Book: Парадокс Вазалиса



Парадокс Вазалиса
Парадокс Вазалиса

Рафаэль Кардетти

Парадокс Вазалиса

Когда легенда сильнее реальности,

нужно печатать легенду.

«Человек, который застрелил Либерти Вэланса»

Я никогда не пускаюсь в путь, не захватив с собой книг, — ни в мирное время, ни на войне. Они — наилучшее снаряжение, каким только я мог бы обзавестись для моего земного похода.

Мишель Монтень, «Опыты»

Пролог

Альбер Када был человеком тихим и скромным. Вопреки глубоко укоренившемуся университетскому обычаю, он никогда не стремился к известности. Он не питал склонности к полемике и ни разу в жизни не высказывался громче своего собеседника. Вероятно, именно в этой черте его характера следует искать причину, по которой судьба не вознесла его на те вершины, для которых он, как казалось, был предназначен.

Не успел Альбер отпраздновать восемнадцатилетие, как неугомонный ум и жажда знаний открыли перед ним двери Эколь Нормаль Сюперьёр [1] Тремя годами позднее он направился в Оксфорд, где успешно написал докторскую диссертацию, посвященную «Доктрине категорий в учении Дунса Скота», которую прославленный Фрэнсис Йейтс назвал в день ее защиты «базилярным камнем хрупкой системы Скота».

Несмотря на прочную репутацию человека светлого ума (а скорее именно по причине таковой), место заведующего кафедрой средневековой философии Сорбонны [2] Альбер Када прождал долгие десять лет. Наиболее шустрые из его однокашников давно уже делились знаниями с молодежью в престижных учебных заведениях, усердно посещая издательства и министерские коридоры, поэтому в день, когда Када получил назначение на должность, к радости примешалась немалая доля горечи, ставшей вечной его спутницей.

На закате карьеры Альбер Када воспринимался всем университетским сообществом как живой анахронизм. Он принадлежал к той древней расе исчезнувших из аудиторий многие годы назад эрудитов, которые способны без всякой предварительной подготовки расшифровать гностический манускрипт одиннадцатого века или процитировать по памяти целые абзацы из «Summa theologica» Генриха Гентского.

При всем том в повседневной жизни эта невероятная масса познаний давила на него обременительной ношей. Энциклопедический ум Альбера не позволял жить в согласии с тем обществом, в котором он обитал. Интернет и цифровая революция были так же чужды ему, как и большинство вверенных его попечению студентов.

Последние, впрочем, тоже оставались безучастными к его лекциям, поэтому Альбер Када расточал знания перед на три четверти пустыми аудиториями, единственными слушателями в которых были рассеянные по галерке сонливые учащиеся, по всей видимости, лишь из-за чрезмерной лености не пожелавшие присоединиться к своим товарищам в экспериментальных кинотеатрах квартала или на скамейках Люксембургского сада.

Его редкие последователи выходили с занятий изнуренными, с таким чувством, словно за два часа перед ними с ошеломляющей быстротой пронеслась вся западная культура. Заметно сутулясь, словно под несоразмерной тяжестью возложенных на слабые плечи знаний, пожилой профессор мог в одну и ту же фразу так ловко ввернуть имена Уильяма Оккама и Жиля Делёза, что это их соположение отнюдь не выглядело педантским или искусственным. В такие моменты вдохновения голос его воодушевлялся, и слушатели почти забывали, из сколь тщедушного и дряблого тела он исходит.

Разрыв Альбера Када с университетским миром принял тонкую, почти неосязаемую форму. Со временем профессор окончательно перестал посещать коллоквиумы и семинары. Преподавание он свел к минимуму, сосредоточившись на горстке студентов, которые продолжали работать под его началом. Имя его все реже и реже появлялось в специализированных журналах, а когда и вовсе из них исчезло, и это не вызвало у коллег ни малейших эмоций.

Сфера его профессиональных интересов не распространялась за пределы тех трех этажей, что вели к кабинету, расположенному под самой крышей, но Альбер Када давно уже осознал, что не в этом главное.

Разумеется, порой стреляющая боль в груди напоминала о почестях, которыми он мог быть окружен. Однако нескольких рюмок выдержанного арманьяка оказывалось достаточно, чтобы задвинуть это мрачное чувство в отдаленные уголки мозга. С затуманенной алкоголем головой, он вытягивался тогда на кровати и читал вслух любимый отрывок из «Исповеди» Августина Блаженного: «Verum tamen tu, medice meus intime, quo fructu ista faciam, eliqua mihi». [3]

Как и его вдохновитель, Альбер Када нуждался в том, чтобы ему указали путь, которым должно следовать. К несчастью, в его случае Бог доказал свою полную бесполезность. Он зашел в дали столь неизведанные, что никто не мог помочь ему из них выйти, даже Господь, сколь всемогущим бы тот ни был.

