Я имею в виду болезнь Энн. Разумеется, она не виновата, но ее болезнь как обух по голове. Финансовые затраты огромны, но заботило не это — я готов влезть в любые долги, только бы мой ребенок выжил. Наши отношения с Эмили стали, мягко говоря, натянутыми, именно поэтому я и не спешил домой.

Создается впечатление, что между нами пролегла гигантская трещина, которую ни один из нас не хочет преодолеть. И с каждым новым днем пропасть становится все шире. Мы говорим о том, что следует заделать эту брешь, притворяемся, что предпринимаем попытки сократить это расстояние, но, получая все более удручающие новости о здоровье Энн, мы, похоже, еще больше отдаляемся друг от друга.

Я смотрю на часы. Без двадцати десять. Эмили только что выглянула в окно. Она знает, что я приехал, и нет смысла дальше оттягивать. Кроме того, дети имеют право узнать, что происходит, прежде чем лечь спать.

— Присаживайтесь, ребята, — с серьезным видом говорю я, вешая пальто в шкаф.

— И ты не привез Энн домой? — спрашивает Бри. — Я думала, она едет с тобой в машине.

Эмили хлюпает носом, вытирает его:

— Не сегодня, Бризи.

Я встречаюсь взглядом с женой.

— Ты ничего им еще не говорила?

Она качает головой.

— А сейчас что с ней не так? — Кейду всего одиннадцать, он только-только перешел в пятый класс. Он обычно говорит то, что думает, поэтому я редко удивляюсь его прямоте.

— Присядьте, — вновь повторяю я.

Бри первой шлепается на диван. Она всего лишь на три с небольшим года младше Энн, но они такие разные. В тех случаях, когда Энн поступала как относительно взрослый человек, Бри зачастую вела себя как ребенок. Энн для своего возраста среднего роста, Бри всегда была сантиметров на пять выше сверстников. Энн любит длинные волосы, Бри предпочитает короткие. Энн — спокойная, а Бри… наоборот. Энн предпочитает все хорошенько обдумать, прежде чем принимать решения, в то время как Бри бросается в омут с головой, поддавшись мимолетному порыву, а потом разбирается с последствиями.

Нельзя сказать, что Кейд какую-то из сестер любит больше, но он точно знает, на кого в каких ситуациях может рассчитывать: если нужна поддержка — на Энн, если затеваешь какую-то шалость — Бри охотно примет в ней участие. У Энн хорошо развит инстинкт наседки, так что Кейду даже не нужно было звать на помощь. Помню, как однажды, когда он еще ходил в садик, а мы с Эмили были на работе, Кейд спрыгнул со второго этажа нашего дома с мусорным пакетом вместо парашюта. Кто как раз вовремя прибежал к заднему ходу, чтобы подхватить его? Энн. А кто вступился за него, когда он в первом классе ввязался в драку с четвероклассником Риком Кирпичом? Энн. И позже в том же году, когда Кейд решил, что весело было бы поиграть с машинкой на оживленной дороге у нашего дома, кто оттащил его за шиворот в безопасное место, едва не попав под колеса автофургона? Кто же еще, как не Энн?

На помощь всегда приходит Энн, а безрассудные идеи, которые чреваты для Кейда всякими неприятностями, почти всегда принадлежат Бри.

— Делл, ты как себя чувствуешь?

Вопрос Эмили дает мне понять, что я просто смотрю на Бри и Кейда, не произнося ни слова. Я киваю, мол, все хорошо, делаю глубокий вдох и, тщательно подбирая слова, объясняю, что врачи видят, что в обоих желудочках Энн все увеличивается фиброз — разрастание волокнистой ткани, а функции сердечной мышцы продолжают ухудшаться, что грозит остановкой сердца.

— Ее подержат до утра, чтобы сделать дополнительные анализы, — наконец мрачно произношу я. — В основном потому, что опять возникло нарушение ритма.

— И что это означает? — спрашивает Бри. — Конкретно, простыми словами… чтобы даже до тупицы дошло.

— Да, — поддерживает Кейд, тыкая в сестру, — чтобы дошло и до меня, и до Тупицы.

Эмили качает головой, вздыхает, но потом слезы наворачиваются у нее на глаза, от чего они кажутся стеклянными, и она отвечает без утайки:

— Это значит, что ее сердце не лечится… и, вероятнее всего, никогда не вылечится. Ей необходима пересадка. И чем скорее, тем лучше.

Мы слишком часто обсуждаем с детьми эти вопросы, и они отлично знают, что пересадка — это очень сложно и опасно.

«Только в крайнем случае, — время от времени убеждали мы их, когда возникала эта тема. — Риск высок, а результат не всегда благоприятен».

На меня накатила волна ужаса, я подался вперед.

— Хочу, чтобы вы, ребята, знали: несмотря ни на что — все будет хорошо. В конечном итоге это наилучший выход для Энн, а значит, мы должны радоваться. Врачи постоянно делают пересадки, волноваться не о чем. — Легко сказать… Надеюсь, что так оно и есть. — Но это означает, что в ближайшие несколько месяцев понадобится и ваша помощь. Точнее сказать, от вас потребуются две вещи. — Я выдерживаю паузу, чтобы убедиться, что меня все слушают. — Мир и спокойствие. Через пару недель занятия в школе закончатся, и мы не можем допустить, чтобы вы скакали, как мартовские зайцы. Сейчас, как никогда, важно оградить Энн от стрессов, чтобы она спокойно дождалась операции. Ее сердце в буквальном смысле может не выдержать, если ей придется столкнуться с вашими… назовем их выходками.

Как ни ненавистно это признавать, но не мне говорить о мире и покое в семье. Или выходках, коль на то пошло. До того как у Энн начались проблемы со здоровьем, мне хотелось думать, что я вполне достойный муж и отец — спокойный, заботливый, со мной не соскучишься и все такое. Но эти почти восемнадцать месяцев, когда мы находились в подвешенном состоянии неопределенности, имели свои негативные последствия. Бывает, я срываюсь на детей по пустякам, например когда кто-то случайно проливает на пол воду или забывает слить воду в туалете. Пару раз я слышал, как Эмили пыталась за меня вступиться, объясняла, что я очень устаю на работе, но нам обоим прекрасно известно, что меня гложут не только проблемы на работе. Эта пропасть, что пролегла между мной и Эмили, не дает мне покоя. И жене тоже. Иногда мне кажется, что наш мир сузился до одной Энн и в нем больше нет места друг для друга. Мы оказались эмоционально истощены. Мы продолжаем играть роль родителей, но почему-то забыли, что мы муж и жена. В результате отношения все ухудшаются, все чаще случаются срывы: крики, ссоры, недовольство, жалобы — то у одного, то у другого.



— Ладно, — решительно заявляет Кейд. — Мы будем поласковей. Ради Энн.

Эмили одобрительно кивает.

— Ей просто нужно отдохнуть и расслабиться — «остыть», как вы, подростки, говорите, — и немного подождать, пока врачи не подберут нужное сердце. И будем надеяться, что все наладится. — Она бросила на меня короткий взгляд, но тут же отвернулась.

Она имела в виду, что «наладится у Энн» или «наладится у всех нас»?

— А когда оно прибудет? — интересуется Бри.

Я только пожимаю плечами:

— Сложно сказать. Энн стоит на очереди на пересадку, поэтому остается только ждать. Может пройти месяц, пока не найдут подходящего донора, возможно, придется ждать дольше. Но врачи очень надеются, что это случится до конца лета. Если пару месяцев ей удастся избежать волнений, все будет хорошо. Но чем дольше ищут донора, тем больше риск… Нет, будем молиться, что донор найдется.

— И что нас ждем этим летом? — хнычет Бри. — Сидеть дома и ничего не делать, и все потому, что Энн ничего делать нельзя?

Бри не злая девочка, но сейчас у нее такой период в жизни, когда она знает, что Земля вращается, только еще не осознала, что это вращение не вокруг нее.

— Не совсем, — отвечаю я. — Тут возникла одна перспектива, и нам хотелось бы узнать ваше мнение. Как известно, здоровье вашей прабабушки ухудшилось. Сейчас она постоянно пребывает в доме престарелых, но необходимо, чтобы кто-то присматривал за ее домом на побережье. Нам предложили пожить там летом. Сегодня мы обсудили эту идею с Энн — она с радостью готова сменить обстановку. Беспроигрышный вариант: океан, вне всякого сомнения, подействует на Энн успокаивающе, мама все лето будет рядом с бабушкой, а в вашем распоряжении, ребята, будет огромный пляж, поэтому не придется целый день сидеть дома. Что скажете?

Для Кейда больше глупости не придумать.

— Ужас!

Реакция Бри, хоть и не такая бурная, но не менее предсказуемая:

— У-у… К-с-ти, а как же мои друзья? Вы на все лето увозите меня от них?

К-с-ти. Так витиевато Бри произносит «кстати». По все видимости, в восьмом классе так модно говорить. Я как-то пытался объяснить ей, что, если говорить «кстати», людям намного проще будет ее понять, но Бри лишь закатила глаза.

— Бризи, это все ради Энн, — добавляет Эмили.

— У нас все и всегда ради Энн, — стонет Бри.

— Когда мы вернемся, твои друзья никуда не денутся, Бри, — мимоходом замечаю я. — И кто знает, может быть, они смогут к нам летом приехать. Это не так уж далеко. Я буду мотаться туда-сюда — возможно, смогу привезти парочку твоих приятелей на выходные.

— Что значит «мотаться туда-сюда»? — удивляется Кейд. — Ты с нами не останешься?

Я тут же бросаю взгляд на Эмили, но она вновь отворачивается.

— Честно признаться, — задумчиво произношу я, — это второй момент, который мы хотели бы с вами обсудить. Понимаю, что не об этом мы мечтали, но я не смогу все время провести с вами. Я останусь на день-два, чтобы вас обустроить, но потом буду вынужден вернуться в Портленд. Сейчас у меня много работы, но на выходные я, как только смогу, буду к вам приезжать.

Ненавижу обманывать детей. На самом деле мы с Эмили договорились, что нам необходимо какое-то время пожить врозь. Честно признаться… это я так решил. Эмили просто не стала спорить.

Я опять смотрю на жену. Она вытирает пылинку, попавшую в глаз, потом заставляет себя устало улыбнуться и смело убеждает детей:

— Мы и сами справимся. Самое важное — чтобы Энн немного отдохнула. Она всегда любила океан.

— Вы что… разводитесь… да? Это со-8 уж ни в какие ворота!

«Со-8» («совосемь»), как я недавно узнал, — это «сленговое», подростковое «совсем». Тут она права: развод — это уж точно «со-8 ни в какие ворота». Наверное, поэтому о разводе речи и не заводим. Это всего лишь… возможность немного отдохнуть друг от друга.

Как ни печально, но за последний год вопрос о разводе уже не впервые встает в нашей семье. Обычно он возникает после одной из наших ссор, во время тех неловких моментов, когда мы друг с другом не разговариваем.

— Господи, нет, конечно! — восклицает Эмили. — Просто… с учетом обстоятельств… и давайте не забывать, что перемены всем пойдут на пользу. Поэтому пусть ситуация и не идеальная, но, по крайней мере, на выходных мы будем все вместе.

— Точно! — вторю я, стараясь, чтобы ради детей в голосе звучала уверенность. — На все выходные, когда я только смогу вырваться. — Я смотрю на Бри и спрашиваю: — А почему ты это спросила, милая?

Она пожимает плечами:

— Не знаю. Просто удостовериться.

Эмили подсаживается к Бри поближе, обнимает дочь:

— Бризи, год на самом деле был не из легких, и неприятности не могли не сказаться на нас с папой. Но мы очень сильно любим друг друга. Поэтому, кроме здоровья Энн, не стоит ни о чем тревожиться.

Бри кивает в знак понимания, но я не уверен, что она «купилась».

— Что ж, ладно. — Она на минуту задумывается, а потом продолжает: — Новый вопрос. А ничего, что Энн будет так далеко от дома, когда появится для нее сердце?

Я смотрю на Кейда, которому становится немного не по себе. Ему всегда непросто вот так мимоходом говорить о сердцах. За словами сестры скрывается откровенная правда, которую он в полной мере осознал лишь недавно: донорское сердце «появляется» только тогда, когда его хозяину оно больше не нужно. Несмотря на то что он настоящий одиннадцатилетний «мужик», ему явно не по себе от этой мысли.

— Врачи уверяют, что ничего страшного, — объясняю я. — У Энн постоянно находится пейджер. И если нам поступит сигнал… когда нам поступит сигнал — нам просто будет необходимо за пару часов добраться до больницы. Кэннон Бич от нас всего в 120 километрах, у нас есть даже запас времени. В большинстве случаев донору искусственно поддерживают жизнедеятельность, и до нашего приезда забор сердца производить не станут. В худшем случае, если возникнет необходимость, за Энн пришлют машину «скорой помощи». Но врачи уверяют, что польза от отдыха на побережье океана во много превышает риск того, что Энн будет находиться не так близко от больницы.

От меня не ускользает, как Кейд непроизвольно морщится, когда я говорю «забор», как будто мы рассуждаем о сборе овощей на огороде.

Повисает молчание, потом Эмили негромко произносит:

— Кейд, тебя что-то волнует? Рассказать не хочешь?

— Об Энн думаю. Иногда она действует мне на нервы и все такое, но… я все же надеюсь, что с ней все будет хорошо. — И тут же задает вопрос: — Мам, с ней же все будет хорошо, правда?

Глаза Эмили вновь наполняются слезами. Она на секунду опускает глаза, потом смотрит на сына.

— В жизни, Кейд, ничего гарантировать нельзя. Поэтому и я не могу ничего обещать. Ситуация не безнадежная, но и радужной ее тоже не назовешь. — Она замолкает, чтобы собраться с мыслями. — Энн понимает все возможные последствия и изо всех сил пытается справиться с трудностями. Скажу тебе одно: я не хочу потерять дочь. Приходится надеяться, что где-то ждет сердце, которым будет готов поделиться тот, кого призовет к себе Господь. Когда мы поедем на побережье, нам нужно будет всего лишь любить Энн и позволять ей наслаждаться этой любовью, окружить ее так необходимым ей покоем. Все остальное — в руках Всевышнего.

— Мам… — нерешительно произносит Кейд, как будто не зная, как озвучить свои чувства. — Надеюсь, что у Него крепкие руки!

Глава 2

Бри

Вся моя жизнь — солнечное затмение. Когда-нибудь наблюдали затмение? Когда Луна проходит между Землей и Солнцем, заслоняя весь восхитительный свет. Вот так и моя жизнь. Я — Солнце, а Энн — Луна, которая всегда меня заслоняет. Не то чтобы я не сочувствовала ей в нынешней ситуации, просто не могла дождаться, когда придет мой черед светить.

Мама с папой уверяют, что у меня «синдром среднего ребенка». Как-то я посмотрела в словаре, что это означает, но не уверена, что страдаю именно этим синдромом. По-моему, у меня скорее синдром «недооцененного ребенка». Такого определения нет, я сама его придумала — именно так я себя иногда чувствую.

Но, думаю, я бы не удивилась, если бы у меня действительно обнаружился этот «синдром среднего ребенка». Я к тому, что все во мне так и вопит — «средняя»! Даже имя расположено посредине, и не случайно. Родители дали нам имена в алфавитном порядке — Энн, Бри и Кейд[1]. Хотя в последнее время папа стал шутить, что в действительности назвал нас по оценкам, которые мы получаем в школе[2]. Когда он сказал об этом, я смеялась, но оглядываясь назад, теперь не нахожу это таким уж смешным. Ладно. Надо радоваться, что меня не назвали Евой. И к-с-ти, папу зовут Делл — с большой жирной буквы «Д»[3] — вот такая ирония судьбы.

Воскресенье, до вечера далеко, я просматриваю почту… с утюгом и острым столовым ножом.

— Ты что делаешь? — в дверях стоит Кейд, не сводя глаз с меня и инструментов в моих руках.

Так и знала, что нужно было запереться в ванной!

— Я все расскажу маме с папой! — вопит он, когда наконец-то складывает два и два. — Ты действуешь исподтишка!

— Я не исподтишка! Меня просто все достало. Но ты еще слишком мал, чтобы понять. — Я знаю, что он терпеть не может, когда его называют «маленьким» и «тупым», но иногда мне нравится его дразнить.

— Заткнись.

— А что такое? Это правда. Иногда, когда людям скучно, они совершают вещи, которые кажутся сделанными исподтишка, даже если это совершенно не так. Черт, если бы не скука, как и миллион дней подряд, я бы даже не потрудилась за почтой сходить. — Я замолкаю и улыбаюсь. — И все из-за тебя, Кейд. Нянчить тебя — это такая скука! Ты сам меня к этому подтолкнул.

— Заткнись! — вновь заорал он. — Я уже не ребенок, а ты мне не нянька. — Он кивает на письмо в моей руке. — Открывай уже.

Письмо из школьного округа, адресованное родителям Энн Беннетт. Оно пришло по почте вместе с кучей медицинских счетов, оплату которых родители с радостью бы отсрочили, поскольку они уже и так просрочили платежи по предыдущим.

Я поддеваю ножом запечатанный край конверта и осторожно открываю его.

Потом читаю и скриплю зубами.

— Должно быть, это шутка! Почему все внимание ей?

— Что там пишут?

Я откашливаюсь, чтобы прочитать самым надменным голосом, потому что именно так это письмо звучит в моей голове.

— Слушай: «Уважаемые мистер и миссис Беннетт. Мы с радостью сообщаем вам, что Энн выбрали Студенткой года. Мы прекрасно отдаем себе отчет, что за минувший год она столкнулась с существенными трудностями, но это лишь преумножает значимость ее заслуг. Настоящим подвигом является то, что ей удалось в течение двух семестров получать отличные оценки, самостоятельно обучаясь дома. Мы верим, что ее успех — это отражение преданности образованию… Ля-ля-ля. Мы надеемся, что вы сможете присутствовать на банкете в конце года, где ее наградят… Ля-ля-ля». — Я швыряю письмо на стол, чтобы дать Кейду понять, насколько я расстроена. — Где это видано? Прогнила вся система образования. Она даже в школу не ходила, а ее выбирают Студенткой года! Ты же знаешь, я тоже хорошо учусь. В основном. Черт побери, мне нужно медаль дать за то, что я постоянно ее терплю. Так ведь?

— Наверное.

— Так нечестно. Только потому, что она больна, ей все преподносят на блюдечке. Тьфу! Ненавижу ее.

— Правда?

— Да! — Но тут же осаждаю коней. — Может быть, ненавижу — это сильно сказано, но недолюбливаю — это точно.

За что я должна любить сестру? Мне кажется, что я ее люблю, но где-то в глубине души. Разве этого не достаточно? Но за что я должна к ней хорошо относиться? Могу поклясться, что относилась бы к ней гораздо лучше, если бы ее проблемы со здоровьем не затеняли всех моих достижений!

Моя жизнь — солнечное затмение.

Я аккуратно складываю письмо, прячу назад в конверт и заклеиваю его. В глубине души я надеюсь, что она заметит, что письмо распечатывали, поэтому мне не придется делать вид, что я удивлена или обрадована, когда она сообщит радостную новость.

Через несколько часов из больницы возвращается Энн — в новых пушистых розовых фирменных тапочках. У моей лучшей подруги, которой повезло быть единственным ребенком в семье, точно такие же тапочки, только голубого цвета — моя мечта. Я не могу сдержать стон, когда вижу подобные на ногах у Энн.

— Мам, я на прошлой неделе показывала тебе в магазине именно эти тапки! Я сказала, что это был бы хороший подарок, но я имела в виду не для Энн. — И тут же выплескиваю свое раздражение на объект родительской щедрости: — Невероятно! Всякий раз, когда ты едешь к врачу, возвращаешься домой с обновкой. А что получаю я? Бесконечную роль няньки — вот что! Со-8 ни в какие ворота! Я даже с подружками увидеться не могу, потому что постоянно торчу дома с Кейдом!

— Ой, прости, что я родилась с никудышным сердцем, — отвечает Энн, и щеки у нее пылают. — Возможно, тебе станет полегче, когда я умру.

— Девочки! — резко обрывает мама. — Довольно! И ты, Энн, не умрешь. Получишь новое сердце, поэтому не говори глупостей.

Папа несет рюкзак Энн, чтобы ей самой не приходилось поднимать тяжести. Ничего удивительного; ей даже пальцем шевелить не нужно. Папа поставил рюкзак на стол и сердито взглянул на меня:

— Забыла, о чем я просил вчера вечером, юная леди? Мир и спокойствие. Никаких ссор. Точка. Особенно с Энн.

Я театрально закатываю глаза. Самое интересное, что Энн тоже.

— Я живу не в безвоздушном пространстве, — говорит она. — Если Бри желает выплеснуть свои эмоции, я не возражаю. Лучше, если я буду знать, как она на самом деле ко мне относится.

— А я возражаю, — отвечает папа. — Семья может — и хочет — поддержать тебя в трудную минуту. Не так ли, Бри?

— Так, — бормочу я.

— Отлично. Ты ничего не хочешь сказать своей сестре?

Я-то не хочу, но в конце концов произношу:

— Прости, Энн. Я… это… мне нравятся твои тапочки. Может быть, когда-нибудь и у меня будут такие. Ну, если… если я сломаю себе шею или еще чего-нибудь.

Папа нетерпеливо указал на лестницу:

— В свою комнату. Немедленно. И сиди там, пока не придешь в себя.

— За что? — спрашиваю я, всплескивая руками, и бросаюсь в свою комнату. — Я же извинилась…

Глава 3

Энн

Не знаю, почему Бри так ревнует. Иногда мне так и хочется на нее накричать: «У тебя здоровое тело! Чего тебе еще надо?» Но здоровое тело — не единственное, что у нее есть. Она талантлива, у нее масса друзей, она чуткий и отзывчивый человек. Я могу продолжать и продолжать. И тем не менее она неожиданно вспылила из-за каких-то дурацких тапок, которые мама купила мне на распродаже, чтобы я хоть немного порадовалась после того, как узнала, что мне необходима пересадка сердца!

Неужели она не понимает, что я бомба с часовым механизмом, которая только и ждет, чтобы взорваться? Что я могу никогда не получить нового сердца? И даже если мне найдут подходящего донора, мой организм может его отторгнуть?

Я люблю Бри, но иногда она действует мне на нервы. Жаль, она не понимает, что это я должна ей завидовать. Ей нужны мои тапки, но мне хочется оказаться на ее месте. И все же я никогда не пожелала бы Бри своих проблем. Ее потенциал не должен пропасть впустую. Если вдруг она умрет от сердечного приступа, многим будет ее не хватать. Если это случится со мной, сомневаюсь, что кто-нибудь почувствует разницу.

* * *

Я сижу одна в гостиной, когда за спиной появляется Кейд и заглядывает мне через плечо:

— А что это?

Я поднимаю вверх предмет, чтобы он рассмотрел получше.

— Мой пейджер. Что-то вроде палочки-выручалочки. Я не должна расставаться с ним ни днем ни ночью, пока мне не найдут новое сердце.

— А почему просто не позвонить на сотовый?

— У пейджера лучше сигнал. До меня можно дозвониться всюду, даже если рядом не будет вышки сотовой связи.

Кейд зачарован пейджером, поэтому я позволяю ему его подержать. Он аккуратно берет его в ладони, словно птенца. Пейджер полностью черный, размером с ладонь, с одной стороны клипса для пояса, с другой — цифровой дисплей для текстовых сообщений.

— Клёво! — восхищается он.

— Откровенно говоря, ничего в этом клёвого нет.

Это сложно выразить словами, но я изо всех сил пытаюсь объяснить ему, что с тех пор, как мне его выдали, в животе у меня образовалась пустота. Я постоянно смотрю на пейджер, думаю о том, что он может начать вибрировать в любой момент, но, когда он молчит, это невероятно действует на нервы. Я ни на секунду не могу расслабиться, когда он рядом, но и без него я, наверное, спокойной оставаться бы не могла, потому что волновалась бы о пропавшем пейджере. Вот такая невезуха!

— Ты поэтому постоянно смотришь на него? — интересуется Кейд. — Надеешься, что он завибрирует.

— Нет. Я просто думаю, как… не бери в голову. Ты подумаешь, что я дура.

— Нет.

— Да. Подумаешь. Я знаю.

Кейд садится, расправляет плечи:

— Не подумаю! Крест на сердце, или чтоб я сдох!

Его клятва больно ранит меня, я даже не пытаюсь скрыть свои чувства. Брат тут же извиняется, обещает больше никогда такого не говорить.



Я секунду обдумываю его слова, потом говорю, что извиняться не стоит, потому что сама тысячу раз давала подобные клятвы. И никогда не задумывалась, что они означают. Есть в них что-то нездоровое.

После короткого молчания я решаю ответить на его вопрос, чтобы сменить тему. Забираю пейджер и осторожно держу его на ладони.

— Я думала… он такой же, как я, — негромко признаюсь я. — Простой. Пассивный. Все, что он делает, — лежит и ждет, когда что-то случится.

Кейд кажется сбитым с толку.

— Это ты похожа на пейджер?

— Угу. Я видела, что врачи в больнице ходят с модными пейджерами — гладкими, полированными. А мне дали черный. Ничего стильного, скукота одна.

Я не пытаюсь быть слишком самокритичной… скорее отдающей себе отчет. Не секрет, что я предпочитаю избегать риска. Если не считать плавания, мне всегда было сложно справляться с вызовами судьбы. В этом смысле я совершенно не похожа на сестру — о ней не скажешь, что она ищет легких путей.

Неужели плохо, когда тебя считают надежной и предсказуемой? Или лучше быть как Бри — беззаботной и импульсивной?

Мне нравится быть такой, какая я есть, но иногда я задаюсь вопросом. Может, хоть раз, вместо того чтобы играть роль хозяйки праздника, было бы неплохо стать душой общества?

Кажется, Кейд удивился, что я назвала себя — и пейджер в придачу — скучными.

— Так поменяй его, — посоветовал он.

— Я не могу просто заявиться в больницу и попросить другой пейджер.

— Нет. Я имею в виду, измени этот. Покрась его или еще что-нибудь. Чтобы он не был таким скучным.

— А можно? — Признаюсь, я чувствую себя глупо, когда задаю этот вопрос своему братцу-простофиле, но вопрос этот скорее риторический.

— Ты у меня спрашиваешь? Мне всего одиннадцать. Но если это твой пейджер… — окончание мысли подхватил ветер. Наверное, Кейд надеялся, что она (эта мысль) упадет где-то на благодатную почву и пустит корни.

Так и происходит.

Несколько секунд я не свожу глаз с Кейда, потом смотрю на пейджер, потом опять на Кейда.

— Знаешь что? — наконец произношу я. — Поменяю я… пейджер. Будь здесь.

Без лишних слов встаю и выхожу из комнаты. Через несколько минут возвращаюсь с шестью или семью бутылочками лака для ногтей разных цветов. Кейд сидит без носков, поэтому тут же прячет под себя ноги — однажды я накрасила ему ногти на ногах, чередуя розовый и фиолетовый цвета. Приятели до сих пор дразнят его из-за этого. Следующие двадцать минут я методично наношу лак, пока на черной поверхности пейджера не появляется разноцветный рисунок.

— А кого ты рисуешь? — спрашивает Кейд, когда на пейджере вырисовываются очертания лица, а по бокам и сзади — перламутровые пятна.

— Просто лицо, — отвечаю я. — Друга. Который будет смотреть на меня, пока я не получу новое сердце.

В итоге у моего перламутрового друга блестящие оранжевые волосы, лавандового цвета глаза, ярко-розовые губы и зубы цвета ванили. Последний штрих — рубиновое сердце в правом нижнем углу пейджера, где находилась бы грудь у нарисованного человечка.

— Наверное, я назову его Пейдж.

— Круто! — восхищается Кейд, когда я даю ему посмотреть поближе.

— Да, — отвечаю я, ощущая чувство гордости за свой поступок. Но тут меня пронзает страшное предположение. — Папа меня убьет.

— Нет. На минуту он рассердится. Но тебе все равно ничего не скажет. Ты в неприкосновенности, по крайней мере до того времени, пока тебе не сделают пересадку.

Кейд прав. Мне сходит с рук почти все, потому что папа с мамой никоим образом не хотят меня расстраивать. Это приятно, но я знаю, что иногда это невероятно злит Бри и Кейда, потому что им спуску никто не дает.

Я опускаю Пейдж и рассеянно отвечаю:

— Да… пока не сделают.

Я уже намереваюсь встать и отправиться в свою комнату, как меня останавливает приглушенный всхлип по ту сторону двери.

— Что это?

Кейд выглядит озабоченным.

— Кажется, они опять ссорятся, — шепчет он.

Через несколько секунд хлопает дверь, потом еще раз. И тут же в гостиную решительно входит отец, за ним следом мама. Он вне себя. Она плачет.

Он направился к гардеробной, схватил куртку. Она спешит ко входной двери, чтобы преградить ему путь.

Кажется, никто из них не замечает, что мы замерли на диване и наблюдаем за разворачивающейся драмой. Если бы у нас был попкорн, это бы походило на кино. И в сценарии было бы написано следующее:

Мама (со слезами на глазах). Я даже поговорить с тобой спокойно не могу. Ты постоянно злишься! Я всего лишь сказала, что было бы неплохо, если бы ты хоть немного помогал по дому.

Папа. Но как ты это сказала! Как будто постоянно обвиняешь меня в том, что я ничего не делаю! Ты же знаешь, как много я работаю ради семьи.

Мама (слезы струятся по ее лицу, но она не торопится их вытирать). Я не говорила, что ты не работаешь!

Папа. Но намекала на это.

Мама. Какая глупость! Я хотела бы, чтобы ты не приходил в бешенство от моих просьб о помощи. Я не могу все тянуть одна, Делл.

Папа. А я не могу терпеть, когда ты изводишь меня каждый раз, когда я присяду на пять секунд отдохнуть, только потому что именно в эту минуту тебе что-то нужно сделать.

Мама. Если бы я тебя ни просила, никогда ничего бы и не делалось. Или мне пришлось бы делать это самой — обычно так и происходит.

Папа (надевая куртку и громко, тяжело дыша). Ты долго будешь путаться под ногами? Видеть сейчас тебя не могу.

Мама (с сарказмом в голосе). Вот именно. И когда мы поедем на побережье океана, ты не хочешь составить мне компанию, разве что (она понижает голос, чтобы передразнить его) на «всех выходных, на которые я только смогу вырваться». Признай же, что ты мог бы остаться и подольше, если бы захотел.

Папа. Вот, значит, к чему все эти разговоры… Ты затеяла со мной ссору из-за того, что я лыжи навострил, потому что злишься на меня из-за дома на побережье?

Мама. Нет, но ты слишком эгоистично распоряжаешься своим временем. Это и твоя дочь, Делл. И ты должен быть рядом не только время от времени по выходным.

Папа. Вот как?! Это я эгоист? Серьезно? Неужели ты действительно думала, что я смогу все лето провести на побережье? Эмили, у меня работа. Разве в желании остаться на выгодной работе есть что-то эгоистичное? Моя работа — и причитающаяся по ней страховка — единственное, что позволяет нам держаться на плаву.

Мама (шепотом). Ты же не хочешь приезжать. Признайся…

Папа (сокрушенно качает головой). Мне нужно ненадолго выйти. Поговорим об этом позже.

Мама (на глаза наворачиваются новые слезы). Ты куда?

Папа (смотрит на нас, потом на маму). Гулять.

Ненавижу, когда они ссорятся. Жаль, что я не могу встать и выбежать за дверь, чтобы не видеть, как разваливается их брак. Но на месте меня держит сильнейший из страхов.

Страх неизвестности.

Страх неизвестности того, что ждет нашу семью в будущем.

Глава 4

Эмили

Туннель. Так Энн описывала свое предсмертное состояние — как будто летишь вниз по очень темному туннелю, а света в конце не видно. Она уверяла, что понимала, что происходит — что она умирает, — и пыталась разглядеть свет в другом конце туннеля. В конце концов забрезжил серебристый огонек. И тут же она почувствовала абсолютный покой и поняла, что все будет очень хорошо. А потом, без предупреждения, ее рвануло назад в мучительную пасть жизни, где было много света, но и почти столько же боли.

Больше она об этом не заговаривала, но я постоянно думаю о «туннеле». Может быть, потому, что именно сейчас, в худшие дни моей жизни, я сама нахожусь в похожем туннеле и ищу выход. Вокруг меня так часто сгущается темнота, рожденная из беспокойства, страха и разочарования всем, что есть в моей жизни, что, кажется, исход печален. Все, что мне нужно, — тоненький лучик света в конце, чтобы знать: все будет хорошо.

Что я наделала?

После ухода Делла я целую минуту стою, прислонившись к двери, опустив глаза и не говоря ни слова. Я знаю, что на меня смотрят дети — Энн с Кейдом сидят на диване, а Бри стоит вверху на лестнице, — но не могу заставить себя посмотреть на них. Должно быть, они очень расстроились.

Разве в семье любовь не главное? Неужели мы друг друга не любим? Тогда почему так тяжело? Почему я так устала? Почему мне грустно? Одиноко? Почему я убита горем?

И чувствую себя виноватой.

Делаю глубокий вдох, чувствую, как расширяется грудь, потом сжимается. Воздух рождает в моей душе крошечный лучик надежды, что когда-нибудь каким-то чудом все останется в прошлом.

Мы справимся. Обязаны справиться.

Наконец я расправляю плечи и поднимаю взгляд на детей.

— Простите, ребята. — Голос мой еще дрожит. — Особенно ты, Энн. Но, пожалуйста, не волнуйтесь о нас с папой. Это простое недопонимание.

— Конечно, мама. — Сложно сказать, то ли Энн соглашается со мной, то ли с сарказмом выражает свои сомнения относительно моих слов. Не важно.

Я вздергиваю подбородок и объявляю:

— Утро вечера мудренее. — Затем нарочито медленно направляюсь в сторону своей комнаты. Проходя мимо дивана, одними губами произношу: — Надеюсь.

В спальне тепло, но сама постель холодна. И остыла она не сегодня. Канули в лету те времена, когда мы целовали друг друга на ночь и желали спокойной ночи, а потом засыпали, как одно целое, обнявшись, обмениваясь друг с другом теплом тел. Теперь мы молча выключаем свет, тут же разворачиваемся к своему одинокому краю матраса и лежим без сна — ни один из нас даже пальцем ноги не решается нарушить невидимую границу посредине. Мы больше похожи на боксеров, каждый из которых в своем углу ринга ждет удара гонга, чтобы начать бой, чем на любящих людей, ждущих хотя бы намека на нежность. Я знаю: если бы он захотел, мог бы дотянуться до меня, а я до него, — но в последнее время никто из нас подобного желания не выказывает.

Сегодня я, насколько достает, протягиваю руку через холодную постель, надеясь коснуться его плеча… но я знаю, что это обман. Если бы он лежал рядом, я не была бы такой дерзкой. Лежала бы на своей половине кровати, одна, в ожидании, что он захочет меня… но этого бы так и не сучилось.

Уже почти час ночи, а Делл так и не вернулся домой.

Когда он уходит, я не могу спать. Я волнуюсь за него. Хочу, чтобы он был рядом, даже когда мы ссоримся.

Ссора во сто крат лучше безразличия!

А преодолевать непохожесть… во сто крат лучше, чем ссориться.

Жаль, я не знаю, что сказать или сделать, чтобы мы выбрались из этой колеи.

Жаль, я не знаю, как дать ему понять, что мы не сломались, а просто прогнулись.

Как бы мне хотелось, чтобы он вернулся домой, вошел в спальню, крепко обнял и просто… любил меня. Как раньше. Клянусь, я бы извинилась! И ответила бы ему.

В четверть второго я слышу, как открывается входная дверь, потом закрывается. Шаги по коридору. Затихают у дверей нашей спальни. Открывается дверь, входит тень Делла.

Тень подходит к его половине кровати, раздевается в темноте, ныряет под одеяло.

— Не спишь? — шепчет он.

— Нет.

— Прости за вечер.

— Ты тоже.

Повисает продолжительное молчание.

— Значит… у нас все хорошо?

Разве?

— Наверное.

Очередное молчание.

— Спокойной ночи, Эмили.

— Спокойной ночи.

Вот и все. Ни поцелуя. Ни объятий.

Постель осталась холодной…

Глава 5

Кейд

Когда я прихожу в школу, у парадного входа стоит директор.

— Эй, дружище! — восклицает он. — Неужели за повязкой на глазу скрывается сам господин Беннетт?

— В точку, господин директор.

Директор Смитти — хороший парень. Мне будет не хватать его в следующем году, когда я перейду в среднюю школу. Он инициатор «тематических дней» как веселого способа «попрощаться с очередным школьным годом», как он любит приговаривать. Поэтому каждый день в течение последней учебной недели имеет свою тематику. В понедельник, например, день «Смастери себе шляпу». Чтобы доказать, что круче всех, я надел гигантское сомбреро из картона и обрезков линолеума, которые нашел в подвале; плюс клейкая лента для герметизации трубопроводов и ярко-голубой клей с блестками, который я обнаружил в коробке с маминым рукодельем. Веселее всего было то, что шляпа торчала в стороны на полметра от моей головы и задевала находящихся рядом, когда я поворачивался. Во вторник, в «Пижамный день», я стащил у Бри одну из розовых ночных рубашек и надел ее поверх футболки и шортов. Не успел я миновать кабинет заместителя директора, как старый пердун с кривыми зубами отвел меня в сторону и заставил снять рубашку. Хуже того, он заставил меня позвонить маме (уже раз в десятый за год), чтобы она не забыла, какого «неординарного» сына воспитывает.

В среду и четверг были соответственно дни «Хождения задом наперед» и «Непарных носков», но в знак протеста против санкций «Пижамного дня» я решил участия в них не принимать. Однако сегодня — в последний школьный день — мой протест закончен. Как же я могу не участвовать в дне «Говори как пират»?

Это самый лучший день в году! И я как рыба в воде! Не прилагая особых усилий, мне удалось оставаться в образе до окончания уроков. Когда же наконец прозвенел последний звонок, я так развеселился, что решил проверить, как долго я смогу говорить по-пиратски у нас дома.

— Стой, женщина! — дерзко обращаюсь я к маме, входя в дом после того, как приехал на школьном автобусе. — Все лето я буду торчать на берегу. У тебя найдется что-нибудь пожрать?

— Эгей, кэп Кейди, — смеется она. — Добро пожаловать домой. Как прошел последний день?

— Сносно… да, сносно. А нет ли у нас печенья или еще чего пожевать? Я чертовски голоден.

— Прости, приятель. Не сегодня. Твой отец уже едет домой с сюрпризом, мне нужно подготовиться. — Она оборачивается, чтобы уйти, но на полпути останавливается. — Я кое о чем вспомнила. Мне нужно, чтобы ты отыскал спальный мешок и еще одну подушку. Я знаю, что сегодня ты будешь рад уступить свое спальное место.

— Кто-то будет спать на моей койке?

— Так точно, господин капитан. Сегодня у нас на борту «заяц». — Она подмигивает мне и спешит в свою комнату.

Что это, черт побери, означает? Какой такой «заяц»? В моей койке?

— Че-е-р-р-рт, — ворчу я, спускаясь в гостиную на первый этаж.

Бри еще не вернулась из школы, но Энн, как и обычно в последнее время, сидит на диване перед телевизором.

— Привет, Кейд, — приветствует она, когда я прохожу мимо. — Как прошел день?

Я останавливаюсь и окидываю ее подозрительным взглядом, как поступил бы любой уважающий себя пират.

— Норм!

— Что?

— Я сказал «норм». Сегодня день «Говори как пират».

— А-а-а. А разве ты все еще в школе?

Изображая Черную Бороду, я рычу:

— Это будет длиться столько, сколько я захочу!

— Как знаешь. — Она отворачивается к экрану, где идет ее дневной сериал.

Когда я через минуту выхожу из кладовки и швыряю мой любимый спальный мешок рядом с ней на диван, она лишь на секунду отрывается от телевизора, чтобы попенять мне на то, что не стоит разводить бардак, потому что мама убирает весь дом, готовясь к нашему отъезду на лето.

Я редко знаю то, чего не знает Энн, поэтому не упускаю шанса поделиться с ней новостью:

— Она убирает не перед отъездом, а потому что ждет гостя.

Теперь я полностью завладеваю вниманием сестры.

— Правда?

Черт… пираты не так говорят.

— Я к тому, что твоя старушка поймала на борту «зайца», и он будет до утра, как Машенька в сказке «Три медведя», спать в моей койке.

Глаза Энн округляются.

— Ничего себе! Ты действительно говоришь, как настоящий пират. Это немного раздражает, но у тебя классно выходит. Но теперь признайся, что ты шутишь. Неужели кто-то останется у нас ночевать? Сегодня?

— Стопудово. Она сказала: сюрприз. Не сойти мне с этого места, тысяча чертей!

— Каких чертей? Подожди. Не бери в голову. — Она отмахивается от меня и возвращается к своему сериалу.

Делать нечего, я остаюсь перед телевизором.

Когда спустя непродолжительное время возвращается домой Бри, она ложится на пол перед нами.

— Вы слышали, что к нам кто-то приезжает?

— Кто тебе сказал? — спрашивает Энн.

— Мама. А тебе не сказала?

— Нет. — Опять Энн злится из-за того, что осталась в неведении.

— А ты вообще сегодня с дивана вставала?

— Да будет тебе известно, — спокойно отвечает Энн, — что сегодня я перечитала «Энн из Зеленых Мезонинов»[4]. Целиком. За один день. Ты бы и половины не прочитала.

— Это точно, — смеется Бри, — потому что меня тут же стало бы клонить в сон.

Энн побагровела:

— Ты не можешь просто помолчать? Я смотрю кино.

Бри вскакивает с пола:

— Это уж со-8 ни в какие ворота. Не собираюсь начинать летние каникулы с того, чтобы сидеть и смотреть слащавые мыльные оперы. Кейд, ты видел, что папа купил новый мусорный контейнер?

— Да.

— Я тут подумала… пока он еще чистый и все такое… хочешь узнать, что чувствуешь, когда сидишь в контейнере, который катится с горы в парке?

— Да, да! С большого холма или с холмика?

— Холмик — для сопливых девчонок, — отвечает она, а потом едва слышно добавляет: — Холмик в самый раз для Энн.

Энн делает вид, что не слышит.

Через десять минут мы уже наверху пятидесятиметрового склона, я забираюсь внутрь контейнера, крепко держусь, а Бри толкает меня со склона. Когда контейнер летит, она кричит:

— Счастливого пути, молокосос!

Уже через тридцать метров моя голова так и грозит взорваться от вращения.

Еще через десять я взываю о помощи.

Когда я достигаю подножия холма и начинаю останавливаться, то пытаюсь — к сожалению, безуспешно — высунуть нос, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но слишком поздно. Весь мир продолжает крутиться у меня перед глазами, и я рву прямо на себя. Дважды.

Бри бежит за мной по склону холма и хохочет до слез.

Мама ничего смешного в этом не находит. Она охает, когда я, несколько минут спустя, вхожу через заднюю дверь на кухню, весь в собственной блевоте.

— Что случилось?

— Качка, — стоически отвечаю я, вытирая рот рукавом. — Пошел ко дну вместе с кораблем.

И тут ее ноздрей достигает исходящий от меня «душок».

— Боже мой, наша гостья прибудет через десять минут! Марш в душ, юноша! Дважды помойся! И не выходи, пока не будешь благоухать, как роза. — Когда я уже иду по коридору, она еще раз окликает меня: — Одежду оставь за дверью, Кейд. Я брошу ее в машинку, пока никто не унюхал этот запах.

Умытый и благоухающий, я, обернувшись полотенцем вокруг талии, шагаю по коридору. Не успеваю и двух шагов отойти от ванной, как вопит Бри:

— Приехали! Приехали!

— Кто приехал? — кричу я в ответ и припускаюсь ко входной двери.

Когда я поворачиваю из-за угла к прихожей, Бри стоит, прижавшись к стеклу.

— Папа с гостьей! — радостно кричит она, мотая головой. — Я видела, как они подъехали.

Первое, что видит мама, когда выходит к нам с кухни, — полотенце, обернутое вокруг моей талии.

— Кейд, ты чего? Ступай и немедленно оденься! Нельзя разгуливать по дому полураздетым.

В ту же секунду с первого этажа поднимается Энн и останавливается на предпоследней ступеньке лестницы.

— Это точно. Прикрой свое тщедушное белое тельце, пока мы все не ослепли.

— Сейчас прикрою, — бормочу я, — только посмотрю, кто приехал.

У маленького окошка у входной двери место только для одного человека, поэтому Бри в лицах рассказывает нам, что происходит на улице. Она старается, но выходит у нее не очень.

— Ладно… открылась дверь машины… секунду… кто такие носит? Это похоже на… нет, быть не может. Ой, вот они выходят… все еще идут… приближаются… Неужели это… Да, это… Нет… или да? — Повисает молчание — намного более длительное, чем требуется, чтобы дойти ко входной двери. Наконец Бри оборачивается: — Мам, это та, о ком я подумала?

— Да говори уже кто, — настаивает Энн.

Через секунду распахивается дверь. На пороге за четырехколесными ходунками стоит старушка с вызывающими рыжими волосами, в черных солнцезащитных очках, которые скрывают половину ее морщинистого лица, и в розовом свитере.

— Добро пожаловать! — восклицает мама. — Входите, входите!

Она подходит к стоящей на пороге старушке и перегибается через ходунки, чтобы обнять ее.

— Моя маленькая Эмили! Как ты, дорогая?

— Хорошо, хорошо. Чрезвычайно рада, что ты нашла время нас навестить. Тебе чем-то помочь?

— Можешь убрать у меня с дороги эту чертову толкалку-каталку. Мне она вообще не нужна. Хотя в самолете удобная штука. Когда видят эту ходилку, меня первую пускают на борт.

Мама ставит ходунки к стене, недалеко от меня.

— Мам, — шепчу я, стараясь, чтобы меня не заметили, — это кто?

Либо у меня плохо с шепотом, либо у старушки отменный слуховой аппарат. Она шагает через порог в мою сторону, негромко посмеивается и снимает очки, за которыми прячутся ярко-голубые глаза и морщинистые веки.

— Кто же еще? Это я! Тетушка Бев!

Пратетушка Бев, если уж быть точным, — сестра моей прабабушки. Мне известно о ней лишь то, что она во Флориде. Уж не помню, где именно, но знаю: до Диснейленда от нее час пути. Родители возили нас туда три года назад, и мы остановились у тетушки Бев в компании других стариков из ее деревушки пенсионеров, вместо того чтобы снять номер в гостинице. Это было еще в те прекрасные далекие времена, когда никто не знал, что у Энн больное сердце.

— Ух ты! — отвечаю я. — Вы совсем другая.

Тетушка Бев игриво ерошит волосы у себя на затылке.

— Да уж, мне стало немного скучно в Кэннон Бич, а местный косметолог предложила перекраситься в матово-рыжий. Что ж, побуду пока такой. Если что не так, во Флориде подправлю.

Наконец-то меня осенило: тетушка Бев прилетела в Орегон навестить старшую сестру — мою прабабку, которая живет в Кэннон Бич. Она уже недель шесть там живет, присматривает за домом, ухаживает за своей старшей сестрой в доме престарелых. Теперь же, когда мы отправляемся на побережье и сможем помочь прабабушке, она возвращается к пальмам Флориды.

— С дороги посторонись, — говорит папа, переступая порог.

В каждой руке у него по внушительному чемодану. Он ставит их на пол, чтобы закрыть дверь, потом вновь поднимает и обходит Бев.

— Мы наверху приготовили для вас комнату. А чемоданы я оставлю здесь.

— Да храни тебя Господь. Приехал на побережье, чтобы меня забрать, потом еще мой багаж тянул. — Повернувшись к маме, она добавляет: — Я всегда говорила, что ты удачно вышла замуж. Береги этого парня, Эм, никуда не отпускай.

Мама с папой неловко переглядываются, потом он скрывается на лестнице.

— Я стараюсь, — отвечает мама едва слышно.

Бев поворачивается ко мне и щиплет за руку:

— Как ты вырос и возмужал с тех пор, когда я видела тебя последний раз, Кейд!

Ее щипок заставляет меня вспомнить, что я продолжаю стоять полуголый с полотенцем на талии.

Я опускаю глаза, чтобы разглядеть, насколько я «возмужал».

— Наверное, — соглашаюсь я, чувствуя себя не в своей тарелке. — Что бы ни означало «возмужать», я на сто процентов уверен, что после поездки в Диснейленд я ни «возом», ни «мужем» не стал.

Бев с мамой заливаются смехом. Энн с Бри тоже начинают хихикать.

— «Возмужал» означает просто «сильно вырос и окреп», — смеется тетушка Бев.

— Тебе уже давно пора одеться, Кейд, — говорит мама. — Поторопись. Тетушка Бев никуда не уедет, пока ты будешь приводить себя в порядок.

Глава 6

Эмили

— Хочешь, тоже поднимемся наверх, устрою тебя в комнате? — спрашиваю я Бев, когда Кейд рванул вверх по лестнице.

— Боже мой, нет. Сначала нам нужно наверстать упущенное.

Я киваю Энн и Бри:

— Девочки, проводите тетушку Бев в гостиную. Я принесу что-нибудь попить. Бев, хочешь пить?

— Да, но безо льда. Все не могу согреться. И хотя уже наступил июнь, до сих пор хожу в свитере.

По дороге на кухню мое внимание притягивает одна картинка в рамке. И хотя я вижу ее каждый день, уже давно не обращала на нее внимания. Сама картинка представляет собой фотографию, на которой запечатлены держащиеся за руки мужчина и женщина на фоне Эйфелевой башни. Картина уже много лет собирает пыль на комоде. Я беру снимок, улыбаюсь, вспоминая тот день, когда по почте пришла эта открытка.

Счастливые были времена

Я снимаю бархатную заднюю часть рамки, чтобы прочесть на обороте открытки надпись, адресованную мне. На французской марке штемпель почти двадцатилетней давности. Еще до нашей свадьбы с Деллом. И хотя слова я помню наизусть, не отказываю себе в удовольствии еще раз прочитать каллиграфически выведенный текст.

Моя любимая Эмили,

Привет тебе из Города любви и света! Мы с твоим дедушкой празднуем сороковую годовщину нашего брака веселее, чем праздновали двадцатую. Жизнь, прожитая бок о бок, становится все лучше и лучше! С нетерпением ждем возвращения, чтобы успеть на вашу с Деллом свадьбу. Ты нашла настоящее сокровище. Крепко держись за него. Лет через двадцать, когда у вас за плечами будет пара десятилетий брака, я представляю, как вы оба будете стоять здесь, в Париже, отмечая прожитые вместе годы. Впереди вас ждут многие-многие годы любви. До скорой встречи!

Je t’aime! — Я тебя люблю! — Бабушка Грейс.

— Я и не знал, что это открытка.

Слова застают меня врасплох, я роняю рамку на ковер. К счастью, она не разбивается.

— Кейд! Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Просто увидел, что ты здесь… стоишь грустная.

— Просто задумалась о прошлом.

— О грустном прошлом.

— Нет… о прошлом.

Откровенно признаться, на самом деле, когда он ко мне подкрался, я не столько вспоминала прошлое, сколько думала о том, что нас ждет в настоящем и будущем, которое кажется крайне неопределенным. Будущее, предсказанное бабушкой Грейс, ничуть не походило на то, как в действительности сложилась жизнь.

При мысли об этом хотелось плакать.

— Можно посмотреть? — просит он, указывая на открытку. Я протягиваю ему, и он тут же ее переворачивает, чтобы рассмотреть фотографию. — Это же бабушка Грейс, верно? А это дедушка?

— Верно.

— Бабушка такая молодая. — Он еще раз переворачивает фото и читает послание. Прочитав, отдает открытку. — Очень изящно.

— Да, изящно, — отвечаю я, изумленная тем, что он выбрал именно это выражение, которое использовал дедушка для описания всего на свете. «Как прошли каникулы, дедушка?» — «Вполне изящно». «Что скажешь о фильме?» — «За весь год не видел более изящного фильма». «Знаешь… это изящные дети. Все делают правильно, я бы сказал».

— Ты улыбаешься. Что смешного?

— Ничего. Я тебе рассказывала, что эта открытка задержалась на почте?

Он качает головой:

— Ты даже не говорила, что это открытка.

— Что ж, было это так: дедушка с бабушкой отослали ее домой из самой Франции. Наверное, она плыла на очень медленном теплоходе. Однако успела как раз вовремя — пришла в день моей свадьбы. Почтальон принес ее, когда мы выходили из дому, направляясь в церковь. Это был самый лучший подарок. — Я запнулась, вспоминая тот день — счастье и удивление от того, что открывается новая глава в моей жизни, радостное предвкушение от вступления на непознанную территорию с лучшим другом и одновременно страх неизвестности. — Я так нервничала. Как, наверное, и любая невеста. Но эта маленькая записочка от бабушки — как раз то, что мне было нужно, чтобы успокоиться. — Я опять запинаюсь, вновь беру снимок и смотрю на Эйфелеву башню. — У нас с папой и настоящего медового месяца не было, но я заставила вашего отца пообещать, что на двадцатилетие свадьбы мы отправимся в Париж. Как предсказывали бабушка с дедом. — Я почувствовала, как гаснет моя ностальгическая улыбка.

— Это же в этом году, верно?

Я киваю:

— Тринадцатого декабря.

— И?.. Поедете?

Что на это ответить? Для начала я медленно вздохнула, раздумывая над тем, насколько все… сложно. Суровая правда жизни в том, что двадцатую годовщину свадьбы, о которой я так мечтала, мы вообще вряд ли будем отмечать. И дело не только в здоровье Энн, но и в деньгах. Подобный вояж обойдется в тысячи долларов, и, пока мы завалены медицинскими счетами, об этом не может быть и речи. Но хуже всего то, что я сомневаюсь, учитывая наши бесконечные ссоры, что наш брак продержится оставшиеся до декабря полгода.

— Посмотрим, — отвечаю, а потом засовываю фотографию назад в рамку и ставлю ее на комод.

Когда мы с Кейдом входим в гостиную, где неспешно протекает беседа с тетушкой Бев, я искренне поражаюсь тому, что в восемьдесят один год у нее настолько живой ум, что она может дать фору даже Энн с Бри.

Свободное место на диванчике только рядом с Деллом. Я ставлю на кофейный столик кувшин с лимонадом и сажусь на пол.

— Значит, ты утверждаешь, — говорит Энн, — что вдруг, ни с того ни с сего, сидящий рядом с тобой парень просто протянул руку и взял твое печенье?

— Вот именно! — настаивает Бев. — Только это было не просто печенье, а одна из тех вкуснейших бисквитных печенюшек, которые я приберегала для того, чтобы в полете смотреть кино.

— И что ты сделала? — спрашивает Бри.

— Какое-то время я просто сидела, сбитая с толку. В конце концов у меня хватило смелости поинтересоваться у него, кто дал ему право воровать мою еду. А он мне отвечает: «Не понимаю, о чем вы, мадам». Как будто не он только что схрумкал мое печенье. На его усах все еще были крошки. Боже мой, я видела обе обертки — его и свою — у него на подносе рядом с арахисом! Я подождала пару минут, потом нажала кнопку вызова стюардессы. Когда она подошла, я спросила, нельзя ли мне еще печенье, потому что мое куда-то запропастилось. А еще я попросила свежего чая, поскольку свой я выплеснула на сидящего рядом джентльмена. — Она захихикала, потом продолжала: — «Не понимаю, о чем вы», — повторил сосед. А когда он опустил взгляд на свои шорты, я вылила целую чашку чая прямо ему на колени! Бедняга чуть головой обшивку самолета не пробил. Когда у него перестало дымиться причинное место, вернулась стюардесса с чаем и печеньем и сообщила мне, что меня пересадили в первый класс! — Она опять выдерживает эффектную паузу и спрашивает: — А вам известно, что в первом классе всем дают тапочки? И горячие влажные полотенца, чтобы освежиться? Надеюсь, завтра, на обратном пути, я тоже выбью себе местечко в первом классе.

— Ты ничуть не изменилась, — говорю я ей. — Та же старая тетушка Бев.

— Ключевое слово «старая», — отвечает Бев. Ее озорная улыбка неожиданно превращается в мрачную усмешку. — Я старею, Эмили. Может быть, не душой, но телом. Эти старые кости уже не то что раньше. — На лице старушки пролегает тень. — Боюсь, моей сестре намного хуже.

В комнате стало очень тихо.

— С ней совсем плохо?

До того как заболела Энн, мы ездили к бабушке Грейс раз в два месяца, а летом и того чаще. Однако в последнее время сложно выкроить время.

— Иногда она приходит в себя. Сама увидишь на следующей неделе. Временами она с нами, временами нет. Она все больше слабеет, но я хотела бы, когда сама ослабею, хоть иногда быть в своем уме. Мы с ней до сих пор могли вспоминать былые времена, даже смеяться. Возможно, все это было в последний раз. По крайней мере, в этой жизни.

— Я знаю, что она с нетерпением ждала твоего приезда. Прекрасно, что ты смогла приехать так надолго.

Бев улыбается:

— Теперь ваш черед насладиться обществом Грейс. — Она поворачивается к Кейду и хлопает по колену: — Кейд, тебе точно понравится лето, проведенное с бабушкой. Она восхитительная старушка.

— Обязательно, — обещает он.

Зная Кейда, можно с уверенностью сказать, что он ни на секунду не задумывался о том, что на побережье умирает его прабабушка. Как только он узнал, что мы едем к океану, все, о чем он говорит, — как будет весело провести все лето, играя на пляже. Он убежден, что построит самый большой в мире песочный замок, а вчера вечером нарисовал воздушного змея, похожего на чайку.

— И вы, девочки, тоже, — говорит тетушка Бев Энн и Бри, потом поворачивается ко мне: — Хотя я только что приехала, давайте поговорим о деле.

Мы с Деллом обмениваемся недоуменными взглядами.

— О каком деле? — интересуется Делл.

У ног Бев лежит ее сумочка. Она наклоняется и достает какие-то бумаги.

— Надеюсь, это вас не обременит, — говорит она, листая бумаги. — Откровенно говоря, наверное, обременит, но я надеюсь, что вы не будете против взвалить на плечи такой груз. — Она серьезно смотрит на нас. — Мне бы хотелось, чтобы вы немного привели дом в порядок. Там придется сделать косметический ремонт, если захотите его продать.

Минуту все молчат, наконец я обретаю дар речи:

— Ты о чем говоришь? О бабушкином доме?

— Да. Пока будете там отдыхать, вы не против его слегка подлатать? Мне кажется, за него удастся получить больше, если избавиться… Ты же знаешь, как она любила морскую тему. Но там все немного устарело. Стало более чем старомодным. Немного подчистить, подмазать — и я уверена, что рыночная стоимость будет вполне приличной. — Бев игриво подмигивает, как будто играет с нами, осторожно ведя по тропинке. — Мы с Грейс подумали, что вы получите намного больше, если приложить капельку старания. Но если захотите продать в нынешнем состоянии — тоже, по-моему, неплохо.

Делл крякнул, словно у него першило в горле, потом спросил:

— На что вы намекаете, говоря «если будем продавать»? Почему мы вообще будем его продавать?

Старческое морщинистое лицо Бев расплылось в широченной улыбке.

— Потому что, Делли-малыш, тебя и твою семью все любят. — Она улыбается еще шире и передергивает плечами. — Мы с Грейс все обсудили, и, учитывая, что у вас сейчас большие расходы, мы хотим, чтобы вы продали дом, чтобы смогли расплатиться. — Она протягивает ему бумаги. — Пока я была у сестры, Грейс попросила меня все оформить по закону на случай, когда… когда ее уже не станет. Я все сделала, как она просила, и Грейс уже переписала свой дом на вас. — Она в очередной раз замолкает, всплескивает морщинистыми руками. — Все уже оплачено и оформлено, вы вольны делать с ним все, что вздумается.

Делл, запинаясь, произносит:

— Боже мой… Вы серьезно? Боже мой…

Я говорить даже не пытаюсь. По щекам струятся слезы, я встаю, сажусь рядом с Бев на диван и крепко-крепко обнимаю ее.

Вот так нам достался дом на побережье.

И вот так в конце моего туннеля забрезжил крошечный серебристый лучик света.

Глава 7

Кейд

Первый полноценный день летних каникул. Неужели нельзя поспать подольше?

Наверное, нет, потому что просыпаюсь от шлепанья тапочек старушки, когда она спускается по лестнице.

Когда я открываю глаза, тетушка Бев крадется на цыпочках в ярко-зеленой пижаме и розовых кожаных мокасинах. Она замирает, когда замечает, что я проснулся.

— Прости, — шепчет она.

— За то, что разбудили? Или за то, что заняли мою койку?

— Бог мой, — смеется она. — Я и подумать не могла, что в семье пират. Да к тому же такой отважный. — Бев тычет в меня костлявым пальцем. — Но и я не робкого десятка, так что берегись. — Она опять смеется, потом спрашивает: — Есть хочешь? Черт, ты же взрослый парень. И всегда хочешь есть.

Она обшаривает всю кухню в поисках «правильной» еды. Проверив содержимое всех ящиков, выбирает хлопья в шоколадном сиропе.

— Без молока? — спрашиваю я. Странно.

Тетушка Бев разочарованно смотрит на меня:

— Разве так говорит пират? Уверена, ты можешь по-другому.

Я на секунду задумываюсь, потом рычу:

— Эгей! А где молоко для сухой жрачки?

Она восхищенно всплескивает морщинистыми руками:

— Ты такой сообразительный для своего возраста. Держу пари, моей сестре пойдет на пользу твое общество. Ей так одиноко в доме престарелых. — Тетушка Бев скрещивает руки и смотрит на меня. — Ты же приглядишь за ней, Кейд?

— Наверное.

— Если ты пообещаешь мне позаботиться о прабабуле, я раскрою тебе тайну.

— Какую тайну?

— Которую захотел бы знать любой пират. Тайну о сокровищах.

Хитрая старушка знает, как поймать меня на крючок!

— Договорились. Я присмотрю за прабабушкой. Что за тайна?

— Обещаешь никому не рассказывать то, что я тебе скажу?

— Обещаю.

— Отлично. — Тетушка Бев наклоняется, оглядывается через плечо, чтобы убедиться, что мы одни. — На чердаке, — шепчет она, — если у тебя хватит духу туда залезть, найдешь металлоискатель — лучший, который только можно купить за деньги.

— А для чего он нужен? — шепчу я в ответ.

Кажется, она готова вот-вот рассмеяться:

— Как?.. Чтобы металл искать.

Металлоискатель — звучит круто. Но…

— А зачем мне искать металл?

— Сокровище, Кейд! С помощью металлоискателя ищут зарытые сокровища! Вы, ребята, конечно, не знали своего прадедушку, а он верил, что вокруг дома спрятаны сокровища. Именно поэтому он купил металлоискатель. Он часами пропадал на пляже, прочесывая его в надежде отыскать зарытые в песке богатства. И, по словам сестры, они с ним постоянно находили сокровища.

С каждым ее словом сердце мое бьется все быстрее и быстрее.

— И, по-вашему, там еще остались сокровища?

— Существует только один способ узнать. Но если бы мне пришлось держать пари, я бы сказала, что твои шансы обнаружить что-то ценное довольно высоки. Даже больше, чем высоки.

— Круто! — восклицаю я. — Я стану богатым.

Я всегда мечтал разбогатеть… и теперь моя мечта исполнится.

И тут до нас с тетушкой Бев доносится какой-то шум. Через секунду на кухню входит Бри:

— Вот вы где. Я думала, вы уже уехали.

— Скоро уеду, — отвечает тетушка Бев. — Но прежде мне необходима помощь.

— В чем? — спрашиваю я.

Она смотрит на часы:

— Нужно разбудить вашего папу. Он сказал, что через полчаса отвезет меня в аэропорт.

— Я пойду разбужу, — вызывается Бри. — Я все равно собиралась возвращаться наверх. Забыла снять дверь с фиксатора.

— Желаю тебе удачи, капитан Кейд, — говорит тетушка Бев, когда Бри уходит. — Настоящий пират никогда не сдается, пока не найдет своего сокровища.

— Будь спок! — рычу я. — Если там есть сокровища, я обязательно их найду. — И добавляю после паузы: — И где мои хлопья? Я голоден как волк.

Утром в понедельник я изо всех сил стараюсь радоваться тому, что мы едем на пляж, но с моими вредными сестрами это не так-то просто. Не знаю, что на них нашло, но они ссорятся по всякому глупейшему поводу. Например, из-за какой-то пары носков, которые оказались у другой в верхнем ящике. Или из-за того, чей это ободок. А иногда из-за того, кому больше идут обрезанные джинсы «Левис».

Из-за штанов! Какая глупость!

Чтобы не слушать их жалобы, я тайком убегаю к приятелю, чтобы пару часиков поиграть в баскетбол. Когда я возвращаюсь домой, мама уже упаковала мои вещи.

— Твой чемодан на кровати, — говорит она. — Снеси его сверху, чтобы быть готовым, когда приедет отец. А когда управишься, принеси и чемодан Энн. Ей нельзя поднимать тяжелого.

Энн тоже слышит мамину просьбу.

— Я не инвалид, — возражает она. — Сама могу донести свой чемодан.

— Нет, — отвечает мама. — Тебе нельзя. Кейд, делай, что тебе велели: неси вещи Энн.

Энн закатывает глаза и бормочет:

— Какая глупость!

— Это для твоего же блага. Пока ты не получишь новое сердце. Тогда все станет намного лучше. И я, если захочешь, разрешу тебе таскать все чемоданы.

Я проверяю, что же мама положила без меня в мой чемодан, и уже через секунду понимаю, что она забыла все важные вещи, которые мне могут пригодиться на пляже. Конечно, там лежат футболки, носки и белье. Но где же моя рогатка, чтобы отпугивать акул? Или бинокль, чтобы следить за китобоями? И какой уважающий себя пират отправится в путешествие без пневматического ружья, складного ножа, жидкости для заправки зажигалки, удочки? К моменту, когда папа возвращается домой, я успеваю упаковать не только это, но и многое другое.