В глубине души Альбер Када понимал, что попал в безвыходное положение, выбраться из которого ему не по силам. Будь такая возможность, Альбер Када охотно вернулся бы на тридцать лет назад, в то время, когда он еще не знал, куда заведут его искания.

Одно уже то, что он десятки лет разделял мысли и озарения стольких великих умов только для того, чтобы на закате жизни не иметь иной прочной опоры, могло показаться смешным, но признание сего факта пробуждало в нем лишь ужасающее ощущение бессилия и пустоты.

В данный момент, однако, подобные метафизические соображения Альбера Када интересовали мало.

Он думал лишь о том, что должен бежать еще быстрее.

Грубым жестом он отстранил двух дежуривших у входа в Сорбонну охранников в синей униформе и фуражках, для которых его отказ от обычной медленной и степенной походки стал подлинным откровением. Со съехавшим набок галстуком, Альбер Када, извиняясь, безотчетно помахал им рукой и побежал дальше по просторному мощеному двору, среди кишащей толпы студентов, спешивших в аудитории на первые послеполуденные лекции.

Возмущенный подобным несоответствием профессорскому званию, декан мимоходом наградил Альбера Када тяжелым, преисполненным немого укора взглядом, но тот его даже не заметил. Промчавшись мимо входа в библиотеку, он в один миг преодолел те несколько обрамленных малопривлекательными статуями Луи Пастера и Виктора Гюго ступеней, которые служили выходом на трансепт часовни, и через боковую дверь ворвался в главный университетский корпус.

С трудом переводя дух, он начал подниматься по старой лестнице, что вела к верхним этажам. Несмотря на отсутствие лифта и необходимость ежедневно преодолевать три лестничных проема — а любое физическое усилие давалось ему с трудом, — Альбер Када неизменно отказывался переезжать в другой кабинет, полагая, что его местоположение под крышей по-прежнему является лучшим способом обескуражить тех, чьего общества ему хотелось бы избежать. В этот день, однако, чувствуя, как горят легкие, он горько пожалел о своем упрямстве.

С горем пополам добравшись до двери кабинета, он вытащил из кармана плаща тяжелую связку ключей, вставил один из них в замочную скважину, но наткнулся на некую преграду, когда попытался провернуть ключ в замке.

Дверь не была заперта.

В том, что он не мог ее оставить открытой, уходя накануне, Када был уверен. Он отлично помнил, что дважды проверил, заперта ли она. С непривычной для себя резкостью он налег на дверь плечом и бросился к служившему сейфом металлическому шкафу.

Створки были распахнуты настежь, на левой болтался навесной замок. Ни разу за почти сорок лет работы в Сорбонне Альбер Када не покидал кабинета, оставив шкаф незапертым, и даже в мыслях не мог допустить, что забыл закрыть его накануне. Конечно, он часто бывал рассеянным, но только не тогда, когда дело касалось значимых для него вещей, а запирание шкафа всегда стояло на первом месте в списке забот.

Заглянув внутрь, он понял, что опасения оправдались.

Альбер Када мог смириться с тем, что его карьера погрязла в заурядности. Он мог молча сносить адресованные ему, с потерянным видом и в измятой рубашке бредущему по коридорам Сорбонны, презрительные взгляды коллег и кривые усмешки студентов. Но осознание того, что его лишили самого ценного достояния, единственного материального предмета, имевшего для него реальную ценность, было совершенно нестерпимым.

Он так долго убеждал себя в том, что в университете ему ничто не грозит, что пренебрег теми знамениями, которых со временем становилось все больше и больше. Он полагал, что Сорбонна являет собой гораздо более безопасное место, чем его крохотная двухкомнатная квартирка на улице Шерш-Миди, словно один лишь престиж этих мест мог служить неприступным психологическим барьером.

Он ошибся, и вся ответственность за пропажу лежала на нем самом. Не будь он таким высокомерным, подобного несчастья не произошло бы.

Все еще не в силах отдышаться, Альбер Када бросился к окну и распахнул его настежь. Несколько долгих секунд он не сводил глаз с купола часовни, под которой покоились бренные останки кардинала Ришелье. Внезапно путь, которым надлежало следовать, предстал перед ним во всем блеске своей очевидности.