— Поехали! — Слышу, как он кричит прямо от двери. — Не хочу попасть в пробку!

Когда я тяну чемодан по лестнице, Бри как раз расчесывается у зеркала при входе. Завидев привязанные к чемодану предметы, она говорит:

— Ты не забыл, что это не охотничья экспедиция?

— За собой следи, женщина.

Она сердито смотрит на меня, потом кричит через плечо:

— Мам! Кейд говорит как пират!

— Мам! Бри сама трусиха, новичок в морском деле, она не смеет мне указывать, как разговаривать!

— Оставь его в покое, Бри. Это само пройдет. А ты, Кейд, не обзывай сестер.

Скорчив Бри свою самую страшную гримасу, я шепчу:

— Если тебе не нравится, что я говорю по-пиратски, я буду разговаривать так постоянно, — и загружаю свое добро в машину.

По дороге в Кэннон Бич папа усаживает нас с Бри на заднее сиденье минивэна, чтобы Энн могла вольготно расположиться на сиденье посередине. Я был уверен, что длительное пребывание рядом с сестрой окажется просто нестерпимым, но в итоге оно оказалось довольно… скажем так… интересным.

Мне многое в Бри не нравится, но в одном ей не откажешь — она отлично рисует. Она единственная из тех, кого я знаю, кто действительно может что-то нарисовать. Поэтому я ничуть не удивлен, что она взяла с собой большой блокнот и маркеры, чтобы скоротать время. Но вскоре она наклоняется ко мне и шепчет:

— Эй, у меня есть идея.

Будучи одиннадцать лет ее младшим братом, я знаю, что значит «у меня есть идея». Это означает, что она задумала что-то такое, чего нам делать не следует. В данном случае речь идет о том, что у нее есть идея, как воспользоваться бумагой и маркерами помимо набросков.

— Побудь на стреме, — велит она.

Я наблюдаю, как Бри достает толстый голубой маркер и пишет послание, которое смогут прочитать те, кто едет в машинах вслед за нами.

— Подайте сигнал… если, — проговаривает она про себя слова, — вы… любите… мороженое!

Закончив писать, она прижимает записку к заднему стеклу машины. Через десять секунд идущий за нами грузовик дважды громко сигналит. Бри прекрасно знает, что папа посмотрит, поэтому поспешно убирает написанное, когда слышит клаксон.

— Почему этот сопляк нам сигналит? — почти тотчас же удивляется отец. — Я всего лишь на десять километров превышаю скорость.

— Потому что он любит мороженое, — равнодушно отвечает Бри.

— Да? Серьезно?

— Да-да, кэп, — кричу я.

Кажется, ответ его успокаивает.

Когда папа сворачивает в переулок, Бри протягивает мне маркер и бумагу, и я пишу свое первое послание: «Помаши рукой, если ты добрый человек!» Согласен, не очень умно с моей стороны, но все же нам машет крупная женщина из кабинки грузовичка.

— Она помахала! — радостно шепчу я.

Бри пытается подавить смешок:

— Ничего она не помахала, Тупица. Если только у нее не один палец на руке.

Следующая надпись моей сестры гласила: «Мне нравится ваша машина! Мигните фарами, если думаете о нашей машине то же самое». Едущий за нами «мерседес» тут же обгоняет нас, не включая фар.

Бри тут же придумала два новых послания, мне пришлось не отставать. Пару минут мне нужно, чтобы придумать очередную надпись, но в итоге я пишу: «Сестре — 17. Она нецелованная. Посигнальте, если это грустно!» Через минуту мое послание вызывает пять громких сигналов клаксона от группы подростков, едущих в ржавом «Фольксвагене-жуке».

— А теперь что? — недоумевает папа, не понимая, почему ему опять сигналят. — Почему люди такие грубые?

— Это просто тупые подростки, — уверяет его Бри. — Не волнуйся, папочка, ты тут не при чем.

— Чем вы там, ребята, занимаетесь? — спрашивает мама.

— Мы просто радуемся. Все в порядке.

— Пока они не ссорятся, я счастлив, — говорит отец.

— Мне тоже нравится, когда никто не ссорится, — заявляет мама. Не знаю, имеет она в виду сейчас нас, детей, или их с папой. Судя по папиному взгляду, его заботит тот же вопрос.

Бри жестами показывает, что моя последняя надпись гораздо круче, чем ее. Не желая уступать младшему брату, она берет бумагу и ручку и вновь начинает писать. Когда заканчивает, смеется и показывает то, что написала.

— Когда я прижму это к стеклу, — шепчет она, — ты должен выглядеть испуганным. Ладно?

— Будь спок.

За нами в потоке оказывается пожилая пара в доме на колесах. Когда Бри прижимает написанное к стеклу, я делаю то, что она мне велела. Пара выглядит очень обеспокоенной. Они машут в нашу сторону и сворачивают на следующем же повороте. Как только они уезжают, мы с Бри заливаемся смехом и прячем написанное на пол под сиденье.

Через пятнадцать минут нас с мигалками и сиренами догоняют две патрульные машины.

— Потише! — восклицает Энн испуганно, вой сирен разбудил ее. — Что происходит?

У меня неистово заколотилось сердце — могу только представить, что происходит с сердцем Энн. Я нервно смотрю на Бри. Она испугана еще больше, чем я. Папа притормаживает у обочины, чтобы пропустить полицию, но через секунду я понимаю, что мы в глубокой заднице.

Патрульные автомобили с сиренами проносятся слева от нас и останавливаются, один полицейский выходит из машины. Оружие у него в кобуре, но рука лежит на ней словно приклеенная.

— Бри? Кейд? Вы мне ничего не хотите сказать? — шипит папа, когда подходит офицер.

— Н-е-е-ет… ничего, — отвечает Бри.

— Нет, — негромко добавляю я.

Папа опускает стекло и поспешно натягивает на лицо улыбку.

— Добрый вечер, офицер. Все в порядке? Я же не превысил скорость, не так ли?

Полицейский внимательно осматривает машину, каждого сидящего, но особое внимание уделяет нам с Бри.

— Куда направляетесь?

— В Кэннон Бич.

— Предъявите, пожалуйста, ваши права.

Папа протягивает ему документы.

— Дети, находящиеся в машине, ваши? — интересуется полицейский, изучая папино водительское удостоверение.

— Были мои, — нервно усмехнулся отец.

Офицеру совсем не смешно. Он просит папу открыть багажник, потом обходит машину и направляется прямо к нам с сестрой.

— Вы, ребята, знаете, почему я здесь? — спрашивает он. Голос его внушает такое же опасение, как и пульс Энн.

Я утвердительно киваю, но Бри отрицательно качает головой.

— Неужели папа опять превысил скорость? — невинно спрашивает она. — Мама говорит, что он любит надавить на газ.

— Значит, это ваш отец?

— Был моим, — со смешком отвечает Бри, цитируя слова, произнесенные отцом минуту назад.

— В таком случае, — продолжаем полицейский, — почему на 9-1-1 поступил звонок о похищении детей?

Бри непонимающе — «знать ничего не знаю» — смотрит на него и отвечает:

— Может быть, в другой машине?

Несмотря на блестящую игру сестры, я понимаю, что сейчас не время для шуток. Я роюсь в лежащих на полу бумажках и достаю листок, на котором написано: «Помогите! Нас похитили! Позвоните в полицию!»

Офицер записывает наши имена и возраст в блокнот и направляется назад к своей машине. Через несколько минут он возвращается, получив подтверждение, что Делл и Эмили Беннетт являются родителями Энн, Бри и Кейда.

— Все подтвердилось, — сообщает он отцу. — Похоже, мистер Беннетт, вам не позавидуешь — хлопот полон рот.

Папа гневно смотрит на нас в зеркало заднего вида.

— Вам и не снилось. Что нужно сделать, чтобы на пару месяцев посадить их под замок?

К счастью, полицейский не собирается предъявлять нам обвинение. Однако папа обвиняет нас в мятеже.

— Может быть, сегодня только Кейд разговаривает как пират, — говорит он, когда мы вновь выезжаем на дорогу, — но, клянусь, вы оба — дети-пираты. И это совсем не комплимент. — Он продолжает разговаривать спокойно, чтобы еще больше не расстраивать Энн, но я вижу, что он вот-вот придет в ярость. — Похищены? Наша поездка началась всего час назад, а из-за вас уже пришлось останавливаться по требованию полиции, потому что меня подозревают в похищении. — Он опять смотрит в зеркало заднего вида, чтобы удостовериться, что мы все во внимании. — Ребята, вы вообще помните, зачем мы едем на побережье?

— Да, — отвечает Бри.

— Кейд?

— Так точно, кэп.

— Отлично. Но если вы знаете почему, тогда я хочу, чтобы вы вели себя так, как будто это важно и для вас. Когда я говорил, что мы не можем позволить себе всех ваших шуточек, — я говорил серьезно. Этим летом все делается ради Энн, а не ради вас, два хулигана. — На секунду он замолкает, но продолжает играть желваками. — Признайтесь мне честно, вы готовы сделать так, чтобы это лето сработало как надо? Или мне прямо сейчас поворачивать домой?

— Делл, — негромко успокаивает мама, — не грози отменить поездку. В этом нет необходимости.

Он отрывает взгляд от дороги и недоверчиво смотрит на маму:

— Почему ты подрываешь мой авторитет? Я пытаюсь сразу поставить точку в этой истории, чтобы все лето мы не расхлебывали подобный вздор, а ты такое заявляешь.

— Тон смени, — отвечает она, даже не глядя на мужа. — Неудивительно, что дети часто разговаривают на повышенных тонах.

Папа вновь концентрируется на дороге и бормочет:

— Опять эти упреки о тоне. Я всегда общаюсь не тем тоном… — После того как пыль немного улеглась, он опять смотрит в зеркало заднего вида. — Простите, ребята, отвлекся. А теперь я жду ответа: вы готовы изменить свое поведение или мне поворачивать?

— Я готов.

— Я тоже, — щебечет Бри. — Прости, Энн. Я не хотела подвергать тебя, ну ты понимаешь… и твое сердце всем этим завыванием сирен.

Энн расплывается в улыбке:

— Шутишь? Было так весело. А какие еще надписи вы показывали в окно?

На секунду на лице Бри отражается паника, и я знаю, о чем она думает.

— Да так… ерунду всякую, — отвечает она.

— Все равно дайте посмотреть.

— Нет. Там одни глупости. Тупые просьбы попросить людей посигналить или рукой помахать.

Энн не дура. Одного нежелания Бри показать записки более чем достаточно, чтобы заподозрить, что мы что-то скрываем. К тому же ей известно, что родители, опасаясь навредить ее больному сердцу, готовы исполнить любое ее желание, поэтому Энн тут же обращается к маме:

— Мама, Бри с Кейдом не дают мне посмотреть, что еще они писали.

— Бри! — окликает мама.

— Ребята, покажите их Энн, — просто велит отец.

— Но…

— Никаких «но»! — рявкает папа, не давая Бри закончить свои возражения.

Отец искоса смотрит на маму, чтобы убедиться, что она не станет опять ругать его за то, что он повысил голос.

Я протягиваю всю кипу исписанных листов Энн. Ей хватает пяти секунд, чтобы найти плакат, посвященный ей.

— Кто это написал? — тут же вопит она. Ее лицо тут же багровеет, а это означает, что сердце работает на пределе. — Вы два ничтожества, понятно вам?

— Это написал Тупица, — тут же открещивается Бри. — Мои совершенно безобидные.

Безобидные?! Из-за твоих нас остановила полиция!

— Откуда вам вообще известно, целовалась я или нет?

— А ты целовалась?

— Не ваше дело!

— Энн, — предостерегает мама, — пожалуйста, не заводись. Сделай глубокий вдох, мы все выясним.

Лицо Энн до сих пор горит, но она делает глубокий вдох через нос, потом поворачивается ко мне и спрашивает:

— Кейд, зачем ты такое написал?

Резонный вопрос. Я на мгновение задумываюсь, прежде чем ответить по-пиратски:

— У тебя же никогда не было приятеля, и ты никогда не приводила домой жениха, чтобы поужинать или позаниматься вместе. Поэтому я решил, что ты никогда не целовалась.

— Папа! Пожалуйста, запрети ему так говорить. Он сводит меня с ума!

— Кейд, — говорит папа голосом, который означает, что терпение его на исходе, — Довольно! День «Говори как пират» официально объявляется законченным. Дошло?

Энн презрительно усмехается, тайно злорадствуя, что она, благодаря своему слабому сердцу, имеет надо мной такую власть.

— Тысяча чертей! — бормочу я, вновь поворачиваясь к окну.

— Все! Довольно! — велит мама, впервые повышая голос. — Мы только час как выехали. Пока не доедем, я требую полнейшей тишины. Кивните, если поняли.

— Следи за тоном, милая, — мимоходом говорит папа, когда мамино лицо становится пунцовым. — Неудивительно, что дети повышают голос.

Глава 8

Бри

Еще достаточно светло, когда мы подъезжаем к пляжному домику, который расположен на небольшой прелестной улочке, идущей вдоль дороги. Папа сдает задом и паркует машину сразу за стареньким бабушкиным автомобилем, отставляя открытым вид на полоску песчаного пляжа, который следующие три месяца будет служить нам задним двором. За полоской песка на гребне волны — Хейстек Рок (Стог сена), монолитная скала, устремленная навстречу садящемуся солнцу. Даже при закрытых окнах я слышала, как об нее бьется прибой.

Папа еще не успевает заглушить мотор, а Кейд уже карабкается по сиденью к двери. Держу пари, что сидящий внутри него мерзкий пиратишка не в силах дождаться того момента, когда он сможет выбраться из машины и броситься к морю, но у папы другие планы.

— Никто никуда не убегает, — предупреждает он и разблокирует двери машины, нажав кнопку, — пока не разберете вещи и не устроитесь в комнатах. — Повернувшись к маме, он спрашивает: — Эмили, ты уже решила, кто и где спит?

Только-только прозвучал папин вопрос, как Энн тут же выкрикивает:

— Чур, моя спальня внизу!

Мы достаточно часто останавливались у прабабушки, чтобы знать расположение комнат. На первом этаже хозяйская спальня и одна гостевая, еще одна спаленка, поменьше, наверху. Хозяйская спальня явно больше, но из гостевых вид на пляж красивее.

— Тогда я занимаю спальню наверху! — через долю секунды кричу я.

Кейд, явно проиграв в гонке за комнаты, в отчаянии заламывает руки:

— А где мне в таком случае спать? На полу?

— Нет, — успокаивает его мама, — будешь спать на кровати. — Она смотрит на отца, потом добавляет: — По крайней мере, бо́льшую часть времени. В хозяйской спальне до сих пор хранятся бабушкины вещи, поэтому хотелось бы пока оставить все как есть. А это означает, что мы с папой займем оставшуюся на первом этаже спальню. Там две одинаковые кровати, поэтому, когда папы в будние дни не будет, можешь спать в комнате со мной. А по выходным будешь спать на диване. Энн и Бри, вы обе будете спать наверху. На двухъярусной кровати.

— Мне придется делить комнату?! — восклицает Энн.

— С ней? — возмущаюсь я. — Со-8 ни в какие ворота.

— Со-8 отлично, — поправляет мама. — Уверена, юные леди, вы это переживете. Вы же родные сестры, как ни крути. Нет ничего плохого в том, чтобы жить в одной комнате.

Папа уже шагает по направлению к дому.

— Пошли, бригада, устраиваться, — зовет он. — Кейд, возьми, пожалуйста, чемодан Энн.

— Опять я?

— Просто сделай то, что тебе говорят, сынок. Будь мужчиной.

Снаружи дом выглядит большим, но я всегда удивлялась тому, каким крошечным он кажется изнутри.

— А где, черт побери, я должен играть? — интересуется Кейд, когда мы входим внутрь.

Папа обнимает его за плечо и шепчет:

— Пожалуйста, не начинай. Не забывай, что мы здесь ради Энн. И ради твоей прабабушки. Можно играть на улице, для чего же еще пляж, а?

Кейд кивает, потом подбегает к заднему окну, чтобы посмотреть на пляж.

Я смотрю на Энн, которая рассматривает палтуса, который, словно картина, висит на стене. Я никогда не переставала удивляться, насколько рыбным кажется этот дом. За десятилетия, проведенные здесь, бабушка и дедушка, когда он был еще жив, собрали морских «сокровищ» более чем достаточно. Над палтусом, подвешенным за губу на огромном крючке, висит раздутое чучело рыбы-собаки с вкрученной лампочкой — импровизированный светильник, от которого бросает в дрожь. Однако здесь он очень уместен, ведь в этом доме все отделано всякой отвратительной всячиной, которую выносит на берег океана: в гостиной обои с изображением чаек, маленькие маяки на кухне, морские ракушки в обеих ванных комнатах, рыбацкие сети в хозяйской спальне, якорь в гостиной и морская звезда в комнате с двухъярусной кроватью. В ванной наверху на двери висит импровизированная табличка «Для бакенов и чаек». Туалеты и ванные выложены песочного цвета плиткой, а лестницы и пол в гостиной и спальнях покрыты толстым, жестким ковром цвета морской волны.

— Идеальное место, — заявляет мама, после того как мы быстро осматриваем дом, знакомясь с интерьером.

Идеальное? Скорее похоже на фильм ужаса о Русалочке.

— Пахнет солью, — говорю я.

— А мне нравится, — встревает Кейд. — Заглушает твои духи.

— Мне тоже нравится, — замечает Энн прежде, чем я успеваю накинуться на Кейда. — Такое впечатление, что мы с каждым вдохом поглощаем океан. Мама права, это идеальное место для того, чтобы провести лето. — Она замолкает и смотрит прямо на меня. — Если бы только ни с кем не делить комнату.

— Поверь мне, — вздыхаю я, — это взаимно.

Папа стоит на кухне и внимательно изучает пол. Теперь, когда этот дом официально принадлежит нам, он осматривает его более критично, чем во время прошлых приездов.

— Меня немного… мутит. Кого-нибудь еще подташнивает?

— Меня, — тут же признаюсь я, поднимая руку. — По-моему, все дело в ковре.

Мы все наблюдаем, как папа достает из кармана ручку и кладет ее на плитку у ног.

— Интересно, — негромко бормочет он. Когда он отпускает ручку, она начинает медленно, но уверенно катиться в противоположный конец кухни. — Ух ты, непорядок.

— Ты шутишь, — говорит мама.

— Сила притяжения не врет, но мне кажется, что раньше я этого не замечал. Скорее всего, виной песчаный фундамент — со временем он осел. Поэтому мудрые люди строят дома на скалах. — Он задумывается. — Это может повлиять на стоимость. Прежде чем продавать, следует все внимательно осмотреть.

— А я ничего не замечаю, — ничуть не смутившись, заявляет мама. — Все равно он прекрасен. Идеальное место для того, чтобы этим летом создать идеальные отношения с нашими идеальными детьми.

— И с Кейдом, — многозначительно добавляю я.

Мама усмехается и обнимает Кейда за плечо.

— Да, Бризи, — смеется она, — и с Кейдом.

Разобрав чемоданы, мама отправляется на местный рынок, а мы с папой идем на короткую прогулку по пляжу. Солнце как раз заходит, окутывая всю линию горизонта в оранжево-пурпурное зарево.

От меня не укрывается то, что Энн продолжает делать длинные, глубокие вдохи, когда мы бредем по песку. После особенно продолжительного вдоха она оборачивается, вздымает руки высоко в небо и восклицает:

— Я могла бы сегодня умереть — и была бы просто счастлива.

— Не умирай, — прошу я, — потому что я не хочу жить одна, сама знаешь с кем. — Я киваю на Кейда.

— Я пошутила. Успокойся.

— А я нет, — бормочу я.

Энн делает очередной глубокий вдох, медленно выдыхает, смакуя.

— Неужели вы не чувствуете? Ропот волн, шум, мелкие брызги — я чувствую себя такой живой.

— Этого мы все хотим, — говорит отец, наклоняется и рисует пальцем сердце на песке. — Жить на пляже, чтобы чувствовать себя живым. — Пару секунд папа с Энн обмениваются спокойным взглядом как отец с дочерью. — Ради того чтобы ты, Энн, жила. И получила новое сердце. — Он встает и стряхивает песок с пальца.

— А еще речь идет о смерти, — добавляет Кейд. — Потому что, если ты получаешь новое сердце, значит, у кого-то выдалось не очень удачное лето.

Энн тут же мрачнеет.

— Спасибо большое, что напомнил мне об этом, — говорит она, ее глаза тут же краснеют и наполняются слезами. — Умеешь ты все испортить.

Она поворачивает и направляется назад к дому.

— Молодец, Тупица, — «хвалю» я.

Папа качает головой:

— Кейд, тебе следует научиться некоторые мысли держать при себе.

— Пап, но это же правда. Я не хочу, чтобы Энн умирала, но и не хочу, чтобы умер кто-то другой.

Он нерешительно улыбается и ерошит Кейду волосы.

— Я знаю. Но хочешь, я что-то тебе скажу? Поскольку я отец, я — эгоист. Хочу, чтобы Энн жила долго-долго. Поэтому если кто-то должен этим летом умереть — а мне бы очень этого не хотелось, — но если такова воля Господа, тогда я буду молиться Всевышнему, чтобы это оказалась не твоя сестра. — Папа легонько обнимает Кейда за плечи. — Пойдем, сынок. — Поворачивается ко мне и знаком призывает следовать за ними.

Я не шевелюсь.

— Я могу здесь еще ненадолго остаться? — С моих уст слетел лишь шепот, но непрекращающийся ветер донес его до папиных ушей. — Пока солнце не село?

Изначально я уверена, что он не разрешит: девочке-подростку не стоит одной оставаться на пляже. Но потом он, наверное, что-то разглядел в моих глазах, потому что успокоился.

— Никуда не уходи, — предупреждает он. — Скоро прилив, не подходи слишком близко к воде. Увидимся позже.

Как только он скрывается с глаз, я направляюсь прямиком к воде. Однако не захожу далеко — только ноги намочить. В конце концов, вода почти ледяная: на побережье Орегона всегда холодно. Какое-то время я стою на одном месте, все больше погружаясь в песок всякий раз, как вода вокруг моих лодыжек отступает назад в океан. Когда ноги немеют, я отхожу на то место, куда вода не достает. Палочкой рисую на песке — крошечное сердечко, похожее на то, что папа рисовал пальцем.

Только мое больше походит на сердце моей сестры: кривое, немного неправильной формы.

Когда дело касается живописи (а для меня даже простой рисунок на песке — живопись), я стремлюсь к совершенству. Я не хочу рисовать сердце такое, как у Энн, — с дефектами. Чтобы исправить, я рисую вокруг первого сердечко побольше, но мое новое сердце такое же перекошенное.

Что со мной? Это не должно быть сложным! Может быть, мои руки тоже занемели.

Испытывая разочарование, я продолжаю в сумерках рисовать сердца вокруг предыдущих, надеясь, что следующее окажется идеальным. С каждой новой линией рисунок становится все больше, но вовсе не лучше. В конечном итоге коллекция сердец становится шириной, по крайней мере, метров в шесть и почти касается прилива. Когда я вижу, что вода скоро разрушит мою работу, я на цыпочках подхожу к самому первому кривобокому сердцу — сердцу Энн в самой середине — как будто само мое присутствие может его уберечь.

Через несколько минут бурлящая вода прилива вновь щекочет мне лодыжки и смывает сердце сердец.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое? — спрашиваю я у океана. Или у Господа. У кого-то.

Океан не отвечает. Волны продолжают накатывать и отходить, лаская песок. И тем не менее, когда мои ноги синеют от холода, каждая новая волна является страшным напоминанием о том, что я уже знаю. Ущербные сердца долго не живут.

— Эй, бродяга. Мы уже хотели вызывать спасателей, — шутит мама, когда я наконец-то возвращаюсь с пляжа через заднюю дверь. Она стоит у плиты, помешивая спагетти в кастрюле. Сделав неглубокий реверанс, она интересуется: — Что скажешь о моем фартуке? Он висел в кладовке и так и просил, чтобы его надели.

Фартук похож на дандженесского краба-переростка[5]. Основная часть — это панцирь, черные глаза-бусинки смотрят маме на подбородок, колючие лапки-завязки обхватывают ее вокруг талии, а две гигантские клешни соединяются на шее, чтобы удерживать фартук на теле.

— От него… тошно, — отвечаю я.

— В данном случае это хорошо или плохо?

Я смеюсь:

— Посмотри еще раз на то, что на тебе надето, а потом сама скажешь.

— Я почти уже все приготовила, но в кладовой висит еще фартук с лобстером, если хочешь — примерь.

— Нет, мне и так хорошо.

Она подмигивает и продолжает перемешивать вермишель.

— Ты Энн не видела?

— Наверное, отдыхает наверху.

Когда я миную гостиную, Кейд с папой поглощены игрой в нарды.

— Добро пожаловать домой, — приветствует папа, пока я не дошла до лестницы цвета морской волны.

— Привет, — отвечаю я, не останавливаясь.

На площадку второго этажа выходят три двери. Слева дверь в спальню, дверь прямо ведет на чердак, дверь справа — в «девичью» комнату. Я поворачиваю ручку двери вправо и аккуратно толкаю.

Энн лежит на спине на нижней койке. В руке — ручка, она как раз что-то пишет на деревянной планке у нее в изголовье. Когда она слышит звук открываемой двери, тут же роняет ручку и делает вид, что не занималась ничем предосудительным. Но когда видит, что это всего лишь я, расслабляется и робко улыбается мне:

— Привет.

— Привет, — отвечаю я. — Ну… как дела?

— Отлично.

— Кейд уже извинился?

— За что?

Она шутит?

— Как же! За свои слова на пляже.

Она на мгновение задумывается.

— Он говорил правду. Я просто тогда не хотела ее слышать. — Энн умолкает. — Просто это так… непонятно.

— Что именно?

— Вся эта пересадка. Ну, понимаешь, ведь кто-то другой должен умереть. Я пытаюсь не думать об этом, потому что иногда не уверена, что хочу, чтобы внутри меня билось чье-то сердце.

Я киваю, делая вид, что понимаю, хотя мне не дано понять, каково ей.

— А что ты писала на кровати?

Она улыбается:

— Когда мы ушли, я наблюдала за тобой на пляже. — В комнате два окна, она указывает на то, что выходит на пляж. На подоконнике лежит бинокль Кейда.

— Ты шпионила за мной! И что же ты хотела увидеть?

Энн отодвигается, чтобы я могла прочитать. Когда я вижу, что она нарисовала, тяжело сглатываю. На клееной фанере кривое, неровное красное сердечко, а вокруг него — сердце побольше.

— Сердце в сердце, — мрачно говорит она, — потому что, нравится мне это или нет, во мне, может быть, будет биться чужое сердце.

— Может быть?

— Точно будет, — исправляется она.

— Очень клёво, Энн. Будешь рисовать еще?

— Да, но не сегодня. Я буду добавлять по одному сердечку каждый прожитый здесь день, как круги на стволе дерева. Сердце будет расти с каждым днем, пока я не получу новое.

— Круто, — опять хвалю я, глубоко потрясенная тем, что все-таки кое на что ее вдохновила.

Она поворачивает голову на подушке в мою сторону:

— Но я все равно не в восторге от того, что приходится делить с тобой комнату.

— Взаимно.

— Отлично, — смеется она. — Просто хотела внести ясность. — Энн смотрит на расположенную сверху койку. Пальцем она проводит по внешнему сердцу, а потом неожиданно спрашивает: — Ты думаешь, я зануда?

Вопрос застает меня врасплох. Конечно, я считаю ее занудой. Как и все остальные.

— А… а почему ты спрашиваешь?

— Из-за тех слов, что вы написали и выставили в окно машины на всеобщее обозрение. Вы с Кейдом оба полагаете, что я неудачница, да?

— Это Кейд написал о поцелуе.

— Но ты ведь тоже считаешь меня неудачницей.

— Не все время.

— Что ж, это большое, жирное «да». — В ее голосе звучит нешуточная печаль. — Я неудачница, да?

Держу рот на замке, решив, что это риторический вопрос.

Энн поднимает палец и опять проводит по сердцу, на сей раз медленнее.

— Может быть, я смогу измениться, — решительно заявляет она, а потом менее уверенно шепчет: — А может быть, нет.

Глава 9

Энн

Солнце еще не успевает выглянуть из-за прибрежной гряды, как папа вваливается в нашу спальню и спрашивает, не желаем ли мы отправиться с ним и мамой в строительный гипермаркет.

Я потираю глаза, смотрю на часы: двадцать минут восьмого утра.

— А зачем так рано?

— Вечером я уезжаю в Портленд, поэтому хочу сразу приступить к делу. И маме кое-что нужно: краска и всякое такое — чтобы она могла начать приводить этот дом в порядок. Кто хочет с нами?

Бри лежит на верхней полке. Она громко зевает, потом поворачивается на другой бок:

— Только не я.

— Я тоже не поеду, — отвечаю папе, продолжая щуриться.

— Этих двоих вычеркиваем, — говорит папа. За его спиной в коридоре маячит Кейд. — А ты, сынок?

— Третьего вычеркиваем тоже, — бормочет он. — Я лучше дома останусь.

— Не хочу никого заставлять. Но если вы хотите остаться, запомните несколько правил на то время, пока нас не будет дома. Энн, Бри, вы слушаете? — Через несколько секунд папа все-таки дожидается, когда Бри повернется и откроет глаза. — Первое правило: в океан ни ногой. Можете гулять по пляжу, но в воду не заходить.

Кейд протяжно, разочарованно стонет:

— Почему?

— Отвечу одним словом: отлив, — говорит отец. — На побережье Орегона очень мощные течения, а я не знаю, когда сегодня начнется прилив. Накроет волной, подводное течение тут же затянет в океан, и глазом моргнуть не успеешь.

— Значит, нам нельзя купаться? — спрашивает разочарованная не меньше Кейда Бри. — А раньше мы играли в воде.

— Я не говорил «никогда». Я говорю лишь о том, что не разрешаю входить в воду, когда нас с мамой нет рядом. Слишком опасно.

— Но Энн профессиональная пловчиха, — возражает Кейд.

При этих словах сердце мое начинает колотиться, потому что сама я не хочу даже близко подходить к океану. Он холодный и мокрый, а я… теперь не слишком большая любительница воды. Я никому об этом не говорила, но едва собираюсь с духом, чтобы встать под душ, а о том, чтобы мокнуть в ванной, не может быть и речи. Потому что на самом деле ванная — это миниатюрный бассейн. А последний раз, прыгнув в бассейн, я едва выбралась оттуда.

Папа качает головой:

— Энн не в той форме, чтобы справиться с таким течением. Ясно?

Я тайком облегченно вздыхаю.

— Отлично, — продолжает отец, когда мы все киваем. — И второе, последнее, правило… — Он обрывает фразу в ожидании, что кто-то из нас ее закончит.

— Не ссориться, — бормочет Бри.

— В точку! Энн необходим покой, поэтому я рассчитываю, что вы оба, пока нас нет, будете вести себя безупречно. Не делайте ничего, что взволновало бы вашу сестру. Ясно?

Кейд лаконично отвечает:

— Да.

— Бри?

— Угу.

— Вот и чудно! К обеду мы вернемся. Позавтракайте. Хлопьев полно. И яиц тоже, если возникнет желание готовить. Если до половины первого нас не будет, в холодильнике есть из чего сделать бутерброды. — Он прощается и спешит к сидящей в машине маме.

— Тьфу, — стонет Бри после папиного ухода. — Теперь заснуть не могу.

— И не говори! Неужели нельзя было просто оставить записку?

— Я писать хочу, — с невозмутимым видом сообщает Кейд.

Фу! Младшие братья отвратительны.

Через пятнадцать минут мы все, уже одетые, сидим внизу и едим яичницу-болтунью. После завтрака включаем телевизор. К нашему величайшему разочарованию, тупой ящик ловит всего четыре канала, но даже они идут с помехами. В последний раз, когда мы навещали прабабушку (ее здоровье тогда только-только начало ухудшаться), у нее, по крайней мере, имелись все основные кабельные каналы. Наверное, тетушка Бев их отключила, потому что прабабушка все время проводит в доме престарелых. От безделья Бри с Кейдом, похоже, готовы мириться и с помехами, но я испытываю непреодолимое желание заняться чем-то более веселым. Какое-то время я сижу перед телевизором, но потом сообщаю, что иду прогуляться.

— Там по улице есть пара клёвых магазинчиков, хочу в них заглянуть. Скоро вернусь.

— Тебе нельзя ходить одной, — возражает Бри, примеряя на себя роль ответственной сестры, что крайне необычно для нее. — А если… ну, ты понимаешь… что-нибудь случится?

Я упираю руки в боки и хмурю брови:

— Ты намекаешь на то, что сердце перестанет биться? Но я же не марафон побегу.

— Но разве ты не должна отдыхать?

— Отдыхать да, но не бездельничать. У меня не постельный режим. А если ты так за меня волнуешься, тогда пошли вместе. Впрочем, с тобой или без тебя, но я не намерена все три месяца просидеть в четырех стенах, в очередной раз пересматривая «Тома и Джерри», особенно с такими помехами.

Бри тут же сникает. Я уверена, что она не хочет идти, но вынуждена подчиниться. Повернувшись к Кейду, сестра спрашивает:

— А ты, Зануда? Если я иду, то и тебе придется идти.

— Не называй меня «занудой», Прыщавая.

Бабах! Бри тут же взрывается — я не имею в виду ее прыщ.

— У меня всего лишь один несчастный прыщик на лбу! Какая я «прыщавая»?

— Честно говоря, на лбу прыщика у тебя почти не видно, — осторожно произношу я. — Но ты сегодня утром на себя в зеркало смотрела? На щеке у тебя огромный белый угорь.

Она бросается к зеркалу у входной двери и начинает вопить.

— Наверное, виной всему гормоны, — без всякой обиды добавляю я.

— Заткнись! — опять кричит она неприязненно. — Ненавижу это слово!

— Гормоны, гормоны, гормоны, гормоны! — орет Кейд. Я уверена: он даже не понимает, что такое гормоны, но ему весело наблюдать за реакцией сестры. — У Бри прыщи! И гормоны!

За долю секунды ее бледное как мел лицо становится пунцовым.

— Заткнитесь! Ненавижу вас обоих!

— Остынь. Подумаешь — прыщи! Ерунда! У всех они бывают.

— Нет, не ерунда! Думаешь, я пойду на улицу с этой штукой, которая вот-вот лопнет у меня на щеке? А если кто-то из ребят меня увидит? Тошно!

— Значит, ты не идешь?

Бри делает три шага к голубой лестнице:

— Нет. Я точно остаюсь дома.

— Отлично. А ты, Кейд? Хочешь пойти со мной прогуляться? Или будешь ждать, когда прорвет угорь у мисс Прыщавой?

Он поворачивается к телевизору, потом смотрит на Бри и наконец на меня.

— А в какие магазины?

— Разные пляжные магазинчики. И знаешь, неподалеку есть кондитерская.

Это срабатывает.

— Я с тобой.

— Бри? — спрашиваю я еще раз. — Последний шанс. Уверена, что не хочешь идти?

Сестра уже преодолела половину лестницы.

— Идите уже, — отвечает она, не оглядываясь.

Когда я собираюсь выйти из дому, Кейд поднимает руку, как регулировщик:

— Подожди. Ты уверена, что взяла с собой пейджер?

Как мило, что он не забыл! Может быть, младшие братья — это не так уж плохо.

Я похлопываю по переднему карману шорт:

— Всегда со мной. Пейдж, как это ни печально, стал моим новым лучшим другом.

Как изумительно на улице! Как приятно просто вдохнуть свежий воздух, увидеть зеленые холмы на побережье… В каком-то смысле это напоминает вчерашнее ощущение на пляже, когда ропот океана дал мне почувствовать себя такой живой. Когда мы идем по улице, меня вдруг осеняет, что, когда начались все эти проблемы с сердцем, я оказалась запертой в четырех стенах.

Наверное, из-за этого те немногочисленные подруги, которые у меня были, отдалились от меня. Потому что я сама отгородилась от них.

Кто знает?

Я знаю одно: очень приятно, когда морской ветерок обдувает лицо, и сейчас, именно в это мгновение, я счастлива.

По всей видимости, Кейд тоже замечает во мне перемену.

— Что с тобой?

— Ты о чем?

— Не знаю. Ты просто улыбаешься.

— Я счастлива. Разве это плохо?

— Нет, наверное. Но неужели от этого меняется походка? Ты как будто… подпрыгиваешь. Странно как-то.

Нет, я была права. Младшие братья сильно раздражают.

Я останавливаюсь, указываю пальцем на дом:

— Если будешь придираться, Кейд, лучше возвращайся домой. Так получилось, что мне здесь нравится — такое чувство, что я уже сто лет нигде не была, поэтому вольна ходить так, как мне хочется.

— Господи! — восклицает он. — Прости за то, что сказал правду.

Мы продолжаем идти, но уже молча. Тишина позволяет мне сосредоточиться на окрестностях. Вдоль улицы стоят дома, в основном больше и новее нашего и, скорее всего, все — арендованные. Так и живет Кэннон Бич: мало кто обитает здесь круглый год, как моя прабабушка, но многие приезжают на выходные и в отпуск, чтобы насладиться величием побережья Орегона. За некоторыми домами, то тут то там начинают появляться на утреннем ветру воздушные змеи.

Через пять или шесть кварталов от нашего дома перекресток — здесь наша дорога пересекает самую оживленную улицу города. Мы направляемся прямо к длинной череде магазинов, метрах в двухстах на восток. В первом магазине продаются только воздушные змеи и парашюты; интересно разглядывать все эти модели ярких цветов, но без папиной кредитной карточки я ничего позволить себе не могу. Однако папа сейчас резко ограничивает все траты, чтобы оплатить мои медицинские счета, поэтому я сомневаюсь, что он разрешил бы потратить здесь деньги. Рядом с магазином с воздушными змеями находится пара антикварных лавок, за ними картинная галерея, а дальше магазин одежды, где продаются в основном только купальники.

Наконец мы добираемся до кондитерского магазина. Как только вхожу внутрь, рот наполняется слюной. А носом тут же завладевает смесь сладкого блаженства — гигантские арахисовые плитки, трюфели всевозможных вкусов, печение «Орео», которое нужно макать в молоко, по меньшей мере пятнадцать разнообразных яблочных цукатов и самый большой выбор сливочной помадки, который мне доводилось видеть.

Как только мои чувства справляются со сладкими запахами, взгляд приковывает еще более «сладкое» зрелище. За прилавком стоит настоящий красавчик.

Не волнуйся, мое хрупкое сердечко!

На нем коричневый фартук, резиновые перчатки и бумажная шапочка, из-под которой выбиваются кудрявые пряди. К сожалению, приглядевшись внимательнее, замечаешь, что у него плутовской вид. Накачанный. А накачанные парни любят спортивных девушек. Я же таковой больше не являюсь. Увы, как раз наоборот.

Я — девушка, у которой проблемы медицинского характера.

Я — девушка, которую спорт может убить.

Я — девушка, которая не может пройти мимо привлекательного парня, но прекрасно понимает, что о нем даже мечтать не стоит, потому что он никогда не заинтересуется такой, как я. И дело не в том, что я не симпатичная, — когда хочу, я могу быть довольно привлекательной. Но давайте говорить откровенно: у меня есть недостатки… внутри и снаружи.

— Привет, — спокойно приветствует он через пару секунд. — Как дела?

Он заговаривает, я теряюсь. Он явно крепкий и спортивный и слишком крутой для такой девушки, как я, но голос у него такой же приятный, как и внешность. Его слова обволакивают, я застываю на месте. Мне удается лишь выдавить смущенное: «Вы ко мне обращаетесь?» — а потом сипло добавить: «А… здравствуйте».

Разве такому парню может понравиться девушка с недостатками, как у меня?

Я намеренно отвожу взгляд. И дело не в том, что я не хочу на него смотреть. Просто я чувствую неловкость, когда он смотрит на меня. Где-то на подсознательном уровне я боюсь, что он может ее разглядеть.

— Если вы, ребята, ищите хороший шоколад, — продолжает он, — вы пришли по адресу. Мы делаем шоколад прямо здесь, в магазине.

— Делаете шоколад? — удивляется Кейд.

— Ну, не я лично. Но владелец кондитерской с женой приходят часиков в пять. Единственное, чего они не делают вручную, — это ириски, но их каждое утро покупают в одном местечке в Сисайде. — Я чувствую его взгляд, когда подхожу к стеклянной витрине. — Вы откуда?

— Из Портленда, — негромко отвечаю я, не поднимая головы.

— Круто. Я раньше тоже там жил. Пока пару лет назад родители не развелись, после чего мы с мамой переехали сюда.

— Ясно. — Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы рассмотреть витрину с яблочными цукатами у ближайшей стены.

— Вы на один день приехали или останетесь на недельку погостить?

Поскольку я стою к нему спиной, то предполагаю, что он, должно быть, обращается к Кейду, поэтому несколько секунд игнорирую его вопрос, но Кейд тоже ничего не отвечает. Когда я наконец поворачиваюсь, парень продолжает смотреть прямо на меня!

Единственный выход — разыграть непонимание.

— Ой, вы ко мне обращаетесь?

— А к кому же еще?

— К моему брату.

— Могу и к нему обратиться, — усмехается он и поворачивается к Кейду: — Твоя сестра всегда такая?

Кейд пожимает плечами:

— Только в присутствии парней.

— Кейд! — Я чувствую, как горят щеки.

Парень посмеивается над моей реакцией, но продолжает смотреть на брата.

— Кейд, верно? Ну как, Кейд, что-нибудь пришлось по вкусу?

— Все!

— Понимаю. Может быть, положить в коробку всего по чуть-чуть попробовать? Или хочешь что-то определенное?

Кейд выбирает один квадратик сливочной помадки с арахисом и два мятных трюфеля.

— Как думаешь, твоя сестра — как, кстати, ее зовут? — она что-нибудь будет брать?

— Ее зовут Энн, — отвечает Кейд, коротко взглянув в мою сторону. Я уверена, что мои щеки до сих пор розовые. — Да, она что-то хочет.

Ох уж этот мерзкий, невоспитанный молокосос! Ухмылка на его лице — и сам тон! — создают впечатление, что это «что-то» не имеет никакого отношения к шоколаду.

Я убью его!

Парень заговорщицки подмигивает Кейду, благодарно кивает ему, а потом вновь поворачивается ко мне:

— Энн, так что же вам положить?

— Я еще не решила, — бормочу я и склоняюсь над витриной.

— Не торопитесь. Пока будете выбирать, мы поболтаем с Кейдом. — Он улыбается и еще раз подмигивает Кейду, как будто эти двое играют в какую-то игру. — В каком ты классе?

— Закончил пятый. Перехожу в среднюю школу.

— Ясно, переводят в высшую лигу. А Энн?

— Она переходит в выпускной класс.

Он улыбается:

— Я тоже. Как долго вы собираетесь пробыть в городе?

Кейд смотрит на меня, как будто пытаясь найти подсказку, как отвечать.

— Как я понимаю, мы будем здесь, пока моя сестра ни получит новое…

— Расписание! — восклицаю я. — Пока я не получу новое расписание на следующий год.

Не мудрено, что парень выглядит сбитым с толку.

— А зачем именно здесь ждать расписания на следующий год?

— Ну… я… имею в виду… что первое мне не понравилось, поэтому я попросила составить новое… а пришлют его по этому адресу.

В его взгляде остается сомнение, но он лишь отвечает:

— Ясно.

— Дело в том, — продолжаю я, как будто меня прорвало, — что у нас свой домик на побережье и все такое, но мы точно еще не знаем, где будем жить. Поэтому попросили прислать расписание сюда, а это означает, что, пока расписание не пришлют, мы будем сидеть здесь, потому что не хотим, чтобы письмо потерялось на почте. Как только его получим, тут же вернемся в Портленд. Однако это может произойти и в самом конце лета… может быть.

Его губы расплываются в широкой улыбке.

— Ух ты! Может быть… продолжительный срок. Знаете, если хотите, я могу вам здесь все показать, когда у меня будет выходной. Здесь, в Кэннон Бич, намного интереснее, чем многие полагают, и есть чем заняться.

— Клёво! — восклицает Кейд.

Но я непреклонно качаю головой:

— У нас дел по горло. Уверена, что этим летом у нас не будет времени.

Он кивает:

— Понятно. Но если передумаете, вы знаете, где меня найти. В будние дни я работаю здесь с десяти до четырех, а по субботам — с девяти до часу. В остальное время я совершенно свободен и, вероятнее всего, буду изнывать от скуки.

Он шутит? Неужели он серьезно приглашает меня… нас… это лето провести с ним? Неужели он не понимает, что я не такая, как он? Я не крутая, не спортивная, не идеальная.

— Нам, пожалуй, пора, — отвечаю я. — Можно мне мятную помадку и плитку молочного шоколада? И, наверное, соленую палочку для сестры.

— Разумеется, Энн. — Он собирает наш заказ. — Кстати, меня зовут Тэннер Рич — Богатый.

— Ничего себе! — саркастически восклицаю я. — Повезло вам. Вы богатый. Хотите произвести на меня впечатление?

На секунду Тэннер кажется похожим на оленя в свете автомобильных фар, но потом он начинает смеяться.

Кейд тоже смеется:

— Похоже, это его фамилия, Энн.

Тэннер опять весь сияет:

— Ты полагаешь, я проводил бы все лето, работая здесь, если бы был при деньгах? Попробуем еще раз. «Разумеется, Энн. Кстати, меня зовут Тэннер Рич. Имя — Тэннер, фамилия — Рич».

— Ой! — робко восклицаю я. — Простите, я просто… прощу прощения. — Я достаю бумажник и спрашиваю, сколько должна.

— За счет заведения. Такова политика кондитерской. Новые посетители получают в подарок пять бесплатных образцов товара.

Я тут же пересчитываю наши покупки:

— У нас шесть.

— Ой, верно. Прошу прощения. Первых шесть.

— Вы без шуток отдаете нам все бесплатно? А не влетит?

Он подмигивает:

— Если волнуетесь, в следующий раз, когда заглянете в магазин, ку́пите побольше в знак благодарности.

— А если мы больше не придем?

— Очень жаль. — Он протягивает мне пакет с угощениями. — И не забудьте: если захотите, я с радостью покажу вам город.

Он опять приглашает меня — нас — прогуляться!

— И не забывайте, — упрямо отвечаю я, — у нас большие планы на лето. Мы будем заняты по горло. — С этими словами я разворачиваюсь и, не оглядываясь, покидаю магазин.

По дороге домой я вся киплю. Куда только исчезло ощущение счастья. В очередной раз Кейд замечает, что что-то не так.

— В чем дело?

— А сам как думаешь? Я такая дура.

— Тоже мне новость!

— Заткнись.

— Прости. В чем ты сглупила на этот раз?

Я пытаюсь насупиться, чтобы попугать его, но без толку, потому что на самом деле я ничуть не сержусь на него. Я злюсь на себя, исключительно на себя. В отчаянии я достаю свою мятную помадку и откусываю добрую половину. Проглатываю, облизываю губы и отвечаю:

— По-моему, мне просто показалось… что здесь на пляже… я буду чувствовать себя такой живой и здоровой… но потом оказывается, что нет.

— Ясно, — протягивает Кейд, хотя, скорее всего, он понятия не имеет, о чем я говорю.

— А оказалось, что я по-прежнему зануда.

Теперь он понимает.

— В точку. Неудивительно, что ты до сих пор нецелованная.

— Заткнись! — опять шиплю я и пихаю его в плечо, чтобы было неповадно.

— Я маме расскажу!

— Давай, рассказывай! Тебе еще самому влетит за то, что расстроил меня. — Знаю, что нечестно использовать сочувствие родителей против брата с сестрой, но не могу сдержаться.

Он потирает плечо и вздыхает:

— Ты права. Ты на самом деле дура.

Когда мы возвращаемся домой, я тут же бросаюсь вверх по лестнице и плюхаюсь на кровать. Бри хочет узнать, что случилось, но я не отвечаю. И, захлебываясь рыданиями, засыпаю.

Проснувшись, я понимаю, что в комнате совсем одна. Не вставая с койки, смотрю на дверь. Она закрыта, но я вижу свое отражение в большом зеркале, висящем на двери. Раньше я любила зеркала, но теперь вполне могу обходиться без них. И дело не в том, что мне не нужны зеркала, чтобы причесываться и всякое такое, но я терпеть не могу их за честность. Например, когда я переодеваюсь, зеркало жестоко показывает мне больше, чем я хочу видеть.

Я вижу шрамы и ненавижу их за то, что они портят мне жизнь.

Обычно я заставляю себя забыть о своих изъянах, но, когда вижу себя в зеркале, на них невозможно не обращать внимания.

Я уверена: если бы Тэннер увидел меня такой, какой я вижу себя в зеркале, он бы от меня отвернулся. Если бы знал о том, что я жду новое сердце, никогда не предложил бы этим летом прогуляться с ним.

Я несколько минут лежу в постели, продолжая сожалеть о своей тупости в кондитерском магазине. Потом заглядывает Бри, чтобы проверить, как я. Увидев, что я не сплю, сообщает, что идет в ванную. Комната вновь в моем полном распоряжении, я встаю и наплавляюсь к зеркалу.

Глупое, отвратительно жестокое, ужасное зеркало в полный рост, на которое невозможно не обращать внимания.

Я запираю дверь, чтобы Кейд не мог вломиться без стука. Потом подтягиваю рубашку к подбородку и в миллионный раз рассматриваю свой мерзкий красный шрам. Провожу по нему пальцем от ключицы до грудины, чувствуя мясистый нарост на коже.

Ненавижу зеркало! Ненавижу все зеркала!

Но больше всего я ненавижу шрамы.

Самое коварное в шрамах то, что они не всегда заметны. Не только потому, что они спрятаны под одеждой, как мои. А потому, что они намного глубже. Они впились в сердце и проникли в душу.

Позже вечером, когда мы сидим в ресторане, мне напоминают, что у моих родителей тоже есть шрамы — они и сами им не рады. Сначала все идет нормально, но потом шрамы в их отношениях начинают зудеть и опухать.

Первое, что я замечаю: мама криво усмехается. Я не очень-то обращаю внимание на их разговор, потому что слишком занята наблюдением за чайкой, которая ныряет вокруг парящих в небе воздушных змеев, но сказанное папой ее совсем не устраивает.

А ее надутые губы и молчание не устраивают отца.

Я тут же вострю уши, когда он произносит:

— Значит, вот как? Ты намерена отмолчаться?

— Делл, мы в ресторане. Я не хочу это здесь обсуждать.

— А что обсуждать? Мы уже несколько недель только об этом и говорим.

— Когда мы сюда приехали, я просто подумала… что ты захочешь остаться. Хотя бы на пару дней.

— Я приеду на выходные, Эмили. Мы оба согласились, что нам не помешает отдохнуть друг от друга.

— Это ты решил.

— Отлично! Если хочешь сделать меня виноватым, давай, вперед! Я больше не намерен с тобой спорить. Когда мы будем порознь, по крайней мере, не будем ругаться. — Он обводит взглядом стол. — Дети, чтобы пресечь все вопросы, отвечу: нет, мы не разводимся. Нам просто необходимо… побыть немного порознь. И этим летом представляется прекрасная возможность.

Мама смотрит на часы:

— Тогда прямо сейчас садись в машину и уезжай. Лучшего времени для того, чтобы побыть порознь, не найти.

— Это необходимо НАМ обоим, Эмили.

И тут мама начинает плакать. Но не крупными слезами, которые льются от только-только полученной раны, а слезинками, которые наворачиваются на глаза, когда затронешь старый шрам.

— Уезжай, — шепчет она. — Мы доберемся пешком. Здесь рядом. Увидимся на выходных.

Папа швыряет на стол две двадцатки и уходит, не прощаясь.

— Мам, ты как? — спрашиваю я, когда папа уходит.

— Нормально, — негромко отвечает она. — Пошли.

Как я уже говорила, у мамы с папой свои шрамы.

Наверное, у Кейда и Бри есть свои — из-за родительских ссор или из-за того, что последние полтора года они вынуждены возиться со мной.

А у меня?

Я королева шрамов. На груди, на сердце, в душе…

Глава 10

Кейд

Уже поздно. Обычно в такое время я сплю. Но сегодня уехал папа, и мама позволила каждому из нас заниматься своими делами. Сестры наверху. Последний раз, когда я к ним заглядывал, Бри рисовала в своем блокноте, а Энн что-то записывала в дневнике. Наверное, обе уже спят.

Я в одиночестве смотрел телевизор с помехами. Мама спряталась в спальне, может быть, читала. Наконец она выглянула из комнаты и велела мне идти спать:

— Кейд, ты же спишь в комнате со мной, не забыл? Папина кровать ждет тебя.

Я уже достаточно взрослый и люблю спать один, но при этом не настолько глуп, чтобы предпочесть старый бабушкин диван удобному матрасу на двуспальной кровати, даже если этот матрас находится в одной комнате с мамой.

— Похоже на то.

Честно говоря, я пока не хочу спать, но не могу сказать об этом маме. Не могу же я ей признаться, что ужасно волнуюсь из-за них с папой? Как ей объяснить, что я передумал о миллионе вещей, пока два часа смотрел этот проклятый телевизор?

Нет, слишком много мыслей одолевает меня, чтобы я мог заснуть, но и с мамой поговорить об этом я не могу, поэтому просто долго-долго лежу без сна. Как жаль, что я не могу отключить мозг. Постоянно прокручиваю в голове все, что родители в последнее время наговорили друг другу. Все их ссоры и скандалы. Мне не нравится думать об этом, но и забыть этого я не могу.

Что происходит с нашей семьей? Кажется, что в одночасье на нее свалились все несчастья. Уже давно мы все тревожимся за Энн, боимся, что она может не пережить этого. А теперь я вынужден бояться, что и родители могут этого не пережить. Если они расстанутся, это, наверно, будет так же плохо, как постоянный страх за жизнь Энн. Иногда уже чувствуешь себя ужасно, например когда они орут друг на друга. Или еще хуже — не обращают друг на друга внимания.

Может быть, смерть брака так же болезненна, как смерть человека. На самом деле еще болезненнее, потому что, когда человек умирает, его продолжают любить, хранить о нем воспоминания. Когда же расходятся родители, умирает любовь. И никто ее не хоронит: просто — была и нет.

Как бы я хотел, чтобы можно было сделать операцию или, например, принять лекарство, чтобы решить семейные проблемы!

Родители моего приятеля Сэма в прошлом году развелись. Теперь он получает намного больше подарков, чем раньше, потому что отец любит присылать ему что-нибудь, когда не может приехать. Подарки — это клёво, но Сэм часто грустит, потому что редко видится с отцом. Сейчас мой папа тоже уехал. Не навсегда, как папа Сэма, но то, что он не остался с нами на побережье, не может не тревожить.

Как бы я хотел, чтобы он был здесь. Спал в это самой постели вместо меня. Я бы с радостью всю оставшуюся жизнь спал на диване, если бы мои родители были счастливы и не ссорились.

Когда Энн только-только заболела — когда едва не умерла, — я сказал папе, что так нечестно. Он согласился и добавил, что жизнь вообще — штука несправедливая. Что ж, он прав. И самое несправедливое — то, что они с мамой никак не могут поладить и жить счастливо. Жизнь — штука несправедливая.

Справедливости вообще не существует.

Наши с мамой кровати разделяет прикроватная тумбочка с лампой и телефоном, как в отеле. Даже на этом расстоянии я чувствую, что мама тоже не спит. Ворочается, вздыхает, тихонько всхлипывает. В какой-то момент мне кажется, что всхлипы переросли в плач, но все звуки заглушает шум океана.

Когда наконец мои веки тяжелеют, вдруг открывается дверь спальни.

— Мам! Не спишь?

Это Бри.

— Не сплю, милая. Входи. Что случилось?

— Не могу заснуть. И у Энн свет горит.

— А она почему не спит?

— Пишет в своем дневнике.

— Ясно. Это тоже важно. Хочешь немножко полежать со мной?

Бри тенью забирается на мамину кровать ближе к тумбочке, скрипят пружины. А через минуту она говорит о том, о чем я беспрестанно думал после ужина:

— Я знаю, папа сказал, что вы не разводитесь, но…

Мама отвечает не сразу:

— Мы хотим избежать развода любой ценой, Бри. Брак… это не всегда просто и легко.

— Почему?

— Сложно ответить.

— Мам, мне почти четырнадцать. Может быть, Кейд и не поймет, но я-то уж точно пойму.

Мне до смерти хочется заявить, что я все слышу, но, поскольку я не уверен, что они будут разговаривать при мне, предпочитаю промолчать, иначе мама может не ответить.

— Любимая, не тревожься. Все будет хорошо.

Такой ответ Бри не удовлетворяет.

— Все из-за Энн? Пока она не заболела, вы ссорились не так часто.

На мгновение тяжелое молчание повисает в темноте комнаты. Потом мама отвечает:

— Болезнь Энн явно стала еще одной каплей, но вины Энн в этом нет. Никто, кроме нас с папой, не виноват. Мне кажется, что мы с годами разучились любить.

Больше я не могу молчать:

— Ты хочешь сказать, что больше не любишь папу?

Похоже, она совсем не удивлена тому, что я не сплю.

— Нет, Кейд. Я люблю вашего отца. И думаю, что он тоже меня любит. Но есть разница между понятиями любовь и любить. Ясно?

— Нет.

Она опять задумывается.

— Знаешь, что такое существительное?

Неужели она считает меня второклашкой?

— Ясное дело! Существительное обозначает лицо, место или предмет.

— Отлично. А что такое глагол?

— Действие, — говорит Бри.

— В точку. А любовь — это и то и другое. Существительное — чувство, которое испытываешь, и глагол — то, как мы проявляем свою любовь. По-моему, мы с папой до сих пор испытываем существительное, но как-то забыли, как проявлять глагол.

Я не совсем понимаю, что она сказала, но в общих чертах до меня дошло. Похоже, доходит и до Бри.

— И что происходит с существительным, — интересуется она, — если так и не решишь, как проявить глагол? Неужели существительное в конечном итоге уходит?

— Не знаю, Бри, — раздается грустный ответ. — Просто не знаю.

Глава 11

Эмили

Вчерашний день казался мечтой — безупречный и идеальный. Наша семья собралась вместе. Мы были счастливы. После того как мы с Деллом вернулись из строительного гипермаркета, остаток вечера мы провели с детьми: гуляли по песчаному пляжу, собирали ракушки, строили песчаные замки. Мы даже исследовали водоем возле Хейстек Рок во время отлива.

Когда мы отправились на ужин, все пошло наперекосяк.

Изменилось все.

Когда я просыпаюсь утром, кажется, что разгневанный уход Делла омрачил весь окружающий мир, включая погоду. С крыши льет монотонный дождь, знаменуя рассвет ужасного дня.

Когда дети наконец встают и выходят, я сообщаю им, что мы сегодня навестим прабабушку Грейс.

Кейд первым спрашивает, можно ли ему остаться дома.

— Она соскучилась по вам, ребята, — заверяю я его. — Нужно ехать всем.

— Но я не хочу встречаться с умирающим человеком.

Энн упирает руки в бока:

— Мы все умрем, Кейд. Рано или поздно.

Приходит мой черед подбочениться.

— Энн Мари Беннетт, пожалуйста, не говори такие вещи.

Она пожимает плечами:

— Но это правда.

— Да, но… просто не говори, ладно? Не хочу этого слышать.

Все готовы отправляться, я хватаю старый ключ, лежащий на комоде у входа.

— Мы поедем туда на машине? — спрашивает Энн.

— Можно и пешком дойти, но тогда промокнем до нитки.

Неожиданно Бри расплывается в улыбке:

— Значит, мы поедем на бабушкиной машине?

— У нас она единственное средство передвижения.

Я знала, что дети обрадуются тому, что этим летом мы будем разъезжать в бабушкиной машине, поэтому и настояла на том, чтобы оставить нашу вторую машину в Портленде. Еще я надеялась, что Делл подольше останется с нами, а значит, у нас будет микроавтобус.

Когда мы загружаемся в машину, не могу ей не полюбоваться — я всегда любила этот автомобиль. Я оглядываю детали машины.

Темно-красный, винный цвет. Хромированная решетка. Покрышки с белой боковиной. Модная внутренняя обшивка крыши. Плавные изгибы от переднего до заднего бампера.

«Плимут-купе» специальной люкс-серии, выпуска 1949 года, в идеальном состоянии. На номерном знаке значится «49-R». Старшие дочери ездили в нем раз десять, в особых случаях, но Кейд катался в машине только раз или два — понятно, почему он едва может дождаться, когда опять в нее сядет. Первым вскакивает внутрь.

Прежде чем завести машину, я напоминаю детям, что это первый автомобиль, который бабушка с дедушкой купили вместе и решили никогда его не продавать.

— «Плимут» не всегда был таким красавцем, но дедушка отреставрировал его за пару лет до смерти.

— Ты уверена, что умеешь ее водить? — интересуется Энн.

Я недоуменно смотрю на дочь:

— А разве я вам не рассказывала?

— О чем?

— Вы же знаете, что моя мама умерла, когда я еще училась в школе, в старших классах?

— Да.

— Отцу пришлось тогда проводить много времени в разъездах, чтобы свести концы с концами, поэтому в выпускном классе я бо́льшую часть времени жила у дедушки с бабушкой. В те годы автомобиль уже изрядно поржавел, но мне разрешали ездить на нем в школу. Я даже дала ему имя — Морж.

— Как-как? — переспросил Кейд.

— Морж.

— А почему?

— Дедушка сказал, что каждый новый водитель давал ему новое имя. Такова традиция, наверное. Они с бабушкой изначально назвали его Дэшер, как поется в популярной в 1949 году песенке о Рудольфе — красноносом северном олене. Мой дядя, когда садился за руль, называл его Троем, а мама переименовала его в Морфея — греческого бога сна.

— Все предыдущие имена — клёвые, — замечает Бри. — Почему же ты назвала его Моржом?

Я глажу руль, вспоминая забытые ощущения. Поворачиваю ключ, старый зверь оживает. Наконец я регулирую зеркало заднего вида, чтобы видеть в нем Бри.

— Так называлась одна из песен группы «Битлз». Когда Джон Леннон писал текст этой песни, он намеренно попытался запутать того, кто стал бы искать некий глубинный смысл в ее словах. Песня состоит в основном из бессмысленных фраз, которые, несмотря ни на что, легко легли на мелодию. — Я замолкаю, с тревогой вспоминая темные дни своей молодости. — У меня недавно умерла мама. Мне, запутавшемуся подростку, пытавшемуся понять этот сложный мир, она оказалась по-настоящему близка.

— Как может быть близка песня, в которой нет смысла? — удивляется Энн, в тоне ее звучат нотки осуждения.

Я тихонько вздыхаю:

— Наверное, некоторые вещи просто нельзя понять. Как ни пытайся постичь кое-что в жизни, например стихи Леннона или смерть матери в самом расцвете лет, постичь это невозможно. Временами приходится просто принимать то, что не понимаешь. — Я на минуту опять замолкаю, а потом начинаю негромко петь, когда задним ходом выезжаю со двора: — «Я — яйцеголовый, все — яйцеголовые… Я — Морж, гу-гу, гу-джуб»[6].

В салоне повисает неловкая пауза, когда я замолкаю. Наконец Энн спрашивает:

— Мам, как думаешь, я могла бы водить машину?

Энн получила права, когда ей почти исполнилось шестнадцать, но через пару недель после этого ее сердце остановилось, и она едва не утонула в бассейне. С тех пор из-за медицинских процедур да и из-за моего нежелания подвергать ее любому риску за руль ей садиться не разрешалось.

— Думаю, нет, — бормочу я.

— Почему?

— Потому что я не уверена, что ты к этому готова.

— Когда тебе было столько же, сколько и мне, ты ездила на машине в школу.

— Знаю, но… Энн, ты вот-вот обретешь новое сердце. А пока тебе стоит поберечься. Но зато потом ты горы сможешь свернуть.

Энн отвечает мне неприязненным взглядом.

— Я морж, — бормочет она себе под нос.

— Что это означает, милая?

— Ничего. Ты все равно не поймешь.

Когда мы приезжаем в дом престарелых, где сейчас живет бабушка Грейс, невзгоды дня набирают обороты. Последние девять месяцев я убеждала себя, что бабушка прожила долгую жизнь. В конце концов, она умирает от старости. Но на самом деле просто от старости еще никто никогда не умирал — что-то должно дать осечку. В случае с бабушкой — разум.

Как мне объяснили, у бабушки Грейс необычная форма болезни Альцгеймера, из-за которой некоторые функции организма, например дыхание или сердцебиение, дают сбой: организм «забывает», как правильно функционировать. Как и у других больных, страдающих болезнью Альцгеймера, у бабушки все чаще случаются приступы старческого слабоумия, но самая большая угроза для ее здоровья кроется не в том, что она может забыть, кто она и где находится, а в том, что ее тело просто забудет, как функционировать, и сердце может внезапно прекратить биться.

Когда мы входим в ее палату, я вижу, насколько она изменилась со времени моего последнего визита. Волосы спутаны от постоянного лежания на кровати, от стоящих у кровати приборов в нос тянутся трубки, а к телу в тонкой больничной сорочке ведут электрические провода.

При виде нас глаза ее загораются, и это означает, что сейчас она находится в одном из лучших своих психических состояний. Пока.

Она что-то говорит, но слова ее трудно разобрать.

— Моя любимая Эмили, — очень медленно тянет она. — Ты приехала.

— Конечно, мы приехали, бабушка. Мы все соскучились по тебе.

Она несколько раз сглатывает, прежде чем может произнести:

— Я тоже.

— Помнишь правнуков? Энн, Бри и Кейд. Они с радостью приехали тебя проведать.

Бабушка кивает.

— Спасибо, что разрешила нам пожить в своем доме. Для нас это прекрасная возможность отдохнуть летом на побережье. Мы каждый день будем тебя навещать.

Глаза Кейда округляются.

— Каждый день? — шепчет он с противоположной стороны кровати.

Я предостерегающе смотрю на сына.

Бабушка улыбается — по крайней мере, насколько позволяют растянуться в улыбке тонкие губы.

— Это теперь ваш дом. Мой вам подарок. — Она медленно поворачивается к Энн: — И тебе.

— Спасибо, бабушка Грейс, — вежливо благодарит Энн.

— Да, спасибо, бабушка. Не стоило, конечно, потому что это огромный подарок.

Ее глаза затуманились. Даже такая простая беседа ее утомила. Мысленно я возвращаюсь к их с дедом снимку у Эйфелевой башни. Не могу не испытывать жалости.

Я опускаюсь на стоящий справа от бабушкиной кровати стул:

— Бабуля, похоже, ты хочешь спать. Отдохни немножко. Мы завтра придем.

Она кивает, поднимает морщинистую, трясущуюся руку и говорит:

— Дети, никогда не старейте. Ищите другие пути… но не слишком усердствуйте.

И тут же засыпает. Когда глаза ее плотно закрываются, дети готовы тут же дать деру.

— Теперь можем уходить? — спрашивает Кейд. — Тут так воняет.

Мы только что пришли, но никто не может сказать, как долго бабушка будет спать, поэтому я уступаю и мы отправляемся домой. Одна проблема: когда мы возвращаемся — заняться нечем. На улице не прекращается ливень — значит, на пляж не пойдешь. Телевизор не работает. А из дому мы забыли привезти настольные игры. Мы несколько раз сыграли в карты бабушкиной колодой — вот и все развлечения.

Как ни печально, но четверг ничем не отличается от среды. Мы все едем проведать бабушку, что совсем не добавляет оптимизма, а потом возвращаемся домой и чего-то ждем. Пусть хоть что-нибудь необычное случится!

Но вместо чего-то захватывающего и необычного… лишь сильнее идет дождь.

В пятницу, когда мы просыпаемся под очередной ливень, такое чувство, что все уже немного на грани. Еще и двенадцати не пробило, как значительно увеличивается количество жалоб и нытья по таким пустякам, как размер дома, необходимость делить комнаты, помехи по телевизору и раздражающий голубой ковер. К обеду нытье перерастает в неприкрытое ворчание на конкретные личности, звучащее на повышенных тонах и сопровождаемое сердитыми взглядами. В течение дня повышенные тона и недобрые взгляды перерастают в угрозы и взгляды, исполненные ярости; не успеваем мы и глазом моргнуть, как… бабах! Кажется, что каждый из моих детей-разбойников одновременно поднял на борту черный флаг и выстрелил из пушек в решительной словесной войне. После этого они уже не могут находиться в одной комнате и при этом не говорить друг другу что-нибудь нелицеприятное, а остаться в одиночестве — большая проблема, потому что в доме всего пара комнат.

Поскольку рядом нет Делла, роль третейского судьи по всем пустякам отводится мне.

— Мам, она надела мою рубашку! Она такая толстая, она ее мне растянет!

— Мам, ты это слышала? Она обозвала меня толстой!

— Мам, он переключил канал!

— Но, мам, только дураки смотрят это шоу!

— Мам, она положила ногу на то место, где должна лежать моя нога!

— Она меня пихнула!

— Он меня трогает!

— Она на меня смотрит!

— Ма-а-а-а-ам! Она дышит моим воздухом!

С ума сойти, как быстро все меняется. Нельзя сказать, что раньше мои дети не ссорились. В конце концов, они же дети. Случается всякое. Я предполагаю, что временами они могут ссориться или иногда подтрунивать друг над другом. Странным мне кажется другое — раньше все это не заходило так далеко. Глядя со стороны на их ссоры, можно сделать вывод, что все трое искренне ненавидят друг друга, а я не могу избавиться от чувства, что с ролью матери не справилась.

В три часа, на фоне продолжающихся баталий, звонит телефон. Я беру трубку на кухне, но едва ли успеваю сказать пару слов:

— Угу… хорошо. Когда?

Когда я кладу трубку, делаю глубокий вдох и ору:

— Я уже по горло сыта вами! — Я чиркаю себя по горлу. — К счастью, ваш отец уже едет. Будет к ужину. Если вы будете продолжать ссориться, когда он приедет, разбирайтесь с ним. А до тех пор — чтоб и писка вашего не слышала!

Для обеспечения тишины развожу их в разные части дома: Энн на диван в гостиной — решать кроссворды, Бри в свою спальню — рисовать, а Кейда в комнату для гостей — постигать загадку кубика Рубика.

Когда наконец приезжает Делл, между детьми остается масса невыясненных вопросов. Скрип входной двери манит их из своих норок, как акул на приманку, — каждый жаждет крови.

Учитывая место дислокации, первой у двери оказывается Энн.

— Папа, знаешь, что Кейд сделал после обеда? — тут же заявляет она. — Отрыгнул мне прямо в лицо! Салатом с яйцом! Я испугалась, что меня стошнит!

Делл поднимает голову и смотрит на Кейда, плывущего по ковру морского цвета.

— Кейд?! — вопрошает он, повышая голос и сдвигая брови.

— Не прямо в лицо, клянусь! Я стоял от нее в полуметре!

— Скорее уж в сантиметре, невоспитанный дурак!

Энн говорит правду, в сантиметре. Я видела собственными глазами. Чтобы не искать оправданий там, где их нет, Кейд ловко переводит тему разговора:

— Но, пап, ты знаешь, почему я отрыгнул? Потому что она начала заедаться: «Когда ты в последний раз купался? Воняешь тухлой рыбой». Я ей в ответ: «А от тебя воняет тухлыми яйцами». Мне пришлось отрыгнуть. Сама виновата!

— Точно-точно, сама виновата! — поддакивает Бри в поддержку брата. — А перед этим Энн заявила, что я виновата в том, что в мире царит голод.

— Что-что?

— Да, — продолжает Бри, еще на октаву повышая голос, — оказывается, если бы я столько не жрала, в Африке не было бы голодающих детей.

— Энн, твоя сестра такая худая, что ребра видны. Зачем такое говорить?

— Я не хотела ее обидеть. Только… понимаешь, ей необходимо следить за тем, чем она питается. Сейчас она похожа на жердь, но, если будет продолжать жрать без меры, скоро этому придет конец.

— Иногда ты такая противная! — выкрикивает Бри. — Придумала же — «без меры»! Пап, она уже в четвертый раз говорит, что я много ем. А Кейд обозвал меня Пиццей.

Закипающий Делл поворачивается к Кейду, который невинно пожимает плечами:

— А что такого? Она опять пялилась на себя в зеркало. Кроме того, я сказал так в ответ, после того как она посоветовала мне сходить к психотерапевту.

Делл опять хмурит брови:

— Потрудись это объяснить, Бри!

Она тоже пожимает плечами:

— Он засовывает палец себе в пупок и нюхает его. Разве не следует с такой проблемой обратиться к психотерапевту?

— Психотерапевты и перееданием занимаются, — бормочет себе под нос Энн.

К этому моменту Делл настолько покраснел, что даже лежащий неподалеку ковер, кажется, стал отливать пурпурным.

— Хватит! Всем молчать!

Я стою посреди гостиной, скрестив руки. Если честно, я рада, что он вволю хлебнул сарказма своих отпрысков.

— Видишь, с чем мне приходится каждый день сталкиваться? Они за неделю чуть горло друг другу не перегрызли.

— Этому необходимо положить конец. И немедленно. — Он умолкает, чтобы убедиться, что никто не намерен с ним спорить. — Еще один раз подобное поведение — и последствия будут серьезными.

Энн поднимает руку:

— Какие последствия?

Она спрашивает это так, как будто ей необходимо знать подробности, чтобы принять взвешенное решение о том, как реагировать на эту угрозу. Ее вопрос полностью застает Делла врасплох.

— Неприятные, — отвечает он несколько суетливо.

Энн не сдается:

— Мы и так целыми днями сидим в четырех стенах в этом крошечном домике, и заняться нам нечем. А последние несколько часов вообще был тайм-аут. Что может быть хуже?

Разъяренный Делл скрещивает руки на груди:

— А если мы отменим каникулы и вернемся домой?

Прошу прощения?

— Даже не думай об этом, Делл, — тут же вмешиваюсь я. — Лето только-только началось.

— Ты же сама жалуешься на их бесконечные ссоры. Я просто ищу выход. Если они не будут себя пристойно вести, зачем им здесь оставаться?

— Потому что мы здесь ради нашей дочери. Забыл? Которой нужна пересадка сердца! И ради бога, не смей врываться сюда и угрожать отменить каникулы, поскольку это могут быть последние каникулы в ее жизни!

Неужели я сама это сказала?

Я тут же прикрываю рот руками. И по моим щекам начинают течь слезы. На глазах у всех я просто стою и реву, сама испугавшись того, что сорвалось с губ.

Хочу забрать слова обратно, но даже сквозь слезы понимаю, что это невозможно. Закрытое руками лицо пылает, а я мысленно задаю себе вопрос: что же на самом деле скрывается за моими эмоциями? Я злюсь на детей из-за того, что они ссорятся? Разумеется. Расстроена тем, что трещина между нами становится все шире? Определенно. Но прежде всего я мать, которая пытается справиться со страхом потерять свою дочь. Я всеми силами старалась быть храброй перед лицом уготованных Энн испытаний, однако теперь мучительно ясно не только мне, но и всей моей семье, что мысль о том, что сердечко Энн не выдержит до того, как ее трансплантат… она разбивает и мое сердце.

— Прости, — произношу я сквозь душащие слезы, глядя прямо на Энн. — Я не должна была этого говорить.

— Не должна была, — шепчет Делл. Он не плачет, но видно, что он тоже сломлен.

Энн подходит ко мне и снисходительно обнимает:

— Мам, все в порядке. Все нормально.

— Ничего не в порядке, милая.

— Прости за то, что ссорились. Мы будем стараться ладить друг с другом.

— Спасибо. Но я вас понимаю. Я знаю, как это трудно, когда приходится сидеть в четырех стенах. Может быть, поэтому я так и расстроилась — хотела, чтобы это лето было идеальным, а оказалось совсем наоборот.

Проходит несколько секунд, потом Бри спрашивает:

— Значит, неприятность миновала?

— Размечтались! — отвечает Делл. — Если вы, ребята, не возьмете себя в руки, последствия не заставят ждать. Возможно, мама права, было бы неплохо, если бы вы целый день не торчали дома, путаясь друг у друга под ногами. — Потом добавляет: — Завтра наступит новый день. Я слышал, что погода улучшится. Мы все выходные проведем вместе, одной семьей, неужели мы не сможем договориться? — Он замолкает. — Другой семьи у нас нет. Если мы друг с другом не можем поладить, с кем же тогда сможем?

Я продолжаю обнимать Энн, не желая ее отпускать.

— Я каждый день задаю себе этот же вопрос, — шепчу я.

Глава 12

Делл

— Признаться, не на такой прием я рассчитывал после недельного отсутствия, — говорю я, пытаясь справиться со своим настроением, пока снимаю туфли и ставлю их у двери.

— Прошло только три дня, Делл, — тут же поправляет Эмили.

Зачем она постоянно поправляет меня при детях?

— Ладно, три дня. А теперь, когда мы, к счастью, утрясли все спорные вопросы, кто-то есть хочет? Когда я ехал домой, заметил по дороге пиццерию. И людей там было не слишком много.

— Класс! — восклицает Кейд. — Я голоден как волк.

— Я тоже, — заявляет Бри.

Однако Эмили продолжает хмуриться:

— Неужели никто не чувствует аппетитных запахов? Я весь день стою у плиты, готовлю вкусненькое.

— Ой, ребята, простите. Похоже, у нашей мамы другие планы. Мы поужинаем дома, чтобы ее усилия не пропадали даром.

Эмили едва заметно краснеет, но молча поворачивается и уходит закончить приготовления.

За ужином разговор по большей части ведется о том, насколько здесь было скучно, пока я был в Портленде. Все, за исключением Эмили, живо приводят примеры, как было ужасно. Еще я с пристрастием выспрашиваю Энн о здоровье и дальше по списку своих обычных тревог. А хорошо ли ты отдыхаешь? Не устаешь? В груди не болит?

Как всегда, она отвечает, что все в порядке. Надеюсь, это правда.

Когда разговор иссякает, я вспоминаю, что кое-что забыл в машине.

— Кто хочет поиграть сегодня в игру? — спрашиваю я.

В понедельник, когда мы приехали, я тут же заметил, что в доме не очень-то много настольных игр. Когда дети были младше, мы приезжали на пляж и всегда играли во множество игр, особенно в дождливую погоду. Поэтому сегодня после работы я заехал домой и взял несколько любимых семейных игр. Сразу же после ужина я забираю их из машины и спрашиваю у Кейда, во что он хотел бы поиграть.

— В «Игру жизни», — тут же отвечает он. — Я в ней ас.

— Эмили, — окликаю я ее из гостиной, — мы с детьми собираемся играть в «Жизнь». Будешь с нами?

— Я бы с удовольствием, — раздается ответ, — но мне нужно убрать со стола.

— Хорошо, мы подождем, пока ты закончишь.

Проходит еще четверть часа, прежде чем она наконец-то приходит с кухни в фартуке с крабом и с таким же хмурым видом.

— Почти вовремя, — бормочу я.

Эмили опять краснеет:

— Знаешь, наверное, я лучше почитаю. А вы, ребята, играйте без меня.

— Мы ждали только тебя, а теперь ты заявляешь, что вообще не будешь играть? Супер!

— Прости, Делл. Но у меня больше нет настроения играть. Поиграйте в «Жизнь» без меня. — Из красной она становится пунцовой, совсем как вареный рак. И уходит, больше не говоря ни слова.

— Черт! — чертыхаюсь я себе под нос. — Очередная веселая ночка.

— Может быть, начнем игру? — спрашивает Бри.

Я протяжно вздыхаю:

— Давай, Бризи, ходи первой.

Сперва игра проходит хорошо, но чем дальше, тем все мрачнее и мрачнее становится Энн — с каждым разом, когда вращает диск, чтобы узнать о новом повороте в своей судьбе. Мы уже, наверное, на середине игрового поля — и она ведет, — когда Энн встает и заявляет, что играть больше не будет.

Я так же, как Кейд и Бри, сбит толку ее поступком.

— Энн, в чем дело? Мне казалось, тебе нравилась эта игра.

— Нравилась, когда я была такой, как они, — отвечает она, кивая на брата с сестрой.

— А что изменилось?

— Я изменилась. — Кажется, что она вот-вот расплачется.

— Не понимаю.

Энн наклоняется и одним движением — в порыве злости — сметает фишки с игрового поля.

— Неужели ты не видишь, папа? В моей маленькой машинке целых пять человек! Муж и трое детей в этой глупой игре. На первом повороте я поступила в колледж, на втором — вышла замуж. А сейчас мне выпала карьера и хлопоты из-за покупки дома побольше.

— Ясно, — негромко произношу я. — Прости, Энн. Я об этом даже не подумал.

— Знаешь, чего не хватает в этой игре? Карты, которая разрушает твои мечты. Где карта с раком, с выкидышем, с разводом? А где ход, который предотвращает несчастье? На игровом поле должен быть кружок, попав на который, ты тут же освобождаешься от самых несправедливых жизненных обстоятельств. Не нужна мне зарплата с шестью нулями и огромный особняк, я просто хочу получить карточку, которая уведет от смерти! — Она замолкает и прищуривается, глядя на меня. — Ненавижу эту «Игру в жизнь». Я спать пошла.

— Я понимаю, — негромко произношу я, когда она уходит. — Ты права. Так несправедливо.

После этого вечер обречен на провал. Бри в конце концов тоже отправляется наверх, и обе дочери читают в постели, пока не засыпают. Мы с Кейдом допоздна смотрим телевизор. Он не очень-то хорошо показывает, но, пока Кейд стоит рядом с телевизором и правильно держит антенну, нам удается посмотреть «Оставшегося в живых».

В одиннадцать часов, когда Кейд зевает уже каждые пять секунд, я признаю, что оттягиваю время.

Будь мужчиной, Делл. Нельзя же вечно ее избегать…

Кейд укладывается на диване, а я в конце концов направляюсь в спальню.

— Спокойной ночи, — взъерошиваю я ему волосы. Как жаль, что с женой мне не так просто разговаривать, как с сыном.

Я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Несколько минут в комнате царит молчание. Эмили лежит в постели, читает. Я понимаю, что она знает о моем присутствии, но намеренно не обращает на меня внимания.

— Не хочешь мне объяснить, — осмеливаюсь начать разговор, — почему ты злишься? В чем я на сей раз провинился?

Она продолжает делать вид, что поглощена книгой. Даже головы не поднимает.

— Я не сержусь.

— Нет, сердишься. Ты дуешься. Ты всегда так поступаешь, когда я делаю что-то не так.

— Ты сам должен знать ответ на свой вопрос. Почему ты не думаешь об этом…

Я какое-то время жду, чтобы понять, не даст ли она мне какую-либо подсказку. Она не дает.

— Значит, не скажешь?

Очередное молчание. Потом она отрывается от книги и смотрит на меня:

— Ты знаешь, сколько времени я готовила этот ужин? Три часа! Я целый день простояла на кухне, чтобы вас накормить. Я сегодня собиралась начать разбирать бабушкину комнату, но у меня не хватило на это времени, потому что хотела угостить вас вкусным ужином, когда ты приедешь.

— И я это оценил.

— Неправда! Вот в том-то все и дело. Ты даже не поблагодарил меня! Будь твоя воля, мы бы выбросили деньги на пиццу. Я приготовила куриную запеканку с брокколи, Делл, твое любимое блюдо — а ты не только не поблагодарил за него, но даже не сказал, вкусное ли оно. А потом ты отправляешься играть с детьми, и никто даже не заикнулся о том, чтобы помочь мне убрать на кухне. Вы все уселись на пятую точку и ждали, пока я приду, хотя мы могли бы начать игру намного раньше, если бы вам пришло в голову немного мне помочь.

— Следовало бы сказать, что тебе нужна помощь.

— Ничего я не должна говорить! Мне всегда нужна помощь. Мы должны быть командой, забыл?

— Отлично. Прости. Я должен был тебя поблагодарить. И помочь. И за все остальное, что я не сделал, прости.

— Не нужно со мной умничать. Очень некрасиво.

— Не волнуйся, сейчас я не пытаюсь красоваться.

Я знаю, что мои последние слова ранят… но они и должны ранить.

Я совсем не удивляюсь, когда она начинает плакать. Несколько минут я молча жду, когда она выплачется. Наконец она вытирает глаза и говорит:

— В тот вечер, когда ты уехал, Бри так волновалась из-за нас, что посреди ночи пришла ко мне и спросила, люблю ли я тебя.

— И что ты ей ответила?

— А ты как думаешь?

Я знаю, что это провокационный вопрос, поэтому предпочитаю не отвечать.

— А ты, Делл? Если бы она спросила, любишь ли ты меня?

— Я люблю тебя, — просто отвечаю я. — Даже если ты меня не любишь, я продолжаю тебя любить.

— Это не так.

— Откуда тебе знать? Если говорю «люблю», значит, так и есть.

— Слова сами по себе ничего не значат. Когда я разговаривала с Бри, меня осенило, что мы больше друг друга не любим. Раньше любили. Я имею в виду — по-настоящему любили друг друга, неистово. И мне кажется, что мы до сих пор хотим друг друга любить. Возможно, мы оба продолжаем ощущать на себе определенные обязательства, нас связывает чувство долга, но по-настоящему ты больше меня не любишь, Делл. И я, вероятно, чувствую за собой ту же вину. Мы надеемся на существительное «любовь», но не знаем, куда применить глагол.

— Если честно, я даже не понимаю, о чем ты говоришь.

— Если бы любил, понимал бы.

— Нет, люблю!

— В таком случае покажи это, Делл. Это все, что мне нужно.

— Да, но это улица с двухсторонним движением, — зло отвечаю я. — Что посеешь, то и пожнешь. — Я ненадолго замолкаю, не зная, что теперь сказать. Молчи. Остановись, пока пропасть не стала еще глубже. — Этот разговор никуда не приведет. Следует остановиться прямо сейчас, пока никто из нас не наговорил того, о чем мы по-настоящему пожалеем.

Глава 13

Кейд

Вчера приехал папа и пообещал, что погода станет лучше.

Ошибся.

Как и всю неделю, продолжает лить дождь. Я уже сыт по горло этим дождем. Мне хочется запускать воздушных змеев, строить замки из песка и кормить чаек, а я сижу в четырех стенах, ничего не делаю, только борюсь с помехами в телевизоре.

Неужели и в Портленде идет дождь? Готов спорить, что нет. У моих друзей, наверное, самое лучшее в жизни лето, а я изнываю здесь от безделья.

После обеда родители отвозят нас опять к бабушке Грейс. Я нечасто бывал со стариками, возможно, поэтому ошибаюсь, но, по-моему, она плохо себя чувствует. Кажется такой слабой, как будто малейшее движение может ее сломать. Такая досада! Нам, детям, всегда было клёво с ней. А сейчас такое впечатление, что она где-то в другом мире, если вы понимаете, о чем я. Как будто в неизвестности, ждет, когда что-то случится.

Печально… Бабушка Грейс, наверное, и хотела бы умереть, но Энн этого не хочет и не заслуживает. Я не понимаю, почему бабушке отмерено жить так долго, а моя сестра может завтра умереть.

Не хочу, чтобы моя сестра умирала. Не хочу, чтобы люди вообще умирали, особенно моя сестра.

И тем не менее, когда мы приезжаем в заведение, где пребывает бабушка, мне приходится зажать нос. Мне действительно не нравится здешний запах. Уверен, что это запах от стариков, которые там живут, но папа говорит, что это от лекарств, которые они принимают. Возможно, он и прав, ведь медсестра ходит по палатам с пластиковыми стаканчиками, наполненными таблетками, которые каждый из них должен принимать.

Как, черт побери, старики все это проглатывают?

— Кстати, о лекарствах, — говорит папа. — Энн, что-то ты сегодня бледная. Ты таблетки принимаешь?

Энн закатывает глаза. Она ненавидит таблетки, но вынуждена каждый день их пить, иначе совсем ослабеет.

— Не скажу, что я в восторге от этого, но принимаю.

Когда мы входим в бабушкину палату, приятно видеть, что она все еще нас узнает. Мама не была уверена, что узнает. Но сегодня речь у бабушки на самом деле невнятная, как будто она гальки в рот набрала. Мы никак не можем разобрать то, что она сказала.

Когда же мама говорит ей, что мы намерены разобрать вещи в ее спальне, чтобы покрасить стены, взгляд бабушки становится отвлеченным, и она произносит что-то вроде:

— Где там-там счетные нарды.

— Что она сказала? — шепчу я.

— Где-то там будут счетные карты, — шепчет Бри.

Вот как?

— Это все проясняет, — хмыкает Энн.

Мама наклоняется ближе:

— Бабуль, я не расслышала, что ты сказала. Какие счетные карты?

Все морщинки на бабушкином лице собрались в недовольное выражение.

— Нагие книги, — медленно шепчет она. По крайней мере, это звучит именно так. — Мне нужны нагие книги.

По взгляду, которым обменялись родители, я понимаю, что они намерены разбирать вещи бабушки в одиночестве, прежде чем пустить нас в комнату помочь.

Все так и происходит. Когда мы возвращаемся в наш пляжный дом, нам говорят, что позовут, когда все будет «чисто».

Хорошая новость — что не приходится помогать прямо сейчас. Плохая — у нас появилось еще больше свободного времени, которое нужно как-то «убить», а погода до сих пор отвратительная.

— Знаю! — восклицаю я, пока мы с сестрами гадаем, чем же заняться. — Может быть, поиграем в «Двадцать вопросов»?

— А может, не будем? — отзывается Бри. — Ты не знаешь разницы между овощем и минералом.

— А как насчет игр, что привез папа?

— Нет, спасибо.

— Там карты есть. Можно поиграть в «Червы».

Энн поднимает голову:

— Нет уж, спасибо, Кейд.

— Почему?

— Правда не понимаешь? Ты хочешь, чтобы я играла в игру, где проигравший тот, кто соберет больше «червей» — сердечек?

Ладно, она права.

— Тогда в «Уно»?[7]

— Нет.

— В шарады?

— Нет.

— В манкалу?[8]

— Тем более нет.

У меня иссякли идеи.

— В прятки?

Сестры переглядываются.

— Да! — восклицает Энн. — Отличная идея. Я первая считаю.

— Класс! — отвечаю я. — Считай до ста.

— Я буду считать до трехсот, чтобы убедиться, что у вас было достаточно времени и вы хорошенько спрятались. — Энн закрывает глаза и начинает медленно считать.

Бри берет свой блокнот и на цыпочках направляется к лестнице. Я за ней. Когда она заходит к себе в спальню, шепчет:

— Я буду прятаться здесь, а ты поищи другое место.

Я киваю. Зачем мне прятаться с ней, когда на примете у меня уже есть идеальное местечко? Я тихонько поднимаюсь на пару ступенек выше, поворачиваю ручку двери на чердак.

Тут темнее, чем я ожидал, даже несмотря на льющийся из коридора свет. Шесть ступеней ведут к чердачному помещению прямо под крышей. Закрыв за собой двери, я пару секунд стою в полнейшей темноте, но потом глаза привыкают. На стене есть выключатель, но, если я включу свет, Энн обязательно меня найдет.

Как привидение, я бесшумно поднимаюсь по ступеням. Чем выше поднимаюсь, тем лучше вижу в темноте. Чердак расположен под скатом крыши, поэтому посредине там можно стоять почти в полный рост, а по сторонам расстояние от крыши до пола всего полметра. Используя все свои чувства, ползу подальше в темноту, пробираясь через груду коробок и мусора, бо́льшую часть которого я и рассмотреть-то не могу, поскольку полоска света, струящегося через вентиляционное окошко, очень узкая. Где-то на полпути я натыкаюсь на рождественскую гирлянду; следующий шаг, когда я наступаю на лампочку, подтверждает мою догадку — замираю, молясь о том, чтобы Энн ничего не услышала. Пробираясь в дальний угол, я также натыкаюсь на комплект, насколько я понимаю, клюшек для гольфа, подставку для новогодней елки, открытую шляпную коробку, сумку со свитерами и то ли на сломанный глобус, то ли на очень гладкий баскетбольный мяч.

Наконец я прячусь за большой коробкой в самой глубине чердака. И жду.

И жду.

Минут через десять Энн кричит:

— Триста! Я иду искать, кто не спрятался — я не виновата!

Жду.

Еще жду.

Продолжаю ждать.

Что за черт! Неужели она не умеет играть в прятки?

Еще минут через пятнадцать понимаю, что, наверное, я единственный, кто продолжает играть в эту игру. Никто не приходит. Я спрятался на чердаке, а они с радостью оставили меня здесь навсегда в одиночестве. Я с досады вскакиваю и бью ногой стоящий передо мной ящик. Но здесь слишком мало места для почти что шестиклассника. Я вскрикиваю от боли, когда ударяюсь головой о скобы на крыше.

Через двадцать секунд распахивается дверь чердака и вспыхивает свет.

— Нашла! — кричит Энн.

— Ты даже не искала, — отвечаю я, щурясь, пока глаза привыкают к свету. Продолжаю потирать ушибленную голову, пытаясь нащупать, не разбил ли.

— Ты просто очень хорошо спрятался.

— Врешь!

— Серьезно. Но я знала, что рано или поздно ты себя выдашь.

— Я ударился головой о гвозди.

— Ох! Больно?

— Я в порядке. Мне просто нужно… — Мой взгляд натыкается на предмет в полуметре от меня. — Боже мой! Я его нашел! Совсем из головы вылетело!

— Что нашел?

— Прадедушкин металлоискатель! Тетушка Бев рассказала, что он здесь. Призналась, что за домом спрятаны сокровища. — Я переступаю через потрепанную коричневую коробку и достаю металлоискатель. — Ничего себе, мы сидим здесь целую неделю, а я только сейчас о нем вспомнил.

— А он работает?

На ручке с боку серебристый выключатель, как я понимаю — пуск. Я переключаю его и приставляю конец со сканирующем устройством к петлям на крыше. Прибор тут же сходит с ума. З-З-З-З-З-З-З-З-З-З-З!

— Круто!

Наконец-то, что бы ни случилось этим летом, я нашел себе занятие: буду искать сокровища!

Я практически бегом спускаюсь вниз, чтобы попытать счастья под дождем, но не успеваю открыть заднюю дверь, как слышу оклик родителей.

— Ребята! Сюда! — кричит папа из бабушкиной спальни. — Все сюда помогать! Берег чист. Здесь ничего предосудительного нет.

— Никакой обнаженки? — хихикает Энн.

Я заглядываю в хозяйскую спальню и умоляю родителей отпустить меня с новой игрушкой на улицу, чтобы я смог найти богатство, которое точно меня поджидает.

Я стану богатым!

— После того как разберем комнату, — отвечает мама.

— Если меня отпустите, отдам вам половину сокровищ.

Папа смеется:

— А что, если ты будешь отдавать мне все, что нароешь в грязи, пока будешь помогать нам здесь убраться?

Не стоит даже пытаться спорить; когда папа и мама заодно — ничего не выйдет. Я кладу на пол металлоискатель и иду к гардеробу помочь Бри сложить вещи в коробки.

— А если бабушке Грейс понадобятся эти вещи, когда ее выпишут из больницы? — спрашиваю я.

На пару секунд все замолкают, как будто я сказал что-то не то.

— Мы не собираемся их выбрасывать, — объясняет мама. — Мы просто сложим их в ящики, чтобы они не мешали, когда будем красить. Не волнуйся, бабушкины вещи в надежном месте. Если она вернется, все будет лежать на своих местах.

— Значит, вы не будете продавать этот дом? — спрашивает Энн.

— Нет, не сейчас. Это было бы неправильно. Мы ничего не будем предпринимать, пока не увидим, как обстоят дела у бабушки.

Бри сдергивает с вешалки блузку:

— Но… бабушка… скорее всего… не вернется домой… разве нет?

Мама устраивается у коробки с бумагами, которую вытаскивает из-под кровати. Усаживается поудобнее на пятки.

— Да, милая. Скорее всего, не вернется. Грустно думать об этом, только не забывай, что ее болезнь… Бабушка очень страдает. Ей тяжело и физически, и морально. Нам, конечно, грустно видеть, как она увядает, но смерть, вероятно, станет для нее избавлением. К тому же она прожила долгую жизнь, поэтому я уверена: она сама чувствует, что время пришло.

Бри кивает в знак понимания.

Я тоже.

Но Энн вне себя:

— Значит, по-вашему, нормально, что она умирает, потому что прожила долгую жизнь?

— Я не это имела в виду, — идет на попятный мама.

— Но ты же сама сказала: «Она прожила долгую жизнь». А если ты не прожил долгую жизнь? Значит, умирать ненормально?

Мама усаживается непосредственно на пол.

— Энн, — шепчет она таким голосом, что кажется, вот-вот заплачет, — пожалуйста, не перекручивай. Я честно не это имела в виду. На самом деле нельзя измерять жизнь количеством прожитых лет. Нельзя сказать, что восемьдесят лет лучше пятидесяти, а пятьдесят лучше, чем пятнадцать. Имеет значение, как ты прожил свою жизнь. Да, бабушка Грейс дожила до преклонных лет, но каждый прожитый день делал ее жизнь особенной. Ни один день не прожит впустую. — Мама, поколебавшись, продолжает: — Прости. Мне следует более тщательно подбирать слова.

— Значит, у вас все будет нормально, если я умру молодой? — Ужасный вопрос, в комнате тут же повисает гробовая тишина.

— Черта с два! — восклицает папа, не давая маме ответить. — И этого не случится, Энн. С тобой все будет хорошо. Слышишь меня?

Энн не сводит глаз с мамы, ожидая, что скажет она.

По маминому лицу текут слезы.

— Если тебе суждено умереть молодой, я буду гордиться прожитой тобою жизнью. И я смирюсь с тем, что пришло твое время. Что ты выполнила свое земное предназначение. Но будет ли со мной все нормально? Нет, Энн. Если я тебя потеряю — это будет самый страшный день в моей жизни. Ты ведь это знаешь, да? И хотя жизнь нельзя мерить годами, обещаю: я сделаю все от меня зависящее, чтобы ты жила долго-долго. — Она вытирает лицо рукавом. — Я вам рассказывала об инженере?

— Нет.

Мама пытается выдавить улыбку, но безуспешно.

— Не знаю, где я это прочитала, но жил когда-то один человек — инженер, — который работал на железнодорожной дороге. Сломался электронный переключатель стрелки, поэтому он отправился убедиться, что поезда едут по правой ветке, ведь на левой шли ремонтные работы. Если бы поезд поехал налево, он тут же сошел бы с рельсов и разбился. Инженер ждал приближения поезда и уже слышал его свисток. Из-за поворота на полной скорости несся дневной поезд. Инженер налег на рычаг, чтобы вручную перевести стрелку направо, к узкому железнодорожному мосту. И тут он поднял голову и увидел, что по мосту идет его маленький сын, несет обед. Поезд приближался и уже не смог бы остановиться, а сын не мог уйти с моста, чтобы избежать столкновения. Инженер знал: если он будет продолжать налегать на рычаг, поезд поедет направо и его сын умрет. Если отпустит рычаг, поезд поедет налево и все находящиеся в нем люди погибнут.

— Мне не нравится эта история, — деревянным голосом говорит Энн. Она сидит в кресле рядом с бабушкиной огромной кроватью и кажется немного бледнее обычного. — Это история произошла на самом деле?

Мама пожимает плечами:

— Не знаю… наверное.

— И как поступил инженер?

Секунду мама молчит, потом произносит:

— Продолжил налегать на рычаг. — Еще через мгновение поясняет: — Эта история служит метафорой любви Господа. Инженер пожертвовал сыном ради спасения жизни других людей. — Она опять умолкает, опускает глаза. Потом поднимает голову, по щекам еще сильнее текут слезы. — Энн, возможно, я ужасный человек, но, мне кажется, я бы не раздумывала. Если бы на том мосту оказалась ты, Бри или Кейд, я бы отпустила рычаг, отправила поезд налево.

Она хлюпает носом, встает, поднимает стоящую перед ней коробку.

В комнате повисает молчание. Единственное, что остается, — постараться выбросить из головы мысль о том, как маленького мальчика сбивает поезд. В конечном итоге это удается только благодаря хихиканью Энн, переходящему в бестолковый смех:

— Я нашла обнаженку!

Папа тут же восклицает:

— Закрой глаза!

Энн так и светится, глаза ее широко распахнуты. Она лезет в коробок, который разбирала, и достает кипу маленьких блокнотиков на спиралях. Когда все мы собираемся вокруг нее, она быстро пролистывает несколько из них.

— Мне кажется, я только что поняла, что пыталась сказать бабушка Грейс. — Она открывает один блокнот на первой странице и показывает собравшимся.

В самом верху ручкой написано: «1986 год — Раунд 1». Дальше страница разделена на две колонки. Слева указано имя Грейс, справа — Альфреда (нашего прадедушки). Под именами вся страничка исписана цифрами. В заключении, в самом конце — сумма этих чисел: Грейс = 74. Альфред = 61.

— Не выбрасывай блокноты с подсчетами, — медленно произносит Энн, переводя предыдущую бабушкину просьбу. — Мне нужны блокноты.

Где там-там счетные нарды. Мне нужны нагие книги.

Вне всякого сомнения, мы нашли записные книжки, и они действительно похожи на подсчеты. Один вопрос: на кой черт они нужны?

После того как я пару часиков порылся в бабушкиной спальне, папа наконец-то разрешает мне пойти на улицу с металлоискателем. Монотонный дождь стих, лишь немного покрапывает. Я волочу свой прибор к краю пляжа и включаю.

Тут же загораются красные лампочки… и через тридцать секунд «сдыхают».

Я опять включаю — тот же результат.

Еще пять попыток, и я отношу прибор назад в дом.

— Так рано вернулся, — удивляется мама.

— Батарейка села.

— Наверное, из-за того, что долго провалялся на чердаке. Ты не видел, когда прятался наверху, сетевой шнур?

— Не видел, но пойду поищу.

Разумеется, шнур оказывается на чердаке. Я подключаю прибор к розетке и уже через час готов предпринять очередную попытку. Прежде чем выйти на улицу, внимательно рассматриваю висящую на стене фотографию дедушки. Я никогда с ним не встречался, но видел много его снимков. На этом фото он держит за жабры лосося, а по блеску в глазах я понимаю, что он по-настоящему любил жизнь. Или, по крайней мере, рыбалку. Готов спорить, он был таким же любителем приключений, как и я, — мы с ним нашли бы общий язык. На самом деле он гордился бы, что я продолжаю поиски сокровищ.

— Не волнуйся, — говорю я деду. — Если твое сокровище там, капитан Кейд его найдет.

Я и не подозревал, что за спиной стоит Бри, смотрит и слушает.

— Ничего ты не найдешь, — отвечает она. — Никаких сокровищ там нет. А если бы и были, их бы уже давно обнаружили.

— Тетушка Бев сказала: если буду стараться, обязательно найду.

— Не найдешь, не раскатывай губу.

— Ты тоже.

— Спорим на пятьдесят баксов, что ты ничего стоящего не найдешь.

— Спорим!

Тут входит мама и видит меня с металлоискателем.

— Дождь опять разошелся. Ты уверен, что хочешь выходить на улицу в такую погоду?

Я усмехаюсь Бри:

— Да. Мне нужно выиграть спор.

Когда выхожу на заднее крыльцо, вспоминаю все, что говорила мне тетушка Бев о поисках сокровищ: «Твой прадед верил, что вокруг дома спрятаны сокровища… он часами пропадал на пляже… Настоящий пират никогда не сдается, пока не найдет своего сокровища…»

— За домом, — повторяю я про себя, не испытывая особого желания выходить под дождь. Может быть, сокровища не на пляже, а прямо здесь, во дворе?

Щелкаю включателем и начинаю расхаживать взад-вперед по лужайке, медленно и плавно двигая металлоискатель низко над землей. За первые полчаса сканер пищит шесть раз, каждый раз я копаю в указанном месте и что-нибудь обязательно нахожу: десять центов, две монетки по одному центу и три крышки от бутылок.

Через какое-то время дождь немного стихает, и я замечаю сидящую на заднем крыльце под крышей Бри. Сестра потягивает колу.

— Удачно? — спрашивает она.

— Двенадцать центов.

Она в ответ усмехается мне, как я ранее ей.

— Вот видишь. Говорила я тебе, что здесь сокровищ нет.

— Не будь так уверена. Я только начал поиски.

— Ищи, если хочешь. Ты все равно мне должен пятьдесят баксов. — Она опять усмехается и встает, намереваясь уйти.

И тут мой прибор начинает звенеть, как никогда до этого. Я стою у самого края лужайки, возле забора, отделяющего наш дом от соседнего.

— Я что-то нашел!

Снедаемая любопытством Бри спускается с крыльца:

— Что там?

— Нужно копать. Хочешь помочь?

Я даю ей маленький совок, а сам рою руками. Мы убираем мульчу и начинаем копать землю. За минуту вырываем яму сантиметров тридцать глубиной и сантиметров тридцать шириной, но ничего не находим. Я просеиваю кучу земли, которую мы нарыли, чтобы удостовериться, что ничего не пропустили. Ничего… На всякий случай провожу над кучей металлоискателем, но прибор молчит.

— Проведи над ямой, — предлагает Бри. — Может быть, оно глубже зарыто.

Конечно же! Исследую дно ямы… З-З-З-З-З-З-З!

Мы вновь начинаем копать, на сей раз с величайшей осторожностью, чтобы ничего не пропустить. Осторожно набираем землю в пригоршни, разминаем, просеиваем сквозь пальцы на все растущую у ямы кучу. Где-то на глубине полуметра мы наконец-то находим золото. Ну… может быть, и не золото. Но что-то находим.

— Что это? — спрашивает Бри.

— Не знаю. Давай еще копать.

Бри поддевает совком что-то твердое и пытается это выковырнуть. Со второй попытки прямо Бри в лицо летит белый в разводах, грязный предмет и ударяет ей по губам.

— Ай! — восклицает она и начинает неистово сплевывать грязь. — Что это?

Я беру предмет в руки, чтобы рассмотреть получше:

— Мне кажется, это череп.

Она сплевывает еще раз пять, а потом неистово трет губы.

— Какая гадость!

Невозможно сдержать смех.

— Да. Ты только что поцеловала дохлую кошку.

Она еще раз вытирает губы рукавом:

— Я думала, что твоя волшебная палочка ищет только металл.

— Так и есть. — Я беру совок и начинаю обкапывать ямку в том месте, где мы нашли череп. Очень скоро я нахожу кожаный ошейник с железным медальоном с гравировкой. — «Мистер Скиттлз», — вслух читаю я гравировку. — Тебе должно стать легче.

— Почему это?

— По крайней мере, твой первый поцелуй был с мальчиком.

Она изо всех сил толкает меня в плечо, но мне плевать. С этих пор, как бы она меня ни дразнила, я смогу рассказать, что Бри в губы поцеловал дохлый кот по кличке Мистер Скиттлз. А за это можно и синяк на руке получить.

— Какая глупость! — шипит она. — Я домой пошла.

— Отлично, — смеюсь я. — Я тоже скоро приду, когда сокровище найду.

Следующий час я продвигаюсь дальше на пляж, продолжая низко водить металлоискателем над песком. Кажется, что мои руки вот-вот отвалятся, но я продолжаю искать, потому что не могу позволить Бри выиграть.

У меня нет пятидесяти долларов, чтобы ей заплатить!

Темнеет, я начинаю неспешно брести назад к дому. Я не хочу сдаваться, но понимаю, что в темноте сложно найти сокровища, даже с металлоискателем. Когда я подхожу к границе участка, солнце уже настолько низко, что тень, которую я впереди себя отбрасываю, в два раза длиннее моего роста.

Тут все и случается.

Метрах в трех от границы пляжа с нашей лужайкой прибор опять начинает звенеть. Да так громко!

Опасаясь обнаружить очередное дохлое животное или что-то вроде того, я начинаю рыть очень осторожно: аккуратно поднимаю горстями песок, просеиваю его сквозь пальцы до последней песчинки. После двадцати горстей ногти скребут по плоской металлической поверхности предмета размером с ладонь. Предмет не слишком велик для сундука с сокровищами, но больше него я пока ничего не обнаружил. По крайней мере, не очередная проклятая крышка!

Я нетерпеливо провожу по краю чего-бы-это-ни-было, подобно археологу на раскопках. В конце концов предмет приобретает форму. Я, весь исходя слюной, смахиваю тонкий слой пыли, покрывающей надпись, и вдруг… весь трепет пропадает.

— «Жевательные таблетки», — бормочу я, читая надпись на ржавой крышке небольшой коробочки. — «Невероятно сильный мятный вкус». Черт побери! Бри права. Нет здесь никаких сокровищ.

Я уже собираюсь бросить эту ерунду обратно в яму и зарыть, когда внутри что-то звенит. И хотя не ожидаю найти там ничего больше камня или ракушки, сдуваю оставшиеся песчинки, открываю крышку… и ахаю.

Глава 14

Эмили

Девочки чем-то заняты наверху. Кейд на пляже играет в техно-пирата с дедушкиным металлоискателем. Мы с Деллом одни заканчиваем уборку у бабушки в комнате.

А это значит, что в комнате становится невыносимо тихо.

Мы часто обмениваемся неловкими взглядами, время от времени он спрашивает у меня, куда положить то или это… и все. Почему все так? В последнее время невозможно даже завести простую беседу, чтобы он ни начал придираться к каждому моему слову. Уверена, что он чувствует то же самое. Раньше с ним было легко разговаривать, но сейчас проще заниматься своим делом, перекидываясь как можно меньшим количеством слов, потому что чем больше слов мы произносим, тем больше мы к ним придираемся и тем вероятнее, что все закончится обидами.

Иногда молчание между супругами — благодать. Временами — проклятье. А бывает, что его прерывает чудовищный детский крик…

— Мам! Пап! Быстрее!

Мы с Деллом переглядываемся и тут же бросаемся к двери спальни. Кейд никогда не зовет на помощь, если только он не ударился — да и то не всегда.

— Все сюда! Быстро!

— Что такое? — в панике спрашиваю я, появляясь из-за угла гостиной. — С тобой все в порядке?

Делл рядом. Бри скачет по лестнице, Энн за ней по пятам.

Кейд игнорирует мой вопрос:

— Эй! Бри, ты должна мне пятьдесят баксов!

— Заткнись! Не мог ты там ничего найти.

— Да? Сама смотри! — На его ладони лежит старая коробочка от мятных таблеток.

— Разве это сокровище? — удивляется она. — Мусор какой-то.

— Эй, для кого-то мусор… — замечает Делл.

— Нет, правда! Открой! — Кейд торжественно протягивает мне коробку.

Я с сомнением открываю поржавевшую крышку. Первое, что я вижу, — это кольцо. Не настоящее кольцо, а пластмассовое, похожее на те, что можно получить в автомате с жевательными резинками. Сверху к кольцу чем-то похожим на клей приклеено голубое сердечко-леденец, на котором написано: «Я СКУЧАЮ ПО ТЕБЕ». Под кольцом, сложенный вчетверо, лежит лист бумаги. Я осторожно его вытаскиваю. Читаю про себя несколько строк, охаю, как будто меня ударило током.

— Бог мой!

— Что там? — интересуется Энн.

Я знаю, что поступаю грубо, но инстинктивно цыкаю на нее и на остальных: хочу получить возможность прочитать, чтобы никто не перебивал. Я продолжаю читать, завороженная написанными словами. Когда дочитываю до конца, по моим щекам струятся теплые слезы. Я отрываюсь от листа и вижу, что вся семья недоуменно смотрит на меня, но единственный, кого я сейчас вижу, — Кейд.

— Ты нашел это на пляже? Где?

— Прямо за домом, на краю лужайки. Коробка была закопана почти на полметра.

— Но это не сокровище. — Бри непреклонна. — Верно?

Я перевожу взгляд с нее на Кейда, потом складываю послание и кладу назад в коробку.

— Не мне судить, — отвечаю я немного приглушенным голосом. — Но держу пари, бабушка Грейс могла бы нам многое порассказать.

— Что же там написано? — проявляет любопытство Делл.

Я дарю ему свою самую очаровательную улыбку:

— Поехали со мной к бабушке. Там и расскажу.

Похоже, он пытается отделаться от визита:

— Почему бы не сказать прямо сейчас?

— Потому что было бы неправильно, если бы бабуля последней узнала, что здесь написано.

Делл поворачивается к Кейду:

— А ты расскажешь? Ты же прочел, верно?

Сын пожимает плечами:

— Подчерк неразборчивый, я мало что разобрал.

— Просто поехали со мной, Делл. Поедем все. Обещаю, не пожалеете.

Пока мы едем к дому престарелых, я постоянно поглядываю на часы. Время посещения заканчивается. Но больше всего я боюсь не того, что нас не пустят, а что бабушка нас не узнает. А если она сейчас как раз в забытье? А если мы для нее лишь пестрая толпа незнакомых людей?

Только не сейчас, Господи! Пожалуйста, только не сегодня. Пусть она будет сама собой, чтобы смогла это послушать…

Когда мы входим в палату, кажется, что она спит, но, заслышав наш шепот, бабушка тут же открывает глаза.

— Это вы пришли, — произносит она, делая глубокий вдох через трубочку, ведущую к носу. — Моя семья. — Говорит она медленно и негромко, но речь разумная, а это значит, что у нее хороший день.

— Мы вернулись, бабуля, — подаю я голос. — Два посещения за один день. Повезло тебе! — И когда мы все обнялись, я присаживаюсь на край ее кровати и протягиваю жестянку. — Ты раньше это видела?

Кажется, что бабушкины глаза цвета морской волны расширились в два раза. Она радостно кивает и спрашивает:

— П-п-письмо?

— Да, здесь письмо. Хочешь, прочитаю?

Бабушка еще раз кивает, ее исполненные надежды глаза наполняются слезами.

Я открываю крышку, разворачиваю письмо, откашливаюсь и, насколько могу, четко и уверенно начинаю читать, чтобы она не пропустила ни одного слова.

«17 июля 2000 года. Моя любимая Грейс, надеюсь и молюсь о том, что ты в очередной раз найдешь наше спрятанное сокровище. Не забывай: сокровище всегда там, где твое сердце…

Уже глубокая ночь, и хотя я очень устал, не могу заснуть. Мы оба знаем, что скоро конец. Сколько мне дней осталось в этом мире — одному Богу известно, но одно я знаю точно: даже после смерти я всегда буду с тобой.

Каждую ночь я молюсь, чтобы ты была жива-здорова, когда я умру. Пожалуйста, не лей слишком много слез после моей смерти, потому что я всегда буду рядом с тобой. Ты есть и всегда была моим самым величайшим сокровищем. Люблю всем сердцем, Альфред Бёрч.

P. S. Думаю, это мой последний ход в нашей игре «Шаги навстречу». Жду не дождусь, когда мы сможем сыграть в нее опять!

P. P. S. Если вы обнаружили это письмо, но вы не Грейс Бёрч, умоляю вас — верните его на пляж, туда, где обнаружили. Это не потерянное сокровище… оно просто ждет, когда его найдет моя Грейс».

Крошечные озерца слез, которые до этого стояли у бабушки в глазах, теперь хлынули по морщинкам и трещинкам на ее щеках. Нежная улыбка расцвела на старческих губах. Казалось, она находится в полном согласии с самой собой.

— А к-к-кольцо? — спрашивает она.

Как я могла забыть!

— Да, прости. Вот кольцо. — Я протягиваю пластмассовое кольцо с голубым сахарным сердечком.

Она прищурилась, но произнести ничего не смогла.

Я нежно коснулась ее руки:

— Здесь написано: «Я скучаю по тебе».

Она опять кивает, потом воздевает глаза к потолку и повторяет фразу тому, которого видит только она:

— Скуча-а-аю. — Еще одна слеза капает с морщинистых век и скользит по лицу. На губах играет подобие улыбки, она пытается встретиться со мной взглядом.

— Бабуля, надеюсь, ты не обидишься на мое любопытство, но что это за игра «Шаги навстречу»? И зачем эти блокноты с подсчетами?

Она кивает:

— В урналах.

— Повтори еще раз.

Она делает глубокий вздох и пытается изо всех сил подобрать другое слово:

— Ур-р-рнал.

Ее лицо искажает боль. И тут же боль сменяется чем-то иным. Чем-то ужасным. Страхом, наверное. И невероятной болью. Через секунду она вздрагивает, потом вскрикивает, охает, закрывает глаза.

В ту же секунду один из мониторов над ее кроватью начинает неистово мигать, а низкий зуммер вопит о помощи. Не успеваем мы осознать, что что-то не так, как в палату вбегают две медсестры. Все отходят от кровати, чтобы медсестры могли ей помочь.

Через полминуты в палату вбегает еще одна медсестра с дефибриллятором. Я трижды слышу слово «аритмия», пока они заканчивают приклеивать провода к ее груди.

— Кейд, закрой глаза, — кричу я из другого угла палаты, когда обнаженное тело бабушки подскакивает на кровати.

Он не слушает. Его взгляд, как и взгляд всех присутствующих, прикован к бабушке. Я жалею, что не могу дотянуться и закрыть ему обзор. Жаль, что я не смогу закрыть обзор себе! Я молю Господа, чтобы не видеть всего, что происходит, но жизнь моей бабушки балансирует на грани, и я должна знать, куда склонится чаша весов.

Через несколько секунд зуммер перестает звенеть, медсестры отступают на полшага назад.

— Она… умерла? — спрашивает Энн.

Медсестра не успевает ответить, как ответ дают вернувшиеся в нормальный режим мониторы. Я вижу, как линия на них опять прыгает вверх-вниз, измеряя биение усталого, вновь запущенного сердца.

— Стабильна, — говорит старшая медсестра. — Везучая и стабильная. «Скорая помощь» уже выехала, ее отвезут в больницу. После подобного случая за ней какое-то время необходимо понаблюдать.

Я продолжаю таращиться на ЭКГ, не в силах избавиться от мысли о том, что помимо измерения ритма бабушкиного сердца машина волшебным образом рисует графики нашей жизни — вверх-вниз, вверх-вниз, словно американские горки. Неужели это и есть жизнь — американские горки? Постоянные взлеты и падения, никакой стабильности? В последнее время у нашей семьи сплошное падение. Когда же наступит рывок вверх?

В глубине души я мечтаю, чтобы никаких падений не было, но это говорит во мне эгоистка. И мечтательница. Может быть, скачки вверх-вниз не так уж и плохо, ведь как только линия жизни станет ровной — увлекательной поездке конец.

Слава богу, бабушкина поездка пока не закончилась.

После того как дети ложатся спать и Делл засыпает, я устремляюсь на чердак. Бабушка Грейс что-то пыталась мне сказать перед тем, как сердце ее остановилось, и я обязана ради нее посмотреть. Почти час я роюсь в коробках со старым хламом, некоторые лежат здесь с тех пор, как я была еще маленькой девчонкой. Уже перед полуночью я открываю особенно тяжелый ящик, на котором Грейс надписала: «Важно!» В нем лежат аккуратно сложенные тетради. Все разного цвета и размера. Я пролистываю парочку и наконец обнаруживаю характерный подчерк Грейс.

Обрадовавшись своей находке — второе сокровище за день, — я отношу бабушкины «урналы» вниз на диван и читаю их до рассвета.

Глава 15

Энн

«Ты ненавидишь меня, дневник? Следует ненавидеть. Я ужасный человек! Прабабушка сегодня едва не умерла, когда мы были у нее. Вдруг все исчезло. Только что она говорила с нами о письме от своего мужа, а в следующую секунду — сердечный приступ.

Это же могла быть я. Возможно, еще буду.

Поэтому я ужасный человек! Я безумно люблю бабушку, и мне явно будет ее не хватать, когда она умрет, но, когда над ней колдовали медсестры, пытаясь вернуть к жизни, в глубине души я не хотела, чтобы она выжила.

Очень путано, да?

Я хотела видеть, как она умрет! И дело не в том, что я желала ей смерти. Понимаете, я просто хотела своими глазами увидеть, каково это. Умирать. Я хотела знать, будут ли последние минуты болезненными или она станет выглядеть умиротворенной.

Я уже побывала в такой же ситуации, как она, — лежала при смерти, и врачи пытались вернуть меня к жизни. Я мало что помню — только как плыла по темному, спокойному туннелю. Понятия не имела, куда направляюсь, но знала, что не вернусь. Одно скажу точно: когда я вернулась, поняла, что возвращаться было намного больнее, чем уходить.

Так что давай, дневник, продолжай меня ненавидеть. На твоем месте я бы ненавидела. Но разве меня можно винить за то, что мне любопытно? Я просто хотела взглянуть на смерть, чтобы лучше подготовится к тому, что ждет впереди…»

* * *

В воскресенье, когда мы возвращаемся домой из больницы в Сисайде, куда отвезли бабушку, погода наконец-то улучшается. Родителям нужно побыть одним и поговорить, поэтому мы с Бри забираем Кейда и отправляемся на пляж, где он может еще побродить с дедушкиным металлоискателем.

Для меня пляж — это рай на земле. Когда умру, попрошу Господа: нельзя ли просто взять свою маленькую арфу (какие рисуют в руках ангелочков) и полететь на Кэннон Бич, чтобы провести там вечность, бренча «аллилуйя» на уютном пляжном лежаке? Серьезно.

Я надеюсь, что, когда умру, шрамы мои исчезнут и я смогу носить красивую хламиду с клинообразным вырезом — жемчужно-белую, конечно, — когда буду бродить по благословенным небесным пескам. Пока же я не очень люблю щеголять в купальнике из-за пурпурного шрама на груди, который на солнце так и светится. Чем страдать от людских взглядов, я предпочитаю носить футболки с таким вырезом, в которых даже монашка чувствовала бы себя комфортно.

Целых два часа кряду Кейд прочесывает вдоль и поперек пляж — обследовал территорию размером с футбольное поле. Периодически раздается сигнал, указывающий на то, что под землей спрятаны «сокровища». Каждый раз он радостно обозначает место носком, отбрасывает в сторону металлоискатель, неистово копает, просеивает песок и обнаруживает… крышку от бутылки. Или шуруп. Или еще какой-нибудь бесполезный кусок металла, который кто-то выбросил.

Больше никаких адресованных бабушке записок от дедушки.

Никаких сокровищ.

Пока я наблюдаю, как Кейд находит всякий мусор, Бри следит за тем, как подростки играют в фрисби. Их двое, оба с голым торсом, и они, кажется, рисуются перед ней.

Неужели они не видят, что она только-только окончила среднюю школу?

Что тут скажешь: если Бри хочет, чтобы на нее обратили внимание, она этого добивается. Всегда была такой. Наверное, все дети, пользующиеся популярностью, такие.

Когда у Кейда садится батарея, он приносит ко мне корзину с мусором.

— Что нашел?

— По мелочи: восемь крышек от бутылок, сломанный фонарь, болт и рыболовную приманку.

— Денег нет?

— К сожалению.

— Не сдавайся. Пляж огромный.

— Может быть, завтра. Аккумулятор сел, нужно опять заряжать.

Я вижу, что ребята пытаются познакомиться с Бри, поэтому окликаю ее и говорю, что пора домой.

Уходить ей совсем не хочется, но она возвращается с нами.

После обеда папа собирает вещи и уезжает в Портленд. Слава богу, на сей раз его отъезд проходит тихо, в отличие от сцены в ресторане на прошлой неделе. Никаких долгих прощаний — лишь обнимает и целует нас, детей. Они с мамой неловко машут друг другу — это даже отдаленно не напоминает любовь, но, по крайне мере, никто не ругается.

В понедельник, вторник и среду опять на побережье Орегона зарядил дождь, а это означает — вновь сидим дома.

Значит, опять ссориться. Я пытаюсь держаться от Бри с Кейдом подальше, потому что у меня нет ни малейшего желания ругаться с ними по пустякам, выясняя, например, кто громче всех чавкает или чья очередь держать антенну, чтобы мы смогли посмотреть телевизор. Честно признаться, я бы лучше посидела в одиночестве. Когда я одна, в тишине и спокойствии, мне легче представлять, какой была бы моя жизнь, если бы у меня не было такого паршивого сердца. Может быть, если бы я была здоровой, бежала бы марафон. Возможно, даже выиграла бы! А может, поставила бы олимпийский рекорд на двухсотметровке баттерфляем. Кто знает, вполне вероятно, если бы не это дурацкое больное сердце, я немного пофлиртовала бы с тем красавчиком из кондитерской.

Тэннер. Все может быть!

Вторник встречает солнцем, но благодаря маме я слишком рано об этом узнаю.

— Ку-ка-ре-ку, сони! Пора встречать рассвет!

Все мое тело говорит, что вставать еще рано. Заплетающийся язык произносит:

— В чем дело?

— Быстрее вставайте, — щебечет мама. — Ну же, девчонки, просыпайтесь.

— Половина седьмого, — стонет Бри. — Лето. Зачем ты будишь нас в такую рань?

— Знаю, простите. Но если не поторопимся, можем опоздать. В конце концов, кто рано встает…

Я поднимаю голову и дергаю за спутанные волосы:

— Что-что?

— Кто рано встает, тому Бог дает, — повторяет она.

— Что дает?

В дверях стоит Кейд:

— Кому что раздают?

Мама широко улыбается:

— Секрет, пока не спуститесь и не оденетесь. Не буду силком стягивать вас с кровати, но, если хотите наслаждаться летом, советую поторопиться. Через пятнадцать минут ранняя пташка летит в Асторию. С вами или без вас.

Без пятнадцати семь все, кроме меня, уже сидят в гостиной, готовые отправиться в путь. Мне нужна еще минутка, чтобы найти водительское удостоверение, которое я демонстрирую всем, спускаясь по лестнице.

— Уже больше полутора лет назад я получила эти права, — заявляю я и держу права повыше, чтобы мама хорошо разглядела. — За это время я садилась за руль ровно семь раз. — Я опускаю ламинированную карточку. — Пожалуйста, можно я сегодня сяду за руль?

— Милая, — отвечает мама таким тоном, как будто большей глупости я и сказать не могла, — ты же знаешь, я не могу тебе разрешить.

— Почему?

— Во-первых, ты не умеешь водить эту старую машину.

— Научусь. Если ты смогла, и я смогу.

— Знаю, но… твое здоровье, Энн.

— Неужели я настолько немощна, что не могу сесть за руль?

— Наверное, можешь. Физически, но… если случится авария? Начинающие водители часто попадают в аварии. Давай подождем, когда сделают пересадку. Почему бы не подождать?

— Я думала, это ты говорила. — Я достаю из сумочки дневник. — Вчера я написала: «Нельзя измерять жизнь количеством прожитых лет. Нельзя сказать, что восемьдесят лет лучше пятидесяти, а пятьдесят лучше, чем пятнадцать. Имеет значение, как ты прожил свою жизнь». — Я поднимаю голову и просто спрашиваю: — Знакомые слова?

Мама молчит.

— Мам, я хочу начать жить. Я не хрустальная ваза, я не прикована к постели. Мне просто нужно новое сердце. И я либо получу его, либо нет. Я уже устала ничего не делать, а просто ожидать, умру я или нет.

Мама несколько раз глубоко вздыхает, не сводя с меня пристального взгляда. Наконец, сердито надув губы, протягивает мне ключи от машины:

— Поверить не могу, что ты процитировала мои слова.

— Серьезно? Я могу сесть за руль?

— Если только обещаешь слушать то, что я тебе говорю.

— Обещаю! Буду слушаться во всем!

— И поедем мы очень медленно, как черепахи, поэтому не могу обещать, что успеем вовремя к раздаче.

Бри умирает от любопытства:

— Ты так и не сказала, о какой раздаче говоришь? Что это?

Никогда не видела, чтобы мамино лицо расплывалось в такой широкой улыбке.

— Кино, — отвечает она торжественно, довершая слова взмахом руки. — Настоящий голливудский фильм! Вчера в газете я прочитала, что нужны статисты для массовки.

Я тут же чувствую, как затрепетали бабочки.

— Да ладно тебе.

— Перестань шутить, — предупреждает Бри. — Поехать в кино — со-8 ни в какие ворота.

Мама хватает с кофейного столики сложенную газету и показывает на маленькое объявление, обведенное ручкой, которое подтверждает сказанное мамой.

— У нас есть полчаса, чтобы туда добраться, поэтому, если за руль сядет Энн, лучше нам вообще не тратить время понапрасну и остаться дома.

Бри с Кейдом тут же пулями вылетают на солнце и забираются на заднее сиденье Моржа. Мы с мамой занимаем места спереди, я — за рулем!

— Напомни мне еще раз, почему здесь нет ремней безопасности? — говорит Бри.

— Когда производили эту машину, сомневаюсь, что в то время уже придумали ремни безопасности, — на полном серьезе отвечает мама. — Но не волнуйся, Морж сделан из крепкой стали. Если кто-то врежется в нас — крупно пожалеет. Именно поэтому я вообще пустила Энн за руль.

— Что ж, по крайней мере, здесь автоматическая коробка передач, — возражаю я, осваиваясь с кнопками и приборами.

— Боюсь, что нет, дорогая, — усмехается мама. — Раньше рычаг переключения скоростей делали здесь, чтобы не мешал. Он назывался «три в ряд», потому что было всего три скорости, а переключатель располагается на колонке рулевого управления. Скоро привыкнешь.

Мама коротко инструктирует меня, как переключать передачи и выжимать сцепление. Чтобы попрактиковаться, я несколько раз переключаю передачи с выключенным двигателем, наконец завожу мотор.

Машина дергается вперед и тут же умирает.

— Держи ногу на сцеплении, дорогая. Всегда, когда останавливаешься, — нога на сцеплении. И на тормозе.

За моей спиной раздается шепот Кейда:

— Я серьезно подумываю над тем, что нам нужны ремни безопасности.

— Я стараюсь изо всех сил. — Опять поворачиваю ключ, на этот раз Морж продолжает работать. Ко всеобщему удивлению — особенно моему собственному, — автомобиль без особых приключений сдает назад. Когда я переключаю с первой передачи на вторую, машину немного дергает, но к моменту, когда через шесть кварталов мы доезжаем до главного перекрестка, я уже приноравливаюсь управлять автомобилем.

Поворот направо, на главную улицу, напоминает тупик, но каждый раз, когда я решаю, что пора поворачивать, мимо проносится машина.

— Сейчас или никогда, Энн, — наконец командует мама.

По ее команде я выжимаю сцепление, все кренятся в сторону, но каким-то чудом мы безопасно вклиниваемся в двигающийся на восток поток.

— Вот так, — с облегчением вздыхаю я. — Ничего сложного.

— Как твое сердце? — спрашивает Бри. — Потому что мое просто горит.

— Не спрашивай.

Когда мы подъезжаем к следующему кварталу, взгляд Кейда привлекает один пешеход на «зебре».

— Смотри, Энн, — тыкает он. — Это же… как там его зовут?

Я нервно оглядываюсь налево, потом вновь сосредотачиваюсь на дороге. Один взгляд в зеркало подтверждает, что щеки мои стали под цвет салона Моржа — цвета красного вина.

— Ой-ой-ой! — восклицает мама, заметив шагающего по тротуару молодого человека.

— Никто, — невпопад отвечаю я, предвосхищая ее вопрос. — Так, один продавец из кондитерской.

— Богатенький продавец, — замечает Кейд.

— Нет, у него фамилия Рич. Забыл?

Бри продолжает вытягивать шею, таращась на него, пока мы едем.

— Ты на самом деле встретила парня? И познакомилась? И все без меня?

— Я с ним не знакомилась. Он просто встал за прилавок и сообщил, что его зовут Тэннер. Конец истории.

— Я плохо его рассмотрела, — продолжает Бри. — Он симпатичный?

— Давай прекратим этот разговор, хорошо? Да, я познакомилась с парнем. За свою жизнь я много с кем познакомилась. Подумаешь! А теперь перестань отвлекать меня, когда я за рулем, или из-за тебя мы разобьемся.