Альбер Када, заведующий кафедрой средневековой философии Сорбонны, окажется достойным своих знаменитых предшественников, многие столетия назад установивших суровый и нерушимый моральный кодекс.

Он тотчас же ощутил глубокое облегчение, словно это решение представляло собой естественное продолжение всего его жизненного пути, с тех самых пор как в пятнадцатилетнем возрасте он впервые ощутил бесподобное ощущение духовной общности с Августином Блаженным. Он больше не чувствовал никакой горечи, разве что немного сожалел о том, что потерпел неудачу тогда, когда конец исканий был уже близок.

Сняв плащ, он тщательно его сложил и повесил на спинку стула. Затем крепче затянул узел галстука, тыльной стороной руки разгладил мнимую складку на пиджаке и смахнул с него крошечную, почти невидимую пылинку.

И лишь затем закрыл глаза и шагнул в пустоту.

Так, на глазах у сотни свидетелей, в ослепительных брызгах крови и мозгового вещества, закончилась на чистом плиточном покрытии двора Сорбонны жизнь Альбера Када.

1

Услышав звон колокольчика, сигнализировавшего о приходе в мастерскую клиента, Валентина Сави даже не подняла головы. Как ни в чем не бывало, она продолжала тереть пропитанной спиртом ваткой по плесени, которая придавала Мадонне, написанной в начале девятнадцатого века рукой, лишенной художественного таланта, сходство с мегерой.

По крайней мере, виновнику этого неудачного произведения хватило такта не расписываться в своем злодеянии. Естественно, владелец холста был убежден, что в его распоряжении оказался неизвестный шедевр. В разговоре с Валентиной он называл имена Давида и Делакруа. Возвращение к действительности обещало быть тяжелым. Эта пакость не стоила и ломаного гроша; вероятно, хозяину картины не удастся выручить за нее даже того, что он потратит на реставрацию.

В сущности, ее клиенты мало чем отличались друг от друга: все они переступали порог мастерской с надеждой во взгляде, прижимая к груди засаленную картину, которая десятилетиями возвышалась над камином какой-нибудь безвестной двоюродной бабки-провинциалки. Молча они сносили бесчисленные обеды с этой старой гарпией, лелея надежду на то, что однажды она завещает им свое сокровище. Неделю за неделей они ели одну и ту же тушеную говядину с овощами, вели одни и те же беседы, не сводя глаз с будущего наследства, воображая, какое великолепие скрывается за сделавшейся с годами непрозрачной политурой. Хорошая реставрация — и у них появится достаточно средств для покупки нового авто, а возможно, и для приобретения более просторного домика.

Когда долгожданный момент наступал, когда удавалось, похоронив старушенцию, опередить других наследников, они приступали к поискам реставратора, чьи расценки казались им пристойными — в конце концов, речь шла всего лишь о простой чистке, которую, запасшись определенной смелостью, старанием и растворителем, они могли бы осуществить и сами, — и приходили в мастерскую Валентины.

Вот почему, когда звякнул колокольчик, молодая женщина даже не соизволила поднять голову. Она надеялась, что столь явное пренебрежение отпугнет возможных клиентов и избавит ее от необходимости спасать от забвения очередное прегрешение перед искусством.

Когда лицо Мадонны предстало взору, Валентина с досадой констатировала, что ей, вероятно, следовало бы сохранить плесень. Вздохнув, она выбросила испачканную ватку в мусорную корзину и отодвинула картину как можно дальше от себя, в угол рабочего стола, который занимал практически всю площадь мастерской. Она умирала от желания вернуть несчастной человеческое лицо, но реставрировать — не значит улучшать. Этот принцип не допускает отступления даже в случаях столь безнадежных, как этот.

Ничуть не обескураженный безучастностью реставратора, посетитель по-прежнему держался у входной двери, замерев в выжидательной позиции.

Валентина бросила в его направлении равнодушный взгляд. Стоявший в дверях пожилой мужчина разительно отличался от ее обычных клиентов. Кремового цвета костюм-тройка выглядел так, словно был сшит на заказ на Сэвил-Роу лет сто назад. На голове у него была идеально подходящая к костюму панама, каких годов с пятидесятых не видели, наверное, даже в Гаване. В руке незнакомец держал портфель, кожа которого была усеяна мелкими трещинами, отлично сочетавшимися с густой сетью морщин, коими был испещрен его лоб.

«Иссохшая роза, забытая в стенном шкафу, — подумала Валентина, рассмотрев посетителя повнимательней, — деликатная, элегантная и восхитительно древняя. Как те старые букеты новобрачных, что находят иногда среди пыльного барахла».