Бри хихикает, но ничего не отвечает.

После продолжительного молчания Кейд спрашивает маму, знает ли она, о чем фильм.

Она разворачивается на своем сиденье, чтобы видеть сидящих сзади детей:

— Неужели ты не дочитал до конца объявление? О детях, которые в наши дни становятся пиратами. Как раз по твоей части, Кейд.

Пиратский фильм? Круто… сейчас выход настоящего Пирата…

— Тысяча чертей! — тут же, как по сигналу, вопит мой брат. — Это по плечу капитану Кейду!

Мама смеется, но Бри немедленно набрасывается на Кейда:

— Чего тут клёвого? Все эти пираты интересны только на минутку, а потом со-8 наскучивают.

— Не больше, чем твои «со-8», — равнодушно замечаю я.

— Стоп! — с негодованием кричит Кейд на Бри. — Ты назвала меня «симпатичным».

— Я сказала, что ты несносный.

— Ага. «Несносный» — это по-пиратски.

— «По-пиратски» — нет такого слова, — говорю я. — Просто помолчи, ладно, Кейд? Мы не хотим, чтобы ты был пиратом. Не сегодня.

— Тысяча чертей! — повторяет он себе под нос. — Если ты зануда, это не значит, что всем скучно.

— Я не зануда! — По крайне мере, я не хочу быть занудой.

— Смотри на дорогу, дорогая, — предупреждает мама. — Не обращай на него внимания.

— Сам такой, — робко произносит Бри. — Но ничего. Какой уж есть…

Мама тут же сердито хмурится:

— Эй, эй! Не стоит вести себя по-свински. Давайте просто повеселимся, хорошо проведем день. Это возможно?

— Тяжеловато будет, — не сдерживается Бри. — Нелегко мне приходится рядом с Королем Пиратов и Королевой Занудой.

Это точно, у нее нелегкая жизнь.

— Бри, как раз это я и имела в виду, когда просила вести себя пристойно. — Она умолкает, чтобы привлечь внимание Кейда. — Поверьте, мы с папой очень хотим, чтобы вы отлично провели лето, но так мы далеко не уедем. По понятным причинам между вами троими должен царить мир. Мне нужно навещать бабушку, и я не всегда смогу быть рядом, чтобы предотвратить ссоры. Но если вы так себя ведете, когда я рядом, могу себе представить, что вы говорите друг другу, когда меня нет.

Ее слова повисают в воздухе, как воздушный шар, который я тут же лопаю парой острых слов:

— Это все они! Совсем как дети!

— Прежде чем тыкать в нас пальцем, мисс Совершенство, — отрезает Бри, — время от времени смотри в зеркало на себя. Мы с Кейдом отлично ладим, когда ты нами не командуешь.

— Ничего мы здесь не ладим, — возражает Кейд. — Вы обе тупые, ни с кем из вас мне не поладить.

— ПРЕКРАТИТЕ! — Голос мамы становится ледяным. — Боже мой! Нельзя так друг с другом обращаться. Это должно прекратиться.

Я так сильно сжимаю рулевое колесо, что у меня белеют костяшки пальцев.

— Мы просто устали, — бормочу я, — потому что кто-то разбудил нас ни свет ни заря.

— Значит, это я виновата? В таком случае давайте разворачиваться — поедем домой, чтобы вы могли поспать. Зачем нам вообще сниматься в этом кино?

Почти в унисон мы все трое восклицаем:

— Нет!

— Мы будем хорошо себя вести, — обещаю я.

— Пожалуйста, поехали дальше, — просит Бри самым ласковым голоском. — Сниматься в кино — звучит так интригующе.

После минутного размышления мама произносит:

— Мы поедем в Асторию, только если немедленно прекратится все это безобразие. Если хотя бы одно слово сорвется с языка… Еще одна ссора — и мы разворачиваемся.

Естественно, все соглашаются.

У Моржа под капотом большая мощь, но, если я за рулем, ему никогда не реализовать свой потенциал в полной мере. К тому времени как мы добираемся до места нашего назначения, на стоянке почти нет места. Пока мы ищем свободное место, нам призывно машет рукой какой-то мужчина.

Он подходит к моему окну:

— Отличный аппарат.

— Спасибо. Это моей прабабушки.

— Что ж, у прабабушки отличный вкус. — Он пристально оглядывает нашу машину, потом спрашивает, приехали ли мы сниматься в массовке. Когда я отвечаю утвердительно, он сообщает нам неутешительные новости: — К сожалению, вы опоздали. Мы уже всех набрали. Некоторые приехали сюда еще в пять утра, чтобы занять очередь, поэтому последние полчаса мне приходится отказывать желающим.

— Так нечестно, — холодно замечает мама. У меня ее слова вызывают смех, потому что они с папой всегда напоминают нам, что жизнь вообще штука несправедливая. — Мы приехали вовремя.

— Да ладно! — успокаиваю я. — Мы, по крайне мере, попытались.

Но мама со мной не согласна. Она перегибается через меня, чтобы поговорить с мужчиной через окно:

— Хотите сказать, что в массовке не найдется места еще для троих детей?

— Труд статистов стоит денег, а мы и так на сегодня много набрали. Вот такие дела.

— Значит, вы работаете в кинокомпании, да?

— Да. Я подчиняюсь первому помощнику режиссера, который сейчас занимается массовкой.

— А у первого помощника режиссера есть имя?

— Да. Ее зовут Джоди.

Мама мило улыбается и машет:

— Спасибо, — потом выпрямляется на пассажирском сиденье и понижает голос до шепота, чтобы незнакомец не услышал: — Вы, ребята, пока посидите в машине. А я через секунду вернусь. — Она ободряюще подмигивает, потом вылезает из машины. Сквозь приоткрытую дверь я слышу, как она просит: — Вы покажете мне, где можно найти Джоди? — Не дожидаясь ответа, мама направляется к ряду больших шатров у дальнего края стоянки.

— Мадам… — окликает ее мужчина. — Нельзя просто так… Я хочу сказать, что ничего не выйдет. Места заняты.

Она отмахивается от него и продолжает идти.

Через пять минут мама вновь появляется в поле зрения, только сейчас рядом с ней шагает черноволосая женщина. Незнакомца нигде не видно. Женщина подходит прямо к моей двери, наклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Вот они где. Слышала, вы, ребята, хотите сниматься в кино?

— Конечно! Но ваш помощник сказал, что все занято.

Женщина, которая, как я поняла, и есть Джоди, сочувственно кивает головой:

— Всегда можно сделать исключение. Мы с вашей мамой немного поболтали, и я думаю, мы сможем придумать, куда вас впихнуть. Припаркуйте машину, и я отведу вас в гардеробную. Сделаем пару проб. Идет?

Что-то в ее словах меня настораживает, но из-за восторга я не обращаю на это внимания. Что бы ни сказала им мама, это сработало!

Джоди ведет нас в палатку гримера, где профессионалы быстро наносят на нас слой пудры, чтобы кожа не лоснилась на солнце, а потом отводит двумя кварталами севернее, к старинной тюрьме в самом центре города. На съемочной площадке намного больше приборов, чем я ожидала, — камеры на специальных рельсах, прожекторы, свисающие с временных подмостков, микрофоны на специальных операторских кранах, повсюду на земле извиваются провода. Людей же меньше, чем я думала, особенно учитывая всех статистов, которых мы видели в павильоне.

Когда я спрашиваю у Джоди, где остальные, она объясняет:

— Сцена, в которой вы, ребята, снимаетесь, посвящена тому, как один из преступников сбегает из тюрьмы. Его родные спешат к зданию тюрьмы, он запрыгивает к ним в джип, и они уносятся прочь. Нам нужны несколько пешеходов на заднем плане, когда все это будет происходить. Большинство статистов отправились южнее, на пляж, где снимают сцену помасштабнее — в свой последний морской путь отправляется старый пиратский корабль.

От ее слов у Кейда выпучиваются глаза. В буквальном смысле.

— Ми-и-и-инуточку… — протягивает он. — Я знал, что это фильм о пиратах, но, оказывается, есть настоящий пиратский корабль?! И сцена на нем снимается сегодня?

— Конечно.

— Ой-ой! — восклицает Бри.

— И я в ней не снимаюсь?

— Нет… — неуверенно отвечает Джоди. — Я решила, что эта сцена подойдет вам, ребята, больше всего.

— Пошли! — шепчу я.

Кейд поджимает губы и нетерпеливо ворчит:

— Стоп! Такие, как капитан Кейд, в отстойных сценах не снимаются!

Джоди смеется над его выходкой. Еще через пару секунд она понимает, что говорит он совершенно серьезно.

— Но в другой сцене вы, ребята, просто слились бы с толпой, где-то там вдали. А здесь мы увидим вас крупным планом.

— Не стоило вам говорить о пиратах, — говорит Бри. — Он просто свихнулся на них, если вы понимаете, о чем я. — Она крутит пальцем у виска — универсальный жест, обозначающий «сумасшедший». Потом сестра прикрывает рот с одной стороны и осторожно шепчет, как будто пытаясь защитить Кейда от слов, которые намерена сказать, хотя совершенно очевидно, что она хочет, чтобы он все услышал: — К-с-ти, вся семья терпеть не может, когда он превращается в «капитана Кейда». Надеемся, что перерастет.

Мама делает большой шаг вперед и аккуратно берет Бри под локоть:

— Довольно, юная леди. Хватит.

— Но это же правда! — продолжает та. — Кто еще повсюду разговаривает как пират?

Кейд сжимает руки в кулаки, готовый нанести удар.

— Следи за языком, женщина! Или я выпущу тебе кишки!

— Он на самом деле хорош, — замечает Джоди, в ее голосе звучит искреннее восхищение.

— Пожалуйста, только ему этого не говорите, — вздыхаю я. — А то он будет разговаривать так часами. А возможно, даже днями.

Мама встает между нами, чтобы Кейд не мог дотянуться ни до Бри, ни до меня.

— Кейд, прекрати. — Она продолжает говорить ласково, но явно не шутит. — Энн, Бри, помолчите! Ясно? — Она опять поворачивается к Кейду: — Сын, тебя взяли в эту сцену. Тебе вообще повезло, что взяли сниматься, поэтому не порти все. Забудь о пиратах. — Она пристально смотрит на сына, пока тот не отворачивается.

От обиды у него с губ слетает его любимая пиратская клятва:

— Тысяча чертей!

Мама грозно хмурится, но помощник режиссера заливается смехом:

— А парень не робкого десятка! Мне это нравится.

Джоди перед съемками необходимо кое-что доделать, но перед уходом она знакомит нас с еще одним своим помощником, который как раз подробно инструктирует других статистов. Следующие полчаса мы проводим в компании еще пяти пешеходов — бегуна, бизнесмена, мамочки с детской коляской и супружеской пары средних лет, — разбираем, кто и где находится и что делает, когда так называемый плохой парень, которого играет актер по имени Джек, сбегает из тюрьмы. Кейда делают сыном супружеской пары. У него одна задача — прогуливаясь по тротуару возле тюрьмы, облизывать совсем как настоящее мороженое, сделанное из пластмассы. Мы с мамой и Бри находимся чуть впереди Кейда, чуть ближе к тому месту, где будут разворачиваться события. Нас учат ходить «плавно, как будто на воскресной, беспечной прогулке», а потом закричать, когда прямо перед нами, взвизгнув тормозами, остановится машина с беглецами.

Когда все отрепетировано, реплики розданы, нигде не могут найти режиссера. Наконец он появляется на площадке — почти полчаса спустя — и выглядит уставшим. Не теряя времени, режиссер отрывисто отдает несколько приказов и переходит улицу, направляясь к стоящему напротив тротуара креслу. Он хватает мегафон:

— Слушать сюда! Тишина на площадке! Мы сегодня сильно отстаем от графика, а эту улицу арендовали всего на час, поэтому необходимо, чтобы все прошло гладко, как попка у младенца. Поднимите руку, кому не ясно? — И не дожидаясь ответа, продолжает: — Отлично. Мне сообщили, что камеры и микрофоны готовы. Давайте сделаем это, люди. Это самая легкая сцена во всем фильме. Если понадобится более одного дубля, я буду чрезвычайно разочарован. Больше двух дублей — придется давать объяснения, потому что мне нужно быть на другой съемочной площадке на пляже. Говорят, что поднимается ветер и пиратский корабль готов отчалить.

Услышав слово «пиратский», мы с мамой и Бри переглядываемся, а потом одновременно поворачиваемся к Кейду. Мама даже предостерегающе поднимает палец.

Я стопроцентно уверена, что он видит нас, но вряд ли замечает — как будто это может что-то изменить. Я практически видела, как работает его мозг, пытаясь придумать, как заставить режиссера взять его на пляж играть пирата в другой сцене.

Погрузившись в собственные мысли, я едва различаю команду: «Мотор!»

Как и было отрепетировано, мы начинаем двигаться к центру сцены. Несколько секунд спустя входная дверь в крошечную тюрьму распахивается и оттуда выбегает высокий, похожий на итальянца мужчина с прямыми темными волосами, а в это время по улице с визгом несется серый джип. Я знаю, что должна смотреть вперед, но внезапно мое внимание привлекает неожиданное движение сзади.

Я поворачиваюсь как раз в то время, как Кейд вырывается от своих фальшивых родителей.

В последний момент пират, сидящий внутри Кейда, восстает, и брат во весь опор несется на беглеца с леденящим душу криком. Не снижая скорости, он проносится мимо меня. Нам остается только охать и наблюдать. Размахивая своим пластмассовым мороженым, как мечом, он бросается на актера. Обескураженный устрашающей атакой Кейда, бедный актер замирает как вкопанный на тротуаре, рядом с машиной.

— Я вздерну тебя на рее! — кричит Кейд. — И отправлю к праотцам! — Он тычет рожком от мороженого мужчине в живот и угрожающе сдвигает брови.

Честно говоря, брат сыграл великолепно. Я бы не удивилась, если бы раздались громкие аплодисменты. Но вместо оваций на несколько мгновений повисает мертвая тишина. Потом актер сдвигает брови, оглядывается в изумлении и спрашивает:

— Ух… эту сцену добавили в сценарий?

Повисает молчание.

Я поворачиваюсь направо и вижу приближающегося с противоположного конца улицы режиссера. Он подходит к Кейду и на несколько секунд нависает над ним. Не могу понять его настроение. Либо его чрезвычайно впечатлил экспромт моего брата, либо у него аневризма. Одну руку он держит под мышкой, второй прикрывает рот. Поэтому, когда он наконец начинает говорить с прикрытым ртом, речь его еще более бессвязна, чем у бабушки Грейс.

— Прочь с площадки!

— Что-что? — переспрашивает Кейд, опуская свое мороженое-меч.

Режиссер медленно опускает руки вдоль тела, потом наклоняется к Кейду и указывает на улицу, ведущую к заливу:

— Прочь… с моей… площадки!

Без лишних слов он поворачивается и шагает назад к своему креслу.

Не успеваю я и глазом моргнуть, как мама берет Кейда за руку.

— Пошли, — шипит она.

— Подождите! — восклицает Бри. — Мы тоже должны уходить?

— Заткнись! — негромко цыкаю я, не желая привлекать внимания.

И тут опять оживает мегафон:

— Все, кто пришел с этим ребенком, — свободны. И побыстрее, пожалуйста. Спасибо.

Мама тянет Кейда за рукав. Когда маленький Пират оглядывается через плечо, у Бри алеют щеки. Если бы взглядом можно было убить, уверена, Кейд упал бы замертво, потому что она не сводит с него глаз.

— Я тебя ненавижу, — одними губами шепчет она.

Я тоже расстроена, но понимаю, что нельзя просто стоять столбом. На нас все таращатся, ждут, пока мы уйдем. Я хватаю Бри за рукав и тяну следом за мамой и Кейдом.

Когда мы отходим на несколько кварталов, но еще не доходим до Моржа, за нами, тяжело дыша, бежит Джоди.

— Все только и говорят о срыве съемок, — произносит она, переводя дух. — Молодец, парень. — Она поднимает руку, чтобы Кейд дал ей «пять».

— Серьезно? — отрывисто бросает мама. — Разве вы не видели, что он там устроил?

Джоди улыбается во весь рот:

— Послушайте, мне действительно жаль, что вас выгнали, но вы должны признать — было весело. — От ее слов легче никому не становится. — Хотите — верьте, хотите — нет, но режиссер на самом деле милый человек. В любой другой день он, скорее всего, катался бы по земле от смеха, возможно, даже ввел бы экспромт Кейда в сцену.

— А чем сегодняшний день такой особенный? — спрашиваю я.

— Сегодня утром он встречался с продюсером по вопросам бюджета. Именно поэтому он и опоздал на съемку. Затраты на съемки возросли, поэтому он немного не в себе. К сожалению, весь негатив он выплеснул на вас, ребята.

— Все равно было невероятно стыдно, — признается мама Джоди, хотя сама смотрит на Кейда. — Девочки, вам стыдно?

— Нет, — отрывисто бросает Бри. Все в ней сочится ядом — голос, взгляд, выражение лица, даже то, как напрягается ее тело, когда она смотрит на брата. — Я просто вне себя от злости. На Куринные Мозги. За то, что он отнял у нас единственный шанс сняться в кино!

— Куринные мозги не только у него, — шепчу я, глядя на Бри.

— Послушайте, мне действительно неудобно, — извиняется Джоди, а потом поворачивается ко мне и говорит: — А больше всего перед тобой. Но не вешай нос. Уверена, все будет хорошо. — Она хлопает меня по плечу и убегает.

Минутку. О чем это она говорила?

Я могла бы закричать. Но прежде чем мне представился шанс, мама велит всем садиться в машину.

— Я хочу домой. — Щеки ее пылают, она выглядит виноватой.

Бри и Кейд садятся в машину, но я не двигаюсь с места:

— Ты разыграла карту с больным сердцем, да, мама? Чтобы нас взяли в кино.

— Я только сказала, что ты больна и страстно мечтаешь сняться в кино. Они с радостью пошли навстречу, как только узнали нашу ситуацию.

Угу. Миленькая история.

Я скрещиваю руки:

— Ты сказала им, что я могу умереть?

Мама хранит молчание.

Признание вины.

— Сказала! Бог мой! Какое лицемерие! Ты всегда уверяешь меня, что все будет хорошо, но совершенно незнакомым людям рассказываешь, что я какой-то уродец, которому нужно новое сердце, чтобы меня пожалели?

— Все не так. Ты преувеличиваешь. Я просто констатировала факты.

— Чтобы мы могли попасть в кино.

— Да! Разве не за этим мы приехали?

В ответ я только могу покачать головой.

— Неужели ты не понимаешь? Жалость мне не нужна — ни твоя, ни родных, и уж совершенно точно я не хочу, чтобы меня жалели незнакомые люди на съемочной площадке. Я устала быть избалованной девочкой. Я не хочу быть девочкой с «больным сердцем». Хочу быть обычной девочкой! — Я бросаю маме ключ от машины: — Садись за руль сама. Бедняжка Энн не в настроении.

Глава 16

Кейд

Помню, в прошлом году, на четвертое июля, я видел, как поджигают первый фитиль фейерверка — мы ходили смотреть его в парк у нашего дома. Было очень темно, поэтому даже издали я видел горящий фитиль. Понимал, что он взорвется, только не знал когда. Должно быть, все понимали, что пришло время, потому что толпа замерла в предвкушении. Наконец в небо взметнулась темная тень, и через несколько секунд весь мир вспыхнул оранжевым и красным цветом.

Возвращение домой из Астории — что-то сродни тому фейерверку. Несколько кварталов в машине висела гробовая тишина. Но я знаю, что фитиль уже тлеет… остается только ждать, когда кто-то взорвется.

Я нисколько не удивлен, что короче всех фитиль оказывается у Бри, а весь ее запал направлен на меня:

— Как я тебя ненавижу! Почему ты постоянно все портишь, Кейд?

Судя по ее тону, я ни капли не сомневаюсь, что она на самом деле меня ненавидит. Но от такой ненависти у меня тоже сносит крышу:

— Не больше, чем я тебя. Ты самая мерзкая уродина на всем белом свете!

— А ты тупой дурак!

Похоже, Энн не намерена пропустить фейерверк, потому что тут же с жаром добавляет:

— Бри, ты давно в зеркало смотрела? Держу пари, глядя на свое отражение, видишь человека тупее, чем он. Если бы ты не разевала свою пасть, мы бы с тобой продолжали сниматься в кино. — И чтобы дать мне понять, что она ни на чьей стороне, Энн добавляет: — Но ты права, он действительно дурак.

— А мне, знаешь ли, нравится то, что я вижу в зеркале, Зануда! — кричит Бри. — Это называется «красота». Но тебе этого не понять.

— Тогда, насколько я понимаю, ты не заметила нового прыща у себя на носу, да? Он растет по часам.

— Да, огроменный, — заверяю я сестру. — Готов спорить: если бы ты выдавила его, он забрызгал бы окно в машине.

— Ненавижу вас обоих!

Энн вопит не так громко, как Бри, но так же зло:

— А я ненавижу вас обоих больше, чем вы можете себе представить. Как бы я хотела был единственным ребенком в семье.

— А я жалею, что… — задыхаясь, вопит Бри. Она вне себя. Похожа на бешеную собаку, загнанную в угол. Она пристально смотрит на Энн: — Я жалею, что ты не умерла. — После этих слов она скрещивает руки на груди и отворачивается.

Мама крепко сжимает руль, но не произносит ни звука. Она просто в ярости. Это я вижу. Честно признаться, мне хочется, чтобы она хоть что-нибудь сказала. Наблюдая за ссорами родителей, я знаю, что, когда мама замолкает, это означает, что позже она взорвется еще сильнее.

И уже будет не фейерверк, а взрыв динамита.

Когда мы подъезжаем к Кэннон Бич, мама, к нашему удивлению, останавливается у смотровой площадки городского парка. Честно признаться, место по-настоящему клёвое. Как-то раз родители уже привозили нас сюда посмотреть на скалы. Отсюда открывается захватывающий вид на океан, потому что городок расположен почти на полуострове. С определенного места можно увидеть Хейстек Рок в трех километрах отсюда.

— Зачем мы приехали? — спрашиваю я.

— Вылезайте! — приказывает мама, ни на кого не глядя.

Секунду я гадаю: неужели мама настолько сыта нашими склоками, что хочет столкнуть нас вниз на острые скалы?

Нет, она никогда…

Я тут же отгоняю эту мысль, выбираюсь из машины и вижу, что мама собирает камни у ограждения у края обрыва. Кажется, у нее в руках уже пять или шесть примерно одинаковых камней.

— Держите, — говорит она, протягивая каждому из нас по камню. — Устроим небольшое соревнование. Хочу посмотреть, кто дальше всех метнет.

— Зачем? — удивляется Бри.

— Потому что! Это же весело! — По ее тону так не скажешь.

— А я люблю соревноваться, — говорит Энн, — потому что люблю выигрывать. — Она взвешивает камешек в руке и мимоходом подбрасывает его в воздух. Когда ловит камешек, по ее взгляду видно, что она действительно не хочет проигрывать ни мне, ни Бри. Ни сейчас, ни потом. Она заводит руку и быстрым движением метает камень. Он летит над кустарником, через край обрыва и шлепается в мокрый песок у линии прибоя. — Попробуйте переплюнуть.

Глаза Бри тут же вспыхивают, лицо краснеет. Она швыряет камень как можно дальше, но он приземляется ближе, чем камень Энн.

— Слабачка, — усмехается Энн.

— Это ты о своем сердце? Или о своих умственных способностях?

Теперь Энн краснеет, но молчит.

— Я метну дальше вас обеих, — говорю я им, прежде чем сделать свой бросок. Может быть, я и меньше сестер, но я единственный играю в бейсбол. До края воды расстояние меньше, чем от дальнего поля до основной базы. Я такие броски совершал сотню раз. Замахиваюсь — и мой камень, как и планировалось, шлепается в воду за первой волной, по меньшей мере на шесть метров дальше, чем камень Энн.

— Быть не может! — злобно восклицает Энн.

— Не повезло! — говорит Бри, обращаясь ко мне.

— Это только первый раунд, — говорит мама, продолжая рыться у ограды, и дает каждому из нас по новому камню.

Мы быстро бросаем и их. Энн удается повторить мой первый бросок, но во второй раз я бросаю камень еще на метр дальше, чем ее.

— Еще раз, — говорит мама.

— Не слишком замахивайся, — шепчет Бри, пока Энн примерятся. — Не забывай: твое сердце может не выдержать.

Энн, услышав слова Бри, в последнюю секунду колеблется, и бросок выходит скомканным. Ее камень даже не долетает до воды.

Энн опускает руки, понимая, что этот раунд она проиграет.

— Какое же ты ничтожество.

Бри усмехается:

— Сама такая, при чем здесь я?

— Неужели ты действительно это сказала? Мы так отвечали классе во втором. Пора взрослеть, Бри.

Пока они обе пререкаются, я подбегаю к ограждению и изо всех сил швыряю камень. Он падает туда же, куда и предыдущий, — на мой взгляд, достаточно, чтобы победить Бри.

Однако сестра исполнена большей решимости, чем я ожидал. Она бросается к утесу с камнем в руке, у самой ограды замахивается и смотрит вслед летящему камню. Каким-то чудом — то ли благодаря порыву ветра, то ли просто чистой удаче — ее последний бросок дальше моего на полметра.

— Ага! — восклицает она, молотя кулаками воздух. — Окончательная и бесповоротная победа!

Я проиграл?! Ей?

— Еще раунд! — восклицаю я.

Бри качает головой:

— Ни за что! Я уже выиграла.

Мама переводит взгляд с одного на другую, потом кивает:

— Еще раунд. Но вносим небольшое изменение, оно точно покажет, кто чего стоит. — Мама вручает нам по камню, а потом делает огромный шаг назад. — Теперь, когда мы знаем, что вы все умеете далеко метать, я хочу, чтобы вы отступили на несколько шагов назад, потом повернулись лицом друг к другу.

Я несколько сбит с толку, но выполняю мамины требования. Сестры следуют моему примеру. Мы стоим треугольником метрах в шести друг от друга.

— А сейчас, — продолжает мама, — я хочу, чтобы вы швырнули камни в брата или сестру. Тот, кто попадет в цель, от чьего удара будет больше крови, — тот и выиграл. — Она облизывает губы, как будто дождаться не может, когда мы поубиваем друг друга.

Энн так же, как и я, сбита с толку:

— Что-что?

— Ты меня слышала. Бери камень и швыряй его в Бри… или Кейда, в кого хочешь — посмотрим, как сильно ударишь. Дополнительные очки тому, кто попадет в лицо.

— Нельзя бросаться камнями, — возражает Бри. — Можно кого-нибудь поранить.

Мама пожимает плечами:

— И что? Всего пятнадцать минут назад ты желала, чтобы, по крайней мере, один из них умер.

— Это другое.

— Серьезно? — Она поворачивается к Энн: — А ты что скажешь? Хочешь отомстить?

— А если я в глаз попаду? Ты хочешь, чтобы я глаз ей выбила?

— А разве ты этого не хочешь?

Энн кривится от отвращения:

— Ты с ума сошла.

— Слабачка, — говорит мама, повторяя слова, сказанные Энн о броске Бри. — Кейд? А ты? Это твой шанс. Брось камень в ненавистных сестер.

Я пару секунд смотрю на камень в своей руке, гадая над тем, каково было бы бросить в них камень.

— Может быть, но… у меня хороший глазомер… я не хочу, чтобы им было больно.

— Тогда почему, — возмущается мама, — вы тратите столько сил и времени на то, чтобы бросаться друг в друга словесными камнями-обидами? То, как вы относитесь друг к другу, мягко говоря, убивает. Экстренные новости, ребята: слова ранят так же, как камни и палки. Вы не хотите причинить друг другу физических травм, но, боже мой, стоит кому-то не так улыбнуться другому, как начинается смертоубийство. — Она обводит взглядом треугольник, заглядывает каждому в глаза. — Прекратите швырять камни.

Мама разжимает пальцы и роняет несколько камней. Окидывает нас напоследок разочарованным взглядом и направляется к Моржу.

Я выбрасываю свой камень и следую за мамой.

Глава 17

Эмили

— Всем собраться в гостиной, — велю я детям, когда мы возвращаемся домой, до того как они успевают разойтись. Они все еще не разговаривают друг с другом, возможно, это не лучшее время, но, с другой стороны, единственная попытка, которая у меня есть.

— Очередная нотация? — бубнит Бри. — Мы поняли тебя предельно ясно. «Не бросаться камнями».

— Я не буду читать нотации, — заверяю я. — Просто расскажу историю.

Энн замирает посредине лестницы. Когда она сбегает вниз, шепчет себе под нос:

— Хотя бы интересной оказалась.

Я уже присела на диван, но потом переместилась на отдельное кресло возле торшера в виде рыбы-собаки.

— В последнюю неделю я много думала о нашей семье. Точнее сказать, я давно размышляю над этим, но на этой неделе один из вас стал еще одной причиной для того, чтобы я остановилась и задумалась. И мне хотелось бы обсудить это с вами.

У Бри виноватое лицо.

— Это из-за меня?

— Как обычно, — пропищала Энн.

— Как будто ты образец послушания.

Пока девочки обмениваются сердитыми взглядами, мой взгляд скользит в сторону Кейда и останавливается на нем, он начинает ерзать.

— И что я на этот раз сделал не так? — спрашивает он.

Пытаясь снять напряжение, я усмехаюсь:

— Помнишь, что ты сделал несколько дней назад, когда мы ездили навестить бабушку Грейс?

— Что? Швырнул резиновую ленту в Бри?

— А ты швырнул? — удивляемся мы одновременно с Бри.

Он пожимает плечами:

— Я промахнулся.

— Нет, еще кое-что, когда мы проходили через большие двойные двери в бабушкино крыло.

Он опять пожимает плечами:

— Не знаю.

— Ты придержал дверь перед одной из медсестер, которая несла подносом с лекарствами.

— Придержал?

— Да. Ты знаком с той медсестрой?

— Нет.

— Раньше ее видел?

— Нет.

— Тогда почему ты ей помог?

Он в третий раз пожал плечами:

— Потому что… Из вежливости, наверное.

Спасибо, Кейд.

— Отлично. Значит, вы все понимаете, что меня беспокоит?

Все недоуменно таращатся на меня. Все молчат.

— Поступок Кейда по-настоящему озадачил меня, и когда вчера вечером я читала книгу, то поняла почему. — Я опять поворачиваюсь к Кейду: — Когда ты в последний раз придержал дверь перед своими сестрами?

— Похоже, никогда.

— Похоже, именно так. Меня смутило не то, что ты придерживаешь дверь перед женщиной, чтобы помочь ей, — что очень мило само по себе, — а то, что ты практически никогда не проявляешь учтивости в стенах собственного дома. Чем больше я об этом думала, тем больше осознавала, что мы — как семья — относимся к совершенно посторонним людям лучше, чем друг к другу. Почему? Почему мы так враждебно настроены к тем, кого должны любить, хотя любезны и учтивы с теми, кого даже не знаем?

И опять молчание, поэтому я продолжаю:

— Во время первой недели пребывания здесь я слышала, столько обидных вещей вы наговорили друг другу, ребята. Знаю, отчасти в этом виновата погода и то, что вы оказались заперты в четырех стенах, на что не рассчитывали, но меня по-настоящему встревожило то, что я услышала. «Она коснулась меня». «Он поставил свою ногу слишком близко». «Она слишком много ест». «Он тупица». И мое самое любимое: «Она дышит моим воздухом». — Я на секунду замолкаю, потом спрашиваю: — Вы сказали бы подобные вещи незнакомым людям?

Опять молчание.

— А могли бы заявить подобное своим друзьям или школьным знакомым?

— Скорее всего, нет, — признается Бри.

— Нет, скорее всего… Однако это ведь не самое страшное, что в последнее время я здесь слышала. Кейд, ты не мог бы повторить то, что сказал в машине о своих сестрах?

— Если честно, нет.

— Давай, не томи.

— Но я разозлился. Говорил несерьезно.

— Но все равно сказал. Что именно ты сказал? Ты же помнишь, разве нет?

Кейд опускает взгляд и кивает:

— Я сказал, что их ненавижу.

— А ты, Энн, — продолжаю я, — что самое ужасное из того, что ты сказала сегодня утром? Такое не забудешь.

Она ответила шепотом:

— Я хотела бы быть единственным ребенком в семье.

Я поджимаю губы. Самое сладкое на десерт.

— А ты, Бри? Какие ужасные слова ты прокричала Энн? Ты смогла бы это сказать случайному прохожему на улице?

Проходит несколько секунд, но в конце концов Бри шепчет:

— Я пожелала ей умереть. Но я же несерьезно! Она разозлила меня, и слова просто слетели с языка!

Я подняла руки, чтобы успокоить ее:

— Бри, я понимаю твои чувства. Никто из нас не идеален. Мы все время от времени выходим из себя, говорим ужасные вещи или то, что на самом деле не имеем в виду. — Я на мгновение умолкаю, неожиданно вспоминая Делла и все то, что мы наговорили друг другу за эти годы, а в особенности за последние двенадцать месяцев. Жаль, его здесь нет и он это не слышит. — И я думаю, что именно потому, что мы любим друг друга, мы говорим и делаем неприятные вещи, чтобы привлечь внимание тех, кого любим больше всего. Или отомстить им за, как нам кажется, несправедливость. Когда нас обижают незнакомые люди, мы имеем склонность истолковывать сомнения в пользу ответной стороны. Мы убеждаем себя, что это простая случайность, что это не имеет большого значения, а потом забываем об этом. Но когда кто-то из нашей семьи делает то, что нам не нравится, тогда берегись!

— Зачем опять затевать этот разговор? — удивляется Энн. — Ты уже преподала нам урок с бросанием камней.

— Затем, что я хочу его закрепить. Я хочу, чтобы мы внешне относились друг к другу так же, как чувствуем в глубине души. Возможно, это прозвучит странно, но я хочу, чтобы мы любили друг друга, как члены одной семьи, но были любезны друг с другом, как с незнакомыми людьми.

Больше всего, кажется, сбита с толку Бри.

— Как это?

— Можно, я повременю с ответом? Хочу вам вначале кое-что прочитать. — Я достаю толстый том в кожаном переплете, который закончила читать вчера глубокой ночью. На обложке нет названия, только пара выцветших золотистых букв в нижнем правом углу. — Кто-нибудь знает, что это?

Все качают головами.

— Дневник? — предполагает Энн.

Я подмигиваю ей:

— Если быть точной, это и есть «урнал» — один из множества старых дневников, которые хранила бабушка. Ночью в субботу я нашла на чердаке целый ящик. — Я открываю страницу с желтым стикером-закладкой. — Я сейчас прочитаю пару абзацев, чтобы вы представляли, о чем речь. Оказывается, до сих пор я знала не всю правду о моих дедушке и бабушке. Я считала, что у них идеальный брак… возможно, так и было. Но и в нем хватало черных и белых полос. — Я откашливаюсь и начинаю читать:

«В прошлом месяце наша младшая дочь окончила школу, и все мои страхи о наших отношениях с Альфредом воплотились в жизнь. Кажется, он отдаляется от меня, или, возможно, он уже давно отдалился, но я была слишком занята, чтобы это заметить. Дети были центром нашей вселенной, а сейчас, когда они уехали, в наших отношениях образовалась заметная брешь. Скорее похожая на черную дыру — ее не видно, но я чувствую, как пустота затягивает нас. Когда рядом нет детей, мы не знаем, как себя вести; не умеем общаться, не знаем, как любить».

Я открываю очередную отмеченную страницу:

«Когда я потеряла своего лучшего друга? Неужели тогда, когда бегала с детьми на баскетбол или в лагерь девочек-скаутов? Неужели тогда, когда помогала им выполнять домашние задания или готовиться к контрольным, или подгоняла, чтобы выполняли свои обязанности? Неужели я забыла, что у меня есть лучший друг, пока убирала дом и готовила еду, складывала белье? Не знаю, когда, где, почему, но стало предельно ясно, что мы с Элом уже не лучшие друзья. Он любит читать, а я вязать. Он любит смотреть гольф, а мне нравится возиться в саду. Он любит обедать в ресторанах, я — готовить дома. И дело даже не в том, что мы любим разные вещи; мне кажется, скорее причина в том, что мы ищем разные предлоги, чем бы заполнить наше свободное время, чтобы не приходилось слишком много времени проводить вместе, потому что, когда мы вместе, мы постоянно ссоримся. Я ненавижу ссориться, как, впрочем, и он, и мы оба стремимся оставаться в своих углах как можно дольше, чтобы избежать обмена ударами в ринге».

Я отрываюсь от чтения, чтобы убедиться, что они слушают, потом нахожу следующую страницу:

«Минувшая неделя оказалась настоящим адом. Что бы я ни делала, в глазах Эла делала неправильно. Вчера вечером все закончилось ссорой, которая началась из-за его упрека в том, что я громко прихлебываю чай. Но он же был горячий!!! После этого мы на одном дыхании выплеснули друг на друга по меньшей мере по десять вещей, которые нас друг в друге раздражают. Затем мы стали припоминать и перечислять все неприятные вещи, которые сделали друг другу. На самом деле поразительно, насколько хорошо каждый из нас помнит свои обиды. И хотя формально никто ничего не фиксировал, можно с уверенностью сказать, что мы оба вели счет».

— Вот для чего блокноты с подсчетами? — интересуется Энн. — Неужели они действительно стали вести счет своим низким поступкам по отношению друг к другу?

— Сейчас и до этого доберусь. — Я открываю дневник на середине:

«Эл все больше и больше времени проводит на работе. С ним сложно говорить. Когда я пытаюсь, это неизменно заканчивается ссорой. Он кажется таким несчастным, и я несчастна. И все растет и растет обида».

Я перескакиваю в конец той же страницы:

«Вчера, когда я подавала ужин на стол, случайно разлила воду Эла. Даже не облила его, но он вышел из себя, как будто я сделала это нарочно. Он, казалось, невероятно расстроился из-за того, что ему пришлось вытереть воду салфеткой, и даже попенял, чтобы я была более внимательной. А потом утром произошло очень интересное событие. Мы пошли позавтракать в ресторанчик, и официантка случайно вылила Элу на колени целый стакан апельсинового сока. Апельсинового сока! Целый стакан! И как же он отреагировал? Он откинулся назад и успокоил ее: все в порядке, это просто случайность. Он даже посмеялся над этим, несмотря на то что штаны его промокли насквозь. Когда мы уходили, он оставил ей чрезвычайно щедрые чаевые, чтобы она знала, что он на нее не сердится. Я была вне себя! Считается, что он меня любит, но, когда я случайно капнула на него водой, он разгневался, а когда абсолютно незнакомая девушка испачкала ему брюки, он прощает ее! Остается только гадать, неужели я для него совершенно чужой человек…»

— Ничего себе! — восклицает Бри, пока я переворачиваю на следующую помеченную закладкой страницу.

— Я удивлена, что он остались вместе.

— И я, — серьезно говорит Энн.

— И я к вам присоединяюсь, — соглашаюсь я. — Их ссоры ничего вам не напоминают?

— Ваши с папой? — щебечет Кейд.

Я со вздохом киваю:

— Да, к сожалению. Но и ваши перепалки, ребята, ведь так? И оттого, что вы дети, слова не становятся менее обидными. — Я умолкаю, но никто не отвечает. — Послушайте, что она пишет дальше. Мы как раз подбираемся к сути того, что я хотела с вами обсудить. Бабушка пишет:

«Стоит глубокая ночь. Эл спит рядом со мной; я заснуть не могу. Вчера была годовщина нашей свадьбы, но подарками никто не обменивался. Ни тебе открыток, ни цветов, ни праздничного ужина. И уж точно никаких поцелуев и признаний в любви — мы давно уже не говорим друг другу “Я тебя люблю”. После обеда я удалилась в свою комнату — вязать в тишине, а Эл в гостиной играл в “Солитер”. Я вязала и плакала. Не о такой жизни я мечтала, не такую семью заслуживаю. Я так злилась. И устала уже оттого, что каждый обвиняет другого в пустяках. По горло сыта тычками, толчками и клеветой. Довольно! Я давно шла к этому решению, но вчера вечером оно оформилось в голове. Я должна либо что-то сделать, чтобы наладить наши отношения — найти своего старого лучшего друга либо уйти. Уже несколько месяцев я переваривала эту мысль, понятия не имея, как это сделать. И наконец решила, что должна попытаться. Чтобы он понял, насколько серьезно я настроена, я собрала чемодан и вынесла его в гостиную, где он играл.

— Кто ведет? — спрашиваю я.

— Грейс, это “Солитер”. Здесь победитель всегда один.

— Какая одинокая игра.

Увидев чемодан, Эл поинтересовался, зачем он.

Когда я сказала ему, что ухожу, он, как я и надеялась, был ошарашен.

— Но мы же муж и жена! Ты не можешь просто встать и уйти. Мы любим друг друга.

— Любим? Неужели мы действительно любим друг друга? Или просто живем воспоминаниями о былой любви?

— О чем ты говоришь?

— Я говорю о том, что мне кажется, будто мы больше не любим друг друга так, как любили когда-то. Жизнь берет свое, и мы почему-то забыли, как нужно любить. Но я полагаю, мы можем вспомнить.

— Как? — спросил он.

— Я предлагаю тебе сыграть в игру, — отвечаю я. — Не в “Солитер”, где только один победитель. Мы оба будем участвовать, Эл. Мы оба хотим быть победителями — наверное, поэтому так часто ссоримся. Но я хочу сразиться с тобой не словесно, а по-другому. Мы все эти годы мысленно подсчитывали ошибки друг друга. Я хочу, чтобы мы начали вести другой счет.

У меня в руках был маленький блокнотик на спирали, который я швырнула на стол, свалив все его карты. Он спросил, для чего это. Я объяснила:

— Это “судейский протокол”. Я хочу, чтобы мы отслеживали проявления хорошего отношения друг к другу — как мы друг друга любим. Я устала притворяться, будто мы любим друг друга, ведь ни один из нас по-настоящему не проявляет своей любви. Поэтому, если ты хочешь, чтобы я осталась, скажи, что согласен играть в эту игру.

Он предложил мне сесть, и следующий час мы обсуждали возможные правила нашей “игры”. Мы договорились давать друг другу очки за добрые дела и приятные слова в отношении другого. В конце каждой недели, после подведения итогов, в качестве награды идем в ресторан — ресторан выбирает победитель. Мы также договорились: тот, кто чаще выигрывает в течение года, решает, где и как мы будем отмечать нашу годовщину свадьбы. На следующий год наша сороковая годовщина, и я сказала ему: если мы еще будем женаты, нужно отметить ее как-то грандиозно. Он признался, что всегда мечтал побывать на Фиджи, а я сказала, что хочу в Париж.

Теперь остается только молиться, чтобы все сработало. Мне не хватает старого друга. Сегодня, когда мы обсуждали игру, я заметила проблески того Элла, которого когда-то знала. Где-то в глубине души я действительно его люблю — теперь только осталось показать ему это».

Я медленно закрываю дневник и смотрю на лица детей:

— Я хочу, чтобы вы, ребята, тоже попробовали. Хочу, чтобы вы сыграли в придуманную дедушкой и бабушкой игру.

— Друг с другом? — скептически спрашивает Бри.

— Это значит, что мне придется быть вежливым со своими сестрами? — уточняет Кейд.

— Ты будешь проявлять учтивость, Кейд. И если ты будешь к ним добрее, чем они к тебе, — ты выиграл.

Бри поднимает руку:

— А какой приз?

— Не знаю. Сначала я должна поехать в магазин — купить блокноты, чтобы вести подсчет. Сейчас я уеду, а когда вернусь, мы обговорим оставшиеся детали, включая и призы.

Энн подается вперед на своем кресле, сверля меня взглядом. Я понятия не имею, о чем она думает.

— Мам, а вы с папой будете играть?

Я пытаюсь улыбнуться.

— Не знаю, — негромко отвечаю я. — Сомневаюсь, что он согласится. Я думаю, если вы, ребята, начнете и он увидит, как у вас получается, — можно будет убедить его попробовать.

Она кивает:

— Значит, если мы будем очень стараться, то сможем помочь вам с папой перестать ссориться?

Я киваю в ответ.

Она все еще не сводит с меня глаз.

— Ты на самом деле думаешь, что это сработает? Я к тому, что это, похоже, сработало у бабушки Грейс, но подойдет ли эта игра для нашей семьи?

Хороший вопрос.

— Если мы этого захотим, — отвечаю я как можно более уверенно, хотя саму одолевают сомнения. — Если мы вложим в эту игру душу, как дедушка с бабушкой, проигравших здесь не будет. Поэтому она и называется «Шаги навстречу».

Глава 18

Бри

Как только мама рассказала нам об игре «Шаги навстречу», Энн убегает наверх, ясно давая понять, что хочет побыть одна — или, по крайней мере, подальше от меня. Ничего удивительного. Сегодняшнее утро было отвратительным, и я знаю, что она до сих пор злится на меня за мои слова.

Честно говоря, я не знаю, что выйдет из предложенной мамой игры. С одной стороны, мне кажется, будет неплохо, если мы будем чуть полюбезнее друг с другом, чем сейчас. Но что еще важнее…

А если я проиграю? Ох… можно только представить, как Энн будет мне тыкать в глаза своей победой! А еще хуже проиграть Кейду.

Нет, нельзя даже думать о проигрыше. Если уж придется играть, нужно обязательно выиграть, как я выиграла состязание по метанию камней!

Но до начала игры мне нужно кое-что сделать.

— Мам… пока ты будешь в магазине, можно нам с Кейдом прогуляться?

Кейд озадаченно смотрит на меня, но тут же берет себя в руки. Иногда этот парень сводит меня с ума, но, по крайне мере, он достаточно умен, чтобы понять — у меня родилась идея. Он подыгрывает мне.

— А… да, — протягивает он. — Было бы неплохо прогуляться.

— Конечно, идите гулять. Только держитесь вместе. И далеко не уходите. Меня не будет около часа.

Мама, кажется, вздыхает с облегчением, когда мы наконец-то миримся, хотя на самом деле это не так. Мне просто нужен Кейд. В доказательство того, что мы все еще злимся друг на друга за происшедшее на съемочной площадке, по дороге мы ни словом не обмениваемся. Но через десять минут мы уже стоим у кондитерского магазина, метрах в шести от дверей, и я вынуждена с ним заговорить:

— Значит, он здесь работает?

— Кто?

— Тот парень.

— Да, а что?

— Загляни в окно. Хочу знать, там ли он.

— Поэтому ты меня и позвала с собой? Чтобы я заглянул в окно?

— Просто посмотри и все, Кейд. Я хочу знать, там он или нет, прежде чем мы туда войдем. И один ли он. Пойди посмотри, и я куплю тебе шоколадку.

— Две, — требует он.

Я скрещиваю руки на груди и выдвигаю встречное предложение:

— Тогда ни одной.

— Хорошо, — бормочет он. — Одну.

— Договорились, — смеюсь я. — Но я согласилась бы на две и даже три, если бы ты лучше торговался.

Он пожимает плечами:

— Да ладно. Одна шоколадка все равно отличная награда за такую простую просьбу.

Кейд, насколько может, незаметно пробирается вдоль фасада, как раз под подоконником огромного окна, прячется за большую внутреннюю витрину, где выставлены соленые или, как их еще называют, морские ириски. Оказавшись на месте, он медленно поднимает голову и всматривается в окно, внимательно оглядывая магазин слева направо.

Когда его взгляд доходит до середины окна, он замирает и падает наземь.

— Что там?

— Ничего, — шепчет он. — Ничего… особенного.

Он продолжает лежать, потом по-пластунски ползет к углу здания, где я прячусь.

— Ну?

— Он там.

— Уверен?

— Еще бы, блин!

— Он тебя видел?

Кейд отводит взгляд и пожимает плечами:

— Наверное.

Я делаю глубокий вдох. Почему я так нервничаю? Вероятно… потому что он парень. Знаю, что Энн считает меня таким общительным человеком, который может легко заговорить с кем угодно, который без труда заводит друзей, но она ошибается. Трудно держать марку. Трудно заставить людей решить, что ты уверенный в себе человек, когда внутри у тебя в животе трепещут бабочки. Черт, готова спорить, у нее таких бабочек никогда не было. Однако были бы, если она хотя бы раз попыталась!

— И что дальше?

— Как это? Пойду посмотрю, симпатичный он или нет.

— Зачем?

— Ты совсем тупой? Энн познакомилась с парнем и ни слова не сказала об этом… никому. Это настораживает: значит, она что-то скрывает. Например, он показался ей симпатичным или что-то в этом роде. Утром, когда мы проезжали мимо, я плохо его рассмотрела, поэтому хочу взглянуть поближе.

— А какая тебе разница, как выглядит Тэннер?

Какая разница?! Мы здесь просидим целое лето, и, может быть, он тоже решит, что я симпатичная! Разумеется, этого я брату сказать не могу. Он, как обычно, все разболтает.

— А если он урод, но Энн этого не осознает, они полюбят друг друга, поженятся, у них родятся некрасивые дети? Я ее сестра, и мой долг — предотвратить подобное.

Он закатывает глаза, как будто не верит мне.

— Как бы там ни было, пошли в магазин. Я хочу свою шоколадку.

Я поспешно приглаживаю спереди футболку, прячу за ухо прядь волос, еще раз глубоко вздыхаю и натягиваю фальшивую уверенную улыбку на лицо.

— Вот и отлично. Но ты идешь первым.

— Прекрасно, и пойду. Есть хочется.

— Ты вернулся, — слышу я слова парня, когда входит Кейд. — А я уж было подумал, что ты просто шпионил за мной.

Еще один вздох — и я шагаю внутрь, переступая порог, встряхиваю головой.

На лице Тэннера удивление. Он тут же переводит взгляд на Кейда:

— А где твоя сестра?

— Энн осталась дома.

— Я тоже сестра Кейда, — между сердцебиениями выдавливаю я. Он ТАКОЙ красавчик! Когда он смотрит на меня, не могу сдержаться и глупо хихикаю.

— Вот как… — в голосе Тэннера звучит разочарование. — А она придет?

Разочарование? Оттого, что Энн не пришла? А знает ли он, какая она скучная? Я скрещиваю пальцы за спиной.

— По-моему, она хотела посмотреть телевизор.

Ложь во спасение не повредит. Верно?

— Вот как… А она привет не передавала?

— Нет. Она вообще о тебе не вспоминала. — По крайней мере, отчасти это правда. — А ты кто?

— Облом! — произносит он себе под нос и пожимает плечами. — Ой… меня зовут Тэннер. Чего-нибудь хотите, ребята?

Кейд за две секунды выбирает себе шоколадку. Я пять минут хожу кругами по магазину, время от времени спрашиваю мнение Тэннера о тех или других конфетах. В конце концов я выбираю, и мы уходим. Не то чтобы я хотела уйти, но задерживаться дольше было бы странно.

— И к чему все это? — спрашивает Кейд, как только мы оказываемся на улице. — Почему ты просто не сказала, что Энн не захотела идти гулять?

— Разве она не говорила, что он просто парень из кондитерской? Он совершенно ее не интересует.

— Да, но… Мне показалось, ты сказала, что, по-твоему, Энн считает, что он симпатичный?

— Неужели? Что ж, это не так, не волнуйся.

— Тебя больше не тревожит вопрос некрасивых детей?

— Что-что?

— Если он некрасивый, они могут полюбить друг друга, у них родятся страшные дети. Сама так сказала.

— Да, но… понимаешь… по-моему, волноваться нам не о чем. Он явно ей не подходит.

Кейд останавливается:

— Откуда ты знаешь? Вы ведь перебросились всего парой слов?

— К-с-ти, я очень хорошо разбираюсь в таких вещах.

— Тогда кому он подходит?

Я улыбаюсь, мысленно представляя себе Тэннера, и отвечаю:

— Мне. — Через долю секунды я прихожу в себя и замираю, сердито глядя на Кейда, как на заклятого врага. — Но если ты об этом кому-нибудь скажешь — я имею в виду, хоть одной живой душе, — пожалеешь. Зарубил себе на носу, пират?

— Это подло.

— Именно поэтому ты никому не расскажешь, куда мы ходили.

Когда мы возвращаемся домой, Кейд тут же летит наверх, в спальню. Я следую за ним в свою комнату, где на кровати с карандашом в руках лежит Энн.

Кейд смотрит то на Энн, то на меня, вероятно, решая, говорить ей или нет о Тэннере. Я одариваю его самым грозным взглядом и молюсь.

Энн присаживается на край постели:

— У вас, ребята, такой вид, как будто вы что-то затеяли.

— Нет, — поспешно возражаю я. — Так… прогулялись.

Она смотрит на меня подозрительно, потом поворачивается к брату:

— Кейд! Вы сделали что-то плохое?

— Не я, — тут же отвечает Кейд.

— И не я.

Энн пару раз переводит взгляд с меня на Кейда и обратно, потом опять ложится:

— А ладно! Мне все равно. Хватит с меня.

Ее слова застают меня врасплох.

— И что это означает?

Энн тыкает пальцем в верхнюю койку, проводит по одному из нарисованных чернилами сердечек. Секунду молчит, потом отвечает:

— Я просто… смотрела на эти сердца. Их сейчас семь. Сначала я хотела рисовать по одному сердцу каждый день, пока не получу новое сердце. Но чем больше раздумываю над этим, тем больше понимаю, что с таким же успехом могу считать дни перед смертью.

— Не говори так! — тут же возражает Кейд. — Энн, с твоим сердцем все будет хорошо. Оно будет биться, пока ты не получишь новое.

— Да ладно! Мне все равно.

— Я маме расскажу, что ты такое говоришь, — предупреждаю я сестру.

Она полуоборачивается ко мне:

— Мамы пока нет дома. И кроме того, что ты ей скажешь? Что у меня больное сердце? Давай, беги говори. Она, как никто другой, понимает возможные последствия.

— Значит, все это время ты просто старательно притворялась? А теперь сдаешься?

— Нет, я просто реально смотрю на жизнь. Я устала от того, что не могу просто жить. Я не хочу умирать и уж точно не сдаюсь, но я смирилась с тем, что моя жизнь, вполне вероятно, будет очень короткой — по крайней мере, короче, чем у большинства людей, поэтому мне нельзя бесцельно терять время. — Она замолкает. — Кроме того, никто из нас вечно жить не будет. Черт, может быть, это наш последний разговор — откуда нам знать? На наш дом прямо сейчас может упасть метеорит, и мы все сгорим.

— Это и называется — сдаться, — возражаю я. — Все расскажу маме.

Энн отворачивается и сухо смеется:

— Блин, а тебе какая разница? Ты уже пожелала мне смерти.

Неожиданно у меня самой бешено заколотилось сердце. Вдруг болезнь Энн заразна? Может быть, и я заболела? Неужели она действительно думает, что я желаю ее смерти?

На самом деле я и сама умру, если ее не станет. Неужели она этого не понимает? Неужели не видит, что я была вне себя, когда говорила эти слова? А как поступают все Беннетты, когда злятся? Говорят друг другу ужасные вещи, надеясь, что так им будет легче, хотя легче никогда не становится. Неужели она этого не понимает? Неужели не видит, как ссорятся родители? В конце концов, они только и делают, что ссорятся. Но я хочу сказать… она все равно моя сестра.

Не зная, что ответить, я выбегаю из комнаты.

— Мама! Ты уже вернулась? Энн говорит, что умрет!

Глава 19

Кейд

Энн опять всматривается в нарисованные ею сердца.

— Все умрут, — негромко шепчет она. — Так или иначе.

Целую минуту я просто стою, не зная, что делать.

Мне уйти? Может быть, нужно что-то сказать? Но что?

Наконец Энн встает и выходит из комнаты, сказав на прощание:

— Если мама придет домой раньше меня, скажи ей, что я скоро вернусь.

Еще через минуту я слышу, как открывается и хлопает задняя дверь. Я тут же бросаюсь к окну спальни и вижу идущую к пляжу Энн. Она обхватила себя руками, как будто сама себя обнимает. Кто-то из сестер, должно быть, взял мой бинокль, потому что он сейчас лежит у них на подоконнике. Я беру его и продолжаю наблюдать. Она направляется прямо к океану. Хотя и неспешно. Медленно, как будто не хочет туда идти. Подойдя к мокрому песку, Энн останавливается — как раз у того места, где набегает волна. После нашего приезда сюда она впервые так близко подходит к океану. Даже издали я вижу, как напряжено ее тело, она похожа на статую. Только волосы развеваются на ветру. Она продолжает себя обнимать. И смотреть на воду.

Жаль, что я не знаю, о чем она думает.

Жаль, что я не понимаю, почему она говорила все эти вещи о смерти.

Жаль, что Бри пожелала Энн смерти.

Простояв минут пять столбом, Энн все-таки начинает шагать по пляжу в сторону города, поэтому я направляюсь вниз, где Бри смотрит телевизор с помехами и ждет маминого приезда, чтобы первой поведать ей то, что сказала Энн.

Когда мама входит в дом с сумкой блокнотов и ручек, Бри, разумеется, тут же выдает:

— Энн сказала, что умрет!

Мамины глаза вылезают из орбит.

— Что… сейчас?

— Нет, но говорит она так, как будто сдалась. Как будто ей наплевать, будет она жить или умрет. Она даже сказала, что на наш дом может упасть метеорит и всех нас уничтожить.

— А где она?

— На пляже, — отвечаю я. — Сказала, что вернется. — Смотрю на Бри. — По-моему, она не имела в виду, что умрет прямо сейчас. Скорее… что все умрут.

Мама кивает, кажется, успокоившись:

— Мы с ней об этом говорили. И уверена, еще не раз будем обсуждать. Я не хочу, чтобы она боялась смерти. Учитывая ситуацию, совершенно естественно, что она думает об этом. Но вы, ребята, можете помочь, если не будете поднимать эту тему. — Она упирается взглядом в Бри. — А такие высказывания, как «Хочу, чтобы ты умерла», — что может быть хуже?

Бри вскидывает руки:

— Я же несерьезно!

Я поворачиваю голову на звук шагов за спиной. Энн стоит на пороге.

— Приятно слышать, — говорит она, — поскольку я все еще жива.

Она, кажется, теперь улыбается. Ну, может, не улыбается, но выглядит явно счастливее, чем когда уходила.

Несколько секунд все переглядываются, ожидая, что кто-нибудь заговорит. Наконец мама произносит:

— А теперь, когда мы все собрались, давайте приготовим обед и начнем игру.

Я люблю игры.

А кто не любит?

Особенно мне нравится выигрывать у сестер, хотя это происходит редко, именно поэтому я, затаив дыхание, жду, когда закончится обед. Конечно, дело не в том, что я с нетерпением жду, как бы полюбезничать с сестрами, нет, я жду не дождусь, когда выиграю. Всю мою жизнь они были больше, умнее, быстрее, да и просто старше меня, но в этой игре мы на равных.

Я обязательно выиграю, чего бы мне это ни стоило.

Пока мы готовим обед на кухне, мама помогает нам установить правила. Они предельно просты: как и в бабушкиной версии, каждый получает свой личный блокнот для подсчетов наших добрых дел по отношению друг к другу. Сложнее определиться с призами, потому что каждый желает что-то свое, а мама не очень хочет тратить слишком много денег, но в конце концов мы договариваемся, что победитель каждую неделю выбирает место в машине на всю следующую неделю, а тот, кто выиграет за все лето, — получит сто долларов на личные расходы.

Пока мы улаживаем все детали, у Бри возникает вопрос:

— А если кто-то скажет или сделает что-то подлое? Можно снять очки?

Мама оглядывает нас:

— Вы играете в эту игру — вам решать. Как думаете?

После нескольких минут спора мы решаем, что игра будет честнее, если за грубость очки будут сниматься. Для этого мы будем использовать вторую страницу в блокноте — подсчитывать отрицательные очки, которые в конце недели будут вычитаться из личного счета игрока.

Последний вопрос тоже задает Бри:

— Можно начинать прямо сейчас? А то у меня уже руки чешутся.

Мама смотрит на часы.

— Давайте сначала пообедаем, — предлагает она. — Как только последний доест — так и начнем.

Десять минут спустя Энн с полным ртом макарон спрашивает, чего я на нее таращусь?

Неужели она не понимает?

— Жду, когда ты доешь.

— Ясно.

Бри уже моет тарелки в раковине. Она не может слышать нас из-за звука льющейся воды.

— Что ясно?

— Все ясно с игрой, — кричу я в ответ, — той, в которой я намерен выиграть.

— Черта с два! — с улыбкой выпаливает Бри. — У меня есть план. Можете даже и не пытаться, потому что я надеру вам зад.

Мама продолжает сидеть за столом:

— Бризи, не говори слова «зад».

Бри закатывает глаза.

— Вы оба будете бороться за второе место. — Энн жует очередную большую порцию спагетти, поэтому проглатывает слова. — У меня тоже есть план.

— Я рада, что вы все настроены на победу, — говорит мама. — Ну что, ребята, готовы начать?

Энн проглатывает последнюю порцию.

— Готовы или нет?

Сначала мы убираем со стола, потом мама раздает блокноты и ручки.

— Ну что ж, на старт… внимание… Игра семьи Беннетт «Шаги навстречу» официально стартовала!

— Энн, ты самая лучшая в мире сестра, — как можно быстрее произношу я и тут же ставлю отметку в своем блокноте.

— Спасибо, Кейд, — вежливо отвечает она.

— А еще, Энн, ты очень красивая, — говорит Бри, хотя очевидно, что она так не думает.

— Спасибо.

— Бри, ты тоже самая лучшая сестра, — несет меня дальше. Еще одно очко! — И ты симпатичная… наверное. — Еще одно очко!

Бри одаривает меня взглядом, в котором читается: «Ты идиот».

— «Наверное»… Не очень-то любезно. — Она перелистывает страницу в своем блокноте и заявляет: — Одно очко мне, а тебе минус одно очко. Подожди, минус два очка, потому что Энн ты тоже сказал, что она самая лучшая сестра, значит, ты соврал. Ого! Ты теряешь очки быстрее, чем зарабатываешь, братишка!

— Отнимать у меня очки — подло, я отнимаю у тебя два очка за то, что ты отняла у меня два очка! — Я тут же ставлю два минуса рядом с именем Бри на второй страничке блокнота. — Теперь мы квиты.

— Черт побери, нет! — шипит Бри. — Если это с моей стороны подло, тогда это подло и с твоей — еще минус два очка, и минус еще одно за то, что ты повысил голос. — Она поворачивается к Энн, не дожидаясь моего ответа. — А теперь, чтобы вернуть очки, потерянные из-за Тупицы Труляля… Энн, у тебя прекрасные волосы, мне так нравится твой сегодняшний наряд, и, как ни прискорбно это признавать, — ты действительно умная.

Энн улыбается:

— Спасибо, спасибо, спасибо.

Мне тоже необходимо быстро заработать очки.

— Энн, я рад, что ты сняла брекеты. Без них ты выглядишь значительно лучше.

— Спасибо, Кейд, твои слова так много для меня значат.

— И, — продолжаю я, пока меня не перебила Бри, — ты отлично плаваешь. Мне всегда нравилось смотреть, как ты выступаешь на соревнованиях, до того как… ну, ты понимаешь… И я буду просто счастлив, когда ты получишь новое сердце, потому что ты действительно добрая и все такое. Я не хочу, чтобы что-нибудь с тобой случилось.

— Ой, спасибо, парень.

Я добавляю себе еще несколько очков, решив, что их достаточно, чтобы выравнять счет.

— И Бри, у тебя еще минус три очка за то, что сняла моих три очка, и минус еще одно за то, что накричала на меня, и еще одно за то, что назвала «тупым».

— Я сказала: «Тупица Труляля», — рявкает она. — И по твоему поведению вижу, что не ошиблась.

— Отлично, — говорю я. — Минус еще одно.

Мы с Бри еще несколько минут отнимаем друг у друга очки в бесконечном порочном круге. Время от времени мы останавливаемся и отвешиваем Энн комплименты, но мы оба тут же перечеркиваем «очки за вежливость». Подсчет становится запутанным, потому что я не знаю, сколько именно в целом Бри отняла у меня очков, но, судя по моим пометкам в блокноте, мы оба приближаемся к отметке пятьдесят.

В это время из-за стола встает Энн, неимоверно счастливая от того, как прошли первые пять минут игры.

— Люблю, когда все складывается так, как запланировано, — говорит она.

Мы с Бри тут же умолкаем.

— Ты о чем? — удивляется Бри.

— Ни о чем.

— Даже если мы немного и отстаем, — отвечаю я, — ты, Энн, еще ни одного очка не заработала.

— Неужели? — она поспешно открывает блокнот и быстро ставит колонку палочек.

— Ты не сказала нам ни одного приятного слова! — восклицает Бри. — За что ты ставишь себя очки?

Она опускает глаза и произносит:

— За любезность. Всякий раз, когда вы говорили мне что-то приятное, я вас благодарила. Я отвечала «спасибо», была крайне вежливой — самое приятное, что можно сделать. — Она глубоко и горделиво вздыхает, потом добавляет с усмешкой: — Мы только-только начали, а я уже знаю, кто на этой неделе выиграет. И это будет не один из вас.

Мы с Бри переглядываемся, а потом смотрим на маму.

— Неужели она получит очки просто за то, что скажет «спасибо»? — спрашивает Бри.

— Ну… это было очень мило с ее стороны.

— Отлично, — бормочет Бри, — я отнимаю у нее одно очко за злорадство.

— Хорошо, сестренка, — отвечает Энн сладким голоском. — Если тебя это порадует — я готова пожертвовать ради тебя одним очком. И не стану отнимать у тебя очки в ответ… потому что это будет некрасиво с моей стороны. — Она радостно улыбается и добавляет: — Кстати, вы, ребята, такие милые, когда ссоритесь. Знаю, что с моей стороны очень любезно так сказать, но считайте это бесплатным дополнением.

— Честно признаться, не так мне все это виделось, — признается мама. — Кейд, Бри, не стоит заранее выбрасывать белый флаг. Впереди целая неделя. Соберитесь и все наверстаете.

Я киваю, но почему-то у меня такое чувство, что мама ошибается и сама знает об этом.

Остаток дня мы с Бри продолжаем расхаживать повсюду, выискивая то, что из сказанного и сделанного другим нам придется не по нраву.

Честно признаюсь, очень тяжело постоянно мириться с ее злобными взглядами — и с еще более злобными словами, но я старюсь изо всех сил, пока не ложусь спать.

Следующим утром за завтраком я отнимаю у Бри очко за то, что она слишком громко чавкала своими хлопьями — по моему мнению, сестра делает это намеренно, чтобы позлить меня.

После завтрака она отнимает у меня очко за то, что случайно пролил на нее воду, когда мыл тарелку.

Потом я отнимаю у нее очко за то, что перебила меня, когда я разговаривал с мамой.

Она отнимает у меня очко за то, что слишком долго сидел в ванной.

Еще одно очко снимаю у нее за то, что не извиняется, когда отрыгивает.

Она снимает очко за то, что я пукаю.

И так далее, и тому подобное.

К концу второго дня Бри сдается.

— Мам, не работает, — жалуется она у мамы в комнате. — Посмотри на меня и Кейда, — продолжает она. — Мне кажется, что мы даже еще больше стали ссориться. Я настолько отстаю от Энн, что мне никогда не выиграть этой глупой игры.

— А что же Энн делает такого, чего не делаете вы? С тех пор как началась игра, она постоянно находится в приподнятом настроении, а у нее меньше всего причин радоваться.

— Не знаю.

— Тогда давайте выясним. Я пока еще не готова сдаваться. — Через несколько секунд мама выходит из спальни в пижаме и кричит наверх: — Энн! Можешь спуститься на секунду?

Через минуту на лестнице показывается Энн.

— В чем дело, милая мамочка? — с улыбкой спрашивает она тем же сладким голоском.

Мама улыбается, качает головой:

— Что на тебя нашло?

— Ничего. А что?

— Я просто хочу посмотреть твой блокнот с подсчетами.

— Зачем?

— Хочу посмотреть, сколько очков ты сняла у Кейда и Бри.

Энн опять улыбается и протягивает блокнот. Мама переворачивает страницу, тут же поднимает взгляд на старшую дочь, ее губы растягиваются в легкой улыбке.

— Очень интересно.

— Что там? — спрашиваю я.

Она прямо не отвечает, а велит:

— Кейд и Бри, дайте мне ваши блокноты и садитесь. — Она поочередно открывает блокноты и вырывает вторую страницу, комкает их и швыряет на пол. Потом кивает на Энн: — Не хочешь рассказать нам, почему не отняла у брата с сестрой ни одного очка?

Мы с Бри виновато переглядываемся, а Энн произносит:

— Собиралась, но потом увидела, как быстро Кейд и Бри теряют очки, и поняла, что это шанс. Простая математика. Я решила, что, если не отвечать на их грубость еще большей грубостью, они не смогут снимать с меня очки и я всегда буду оставаться в лидерах. Пока все удается. — Она по-прежнему глупо улыбается.

Мама продолжает расспрашивать дальше:

— Объясни, почему ты внезапно стала такой счастливой? Пару дней назад ты была довольно кислой.

Энн пожимает плечами:

— А почему бы мне не радоваться? Бри с Кейдом продолжают отвешивать мне прекрасные комплименты. Даже если говорят и не искренне, все равно это изменение в приятную сторону.

Мама отдает нам с Бри блокноты.

— Новое правило, — говорит она. — С этой минуты нельзя снимать очки друг у друга. Себе можно ставить сколько угодно очков за вежливость, но нельзя в отместку снимать очки за грубость. Откровенно говоря, если кто-то поступил низко — сам факт того, что ты не снимаешь у него очки, уже тебе плюс. Потому что прощать — очень тяжело, на это способны только любящие люди.

— Мне это только на руку, — несколько уныло произносит Энн.

— Но мне кажется, ты понимаешь, что так лучше для всех, — отвечает мама.

Она кивает:

— Знаю. Кроме того, я все равно выиграю.

Губы Бри растягиваются в кривой улыбке, когда она скрещивает руки.

— Может быть, на этой неделе, Энн, потому что я действительно пока в глубокой яме. Но могу пообещать, что в оставшиеся летние месяцы меня будет тяжело победить. Очень приятно получить сотню долларов, но приятнее всего видеть, как ты проиграешь. — Она смотрит на меня и добавляет: — И ты.

— Я тоже тебя люблю, сестричка, — мило улыбается в ответ Энн.

Глава 20

Бри

После того как мы выключаем свет, Энн почти сразу засыпает, а я еще час ворочаюсь в постели. В моей голове прокручивается масса мыслей: о дохлых кошках, об игре «Шаги навстречу», о сердце Энн, особенно о том, что она сказала о смерти. Ее отношение к смерти было тяжело принять, но в конце концов я начала понимать, что, возможно, она права. Не только Энн находится на волосок от смерти, но и жизнь любого живого существа, как, например, жизнь Мистера Скиттлза, может оборваться в мгновение ока.

Дело дрянь!

В комнате стоит гробовая тишина, но, если прислушаться, я, как мне кажется, могу различить биение больного сердца Энн, эхом отдающееся под моей койкой. Пока бьется, но только и ждет, подобно грабителю, как бы украсть все, что у него есть.

Последнее, что мне приходит в голову, перед тем как я засыпаю, — недавние слова Энн.

Все умрут. Так или иначе…

* * *

Несмотря на то что в первую неделю в игре «Шаги навстречу» ведет Энн, я решаю, что немного попрактиковаться перед следующей неделей не помешает, поэтому все утро пятницы провожу, разгуливая с Кейдом и металлоискателем по Хейстек Рок.

В конце концов, что может быть приятнее, чем сестра, которая интересуется делами младшего брата? За каждую минуту притворства мне положено очко. Я мало верю, что мы что-нибудь найдем, но кто знает, верно? Это и увлекает. Каждый раз, когда раздается сигнал, Кейд не может сдержаться. Он копает, как безумец, а находит только какую-то ерунду, но потом говорит, что с каждой неудачей он все ближе и ближе к тому, чтобы найти золотую жилу.

Примерно через час к нам на пляж выходит Энн, но единственное ее желание — сидеть на пляжном полотенце.

Как мило! Ни одного очка!

Время от времени я останавливаюсь и поглядываю на нее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке, и каждый раз вижу ее в одной и той же позе — сидит и смотрит на океан.

Проходит еще полчаса, я поднимаю голову — на полотенце Энн никого нет. Я оглядываю пляж, замечаю сестру у кромки воды, вода облизывает ее ноги.

— Энн! — кричу я. — Ты что делаешь?

Наверное, ветер дует в ее сторону, иначе она бы меня не услышала. Она медленно поворачивается.

— Собираюсь домой, — отвечает она. — А ты остаешься?

Я киваю:

— Пока Кейд не закончит поиски.

— Только держитесь подальше от воды, — кричит она. — Здесь небезопасно.

Вскоре после обеда у Кейда садится аккумулятор, и мы отправляемся домой. Мама сидит в бабушкиной комнате, читает ее дневники. Она говорит, что еще здесь побудет, но просит меня посмотреть, как там Энн.

Когда я поднимаюсь в нашу комнату, Энн что-то пишет на спинке своей кровати.

— Очередные сердца? — спрашиваю я.

Она качает головой, но не отводит глаз от написанного:

— Планы строю.

— А мама знает?

Она поднимает палец, чтобы я помолчала:

— Секундочку, я почти закончила. — Прошло еще полминуты, пока она не отложила ручку. — Что ты говорила?

— Я просто спрашивала, знает ли мама, что ты пишешь на кровати?

— Да, увидела несколько дней назад, когда меняла белье. Сказала, что ей все равно. Вот папа сильно печется о таких вещах, поэтому не рассказывай ему.

Я киваю:

— А что ты планируешь?

Она улыбается:

— Иди взгляни.

Прошло уже несколько дней с тех пор, как я смотрела на ее художества. Становлюсь на колени рядом с ней и вижу еще сердца внутри других сердец, но между этими сердцами мелким почерком написаны какие-то слова.

— И что здесь написано?

— Посмотри поближе. У тебя же есть глаза.

Я забираюсь на кровать и читаю вслух:

— Покрасить волосы… Совершить необдуманный поступок… Искупаться в океане… Влюбиться… Попробовать суши… Покормить морского льва. — Я дважды перечитываю последний пункт. — Покормить морского льва?

— Да, вчера, когда я гуляла по пляжу, видела, как один парень бросал требуху двум морским львам. Казалось, что все трое весело проводят время. Морские львы вели себя как ручные. Каждый раз, когда он им что-то бросал, они рявкали, выпрашивая еще. — Она смотрит на написанное на дереве. — Хочу этим летом все это сделать, пока еще могу.

— Круто!

— Знаю. А как только справлюсь с этими пунктами, добавлю в список новые.

— Ты уверена, что хочешь влюбиться?

— Эй, не убивай мои мечты. Если захочу влюбиться, смогу влюбиться.

— Только не в Тэннера… Верно?

— Не знаю, наверное, нет. Это может быть кто угодно. По-моему, я заслуживаю любви, поэтому и влюблюсь.

Не знаю как, но тем не менее…

— И когда начнешь?

— Влюбляться?

— Выполнять любой пункт из списка.

С протяжным вздохом Энн откидывается на подушку и устремляет взгляд в потолок. Потом поднимает палец и прижимает к фанере. Медленно проводит по самому крайнему сердцу, как слепой по шрифту Брайля.

— Скоро, — нервно отвечает она.

Еще через пару секунд она соскальзывает с края матраса и встает.

— Как скоро?

— Например, сейчас.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Куда собралась?

— На улицу.

— Куда именно?

— Куда-нибудь.

— А я могу с тобой?

— Прости. В другой раз.

— Почему? Что ты надумала?

Она долго смотрит на меня, как будто сама в себе не уверена. Потом с улыбкой решает:

— Начну с непредсказуемого поступка… и посмотрим, что будет дальше.

Я скрещиваю руки на груди и чуть наклоняю голову:

— Ты маме будешь говорить, куда идешь?

— У меня Пейдж в кармане. Со мной все будет хорошо. Кроме того, я вернусь задолго до того, как она закончит читать бабушкины дневники.

— А как же твой мобильный? Если нам нужно будет тебе позвонить?

Она пожимает плечами:

— Он разрядился. К тому же ты же сама знаешь, что здесь плохая связь. Но не волнуйся. Со мной все будет в порядке.

— Не знаю, Энн. Наверное, нужно предупредить маму.

Энн хмурится:

— Ты же прекрасно знаешь, что, если я стану спрашивать разрешения, мама ответит «нет». Или заставит брать тебя или Кейда с собой, чтобы вы присматривали за мной. Но сейчас я хочу немного просто пожить. — Она указывает на слова в ногах кровати. — Меня ждут великие дела. — И после паузы добавляет: — Знаешь что, я дам тебе пятьдесят очков в нашей игре на следующей неделе, если ты просто дашь мне уйти и ничего не скажешь маме.

Пятьдесят очков! Ни фига себе…

— По рукам, — не колеблясь ни секунды, соглашаюсь я. — Наслаждайся своей непредсказуемостью.

Глава 21

Энн

По пути в город есть на что полюбоваться — на воздушных змеев, плывущих над домами, на морских чаек, парящих на ветру, на белые пушистые облака, внезапно прибегающие с океана. Но я не могу оторвать взгляд от идущей впереди меня пары. Им лет по двенадцать. Слишком юные, чтобы смотреть фильмы для взрослых, не говоря уже о том, чтобы ходить на свидания, однако они шли, держась за руки, как будто вместе уже много лет. Они продолжают идти, они смеются, как будто на все в мире им наплевать.

Я ощутила укол ревности. Не к ним как к таковым, а к беззаботным людям вообще. Каково это — быть таким беззаботным? Каково быть импульсивным, не сдерживаться, просто показываться на людях, не боясь последствий? Каково не сожалеть ни о чем в конце дня и жить так, как будто завтра никогда не настанет?

Вот Бри такая. Держу пари, что она уже держалась за руки с парнями. Может быть, даже с парочкой из них целовалась. Конечно, ей-то уж никогда не приходилось бояться, что завтра никогда не настанет. Возможно, она не была бы столь непринужденной, если бы постоянно сражалась со страхом, что ее сердце может не выдержать.

Но в то же время, может быть, она такая непринужденная, потому что боится что-нибудь упустить.

Когда я подхожу к ряду магазинов, где находится кондитерская, то чуть замедляю шаг, чтобы выгадать немного времени и все обдумать.

А если я туда войду и выставлю себя полной дурой? А если он вообще меня не помнит? А если он решил, что на самом деле не хочет со мной гулять?

Смотрю на часы. Если я правильно запомнила, через пятнадцать минут у него заканчивается смена.

Настоящая неврастеничка!

Какая глупость! Почему меня вообще волнует, что он думает? Что бы сделала Бри? Готова спорить, что она собралась бы с духом и вошла в кондитерскую и заговорила с ним. Возможно, ей даже собираться с духом не пришлось бы, чтобы успокоиться. Неужели она настолько лучше меня? Господи, я почти взрослая. Неужели я не могу проявить интерес к парню, чтобы при этом учащенно не билось сердце?

Тогда почему так трепещет мое сердце?

Я делаю глубокий вдох… и заставляю себя перешагнуть порог.

Когда я вхожу в кондитерскую, звенит висящий на двери звоночек. Я жалею об этом звоночке — хотелось бы проскользнуть незамеченной. Но обратного хода нет. Звонок известил о моем приходе. И Тэннера… нигде не видно.

— Добрый день, — приветствует пожилой мужчина за стойкой. — Добро пожаловать в мой магазин.

— Здравствуйте… — лепечу я.

— Уже присмотрели себе что-то сладенькое?

— Угу. — Можно и Тэннера назвать конфеткой… на прошлой неделе при нашей встрече он именно таким и показался.

— По-моему, девушка неравнодушна к шоколаду. Я прав?

— Да. Наверное.

— Прошу вас, пробуйте все, что хотите, если это поможет вам принять решение.

И тут в двери за стойкой появляется знакомое лицо.

Я возьму вот эту, если не возражаете…

— Энн!

— Здравствуйте, Тэннер.

— Удивлен вашим приходом.

— Почему?

Он пожимает плечами:

— Не знаю. Ваша сестра сказала… Не знаю… Что вы не хотите меня видеть или что-то в этом роде.

Минутку. Бри была здесь?! За моей спиной? Чтобы познакомиться с Тэннером? Какое коварство!

— Серьезно? Я даже понятия не имела, что она приходила. Странно.

— Так что… Вы пришли что-то купить?

Если бы у меня на вооружении была милая, очаровательная улыбка, я сейчас обязательно ею воспользовалась бы. Но, честно признаться, так улыбаться я не умею и поэтому улыбаюсь просто застенчиво.

— Откровенно говоря, я зашла узнать… ну, понимаете… не передумали ли вы прогуляться. Вы как-то сказали, что могли бы показать мне город.

Тэннер, кажется, немного удивлен… но в хорошем смысле. Он смотрит на часы.

— Я заканчиваю через десять минут. Подождешь? — легко переходит он на «ты».

Старик за прилавком усмехается:

— Ради бога, Тэннер, никогда не заставляй даму ждать. Я доработаю за тебя эти десять минут. А вы, ребята, идите, развлекайтесь.

Когда Тэннер ведет меня к двери, чувствую, что сердце опять колотится. Но сейчас оно колотится иначе. Это меня не пугает. Я не боюсь того, что может случиться или не случиться в результате моего учащенного сердцебиения. Впервые за долгое время от бешеного сердцебиения я чувствую себя на удивление… счастливой.

Глава 22

Эмили

Чтение дневников Грейс дает мне возможность переоценить свою жизнь. Раньше я думала, что она не испытывала сомнений, но, глядя на жизнь бабушки ее собственными глазами, осознаю, что у нее были свои трудности, как и у всех нас. От этого знания испытания, которые мне преподносит судьба, легче не становятся, но, по крайней мере, я знаю, что с ними сталкиваюсь не я одна. Помню тот год, когда я окончила школу. Мамы рядом не было, чтобы поддержать меня, ее роль на себя взяла бабушка. Благодаря своим усилиям она получила особую награду «Лучшая мать года». Вспоминая об этом, хочется смеяться — и не потому, что это на самом деле смешно, а потому, что сейчас я сама настолько далека от подобной похвалы от своих детей. Что бы они написали на кубке? «Спасибо, мама, за то, что велела бросать друг в друга камнями»?

Да уж, за такое воспитание награды матерям не вручают.

Вероятно, наш эксперимент с игрой «Шаги навстречу» тоже не приближает меня к списку номинантов на победу. Я к тому, что какая мать станет предлагать своим детям деньги за то, чтобы они были добры друг к другу? Но все дело в том… кажется, игра работает! Все, что было необходимо, — изменить одно маленькое правило, и отношения между детьми, похоже, стали налаживаться.

Глядя на то, как сначала Кейд с Бри ссорились, я была уверена, что наш небольшой эксперимент — а в итоге и наша семья — обречены. Сейчас, оглядываясь на прошлое, я вижу, что основная проблема заключалась в том, что дети выискивали негатив, придумывали способы наказать другого за ошибки. Теперь, когда исчезла мотивация выискивать плохое, они больше сосредоточились на хорошем.

Наверное, то же самое справедливо и для наших отношений с Деллом. Мы постоянно ведем счет полученных обид, что не дает нам видеть все то хорошее, что есть в нашем браке.

Можно только молиться, чтобы Делл согласился играть со мной…

Но я уже чувствую, что одно маленькое изменение в правилах дало нам лучик надежды. Сама игра может провалиться, но я-то вижу, слышу, чувствую, что дети стали общаться иначе — и это прекрасное изменение.

Вчера, например, Кейд несколько раз пытался вывести Бри. Мне кажется, он просто хотел увидеть ее реакцию, учитывая изменения в правилах. Утром он сказал, что у нее воняет изо рта. Но вместо того, чтобы накричать на него или сказать какую-то грубость в ответ, она поблагодарила за то, что он обратил на это ее внимание. Потом, добавив себе очко за то, что сдержалась, отправилась прямиком в ванную и почистила зубы! После обеда, когда он заявил ей, что видел на пляже шестилетнюю девочку в таком же уродливом купальнике, как у нее, Бри засмеялась и ответила, что у малышки отличный вкус.

Когда Бри осталась одна, я спросила, почему она не ответила на его выпады. Ее ответ был вполне логичен:

— Если он будет вести себя низко, а я в ответ любезно — я выиграю! Это непросто, потому что в глубине души мне хочется ударить его, но улыбка в ответ поможет мне заработать сто долларов.

Я не говорю, что все стало между ними идеально, — в конце концов, они остаются непримиримыми подростками, но сам тон и желание к общению заметно улучшились. Когда нет нужды выискивать огрехи у другого, они, кажется, больше склонны искать и приветствовать хорошее.

Господи… пусть все так и продолжается.

Я как раз дочитываю очередную страницу бабушкиного дневника, когда в дверь моей спальни стучится, а потом входит Бри.

— Чем занимаешься?

Я дочитываю до конца предложение, потом отвечаю:

— Читаю, а ты?

— Я нарисовала вас с папой. Показать? — И не дожидаясь моего ответа, она достает из-за спины небольшой рисунок, выполненный акварелью.

Мне приходится рассматривать его под разными углами, прежде чем я вижу очертания обнимающихся мужчины и женщины.

— Не могу понять, где заканчиваюсь я и начинается папа.

Бри многозначительно улыбается:

— В этом вся и фишка!

Ага… она может быть милой, когда захочет.

Смотрю на часы. Не думала, что так поздно.

— Энн с тобой наверху? Я ее давно уже не видела.

Что-то мелькает на ее лице, только я не могу разобрать, что именно.

— Нет… я… это… я тоже ее не видела.

Не хочу откладывать чтение, но понимаю, что должна. По крайне мере, пока не удостоверюсь, что с Энн все в порядке. Когда я подхожу, Бри передает свой рисунок.

— Это мне?

— Если только обещаешь показать его папе.

— Обещаю.

Я ставлю рисунок на прикроватной тумбочке, выхожу и застаю Кейда на крыльце с рогаткой: он стреляет попкорном в стаю обезумевших чаек. Откуда у него родилась подобная идея? Вчера я видела его с удочкой, к леске которой он привязал куриное крыло. Он забросил удочку в сторону ближайшей чайки, а когда птица заглотила кусок курицы целиком, стал подтягивать леску. У птицы, разумеется, куриная кость уже застряла в желудке. Чайка тут же взвилась в небо и в конце концов оборвала леску, но на несколько секунд у Кейда был свой живой воздушный змей.

— Эй, спортсмен, а зачем пончо?

— Оно для…

— Вот черт! — чертыхаюсь я, когда одна из чаек пролетает у меня над головой и роняет белый помет мне на ветровку.

Кейд улыбается до ушей:

— Вот именно!

Я возвращаюсь под навес и начинаю аккуратно чистить куртку.

— Я искала Энн. Ты ее не видел?

Он опускает рогатку:

— Часа три-четыре назад. Видел, как она выходила из дома.

— Сказала, куда направляется?

Он пожимает плечами — но не так, как будто ничего не знает. Скорее, он не уверен, следует ли говорить.

— Что она сказала, Кейд?

— Она… это… сказала… это… не говорить тебе, что она ушла.

— Это ее слова?

— Угу.

Я больше ничего не желаю слышать.

— Бри! — ору я в дверь. — Энн сбежала!

Кейд поспешно выбрасывает остатки попкорна с крыльца к вящей радости по меньшей мере пятидесяти летающих птиц, потом срывает пончо, и мы спешим в дом. Когда мы все собираемся в гостиной, я засыпаю его вопросами. Когда точно она ушла? Сказала, когда вернется? Есть предположения, куда она направилась? Почему она не хотела мне говорить?

Если бы не проблемы со здоровьем дочери, я бы ни капли не всполошилась оттого, что Энн захотелось одной прогуляться. Но учитывая ее нынешнее состояние и зная, что если пейджер внезапно запищит, а она будет вдали от дома, то может пропустить шанс на пересадку, — я всегда должна точно знать, где она находится.

Когда Кейд выдвигает предположение, что Энн могла отправиться в город «повидаться с парнем из кондитерской», Бри хмуро смотрит на брата и тут же резко бросает:

— Тебе лучше ей ничего не говорить!

— Кому говорить? Что? — удивляюсь я.

Кейд, похоже, прикрывает Энн, но с готовностью ябедничает на Бри:

— Бри позвала меня с собой, чтобы познакомиться с Тэннером, а Энн ничего не сказала.

В такие моменты я почти непроизвольно подбочениваюсь и сердито сдвигаю брови:

— Бри Грейс Беннетт, зачем, скажи на милость, ты действуешь за спиной у сестры?

— Ого! — предостерегает Кейд. — Полным именем назвала.

Пару секунд Бри затравленно, как олень в свете фар, смотрит на меня, потом вскидывает вверх руки:

— Ты не знаешь главного! Энн тайком улизнула из дома, чтобы совершить непредсказуемый поступок! Поэтому не нужно все сваливать на меня. — Когда слова слетают с губ, Бри осознает, что, наверное, сболтнула лишнее.

— Что значит «непредсказуемый поступок»? Ты что-то от меня скрываешь?

— Возможно, — шепчет Бри.

— Ну-ка выкладывай!

За последующие тридцать секунд Бри объясняет, как Энн «заплатила» ей пятьюдесятью очками в игре «Шаги навстречу» за то, чтобы она промолчала, что Энн отправилась реализовывать свой список дел на лето.

— Пятьдесят? — уныло протягивает Кейд. — Боже мой, а я получил всего двадцать за то, что буду держать рот на замке.

Как только меня посвящают в детали плана Энн, я возвращаюсь к теме Тэннера.

— А теперь объясни, зачем ты пошла знакомиться с этим парнем за спиной у сестры?

В ответ она вздевает руки к небу, как будто я сморозила глупость.

— Ты шутишь? Тебя только это волнует? Энн улизнула из дому совершить «непредсказуемый поступок»! Откуда нам знать, может быть, она автостопом направляется в Голливуд? Или украла машину, чтобы покататься? Черт, ты проверила, Морж возле дома?

— «Непредсказуемый поступок» для Энн — это не кража машины.

Бри не успокаивается:

— Правда? А как же ее сердце? Она, может быть, сейчас где-то умирает, а мы здесь обсуждаем какого-то тупого мальчишку! Брось, мам, мы должны отправиться ее искать!

Трудно злиться на одного, когда сходишь с ума из-за страха за другого. Я опускаю руки:

— Ты права, мы должны ее найти. Но позже, юная леди, я жду подробных объяснений.

На машине мы за минуту доезжаем до кондитерской. Я выскакиваю их машину, несусь внутрь, не выключая мотора Моржа.

— Ее здесь нет, — сообщаю я, возвращаясь через минуту к детям. — И Тэннера тоже. Но продавец сказал, что он несколько часов назад ушел с «молодой леди».

Бри сидит рядом со мной на переднем сиденье:

— Это была Энн?

— Думаю, да. — И добавляю, выезжая на улицу: — Ну, она у меня получит!

— За что? — удивляется сзади Кейд. — Она ничего плохого не сделала.

— У всех рыльце в пушку, Кейд, а у нее и подавно. С каких пор у нас тайком убегают из дома?

— Может быть, она не убегала. Может быть, она просто вышла прогуляться.

— Она не спросила разрешения. И явно понимала, что поступает неправильно, иначе не стала бы просить тебя ее прикрыть.

— Мне тоже надо будет в семнадцать лет спрашивать разрешения пойти погулять?

— Если у тебя, не дай бог, возникнут серьезные проблемы с сердцем и при этом ты соберешься прогуляться с девушкой, то да — придется спрашивать разрешения. — С каждым словом я чувствую, что все больше раздражаюсь.

— Просто мне кажется, что она ничего плохого не сделала!

— Кейд Уильям Беннетт! Прекрати со мной спорить!

— Ого! — восклицает Бри. — Полным именем.

— Я просто хочу сказать… — бормочет он.

— Довольно, юноша!

Чтобы убедиться, что Энн поблизости нет, я медленно еду вдоль улочки с магазинами, заглядывая во все витрины — нет ли там моей дочери. На следующем перекрестке мы сворачиваем за угол и поочередно заглядываем в каждый более-менее подходящий магазин. После тщательного обследования местности мы разворачиваемся и осматриваем все боковые улочки, ведущие к нашему дому, надеясь, что каждая встречная девушка — это Энн.

Но так и не встречаем ее.

Когда через полчаса мы приезжаем домой, видим две фигурки — мальчика и девочки, которые сидят на крыльце и увлеченно разговаривают.

Энн приветственно машет рукой, когда мы останавливаемся у дома.

— Где вы были, ребята? — спрашивает она, когда мы выходим из машины.

Внутри я вся киплю, но стараюсь не терять самообладания перед Тэннером.

— То же самое я хотела спросить у тебя.

Энн радостно поднимает белый пакет:

— Суши! Боже мой, сначала я думала, что меня стошнит. Но потом понравилось.

Тэннер встает, когда мы подходим:

— Здравствуйте. Я Тэннер.

— Наслышана, — говорю я, с трудом расцепляя зубы. — Приятно познакомиться.

— Привет, Кейд, — здоровается Тэннер, протягивая пакет поменьше. — Я кое-что тебе принес.

— Фу-у. Ни за что. Ненавижу рыбу.

— Это не суши, приятель. Поверь мне, тебе понравится.

Кейд неохотно берет подарок. Внутри разнообразные сласти из кондитерской.

— Брак, — объясняет Тэннер. — Ломанные конфеты не продашь. Но они все равно вкусные. Я решил, что вам с Бри понравится.

После этих слов Бри изящно машет ему, и ее щеки вспыхивают.

Отлично! Две девочки-подростка, один мальчик. Этим летом нам только не хватало еще одной драмы…

— Значит, я должен поделиться? — спрашивает Кейд.

— Разумеется, — отвечаю я, опережая Тэннера. — Спасибо, Тэннер. Очень мило с твоей стороны.

Он кивает, смотрит на часы:

— Что ж, мне пора. Мама не знает, где я.

Это нам знакомо.

И потом происходит самое удивительное, или, по крайней мере, мне кажется это странным. Без лишних раздумий Тэннер поворачивается к Энн, широко разводит руки и обнимает мою дочь! Прямо на моих глазах! Они же едва знакомы. Как же так получилось, что они уже обнимаются? Когда я была подростком, в первый вечер знакомства никто не обнимался. И уж тем более я никогда не стала бы обниматься на глазах у чьей-то мамы!

— Спасибо, — благодарит он. — Было здорово.

— Мне тоже, — Энн так и сияет. — Спасибо за суши.

За их спинами хмурится Бри.

— Значит, до завтра? — спрашивает Тэннер.

Энн улыбается мне:

— Мам, можно мы завтра с Тэннером прогуляемся?

— Что значит «прогуляемся»?

— Ну… побродим по пляжу и все такое.

— Может быть, серфингом займемся, — добавляет Тэннер. — Энн идея понравилась.

— Серфингом? Энн, ты же знаешь, я не могу разрешить тебе заняться серфингом. А если ты…

— Замерзну? Ты права, вода еще слишком холодная, да и купальника у меня нет. К тому же плаваю я не очень. А можно мне просто посмотреть, как он катается на волнах?

Я совершенно сбита с толку словами дочери. Почему Энн заявила, что плохо плавает, хотя уже доказала, что она одна из лучших пловчих во всем штате Орегон? После затянувшегося молчания я наконец отвечаю:

— Мы обсудим это. Не уверена, что завтра вообще получится, ведь приезжает папа. Возможно, у него свои планы.

— Верно, — бубнит Энн. — Сегодня вечером приезжает папа. Знаешь что, Тэннер? Давай подождем до понедельника.

— Как скажешь! Я зайду сразу после работы. До встречи. — Юноша разворачивается и уходит. Пока он не слишком далеко отошел, я предлагаю подвезти его домой, на что он, улыбаясь, отвечает: — Нет, спасибо. Я живу отсюда всего в паре кварталов. Клёво, правда? Мне даже машина не нужна, всегда смогу прийти навестить Энн.

Простите, если я отвечаю и киваю не слишком оптимистично.

— Да, это клёво. — Как только Тэннер отходит на достаточное расстояние, я возмущенно втягиваю носом воздух и загоняю всех в дом. — На диван! У меня всего три вопроса — по одному к каждому, но с вас будет довольно и этого.

Дети гуськом направляются в гостиную, плюхаются на диван. Садятся рядком, Кейд посредине.

— Что ж, начнем с самого простого вопроса. Кейд…

— Угу, — слабо отзывается он.

— Что ты знаешь об этом парне, Тэннере?

Он садится ровно и удивленно произносит:

— Это простой вопрос.

— И твой ответ…

— Не много, — отвечает он и честно пожимает плечами.

— Расскажи все, что знаешь, даже если это совсем немного.

— Ладно. Ну… ему семнадцать лет. Родители в разводе. Раньше он жил в Портленде, а теперь переехал с мамой сюда. — Он умолкает, поджимает губы, как будто пытается что-то вспомнить. — Да, и живет всего в паре кварталов от нас. Занимается серфингом. — Он опять умолкает, нервно поглядывая на Бри. — И еще… Бри считает, что он ей подходит. По крайне мере, она сама так сказала, когда познакомилась с ним.

— Ты маленький дурак! — взрывается Бри.

— Ты сама так говорила. После того как заявила, что он совсем не подходит Энн, потому что у них будут некрасивые дети.

— Что? — взвизгивает Энн.

Бри сжимает кулак.

— Я должна…

— Бри Грейс Беннетт! Не смей!

— Но он дурак!

— И не он один в этой семье, — замечает Энн.

Пока ситуация не вышла из-под моего контроля, я поднимаю руку, призывая к тишине.

— Довольно! Всем молчать. Отвечаем только на мои вопросы. Не стоит накалять ситуацию. — Я делаю глубокий вдох, чтобы самой успокоится. — Спасибо, Кейд. Очень информативно. Бри, теперь твоя очередь.

— Отлично, — бормочет она.

— Не волнуйся, у тебя тоже легкий вопрос. Ты водила своего младшего брата в кондитерскую с явным намерением лишить свою сестру возможности узнать Тэннера ближе? — В ожидании ответа я откидываюсь на спинку кресла.

— И что в этом вопросе легкого? — мрачно спрашивает она.

— Это простой общий вопрос — да или нет. Ты водила… или не водила?

Бри на мгновение задумывается, потом скрещивает руки на груди и отвечает:

— Да.

— Что «да»?

— Ты сама сказала, это простой общий вопрос — да или нет, вот я и отвечаю тебе: «да».

— Что «да»? — не отстаю я.

— Да, ты спрашивала: водила или не водила.

— Так водила или не водила?

Бри вновь решительно отвечает со скрещенными на груди руками:

— Да.

Я могла бы накричать, но вместо этого я просто качаю головой. И сердито бормочу себе под нос:

— Вся в отца… — Откашливаюсь и продолжаю. — Отлично. Ценю твою честность. — Тут же поворачиваюсь к другому концу дивана. — Энн!

— Да… — серьезно отвечает она.

— Твой черед. Один вопрос.

— Ты обещаешь… всего один?

— Всего один. Но он не простой. — Наши взгляды на несколько секунд встречаются. Не хочу его задавать. Как бы я хотела знать ответ на этот вопрос, а не вырывать его из дочери! Было бы намного проще, если бы я могла читать ее, как открытую книгу, и узнавать все, что нужно знать. — Почему ты сказала Тэннеру, что плохо плаваешь?

Энн пару секунд смотрит на меня, потом отводит взгляд:

— Потому.

— Это не ответ.

Повисает долгая-долгая пауза, наконец Энн признается:

— Потому что… он классный. Мне кажется, что я ему нравлюсь.

— Хорошо! Скорее всего, так и есть. Но чтобы тебя полюбить, он должен тебя узнать, а это маловероятно, если отношения построены на лжи. Ты невероятная пловчиха, Энн, помимо всех прочих талантов. Ты должна гордиться и рассказать ему, кто ты на самом деле.

Я не сразу понимаю, что Энн плачет, пока она не встает и не кладет руку на сердце, как будто собирается присягнуть на верность.

— Да, я невероятно талантливая пловчиха, — произносит она, выдавливая каждое слово, — которая не может плавать. Как и легкоатлетка, которая не может бегать, как круглая отличница, которая в прошлом году едва ли ходила в школу. — Она умолкает, изо всех сил пытаясь взять себя в руки. — На самом деле я — бомба с часовым механизмом. Сердечный приступ, который может случиться в любую секунду. Я будущее, которого не захочет себе ни один парень, потому что мое будущее зыбко. — Теперь по ее щекам обильно текут слезы и капают на ковер цвета морской волны. — Поэтому пока — и только ему — я не против немножко солгать. Мне не нужна его жалость. Не хочу, чтобы он воспринимал меня как девушку, которая в следующем месяце может умереть, или девушку из дурацкой очереди на пересадку. Я всего лишь хочу, чтобы он узнал меня — Энн Беннетт, девушку из Портленда, которая настолько беззаботна, что захотела и попробовала суши только потому, что ей понравилось это слово. Просто позволь мне быть этой девушкой, хорошо, мам? — Она вытирает слезы и ждет моего ответа.

Но я не знаю, что сказать. Понятия не имею, какие сейчас подобрать слова. И когда быть родителями стало так сложно? Когда мои милые, славные малыши стали подростками? Как так получилось, что моя красавица малышка, которая уже понемногу превращается в женщину, стоит сейчас передо мной и ждет от меня совета, как соединить юношеское желание любви с суровой реальностью больного сердца? И что на это скажешь?

И ради бога, объясните мне хоть кто-нибудь, как дети настолько осмелели, что обнимаются на глазах у родителей на первом же свидании?!

Я утрачиваю дар речи.

Я все еще продолжаю молчать, когда Энн вытирает слезы, а потом шепчет:

— Мне нужно прилечь, пока не разорвалось мое глупое сердце.

Когда она исчезает наверху, я смотрю на часы.

Где же Делл? Уже должен был бы приехать.

Я не могу одна воспитывать детей…

Глава 23

Делл

Я всегда полагал, что быть адвокатом — полезное дело. Не в финансовом плане, а в эмоциональном — в смысле «помоги ближнему своему». Еще до поступления на юридический у меня в голове рисовалась грандиозная картинка, как я становлюсь государственным защитником. По-моему, представлять интересы притесненных нашей судебной системой — звучит благородно. Я хотел помогать людям в сложных жизненных ситуациях; хотел, чтобы любой человек имел равный доступ к квалифицированной юридической помощи. Хотел, чтобы никому не удавалось проскользнуть сквозь лазейки. В моем представлении будущего я каждый день завершал с улыбкой на лице, потому что был удовлетворен тем, что делаю, даже если и платили за это не слишком щедро.

Однако после первого курса юридического я встретил Эмили. Мы поженились, когда я перешел на третий, и внезапно все изменилось. Мои старые мечты помогать другим трансформировались в новую, в которой я становился успешным добытчиком средств для своей прелестной жены. Эмили всегда говорила, чтобы я слушал свое сердце, но вместо этого я продался за злато. Когда одна гигантская корпорация, производящая компьютерные чипы в Силиконовой долине, сделала мне в Портленде предложение поработать у них в юридической службе, я не смог — или не захотел — отказаться.

За минувшие после этого девятнадцать с лишним лет я ни разу не побывал в зале суда, за исключением того случая, когда меня выбрали присяжным заседателем, но это не считается.

Оглядываясь назад, я думаю, что мне следовало воплотить свою мечту. В конце концов, деньги — это еще не все. Особенно хорошо я это усвоил, когда у Энн начались проблемы со здоровьем и счета из больниц высосали все наши сбережения.

Даже если бы я не стал государственным адвокатом, я мог бы, по крайней мере, выбрать себе род деятельности с более гибким графиком. На данный момент я обязан работать, пока работа не будет сделана… а ей все нет конца и края.

Все это объясняет, почему в шесть часов вечера в пятницу я продолжаю сидеть за рабочим столом, когда уже давно должен быть с семьей в Кэннон Бич.

— Большие планы на выходные, Делл? — интересуется начальник, проходя мимо моего кабинета.

— Не совсем. Просто много работы.

— Что ж, в конце квартала будет посвободнее.

Сколько раз я уже это слышал? Достаточно, чтобы знать — это неправда.

Но я все равно киваю.

— Как дела у дочери? Что-то я давненько о ней ничего не слышал.

— Держится.

Он нацеливается на меня пальцем, как пистолетом, и щелкает языком:

— Что ж, ты тоже держись. Кстати, я знаю, что ты немного запаздываешь с контрактом для «Самсунга», который должен быть готов на следующей неделе, но все равно допоздна не засиживайся. Поезжай домой, побудь с семьей, пока они все не заснули. Есть еще воскресенье, чтобы все наверстать, верно?

Воскресенье?

— Разумеется. Хороших выходных.

После его ухода я тупо таращусь в экран монитора, пока картинка перед глазами не начинает расплываться. Потом вновь погружаюсь с головой в контракт, надеясь, что сейчас хорошо поработаю и не придется сидеть над ним все выходные.

В половину девятого работа еще и не приближается к завершению.

В половине десятого я, продолжая сидеть за столом, понимаю, что все бесполезно.

Я намеревался несколько раз позвонить Эмили, но не хотел разговаривать с ней, пока не будет хороших новостей. Ведь если я позвоню и скажу, что не смогу приехать на эти выходные, она обязательно решит, что я не хочу быть рядом с ней.

Но с другой стороны… хочу ли я?

Что за мысли в голову лезут? Конечно, хочу. Просто не желаю находиться рядом с ней, когда у нее одно из тех настроений, когда она придирается ко мне по пустякам. А в последнее время такое с ней случается почти всегда.

Она, наверное, уже вне себя из-за того, что я не приехал и не позвонил.

Несколько минут я таращусь на стоящий у компьютера телефон, пытаясь придумать, что именно скажу жене. Наконец решаю, что бесполезно гадать — она все равно будет вне себя, что бы я ни сказал, — поэтому снимаю трубку и набираю домашний номер.

Она отвечает после четвертого гудка:

— Алло!

До того как я успеваю ответить, слышу щелчок на линии.

— Кто-то еще взял трубку?

— Мне кажется, взяла я одна, Делл. — В ее голосе я уже слышу осуждение. — Почему ты звонишь на домашний, а не мне на мобильный?

— Не знаю, просто позвонил. — Замолкаю, чтобы собраться с мыслями. — Как дела?

— Отлично. Ты где?

— Еще в Портленде.

— Почему? Когда же ты приедешь?

— Эмили, я… наверное, на эти выходные не приеду.

Она долго-долго молчит. Когда вновь заговаривает, голос ее срывается:

— Ты не звонил мне всю неделю, а когда наконец-то соблаговолил позвонить, говоришь, что не приедешь. Почему?

— Много работы.

— И что? У тебя всегда много работы.

— Да, но на этот раз наш крупный клиент хочет пересмотреть к утру понедельника новые условия поставок, а у меня конца-краю не видно. Но прежде чем ты возмутишься, чем же это я занимался всю неделю, позволь тебя заверить: работал как проклятый. Как ни прискорбно, работы по горло.

— Ах вот оно что…

— Что «оно»?

— Значит, это единственная причина, по которой ты не приедешь?

— Эм… — Я хочу еще что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Что? Скажи как на духу.

Я вздыхаю намеренно громко, чтобы она услышала на том конце провода.

— У меня никак не получится вырваться на эти выходные. Если бы смог — приехал. Но мы оба прекрасно знаем, какие в последнее время у нас отношения. Я не хочу проделать неблизкий путь, чтобы в очередной раз с тобой поругаться.

— И не нужно.

— Я и не еду.

— Я имею в виду, не нужно ругаться. Приезжай, но не ссорься со мной.

— Я же сказал: не могу. А что касается ссор — тяжело не реагировать, когда ты постоянно затеваешь скандалы.

— Неправда!

— Правда, и ты это прекрасно знаешь. Ты либо затеваешь ссору, либо пилишь меня по любому поводу. И честно признаться — достало уже.

— Достало? Что значит «достало»?

— Ничего не значит… Только то, что я на эти выходные не приеду. Останусь в Портленде, подгоню работу, не буду с тобой ссориться.

В трубке повисает тишина. Я слышу, как моя жена плачет.

Так и знал, что этот разговор закончится слезами.

— А детям… детям что мне сказать? — всхлипывает она.

— Передай, что я очень сожалею и обязательно приеду на следующие выходные.

— Делл, так продолжаться не может.

— Что ты имеешь в виду?

— Нельзя все время притворяться, что что-то изменится. Да, у Энн больное сердце, но сейчас и мое сердце разбито! А мы ничего не делаем, чтобы помочь ему.

— Мы пытаемся выжить. Это лучшее, что мы можем сейчас сделать.

— Неправда! Не пытаемся… Я уже даже не уверена, что осталось это «мы». У меня такое чувство, что я одна. И ты сам по себе. Значит, если это на самом деле лучшее, что мы можем сделать… тогда…

До меня не сразу доходит смысл ее слов. Если я правильно услышал, то меня вот-вот стошнит.

— Тогда что, Эмили, ты говоришь «конец»?

— Я этого не говорю. Я просто… не знаю. Может быть, даже хорошо, что ты сегодня не приедешь, чтобы иметь возможность все обдумать. Вероятно, нам обоим нужно чуть больше времени побыть вдали друг от друга, чтобы решить, насколько для нас важен этот брак. Готовы ли мы на все, чтобы вернуться на круги своя.

— И что нам делать?

— Поразмыслить над нашим браком, Делл. Прежде чем мы будем пытаться все исправить, ты должен понять, стою ли я того. Увидимся, когда ты примешь решение.

Эмили, не прощаясь, вешает трубку.

Я на секунду дольше задерживаю трубку у уха и слышу второй щелчок.

Нас кто-то подслушивал…

Глава 24

Энн

Мне давно пора спать. Лучше бы я спала! Бри сопит на верхней койке в блаженном неведении о том, что я услышала, когда ходила вниз попить воды.

Не следовало мне снимать трубку. А если сняла, не стоило подслушивать…

Теперь, наверное, я всю ночь не засну. Готова спорить, что мама тоже глаз не сомкнет. Возможно, в эту самую секунду она рыдает. И Кейд, может быть, тоже не спит, тихонько прислушивается к тому, как мама себя утешает.

Мне давно горько от сложившихся между родителями отношений, но сейчас я особенно огорчена. Мне кажется, они просто не понимают, как им повезло уже в том, что они просто влюбились друг в друга. Какое чудо — найти того, кого любишь и кто полюбит тебя в ответ!

Примечание для себя: если повезет и станешь взрослой, и встретишь мужчину своей мечты, и появятся у тебя прекрасные дети, не разрушай все глупыми ссорами по пустякам.

Мои родители настолько разозлили меня, что хочется кричать! Если бы Бри не спала, наверное, я бы заорала. Но если вспомнить, что эта маленькая змея пыталась флиртовать с Тэннером за моей спиной… Может быть, она заслуживает того, чтобы ее разбудили?

Слушая, как родители разговаривают друг с другом, я не перестаю думать о том, как раньше складывались у них отношения, давным-давно, когда они только познакомились. Считала ли мама папу симпатичным, как я считаю Тэннера? Чувствовала ли она, как по телу словно ток проходит, когда он ее обнимал? Вспоминала ли она о нем каждые тридцать секунд?

Надеюсь, что нет, потому что в противном случае это означает, что мои чувства к Тэннеру недостаточно сильны.

Кажется, я целую вечность лежу без сна, но наконец усталость берет свое. Глаза начинают слипаться, злость на родителей уступает место счастливым воспоминаниям сегодняшнего дня.

Я мысленно представляю, как мы с Тэннером в суши-баре выбираем прямо на конвейере разноцветные роллы. Потом прогуливаемся по городу. Он столько интересного знает об этом местечке! Слышу, как он объясняет, что Уильям Кларк и Сакагавея[9] посетили этот пляж во время известной экспедиции Льюиса и Кларка. Что Кэннон Бич получил свое название после того, как в 1846 году здесь на берег выбросило старую пушку с американской военной шхуны, которая затонула, пытаясь пересечь отмель реки Колумбия. Потом я вспоминаю, как мы пошли посмотреть на то место, где выбросило пушку. И я мысленно хожу с ним из одного места в другое, вспоминаю, насколько приятно не чувствовать жалости к себе. Ни на секунду, пока я была с ним, я не задумалась о том, что ради спасения моей жизни умрет какой-то ребенок. Не гадала, сколько мне еще осталось. Эти несколько часов, проведенных с Тэннером, я была просто обычной девушкой — и это было чудесно!

Я продолжаю вспоминать и чувствую, что засыпаю. Последнее, что помню: молюсь, чтобы воспоминания продолжались и во сне, чтобы я без колебаний могла сказать, что Тэннер Рич — мужчина моей мечты…

Суббота пролетела, а папа так и не приехал. Настроение у мамы паршивое; бо́льшую часть времени она проводит за чтением бабушкиных дневников, которые и так занимали ее внимание почти всю неделю. Поскольку Бри уже знает, что в первую неделю в игре «Шаги навстречу» я победитель, ее напускная вежливость по отношению к нам с Кейдом немного поостыла, оставив ей больше времени для занятий живописью, но я точно знаю: как только начнется второй раунд, она будет тут как тут. Сестра воспринимает эту игру всерьез, если я не буду настороже — глядишь, она и выиграет.

Нет… Я этого не позволю. Если она думает, что может быть обворожительной, я буду еще милее!

Кейд же хочет целые дни проводить на пляже со своим металлоискателем. Он верит, что обязательно найдет сокровище и разбогатеет. Я постоянно напоминаю ему, что он уже нашел нечто более ценное, чем деньги, когда откопал письмо дедушки, адресованное бабушке, но он решительно настроен продолжать поиски. Честно признаться, я не против, потому что, пока он на пляже со своим прибором, я могу нежиться на солнышке и мечтать о Тэннере.

В воскресенье, перед обедом, мама зовет нас на кухню за стол, чтобы подбить результаты в наших блокнотах. Через несколько минут очки тщательно подсчитаны, и, когда все сказано и сделано, ничуть не удивительно, что я одержала безоговорочную победу. За это я получаю право на следующей неделе выбирать себе место в машине и большую жирную «1» рядом со своим именем в таблице «Победители за неделю», которую мама прикрепила на боку холодильника.

— А теперь переворачивайте страницу в своих блокнотах, — велит мама, — начинаем набирать очки за следующую неделю. У всех чистый лист — табула раса, любой может выиграть.

— На самом деле, — замечает Бри, — выиграю я. На этот раз я не проиграю.

— Посмотрим, — обещает Кейд.

Я с улыбкой киваю:

— Да, посмотрим.

Как только мама официально объявляет «Старт!», вторая неделя игры «Шаги навстречу» начинается точно так же, как и первая: Бри с Кейдом тут же выдают столько фальшивых комплиментов, сколько могут придумать. Большей частью они адресуют их мне, но и друг о друге тоже не забывают — только теперь они научились благодарить за комплименты, чтобы добавить себе еще очков за вежливость, — ведь именно таким образом я выиграла на прошлой неделе.

Через пять минут я объявляю перерыв:

— Секундочку внимания. Бри, какой у тебя сейчас счет?

Сестра пересчитывает пометки в блокноте и отвечает:

— Восемнадцать.

— А у тебя, Кейд?

Он следует примеру сестры и горделиво говорит:

— Двадцать два.

— А у меня шестнадцать.

— Значит, ты проигрываешь, — делает вывод Бри с немалым удовлетворением.

— Неужели? Я еще даже не начинала играть, а у меня всего на два очка меньше.

Она склоняет голову на бок.

— К чему ты все ведешь?

— Что пока игра не работает. Когда мы только сыплем фальшивыми комплиментами, чтобы засчитать себе очко, а другой засчитывает себе очко за то, что сказал «спасибо», — это все ерунда. Никто не движется вперед. Правда, никто.

Мама внимательно прислушивается к разговору. Шагает вперед, кладет руку мне на плечо.

— Энн точно подметила. Понимаю, что говорить друг другу приятные слова — отличная привычка, но, если при этом ваша единственная цель — набрать побыстрее очки, не утрачивается ли смысл самого комплимента?

Бри пожимает плечами:

— Ты сама придумала эту игру, не мы.

— Строго говоря, ее придумала бабушка, — поправляет мама Бри. — Но ее цель заключалась в том, чтобы побудить их с дедушкой быть по-настоящему добрее друг к другу, а не только быть добрым на словах ради победы.

Кейд хмурится:

— Только не говори мне, что хочешь опять изменить правила.

— Нет, — смеется мама. — Но я могу дать совет? Чем просто говорить приятное, может быть, разумнее попытаться что-то сделать, чтобы по-настоящему порадовать своих сестер. Как сказала Энн, если все будет продолжаться, как сейчас, — никто не выиграет. Может быть, вам стоит быть хитрее в своих добрых делах — я точно знаю, что всем известно, как можно схитрить. Сделайте что-то для брата или сестры, пока они не видят или когда меньше всего ожидают, чтобы получить дополнительные очки, о которых они и знать не будут. Я не говорю, что вы должны поступать только так. Я имею в виду… Просто подумайте об этом.

Кейд кажется встревоженным.

— Но если мы будем делать это в тайне, как остальные узнают, что мы на самом деле заслужили все те очки, которые засчитали себе? Например, Бри запишет себе незаслуженно очки, и никто не сможет доказать обратное, значит, она схитрит и выиграет.

— Я не шулер! — восклицает Бри. — Мне не нужно мухлевать, чтобы тебя обыграть.

— Никто не говорит, что ты шулер, — вступается мама. — Львиная доля доброты и любви — это доверие. Если хотите, чтобы сработало, вам придется поверить, что все играют честно. И помните: если вы будете думать об окружающих вас людях, дополнительные очки станут тому подтверждением.

— И все равно сто долларов будут моими, — бормочу я.

Мама бросает на меня взгляд.

— Попробуйте, ребята. Узнайте, что же на самом деле сделает счастливыми ваших близких. Это не значит, что не нужно говорить приятные вещи, но случайные комплименты не должны стать мерилом вашей доброты, особенно если вы говорите их неискренне. Проявите сообразительность. Повеселитесь. Тогда это и станет настоящей игрой. Или же именно тогда игра станет настоящей. — Она молча переводит взгляд на каждого из нас. — Знаете что? Я хотела бы обратиться к вам с просьбой. Когда в конце недели сюда приедет ваш отец, будьте, пожалуйста, предельно изобретательны. Не стоит скрывать того, что вы любезны друг с другом и делаете добрые дела, только не показывайте ему свои блокноты. Пусть это будет частью игры, хорошо? Продолжайте быть приветливыми, только не говорите ему, что это игра. Хочу, чтобы это стало для него сюрпризом.

— Зачем? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

— Если он слишком рано узнает об этом, мне не удастся убедить его сыграть с нами. — Мама опять умолкает, вне всякого сомнения, вспоминая свой телефонный разговор с отцом в пятницу вечером. — А мне действительно необходимо, чтобы он начал в нее играть.

За ночь мамин совет быть не такими откровенными в проявлении доброты явно дал свои ростки, потому что в понедельник утром, когда после душа я возвращаюсь в комнату, обнаруживаю, что моя кровать идеально застелена, а на подушке лежит шоколадка! Затем, когда я стала выбирать, что надеть, увидела, что все мои вещи в ящиках аккуратно сложены!

Чтобы заработать и себе очко, я тут же несусь в кладовую и хватаю с пола грязное белье Бри, тащу его вниз и бросаю в стирку.

Когда достаю блокнот, чтобы записать очки, решаю, что мой поступок заслуживает не меньше трех очков: одно за то, что подняла белье, второе — что отнесла его вниз, третье — что бросила в стиральную машину.

Чуть позже тем же утром я замечаю, как Кейд тайком пробирается с чердака, что-то пряча у себя за спиной.

— Ага! Что ты задумал?

— Ничего, — отвечает он с виноватым лицом. — Не твое дело.

— Тогда почему ты что-то прячешь за спиной?

— Ничего я не прячу.

Он пятится вдоль стены, чтобы я не смогла увидеть, что же он прячет. Как только протискивается мимо меня, пулей несется вниз по лестнице и исчезает из поля зрения.

Через час, когда я возвращаюсь к себе в комнату, вижу на своей кровати маленькую старую фотографию прадедушки с малышом на руках. А еще записку, написанную корявым подчерком Кейда: «Я нашел это на чердаке. Решил, что тебе понравится».

На обороте фото синими чернилами надпись: «Энн с дедом Элом, 1996 год».

Три года спустя он умер, всего за пару месяцев до рождения Бри.

Несмотря на то что всем весело сновать по дому и тайно зарабатывать очки за доброту, я меньше всего думаю о том, как выиграть в этой игре, когда в три часа раздается звонок в дверь. Знаю, что улыбаюсь до ушей, когда открываю дверь, но мне наплевать на это.

Тэннер тоже улыбается:

— Привет, сегодня у тебя найдется время для меня?

— Шутишь? Я ждала все выходные. — Я не хочу быть настолько откровенной, но не могу сдержаться.

Он заходит в дом, приветствует всех и спрашивает, не хочу ли я прогуляться по пляжу.

Направляясь к задней двери, мы проходим мимо Бри, и я отлично вижу, что она безумно ревнует, — это не может не тревожить, потому что для него она все же слишком юна. Почему она просто не может позволить мне наслаждаться настоящим и не совать свой нос в мои отношения? Придет и ее время. А мое? Это, может быть, мой единственный шанс на настоящие отношения с симпатичным парнем!

Пока мы гуляем, Тэннер рассказывает еще массу интересных историй о Кэннон Бич. Например, я всегда знала, что гигантская скала вон там называется Хейстек Рок (Стог сена). Но я понятия не имела, что острые скалы поменьше возле южного подножия называются Нидлс (Иглы). Как иголки в стоге сена.

В какой-то момент Тэннер хочет пробежаться по мокрому песку. Я знаю, что мне бегать не следует… но все равно бегу.

Господи, я совсем потеряла форму! Когда мы бежим, я чувствую, как резко кольнуло у меня в груди после тридцатисекундной пробежки, поэтому говорю, что лучше пройдусь. Я уверена на сто процентов, что он заметил, как я поморщилась, потому спрашивает, все ли в порядке. Я обманываю, что все хорошо.

По крайней мере, теперь я знаю пределы своих возможностей. Проводить время с Тэннером? Хорошо. Бегать? Плохо.

Тэннер приходит и во вторник, но на этот раз моросит дождь, поэтому мы остаемся дома и играем в игры. Маме это нравится намного больше, потому что мы у нее на виду. Кейду тоже нравится, что Тэннер с нами, а Бри продолжает ревновать.

Боже мой! Неужели она полагает, что он тут же безумно в нее влюбится? Кто знает, что творится в голове у этой девчонки?

В среду Тэннер хочет покататься на велосипедах, но я отвечаю, что не очень люблю велосипеды. На самом деле я люблю кататься на велосипеде, но это единственная отговорка, которая приходит мне в голову. Ложь во благо, потому что вместо катания на велосипедах он приглашает меня покататься на пляже на лошадях!

Мама говорит, что для меня это слишком рискованно, но когда мне выпадет еще один шанс? Кроме того, мне ничего делать не придется — только сидеть в седле и держать вожжи.

Самый приятный момент — когда Тэннер помогает мне взобраться на лошадь. Хотя его руки задержались на моей талии всего на секунды, в животе у меня запорхали бабочки. Приятные бабочки, не те, что кусают.

Когда в пятницу приходит Тэннер, мне хочется еще раз прогуляться по пляжу.

— Отлично, — говорит мама, — но должна тебя предупредить: я могу послать Кейда с Бри приглядывать за тобой, поэтому веди себя хорошо.

Разумеется, я замечаю этих двоих, крадущихся за нами метрах в пятидесяти позади. Тэннер тоже их замечает.

— Плохо, что они здесь, — холодно говорит он.

— Почему?

— Не знаю… я просто подумал… может быть, если ты не против, мы могли бы взяться за руки. Но они, скорее всего, расскажут твоей маме.

— Они ей обязательно расскажут, — отвечаю я, чувствуя, как пылают щеки. Поспешно еще раз оглядываюсь через плечо. Бри следит за нами, как ястреб. Отлично. Я тяжело сглатываю и продолжаю: — Но мне все равно, что они скажут.

— Правда?

— Правда.

Опять бабочки в животе, когда он берет меня за руку!

Когда я оглядываюсь через плечо, Кейд тыкает в нас пальцем. Однако Бри вне себя. Она тут же разворачивается и убегает прочь.

Когда мы возвращаемся домой, мама, подбоченившись, стоит на террасе. Я думала, что Тэннер попытается отпустить мою руку перед мамой, но он продолжает ее крепко держать.

Первое, что произносит мама:

— Ого… похоже, пора беспокоиться. — Я ожидаю, что она разозлится, но, кажется, в ней идет внутренняя борьба. С одной стороны, она рада за меня, с другой — невероятно обеспокоена моим здоровьем. Потом она добавляет: — Может быть, пригласим Тэннера в воскресенье на обед, посмотрим, что обо всем этом скажет твой отец.

В течение ближайшего часа должен приехать папа, поэтому после ухода Тэннера мы начинаем готовиться к его приезду. Мы целых две недели его не видели, и мама, похоже, немного нервничает.

Неужели любовь со временем заставляет нервничать? А двадцать лет назад мама ощущала бабочек в животе, когда папа держал ее за руку? Смеялись ли они и общались так, как будто знают друг друга целую вечность? Даже несмотря на то, что недавно познакомились? И что потом? Они поцеловались, поженились, родились дети, и вдруг они забыли, как любить друг друга? Забыли то, что испытывали, когда все только-только начиналось?

Такого я не хочу. Если я проживу достаточно долго и выйду замуж, буду горячо любить своего мужа каждый божий день. Может быть, мне придется воспользоваться чужим сердцем, но я буду любить от всей души…

Глава 25

Эмили

В прошлую пятницу, когда мы разговаривали с Деллом по телефону, я сказала, что он должен решить, насколько важен для него наш брак. Сегодня снова пятница… а его нет. В очередной раз.

Похоже, я знаю его ответ.

Даже думать об этом больно, поэтому я пытаюсь отогнать эти мысли. Чтобы не разреветься на глазах у детей, я пытаюсь себя отвлечь.

В шесть начинаю драить ванную.

В половине седьмого пеку печенье.

В семь сажусь разгадывать кроссворд.

В семь пятнадцать читаю определение к пункту 33 по вертикали — разрыв между супругами. Шесть букв, первая «Р».

Когда мгновенно приходит в голову ответ — «развод», понимаю, что пора отвлечься на что-то другое.

— Ребята, я собираюсь к бабушке! Кто-то хочет со мной?

Бри с Энн поспешно отклоняют мое предложение под предлогом того, что сегодня уже ее навещали. По глазам Кейда я вижу, что он тоже не хочет ехать, но, наверное, по моему выражению лица сын понимает, что мне действительно нужна компания.

— Ладно, — бормочет он. — Если больше никто не хочет.

Для прабабушки неделя выдалась непростой. Вчера она была так напичкана лекарствами, что едва могла глаза открыть, а за день до этого была на удивление бодра, однако нас не узнала. Когда мы приезжаем, дежурная медсестра рассказывает, что после обеда бабушка потеряла ориентацию, не понимала, где она, и уверяла медперсонал, что она находится не там, где надо, и что ее необходимо отправить назад на ферму. Я могу только предполагать, что она вспоминает свою молодость в Пендлтоне.

Когда входим в комнату, глаза у бабушки открыты, но выглядит она уставшей.

— Привет, бабушка, — негромко произношу я. — Ты как?

В ее глазах нет ни проблеска узнавания. Скорее, некое любопытство, возможно, страх, но узнавания нет. Она с трудом пытается произнести слова:

— Я… я… не… зна… — и начинает плакать. Беззвучно. Всего пара слезинок стекает по морщинистому лицу. — Я… вас… не… знаю.

— Я Эмили, твоя внучка.

— Ты знаешь фе-е-ерму? Хо-о-очу ту-у-уда.

Теперь и по моей щеке течет слеза.

— Все хорошо, Грейс. Отдыхай. Здесь ты в безопасности.

Через минуту бабушка Грейс закрывает глаза.

Мы сидим молча у ее кровати еще минут пятнадцать-двадцать, за это время она несколько раз открывает глаза, обводит палату диким взглядом, а потом опять их закрывает. Как только я убеждаюсь, что она на самом деле спит, я глажу ее по руке. И тут по моим щекам начинают струиться слезы. Тяжело видеть бабушку в таком состоянии; она всегда была для меня символом надежды, крепким якорем, а теперь ее лодка уплывает. Мне так нужен ее совет. Так хочется, чтобы она сказала, как говорила тысячи раз до этого: «Все будет хорошо, Эмили, подожди и сама увидишь».

Знаю, что она меня не слышит, но мне отчаянно нужно выговориться, поэтому я даю Кейду пару долларов и отсылаю его к автомату, чтобы несколько минут побыть с бабушкой наедине.

— Знаешь, ты всегда была для меня героем, бабушка. Я во всем на тебя равнялась. Ты была рядом, когда умерла мама, взяла меня под свое крыло, заботилась обо мне как о дочери. Ты столько времени опекала меня, что я даже не задумывалась о том, как тебе было больно, когда ты потеряла дочь. — Я глажу ее по руке, вытираю очередную непрошеную слезу. — Вы с дедушкой стали тогда моими ангелами-хранителями. Я хотела вырасти и быть похожей на тебя. Мне хотелось иметь мужа, семью, идеальную жизнь — такую, как была у тебя. А теперь? Теперь я могу все потерять. Вот о чем я мечтала все эти годы: встретить такую любовь, как у вас с дедушкой, — любовь, которая будет длиться вечно. Какое-то время мне казалось, что я ее встретила. Много лет я была твердо уверена, что в моей жизни все будет так же правильно, как и в твоей. Думала, что это будет просто… но жизнь спутала все карты.

Несколько секунд висит тишина. Я продолжаю гладить огрубевшие ногти и узловатые пальцы. И тут чувствую, что она вздрагивает и хлопает меня по рукам. Она застигает меня врасплох, но руку я не отнимаю. Я пожимаю ее руку в ответ, и бабушка неожиданно открывает глаза, всего на щелочку.

— Не сдавайся, Эм, — отчетливо шепчет она. — Все будет хорошо. — И тут же опять закрывает глаза.

Я рыдаю безостановочно, но на губах улыбка. Она сказала всего несколько слов, но они были самыми главными.

— Спасибо, бабуля, — благодарю я как раз перед тем, как возвращается Кейд с недоеденным батончиком «Сникерс».

Мы выходим из палаты, и Кейд задает один-единственный вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как мы уехали из дому:

— Как думаешь, папа уже приехал?

— Надеюсь, Кейд, — честно отвечаю я. — Очень на это надеюсь.

Через пять минут мы подъезжаем к дому, Кейд первый оценивает обстановку и равнодушно отвечает:

— Нет.

Я прекрасно понимаю, о чем он говорит, и это «нет» раскалывает мое и без того разбитое сердце.

Делл еще не приехал.

Глава 26

Энн

Когда я выполняю домашние задания или еще чем-то занимаюсь, часто перестаю замечать окружающих людей. Я просто замыкаюсь в особом пространстве, и остальной мир перестает для меня существовать. Покраска стен в гостиной совсем не похожа на выполнение домашней работы, с одним исключением: вся семья находится в этой зоне или отгораживается от окружающего мира — именно поэтому никто не слышит звука открываемой и закрываемой двери, когда утром в субботу приезжает папа. Неожиданно он возникает на пороге комнаты, руки в карманах, и смотрит, как мы работаем.

Сначала я даже не замечаю его у себя за спиной. Меня заставляет обернуться мама, которая перестает водить роликом по стене и не мигая смотрит поверх моего плеча.

— Ты приехал, — глухо произносит она.

И тут же все бросают работу. Мы с Бри пятимся на два шага назад, чтобы не стоять между родителями.