Сопроводив свой жест вежливой улыбкой, незнакомец указал пальцем на стул, стоявший напротив молодой женщины, по другую сторону от груды кисточек и бутылок с химикатами, которыми был заставлен стол. Валентина кивнула, не попытавшись тем не менее скрыть своего безразличия.

Поставив портфель на стол, старик прислонил набалдашник трости к спинке стула, после чего рукой, столь морщинистой, что она казалась покрытой веленью, снял панаму. Несколько синеватых, почти невидимых венул пробегали под кожей, исчезая на стыке искривленных артрозом пальцев. С искаженным от усилия лицом он бесконечно долго помещал сухое тело на сиденье, затем указал на висевшую за спиной Валентины небольшую картину, на которой был изображен всадник, выгнувшийся вперед в экстатической позе.

Мастерскую заполонил голос, гораздо более звонкий и сильный, чем можно было предположить по его общему виду:

— Какая замечательная выразительность при столь очевидной сдержанности! Это относится и к вашей мастерской. Марино Марини был бы рад видеть здесь одно из своих произведений.

Валентина насторожилась. Обычно никто не замечал этот рисунок, а те редкие посетители, которые обращали на него внимания, не знали, кто был его автором. Она же, однако, приобрела эту картину за баснословные для себя деньги у известного торговца с набережной Вольтера десять лет назад, в тот самый день, когда ее взяли на работу в Лувр.

Почти вся первая зарплата ушла на этот пожелтевший с годами крошечный листок тряпичной бумаги производства компании «Кансон», но она не жалела об этом безрассудстве. Валентина оставила рисунок в том состоянии, в каком он и был, даже не попытавшись устранить следы сырости, распространившиеся в нижней части. Он нравился ей именно таким, со всеми его недостатками и следами той, другой жизни, которой он жил, прежде чем попасть к ней в руки.

Взгляд старика соскользнул с рисунка на молодую женщину, затем остановился на только что вытащенном на свет божий лике Девы Марии. Губы его расползлись в снисходительной улыбке.

— Да уж… Мазня, способная восхитить разве что идиота… Вы здесь бессильны. Я всегда полагал, что произведение искусства должно гармонировать со своей оправой, — заметил он, не обидевшись на молчание собеседницы. — Поместить Пикассо или Шагала в эти жеманные апартаменты, оформленные каким-нибудь модным дизайнером, было бы абсолютной бессмыслицей. В такие, знаете ли, в которых повсюду, от пола до потолка, — мрамор, а стены выкрашены в яркие цвета. Немного кармина здесь, желтого там, пара-тройка голубых пятен… Вы со мной согласны?

Валентина кивнула. Она не понимала, к чему старик ведет, но ему удалось пробудить в ней заинтересованность или по крайней мере некоторое любопытство.

— И напротив, — продолжал он, — небольшая картина, купленная за десять евро, выглядит совсем по-другому, если сочетается со своим окружением. Мы с вами знаем, что этой Деве Марии самое место в мусорной корзине. Тем не менее она доставляла радость тем людям, в чьих руках находилась. В сущности, это лишь вопрос уместности. Ваш рисунок Марини превосходно гармонирует с вашей мастерской. Должно быть, он многое для вас значит.



Валентина не любила исповедоваться, особенно перед людьми незнакомыми. Она попыталась скрыть чувства, но губы сами собой сложились в выразительную гримасу. Этот рисунок представлял собой все ее несбывшиеся надежды. Надежды, за которые она так долго цеплялась и которые разбились вдребезги из-за нескольких поведших себя непредсказуемым образом молекул. Всадник, скакавший на этой странной лошадке, являлся воспоминанием обо всем том, что она потеряла.

— Давайте сменим тему, если вы не против.

— Конечно, простите. Я не хотел…

Молодая женщина покачала головой.

— Пустяки. Могу я узнать, что привело вас сюда?

— Я пришел предложить вам работу.

— Работы у меня хватает. Нужно спасать множество шедевров, — добавила она, кивнув в сторону гримасничающей Мадонны.

— Вижу… — только и ответил старик.

Какое-то время он раздумывал над тем, как лучше предъявить аргументы, и наконец сделал выбор в пользу самого прямого пути.

— Вы заслуживаете гораздо большего, чем это, Валентина. Мне уже доводилось видеть некоторые из ваших работ.

Он смущенно откашлялся.

— И потом… Ваши прежние работы… Они совершенно неподражаемы. Мне нужен талантливый реставратор, и вы мне представляетесь самой подходящей для этого персоной.