Кейд бросает малярную кисть в ведро, стоящее у его ног.

— Ты думала, не приеду?

— Ждала, что ты приедешь вчера. Или, по крайней мере, позвонишь.

Он продолжает держать руки в карманах, но кивает на спальню:

— Поговорим с глазу на глаз?

— Нет, — вмешиваюсь я, сама себе удивляясь. — Я тоже хочу послушать. — Я поспешно перевожу взгляд с мамы на папу. — Я… на прошлой неделе подслушала ваш разговор. И все знаю.

— Ясно, — говорит папа, кажется, ничуть этому не удивившись.

— Поэтому, если ты хочешь сообщить маме что-то неприятное, я тоже хочу это знать, потому что все, что происходит между вами, отражается на нас, детях. Кроме того, тут очень тонкие стены, мы все равно услышим весь разговор.

Он смотрит на меня, как будто извиняясь:

— Отлично, в таком случае поговорим при всех. — Он смотрит на Бри, Кейда, потом опять на маму. — Дело вот в чем. Вчера я рано ушел с работы, полагая, что успею как раз к ужину. Но, уже сев в машину, почувствовал, что мне нужно еще немного подумать. Поэтому поехал домой. Я бы позвонил, только не знал, что сказать. — Он глубоко вздыхает. — Ночь была очень долгой, Эмили. Но я принял решение.

— Какое решение? — спрашивает она.

— Ты сама велела не приезжать, пока я не решу, насколько для меня важен наш брак. И что ты значишь для меня.

— И?..

— И… вот я здесь. По какой бы причине не возникла между нами стена, я хочу понять, как можно ее убрать. Я не знаю, как и сколько времени это займет, но я хочу попытаться.

— Я тоже, — шепчет она. — Только… только у меня есть идея, с чего начать.

По-моему, в этом месте хорошо было бы обняться или поцеловаться, но я уверена, что мама говорит об игре «Шаги навстречу».

Папа вытаскивает руки из кармана и протягивает лист бумаги:

— Может быть, начнем с этого.

— Что это?

Растягивая губы в улыбке, папа отвечает:

— Заявление на отпуск на следующие две недели. Вчера начальник его подписал. Больше до конца года у меня выходных не будет, но я думаю, учитывая обстоятельства, это достойное вложение моего времени.

— Спасибо, Делл. — Мама пытается скрыть свои эмоции, но на ее губах, несомненно, тоже играет улыбка. — Это много для меня значит.

Папа кивает и обращается к нам, детям:

— Ну-с, что нового, ребята? Что я пропустил? Кейд, нашел еще сокровища?

— Нет, а вот Энн нашла жениха.

Я коротко взвизгиваю, а папа едва не поперхнулся. Мама смеется. Бри хмурится.

— Он мне не жених! Да, он мальчик, но… мы просто друзья!

Но Кейду недостаточно просто толкнуть меня под автобус, ему нужно еще и раскатать меня колесами.

— Тогда почему вы держались за руки?

— Ничего себе! Секундочку! — размахивает папа руками. — Энн, меня всего пару недель не было, а ты уже гуляешь, держась за руки с чужими людьми?

— Он мне не чужой. Мы каждый день гуляем.

— Что?! Этим летом тебе нельзя завязывать отношения с парнями. Учитывая ситуацию, это крайне безответственно. И ты прекрасно об этом знаешь.

— А я завязала.

— Но тебе нельзя, и все мы здесь ради тебя. — Он смотрит на маму. — Эмили! А ты как это допустила?

Естественно, подобное обвинение маму возмущает. Доли секунды хватает на то, чтобы ее настроение упало.

— Значит, по-твоему, это я виновата? А как мне нужно было поступить, Делл? Запереть ее в кладовке? Ей семнадцать лет.

— И ты это поощряешь?

— Нет, конечно! Я пыталась ее отговорить. Она и слушать не стала.

— Это правда, — встреваю я, надеясь хоть немного снять с мамы вину. — Отговаривала. Я не слушала.

Папа разочарованно качает головой.

— Поверить не могу. Я надеялся, что, пока я на работе, она с тобой в безопасности. Неужели я так много прошу?

— Делл, не начинай.

— Неужели не ты здесь мать? Как ты могла позволить нашей несовершеннолетней дочери диктовать правила?

— Нет правила, которое запрещает мне заводить друзей, — возражаю я.

Папа закатывает глаза совсем так же, как Бри.

— С друзьями за руки не держатся.

Так и знала, что все этим и закончится… только не хотела, чтобы ссора возникла прямо с порога.

— И правила против женихов тоже нет! Я просто пытаюсь жить обычной жизнью, нет ничего странного в том, что у меня такой друг, как Тэннер. В чем, собственно, дело?

— Тебя ждет пересадка сердца! Вот в чем дело! Операция не за горами, а отношения с парнем — еще одна преграда, которая может помешать и подвергнуть тебя риску.

От досады я вздеваю руки к небу:

— Каким образом, папа? Как отношения с парнем могут мне навредить?

Он опять качает головой, молчит, вздыхает.

— Это твои первые отношения. А тебе известно, что случается с первыми отношениями? Рано или поздно они заканчиваются. Поверь мне, Энн, я тоже когда-то был подростком. Сначала будет весело, а потом что-то произойдет — и он разобьет твое сердце. И, милая моя… еще одного разбитого сердце тебе не вынести.

— Пап, она даже правду от него скрывает, — поддакивает Бри. — Он даже понятия не имеет сам-знаешь-о-чем. — Она тычет себя в грудь.

Мерзкая ревнивая проныра!

— Бри, заткись!

Папа опускает плечи.

— Энн, это правда? Ты даже не сообщила ему о себе самое важное?

— Это не самое важное обо мне.

— Пока мы не найдем донора, пересадка, конечно же, самое важное! — Папа явно сердится. — Эмили, как ты могла допустить подобное? По крайней мере, она обязана сказать ему правду, разве нет?

— Не начинай опять, Делл. Не стоит во всем винить меня. Я говорила ей то же самое, что ты говоришь сейчас, но она не слушает. Упрямица… вся в отца.

Папа стискивает зубы:

— Если бы я был здесь и она ничего ему не рассказала, это сделал бы я.

Мама скрещивает руки на груди:

— Вот и отлично. Завтра тебе представится такая возможность, потому что он придет на обед.

— Ты ничего не скажешь ему, папа! Это все испортит!

Но папа не отступает.

— Или ты сама говоришь, или это сделаю я. — Он произносит это с такой очевидной решимостью, что становится понятно: спорить бесполезно — точка.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, потом по щеке стекает крупная слеза. Когда я бросаюсь к лестнице, выкрикиваю единственное, что, точно знаю, причинит боль, даже сказанное в шутку:

— Лучше бы ты остался в Портленде! Нам всем лучше без тебя!

Глава 27

Делл

Воскресный вечер, двадцать минут шестого — я бы с радостью занялся миллионом других дел, а сам стою перед зеркалом, переодеваю рубашку… уже не в первый раз. За последние полчаса я переодеваюсь в четвертый раз.

Эмили после моего вчерашнего приезда относительно спокойна. Сначала мне показалось, что она искренне рада меня видеть, но потом заговорили о Тэннере, и момент был упущен.

До сих пор поверить не могу, что она разрешила Энн завести шашни с каким-то панком из местной кондитерской!

Как бы там ни было, Эмили, похоже, мои переодевания забавляют, поскольку именно она всегда не может решить, что же надеть. Ладно, по крайней мере, она не хмурится в моем присутствии, возможно, жизнь начинает налаживаться.

— Ты в курсе, что он не к тебе идет?

— Я просто хочу, чтобы он сразу понял, кто здесь главный, вот и все.

— И, по-твоему, фирменная футболка «Сихокс» сразу даст ему это понять? — Когда я перед зеркалом поигрываю бицепсами, она искренне смеется. Как приятно слышать ее смех, даже если она смеется надо мной. — Вот-вот, Делл! Покажи ему сегодня свое оружие. Он тут же побежит в укрытие.

Честно признаться, я бы не отказался, чтобы бицепсы были более рельефными. Отлично понимаю, что слишком большое значение придаю визиту юноши к нам на обед. Но я единственный в этой семье, кто точно знает, каковы намерения у этого парня относительно моей дочери. В конце концов, мне тоже когда-то было семнадцать.

— Непременно. Если бы у меня было настоящее оружие, я бы о нем не забыл. Какой я буду отец, если сегодняшний гость уйдет с мыслью о том, что я слабак? — Вновь смотрю на себя в зеркало и угрожающе хмурюсь. — А так?

— Если решил поиграть в Грязного Гарри, тебе удалось.

— Отлично. Думаю, я готов. — Я еще раз напрягаю бицепсы.

— Лучше схожу предупрежу Энн, что ее ждет, — бормочет Эмили себе под нос, поднимаясь наверх.

Через несколько минут раздается звонок в дверь — я иду открывать. Пока вытираю ладони о джинсы, готовясь открыть дверь, мысленно возвращаюсь с тот день, когда родилась Энн. Мы думали, что будет мальчик, поэтому, когда появилась она, без хромосомы Y, все мои взгляды на отцовство резко изменились. Я уже должен был воспитывать не будущего мужчину, а стать защитником от мужчин в будущем. Семнадцать лет я готовился разгонять будущих поклонников, и вот наконец настал момент исполнить свое отцовское предназначение.

Я еще раз прищуриваюсь, как Грязный Гарри, и распахиваю дверь:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, как дела? Я Тэннер. А Энн дома?

— Как жизнь? — Кто это говорит? Я что-то невразумительное бормочу в ответ и жестом приглашаю проходить.

— Любите футбол? — интересуется он, кивая на фирменную футболку «Сихокс».

Инстинктивно я напрягаю мышцы, чтобы футболка меня обтянула плотнее. Киваю и отчетливо хрюкаю.

По глазам Энн я вижу, что ей стыдно за мое поведение, но это ничего. Уверен, когда-нибудь она будет меня благодарить, много лет спустя, когда сможет позволить себе роскошь измерять пульс ради смеха. Однако сейчас она качает головой и шагает вперед — обнять Тэннера в знак приветствия.

Обнять! На моих глазах!

Энн с Тэннером обнялись, а Эмили с Кейдом приветственно машут гостю рукой. Бри стоит позади всех, и либо ей что-то попало в глаз, либо она ему подмигивает.

Отлично… Значит, пора уже ДВОИХ дочерей-подростков оберегать от этого юноши.

Наверное, Энн тоже это заметила, поэтому вмешивается, пока Бри не успела ничего сказать:

— Прости за такой пышный прием, Тэннер. Этим летом ты наш первый гость, поэтому все немного взволнованны.

— Не все, — негромко шепчу я, чтобы Тэннер не услышал.

— Ничего, все круто. У тебя замечательная семья.

— Что ж, по-моему, обед у мамы уже готов. Пошли на кухню?

Мы гуськом движемся на кухню — на ум почему-то приходит похоронная процессия. Сперва это кажется мне забавным, как будто присутствие этого навязчивого подростка означает мою смерть. Но потом я понимаю, что первой в этом ряду — катафалком, так сказать — идет Энн, и тут же становится не до смеха.

Эмили останавливается и пропускает всех вперед, чтобы поговорить со мной, идущим последним.

— Делл, перестань. Дай ему шанс. Он не так уж плох.

— Это просто уловка. Поверь мне.

— Успокойся. Это всего лишь небольшой обед.

Я, силясь выдавить улыбку, объясняю:

— Просто не могу смириться с мыслью, что наша малышка выросла и небольшой обед может стать вратами во взрослую жизнь.

Эмили тут же серьезнеет:

— Если бы только ей повезло.

Я не нахожусь, что ответить, поэтому что-то мычу, сердито сдвигаю брови и следую за ней на кухню.

За обедом я по большей части просто сижу и наблюдаю, как Тэннер общается за столом. У каждого был к гостю вопрос, и, скорее всего, каждый преследовал свою цель. Вопросы Эмили, короткие и легкие, всегда нацелены на то, чтобы ответы стали преамбулой к лестной похвале Энн. Кейд просто рад, что в доме появился еще один мужчина, поэтому, когда он заговаривает, обычно дальше следует констатация факта, что у них много общего: они не девчонки. Ну а каждое слово Бри преследует одну явную цель: чтобы Тэннер отметил ее вместо Энн.

Во время десерта Тэннер перехватывает инициативу за столом и сам начинает задавать вопросы. Мне задавать.

— Мистер Беннетт, что вам нравится в работе адвоката?

Думай, Грязный Гарри, думай!

— Наверное… я испытываю кайф оттого, что вижу, как преступник получает по заслугам. Да будет тебе известно, скольких панков, твоих сверстников, я помог упечь за решетку за… ну, не знаю… нарушение комендантского часа, проявление чувств на публике и тому подобные вольности.

— Ты юрисконсульт, папа, — встревает Энн, — а не прокурор по уголовным делам. И ничто из перечисленного тобой не является уголовно наказуемым деянием.

— Хорошо. Но у меня друзья — окружные прокуроры. Целых два. И они могут узнать всю подноготною того, о ком я попрошу. К тому же мой двоюродный брат служит в полиции. — Я с прищуром смотрю на Тэннера. — Офицер полиции с настоящим оружием. — Я намеренно надолго умолкаю, чтобы дошел смысл моих слов, а потом добавляю: — Без обид!

— Не позорь себя, — в лоб просит Энн.

— И нас, — эхом добавляет Бри.

Я с готовностью признаю, что мне хотелось бы сбить Тэннера с толку, но, несмотря на мои неприкрытые угрозы, парень кажется спокойным: просто сидит и улыбается, как будто получает удовольствие от происходящего.

— Мистер Беннетт, у меня складывается впечатление, что вы немного нервничаете из-за моего сегодняшнего визита. Я прекрасно вас понимаю.

И это сказал недалекий подросток?

— Неужели?

— Да. Я вчера по телефону общался с отцом, и он предупредил меня, что такое возможно. Понимаете, вы отец девушки-подростка. Если уж быть точным, двух девушек, и вы, вероятно, просто хотите их уберечь, поэтому все молодые люди обязательно будут заставлять вас нервничать. Отец сказал, что это естественная реакция — защитить дочерей.

Я начисто лишаюсь дара речи.

— Будь я на вашем месте, тоже гиперопекал бы дочерей.

— Гипер-что? Неужели?

— Разумеется. И по совету отца я взял на себя смелость и подготовил характеристику на себя в надежде успокоить вас. — Он достает из заднего кармана аккуратно сложенный листок, который передает через стол. — Надеюсь, с этим документом вы разрешите мне пойти на свидание с вашей дочерью.

У меня отвисает челюсть. Краем глаза я замечаю, что Энн тоже от удивления открывает рот, но в хорошем смысле.

Я поспешно разворачиваю листок с рекомендациями и просматриваю несколько имен и титулов: пастор, начальник отряда бойскаутов, учитель и… ну разумеется, офицер полиции.

Пока мои глаза и мысли поглощены документом, который держу в руках, я слышу, как с противоположного конца стола Бри спрашивает:

— С какой из дочерей?

— Бри! — одергивает Эмили.

— Что? — Бри разыгрывает невинность. — Я уже достаточно взрослая, чтобы ходить на свидания.

— Тебе только в августе будет четырнадцать, — напоминаю я дочери. — Тебе еще пару лет придется помечтать, прежде чем бежать на свидание.

Все взгляды обращаются к любезно улыбающемуся Тэннеру.

— Бри, ты отличная девчонка, но я имел в виду Энн. — Он поворачивается к своей соседке справа: — Я собирался пригласить тебя наедине, но раз уж заговорили… Ты согласна пойти со мной на свидание? Не просто прогуляться. На настоящее свидание. В среду. Мама пообещала дать мне свою машину. — Он тут же поворачивается ко мне: — Которую она велела поставить у дома к половине одиннадцатого.

Волнение Бри тут же стихает.

Энн от счастья на седьмом небе.

— С удовольствием! Пап! Мам! Я же могу пойти на свидание?

Мы с Эмили переглядываемся, понимая друг друга с одного взгляда.

— Это означает «да»? — с нетерпение спрашивает Энн.

— Я должен проверить подлинность рекомендаций…

— Делл! — предупреждает Эмили, угрожая мне моим же собственным именем.

— Хорошо, — нехотя разрешаю я Энн. — Но ты ведь помнишь уговор, Энн. Расскажи ему, и можешь идти.

Ее лицо за секунду из пепельно-серого становится пунцовым.

— О, это будет интересно, — с сарказмом заявляет Бри. — Эй, Тэннер, не забудь обо мне, когда услышишь признание Энн.

Бри не успевает договорить, как Эмили вскакивает с места и указывает дочери в сторону коридора:

— Бри Грейс Беннетт! Немедленно в свою комнату! И не вздумай оттуда выйти! Я позже поднимусь, поговорю с тобой.

— И я с готовностью поучаствую в этом разговоре, юная леди, — рявкаю я, качая головой. — Немыслимо!

После ухода Бри повисает неловкое, продолжительное молчание, все оглядываются, не зная, кто его нарушит.

Наконец-то лед ломает Энн:

— Тэннер… я… похоже… нам нужно поговорить.

— Я уже догадался. Я сделал что-то не так? — Впервые за этот вечер он, кажется, абсолютно не в своей тарелке.

Отлично!

Она качает головой:

— Нет. Все так. Но… нам просто нужно поговорить. — Энн минуту пристально смотрит на Тэннера, потом через стол на нас с Эмили. — Я хотела бы поговорить с ним наедине. Можно?

Мы с Эмили опять обмениваемся взглядами, потом киваем.

Когда Энн поворачивается к Тэннеру и берет его за руку, я непроизвольно сжимаюсь.

— Вставай, — зовет она его, помогая подняться. — Идем на улицу.

Глава 28

Энн

Летнее солнце еще высоко стоит над горизонтом, когда я веду Тэннера через заднюю террасу, по небольшой зеленой лужайке к пляжу. Мы доходим до песка, я отпускаю его руку, потому что от того, что я собираюсь ему сказать, у меня обязательно вспотеют ладони, а держаться потными руками — только отвлекаться.

Моя нервозность не остается незамеченной.

— Что происходит? — спрашивает он. — Ты вдруг стала вести себя по-другому.

Серьезно?

— Я не та, что ты думаешь, — без предисловий признаюсь я. — Именно об этом я и хотела с тобой поговорить. — Меня ничуть не удивляет его смятение. — Давай прогуляемся.

Не дожидаясь ответа, я скидываю шлепанцы и бросаю их назад, на траву.

Он кивает и тоже разувается.

Бок о бок мы неспешно шагаем по сухому рыхлому песку. Когда мы доходим до более прохладного мокрого песка у самой воды, я направляюсь к озерцам, образовавшимся после отлива, к югу от Хейстек Рок. На полпути он наконец-то спрашивает меня, о чем, собственно, речь.

— Мой отец сумасшедший, — произношу я, не совсем отвечая на его вопрос. А может быть, это и самый лучший на него ответ. — Наверное, многие адвокаты такие, но временами его заносит. Ты был прав, когда говорил, что он слишком меня опекает. Он боится, что мне будет больно. Но в его случае — в моем случае — дело не только в гиперопеке, о которой ты говорил. Мой отец проявляет гипер-гиперопеку, именно поэтому я должна кое в чем тебе признаться, чтобы ты знал, во что ввязываешься, когда отправляешься со мной на прогулку.

Тэннер останавливается, и у меня в голове мелькает мысль, что я уже слишком много сказала — или сказала не то, или… кто знает. По его глазам видно, что он нервничает. И в них появилось сомнение.

Возможно, он только что понял, что ему стоило пригласить на свидание младшую из сестер Беннетт.

Мы продолжаем стоять, утопая в мокром песке и молча глядя друг на друга. Наконец он откашливается:

— Мама говорит, что плохие вести со временем лучше не становятся.

По крайней мере, он понимает, что новости плохие.

— А моя мама всегда говорит: не ходи вокруг да около, но это слишком неожиданная новость, поэтому единственный способ сообщить ее — немного походить вокруг.

Он хмурится:

— Говори уже, не томи.

— Хорошо. На всякий случай — если передумаешь приглашать меня на свидание, я пойму.

— А с чего бы я передумал?

Ничего другого, кроме как ответить, не остается. Наконец слова слетают с губ:

— Потому что я обманула тебя. — Я умолкаю, ожидая его реакцию, но у Тэннера непроницаемое лицо. — Дала тебе понять, что я беззаботная девушка, которая поступает так, как пожелает, но я совершенно другая. На самом деле… я не могу быть такой девушкой. Можно сказать, что у меня есть ограничения. Какие-то я сама себе поставила, остальные — просто необходимые меры предосторожности. Помнишь, ты говорил, что хочешь научить меня виндсерфингу? Я тогда подумала: как было бы здорово. И сказала тебе, что всегда мечтала попробовать покататься на волнах.

— Да. И ты обманула?

— Нет, это правда. Виндсерфинг — звучит круто, и когда-нибудь я обязательно попробовала бы. Но дело в том… я не могу. Не прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что я не могу плавать.

— Но ты сказала…

— Нет, плавать я умею. Я отлично плаваю. Просто именно сейчас плавать не могу. Пару лет назад я участвовала в соревнованиях по плаванию, но потом… все изменилось.

— Что произошло?

Я собираюсь с духом. В глазах уже стоят слезы, но я не хочу плакать, потому что расплакаться сейчас — значит лишний раз доказать, что я до сих пор себя жалею. А я не хочу, чтобы он это увидел.

— У меня ноги замерзли, — шепчу я и предлагаю вернуться на теплый песок.

Не дожидаясь ответа Тэннера, я возвращаюсь повыше на пляж, надеясь, что он идет за мной. Как только нахожу отличное место, аккуратно разравниваю ногой песок и сажусь лицом к океану.

Тэннер молча присаживается рядом.

Мне нужно еще раз глубоко вздохнуть, иначе я потеряю сознание. Набираю полную грудь океанского воздуха, не отрываясь смотрю на горизонт. Я прислушиваюсь: звуки окружающего мира становятся громче — именно это мне сейчас и нужно. Я ищу утешение в хоре волн, ветра и чаек — все поют и плачут только для меня.

— Красиво, правда?

— Лучше не бывает.

— Не могу представить себе ничего более вдохновляющего. В последнее время я смотрю на волны и гадаю, как далеко могу увидеть. Отсюда кажется, что волнам нет конца и края, но я-то знаю: где-то есть другой берег. Где-то вдали. — Я умокаю, потом шепчу: — Все имеет свой конец. — Меня захлестывают эмоции, как будто накатывает волна, но я продолжаю: — И я знаю, что на том берегу есть огромный прекрасный мир, полный звуков и красок, о которых я только могу мечтать. Возможно, в нем живет такая же, как я, смотрит сейчас в нашу сторону и гадает о том, что же у нас происходит, и страстно желает увидеть, каково здесь. Но наши миры слишком далеки друг от друга. — Я вновь пристально вглядываюсь вдаль с севера на юг, вбирая в себя все величие картины.

Я понимаю, что топчусь на месте, но это несоизмеримо лучше, чем сразу же переходить к той части разговора, когда я должна ему все рассказать, после чего, побоявшись находиться рядом с бомбой замедленного действия, он отменит наше свидание и уйдет.

Тэннер сохраняет молчание. Но когда я уже начинаю опасаться, что он утратил интерес, он произносит:

— Энн, что бы ты ни хотела мне сказать… просто скажи это. Все не может быть настолько плохо.

Я попросту смеюсь над его словами! Это не просто плохо — хуже придумать невозможно. Пальцем я рисую на песке между нами сердце. Медленно проводя пальцем по рисунку, я наконец подхожу к самому главному:

— Последний раз я плавала, когда участвовала в соревнованиях. Я побеждала. У меня случился приступ, прямо там, в воде. — Я опять очерчиваю пальцем сердце. — Тонуть, скажу тебе, — дерьмово.

— Ничего себе!

Как трудно говорить… Приходится замолчать, чтобы проглотить ком.

— Все было как в тумане, но я помню, что была не в силах себе помочь, потому что не могла контролировать свое тело. Я пошла на дно бассейна. Была на сто процентов уверена, что умерла. На самом деле я все-таки умерла, формально говоря, но меня реанимировали и отвезли в больницу.

— Бог мой! Все обошлось?

Продолжая водить пальцем по нарисованному сердцу, делая его все больше и больше, я качаю головой:

— Меня обследовали и… обнаружили кое-что неприятное. Дыру, если говорить прямо. Не очень большую, но приличную. Как мне кажется, дырка в сердце не обязательно должна быть большой, чтобы стать огромной проблемой. — Я не в силах на него смотреть. Не хочу. Вместо этого я прислушиваюсь к предательским сигналам, которые ожидаю услышать, — онемение от ужаса, резкий вздох или патетическое «мне так жаль», — или к чему-то еще, что продемонстрирует его сочувствие моему немощному состоянию. Несколько секунд я сижу не шелохнувшись, но Тэннер продолжает молчать. Я тыкаю в песок прямо посередине, делая в своем рисунке дыру. — Его попытались починить, — наконец произношу я. — Но не вышло.

— Что это значит?

Теперь я перечеркиваю сердце крест-накрест.

— Это означает, что мне нужно новое сердце. Я стою в очереди на пересадку. Родители привезли меня на лето сюда, чтобы отвлечь, пока мы ждем донора. Врачи говорят, что мне необходимо сделать пересадку в ближайшие пару месяцев или случится ужасное.

— Ты хочешь сказать…

Я понимаю, о чем он спрашивает, и именно этого вопроса мое самообладание выдержать не в силах. По щекам начинают бежать слезы — как будто я оплакиваю все то, чего у меня может и не быть, и просто от стыда, что мне так себя жалко. Я киваю, но все равно не поднимаю на него глаз. Наступает момент, когда я уверена, что он найдет вежливый предлог откланяться, несмотря на испытываемую ко мне симпатию. Кто знает, может быть, он даже остановится у дома на обратном пути и пригласит на свидание Бри. В конце концов, моя сестра цела и невредима, а у меня дырка в сердце.

Через секунду Тэннер берет меня за руку.

— Будь оптимисткой, — мягко говорит он, — ты же в очереди на пересадку.

Что-то в его тоне заставляет меня смеяться даже сквозь слезы.

— Да уж. Повезло.

— Нет. Я серьезно. — Он машет в сторону горизонта. — Только взгляни туда, Энн. Сейчас между тобой и тем берегом бескрайний океан, но это не означает, что ты в итоге не сможешь встретить девушку, которая на том берегу смотрит на нас. Как только станешь в списке первой — ты на вершине мира.

Меня смешит его серьезность, но смех сквозь слезы превращается в фырканье.

— И каковы ее размеры?

Тэннер прищуривается, серьезно машет рукой в сторону океана.

— Как у самой глубокой впадины в этом синем океане, — произносит он смешным низким голосом.

Теперь я смеюсь искренне. Что-то в его шутке помогает мне успокоить слезы.

— Скорее, это похоже на глубокие зыбучие пески: кажется, будто тебя затягивает с головой. С каких пор ты стал таким поэтом?

Он продолжает низким голосом:

— Только когда пытаюсь произвести впечатление на по-настоящему клёвую девчонку. — На секунду он умолкает, а потом на пол-октавы ниже: — Работает?

Мой смех резко обрывается. Он сказал это смешно, но я вижу, что это совсем не шутка.

— Ты слышал, что я тебе рассказала, Тэннер? Мне нужно новое сердце. Очень скоро. И ты все еще хочешь произвести на меня впечатление?

Он отвечает своим обычным голосом:

— Не произвел?

Я пожимаю плечами.

— Я просто… Произвел. Я поражена, что ты еще не ушел.

— Ушел? С чего это?

— Господи, не знаю. Больное сердце — достаточно весомая причина. Неужели не понятно? Прямо сейчас, в эту самую минуту, у меня может случиться сердечный приступ, я могу умереть. Неужели тебя это не пугает?

— А тебя пугает?

— Да!

Он смотрит на часы, потом отворачивается, опять смотрит на часы.

— Что ж, минута прошла, а ты все еще здесь.

— И?..

— Ты же не умерла.

— Но могла бы. Если не в эту минуту, то в следующую или через одну, может быть, завтра или послезавтра.

— А может быть, и не умрешь, потому что стоишь в очереди.

Я не нахожу, что на это ответить.

— Значит, после того как ты узнал обо мне правду, ты все еще хочешь пригласить меня на свидание?

— А с чего бы я передумал?

Я улыбаюсь ему, любуясь его вьющимися волосами и теплой улыбкой. По телу пробегает дрожь. Неожиданно я чувствую волнение, замешательство и глубокое-глубокое потрясение. Я вытираю перечеркнутое сердце на песке и быстро рисую новое, побольше первого, без дыры посередине. Встаю.

— Не знаю, — шепчу я. — Но я рада.

Рада? Неужели я только что сказала «рада»? Боже мой, «рада» — даже отчасти не может описать то, что я сейчас чувствую. Я настолько счастлива, что готова его расцеловать — если честно, и поцеловала бы, но боюсь, что могут увидеть родители. Вместо поцелуя с широченной улыбкой на лице я беру его за руку — влажную ладонь, и мы шагаем назад к дому, где Тэннер подтверждает родителям, что я рассказала ему правду, всю правду и ничего, кроме правды. Да храни нас Господь.

Перед уходом Тэннера папа отводит гостя в сторону для «мужского» разговора. Они собирались общаться с глазу на глаз, но я слышу каждое слово даже с противоположного угла комнаты.

— Я просто хочу удостовериться, что мы поняли друг друга, — говорит папа. — Я не в восторге от того, что ты увиваешься вокруг Энн, но видеть ее такой счастливой… приятно.

— Да. Приятно.

— Да… пока.

— Пока?

Папа кивает.

— Я хочу сказать: не разрушай это. Не обижай ее. Если думаешь, что можно немного с ней поразвлечься, а потом разбить ей сердце, — уходи прямо сейчас.

— Папа! — кричу я из противоположного конца комнаты.

Он поднимает руку:

— Секундочку. Я почти закончил.

— Не волнуйтесь, — успокаивает Тэннер. — Подобного не случится.

— Обещаешь?

— Да.

— В таком случае хорошо. Я настаиваю на выполнении обещания. Я адвокат, не забывай, а мы с тобой только что заключили устный договор. Не подведи меня.

Больше я не выдерживаю. Быстро пересекаю комнату и бросаюсь на выручку Тэннера.

— Хватит юридических бесед, папа. Ты в отпуске, забыл? — Поворачиваюсь к Тэннеру: — Прости… за все. — Киваю в сторону отца, который в очередной раз нацепил на лицо дурацкое сердитое выражение. Мне кажется, что он намеренно пытается вызвать неприятие, но не получается. — В любом случае спасибо за сегодняшний вечер. Знаю, тебе уже пора, но я с нетерпением буду ждать среды.

— Я тоже, — отвечает он. — Тогда до встречи.

Знаю, что это немного похоже на слежку, но я смотрю ему вслед через окно, пока он не скрывается из виду. Потом несусь наверх и все в мельчайших подробностях записываю в дневнике. Многие дни за прошедшие пару лет я забывала очень быстро, но это день я запомню на всю жизнь!

«Дорогой дневник!

Знаешь, какое чувство испытываешь, когда падаешь, когда желудок подкатывается к горлу, когда начинаешь паниковать и думаешь, что вот-вот умрешь? Я всегда ненавидела это ощущение. Тем не менее прямо сейчас я лечу вниз — быстро-быстро — и совершенно не имею ничего против. Не знаю, когда ударюсь оземь, но сейчас я просто наслаждаюсь полетом. Множество раз я сомневалась, что когда-нибудь это скажу, но теперь мне хочется кричать об этом с крыши: МНЕ КАЖЕТСЯ, Я ВЛЮБИЛАСЬ!»

Глава 29

Кейд

— Эй, Энн! Мама хочет, чтобы мы спустились вниз.

Сестра лежит на кровати и что-то пишет в своем дневнике. Поднимает голову, улыбается все той же глупой улыбкой, которая не сходила с ее лица в тот день, когда она познакомилась с Тэннером.

— Я занята.

— Нет, мама велела спуститься немедленно. Папа только-только пошел в душ.

— В восемь часов вечера?

— Да. Он сказал, что ему необходимо остыть после общения с твоим женихом.

Обычно Энн орала на меня, когда я говорил «жених», но в это раз она повторяет это слова, как будто примеряя.

— «Жених». Он мне не жених, но мне нравится, как это звучит.

— Спускайся. Мама ждет.

— Хорошо.

Она идет за мной в гостиную, где нас уже ждут Бри с мамой.

— Принесли свои блокноты? — спрашивает мама.

— А нужно было? — удивляется Энн.

— Я хотела подсчитать очки, пока ваш отец в душе.

Энн закатывает глаза, шагает назад по лестнице, потом опять довольно быстро спускается.

— А нужно ли вообще подсчитывать? — спрашивает она, стоя на последней ступеньке. Она открывает блокнот на последних записях. — Мне кажется, все и так знают, кто опять выиграл.

— Уж точно не ты, — уверяет Бри. — Ты настолько была занята своим Тэннером, что на остальное времени у тебя не осталось.

— Да, — легко соглашается Энн. — Была занята… в отличие от тебя. Прости, сестричка.

Лицо Бри становится пунцовым, но она ничего не отвечает. Только глубоко вздыхает, открывая свой блокнот.

— Еще одно очко мне за то, что глаз тебе не выбила.

— Девочки! — одергивает мама, чуть повышая голос. — Полегче. До сегодняшнего вечера вы всю неделю действительно вели себя отлично. Неужели сами не заметили? Я уже даже не припомню, когда вы так хорошо друг к другу относились. Не стоит все портить в одночасье.

Энн продолжает улыбаться, но сейчас ее улыбка не кажется такой противной.

— Мама права. Извини, Бри. Я повела себя недостойно.

Я громко вздыхаю, чтобы привлечь внимание окружающих.

— Мы можем наконец-то выяснить, у кого сколько очков?

Бри усмехается:

— А чего это ты так беспокоишься? У тебя шансы выиграть минимальны.

— Да неужели? — восклицаю я, поднимая вверх блокнот. — У меня восемьдесят девять очков. А у тебя?

Бри взглядом водит по странице, подсчитывая очки. Наконец выдает:

— Быть такого не может! Ты смухлевал!

— Нет.

— Нет, смухлевал. У меня только пятьдесят три очка. Ты не мог на столько очков меня опередить.

— Серьезно? А сколько шоколадных чипсов ты обнаружила на своей подушке на этой неделе?

— Штук двадцать.

— Вот видишь!

— Нельзя… Мама, неужели можно засчитывать себе по одному очку за каждый шоколадный чипс? Я их даже есть не хотела!

— Считается само желание сделать приятное, — говорит Энн. — Мне показалось это милым. Кейд, спасибо за чипсы. Ты заслуживаешь каждое очко, которое себе записал.

Я смотрю на Бри. Она опять пунцовая и не сводит взгляда с Энн.

— Дайте догадаюсь… Ты согласна засчитать ему все эти очки, потому что все равно у тебя больше. Я права?

Энн качает головой и отвечает:

— Если бы. Он обошел меня — не догнать. Кстати, у тебя тоже больше, чем у меня. Я насчитала всего сорок девять. Похоже, я действительно на этой неделе увлеклась Тэннером. — После паузы: — Но обещаю, на следующей неделе я возьмусь за дело, поэтому берегитесь!

Бри, кажется, успокоилась.

— Я на самом деле тебя обошла?

— На самом деле. Но ты проиграла Кейду, поэтому это не важно.

— Для меня важно, — возражает она. — Это доказывает, что у тебя можно выиграть. — Бри поворачивается и смотрит мне прямо в глаза: — Осталось заставить тебя вести честный подсчет — и у меня эта игра в кармане.

Мне наплевать на то, что она говорит, я абсолютно честно заработал каждое свое очко.

— Серьезно? Тогда я…

— Т-с-с-с! — мама прикладывает палец к губам.

— Что? — удивляюсь я.

Тут из душа доносится папин голос:

— Эмили, ты не могла бы принести мне из сушки чистое полотенце? Здесь все закончились.

— Убрали блокноты, — шепчет мама. — Он вот-вот выйдет. Кейд, на этой неделе молодец. Так держать, ребята.

Бри с Энн направляются наверх, в свою комнату. Мама идет к шкафу с бельем за чистым полотенцем. Когда она вновь проходит через гостиную, я останавливаю ее вопросом:

— Как думаешь, папа будет играть с нами в «Шаги навстречу»?

— Молись об этом, Кейд, — искренне отвечает она. — Я сама молюсь.

Ночью, когда свет в гостиной потушен, я вылезаю из спального мешка, становлюсь на колени у дивана.

— Дорогой Боженька, — шепчу я в темноте, — мама велела мне молиться, вот я и молюсь. Мне просто хотелось сказать, что… что мой папа не неудачник. Поэтому, если в этой игре нет проигравших, пожалуйста, пусть он тоже захочет в нее сыграть. — Я замолкаю, не зная, что еще захочет Господь услышать. В конце концов заканчиваю простым: — Это все, наверное. Аминь.

Глава 30

Делл

Обычно я боюсь понедельников, потому что мне кажется, что в этот день все пойдет наперекосяк. И хотя рабочая неделя только началась, всегда такое чувство, что я постоянно опаздываю.

Однако в этот понедельник я уверен, что все будет иначе. Я в отпуске, а это означает, что мне не нужно будет сталкиваться лицом к лицу с корпоративными невеждами, которые обычно отнимают все утро понедельника, когда я делаю рывок на старте перед новым контрактом. Но в то же время везение это сомнительное, поскольку теперь мне приходится иметь дело с одной девочкой-подростком, которая, едва встав с постели, парит над землей от счастья. Не сходящая с лица улыбка за завтраком только подтверждает, что она до сих пор переживает — смакует — свой вчерашний успех у некого юноши.

Я не очень-то обрадован сложившейся ситуацией, потому что знаю, чем это все закончится, но приятно видеть, как она хоть чему-то радуется. Именно сейчас ей просто необходимо чему-нибудь радоваться. Я только жалею, что причина этой радости — молодой мужчина, которым управляют гормоны.

Я пытаюсь с ней поговорить за завтраком, но мысли ее витают где-то далеко. Чтобы удостовериться, что она ничего не замечает вокруг, я, как бы между прочим, говорю ей, что она похожа на корову. Нет, я не желаю показаться грубым, просто проверяю ее реакцию.

— Я люблю коров, — мечтательно отвечает она, глядя в окошко на океан.

После завтрака она обнимает меня и говорит:

— Твоя дочь-корова хочет взять Моржа прокатиться, чтобы попрактиковаться в вождении.

Я знаю, что не должен разрешать. Я собираюсь ответить отказом. Но потом она смотрит на меня своими грустными коровьими глазами, и я не в силах разрушить то состояние счастья, в котором она сейчас пребывает. И соглашаюсь я только потому, что Морж — это настоящий танк на колесах. На любой другой машине, клянусь, не разрешил бы. Клянусь.

Эмили остается дома, чтобы разобрать хлам на чердаке, а мы с Бри и Кейдом оправляемся в Сисайд, километрах в двадцати от нашего дома. Дети надеются, что смогут убедить меня сыграть в расположенном там огромном зале игровых автоматов. О видеоиграх не может быть и речи, но я расщедриваюсь на коробку со свежими солеными ирисками на обратном пути, большая часть которых съедается еще до того, как мы въезжаем в Кэннон Бич и проносимся по центру города.

За восемь кварталов от дома Бри ни с того ни с сего громко охает, все удивленно на нее смотрят. С набитым ирисками ртом она восклицает:

— Это что… — Когда мы все поворачиваемся в ту сторону, куда указывает Бри, она восклицает: — Да, это он! Тэннер!

Только Тэннер не один.

Хуже всего, что невысокая блондинка, которая висит у него на руке, не просто симпатичная, она настоящая красотка.

Вот и приехали! Утро понедельника!

Энн не сводит с парочки глаз, машину ведет вправо, мы едва ли не задеваем тротуар.

— Не останавливайся, — решительно говорю я, перехватывая рулевое колесо, чтобы мы никуда не врезались. — Из-за этого не стоит разбиваться.

Пока Энн берет себя в руки, я не свожу глаз с Тэннера. Насколько я вижу, Тэннер нас не замечает. Он находится в своем маленьком мирке, разговаривает, смеется с девушкой, как будто ему нет дела до остального мира.

Я так и знал! Ох уж этот мерзкий сукин сын…

Энн, вместо того чтоб аккуратно свернуть к дому, до последней секунды не останавливается, несмотря на все мои усилия нажать ногой воображаемый тормоз. Из-за резкой остановки всех швыряет вперед. Полсекунды уходит у Энн на то, чтобы выключить двигатель, но ключи она оставляет в замке зажигания, а сама рывком открывает дверцу и бежит в дом. Когда она проносится перед капотом Моржа, я успеваю разглядеть ее лицо… мокрое от слез.

— Просто отлично, — бормочет с заднего сиденья Кейд, — лето удалось.

— Удалось, ничего не скажешь, — горюет Бри.

— Давайте подумаем об Энн, — говорю я детям.

Несколько минут все сидят молча; никто не знает, как отреагировать на увиденное. Через какое-то время я рискую спросить Бри, что она думает по этому поводу, потому что по ее лицу вижу, что это нечто серьезное.

— По-моему, дело дрянь, — отвечает она. — Ты же видел ее. Она всего на чуть-чуть выше меня! — Бри громко пыхтит, а потом добавляет: — Так глупо.

Кейд смеется ей прямо в лицо:

— Ага! Ты хотела бы сама висеть у него на руке!

Она отвечает, глядя на Кейда испепеляющим взглядом:

— Помолчи, идиот. Ты ничего не знаешь.

— Я знаю, что тебе нравится Тэннер.

— Заткнись! Пап, скажи, чтоб он заткнулся! А еще лучше выпустите меня из машины. Хочу прогуляться по пляжу.

— Конечно, Бри. Только… только с пляжа не уходи, хорошо?

Она молчит, но я все равно ее выпускаю. Даже не потрудившись заглянуть домой, Бри заворачивает за ближайший угол дома и прямиком по высокой траве шагает на пляж, а потом исчезает из виду.

— Сегодня трудный день, да, папа? — говорит Кейд после минуты молчания.

— Наверное, — вздыхаю я. — Сегодня же понедельник.

Глава 31

Бри

Ненавижу, когда мой младший брат прав.

Он сказал, что я мечтаю о том, чтобы вместо той блондинки Тэннер обнимал меня… Что ж… он прав. Когда мы увидели их, я только подумала о том, что, если бы была на год-два старше, возможно, Тэннер вместо Энн обратил бы внимание на меня. И поскольку у меня со здоровьем проблем нет, может быть, что-то и получилось бы.

Мне почти так же противно быть младшей сестрой, как осознавать, что мой младший брат прав!

Не знаю, почему мне захотелось прогуляться — наверное, чтобы немного выпустить пар. Кажется, работает, потому что чем дальше на север я захожу, тем больше думаю об Энн, о том, о чем она сейчас думает. Держу пари, она все глаза выплакала, что, честно признаться, очень-очень плохо. Что бы я ни думала о том, что больше подхожу Тэннеру — если бы он только дал мне шанс! — она явно не заслуживает такого отношения с его стороны.

Я уже минут тридцать брожу по песку, и ноги мои очень устали, но я пока не готова вернуться. Я нахожу отличное местечко на огромном куске древесины, который прибило к берегу, и присаживаюсь отдохнуть. Недалеко молодая семья — мама, папа и две маленькие девочки, лет семи и трех — разводит на пляже костер, собираясь готовить еду. Младшая, кажется, в восторге от всего, что делает ее старшая сестра. Когда старшая изучает пустой панцирь дохлого краба, младшая сестра присаживается на корточки и выхватывает его из рук старшей, чтобы получше рассмотреть. А когда старшая поднимает ветку и бросает ее в пылающий костер, ее примеру следует и младшая, после чего на обеих строго прикрикивает отец.

— Но я уже большая, могу помочь развести костер, — заявляет старшая, голос ее уносит ветер.

— Может быть, — отвечает папа. — Но твоя задача — подавать хороший пример Мисси, а сейчас это означает, что тебе следует держаться подальше от огня, пока не будут готовы хот-доги.

Девчушка минуту молчит, а потом заявляет:

— Папа, я устала быть старшей сестрой. Когда Мисси рядом, я не могу веселиться. И мне совсем не нравится, что она все за мной повторяет.

Папа смеется, поддувает костер, потом обнимает старшую дочь и что-то тихонько говорит ей на ухо.

Мне кажется, я знаю, что он ей говорит, хотя не слышу ни слова. Это же мне говорил папа, когда я жаловалась на Кейда.

Он все за тобой повторяет, потому что берет с тебя пример. Он просто хочет быть таким, как ты. Именно поэтому тебе так важно помогать ему и служить хорошим примером.

Я вижу, что девочка обдумывает папины слова. Наконец, против своего желания, она поворачивается к сестре, берет ее за руку и говорит:

— Пойдем, Мисси. Я покажу тебе, как строить замок из песка, пока папа разводит костер.

Не знаю почему, но, когда вижу, как эта парочка бредет к полосе мокрого песка, мои глаза начинают наполняться слезами. Я отчетливо помню, как Энн учила меня строить замок из песка. Еще я помню, как она учила меня кататься на велосипеде, писать мое имя, завивать волосы, красить ногти и миллион других вещей, делать которые она мне помогала.

Сейчас все изменилось, но я помню те времена, когда хотела быть похожей на Энн. Я тоже ходила за ней «хвостиком», повторяла все, что она делала, и частенько брала ее игрушки, потому что они казались мне круче моих собственных. А Энн, как и эта старшая сестричка, которая уходила сейчас от меня по пляжу, все сносила. Иногда это означало, что она не могла делать то, что хотела, потому что заботилась обо мне.

Девочки строят замок из песка, но старшая постоянно поднимает голову и наблюдает за тем, как папа ворошит костер. По ее глазам я вижу, как ей хочется быть рядом с ним, заниматься «взрослыми» делами, например класть веточки в костер, но она покорно остается рядом с младшей сестрой.

Меня охватывает чувство вины. Как часто за все эти годы Энн пропускала то, чем хотела бы заняться, потому что исполняла роль старшей сестры?

— Что ж, хватит, — шепчу я себе. — Энн заслуживает того, чтобы немножко поиграть с огнем.

Пока горит ее костер…

В поле моего зрения попадает наш дом, и в голове формируется мысль, которая сможет обернуть всю игру в мою пользу. На самом деле даже две идеи. Одна — для Энн, другая — для Кейда.

— Вот оно! — вслух восклицаю я.

Я точно выиграю эту игру!

У меня руки чешутся начать воплощать свой план, поэтому я ускоряю шаг. Когда подхожу к дому, Кейд с папой на террасе жарят гамбургеры.

Папа отсылает Кейда в дом и предлагает мне сесть за столик.

— Я в чем-то провинилась? — спрашиваю я.

— Нет. Я просто хочу поговорить. Вся эта история с Тэннером… Похоже, ты расстроилась, что он не… так сказать, не на тебя обратил внимание, а на эту девушку.

— Это неправда, — отвечаю я, ощетинившись, хотя это чистая правда.

— Ты уверена? Потому что складывается впечатление, что ты тоже запала на Тэннера.

— Почему все только об этом и говорят? — Потому что так оно и есть, но это к делу не относится.

— Значит, ты не обиделась, когда Тэннер пригласил Энн на свидание? Совершенно естественно, что ты ревнуешь. В конце концов, ты приближаешься к тому возрасту, когда, говоря с точки зрения гормонов…

— Хватит!

Он поднимает руку, показывая, что отступает:

— Хорошо, успокойся. Я все понял. Скользкая тема. Но можно еще один вопрос?

Я скрещиваю руки на груди и жду продолжения.

— Я понимаю, что слишком опекаю вас, но только потому, что люблю вас, девочки. Я не хочу, чтобы кому-то из вас было больно. Этот парень разгуливает с другой девушкой, после того как заставил Энн поверить, что испытывает к ней интерес… И я хочу услышать, что ты думаешь о нем. А еще надеюсь, что у тебя хватит здравого смысла не стать следующей в этом списке.

Я ощущаю, как пылают мои щеки, и не потому, что я сижу рядом с грилем.

— Ума у меня хватит, папа. Но я подумала, что, возможно, ему не очень нравится та девушка, и, если я с ним поговорю, он поймет, что…

— Тихо-тихо! Не части. Бри, тебе всего тринадцать. Не забывай об этом. Он старшеклассник, ты же учишься еще в средней школе. — Он замолкает. — Кроме того, он уже показал, что ему нельзя доверять.

— Откуда ты знаешь?

— Значит, он все равно тебе нравится?

Я на секунду отвожу взгляд, закатываю глаза.

— Я этого не говорила. И к-с-ти, я мало общалась с Тэннером, чтобы узнать, какой же он на самом деле. И я прекрасно знаю, кто ему нравится.

Папа от досады вскидывает руки:

— Отлично.

— Подожди, я просто могла бы с ним поговорить и узнать…

— Мой ответ «нет». Ни в коем случае. Ни за что. Неужели ты не видишь, что этому парню больше нельзя доверять…

В заднюю дверь выглядывает мама:

— Делл, т-с-с-с! Простите, что вмешиваюсь, но один юноша у парадного спрашивает Энн.

Папа бросает на меня раздосадованный взгляд.

— Ну ты подумай! Помяни черта… он тут как тут. — Отец поворачивается к маме: — Что ты ему сказала?

— Я решила, что ты сам уладишь этот вопрос, поэтому велела ему подождать на крыльце.

— Энн знает, что он пришел?

— Ага. Она опять плачет.

Папа вздыхает:

— Ладно. Я сам об этом позабочусь.

Я иду за родителями в гостиную. Мы с мамой держимся чуть позади, папа направляется к двери.

— Здравствуйте, — приветствует Тэннер. — Энн дома?

— Дома.

— Она… спустится? Я хотел ей сказать, что надеть на свидание.

— Неужели ты думаешь, что она все еще куда-то с тобой пойдет?

Тэннер сбит с толку.

— А почему бы нет?

— Я думаю, ты сам знаешь ответ. — Папа ведет переговоры дипломатично, насколько это возможно.

— Прошу прощения?..

— Сомневаюсь.

— Что-что?

Папа подходит ближе к двери, загораживая гостя. Но мы продолжаем все отлично слышать.

— Послушай, скажу предельно ясно. Вчера мы с тобой заключили устный договор, что ты не станешь лишний раз расстраивать Энн. А ты не просто ее обидел, ты разбил ей сердце. А ее сердце этого не выдержит. Да, Энн дома, но не хочет тебя видеть. Пожалуйста, оставь ее в покое. Бри, кстати, тоже, если у тебя были планы. Считай, что тебе официально отказано от дома.

— Но я не…

— Прощай, Тэннер. — И папа закрывает дверь, не давая возможности Тэннеру что-то сказать.

Я вновь чувствую, как горят щеки.

— Это было грубо.

— Милая, ничуть не грубо. Поверь мне, я сдерживался.

Мама смотрит в окно.

— Он уходит? — спрашиваю я.

Она кивает. Я подхожу к маме и смотрю на оцепеневшую спину удаляющегося Тэннера. Время от времени он останавливается, оглядывается на дом и продолжает идти.

— Уф, избавились! — бормочет папа и возвращается назад к своим бутербродам.

— Мое сердце тоже разбито, — почти неслышно говорит мама.

— Из-за чего? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами:

— Я просто хотела, чтобы на долю Энн выпало хотя бы немного счастья. Жаль, что я здесь бессильна.

— Да, — шепчу я, когда Тэннер заворачивает за угол и исчезает из вида. — Я тоже.

Глава 32

Эмили

Когда стали выдаваться свободные минутки, моей настоящей страстью стало чтение. Я проглатывала по меньшей мере по два романа каждую неделю, частенько зачитывалась до поздней ночи, желая узнать, что же произойдет в жизни главных героев, исполнятся ли их мечты, следила за любовными перипетиями. А потом пошла ко дну моя собственная дочь, ее вернули к жизни, и как приговор прозвучал диагноз: неизлечимая болезнь сердца. Нависшая угроза смерти. Какое-то время после всего этого я была слишком потрясена, чтобы читать. Позже с головой погрузилась в медицинские журналы, стремясь как можно больше узнать о состоянии здоровья Энн, выискивая крупицы информации, которые могли бы помочь врачам в ее лечении.

Но ничего из того, что я находила, не помогло.

В последнее время, когда впереди маячит пересадка, а существование нашего брака находится под большим сомнением, читать совсем не тянуло. Конечно, чтение книг помогло бы отвлечься от действительности, но мне сейчас больше хотелось бы окунуться в настоящую жизнь, а не затеряться в чьих-то фантазиях.

Когда я обнаружила на чердаке бабушкины дневники, страсть к чтению охватила меня с невиданной доселе силой.

Я закрываю очередной, прочитанный до середины, том и глубоко, протяжно вздыхаю в унисон своим мыслям.

— С тобой все в порядке?

Слова Делла напугали меня. Уже очень поздно, а я понятия не имела, что он еще не спит. Надеюсь, не я помешала ему своим чтением.

— Со мной все в порядке, — шепчу я. — Прости, что разбудила.

— Ты тут ни при чем. Все дело во мне. Мысли путаются, не дают уснуть.

— Об Энн и Тэннере?

— Да, и о них тоже. Но в основном…

С тех пор как вчера утром приехал Делл, настроенный решительно все исправить, мы ни на шаг не продвинулись в этом направлении. Между криками на Энн за то, что связалась с парнем, и обвинениями в мой адрес за то, что это допустила, а потом необходимостью расхлебывать последствия, когда с Тэннером все оказалось именно так плохо, как он и предсказывал, у Делла совсем на оставалось времени сосредоточиться на нас.

Пожалуйста, Господи, пусть он не спит из-за этого… и помоги нам найти способ все исправить.

— В основном?..

Делл приподнимается на локте, чтобы видеть меня поверх разделяющей нас прикроватной тумбочки.

— Знаешь… недвижимость сейчас в цене. Как думаешь, сколько мы сможем получить за этот дом?

Я могла бы закричать… или заплакать. А может быть, и то и другое.

— Ты из-за этого не спишь?

Делл сухо смеется:

— Шучу-шучу.

— Ты чудовище.

— Ты права, так и есть. Я просто пытаюсь не вешать нос.

Я сажусь в кровати, чтобы лучше его видеть.

— Делл, пожалуйста, брось свои шуточки. Отношения между нами сейчас вряд ли вызывают смех.

Он тоже садится, опирается на изголовье кровати.

— Знаю. Прости. Я просто… не знаю, как начать.

А я знаю… надеюсь.

Опускаю взгляд на лежащий на коленях дневник.

— А давай начнем с чего-нибудь самого простого?

— Например?

— С вопроса. Если я задам тебе вопрос, ты ответишь мне честно? Хочу услышать правду.

Он кивает:

— Это я могу. — Не сводя с меня взгляда, он ожидает продолжения.

— Вопрос на самом деле очень простой, в продолжение нашего разговора по телефону.

— Я весь внимание.

— Хорошо. Делл… Ты меня любишь?

— Это и есть вопрос?

— Для начала.

— Люблю, — серьезно отвечает он. Я слышу в его голосе искренность и понимаю, что он не шутит.

— Отлично. Я тоже.

— Ты тоже себя любишь?

— Шутки в сторону, забыл?

— Прости, больше не буду. Еще вопросы есть?

Я вздыхаю и киваю одновременно.

— Следующий посложнее. Как ты меня любишь?

Он на секунду задумывается, потом отвечает:

— Конечно, меня к тебе тянет. Я ценю все то, что ты делаешь ради нашей семьи. Мне нравится, что ты всегда заботишься о нас и помогаешь нашим детям. И хотя в последнее время мы нечасто улыбаемся, мне очень нравится твоя улыбка. И твой сдержанный юмор — когда ты бываешь в настроении — заставляет меня лопаться от смеха.

— Все перечисленное — причины, почему ты меня любишь или что тебе во мне нравится. А я спросила: как ты меня любишь?

— Как?

— Да, как?

Еще более продолжительное раздумье.

— Ну… я каждый день хожу на работу, чтобы заработать для нас денег.

— Я это ценю. Значит, если ты больше не будешь меня любить — скажем, случится непоправимое и мы разведемся, — ты до конца жизни не будешь ходить на работу?

— Нет, конечно, буду.

— Тогда это не то, что ты делаешь исключительно из любви ко мне. Поэтому я задам вопрос еще раз: как ты меня любишь? Что ты делаешь, чтобы показать мне свою любовь?

— Ну, я…

Не хочу его перебивать, но молчание затягивается, и это, наверное, к лучшему.

— Давай помогу. Мне кажется, отчасти наша проблема в том, что ты говоришь, что любишь меня, я повторяю то же самое, но часто словами дело и заканчивается. Мы любим друг друга. Но не умеем любить.

Он немного опускает плечи:

— Ты об этом говорила на прошлой неделе. Существительное и глагол, верно?

Я киваю.

— И что нам делать?

Я вздыхаю еще раз. Мы подходим к тому моменту, когда он либо подыграет… либо нет.

— Ты помнишь первый год нашего брака, когда мы по вечерам играли в «Эрудит»?

— Разве я могу забыть? Ты как никто умеешь придумывать по три слова сразу. В девяти случаях из десяти ты выигрывала.

— А зачем ты продолжал играть?

Он начинает юлить:

— Потому что терпеть не могу проигрывать. А мои постоянные проигрыши делали вкус победы еще слаще.

— Ты боец, Делл. Мы оба такие. Эта черта мне всегда в тебе нравилась. Именно поэтому…

Он недоуменно приподнял брови:

— Я теряю нить разговора.

Я уже собираюсь ответить, как в голову приходит очередной вопрос:

— Ты хочешь выиграть?

— Во что выиграть?

Я улыбаюсь:

— Сам выбирай. Хочешь победить в нашем браке? Хочешь, чтобы мы оба победили? Хочешь выиграть у меня? — Я замолкаю, смотрю прямо на него. — Хочешь выиграть меня?

— Значит, ты и есть приз? — интересуется он с игривой улыбкой. Как давно я ее не видела, как соскучилась.

— Угу.

— В таком случае да, я хочу выиграть все, о чем ты говорила. Тебя я точно потерять не хочу.

— Отлично, я тоже хочу выиграть, именно поэтому и хочу предложить тебе сыграть.

— В «Эрудит»?

— Нет. Не в «Эрудит».

— А во что?

Я показываю журнал, который читала:

— В игру «Шаги навстречу».

Еще до того, как звучит его ответ, я вижу: он настроен скептически.

— Эта игра упоминается в письме твоего деда? Того, что Кейд нашел в жестяной банке?

— Да.

— Эмили, послушай, я всерьез настроен улучшить наши отношения. Хочу над этим поработать. Но… это же игра! Я думал, нам необходим совет опытного психолога.

— Быть может, и нужен, но, по-моему, игра — хорошее начало. Это не просто игра, Делл. Скорее, мотивация… научить нас любить. Как глагол. Возможно, это прозвучит странно, но после того, как прочла бабушкин дневник, я решила, что и с нами это сработает — нужно только попытаться.

Его взгляд остается скептическим.

— Ты серьезно так думаешь, да?

Я киваю, встаю и машу, чтобы он следовал за мной.

— Иди сюда, кое-что тебе покажу. — Я выхожу из спальни, веду его на кухню, где на стенке холодильника мы еженедельно вывешиваем результаты детей. У Энн и Кейда стоит по одному очку. Я указываю на холодильник и спрашиваю, знает ли он, что это такое?

Он пожимает плечами:

— График дежурств?

— Дежурств? Ты шутишь?

— Не знаю, может быть, здесь отмечено количество работ, которые выполнил каждый.

Мне смешно от его слов.

— Твои дети лентяи, но не настолько. — Я умолкаю, потом добавляю уже серьезнее: — Помнишь «обнаженку», которую мы нашли в бабушкиной комнате? Помнишь ящик, доверху набитый блокнотами с подсчетами? Это часть системы, по которой наши дети подсчитывают очки. Мы уже две недели играем в «Шаги навстречу».

— Серьезно?

— Угу. И знаешь что? Я заметила, что они действительно начали меняться. Конечно, они по-прежнему остаются детьми. Но ссоры по мелочам прекратились, и они уже научились прикусывать языки, когда другой делает что-то, что им не по нраву. И хочешь — верь, хочешь — нет, они на самом деле ищут, как бы незаметно сделать друг другу приятное.

Наконец-то у него просыпается какой-то интерес.

— Например?

— Например, вчера утром я велела Кейду убрать спальный мешок, но, проходя мимо гостиной, увидела, что мешок убрала Энн, пока Кейд был в душе. Потом она поднялась наверх и записала себе очко. А Кейд на прошлой неделе по меньшей мере четыре раза спрашивал, не найдется ли у меня лишней шоколадки, потому что хотел положить сестрам на подушку. В конце концов шоколад закончился, а он все ходил и канючил, пока не обнаружил в кладовой кусок кондитерского шоколада. Мне кажется, он засчитывает себе очко за каждый кусочек шоколада, которым угощает сестер, но, по крайней мере, ему нравится угощать девочек.

Делл негромко смеется:

— А Бри? Она тоже играет?

— Вроде играет, — отвечаю я, качая головой из стороны в сторону. — Но ее стратегия мне не известна. Как сам видишь, пока она ни разу не выиграла. Но постоянно уверяет, что у нее есть план. Конечно, нельзя не учитывать, что она более темпераментна, но даже у нее, я заметила, изменилось отношение к Энн и Кейду. Может быть, она и не выигрывает, по крайней мере, по очкам, но она стремится — а это и есть цель игры.

Несколько секунд он разглядывает таблицу на холодильнике, потом поднимает голову:

— А если мы начнем играть, что будет на кону?

— Как и у моих дедушки с бабушкой. Кто в конце недели наберет больше очков — тот выбирает место для нашего еженедельного свидания.

— Но мы не ходим на свидания.

— Еще один бонус в игре. Если начнем играть — каждую неделю будем ходить на свидания.

— И это все?

— Нет, есть и главный приз. Тот, кто за год выиграет большее количество недель, тот и выберет, как и где мы будем отмечать годовщину нашей свадьбы.

— И ты выбрала бы…

Разве нужно об этом спрашивать?

— Париж. Если бы мы начали игру, то в декабре поехали бы в Париж, как и собирались.

Он притворно хмурится.

— Я никогда, если честно, не хотел ехать во Францию. Поэтому, если бы мы начали игру… Я пока не говорю, что согласен, но, если бы начали и выиграл бы я — а я выиграл бы непременно, — тогда мы поехали бы на глубоководную морскую рыбалку в Мексику, на Кабо-Сан-Лукас. Я бы не отказался поймать на удочку девяностокилограммового марлина.

Но… ты же обещал мне Париж…

— Отлично, — отвечаю я, скрывая разочарование. — Если выиграешь — а этого не случится, — можешь выбрать Кабо. Но в декабре не слишком печалься, когда мы будем любоваться из окна на Эйфелеву башню.

Он усмехается и качает головой:

— Тогда это будет Кабо.

— Значит, ты согласен поиграть? — Я прикусываю губу в ожидании его ответа.

— Ты действительно думаешь, что это сработает?

— Я отвечу тебе так, как ответила детям. Я прочитала историю моих дедушки и бабушки и искренне верю, что это может помочь и нам… если только мы постараемся. Если мы на самом деле захотим одержать победу — проигравших не будет.

Неожиданно его игривая улыбка становится более открытой.

— Тогда я в игре. — После небольшой паузы он уточняет: — А в этой игре есть правила, которые необходимо знать?

Мне хочется обнять его за то, что он вообще согласился играть, но это было бы слишком дерзко с моей стороны, учитывая, как в последнее время развивались события. Я улыбаюсь в ответ:

— Пошли назад в спальню, я объясню тебе все подробно. Однако самое главное в игре — и это очень быстро поняли наши дети — то, что намного приятнее давать, чем брать…

* * *

Утром я просыпаюсь, кровать Делла пуста. Смотрю на часы.

Половина восьмого.

Накинув халат, я выскальзываю из спальни, и тут же в нос бьет запах сгоревшего жира. Как я и догадываюсь, весь первый этаж в сизом дыму. Я, разгоняя дым руками, пробираюсь на кухню, где застаю у раковины Делла со сковородкой — он льет горячий жир прямо в водосток.

— Стой! — восклицаю я. — Ты что, скажи на милость, делаешь?

Он продолжает мыть сковородку.

— Мою посуду.

— Делл, остановись! Нельзя выливать жир в водосток. Да что с тобой?

Я чувствую кожей поднимающееся внутри возмущение. Уже не первый раз я прошу его не выливать жир в водосток. Почему он не учится? Может быть, просто не слушает меня? Клянусь, иногда он хуже ребенка. Всему виной простая лень… Ленится правильно избавляться от жира.

Он прекращает мыть, поворачивается, видно, что лицо осунулось.

— А что не так?

— Не так! Ты прекрасно знаешь, что жир забивает трубы. Я постоянно тебе об этом повторяю. Неужели так сложно сделать все как надо?

— Как надо? — переспрашивает он, ощетинившись. — Как надо тебе?

— Разве я виновата, что правильно делать так, как говорю я?

— Как и всегда! — бормочет он. При этих словах на его лице что-то мелькает — только не могу точно понять что.

Он глубоко вздыхает, ставит сковороду на подставку под горячее и скрещивает руки на груди. Я жду, что сейчас он скажет что-нибудь в отместку, и уже готовлюсь дать достойный ответ. Но Делл наклоняет голову и едва слышно шепчет:

— Прости, Эмили.

— Что-что? — Я сбита с толку.

Не так заканчиваются наши ссоры. Скандал еще даже разгореться не успел. Никто не кричит, хотя я уже готова сорваться на крик. Где хлопанье дверью? Крики в спину?

— Прости меня, — повторяет он. — Ты права. Ты сто раз мне говорила, чтобы я сливал жир в другую емкость. Я просто… хотел все убрать и проветрить кухню до того, как ты проснешься.

Сейчас я по-настоящему обескуражена.

Кто этот незнакомец? Что случилось с настоящим Деллом Беннеттом?

— Зачем? — спрашиваю я, хотя не очень-то хочу услышать ответ.

Он пожимает плечами:

— Хотел приготовить тебе завтрак и принести в постель, но бекон подгорел.

Я просто цепенею. Даже чувствую, как начинает подрагивать моя губа — в основном от чувства вины. А в уголке глаза предательски блестит слеза.

— Зачем? — опять задаю я глупый вопрос.

Лицо Делла озаряет озорная улыбка.

— Потому что мне очень хочется поехать в декабре на морскую рыбалку. — Он делает паузу. — Я решил, что завтрак в постель — отличный способ вырваться в лидеры.

Игра! Боже мой! Он не забыл! Даже после долгого сна он помнит. А я… забыла.

Слеза срывается с ресниц.

— Прости, Делл. Ты заработал очко за попытку. Нет, десять очков. Ты их заслужил.

— Ты забыла, да? Когда увидела дым, эмоции взяли верх, и ты забыла, что мы играем.

— Играть оказывается сложнее, чем я думала.

— Да.

— Ты прикусил язык, верно? Когда я орала на тебя. Хотел вспылить, но сдержался.

Он кивает.

— Тогда добавь себе еще очко, — говорю я ему. — Плюс еще один за то, что извинился. Было непросто.

Его губы растянулись в улыбку.

— Да, непросто. Но честно признаться, все не так плохо, как я боялся. И уж точно намного легче, чем ссориться и часами злиться, а я нисколько не сомневаюсь, что этим бы все и закончилось. — Он молча достает из кармана блокнот и делает несколько пометок на первой страничке.

Я не могу сдержаться — подхожу к мужу и крепко обнимаю его.

— Спасибо, Делл. Большое тебе спасибо. — Мне нравится быть рядом с ним. Я ощущаю себя… целой.

Остаток дня нельзя назвать совершенным, но он намного лучше, чем обычно. Мы изо всех сил стараемся быть вежливыми друг с другом, это сразу заметно. Особенно со стороны Делла — он действительно старается, давая ясно понять, что хочет выиграть. Как только я готова сорваться на скандал по какому-то пустяку, он произносит единственное слово «Кабо», и напряжение неожиданно спадает.

Когда вечером мы укладываемся в постель, я вижу, что он по-настоящему проникся происходящим, потому что дарит мне комплимент безо всякого повода:

— Сегодня вечером ты очень приятно пахнешь. Новые духи?

— Приятно, что ты это заметил, — сухо отвечаю я. — Этими духами я уже год пользуюсь. Ты же сам положил мне их под елку на Рождество.

— Правда? — Он смеется, пытаясь скрыт неловкость. — Неудивительно, что я их не узнал. С тех пор мы не были близки.

— Да.

— Кстати, прости меня за это.

— Ты меня тоже.

— Но все образуется, верно?

— Да. Надеюсь.

Минуту в темноте висит молчание. Потом он произносит фразу, которая только укрепляет мои надежды:

— Эмили, я выиграю у тебя в этой игре. Хочу, чтобы ты это знала. — Он говорит мягко, но серьезно. — Больше я не хочу с тобой ссориться, я выиграю, чего бы мне это ни стоило. Я собираюсь выиграть тебя.

— Ну, не знаю. Я — сильный игрок.

— В «Эрудит» — да. Но, милая, это не «Эрудит».

На мгновение я теряю дар речи. Он назвал меня «милая»!

— Еще посмотрим, — наконец произношу я. — Я ведь тоже настроена на победу. Перспектива ловить рыбу в годовщину нашей свадьбы меня не очень-то привлекает. Особенно когда мы могли бы быть в Городе влюбленных.

Он на секунду мешкает с ответом. Но когда заговаривает, в голосе звучит беспокойство:

— Если мы уедем на годовщину… как же быть с Энн?

Хороший вопрос. В пылу, пытаясь наладить наши отношения, эту деталь я не учла. В его вопросе звучит печальная правда, о которой, я уверена, мы оба думаем, но никто из нас не решается сказать: если Энн не получит нового сердца, поездка вообще станет спорным вопросом. Может быть, она до декабря не доживет. Что же нам тогда делать? Как наша семья сможет без нее существовать? Разве мы сможем оставить Бри и Кейда без их старшей сестры, чтобы оправиться в грандиозную поездку?

Я чувствую, как изменилось настроение в комнате. Неожиданно становится прохладнее. И темнее.

— Мы что-нибудь придумаем, — шепчу я.

Он вздыхает:

— По-твоему, как она?

— С физической точки зрения? Или эмоциональной?

— И с той и с другой.

Теперь вздыхаю я. Уверена, что в эту самую минуту наша дочь сидит наверху и гадает, что с Тэннером у нее могло бы все сложиться по-другому. Каждый раз, когда смотрю на нее, у меня разрывается сердце. Она изо всех сил пытается храбриться, но знаю, что внутри это чувство ее убивает. Хотелось бы мне знать, что заставило его так быстро отвернуться от Энн. Неужели он рассматривал отношения с Энн как летнюю интрижку? Как он мог, после того что она ему рассказала? Не похож он на такого человека. Совсем не похож. Но, с другой стороны, мы встречались всего пару раз и он старался произвести наилучшее впечатление.

Как бы я хотела хоть чем-то помочь дочери — отмотать время назад и сделать так, чтобы в следующий раз все прошло гладко. Или, возможно, мне нужно сходить к этому мальчишке и вытрясти из него правду.

— Она… держится, — отвечаю я Деллу со всем оптимизмом, на который только способна — а способна я не на многое. — Ты изначально был прав, Делл. Не стоило ей с ним встречаться. Только разбитого сердца ей сейчас не хватало.

В окно дует легкий ветерок, треплет занавеску, на пару секунд в комнате становится светлее. При свете луны я вижу, что Делл лежит на спине на своей кровати. Закинув руки за голову.

Как жаль, что он так далеко от меня…

В комнате опять становится темно, я вижу, как его темная фигура поворачивается к стене.

— Спокойной ночи, Эм, — шепчет он.

— Спокойной ночи.

Несмотря на грусть, с которой мы ложились спать, утром я вижу, что Делл все-таки намерен выиграть в нашей маленькой игре, потому что он делает то, что, как мне казалось, уже никогда не сделает. Как бы мне хотелось, чтобы он сделал это вчера ночью. Он целует меня! И не просто целует, а зовет на кухню детей, чтобы они увидели.

— Мне нужны свидетели, — объясняет он, прежде чем раскрыть свой план. — Потому что я намерен заработать массу очков. — Потом он заключает меня в объятия и запечатлевает на моих губах кучу коротких поцелуев. Заканчивает он долгим поцелуем, а потом гордо восклицает: — Ну что? Считали? Двадцать поцелуев! Так быстро еще никто из вас очки не зарабатывал.

— Бывало и быстрее, — игриво отвечаю я. — Потому что я тоже только что заработала двадцать очков.

— Как это?

— Я отвечала на поцелуи. — Теперь эта игра становилась именно такой, как я и надеялась!

— А ваша мама хитрая лиса, ребята. — Он опять хватает меня в охапку, пока я не успела выскользнуть — на самом деле я и не пыталась, — и запечатлевает двадцать поцелуев у меня на щеке. — Вот так! Эти двадцать очков только мои. Если мне придется поцелуями добиться победы в этой игре, я так и сделаю. — Он на секунду умолкает. — И не говори, что твоя щека целовала меня в ответ.

— Если ты так намерен играть, я уж точно не стану тебя останавливать.

Мы долго-долго не сводим глаз друг с друга. Мы часто обменивались с мужем подобными нежными взглядами до того, как жизнь стала слишком сложной. Когда Делл перестает мною восхищаться, он поворачивается к Кейду:

— А ты что скажешь? Не хочешь опробовать эту стратегию с сестрами? Поцелуй — легкое очко.

— Нет… ни за что.

Энн делает вид, что обиделась.

— Что?! Ты слишком хорош, чтобы меня поцеловать?

— Нет, я просто…

Она протискивается вперед и тычет пальцем себе в щеку:

— Тогда давай. Это ты поднял шумиху, что я нецелованная. Будь мужчиной, Кейд, поцелуй меня сейчас же.

Смущенный Кейд делает два больших шага назад. Я уже хочу сказать ему, какой он милый, когда краснеет, но потом он открывает свой мерзкий одиннадцатилетний ротик и говорит:

— Прости, Энн, твоей последней надеждой на поцелуй был Тэннер. Но ты ее проворонила.

Кажется, что в комнате внезапно образовался вакуум.

Энн выравнивает спину с таким видом, как будто ее ударили ножом.

Последние пару дней мы старательно избегаем употреблять слово на букву «Т», и Энн достойно повела себя, делая вид, что ее нисколько не задело то, что она видела Тэннера с другой девушкой. Однако одного взгляда на ее лицо достаточно, чтобы понять: игра окончена.

— Игра это или нет, — шипит она, — это было жестоко. Я не говорю, что ненавижу тебя, Кейд, но прямо сейчас… Не стану отрицать, что это не так. — Она разворачивается на каблуках и выбегает из комнаты.

— Да, парень, — медленно произносит Бри, — ты просто ее раздавил.

— Я… я не хотел. Само вырвалось.

— Ты должен извиниться, — говорит Делл.

— Знаю. Я извинюсь.

— Пусть сначала остынет, — говорю я обоим. — Энн нужно время, чтобы она готова была разговаривать.

Кейд в ответ кивает.

Делл долго разочарованно смотрит на сына.

— Нам с мамой нужно ненадолго уехать. — При этом он смотрит на меня с такой нежностью, что я почти забываю, что наша дочь только что выбежала в слезах. — Скорее всего, мы вернемся к обеду, поэтому приготовьте себе что-нибудь поесть. И присматривайте за Энн. Кейд, ты отвечаешь за то, чтобы на ее лице появилась улыбка.

— Хорошо, — бормочет Кейд.

— Да, у меня небольшой сюрприз. Чтобы заработать еще очко, я заказал столик на ужин в «Стефани Инн» — одном из любимых маминых ресторанчиков.

Я чувствую, как сердце подпрыгивает от радости.

— Правда?

— Угу. Подумал, что дети тоже обрадуются, поэтому пойдем туда все вместе. — Он поворачивается к Кейду и Бри: — Ресторанчик на пляже, поэтому я подумал, что мы можем пройтись пешком. Выходим в пять часов, поэтому сообщите Энн, чтобы она тоже была готова.

Глава 33

Кейд

— Ты не можешь уйти одна, — говорю я Бри, когда уехали родители.

Она направляется к задней двери в своих шлепанцах.

— Конечно, могу. Смотри! — Сестра открывает дверь и выходит на террасу, не сбавляя шага.

Я бегу за ней.

— А как же Энн?

— Пока мама с папой не вернулись, она — твоя проблема. Не собираюсь весь день просидеть в четырех стенах, когда это не входит в мои обязанности.

Я смотрю ей вслед, когда минуту спустя она на цыпочках пересекает лужайку, выходит на песок и шагает на север по пляжу.

— Отлично! — бормочу я, возвращаясь в дом. — А я тут торчи.

Хотя сам виноват. Если бы я не открывал свой рот, не вспоминал о Тэннере, Энн сейчас бы не рыдала наверху, а мне не пришлось бы с ней нянчиться. Мне очень ее жалко. Я хочу сказать… я не хотел поступить так по-идиотски.

Через какое-то время я поднимаюсь к Энн в спальню, чтобы поговорить, но она меня не впускает. Только отвечает сквозь запертую дверь:

— Уходи, Кейд. У меня нет настроения разговаривать.

Чуть позже я пытаюсь еще раз.

А потом еще раз.

— Прекрасно, — восклицаю я после четвертой попытки, — но только не говори потом, что я не пытался. Да, и за дверью я оставляю твои лекарства. Мама говорит, что ты уже два дня их не принимаешь. Если ты злишься на Тэннера, это совсем на значит, что можно бросить принимать лекарства. И папа сказал, что ты к пяти должна быть готова — мы идем на ужин в «Стефани Инн». В шортах не пускают, но в штанах и шлепанцах — можно. Да, и на всякий случай… я на самом деле сожалею о том, что сказал.

В два наконец возвращается Бри.

Родители приезжают к четырем. Я подумываю рассказать им о Бри, но потом решаю, что не стану и запишу себе еще одно очко за то, что не наябедничал. Энн так и не выходила из комнаты. Она спускается вниз только в начале шестого, после того как ее зовет папа.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает мама, когда видит, как старшая дочь спускается по лестнице.

— Отлично. — Отлично она не выглядит.

— Вот видите, у нее все отлично, — нетерпеливо произносит Бри. — Теперь мы можем идти?

— Ступайте вперед, — велит ей папа. — Вы с Кейдом.

Мы идем к «Стефани Инн», мама с Энн в нескольких шагах позади от нас.

— Мне показалось, — спрашивает мама у Энн, — или на этой недели ты пару раз морщилась от боли? Ты что-то нам не договариваешь?

— Ничего.

— А сегодня утром, когда Кейд сказал… то, что он сказал, тебе стало больно не только от его слов. Могу поклясться, что ты поморщилась.

— У меня была изжога или небольшая отрыжка. Что-то такое.

— В груди?

— Да, но… это пустяки. Все прошло. Кроме того, врачи предупреждали, что могут быть боли.

— Могут, если состояние ухудшится! Энн, ты должна держать нас в курсе. Может быть, ты слишком перетруждаешься.

— Я вообще ничего не делаю. Только книги читаю на пляже, смотрю телевизор и гуляю.

— И на лошадях катаешься.

— Да, катаюсь на лошадях. Но если это слишком, в таком случае…

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть, почему она замолчала. Энн смотрит на приближающуюся к нам пожилую пару, при этом оба подозрительно улыбаются. Старик держит розу на длинном стебле. Остальные тоже видят эту странную парочку, мы все замедляем шаг, чтобы понять, что происходит.

Поравнявшись с Энн, старик протягивает ей розу.

— Мне кажется, это ваше, — говорит он, и они со спутницей продолжают идти дальше.

— Подождите! — окликает Энн. — За что?

Старик оборачивается, подмигивает сестре, но продолжает идти.

Все в возбуждении толпятся вокруг Энн.

— Почему он подарил тебе розу? — спрашиваю я.

— Наверное, старый лис, — замечает Бри, — любит польстить молоденьким девочкам.

Папа выглядит встревоженным. Он продолжает смотреть вслед пожилой паре.

Мама первой замечает, что к стеблю, как раз под лепестками, привязана небольшая ленточка. На ней крошечная бумажка, как ценник, размером с мой ноготь.

— А это что?

Энн разворачивает записочку.

— Здесь написано «Н». — Она показывает ее всем, чтобы мы прочитали сами.

— Очень-очень странно, — протягивает Бри, когда записка попадает к ней. — Кто станет дарить цветы совершенно незнакомому человеку?

Не успела она это произнести, как мальчик лет восьми отбегает от родителей и направляется прямо к нам, пряча руку за спиной.

— Прошу прощения, — говорит он и достает из-за спины очередную розу на длинном стебле. Протягивает ее Энн и убегает.

— На ней очередная записка, — тут же замечаю я.

Энн продолжает таращиться на мальчика. Когда он подбегает к родителям, они все втроем весело машут нам и продолжают идти по пляжу.

— Здесь написано «Е», — читает Бри. — Н. Е.

Я не могу сдержаться.

— Не!

— Прекрасно, ты умеешь читать по буквам! — невозмутимо заявляет Бри. — Но что же это значит?

Энн переводит взгляд то на розу, то на мальчика, который ее подарил.

— Меня это пугает.

— В груди болит? — тревожится мама.

Энн закатывает глаза.

Еще минуту мы стоим на пляже, глядя на проходящих мимо людей и гадая, не вручит ли нам очередной прохожий розу. В конце концов папа говорит, что нам надо идти, но не успеваем мы пройти и двадцати шагов, как откуда-то появляется женщина и бежит к нам с розой. Не говоря ни слова и не снижая темпа, она протягивает цветок совершенно сбитой с толку Энн.

Что бы здесь ни происходило — точно происходит не случайно.

— Здесь буква «Т», — говорит Энн, прочитав очередную крошечную записку. — Нет.

— Что нет? — удивляется папа.

— Странно, — говорит Бри.

Мама посмеивается:

— Именно так я и подумала.

Следующие двадцать минут действо продолжается: каждые две минуты возникает новый прохожий с розой, к которой привязана записочка. В появлении людей нет никакой закономерности — кто-то юный, кто-то пожилой, кто-то идет один, кто-то с компанией, некоторые в купальниках, некоторые полностью одетые. Единственное, что их объединяет, — они все идут с розами, которые потом молча вручают Энн. Хотя многие улыбаются, а те, что помоложе, смеются.

— «Не то, что ты думае», — медленно читает Энн все записочки по очереди.

— Может быть, кто-то считает, что ты толстая, а не худая, — предполагает Бри.

Энн не обращает на ее слова внимания.

— Я уверена, что еще должна быть, по крайней мере, одна роза.

Когда мы двигаемся дальше к югу, мимо Хейстек Рок, я внимательно изучаю пляж. К этому времени мы все на сто процентов уверены, что где-то в толпе прячется Тэннер. Поэтому неудивительно, что, когда люди впереди расступаются, посредине оказывается один-единственный человек.

И он держит розу.

И улыбается до ушей.

Еще секунду назад папа улыбался, но теперь он вне себя от злости.

— Я же сказал тебе, чтобы ты держался подальше от моих дочерей, — рычит он.

Мы все замираем на месте.

Кажется, Тэннер его не слышит. Он, продолжая улыбаться, направляется к нам. Наконец, оказавшись от Энн на расстоянии вытянутой руки, останавливается и протягивает ей розу.

Она быстро читает записочку.

— «ШЬ», — вслух читает она. — «Не то, что ты думаешь».

Она не успевает ничего сказать, как Тэннер пускается в объяснения:

— Это не то, что ты думаешь, Энн. Девушка, с которой я был, — это моя сестра Лаура. Она живет с отцом в Портленде.

Энн изумленно смотрит на окружающих. Мама счастливо улыбается, явно радуясь тому вниманию, которое оказано Энн. Папа выглядит… смирившимся. Выражение лица Бри трудно понять, потому что она кусает губу.

— Я действительно сожалею, — продолжает Тэннер. — Если бы я знал, что ты видела нас вместе, я бы все объяснил.

Тут же с вопросом встревает папа:

— А почему это ты с сестрой вообще ходишь под ручку?

Неожиданно Тэннер краснеет:

— Мне немного стыдно. Мы как раз шли в магазин, и я рассказывал ей об… об Энн. И она спросила, держались ли мы за руки, а я… — На секунду он запинается, продолжая нервно смотреть на нашего отца. — Как бы там ни было, она сказала, что это круто, когда девушка держит парня под руку. Более романтично и все такое. Она как раз показывала мне как. Должно быть, тогда вы мимо нас и проезжали.

Повисает неловкое молчание, которое наконец прерывает папа еще более неловким:

— Ой!

— Вот именно «ой»! — повторяет мама. — Прости, Тэннер, что выставили тебя за дверь. Но следует отдать тебе должное… — Она кивает на Энн и розы, — за все это. Очень мило.

Тэннер, кажется, вздыхает с облегчением.

— Вы сказали, что домой ход заказан, поэтому я решил, что у меня единственный шанс — встретить вас на пляже.

Энн заерзала, щурясь от солнца.

— Но как ты узнал, что мы видели тебя под руку с девушкой? И откуда ты узнал, что мы в это время будем на пляже?

— Да, — вторит ей Бри. — Ты что, следишь за нами? — и добавляет себе под нос: — Гадость.

Тэннер бросает взгляд на маму, потом на Энн.

— Хорошую новость, — отвечает он, — принесла на хвосте маленькая птичка. Я был угнетен и подавлен. Хуже всего не знать, что ты плохого сделал.

— И что это за птичка? — спрашивает папа.

Тэннер хитро улыбается:

— Не могу раскрывать свои источники.

— Отлично, — говорит Энн, как будто во сне.

— И как эффектно, — шепчет себе под нос Бри.

Энн заставляет сестру замолчать одним гневным взглядом.

Тэннер шаркает ногой по песку.

— Я прощен?

Вместо того чтобы просто ответить «да», Энн шагает к нему и крепко обнимает.

— Фу, гадость! — говорю я достаточно громко, чтобы меня услышали.

— Прощен, — шепчет Энн, продолжая обнимать Тэннера.

Когда папа начинает негромко покашливать, она отступает назад.

— В таком случае у меня еще есть два сюрприза, — говорит ей Тэннер.

Раньше я не заметил, что Тэннер все это время одну руку прятал за спиной, даже когда Энн его обнимала. Когда он убирает руку из-за спины, в ней оказывается лист бумаги и небольшая коробочка. Сначала он протягивает бумагу папе:

— Это вам, сэр.

Папа кажется озадаченным, но, как только начинает читать, губы его растягиваются в улыбке.

— Явная попытка разбудить во мне адвоката, — говорит он, прочитав.

— Прочти вслух, Делл, — просит мама. — Мы все хотим послушать.

Папа откашливается:

— «Мистер Беннетт, прошу прощения за все недоразумения. Во время последнего нашего разговора вы сказали, что я нарушил нашу устную договоренность. Вы не против, если мы заключим договор письменно?» — Продолжая улыбаться, он смотрит на Энн и читает дальше: — Здесь идет заголовок: «Ходатайство о свидании с вашей дочерью. Согласно данному договору, я, нижеподписавшийся податель петиции, сим клянусь не совершать ничего, что могло бы подорвать доверие Делла и Эмилии Беннетт. Чтобы добиться права и удостоиться чести пойти на свидание с их дочерью, Энн Беннетт, я торжественно обещаю всегда быть обходительным и внимательным к ней, относиться к ней со всем уважением, обеспечить ее безопасность. Я также обещаю вовремя доставить ее домой. Но прежде всего я обязуюсь не разбивать сердце Энн. Подпись: Тэннер Рич». — Папа замолкает, медленно оглядывает Тэннера. — Молодой человек, я с радостью подпишу этот документ, когда мы вернемся домой. Я даю свое согласие на ваше свидание с Энн.

Тэннер улыбается:

— Чудесно. В таком случае, Энн, это для тебя.

Когда она открывает коробочку, внутри находит записку:

— «Энн Беннетт, прошу Вас оказать мне честь и оправиться со мной, по крайней мере, на одно свидание. Время? Завтра в шесть. Ужин? Да. Другие развлечения? Будет сюрприз!»

Под запиской лежат плотно сложенные резиновые перчатки.

— Что это? — удивляется она, когда их разворачивает.

— Это для нашего свидания, — улыбается Тэннер.

— Резиновые перчатки? — спрашивает папа. — Возможно, я передумаю это подписывать.

— Поверьте мне, сэр, не стоит беспокоиться. Ничего предосудительного. Просто… уникальное развлечение. Ей понадобятся перчатки.

— Спасибо, — благодарит Энн. — С нетерпением буду ждать… того, чем мы будем заниматься. — Она поворачивается к маме: — И спасибо, что поговорила с Тэннером.

— Я ни в чем не признаю́сь. Мой рот официально на замке. — Она крутит воображаемым ключиком у рта.

— Именно этого и хочет Энн, — хмыкаю я. — Чтобы рот запечатали поцелуем!

Энн сердится:

— Мам, можно мне его ударить? Пожалуйста!

Все смеются, за исключением Тэннера, который заливается краской.

— Кейд, — говорит папа, — считай, что тебя предупредили. Еще одно подобное замечание, и я спущу на тебя Энн.

— А я легко от нее убегу.

— Но ты не сможешь постоянно прятаться, молодой человек, — говорит она, показывая сжатый кулак.

— Братская любовь, — говорит мама. — Мне кажется, на этой радостной ноте пора вспомнить об ужине. Готова спорить, что за столиком найдется место еще для одного гостя. Тэннер, присоединишься к нам?

— Я бы с радостью, — отвечает он, — но мама с Лаурой уже что-то приготовили. Они рассердятся, если я пропущу ужин. В любом случае спасибо. — Он смотрит на Энн: — Тогда до завтра? До вечера?

— Буду ждать.

Глядя Тэннеру в спину, Энн несколько раз глубоко вдыхает аромат роз.

— Такое впечатление, что раньше ты никогда не нюхала роз, — говорит Бри, когда мы опять шагаем к ресторанчику.

Энн делает очередной глубокий вдох.

— Эти пахнут не так, как обычные розы, — отвечает она. — Эти розы пахнут… счастьем.

Я ожидаю въедливого ответа от Бри, но она только улыбается и скачет вперед.

Мы с Энн остаемся позади всех. По пути сестра еще раз делает глубокий вдох.

Удивительно. Подумать только — какой-то букет цветов так быстро вылечил человека!

Какая разительная перемена всего за пару часов! Еще утром она горько рыдала, а сейчас на седьмом небе от счастья.

Неожиданно день кажется прекрасным. Впереди нас идут родители и о чем-то беседуют — а не кричат. Мы с Бри не ссоримся. Солнце опускается за горизонт. На пляж набегает волна. А у Энн букет роз.

Как будто прочитав мои мысли, Энн говорит:

— Сегодня прекрасный день, Кейд, несмотря на твои замечания. Именно за этим мы сюда и приехали. — Она умолкает и впервые за все время кажется совершенно спокойной. — Я буквально могла бы сейчас умереть и быть счастливой. — Она вздыхает, а потом поправляет себя: — Нет, подожди. Завтрашний вечер будет еще лучше. Одно фантастическое свидание, и тогда я готова умереть…

Глава 34

Энн

Первое свидание важно для любой девушки, но я склонна думать, что для меня это свидание важнее, чем большинство первых свиданий для большинства других девушек. Звучит как из уст человека с чрезмерным самомнением? Надеюсь, что нет. Я просто хочу сказать… Мне кажется, что мало кто из девушек ходит на свое первое свидание и гадает, не станет ли оно последним. Для меня эта возможность реально существует, поэтому я целых четыре часа провожу за сборами: выбираю, что надеть, делаю прическу, накладываю макияж. Пока у меня есть возможность пожить — нужно использовать ее по полной.

Я вижу, что папа пытается держаться хладнокровно, когда за мной приезжает Тэннер, но вот мы направляемся к двери, и он начинает дергаться. Я замечаю это, потому что он заваливает Тэннера кучей вопросов, которые уже не раз задавал.

— Значит, вы будете дома к десяти?

— Скорее всего, к половине десятого.

— И ты внимательный водитель?

— Угу.

— Ни аварий, ни штрафов?

— Пока нет.

— И следи за ее сумочкой, хорошо? У нее там пейджер.

— Разумеется. Я дважды перепроверю, куда бы мы ни шли.

— И вы точно никуда не поедете, да?

— Только до Астории.

— А мне казалось, ты говорил Сисайд. А теперь вы собрались в Асторию? Это еще двадцать-двадцать пять километров.

Слава богу, вмешивается мама:

— Дорогой, Тэннер изначально говорил об Астории. Пусть едут. — Она обнимает его за талию. — С ними все будет в порядке.

Мне нравится видеть, как мама обнимает папу. Я уже давно не видела их такими нежными и внимательными по отношению друг к другу. Надеюсь, так и будет продолжаться.

У Тэннера машины нет, но на сегодняшний вечер мама разрешила ему взять ее «Форд-Аккорд». Пока мы едем по трассе вдоль побережья, я продолжаю забрасывать удочку, пытаясь узнать, куда мы направляемся и, в особенности, зачем нам нужны перчатки, но Тэннер не попадается на крючок.

— Увидишь, — постоянно отвечает он. — Хочу сделать тебе сюрприз.

Наша первая остановка — в ресторане на пешеходной улице в Сисайде, приблизительно на полпути между Кэннон Бич и Асторией. Ресторанчик небольшой, людей не слишком много — мне здесь нравится, потому что можно будет поговорить, никого не перекрикивая.

После того как мы сделали заказ, Тэннер достает из кармана джинсов конверт. Похоже на письмо, но он говорит, что это «для того, чтобы узнать меня поближе», по совету его сестры. В конверте вопросы, написанные на отдельных бумажках. Смысл в том, чтобы поочередно доставать вопросы и задавать собеседнику.

Выслушав его объяснения, я предлагаю превратить это в игру.

— Проигрывает тот, кто первым не ответит на поставленный вопрос.

— Ладно, но ты проиграешь, — предупреждает он. — Я очень сильный игрок.

— Приятно слышать. Но думаю, что ты встретил достойную соперницу.

Подходит официантка, наливает нам в стаканы воды, интересуется, все ли в порядке. Я отвечаю, что лучше и быть не может, что полностью совпадает с моими ощущениями о свидании с сидящим напротив меня парнем.

Когда официантка отходит, Тэннер открывает конверт и протягивает мне, чтобы я достала бумажку.

— «Кто из супергероев самый важный и почему?» — читаю вслух ему вопрос. — Это легкий вопрос.

— Легкий? Оценить и сравнить величайших защитников человечества — и это ты называешь легкой задачей? — Он явно шутит, но сохраняет серьезное лицо, как будто размышляет над чем-то невероятно важным. Наконец отвечает: — Пусть будет Чудо-Женщина[10].

— Ой, прошу тебя! Почему именно она? Если скажешь, что у нее лучший костюм, ты точно проиграешь.

— А почему нет? Во-первых, у нее есть самолет-невидимка. Только подумай, как он помогает в маскировке. Во-вторых, ее тиара, которая может служить бумерангом, — это самая передовая технология. Но главное, вспомни, сколько она сделала для отстаивания прав женщин. Кто еще среди всех супергероев может послужить образчиком для юных девочек? Да, это определенно Чудо-Женщина. — Он улыбается, явно довольный своим ответом. Потом выбирает вопрос для меня. — Теперь твоя очередь. «Какое первое впечатление произвел на тебя сидящий напротив человек?»

— Ты шутишь? Тебе достался вопрос о супергерое, а мне приходится отвечать на личные?

Где справедливость?

Он складывает бумажку и кладет на стол.

— Не я это писал, я только достал. Будешь отвечать?

— Или проиграю? — Я чувствую, как внутри порхают бабочки, но не настолько сильно, чтобы сдаваться. — Нет, я отвечу. Я… увидела тебя за стойкой в кондитерской и помню, что подумала: ты похож на парня, с которым я однажды познакомилась в больнице. А потом ты заговорил, и я подумала… Только не смейся, ладно? Я подумала: а он намного умнее, чем кажется на первый взгляд.

Тэннер чуть не поперхнулся водой.

— Смеяться? По-моему, ты только что меня унизила.

— Нет, это был комплимент. Ты похож на одного из тех крутых ребят, ну ты понимаешь, накачанных красавчиков, с которыми прикольно находиться рядом. Только они не очень-то умны. По крайней мере, не очень прилежны в учебе. Но когда ты заговорил, я сразу поняла, что ты намного умнее, чем мне сначала показалось.

Он успокаивается и улыбается.

— Что ж, спасибо. — Тэннер вновь передает конверт через стол.

Не верю своим глазам, когда читаю следующую записку:

— Что за черт? Еще один простой вопрос: «Что лучше: кошка или собака? И почему?»

Что за чепуха!

Когда он улыбается мне, по спине бегут мурашки. Какая чудесная улыбка! Даже когда немного озорная, она уверенная, а не надменная. И теплая, и располагающая, а не масляная.

Такая восхитительная!

— Я выбираю кошек, — наконец произносит он. — Наверное, я больше собачник, но у кошек девять жизней, а кто бы он них отказался?

Судя по его взгляду, он, скорее всего, думает о том, какая хрупкая у меня жизнь и, если бы у меня их было девять, — было бы значительно легче. Это очень мило, но я не согласна с его оценкой.

— Не знаю, кошки все время такие серьезные. Они только и заняты тем, что сидят, погрузившись в себя. Собаки веселые, добрые, хотят как можно больше времени проводить с теми, кого любят. К тому же они настоящие друзья, иногда даже слишком. С точки зрения эмоций и в социальном плане я бы скорее выбрала одну собачью жизнь, чем девять кошачьих.

— Правда?

Я киваю:

— Правда. Последние пару лет я живу жизнью кошки. Я уже готова стать собакой.

Должно быть, проходящая мимо официантка услышала обрывок разговора, потому что странно посмотрела на меня.

Тэннер тоже замечает ее взгляд и заливается смехом.

Странно!

Он делает глоток воды и достает очередной вопрос.

— Бог мой! — протягивает он очень медленно, после того как прочитал написанное. — Тебе не понравится.

— Ты, наверное, шутишь. Почему мне достаются неприятные вопросы?

— Просто не везет, наверное. — В его взгляде что-то мелькает, только я не могу понять что.

— Слушай: «Как звали твоего последнего парня? Что тебе нравилось в нем больше всего? А что меньше всего?» — Искорки в глазах все заметнее.

— Минуточку! — Я вырываю у него из рук бумажку и читаю вслух: — «Закат или рассвет? Почему?» Он все время придумывал свои вопросы! — Ты шулер, Тэннер Рич.

— А ты неподражаема, Энн Беннетт.

Сердце мое ухает вниз, но мне не больно! МНЕ НРАВЯТСЯ его слова. Как нравится звон его смеха. Мне даже нравится то, что я настолько ему интересна, что он придумывает личные вопросы.

— Это значит, я выиграла, так ведь? Жулики всегда проигрывают.

— Это справедливо. Но ты можешь ответить на вопрос, если хочешь, конечно.

— На самом деле оба эти вопроса очень просты. У меня никогда не было парня, и я точно предпочту рассветы закатам.

— Почему рассветы?

Внезапно я сожалею, что согласилась отвечать на этот вопрос. Не то чтобы это была большая тайна, просто не хочется выглядеть пессимисткой, когда мы так хорошо проводим вечер.

— Просто… потому. Закат — это конец, понимаешь… а я больше приветствую новое начало. Каждое утро просыпаюсь, и впереди новый день… хороший день.

От его улыбки мне становится легко.

— Круто. Я тоже люблю рассветы.

Я киваю и улыбаюсь в ответ.

Через несколько минут приносят наш заказ. Возможно, из-за приятной компании, в которой я нахожусь, но мне кажется, что вкуснее рыбы с картошкой я еще не ела.

Когда мы выходим из ресторана, он оббегает машину, чтобы открыть передо мной дверцу.

— Ух ты! — восклицаю я, забираясь внутрь. — Ты всегда на свиданиях открываешь дверцу машины?

— На каких свиданиях?

Не могу точно сказать, шутит он или говорит серьезно.

— Сам знаешь, бывшие девушки и тому подобное.

— Я живу в Кэннон Бич, Энн, — без обиняков отвечает он. — Большинство девочек здесь на неделю или того меньше. И школа наша такая маленькая… Я никогда не думал о том, чтобы пригласить на свидание кого-то из местных. Это мое первое настоящее свидание. — Он умолкает. — И как я пока справляюсь?

Его первое свидание!

Наверное, у меня отвисает челюсть, но я не в силах сдержаться.

— Отлично, — запинаясь, произношу я. — Отлично провожу время.

— Я тоже, — на его лице светится лучезарная улыбка.

Изумительная улыбка!

Когда мы выезжаем со стоянки, я спрашиваю, какой следующий пункт нашей программы. У меня под ногами стоит коробка с резиновыми перчатками, и мне до смерти хочется узнать, зачем они.

Он отвечает, чтобы я угадала, но я понятия не имею.

— На минутку в ресторане мне подумалось, что так мы будем расплачиваться за ужин — посуду помоем.

Мое предположение вызывает искренний смех.

— Я не так богат, — говорит он, — но и не нищий. Еще предположения.

— Ну-у-у… может быть… боулинг?

— В резиновых перчатках?

— Было бы весело.

— Тогда в следующий раз.

— Ладно, будем копать где-то песок?

— Нет.

— Собирать моллюсков?

— Это тоже самое, что рыться в песке.

— Просто перепроверяю. Может быть… будем грабить банк, и ты не хочешь, чтобы мы оставили свои отпечатки?

— Угадала. Тэннер и Энн — грабители-старшеклассники.

— Ладно, хотя бы намекни.

Единственное, что он говорит, — что вечер будет незабываемым.

Через десять минут мы въезжаем на почти пустую стоянку, недалеко от того места, где мы с мамой, Бри и Кейдом снимались в кино. Место выглядит совсем иначе без всех этих камер, прожекторов и прочего киношного оборудования.

Тэннер опять открывает для меня дверцу машины, и мы шагаем к гавани. Когда доходим до конца улицы, оказываемся на пристани для яхт.

— Вот теперь надевай перчатки, — велит он. — И держись за мою руку.

Он тоже натягивает перчатки, которые лежали у него в заднем кармане, — мы оба в перчатках.

— Потому что твоя сестра сказала, что это романтично? — со смехом спрашиваю я, когда беру его под руку своей затянутой в резину рукой.

— Возможно… — краснея, отвечает он. — Но еще потому, что я пообещал твоему отцу, что буду оберегать тебя, а мы сейчас будем спускаться по лестнице. — С этими словами он ведет меня по крутому металлическому пандусу над водой, потом вниз по восьми еще более крутым ступенькам. Внизу запертые ворота.

— У отца моего друга здесь пришвартована лодка. Он сказал мне код.

Тэннер нажимает несколько кнопок, и щелкает секретный замок. Мы оказываемся на устойчивой пристани, но его руки я не отпускаю. Понятия не имею, зачем он меня привел.

— А теперь скажешь, зачем нужны перчатки?

— Сама увидишь, — дразнит он. — И я не обманываю. — Он останавливается, улыбается.

— Все равно не понимаю. — «Увидишь»? «Не обманываю»? Я задумываюсь на минутку, потом охаю от догадки: — Боже мой! Морские львы! Сюда приплывают морские львы?

Не успев задать вопрос, я тут же слышу их характерное рычание в конце пирса.

— Целая стая. Рыбаки их ненавидят, но у них здесь дом. В городе думают, как бы избавиться от них, чтобы не навредить популяции. Ближе к вечеру они подходят к самому причалу, вон туда, и греются на солнышке.

Я поднимаю свободную руку.

— А для чего перчатки? Я же не гладить их собралась.

— Надеюсь, что нет. Скорее всего, они кусаются. Но они любят, когда их подкармливают, наверное, поэтому и стали сюда приплывать.

— Ты хочешь сказать, что мы…

— Будем кормить морских львов.

Я отпускаю его руки и поворачиваюсь к нему лицом.

— Это желание из моего списка желаний на лето.

— Серьезно? Понятия не имел. — Во взгляде опять что-то мелькает, как за ужином, когда он «задавал» вопросы.

— Кто тебе рассказал?

— О чем? Я постоянно их кормлю. Кому не нравится кормить морских львов?

— Серьезно, Тэннер, кто тебе рассказал?

Он пожимает плечами.

— Может быть, маленькая птичка на хвосте принесла. Но это показалось таким интересным, что самому захотелось их покормить. Мой друг оставил нам в лодке ведро селедки. Пошли. Она вон там, ближе к морским львам.

Тэннер берет ведро, и мы медленно приближаемся к стае, пока парочка особей не начинает беспокоиться.

— Ты первая, — шепчет он. — Бери рыбу и бросай прямо туда. Но не спеши. Двигайся медленно, если не хочешь их вспугнуть.

— А они понимают, что это рыба?

Он едва сдерживает смех, но ему явно весело.

— Энн, это же морские львы. Они за версту рыбу чуют.

— Я хочу сказать: откуда они знают, что мы не бросаем им что-то другое? Я могла бы гранату кинуть, откуда им знать?

— Им отлично известно: когда сюда приходят люди — им, скорее всего, перепадет лакомый кусочек. К тому же я уверен, они чуют, что в ведре. Просто легко и непринужденно бросай рыбку туда.

Несмотря на то что от одной мысли о том, чтобы взять скользкую дохлую рыбу в руки, пусть и в резиновых перчатках, мне не по себе, я чувствую, как по венам бежит адреналин, подталкивая меня: бери, бери. Очень ловко я хватаю из ведра рыбу и бросаю ее по высокой дуге группе возбужденных зверей. Словно цирковой артист, один из львов отталкивается плавниками и ловит рыбу в полете.

— Да! — восклицаю я, вскидывая от возбуждения руки, как будто только что гол забила.

И на тебе!

Острая боль в груди. Точно так же, как и вчера, когда Кейд сказал, что я проворонила Тэннера, только… не совсем такая. Хуже. Она начинается в груди и разливается по руке.

Никаких больше дружелюбных бабочек — боль жалит, как пчела.

Хочется кричать, но слишком больно. Единственное, что остается, — согнуться пополам. Я сгибаюсь, едва слышу, как Тэннер спрашивает, что случилось.

— Ничего, — отвечаю я. И все вокруг погружается в темноту.

Совсем как на соревнованиях! Боже мой, пожалуйста, не дай мне свалиться с пристани и утонуть…

Когда я открываю глаза, сперва все как в тумане. Лодка. Еще одна. Пристань. Стая. Закат.

Пульс стучит в виске, но, по крайней мере, боль в груди исчезла.

Я выгибаю шею немного дальше и вижу того, кого ищу: Тэннера! Когда туман рассеивается, я спрашиваю, что произошло.

— Это ты мне скажи, — отвечает он сипло. В голосе тревога. Не просто тревога… он напуган. — Ты бросила рыбу, согнулась пополам, а потом… я пытался тебя подхватить, но не успел. Господи, прости.

— Поэтому у меня голова раскалывается. — Я морщусь от боли, прикасаюсь к голове.

— Ты упала на ведро.

Я оглядываюсь, чтобы понять, где я и что я. Все еще на пристани, но скорее сижу, чем стою. Чем-то воняет. Опускаю глаза и вижу, что рубашка совсем мокрая. Опускаю взгляд ниже и понимаю, что вся рыба, что была в ведре, теперь валяется подо мной и вокруг меня. За долю секунды я уже на ногах, перемещаюсь в безопасное место.

Тэннер наклоняется, берет пару рыбин и швыряет их морским львам.

— Ну вот, мы оба можем всем рассказывать, что кормили морских львов. — Потом он говорит, что пора возвращаться домой. Я отвечаю, что не хочу.

— Но ты потеряла сознание.

— И что?

— И что? Энн, ты потеряла сознание. Неужели тебя это не беспокоит?

— Не очень.

— Такое часто случается?

Я молчу.

— Это когда-нибудь раньше случалось?

— Лишь однажды. В последний раз когда я плавала.

— Ты имеешь в виду тот раз, когда ты едва не погибла? Я уже сказал: мы едем домой. Немедленно.

— Подумаешь, упала! Немножко закружилась голова. Серьезно, не порть наше свидание.

— Выбирай: домой или в больницу.

— Домой, — бормочу я.

Он усмехается, посылает мне свою восхитительную улыбку и ведет меня к лестнице.

— Даже если бы ты не потеряла сознание, ты вся в рыбьей чешуе. Неужели правда хочешь остаться и пахнуть рыбой?

Я знаю, что он прав.

Как жаль, что он прав.

Мне не хочется, чтобы свидание заканчивалось, но, в силу обстоятельств, похоже, что это уже произошло…

Глава 35

Бри

Я, если честно, не из тех, кто сует свой нос в чужие дела. Шпионить за другими не по мне. Если я хочу знать, кто что затеял, предпочитаю прямо спросить. Но сейчас — другое дело. Я к тому, что просто рисовала в своей комнате, занималась своими делами, когда услышала, как к дому подъехала машина. Поэтому подошла к ближайшему окну, чтобы посмотреть, кто это. Я воспользовалась биноклем Кейда, который лежал на подоконнике.

Наверное, следовало запереться, чтобы меня никто не видел, как я смотрю в бинокль, и не слышал, как с моих губ срывается ругательство.

— Черт! — восклицаю я, и в этот момент по лестнице поднимается папа, чтобы проверить, как у меня дела.

— Что-что ты сказала, юная леди? — спрашивает он, входя в комнату. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу этого слова. — Я поспешно пытаюсь спрятать бинокль и стереть с лица виноватое выражение, но слишком поздно. — Что ты задумала?

— Я просто… хотела… Энн вернулась. Машина подъехала.

Он смотрит на часы, потом кричит вниз:

— Эмили, ты не могла бы подняться сюда на секунду?

Пока мы ждем маму, я украдкой поглядываю в окно, чтобы рассмотреть происходящее там.

Через двадцать секунд в комнату входит мама, за ней по пятам Кейд.

— В чем дело?

Папа скрещивает руки на груди:

— Одна наша дочь следит за другой нашей дочерью. А еще она ругается.

— Я сказала «черт»! — возражаю я в свою защиту. — Это не ругательство. Папа, ты сам его постоянно повторяешь.

— Только когда злюсь.

— Я тоже… разозлилась.

Мама подходит ко мне ближе, выглядывает в окно.

— Бри, не стоит злиться. Или ревновать. Позволь Энн быть счастливой.

Я демонстративно скрещиваю руки на груди.

— Посмотри внимательнее, мамочка. Мне кажется, они ссорятся.

Мама смотрит в бинокль и подается ближе к окну.

— Господи, она совсем не выглядит счастливой, ты заметила? Надеюсь, что у нее не подскочило давление.

Папа тоже прилипает лбом к окну:

— Наверное, нам стоит спуститься и выйти к ним.

— Нет! — останавливает его мама. — Пусть сами разбираются. Может быть, они поцелуются и все уладят.

— Фу, гадость! — бормочет Кейд.

— Они вылезают из машины, — комментирует мама. — Как мило! Тэннер заставляет Энн сесть обратно, чтобы он мог открыть для нее дверцу.

— Но она не очень-то радуется, — замечаю я. — Посмотри на ее сердитое лицо. Даже без бинокля видно… Блин! Она нас заметила!

Непроизвольно вся семья прячется под подоконник. Через пару секунд открывается входная дверь, и Энн кричит наверх:

— Привет! Я знаю, что вы все шпионите за мной. Можете спускаться.

— Фу! — фыркает Кейд. — Не очень-то затянулся прощальный поцелуй.

Папа улыбается и хлопает Кейда по спине:

— Я тоже об этом подумал.

Когда мы спускаемся, нас на пороге ждет сердитая Энн.

— Ой! — деликатно говорит мама. — Неприятно пахнет.

Энн еще больше хмурится:

— На самом деле воняет рыбой.

Вонь одновременно бьет всем в нос.

— Значит, свидание было вонючим, да? — говорит папа, пытаясь развеять обстановку.

— Нет. Свидание прошло отлично. Я просто… перевернула на себя рыбу.

Мама с улыбкой наклоняет голову на бок:

— А что вы делали с рыбой?

— Как будто сама не знаешь! Кормили морских львов.

— Откуда мне знать?

— Потому что это написано на кровати, в списке того, что нужно сделать перед смертью. Я даже рада, что ты все ему рассказала. Действительно было весело. По большей части.

— Ты писала на кровати? — спрашивает папа.

— Ты хотела покормить морских львов? — удивляется мама.

Энн не проведешь.

— Ладно вам. Я знаю, что это ты ему сказала.

— От тебя воняет, — говорю я. — Нужно переодеться.

Папа кивает в знак солидарности:

— Отличная мысль. Энн, ступай наверх, переоденься, а потом мы все хотим послушать твою рыбную историю.

Энн поворачивается налево:

— Тэннер, ты останешься или поедешь?

— Останусь. По крайней мере, пока ты все им не расскажешь.

— Как скажешь, — обиженно говорит она и шагает к лестнице, ведущей на второй этаж. Через пять минут она возвращается. — Ты нечего им не говорил, нет? — интересуется она у Тэннера, опускаясь рядом с ним на диван.

— Нет.

Папа перебрасывает ногу на ногу.

— О чем речь?

— Ни о чем. Об этом даже говорить не стоило бы. Если честно, я бы и не сказала, если бы Тэннер не настаивал.

В уголках рта Тэннера зажигается улыбка.

— Дело вот в чем, — продолжает Энн. — Хотя не дело, а дельце. Тэннер повез меня в Асторию кормить морских львов. Круто было. Там возле пристани живет большая стая, а у Тэннера было целое ведро рыбы…

— Селедки, — уточняет Тэннер.

— Верно, селедки. И я бросила им одну рыбку, и морской лев поймал ее прямо в воздухе — изумительное зрелище! Но потом я… споткнулась и упала на ведро с рыбой, и вся оказалась в рыбе. Если честно, я лежала среди селедки. На палубе. Вот поэтому… я такая мокрая и воняю рыбой. Из-за этого мы и вернулись рано домой.

— Это все? — спрашивает мама.

— Все.

Тэннер скрещивает руки и откашливается. Он явно полагает, что сказано еще не все.

— Говори, Энн, не томи, — велит папа.

Сестра с протяжным вздохом закатывает глаза.

— Ладно. Кое-что еще произошло. Понимаете… я как будто бы… ненадолго потеряла сознание, когда бросила рыбу. Потому и упала. Признаться, я здорово ударилась головой о ведро, когда падала, поэтому у меня здесь небольшая шишка. — Она потирает левую сторону головы, прямо над ухом.

— Боже мой! — восклицает мама.

— Ты должна была нам позвонить, — добавляет папа. — Сколько ты находилась без сознания?

— Пару секунд! Ничего страшного. Я вообще не хотела вам ничего рассказывать, потому что знала, что вы раздуете из мухи слона.

Мама вскакивает и начинает расхаживать по комнате.

— Энн, мы твои родители, поэтому имеем право волноваться. И речь идет о твоей жизни. Мы не раздуваем из мухи слона. Мы просто хотим защитить тебя.

— Но со мной все в порядке, — тут же возражает Энн. — Видите? — она тыкает в себя пальцем и улыбается. — Мам, люди часто теряют сознание. К моему сердцу это не имеет никакого отношения.

— Уверена?

— Сто процентов. Я просто переволновалась, когда кормила морских львов, я прыгнула, и закричала, и… не знаю. По-моему, мне в нос ударил запах рыбы. Голова закружилась и… плюх. Прямо в ведро.

Мама с папой озабоченно переглядываются.

— И все? Никаких колющих болей?

— Нет.

Быть не может… Она врет им прямо в лицо! Неужели я одна в этой семье вижу, когда Энн врет?

— Никаких других симптомов?

— Нет. Просто от запаха рыбы немножко закружилась голова. — Маму с папой, похоже, эти заверения не убедили, поэтому Энн хмурится и проникновенно добавляет: — Честно.

— Ладно, — наконец произносит отец. — Если это все — так тому и быть. Но ты бы нам рассказала, Энн, если было бы что рассказывать, так ведь?

— Конечно, папа.

Обманщица.

Он подходит, обнимает дочь одной рукой за плечо.

— Отлично. Потому что в любой день ты можешь оказаться первой на очереди. И больше тебе не нужен будет пейджер, и нам не придется постоянно тревожиться о таких вещах.

— Не могу дождаться, — уверяет она отца.

Папа отпускает Энн и протягивает руку Тэннеру:

— Спасибо, что сразу привез ее домой. Очень ответственно с твоей стороны.

Тэннер пожимает плечами:

— Мне показалось это самым разумным. Кроме того, если бы я не привез Энн домой, то рисковал тем, что на второе свидание со мной ее не пустят. — Он выдерживает паузу. — Если вы позволите…

Папа кивает:

— Давай подождем пару дней, убедимся, что с ней больше не случится подобных приступов, но потом, убежден, мы найдем способ договориться.

Родители еще раз благодарят его, Энн тоже, а потом он уходит.

Даже с открытым окном на втором этаже спать слишком жарко. Энн занимает нижнюю койку, но я уверена, она тоже не спит, думает об испорченном свидании. Не понимаю, почему ей постоянно не везет? Почему у нее всегда так? Разве я не жалею, что Тэннер выбрал не меня? Жалею, ни для кого не секрет. Но раз уж она отправилась с ним на свидание, неужели все не могло пройти гладко?

Может быть, все дело в ней самой? Не везет — так не везет? Или жизнь на самом деле несправедлива к девочке-подростку, которая за несчастных два года не может нормально сходить на свидание с единственным парнем, который вообще обратил на нее внимание?

Не сомневаюсь, что именно в эту минуту она задает себе те же самые вопросы.

Пролежав достаточно долго в тишине, я хочу получить ответы на некоторые вопросы.

— Ну и?..

— Что «ну и»?

— Ты будешь мне рассказывать?

Энн отвечает не сразу:

— А что ты хочешь узнать?

— Ну… наверное, больше всего мне хочется знать, почему вы в машине ссорились?

Она опять продолжительное время молчит. Потом я слышу, как она поворачивается на бок.

— Когда мы вернулись домой, я просила его ничего не говорить родителям о том, что случилось, но он ответил, что подписал договор и отвечает за мою безопасность. Поэтому просто вынужден будет все рассказать. Я пыталась убедить его, что со мной все в порядке, но он стоял на своем: если родители узнают, что что-то произошло, а мы промолчали, нам больше никогда не разрешат встречаться.

— Это правда.

— Знаю. Очень мило с его стороны. Я просто не хотела, чтобы они злились.

— Поэтому соврала?

— Когда?

— Когда рассказывала, что потеряла сознание. Уверяла, что от запаха рыбы. Но я видела, как ты в последнее время морщишься. Всему виной сердце, да?

Кровать качается, когда она вновь переворачивается на спину.

— Ты представляешь, что бы произошло, если бы я рассказала им о том, что у меня колет сердце? Они тут же отправили бы всех нас в Портленд, чтобы быть поближе к моим врачам. И что в этом хорошего? Врачи будут меня снова оперировать? Нет. Существуют лекарства, которые могут замедлить развитие болезни? Нет. И что самое важное: представится ли мне еще одна возможность пойти с Тэннером на свидание, если я буду сидеть в Портленде? Точно нет! Неужели ты не понимаешь? Мне пришлось обмануть. Ради нас всех.

— А Тэннер знает, почему ты на самом деле потеряла сознание?

Она шепотом отвечает:

— Нет, — а спустя несколько секунд спрашивает: — Еще есть вопросы? Или остальные ответы ты получила, когда шпионила за мной?

— Я не шпионила… Случайно вышло. Я услышала, как подъехала машина, выглянула в окно, чтобы узнать, кто пожаловал. Не думала, что это ты, потому что было еще слишком рано.

— Да, рано. Но зачем было продолжать следить?

— Прости, — шепчу я.

— Да ладно уж. Все равно смотреть было не на что.

— Я видела, что он обнял тебя в машине.

— Как я уже сказала — не на что было смотреть.

— По крайней мере, было приятно?

— Ну… да. Наверное. Но я все испортила.

— Как можно испортить объятия с симпатичным парнем?

Она протяжно вздохнула:

— После объятий я открыла свой большой рот и спросила: «И это все?» Наверное, я надеялась на большее. Знаю, что несколько преждевременно, но Кейд прав — время бежит. Еще немного, и может оказаться слишком поздно.

Я натужно засмеялась:

— Бог мой! И что он ответил?

— Он невероятно смутился. И сказал: «Я хочу тебя… ну, ты понимаешь… поцеловать, Энн. Но только не сегодня». — Она говорила низким голосом, копируя Тэннера. — Я спросила у него, неужели он боится, что поцелуй может меня убить.

— И?

— А он ответил, что много лет спустя, когда мы будем вспоминать сегодняшний день, он не хочет, чтобы наш первый поцелуй ассоциировался у него с запахом селедки. Сказал, что хочет запомнить его таким, каким кажется ему мой облик.

— Каким например?

Она делает глубокий вдох и шепчет в ответ:

— Я на сто процентов уверена, что слово, которое он подобрал для меня, было «идеальная».

Идеальная? Энн? Как несправедливо, что я на несколько лет младше…

— Спокойной ночи, Энн.

— Спокойной ночи, Бри.

Глава 36

Эмили

В воскресенье утром звонит телефон. Хорошие новости. Бабушку Грейс выписали из больницы и везут назад в дом престарелых в Кэннон Бич. Мы встречаем ее там в десять часов, не зная, в каком душевном состоянии она сейчас находится, но надеемся на лучшее.

Когда я вхожу в палату, первое, что замечаю, — выражение бабушкиного лица: усталую, но умиротворенную улыбку.

Я понимаю, что она узнала меня.

— А вот и вы, — раздается знакомое приветствие, бабушка медленно растягивает слоги. — Моя семья. — Речь ее не безупречна, но намного лучше, чем обычно. И гораздо важнее то, что простые слова, которые она с трудом произносит, ясно дают понять, что она «с нами». О большем мы и просить не можем.

Она все еще очень слаба, поэтому мы не можем долго задерживаться — тридцать минут максимум. Во время нашего визита мы все по очереди рассказываем ей о нашей игре «Шаги навстречу».

— Вы играете с Деллом? — радостно спрашивает она. — Отлично.

Когда наступает черед Энн, она указывает на старую жестяную банку, которая так и стоит у бабушки возле кровати, и спрашивает, были ли подобные послания обычным делом в их игре с дедом. Я уже знаю ответ, потому что прочла об этом в одном из ее дневников, поэтому, чтобы поберечь ее силы, я посвящаю всех в подробности.

— Зарывать сокровища друг для друга они стали несколько лет спустя после начала игры. Она купила ему металлоискатель, когда они вышли на пенсию и поселились в Кэннон Бич, но он редко находил что-то ценное. Поэтому однажды на День святого Валентина она кое-что зарыла в песке за домом — жестяную банку с любовной запиской и конфетой в форме сердца внутри. Он нашел банку через несколько дней. В ответ дедушка нарисовал карту сокровищ для бабушки и послал ее саму с металлоискателем искать сокровища. Она вернулась тоже с любовным посланием и очередным сладким сердечком, которое было прикреплено к пластмассовому колечку — похожему на то, что обнаружил Кейд. Позже это стало их маленькой традицией — зарывать любовные записки со сладкими сердцами в песок рядом с домом, чтобы другой их мог найти.

— По очереди, — с усилием, но с широченной улыбкой добавляет бабушка. — Он, потом я. Туда-сюда.

— Бабушка написала, что это стало самым важным напоминанием о том, что их взаимная любовь — главное сокровище.

Бабушка кивает. Сейчас в ее глазах стоят слезы счастья.

— Да, — решительно заявляет она. Потом берет меня за руку, на глаза еще больше наворачиваются слезы. — Мне так его не хватает, Эмили.

— Знаю, бабуля. Мне тоже его не хватает.

— Скоро мы встретимся, — шепчет она.

— Надеюсь, что ты еще поживешь.

— Нет, скоро уже, — повторяет она. По голосу ее не скажешь, что она опустила руки, скорее, просто уверена, что ее время все ближе, и она совсем не боится того, что ее ждет.

По дороге домой я спрашиваю у детей, сколько очков они заработали за третью неделю.

Пока Энн с Бри вытаскивают свои блокнотики, Кейд быстренько раздает пару комплиментов сестрам, чтобы увеличить свой счет.

— Бри, а я говорил сегодня, как сильно тебя люблю? И волосы у тебя сегодня уложены красиво — не слишком пышно, как обычно.

— Вот это да! Спасибо, — отвечает она.

— Энн, тебя я тоже люблю. Ты умная, и смешная, и красивая, и… умная.

— Дважды умная, да? — смеется она. — Наверное, я на самом деле очень умна. Спасибо, Кейд.

Кейд быстренько делает несколько пометок в блокноте, потом все подсчитывает.

— Все готовы огласить счет? — спрашиваю я.

— Я готов, — восклицает Кейд. — Девяносто, тютелька в тютельку. — Глядя на сидящих по обе стороны он него сестер, он добавляет: — Попробуйте перебить.

— Попробую, — говорит Энн. — У меня сто два.

Я вижу разочарование на лице у Кейда, но уверяю, что он еще может догнать сестру, ведь впереди целый день.

— Бри? — интересуется Делл. — А у тебя?

Бри так и сияла, до того как Энн с Кейдом огласили свои результаты. Однако сейчас она приуныла. Я уверена, что дочь вот-вот разрыдается.

— А мне обязательно говорить?

Делл сидит за рулем, поэтому не видит выражения ее лица.

— По-моему, это будет честно, — отвечает он ей. — Чтобы Энн и Кейд знали, что им нужно делать, чтобы выиграть у тебя. Разве не ты уверяла всех, что на этой неделе выиграешь обязательно?

— Да, но… я все провалила. — Слеза срывается с ее ресниц, течет по лицу и падает на колени.

— Все в порядке, Бри, — пытаюсь я ее поддержать. — Ты отлично справилась. Вы на этой недели отлично ладили с Энн и Кейдом — в этом и суть игры. Скажи, сколько ты набрала. Может быть, если потрудиться сегодня, ты сможешь их догнать?

— Тридцать три, — сквозь слезы шепчет она. Потом перелистывает блокнот на другую страницу и вырывает ее. — Держи Кейд, — говорит она, протягивая через Энн ему листок. — Это тебе. Тридцать четвертое очко.

Кейд несколько раз читает написанное, но выглядит озадаченным.

— Это что? Стихи?

— Подсказка, — отвечает она глухо. — Тебе понадобится металлоискатель.

— Бри… — произношу я, тянусь за сиденье Делла, чтобы коснуться ее колена. — Как это мило! Кейд, скажи-ка нам, что там написано.

Он молча читает послание про себя, потом наконец вслух:

— «Пират у стога сена, средь игл искать стремится, и там в песке найдется металл, который снится». — Его глаза сияют, когда он понимает, о чем речь. — Ты хочешь сказать, что спрятала для меня сокровища?

Она кивает. И хлюпает носом. И вытирает нос, из которого сейчас течет. И слезы текут.

Делл поворачивает зеркало заднего вида, чтобы видеть дочь.

— Милая, ты очень внимательна. А почему ты сказала, что ты все провалила?

— Потому. После начала игры — когда мы перестали подсчитывать плохое — я действительно обрадовалась, что мы стали меньше ссориться, но я хотела сделать нечто большее, чем расточать комплименты налево и направо, как Кейд, или быть предельно вежливой и постоянно говорить «спасибо», как Энн. Потом мы стали тайком делать маленькие приятные вещи, например оставлять шоколад на подушке и убирать друг за другом постели, и это тоже было классно, но я не чувствовала, что делаю для Кейд и Энн нечто, что может сделать их счастливыми, понимаете? Действительно счастливыми. Поэтому я кое-что придумала, пришлось потрудиться; я по-настоящему была счастлива, когда готовила эти сюрпризы, но… наверное, много мелких поступков лучше, чем пара значительных, потому что я до сих пор проигрываю в этой игре.

— Ты не проигрываешь, — успокаиваю я ее. — Помнишь, мы все выиграем, если станем счастливее.

— Тогда почему я плачу?

— Плакать не стыдно, Бри, — говорит ей Делл. — Мне тоже раньше хотелось расплакаться, когда все получалось не так, как я запланировал. Это больно. Но того, что ты сделала для брата с сестрой, уже не отнять. А то, что ты сделала для Кейда, — самое приятное из всего, что можно сделать этим летом.

— Нет, не самое, — хнычет Бри. — Для Энн я сделала гораздо больше.

На секунду в салоне повисает молчание. Наконец Энн спрашивает:

— Бри, а что за «значительный поступок» ты совершила ради меня?

Она отворачивается и отвечает:

— Не хочу говорить.

Сначала я не могу понять почему, но внезапно Энн тоже начинает плакать. Потом отстегивает ремень безопасности, чтобы легче было обнять сестру, — Бри не сопротивляется.

— Это была ты, — уже в голос рыдает она. — Ты хотела, чтобы Тэннер обратил на тебя внимание… но отправилась к нему ради меня. Это ты сказала ему, так ведь, что мы видели его с сестрой? Ты рассказала ему о моем списке желаний перед смертью и о морских львах. Ты даже рассказала ему, когда мы будем на пляже, чтобы он мог подарить розы.

— Кто-то же должен был это сделать, — печально отвечает Бри. — Пока не стало слишком поздно.

Наконец Энн отпускает сестру:

— И сколько очков ты себе за это засчитала, Бри?

Бри пожимает плечами и говорит:

— Три. Одно за то, что разъяснила ситуацию с Тэннером, одно за розы и еще одно — за ваше свидание. — Она опять всхлипывает. — Я собиралась поставить себе еще одно, если у вас случится первый поцелуй, но не получилось. Именно поэтому я и подсматривала за вами, когда вы вернулись. Хотела увидеть, заработала ли я еще одно очко, но вы только обнялись.

Энн опять заключает ее в объятия, изо всех сил прижимает к себе.

— То, что ты сделала, достойно по меньшей мере тысячи очков, сестричка. Как я тебя люблю. — Энн отпускает сестру, берет у Бри из рук блокнот и пишет крупными цифрами внизу страницы «1000». Потом поворачивается к Кейду: — Удачи тебе, братец, попробуй догнать ее на этой неделе.

— Я понимаю, — бормочет он. — Она заслуживает победы. — Потом Кейд берет блокнот Бри и добавляет еще тысячу очков за сокровище, которое она зарыла для него в песке.

Заплаканная Бри так и сияет. Как и Энн. Как и все в машине.

Совершенно изумительное мгновение.

К сожалению, я достаточно взрослая, чтобы знать: изумительные мгновения длятся недолго.

Жизнь так несправедлива…

Глава 37

Энн

Когда мы приезжаем домой, солнце припекает. На пляже полно туристов, но день стоит прекрасный, чтобы понежиться на солнышке, поэтому все надевают купальники, берут чистые полотенца — а Кейд хватает еще и металлоискатель, — и мы отправляемся на пляж. Папа занимает отличное место на сухом песочке метрах в пятидесяти от океана.

Поскольку оба родителя здесь, нам разрешают поплескаться в воде. Бри с Кейдом с радостью готовы окунуться, несмотря на ледяную воду. Видно, что им очень весело барахтаться в воде, но я не могу заставить себя присоединиться к ним. Предпочитаю лежать на полотенце, стремясь получше загореть, поскольку у океана возникает опасность вновь пережить то, что произошло со мной последний раз у открытой воды. А о нем я предпочла бы забыть.

Замерзнув окончательно, Кейд собирается искать сокровище. В этих поисках я с радостью готова принять участие. Бри маячит неподалеку, но ничего не делает и не говорит, чтобы не испортить сюрприз. Руки Кейда заняты металлоискателем, поэтому он просит меня следить за подсказками.

— «Пират у стога сена», — читаю я, когда мы направляемся к горе Хейстек Рок. — «Средь игл искать стремится». — Я указываю вперед. — Это вон те скалы слева, их называют Иглы. Мне Тэннер рассказывал. — Как только мы оказываемся недалеко от скал, я заканчиваю читать подсказку: — «И там в песке найдется металл, который снится». Ладно, Пират, включай свой прибор и давай искать сокровища.

Океан отступил достаточно далеко, поэтому мы легко можем дойти до Нидлс и не волноваться о волнах, но я знаю, что это ненадолго, поэтому тороплю его. В конце концов, вода может подняться выше безопасного уровня, и, возможно, то, что зарыла Бри, окажется под водой. Мы решаем начать от подножия скалы и идти от нее к берегу.

Первые двадцать минут, в самой мокрой части пляжа, мы ничего не находим. Как только мы отошли чуть дальше от скал и мелких озер, металлоискатель пищит несколько раз, но Кейд находит только пару крышек из-под бутылок.

Каждый раз, когда Кейд находит их, Бри хихикает или фыркает. Когда в третий раз звучит «ложная тревога», она бормочет:

— Теплее.

Через пару минут подходят родители, полюбопытствовать, как идут дела.

Кейд гордо демонстрирует им найденные крышки от бутылок.

— Еще экспонаты в твою коллекцию, — шутит мама. — Надеюсь, Бри не отправила тебя охотиться за призраками.

— Оно здесь, — заверяет Бри. — Уже недолго осталось.

Краем глаза я замечаю, как папа ненароком берет маму за руку.

— Мы пока прогуляемся по пляжу, — говорит он. — Просто пройдемся. Энн, ты за старшую. А вы оба не лезьте в воду, пока мы не вернемся.

Кейд тут же вновь берется за работу: водит над песком металлоискателем, старается не пропустить ни одного сантиметра пляжа. Через несколько минут после ухода родителей прибор звенит, и на этот раз намного громче, чем над тремя крышками. Бри прикусывает губу — хороший знак.

Мы с Кейдом опускаемся на песок и начинаем неистово копать. Где-то на глубине полуметра я обнаруживаю закопанный предмет: подарочную рождественскую жестяную банку с крышкой в форме молочая.

— Я нашла ее на чердаке, — говорит Бри, пока мы еще не до конца достали коробку. — Мне кажется, бабушка Грейс была бы не против.

— Конечно, не против, — заверяю я ее. — Она бы обрадовалась, что ты нашла ей отличное применение. Но когда ты успела ее зарыть?

— Вчера ночью. Я тайком выбралась из дома, когда все спали.

— Страшно же, — говорит Кейд.

Бри так и сияет.

Кейд наконец-то достает коробку из песка и дважды встряхивает ее.

— Что здесь? Воздух?

— Почти, — смеется Бри. — Открой.

Кейд держит коробку снизу, я двумя руками снимаю крышку. Внутри еще один листок из блокнота Бри.

«Отлично справился, Пират! Почти нашел зарытый клад! На север поверни теперь и шагом тридцать раз отмерь. Потом сверни-ка на восток, иди, пока упрешься в стог. Там и лежит сегодня клад: ты будешь рад!»

— У подножия Хейстек Рок, — восклицаю я.

Кейд уже на два шага впереди.

— Поспешим!

Через тридцать шагов мы поворачиваем к океану и шагаем прямо к Хейстек Рок. Начался прилив, уровень воды значительно поднялся. Когда мы подходим к скале, волны уже плещутся у ее подножия.

— Намекни нам, где искать, — просит Кейд у Бри.

— Нет. Воспользуйся своим металлоискателем. — Она бросает взгляд на океан. — Только нужно поторопиться. Очень скоро уровень воды станет очень высок. Или можно подождать до завтра.

— Ни за что. Хочу найти сокровища сегодня.

Я тоже… но ни за что не приближусь к воде.

— Тогда ступай один, — говорю я, пятясь от волны, которая хочет лизнуть мои ноги на мокром песке. — Только покажи мне, когда что-то найдешь.

Не теряя времени, Кейд берется за работу, водит прибором у подножия скалы. Время от времени Бри предупреждает его о набегающей высокой волне, и тогда они оба убегают. Очень скоро у Кейда остается единственный шанс для поисков — время, когда одна волна отступает, а следующая ее не набежала. Во время одного из таких перерывов металлоискатель так неистово зазвенел, что я слышу его даже издалека, оттуда, где сижу. Бри посмеивается, давая понять, что он нашел.

Кейд не сводит глаз с места, когда очередная волна прогоняет их на пляж. Как только океан отступает, Кейд кладет металлоискатель и бежит к намеченной точке. С разбега опускается на песок и начинает копать, но недостаточно быстро.

— Еще одна волна! — кричит Бри.

— Я почти достал! Секунду!

Еще через пару секунд Бри кричит:

— Кейд! Назад!

За мгновение до того, как волна ударяет о Кейда, он хватается за небольшой выступ на Хейстек Рок. Вода окатывает его костлявую голую спину, но он крепко держится.

Когда волна отходит, Кейд стоит по середину бедра в воде, продолжая держаться за скалу. Он издает победный клич, а потом коротко взвизгивает.

Я слежу за его взглядом и вижу, что предыдущая волна быстро отступает к морю, как будто ее засасывает через соломинку. И это не прекращается… а Кейд как раз у нее на пути.

— Блуждающая волна! — охаю я, вспоминая, как их называл папа. Они подкрадываются к человеку… и уносят его с собой.

Вода рывком отступает в океан, руки Кейда разжимаются.

Сначала я боюсь, что он разобьется о скалы, но потом вижу, как его уносит в океан. В своей весовой категории Кейд довольно приличный пловец, но против бурного течения он — словно щепка: его швыряет туда-сюда волной.

В животе у меня бьется стая бабочек.

Где-то вне поля зрения зовет на помощь Бри.

Ему никто не поможет… Никто…

Я продолжаю наблюдать, как он опять уходит под воду, ловит ртом воздух, молотит руками по воде.

Он тонет… Нет, Господи, пожалуйста… только не Кейд! Не забирай у меня вот так младшего брата!

Когда он опять уходит под воду, я вглядываюсь в горизонт, гадая о девушке по ту сторону океана, с которой мне когда-нибудь захотелось бы встретиться. Но я знаю, что такая возможность мне не представится. На долю секунды я вспоминаю, насколько ужасно чувство, когда твои легкие наполняются водой. Как невероятно страшно, когда ты не можешь бороться, когда точно знаешь, что умрешь.

Сейчас эти чувства переживает Кейд…Боже мой, неужели ты не можешь ему помочь?

И в этот момент я вспоминаю, что Кейд сказал маме, когда узнал, что мне необходима пересадка. Она объяснила, что все, что случается, — в руках Господа, на что он ответил: «Надеюсь, у Бога крепкие руки».

У Него крепкие руки, Кейд! У Него есть мы! Мы — руки Божьи.

И тут я замечаю руку, потом голову, которая выныривает из воды в метрах в тридцати от берега. Всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы понять, где он находится.

Я тут же бросаюсь к океану. Не бегу, а несусь во весь дух к воде. Сейчас не время бояться последствий. Я знаю, что мое тело не выдержит таких усилий, но, если я не отдам всю себя, Кейда не удастся спасти.

В рекордно короткое время я достигаю воды, но не снижаю скорости, даже когда меня ударяет первой ледяной волной.

Бри кричит еще громче, уже нам двоим. Направляет меня, но я не слышу слов, потому что в ушах у меня полно соленой воды. Глаза пекут от соли, но я замечаю что-то метрах в сорока. Пока я плыву, бабочки порхают все быстрее.

Он должен быть здесь! Поднатужься! Энн, ты же пловчиха! Ты же старшая сестра!

Океан неистовствует. Я тоже. Я разрезаю волны, как будто я часть океана. Я гребу так же сильно и уверено, как и всегда, как будто я каждый день своей жизни готовилась к этому соревнованию.

Когда подплываю к тому месту, где последний раз видела брата, ныряю, пытаюсь найти его на ощупь. Я выныриваю, Бри продолжает что-то кричать. Я замираю и вижу, что она показывает на север. Поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить, что Кейд уходит под воду в двадцати метрах впереди.

Кажется, не проходит и секунды, как я уже там, опять ныряю под воду. Я задерживаю дыхание, насколько могу, шарю вслепую во всех направлениях. В последний момент я нашариваю клок волос на голове. Потом хватаю брата за шею и тяну его вверх. Вытаскиваю на поверхность воды и продолжаю тянуть к берегу.

Я тяну его за собой против течения, и это убивает меня. В буквальном смысле. Бабочки из желудка бьются уже в груди, и неожиданно они превращаются в рой пчел.

Одна кусает меня, потом вторая и еще одна, но я продолжаю плыть. Я чувствую, что Кейд начинает брыкаться, но я точно знаю: чтобы спастись, придется рассчитывать исключительно на свои силы. На этом пляже нет спасателей. Только я.

Наконец нам помогает волна, которая относит нас на мелководье. Когда волна отступает, мы вновь оказываемся на мокром песке. Бри с каким-то мужчиной тут как тут — вытаскивают нас на пляж, подальше от смертельных объятий океана.

Кейд в безопасности, но все еще не пришел в себя — и весь дрожит. Когда пытается встать на колени, его тошнит морской водой. Я вижу, что ему больно, возможно, все внутри горит огнем, но на лицо возвращается румянец.

Я не могу отдышаться, поэтому продолжаю лежать на спине. В груди все сжимается, но я не обращаю внимания на боль. Поворачиваю голову, чтобы увидеть брата.

— Ты как? — спрашиваю я, хватая ртом воздух.

Он устало кивает:

— Прости.

Я делаю глубокий вдох, мне все еще не хватает воздуха.

— За что? Приятно… было… поплавать. — Моя грудь вздымается несколько раз. Чуть отдышавшись, я заканчиваю мысль: — Еще один пункт… в моем списке дел перед смертью.

Глава 38

Кейд

Ненавижу вкус соли. Ненавижу привкус рвоты. Но обожаю вкус воздуха, поэтому готов смириться с остальными ужасными вкусами. Я ощущаю слабость, но слабость намного лучше, чем смерть. Благодаря сестре я жив!

Бог мой, как мне повезло… что у меня есть старшая сестра!

Откуда-то сзади я слышу папин крик. Оборачиваюсь и вижу, как они с мамой бегут по пляжу где-то метрах в пятидесяти. Когда они оказываются рядом, мужчина, который помогал вытащить нас на пляж, рассказывает, что видел.

Бри ревет.

От соли так печет в горле, что я все не могу откашляться, но это ладно. Главное — я живой!

Энн держится за грудь и никак не может отдышаться.

Бог мой, надеюсь, с ней все хорошо.

— У моей дочери серьезные проблемы с сердцем, — говорит папа. — Ей «скорая» нужна.

У папы с собой сотовый, он вызывает девять-один-один. Ближайшая станция «скорой помощи» в Сисайде; его уверяют, что врачи прибудут через пятнадцать минут. Папа называет адрес нашего дома на пляже, потом подхватывает Энн и несет ее в дом.

Дома, пока родители укладывают Энн на диван, Бри надевает футболку и туфли.

— Ты куда? — спрашивает мама.

— Я должна сообщить Тэннеру.

— Это может подождать.

— Нет! Я должна сообщить. Это я виновата и… он захочет увидеть Энн, пока ее не увезли.

Я знаю, что она на самом деле имеет в виду. Он захочет увидеть ее, если вдруг она умрет.

— Пожалуйста, — начинает молить Бри.

— Ты не можешь идти одна.

— Я пойду с ней! — восклицаю я, готовый хоть чем-то помочь.

Мама на секунду задумывается, потом соглашается.

Я натягиваю сухую сорочку, хватаю стоящие у двери кроссовки, и мы с Бри несемся по улице в центр города. За несколько минут мы оказываемся в кондитерской. Тэннер стоит за прилавком вместе со стариком — наверное, владельцем.

— Ты нужен Энн! — с порога кричит Бри.

Старик с Тэннером сначала изумляются. Потом Тэннер понимает, что это не простой визит вежливости.

— Что случилось?

— Она спасла меня, когда я тонул, — тут же выдаю я, — а теперь у нее сердце болит. Вызвали «скорую»!

Одним гигантским прыжком Тэннер перемахивает через прилавок.

— Где она?

— Дома, — задыхаясь, отвечает Бри.

Не дожидаясь подробностей, Тэннер убегает.

Мы с Бри, тяжело дыша, следуем за ним. Когда несемся по тротуару, слышим вой сирены где-то в центре города.

— Тэннер! Подожди! — кричит Бри, пока он не умчался.

Он замедляет бег, чтобы мы могли догнать его.

Бри выдавливает слова между прерывистыми вдохами:

— Я хочу… чтобы ты… кое-что сделал.

— Все, что угодно.

— Моей сестре… просто необходим… первый поцелуй, — говорит она. — Не дай ей умереть… без поцелуя.

Тэннер пытается улыбнуться:

— Посмотрим, что можно сделать. — Он опять ускоряет бег.

— Пообещай мне! — кричит она.

— Обещаю! — раздается ответ, когда он бросается через оживленный перекресток.

Я слышу, что «скорая помощь» очень близко, возможно, уже за углом, и быстро приближается.

Все машины прижимаются к обочине, давая проехать «скорой». У Бри шаги шире, чем у меня, поэтому она метров на десять впереди. Когда она добирается до перекрестка, то следует за Тэннером и, не глядя, переходит дорогу.

Нет! Стой!

— Бри! Осторожно!

Следующие секунды — самые долгие в моей жизни, даже дольше тех, когда я едва не утонул.

Когда Бри спешит через дорогу, она не замечает, что не все машины уступают путь «скорой помощи». Но я все вижу прекрасно и знаю, что сейчас произойдет.

Несправедливо, что я не могу этому помешать.

Нечестно, что водитель красной машины не уступил дорогу, когда услышал сирену.

Несправедливо, что он давит на газ, чтобы проскочить перекресток раньше остальных машин, и не замечает Бри, пока не становится слишком поздно.

Нечестно, что я стал свидетелем того, что происходит.

Жизнь вообще несправедлива.

Не знаю почему, но, когда я кричу Бри, сам смотрю на ее ноги — не могу оторвать взгляд от ее туфель. К сожалению, ее туфли не остаются у нее на ногах. От удара одна туфля отлетает метров на сорок в сторону Тэннера, на противоположную сторону дороги.

Я в ужасе застываю. Не знаю, что делать. Не могу двинуть ногой. Я ближе всего нахожусь к месту аварии, но замираю на тротуаре.

Меня вот-вот стошнит, как там, на пляже.

Краем глаза вижу, как Тэннер поворачивает и бежит к месту аварии. Он первый подбегает к Бри.

Машина «скорой помощи» останавливается; сирена продолжает завывать, когда с пассажирской стороны выскакивает врач. Он опускает рядом с Бри на колени, по другую сторону Тэннер, потом делает знак водителю, сирена умолкает.

Я на минуту задерживаюсь у места аварии, когда врачи начинают оказывать ей помощь. Потом разворачиваюсь и бегу домой, оставляя Бри с Тэннером и врачами «скорой помощи» посреди дороги.

Я бегу, и мне хочется умереть, потому что знаю, кто во всем виноват. Если бы я дождался отлива, чтобы вырыть спрятанные Бри сокровища, ничего бы не произошло. Или если бы я послушался Бри и дождался, когда пройдет большая волна, сейчас с ней все было бы в порядке. А я пожадничал, меня утащило в море, я чуть не утонул. Теперь обе мои сестры в опасности — и все из-за меня.

И что мне делать, если, вернувшись домой, я узнаю, что Энн умерла?

А если Бри тоже умрет? Как я объясню родителям, что с ней произошло?

Как мне признаться, что это я виноват?

Я замедляю шаг, поднимаясь на крыльцо, но знаю, что назад повернуть нельзя.

Я слышу, как в доме кричит отец.

— Да где же «скорая»? Почему не едет? Уже должны быть здесь!

— Делл, успокойся, — говорит мама, когда я открываю дверь и вбегаю в дом. — Я слышала сирены. Они скоро будут.

— Да, пап, остынь, — шепчет Энн слабым голосом. Она выглядит намного хуже, чем раньше. — «Скорая» будет через секунду.

— Нет, — негромко отвечаю я. — Возникла заминка…

Через пятнадцать минут я вытираю слезы, которые градом хлынули у меня из глаз, и вижу, как карета «скорой помощи» увозит обеих моих сестре. Больше места в салоне ни для кого не нашлось, да и помочь мы ничем не можем. Единственное, что нам остается, — смотреть им в след и молиться о чуде.

Собрав кое-какие вещи, мы забираемся в папину машину и спешим в реанимацию.

— Так нечестно, — повторяю я снова и снова, бездумно таращась в окно машины, пока мы едем в больницу Сисайда.

— Жизнь полна чудес… но справедливость не входит в их число.

Глава 39

Энн

Я знаю, что моя жизнь зависит от того, поеду ли я в этой машине «скорой помощи», но все мое естество, до последней клеточки, хочет быть в другом месте. Видеть лежащую рядом Бри — едва живую — намного больнее, чем любые физические страдания.

Зачем ты перебегала дорогу? Бри, пожалуйста, не умирай! Нам нужно доиграть…

Хотя через кислородную маску, которую нацепили на меня, разговаривать сложно, я продолжаю убеждать ее, чтобы она держалась, что все будет хорошо. Она молчит. На Бри тоже надета кислородная маска, она скрывает часть лица, но, несмотря на это, я вижу, что сестре плохо, потому что щеки и лоб у нее распухли и кровоточат.

Пожалуйста, Бри, очнись! Пожалуйста!

Я постоянно ощущаю в груди укусы пчел, когда мы с сиреной несемся по автостраде, но они меня не волнуют. Сейчас самое главное — это Бри, поскорее доставить ее в больницу.

Когда мы приезжаем, нас тут же развозят в разные стороны: ее в отделение травматологии, меня в кардиологию.

Когда приезжают родители, команды врачей из обоих отделений приходят к выводу, что в небольшой прибрежной больнице нет необходимых условий и оборудования для нашего лечения.

— А что с Бри? — слышу я папин вопрос, обращенный к врачу.

— Множественные травмы, — следует спокойный ответ. — Повреждена селезенка, легкое, переломы, внутреннее кровотечение. Но больше всего нас беспокоит — у нас просто нет необходимых специалистов — состояние ее головного мозга. У нее сильное сотрясение, внутри обширная гематома. Давление мы стабилизировали, но ее лучше отправить в Портленд.

Он смотрит на меня:

— А Энн?

— Мы уже связались с врачами из больницы Сент-Винсента. Ее ждут. Мы отправим обеих, как только будет готов вертолет.

Вскоре нас с Бри на каталках погружают рядышком в красно-белый вертолет — мы возвращаемся в Портленд. Это мой первый полет на вертолете. Но я ненавижу его. Мне хотелось насладиться полетом, но я непрерывно плачу.

Бри лежит неподвижно.

Не разговаривает со мной.

Не издает ни звука.

Врачи просят меня успокоиться, от слез моему сердцу только хуже, но я не могу остановиться.

Здесь лежит моя сестра!

На борту с нами папа, он тоже продолжает успокаивать меня, говорит, чтобы я не волновалась, все наладится. Но откуда он знает?

Бабочки в моем животе говорят, чтобы я не доверяла ему.

Чтобы помочь мне — и моим бабочкам — успокоиться, мне ставят капельницу, а потом весь мир блекнет…

* * *

На следующий день я просыпаюсь в крошечной палате портлендской больницы. Сначала перед глазами все плывет, но уши слышат отлично, наверное, поэтому первое, что я осознаю, — рядом плачет мама.

Она тут же перестает, когда видит, что я очнулась.

Когда я спрашиваю у нее, что случилось, она отвечает:

— Ничего, — но я знаю, что это неправда.

Потом интересуюсь, как мои дела.

— Тебе уже лучше, чем вчера днем. Врачи не были уверены, что твое сердце выдержит, но оно выдержало, сейчас состояние стабилизировалось.

Сейчас мое зрение сфокусировалось. Я опускаю взгляд и вижу отходящие от меня всевозможные трубки и провода.

— Значит… буду жить?

— Тебе необходима пересадка, — осторожно отвечает мама. — Но пока врачи считают, что с тобой все в порядке. По крайней мере, опасность миновала. На всякий случай за тобой будут присматривать, пока не найдут сердце. Сейчас ты первая на очереди. Это хорошая новость. Нужно только найти подходящего донора.

Мама говорит с придыханием и неожиданно начинает всхлипывать.

— В чем дело?

Рядом с ней коробка с бумажными салфетками. Она хватает несколько и промокает глаза.

— Понимаешь, — начинает она, изо всех сил стараясь сдержаться, — получается, что прямо сейчас в больнице лежит еще одна девочка… которая идеально тебе подходит. — Из ее глаз градом льются крупные слезы. Она опять промокает глаза, не поднимая головы. — Девочка жива, но она… ей не становится лучше. Велики шансы, что она вообще не поправится. А если она умрет… это означает, что ты получишь новое сердце.

Мама наконец поднимает голову, смотрит на меня, от ее взгляда у меня внутри все переворачивается. Никогда еще не видела, чтобы человек был настолько раздавлен. Неожиданно меня осеняет.

— Ты имеешь в виду… Бри — идеально мне подходит?

Тут и я начинаю реветь. Мама настолько убита горем, что закрывает лицо руками.

Я откидываюсь на подушку, когда до меня доходит вся абсурдность ситуации. Я не могу смотреть на маму — сломленную и раздавленную. Закрываю глаза, выжимаю оставшиеся слезы, кажется, лежу целую вечность, погрузившись в собственные мысли.

Я много месяцев мечтала, что мне найдут донора, но только не такой ценой. Это неправильно. Уж лучше умереть, чем жить с сердцем сестры, которое будет биться в моей груди.

Любое другое сердце, только не ее! Господи, ты меня слышишь? Любое сердце, только не Бри! Если заберешь ее, бери и меня!

Что толку от нового сердца, если цена его — жизнь моей младшей сестры? Мне нужно новое сердце, чтобы бегать, плавать, но зачем все это, если я не смогу в бассейне плавать кругами вокруг Бри, не смогу выставить ее из своей комнаты, когда она залезет в мои вещи?

Нет, это неправильно.

— Я не хочу, — в конечном итоге говорю я маме. — Если она не поправится, отдайте ее сердце кому-нибудь другому.

— Ты же знаешь, что ей бы хотелось, чтобы его получила ты, так ведь? Точно так же, как она хотела, чтобы у вас состоялось свидание с Тэннером.

Я молчу. Сейчас мне не по себе от этой мысли. Я знаю, что мама права, но мне слишком больно это признавать, потому что тогда я должна признать, что единственная причина, по которой Бри сейчас находится в нынешнем состоянии…

Потому что любит меня.

Кто-то тихонько скребется в дверь. Через секунду просовывается папина голова, потом входит он сам. Кейд следует за отцом.

Папа направляется прямо к кровати и обнимает меня. Я вижу, что он тоже плакал.

Когда он меня отпускает, наклоняется к маме, обнимает ее, как будто пытается спрятать от ужасов происходящего.

— Как она? — спрашивает мама.

— Без изменений.

— Один из нас должен быть с ней наверху. Вдруг она проснется.

Или на случай, если не проснется.

— Знаю, — отвечает папа. — Мы все должны быть рядом с ней. Поэтому мне разрешили перевезти Энн в палату к Бри. Скоро за ней придут медсестры и переведут.

Я откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Это какой-то сюрреализм. Ах, если бы я закрыла глаза, и все исчезло! Я вспоминаю, как совсем недавно мы были у бабушки Грейс в палате, когда она едва не умерла. И мне было любопытно, как это произойдет. Сейчас мне этого совершенно не хочется. Меня переводят в палату к сестре, значит, мы будем с ней и глубокой ночью, но мне невыносима мысль, что я буду рядом, если вдруг она умрет.

Пожалуйста, Господи, только не моя сестра…

Глава 40

Кейд

Четыре дня. Целых четыре дня мы провели в больнице. Лишь пару раз ездили домой переодеться и привести себя в порядок — но большую часть времени сидели в палате у Энн и Бри.

Ненавижу больницы.

Ненавижу больничную еду.

Ненавижу инвалидные коляски в коридорах — на них мне даже посидеть нельзя.

Но больше всего я ненавижу смотреть на сестер в таком состоянии.

Говорят, что Энн стабильна, но выглядит она хуже, чем там, на пляже. Мне кажется, если бы ей действительно стало лучше, они бы отпустили ее домой. Но создается впечатление, что ее собираются держать в больнице, пока не произведут «забор» органа у донора.

Например, такого, как Бри.

Я по-настоящему ненавижу больницы.

Энн выглядит плохо, но Бри выглядит просто ужасно. Хорошо, что они лежат в одной палате — потому что мы можем быть все вместе, но мне не нравится смотреть на Бри, потому что ее лицо выглядит устрашающе. В нескольких местах ей побрили голову, там, где пришлось сверлить череп, чтобы понизить давление.

Жуть!

Каждый раз, когда я смотрю на ее травмы, вспоминаю, как мне стало тошно, когда я заметил приближающийся автомобиль. Не могу избавиться от воспоминания о том, как с нее слетают туфли, как отскакивает ее тело.

— Можно мне пойти погулять? — спрашиваю я у родителей ранним вечером четвертого дня. — Мне нужно подышать свежим воздухом.

— Ты не заблудишься? — спрашивает мама.

Я закатываю глаза и опускаю подбородок.

— Я уже по этой больнице экскурсии могу водить.

— Только… будь осторожен, — предупреждает отец. — И не уходи надолго.

Прогуливаясь по коридору, останавливаюсь у автомата, бросаю семьдесят пять центов за пачку жевательной резинки. Потом продолжаю путешествие. Я знаю, куда меня тянет, но это в противоположном крыле больницы и несколькими этажами ниже. По дороге мне снова и снова напоминают, что жизнь несправедлива. В каждой палате, мимо которой я прохожу, еще одна несчастная душа в круговороте несправедливости.

В одной палате лежит старик, из носа его свисают трубки, кажется, что он уже умер. Но самое несправедливое то, что рядом с ним никого нет.

В следующей палате лежит малышка в инкубаторе с толстым шрамом на груди, совсем как у Энн, только более свежим. Двое молодых родителей плачут над нею.

Еще через две палаты священник читает молитву у кровати, вокруг которой собрались все члены семьи.

В приемном покое я слышу, как плачущий муж спрашивает, есть ли новости о его жене. За него цепляются две девочки-подростка. Лица у всех мокрые от слез.

Лифт ползет невероятно медленно. По дороге вниз мои мысли возвращаются к Бри и Энн. Все хотят, чтобы Бри жила, но тем не менее… Если она умрет, для Энн это хорошие новости. Все хотят, чтобы Энн тоже жила, и она обязательно будет жить, если Бри умрет.

И кто говорит о справедливости?!

Когда открываются двери лифта, я оказываюсь в приемном покое реанимации. Я уже пару дней назад пытался спуститься сюда, но родители велели мне оставаться с ними. Я сажусь у окна, открываю пачку жевательной резинки и начинаю жевать.

Некоторое время спустя я собираюсь с духом и задаю одной из медсестер давно мучающий меня вопрос:

— Простите. Я… вы не могли бы мне сказать, например… сколько людей здесь умирает каждый день?

Она выглядит испуганной.

— Что? Какие ужасные вопросы вы задаете, молодой человек. Ступай к родителям. Не стоит тебе сидеть здесь.

Неужели это настолько ужасный вопрос? Я просто хочу знать, какие шансы на то, что моя сестра получит новое сердце. Другое сердце, не сердце Бри, я имею в виду.

Я опять сажусь у окна. Наверное, еще спустя полчаса медсестра вскакивает из-за стола и зовет на помощь. Через минуту у входа в приемное отделение начинают собираться люди в медицинских костюмах. Еще через минуту я вижу приближающиеся по дороге маячки машины «скорой помощи». Из машины выталкивают каталку с девочкой-подростком, завозят в больницу, ее тут же увозят люди в голубых костюмах.

Еще через пять минут подъезжает еще одна «скорая», но эта машина без маячков. Только один человек из персонала больницы выходит, чтобы помочь врачам «скорой». Каталка закрыта толстой белой простыней. Никто не спешит. Потом медсестра спрашивает:

— Мистер Донор?

Врачи со «скорой» озадаченно переглядываются, но потом понимают, о чем она спрашивает.

— Да, в водительских правах указано, что он донор всех органов. Он весь ваш.

Донор?

Ради этого я и спускался вниз, на это я надеялся, только сейчас не хочу этого видеть.

Мертвое тело.

Глядя на простыню на проезжающей мимо каталке, я внезапно жалею, что пришел в реанимацию. Что хотел узнать, сколько людей умирает каждый день. Для меня это больше не имеет значения. Что касается меня, один — уже слишком много.

Особенно если этот один — моя сестра.

Или моя вторая сестра.

Глава 41

Эмили

— Ты где был? — спрашиваю я Кейда, как только вхожу в палату. Я вспоминаю, что Энн спит, поэтому уже тише — но так же твердо — добавляю: — Отец пошел тебя искать. Тебе влетит, когда он вернется. Тебя не было больше часа.

— Я… кое-что искал.

По тому, как он это говорит, я понимаю, что это еще не конец.

— Что «кое-что»?

— Ты рассердишься.

— Обещаю, что нет.

— Можно сперва задать вопрос?

Я приглашаю его сесть рядом.

— Задавай.

— Ладно. Это Бог все решает и выбирает?

— Что решает и выбирает?

— Людей. Ну… кому жить, а кому умереть.

— Да… наверное, Бог. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты всегда повторяешь, что жизнь несправедлива, а смерть человека — самая несправедливая вещь на свете. Но еще ты говоришь: что бы ни случилось, мы должны верить в Господа, потому что у него свои планы, о которых мы часто ничего не знаем. Поэтому… может быть, это не жизнь несправедлива? Может быть, это Бог несправедлив?

Его слова ударили меня, словно обухом по голове. Я прижимаю его крепче: как бы мне хотелось, чтобы ему не приходилось сталкиваться с несправедливостью в таком юном возрасте. Я так многое хочу ему сказать, но при взгляде на своих дочерей, неподвижно лежащих на кроватях, которые могут стать для них смертным одром, — слова застревают у меня в горле.

Словно вспышка молнии, в памяти оживает история, которую я рассказала детям об инженере, которому пришлось выбирать между собственным сыном и спасением целого поезда незнакомых людей. Проявив невероятное милосердие, он решил спасти поезд с чужими людьми, пожертвовав при этом собственным сыном. Когда воображение рисует эту картину, на меня снисходит удивительное умиротворение. Когда я первый раз рассказывала детям эту историю, была уверена, что никогда бы так не поступила — никогда бы не переключила стрелку, не направила бы поезд на своего ребенка, когда самой оставалось бы только беспомощно стоять и наблюдать. Но сейчас, когда я вижу, как обе мои дочери лежат рядом на кроватях, что изменилось? А что, если бы одна из них не лежала на кровати, а ехала бы в поезде, а вторая стояла на рельсах, и я знала: либо Энн, либо Бри должна умереть, чтобы жила вторая? Могла бы я сделать этот выбор? Как, скажите на милость, я могу выбирать, кому жить?

Или если бы в том поезде ехали не незнакомые мне люди? А если бы там была моя семья? А если бы в поезде ехали Делл, Кейд и Энн, а на рельсах стояла одна Бри?

Было бы невероятно тяжело… но выбор очевиден.

Сквозь слезы, которые опять наворачиваются на глаза, я говорю сыну:

— Я ошибалась, Кейд. Я все время ошибалась. Жизнь — справедлива, только иногда таковой не кажется. И Господь тоже справедлив, хотя должна признать, что ему приходится каждый день делать очень сложный выбор. — Я крепче прижимаю его к себе, пока он в конце концов ни начинает сопротивляться.

— Возможно, ты права, — произносит он. — Потому что он наконец нашел донора для Энн. — Он замолкает и вздыхает: — Но вряд ли семья этого парня считает, что жизнь справедлива.

Он садится прямо, разворачивается ко мне лицом.

— О чем ты говоришь?

— Я ходил вниз посмотреть, кого на «скорой» привезут в реанимацию. Я видел, как привезли мертвое тело и сказали, что он донор.

— А ты уверен, что они сказали «донор», а не «умерший»?

— Угу.

Мое волнение зашкаливает!

— Кейд, но это не значит, что любой донор органов окажется генетически подходящим для Энн.

— Но было бы круто, да?

Я смотрю на Энн, потом на Бри.

— Да. Круче не бывает. Но не теряй надежды, малыш.

— Знаю, мама. Но я почему-то уверен. После того как мертвого парня увезли, я поднялся наверх, проходил мимо медсестер, собравшихся у поста, и подслушал их разговоры. Кто-то упомянул имя Энн, сказали, что они получили подходящее сердце.

Я не могу дышать.

Если мой маленький пират разыгрывает меня, я никогда ему этого не прощу.

— Кейд, ты уверен?

Он кивает.

— Готов спорить, они придут с минуты на минуту.

Мое сердце подпрыгивает, когда через тридцать секунд открывается дверь. Только это не медсестра и не врач. Приходит Делл.

— Слава Богу, ты вернулся, — говорит он одновременно и взволнованно, и облегченно. Глаза горят. — Вы, ребята, никогда мне не поверите…

Мое лицо тут же становится мокрым от слез невероятного счастья.

— Нашли сердце, — говорю я.

— Откуда ты знаешь?

Я крепко-крепко прижимаю к себе Кейда.

— У меня свои источники информации.

Я перевожу взгляд с Делла на Энн, наконец на Бри — милую, драгоценную, переломанную Бри.

Теперь нам нужно еще одно чудо…

Глава 42

Энн

Я помню, как врач сидел на стуле у моей кровати, еще весной, когда впервые мне сообщили, что нужна пересадка. Он сказал, что страх — естественное чувство, что мне может быть даже неуютно от того, что в моей груди будет биться чужое сердце. Но он мне пообещал, не называя конкретных дат, что, как только у меня появится новое сердце, я не почувствую разницы.

Врач ошибался.

Когда три дня назад я пришла в себя после операции, первое, что ощутила, — это тяжесть. Не то чтобы тяжесть сердца. Весило оно столько же. Скорее тяжесть на душе: каждое биение сердце напоминало мне о том, что закончилась чья-то жизнь, а в моей жизни произошло что-то вроде перезагрузки.

Да, я чувствую себя иначе. Чувствую смирение и счастье, временами грусть и вину.

Только сегодня я узнала, что парню, который «отдал» мне свое сердце, было чуть больше двадцати. Ни жены, ни детей… Хотя бы это хорошо. Наверное. Он ехал на мотоцикле по какой-то проселочной дороге, когда машину, за рулем которой была девочка-подросток, занесло на дороге, и она сбила едущий впереди мотоцикл. По всей видимости, Кейд видел, как в больницу доставили обоих. Девушка еще в тяжелом состоянии, но ходят слухи, что она поправится.

А вот состояние Бри остается под вопросом. Мы до сих пор лежим с ней в одной палате, поэтому я могу быть рядом с ней, но она до сих пор не очнулась. Врачи уверяют, что гематома в ее голове значительно уменьшилась. Если Бри все еще «с нами», вскоре мы должны увидеть прогресс.

Мама с папой кажутся измученными, но я не могу их винить. Они чрезвычайно счастливы, что я иду на поправку, но до смерти тревожатся за сестру. Смех и слезы — вот как можно в двух словах охарактеризовать каждое мгновение, проведенное в этой палате.

После ужина мама отвозит Кейда домой, чтобы хорошенько выспаться. Папа хочет ненадолго задержаться.

— Ты как? Держишься? — спрашивает он, когда они уходят.

— Ты же сам видишь… я в порядке.

— Я хочу, чтобы ты мне доверяла, Энн. О чем ты думаешь? Сегодня у тебя часто меняется настроение.

— И не только у меня, — замечаю я.

Он улыбается и кивает, потом смотрит на Бри и на все ее приборы и мониторы.

— Ты права. Наверное, у всех нас.

Я минуту наблюдаю, как вздымается и опускается грудная клетка Бри. Опять вздымается. И опускается.

— Если честно… кое о чем думаю.

Он присаживается поближе.

— Я весь внимание.

— Я тут размышляла об игре «Шаги навстречу». Вы с мамой продолжаете играть?

С улыбкой он достает из заднего кармана маленький блокнотик.

— На этой неделе у нас были другие заботы, поэтому мы перестали вести подсчет — по крайней мере, я перестал. Но после того как мы уладим все вопросы с вами, девчонки, мне бы очень хотелось начать заново.

— А если Бри не поправится?

— Поправится.

— А вдруг нет?

— Тогда мы все равно продолжим играть. Я не хочу, чтобы между нами с мамой опять возникла стена.

Я нежно провожу пальцем по груди, чувствую тугую повязку.

— Ты хочешь сказать, как в последний раз, когда между вами встали я и мое сердце?

Он озадаченно смотрит на меня:

— Почему ты так говоришь? Ты не виновата в том, что случилось с твоим сердцем. Мы с мамой отдалились друг от друга не из-за этого. Наши проблемы — только наши проблемы, а не твои, Энн.

Я киваю, что поняла, хотя в глубине души не хочу в это верить.

— Что-то еще? — спрашивает он.

Я опять смотрю на Бри. На ее лбу шрам, который, возможно, никогда не исчезнет. Если она когда-то очнется, он станет ей постоянно напоминать о том, что, когда она попыталась сделать что-то хорошее для меня, все обернулось против нее. У меня накопилось столько вопросов после того, как она попала в переделку, что я даже не знаю, с чего начать.

Если она выживет, будет ли обижаться на меня?

Будет ли сожалеть о том, что сделала?

Будет продолжать меня любить?

Захочет ли доиграть в нашу игру?

Если она умрет, это означает, что у игры «Шаги навстречу» нет победителя?

— Энн, ты что — витаешь в облаках?

Да, наверное. Я перевожу взгляд с лица Бри на монитор, который следит за ее сердцем. Я слишком хорошо знакома с этой кривой.

— Прости, просто задумалась.

— О чем?

Я пожимаю плечами:

— Мучает вопрос: почему? Когда моей жизни угрожала опасность, я думала, что понимаю. Я уже однажды умирала, поэтому, должно быть, смирилась, что могу умереть снова. Но теперь на кону жизнь Бри… Больше смысла я не вижу. Почему все должно было сложиться так? Почему вообще у меня возникли проблемы с сердцем? Почему не помогли предыдущие операции? Если бы они помогли, с Бри все было бы хорошо. Мы никогда не отправились бы на пляж на все лето, я не встретила бы Тэннера, и Бри не стала бы бежать на его поиски. — Я кладу руку на свое новое, здоровое сердце. — Просто… слишком много «почему».

Он кивает:

— И это все?

— Нет… если честно. Я много думаю о своем новом сердце. Пытаюсь понять, почему тому парню на мотоцикле суждено было попасть в аварию? Почему в него врезалась та девчонка? Почему повезло именно мне — теперь я сижу здесь с новым сердцем, а его хоронят? — Я умолкаю, собираюсь с духом и задаю последний вопрос: — Почему ради жизни одного человека должен погибнуть другой? Раньше я думала, что знаю ответ. Но теперь, когда это стало реальностью — когда на самом деле умер человек, а я продолжаю дышать, — я с трудом вспоминаю, каким был ответ.

Папа терпеливо улыбается. Берет меня за руку.

— Совершенно разумный вопрос, Энн. На все вопросы я ответов, скорее всего, не знаю, но вот что скажу: жизнь в лучшем случае мимолетна. Слишком хрупка человеческая жизнь. Невероятно коротка, и не имеет значения, сколько лет ты прожил. Все часто забывают одну вещь: ничья жизнь не будет длиться вечно — по крайней мере, земная жизнь. Мы рождаемся, а потом двигаемся дальше, кто-то из нас быстрее остальных. Но время от времени те, кто от нас уходит, могут преподнести другому удивительный дар жизни, как, например, тебе — новое сердце. Но это не меняет того, что все — ты, я, мама, бабушка Грейс и парень на мотоцикле — мы все когда-нибудь умрем.

— А Бри? — охаю я.

— И Бри, — шепчет папа в ответ.

Я чувствую, как начинают полыхать щеки. Какими мокрыми они становятся!

— Именно это меня тревожит больше всего. Я была бы не против умереть… черт, я была уверена, что умру, когда бросилась в океан за Кейдом. Но каждый раз, глядя на Бри, я боюсь, что, возможно, настал ее черед, а не мой. Но я не уверена, что готова к этому.

— Я тоже не готов, — скорее себе самому, чем мне, признается папа.

Папа остается со мной до тех пор, пока не заходят медсестры с очередным девятичасовым обходом. По-моему, он надеется, что они скажут, что состояние Бри улучшилось, но этого не происходит…

— Статус-кво, — говорит старшая сестра, записав температуру, давление и другие показатели Бри. — Мне очень жаль, мистер Беннетт. Вы, конечно, надеялись услышать что-то другое, но все без изменений. Никогда не знаешь, что ждет тебя завтра.

Это правда.

Черт, никогда не знаешь, что ждет тебя сегодня, что уж говорить о завтрашнем дне! Например, просыпаешься утром с надеждой установить новый рекорд штата в бассейне, а чуть позже в этот же день идешь ко дну бассейна.

Или однажды отправляешься на обычный осмотр, чтобы удостовериться, что лекарства и терапия помогают, а оказывается, что тебе необходима пересадка сердца.

Или однажды едешь на мотоцикле, наслаждаешься ветром и солнышком, а в следующее мгновение уже отдаешь свои органы больной девушке со слабым сердцем из палаты на шестом этаже.

Или, как в случае с Бри, однажды просыпаешься с чудесным планом, как победить в игре, и даже не понимаешь, как легко тебе удалось сделать невероятное из любви к брату и сестре, заставить их почувствовать себя особенными, а в итоге оказываешься искалеченной в карете «скорой помощи», потом лежишь в палате интенсивной терапии рядом со своей сестрой и ждешь смерти.

Поэтому да… никогда не знаешь, что готовит тебе завтрашний день.

* * *

Обычно мне кажется, что по ночам медсестры будят меня каждый час, и под утро я устаю еще больше, чем когда ложилась спать. Но не в этот раз! Каким-то образом мне удалось проспать все ночные осмотры — что само по себе уже чудо. Впервые после Кэннон Бич я просыпаюсь и чувствую себе отдохнувшей.

Последние несколько дней я привыкла, проснувшись, желать Бри доброго утра, хотя она никогда мне не отвечает. Поэтому первое, что я делаю, — протираю заспанные глаза и поворачиваюсь к ней лицом:

— Привет, Бри, доброе…

Ее нет. Нет ее кровати, мониторов. Все… исчезло.

Я в панике жму на красную кнопку рядом с кроватью.

Минуту спустя я все еще одна в палате.

Я не могу этого вынести. Я выбираюсь из постели, выхожу из палаты в одной пижаме, босиком и спешу по коридору.

В конце, до поворота, я вижу, как мама с папой беседуют в приемной с врачом.

Что они здесь делают так рано? Не к добру это…

Я ускоряю шаг, врач разворачивается и уходит в противоположном направлении. Мама тут же заливается слезами. Папа тоже плачет. Он крепко прижимает к себе маму.

— Где она? — напряженно спрашиваю я, подходя ближе. — Где Бри? Почему ее увезли?

Мой вопрос застает родителей врасплох. Мама высвобождается из папиных объятий и обнимает меня.

— Все хорошо, — шепчет она мне на ухо, когда мы стоим обнявшись. — Все будет хорошо.

Глава 43

Кейд

Почти конец лета, и для меня это — настоящий удар. Кажется, что я все лето провел в больнице. Жаль, что я не могу остаться в Кэннон Бич подольше, да ладно.

До начала занятий осталась одна неделя, и родители наконец-то решили отправиться на свое первое свидание победителя в игре «Шаги навстречу» по итогам недели — по всей видимости, папа больше ста раз поцеловал маму в щеку прямо перед тем, как вести подсчет, поэтому он и победитель, хотя мама по секрету сказала, что выиграла она.

— Куда бы тебе хотелось? — спрашивает папа маму, когда они надевают куртки.

— В китайский ресторанчик.

— Тогда пойдем в мексиканский, — шутит папа. — Дети, не ждите нас. Мы, скорее всего, вернемся очень поздно.

— Да, и еще одно, — говорит мама. — Энн, маленькая птичка мне прочирикала, что позже к нам заглянут гости. Поэтому, если в дверь позвонят, советую тебе открыть самой.

Не проходит и получаса после их отъезда, как у нашего дома останавливается машина.

Мне до смерти хочется знать, кто приехал, но мама сказала, чтобы Энн открыла, поэтому я остаюсь сидеть у телевизора. Когда я вижу, кто стоит на пороге, тут же делаю звук тише.

— Только посмотри на себя! — восклицает Тэннер. — Совсем как новенькая! — Он делает паузу, рассматривает ее голову. — Ты волосы покрасила?

— Да, — отвечает она, улыбаясь до ушей. — Всего несколько прядей. Это желание тоже было в моем списке. А ты что здесь делаешь?

Он улыбается:

— У меня для тебя две важных вещи. — Он протягивает знакомый блокнот. Крошечная ручка так и осталось засунутой между спиралями. — Это блокнот Бри. Он лежал рядом с ней на улице, а когда ее увезли, там и остался лежать.

Теперь я совсем выключаю телевизор.

— Ничего себе! — негромко восклицает она, как будто держит нечто священное. — Поверить не могу. Мы все решили, что он потерялся. — Она открывает на первой странице, улыбается и интересуется: — А вторая вещь?

Без лишних вопросов и всего такого он наклоняется и целует ее. Не в щечку. Я говорю о настоящем поцелуе.

Когда он отстраняется, Энн вся пунцовая. Черт, я, наверное, тоже весь красный.

Неужели они не знают, что я сижу здесь и все вижу?

Через секунду она резко поворачивается, и мы несколько мгновений пристально смотрим друг на друга, оба чувствуя некоторую неловкость. Потом она вновь поворачивается к Тэннеру:

— За что это?

— За Бри. Прямо перед аварией она заставила меня пообещать, что твой первый поцелуй будет со мной.

Энн подбоченивается:

— Прошло уже больше месяца. Почему это ты решил, что тебя еще никто не опередил?

Он тут же мрачнеет:

— А меня опередили?

— Нет, — хихикает она. — Ты сорвал первый. Если повезет, получишь и второй.

На этот раз она сама тянется к нему и целует!

На этот раз я закрываю глаза.

Когда открываю, вижу Бри, которая въезжает в комнату в своем инвалидном кресле. На лице — широченная улыбка.

— Ага! — восклицает она. — К-с-ти, теперь я точно выиграю. Это стоит больше одного очка. Мне причитается бесконечное множество.

— Два бесконечных множества, — отвечает Энн. — Потому что это наш второй поцелуй.

— Боже мой, я пропустила первый? Почему меня не позвали? Я застряла в ванной, пытаясь надеть свитер на этот дурацкий гипс.

— Может быть, и к лучшему, что ты не видела, — говорит Энн. — Тогда ты будешь с большим нетерпением ждать своего первого поцелуя… лет так через шесть-семь.

— Шесть-семь! Скорее, через год. Или того раньше. — В ответ все смеются.

Тэннер заехал ненадолго, но он все-таки проходит в дом, чтобы немного поболтать. Первое, на что он обращает внимание, — на пушистые розовые тапочки Бри.

— Какие красивые, — говорит он, указывая на ее ноги на инвалидном кресле. — Новые?

— Да, — отвечает Бри. — Мне купили их на следующий же день после моего возвращения из больницы. У моей лучшей подруги такие же, она для меня их и выбирала. — Она смотрит на Энн и улыбается.

Бри не стала говорить Тэннеру, что Энн не только выбрала ей тапочки, но и заплатила за них из своих сбережений.

Когда я вижу, как мои сестры друг другу улыбаются, трудно поверить, что наша семья не всегда была такая… цельная. Однажды вечером мы уехали из больницы, не зная, что ждет Бри, а на следующее утро, рано-рано, родителям позвонили и сказали, что она начинает приходить в себя. Они вытащили меня из постели и полетели в больницу, чтобы быть рядом с ней. Поскольку ей необходимо было пристальное медицинское наблюдение, ее увезли из палаты Энн в другую, куда бы могли заходить доктора и персонал, не тревожа Энн.

Это произошло почти три недели назад.

После операции Энн идет на поправку гораздо быстрее, чем я ожидал. Пока ей нельзя бегать и все такое, но уже через несколько дней в больнице она начала вставать и ходить, а сейчас может даже выполнять несложную работу по дому. И уж точно она вполне здорова, чтобы целоваться!

Фу, гадость!

Бри еще до выздоровления далеко. Ей понадобиться много заниматься, после того как встанет с инвалидной коляски, но я не думаю, что это ее удержит. Блин, я бы совсем не удивился, если бы узнал, что она уже подумывает, как забраться на коляске на холм в парке и скатиться оттуда.

Нет, я не прав. Скорее, она думает о том, как бы усадить меня в свою коляску и спустить вниз. И если честно… звучит заманчиво.

Папа с мамой возвращаются почти в полночь. Мы с Энн к их приходу спим перед телевизором на диване. Бри — в своей коляске рядом с Энн.

— Дети, — окликает папа. — Просыпайтесь. Мы хотим вам что-то показать.

Мы, озадаченно переглядываясь, направляемся ко входной двери. Возле нашего дома за маминым минивэном стоит Морж.

— Мы ужинали в «Стефани Инн», — объясняет мама, — и забрали его по дороге домой.

— Как только получишь права, он твой, — говорит папа Энн. — Пока, конечно же, Бри не подрастет. А потом настанет черед и Кейда.

Я могу только сказать:

— Ух ты!

— Со-8 офигеть! — добавляет Бри.

Энн немного ошарашена.

— Правда?

— Правда, — уверяет мама, — с одним условием.

— Любым.

Мама улыбается:

— Каждый новый водитель дает машине свое прозвище.

Энн кивает. Прикасается рукой к груди.

— Это легко, — шепчет она. — Я назову ее Стэн.

— Стэн? — удивляюсь я. Никогда не слышал о человеке с таким именем. — Что за тупое прозвище? Я думал, ты назовешь автомобиль Тэннером.

Энн делает глубокий вдох и выдыхает:

— Мое сердце принадлежит Тэннеру. По крайней мере, сейчас. Но Стэн… Стэном звали моего донора. Я никогда его об этом не просила, а он отдал мне свое сердце. Просто так.

После первой недели учебы, в пятницу, мама забирает меня после уроков, чтобы мы смогли быстро съездить на побережье. Энн с Бри тоже хотят поехать, но еще не готовы к таким длительным переездам в машине. Наша первая остановка в Кэннон Бич, у дома престарелых, где лежит бабушка Грейс.

Как обычно, здоровье у бабушки не очень, поэтому разговариваем мало.

— Бабуля, это Эмили.

Она прикрывает глаза в знак того, что узнала. Потом произносит:

— Ты приехала.

— Да, мы приехали, — мама присаживается ближе. — У нас новости. Энн получила новое сердце.

Взгляд бабушки на мгновение загорается, но потом тухнет, как будто она чувствует, что это не все новости.

— Однако Бри попала в аварию. Наверное, мы должны были бы тебе сообщить, но я не хотела волновать. Ее здесь, в Кэннон Бич, сбила машина, но повезли лечить в Портленд, поэтому мы так долго не приходили. Но… ей сейчас намного лучше. Ей повезло, бабушка. Действительно повезло, что она выжила. Одно время ее жизнь висела на волоске.

— Тут не везенье, — бормочет бабушка. Потом смотрит на меня и четко и ясно говорит: — Все всегда в руках Господа.

— Точно, бабуля, — соглашаюсь я. — А у Господа крепкие руки.

Бабушка устало прикрывает глаза, как всегда, когда силы покидают. Она делает глубокий вдох через трубку, потом надолго закрывает глаза.

Маме нужно еще кое-что забрать в пляжном доме перед отъездом, поэтому наша вторая остановка здесь. Пока она в доме собирает вещи, я тайком убегаю на пляж. Сейчас отлив, поэтому я бегу к подножию Хейстек Рок и начинаю копать. Через минуту я обнаруживаю очередную рождественскую коробку, на это раз на ней изображен Санта-Клаус. В ней могли бы легко поместиться двадцать сахарных печений, но по весу кажется, что в ней ничего нет.

Когда я снимаю крышку, внутри клочок бумаги из альбома для набросков Бри. Он скручен в трубочку, а посередине перетянут резинкой. Я вытираю мокрые руки о рубашку, убираю лишний песок, чтобы не повредить то, что внутри, и осторожно стягиваю резинку.

На листе прекрасный набросок нашей семьи, выполненный в основном карандашом. В центре — Бри с короткими волосами. Слева держатся за руки родители. Бри обнимает за плечо Энн, а Энн меня. Единственные яркие пятна на бумаге — красные, и кажется, бьющиеся сердца у каждого в груди.

Сверху, прямо по центру, у нас над головами написано: «Сокровище всегда там, где твое сердце».

Под рисунком надпись помельче: «Мое сердце с моей семьей».

Может быть, это глупо и смешно, и, наверное, я не стану рассказывать об этом друзьям, но то, что Бри сделала для меня, — и то, что она зарыла это сокровище в песок, чтобы я нашел, — вызывает в душе улыбку.

Как же мне повезло, что у меня есть старшие сестры!

У меня есть настоящее сокровище.

Я богач!

Эпилог Эмили

Прошли долгих шесть месяцев… но мы выжили. А это что-то да значит!

Сердце Энн работает как часы… она даже опять начала плавать, хотя, конечно, не соревноваться. Мы стараемся облегчить ей возвращение к нормальной жизни — конечно, опекаем, но и не слишком затягиваем гайки, чтобы она не чувствовала, что ей мешают.

На прошлых выходных у нее был зимний школьный бал. Она пригласила Тэннера, а потом описывала вечер как «волшебный». Я удивилась, что она выбрала платье, вырез которого не скрывал шрама у нее на груди.

— Я такая, какая есть, — сказала она. — Это часть меня, почему я должна его прятать?

Наверное, она права… и я не могу ею не гордиться. Она красивая молодая девушка, и я рада, что она начинает это осознавать.

Бри встала с инвалидной коляски на костыли, а потом на ходунки в рекордно короткое время. В конце месяца она уже будет ходить самостоятельно и вернется к нормальной жизни. Она занимается плаваньем вместе с Энн — это стало частью физиотерапии. Плавание обеим пошло на пользу. Теперь Бри клянется, что она не только раньше Энн впервые поцелуется, но и побьет все ее рекорды.

Ох уж это… соперничество между сестрами.

А тут еще и Кейд, который продолжает быть маленьким пиратом. Но не в плохом смысле этого слова, а… в кино! Режиссер фильма из Астории — тот самый, который выгнал нас со съемочной площадки, — нашел нас примерно месяца полтора назад, благодаря информации из наших июньских анкет. Он сказал, что не в восторге от того, как получились некоторые сцены с пиратами, и поинтересовался, не хотел бы Кейд попробовать себя, когда эти сцены будут переснимать.

— С одним условием, — ответил ему Кейд. — Что мои сестры смогут приехать посмотреть.

— Ты хочешь, чтобы их тоже снимали? — уточнил режиссер.

— Нет, я просто хочу, чтобы они видели, как я хорош. Они умрут от зависти.

Таков маленький пират.

Когда Бри еще ходила на костылях, скончалась бабушка Грейс. Печальный, но ожидаемый конец. На удивление, она умерла очень тихо. Мы все были у нее на выходные, и последние ее слова:

— Она пролетает так быстро.

Как я понимаю, она имела в виду жизнь, что само по себе смешно, ведь она пережила многих.

— Да, бабушка, — соглашаюсь я, пожимая ее руку. — Очень быстро.

Младенец ты или старик — или где-то посредине — жизнь пролетает так быстро… и приходит время двигаться дальше.

— Добро пожаловать в объятия Господа, — шепчу я и закрываю ей глаза.

Середина декабря, сегодня у нас с Деллом годовщина свадьбы. Я надеялась, что мы проведем этот день в Париже, но, поскольку наши дети еще не совсем здоровы, мы решили, что разумно было бы подождать пару месяцев. Конечно, я еще не знаю, куда мы отправимся. Так как по условиям игры «Шаги навстречу» прошла последняя неделя в этом году, сегодняшний счет все решит.

— Готова? — спрашивает Делл, залезая ко мне в кровать с блокнотом.

— Выиграть? Да, готова.

Он смеется:

— Я до сих пор понять не могу, почему ты выбрала среди зимы Париж, когда мы могли бы нежиться на пляже в Кабо.

— Девочкам мечтать полезно, так ведь? А я об этом мечтала целых двадцать лет.

— Продолжай мечтать, — с хитрой улыбкой говорит он. Поправляет подушку у себя за спиной и добавляет: — Ладно, давай начнем. Ожидание убивает. — Он быстро подсчитывает очки и сообщает. — Семьдесят одно. Неплохо, учитывая, что на этой неделе мне пришлось работать допоздна. — Он замолкает, пристально смотрит на меня. — Но этого хватит?

Я протяжно вздыхаю. Смотрю на цифры внизу страницы.

— У меня шестьдесят.

Делл тут же победоносно вскидывает руки.

— Кабо, крошка! Вот куда мы едем! — Он наклоняется и целует меня в щеку. — Прости, милая, в следующем году больше старайся. — Он вскакивает с кровати и бежит к компьютеру. — Прямо сейчас иду заказывать билеты. Чем ближе к дате вылета, тем дороже.

Я смотрю ему вслед. Люблю на него смотреть. Он такой милый, когда счастливый! Когда он отходит достаточно далеко, я опять смотрю в свой блокнот. Цифра, которую я написала внизу страницы, гласит «шестьдесят», но я точно знаю, что на самом деле у меня больше восьмидесяти.

Хорошо, что мы не подсчитываем очки друг друга!

Он так хорошо относится ко мне в последнее время, так хочет помочь и совершает ради меня поступки — например, приносит мне без повода цветы, допоздна не спит, моет посуду, чтобы мне не пришлось заниматься этим с утра, — у меня просто не хватило духу сказать ему, что все его усилия выиграть напрасны.

Потому что это не так! Он завоевал МЕНЯ! Мы вместе выиграли!

И если он так сильно хочет отправиться на Кабо-Сан-Лукас, тогда и я этого хочу, потому что знаю — это сделает его счастливым.

Минут двадцать спустя, когда я загружаю для себя новую электронную книгу, слышу, как лазерный принтер печатает наши билеты в Кабо.

Делл приносит их мне показать.

— У нас довольно приличные места, — говорит он и протягивает мне бумаги. — Остался один вопрос: ты хочешь сидеть у окна или нет?

Я бегло смотрю на билеты и отдаю бумаги назад.

— Сам выбирай, дорогой. Мне везде удобно.

Он вновь протягивает мне билеты.

— Нет, ты должна на них взглянуть и принять решение.

Чтобы он успокоился, я беру билеты, еще раз смотрю на наши места — 19Е и 19F — и вновь откладываю их.

— Хорошо, что посередине, Делл. Садись у окна.

Он негромко смеется:

— Как будет угодно, только потом не вини меня, если, когда мы будем приземляться, мне будет лучше видно Эйфелеву башню.

Я поспешно в очередной раз хватаю билеты и внимательнее вчитываюсь в напечатанное: «Портленд — Нью-Йорк. Нью-Йорк — Париж»!

— Почему?! — спрашиваю я, вытирая две слезинки. — Ты же выиграл!

— Знаю.

— Тогда почему?

— Потому что я люблю тебя, Эмили Беннетт. Любовь — не как существительное. А как глагол. — Он замолкает. — Я не совсем понимал, как играть в эту игру, пока не побывал на похоронах у Грейс. Когда мы на одну ночь остались в доме, я вернулся и подсчитал очки твоих дедушки и бабушки за тот год, когда они поехали в Париж. Оказалось, что твой дед тоже выиграл, тем не менее они отправились туда, куда хотела Грейс.

— Правда?

— Да. И тогда меня осенило. В «Шагах навстречу» — или жизни, браке, да в чем угодно — совсем не важна победа. Если ты сосредоточен на том, чтобы выиграть, — ты больше сосредоточен на себе самом. Ирония судьбы, верно? Чтобы выиграть, нужно проиграть, потому что знаешь, что счастлив другой, и это знание делает тебя счастливым.

Я посмеялась над его логикой.

— Тогда стоит переименовать игру в «Проигравшего», потому что, когда выигрываешь — проигрываешь.

Делл нежно улыбается, потом наклоняется и страстно целует.

Как же я полюбила наши поцелуи за последние месяцы!

— Нет, дорогая. Твои дедушка и бабушка правильно назвали игру. Ведь если играть правильно, то проигравших нет. — Он целует меня еще раз, на этот раз в щеку, потом подвигается ближе, обнимает меня. — Je t’aime[11], Эмили.

У него ужасное произношение, но мое, наверное, не лучше. И не важно, как он это произнес, я знаю, что это правда… потому что он каждый день мне это доказывает. — Je t’aime тоже.

Благодарности

В хронологическом порядке я хочу поблагодарить следующих людей за их вклад и поддержку в создании этой книги, предыдущих книг и моей карьеры в целом:

Роберта и Диану Милн — не только за мои книги: вы всегда готовы прийти на помощь, поддержать, подбодрить… сделать то, что в данный момент необходимо. Что касается написания книг, вы вложили в своего сына все, что могли, и, надеюсь, теперь получаете от этих вложений дивиденды. Я люблю вас, ценю, благодарю.

Нэнси Маккаскер — вы были моим школьным учителем по английскому и однажды сказали, что мне следует задуматься о карьере писателя. Еще вы сказали, что мне надо меньше спать в классе, но это уже не по существу. Самое главное, что вы в меня поверили и подвигли на свершения. Я никогда не забывал… и пытаюсь процветать.

Джеффри Ламсона — спасибо, приятель. Ты прочел книгу, книга тебе понравилась, ты опубликовал ее, продвинул на рынок… и я не знаю, как тебя благодарить.

Ричарда Пола Эванса — малоизвестный факт, но, когда я только начинал писать, старался во всем походить на вас! Разве не совпадение, что и у вас, и у меня первыми опубликованными работами оказались рождественские новеллы? Нет. Уверен, что вы не помните, но во время моей первой автограф-сессии (в Сэнди, штат Юта) меня случайно посадили с вами за один стол. О большем я и мечтать не мог. Спасибо за то, что пишете книги, которые вдохновляют и читателей, и писателей.

Джойса Харта — что касается литературных агентов, вы просто милейший человек! Спасибо за все часы, особеннно утренние, проведенные от моего имени. Спасибо, что познакомили меня с такой великолепной компанией издателей. Благодарю за опеку и наставничество. И наконец, спасибо за понимание.

Кристину Бойз — с каждой новой книгой моя благодарность становится все больше! Вы мастер своего дела, который выслушивает мои посредственные идеи, умеет разглядеть их потенциал. Ах, если бы я обладал вашей проницательностью! (Вздох.) Благодарю за терпение, за то, что верите: хороший роман должен быть интересным.

Джейсона Райта — как вы прорекламировали меня сейчас! А сколько советов дали за эти годы! Вы сделали намного больше, чем наставник и друг. Вы даже упомянули меня в одном из своих романов — невероятная честь для меня! Спасибо, спасибо, спасибо! Я могу благодарить вас бесконечно, и все равно этого будет недостаточно.

Рольфа Зеттерштена — вы вносите такой личный вклад, что я высоко ценю все то время, пока сотрудничаю с «Hachette Book Group». Спасибо за поддержку, за то, что отдуваетесь за меня уже шесть романов!

Микайлу, Камри, Мэри, Эмму и Кайлер — вы так быстро растете. Довольно! Спасибо, что уже много лет катаетесь со мной на американских горках. Я знаю, что иногда на американских горках мы просто хотим вскинуть руки и закричать, — и это здорово! И весело до сих пор! Я люблю каждого из вас. Каждый из вас талантлив и удивителен в своем роде. Спасибо за то, что вы самые лучшие дети, о которых только могут мечтать родители.

Ребекку — что еще я могу сказать тебе, чего не говорил раньше? Я люблю тебя, и этим все сказано! Когда эта книга подходила к завершению, к счастью, я смог больше времени тратить на глагол, а меньше — на существительное, и я по-прежнему тебя люблю. Ты, одна-единственная, помогаешь мне сделать то, что я делаю. Я не мог бы желать себе лучшей жены и более верного друга. Je t’aime навсегда…

Примечания

1

Согласно английскому алфавиту: A, B, C — Ann, Bree, Cade. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

В американских школах принята буквенная система оценивания, где «А» — наивысший балл.

3

В системе оценивания «Д» — один из низших баллов.

4

«Энн из Зеленых Мезонинов» (англ. Anne of Green Gables) — первый и один из самых известных романов канадской писательницы Люси Мод Монтгомери, опубликованный в 1908 году.

5

Промысловый вид крабов семейства Cancridae, обитающий на западном побережье Северной Америки.

6

Толчком для написания песни Дж. Леннона «Я — морж» послужил Морж — персонаж песенки «Морж и Плотник» из книги «Алиса в Зазеркалье» Л. Кэрролла.

7

Карточная игра «Уно» в значительной степени совпадает с популярной европейской игрой «Мау-мау», больше известной у нас как «Сто одно», но требует специальной колоды карт.

8

В манкалу играют на доске с лунками (их еще называют «домами» или «колодцами»), расположенными в несколько рядов (обычно в два или четыре) одинаковой длины.

9

Индианка из племени шошонов, жена канадского переводчика Т. Шарбонно, была проводником и переводчицей американских исследователей М. Льюиса и У. Кларка во время экспедиции 1804–1806 гг., целью которой был поиск водного пути через континент к тихоокеанскому побережью.

10

Героиня комиксов, амазонка с Бермудских островов, обладающая фантастическими способностями.

11

Я тебя люблю (фр.).


home | my bookshelf | | Шаги навстречу |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 31
Средний рейтинг 4.7 из 5



Оцените эту книгу