Валентина покачала головой.

— Это все осталось в прошлом. Посмотрите вокруг: вы видите здесь хоть унцию таланта? Я реставрирую малоинтересное старье и, если уродую что-то, никто на меня не обижается, даже напротив.

— Не можете же вы и дальше отвергать то, для чего созданы, Валентина. Вам просто не везет. Всем известно, чего вы стоите.

Реставратор ощутила прилив глухого гнева. Она попыталась обуздать накатывающую злость, но так и не смогла справиться с ней в полной мере. Запустив руку в волосы, она вытащила удерживавшие их шпильки. Длинные светло-каштановые пряди упали на плечи, подчеркнув блеск зеленых глаз.

— Вы даже представить себе не можете, что мне пришлось вынести. Я не хочу пережить это вновь.

Старик открыл портфель и, выудив из него палисандровый футляр сантиметров в десять длиной, поставил его между ними, в центр стола.

— Я хочу, чтобы вы занялись вот этим, и готов предоставить вам все необходимые средства. Вы единственная, кому я могу доверить эту работу. Когда-то вы творили чудеса.

— Вы правы. Если помните, тот рисунок исчез самым чудесным образом как раз по моей вине.

Она постаралась придать своему ответу ироничную окраску, но в голосе ее все равно прозвучала горечь.

Посетитель подвинул к ней ларчик.

— Перед тем как принять окончательное решение, взгляните на это. Если вы подтвердите свой отказ, я удалюсь и больше к этой теме мы возвращаться не будем.

Несколько долгих секунд Валентина смотрела на ларчик и наконец решилась. Дрожащей рукой развязала фермуар из ярко-красного бархата, который поддерживал футляр в закрытом положении, и приподняла крышку. Внутри находился прямоугольный предмет, который, в свою очередь, был заключен в чехол из того же бархата, что и фермуар. Все вместе было едва ли толще пакета с сахаром.

— Давайте же, вынимайте.

Старик произнес это голосом тихим, но твердым, голосом человека, привычного к тому, что ему подчиняются.

Валентина повиновалась. Натянув пару чистых перчаток, она сунула руку в чехол и извлекла из него сильно поврежденную книжицу.

На первый взгляд, то был некий средневековый кодекс формата ин-кварто, пребывавший в крайне плачевном состоянии. Лишенный каких-либо надписей переплет расползался на части; нижняя часть тома почернела — книга либо побывала в огне, либо, что еще хуже, долгое время пролежала среди догорающих головешек.

Валентина внимательно осмотрела инкунабулу со всех сторон, затем перевернула ее и с не меньшей тщательностью изучила изнанку, но так и не обнаружила ничего обнадеживающего.

— «Произведение искусства должно гармонировать со своей оправой», — повторила она слова гостя, подняв наконец на него глаза. — Вам следовало быть до конца последовательным и поместить ее в использованную картонку из-под мармелада.

Старик снисходительно улыбнулся.

— В данном случае никакая оправа, будь она даже из чистого золота, не оказалась бы достаточно роскошной для этой книги. Откройте ее.

Подчиняясь властному тону, Валентина встала и подошла к аналою, который занимал добрую половину ее рабочего стола. Чтобы ограничить давление на переплет, она поместила книгу на стеганую подкладку.

Твердо решив не выпускать эмоции из-под контроля, она все же ощутила некоторое волнение, которое тотчас же сменилось разочарованием, так как внутри Кодекс претерпел не менее необратимые повреждения, чем снаружи.

Первая страница была вырвана — от нее осталась лишь узкая, в полсантиметра длиной, полоска, не имеющая никаких надписей. Следующий лист был украшен виньеткой, обрамленной маргиналиями в виде переплетенных побегов. Валентина узнала фиалки, маргаритки и даже кустики земляники, над которыми порхали бабочки, а также странного дракона с головой льва и орлиными крыльями.

Неумелая и лишенная изящества центральная миниатюра по своему стилю приближалась к тому, что делали в начале эпохи Возрождения в Германии или Фландрии. На переднем плане были изображены двое вооруженных пиками пастухов, отдыхавших со своим стадом посреди каменистого пейзажа, над коим высился некий укрепленный феодальный замок. Судя по тому, что на краю недостающего листа сохранились незначительные следы полихронии, он тоже был иллюстрирован.

Валентине уже доводилось реставрировать несколько средневековых миниатюр, но это не было ее специализацией. Тем не менее даже беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы убедиться — данные иллюстрации появились в книге уже спустя годы после ее создания. Под наиболее светлыми частями главной миниатюры, в частности там, где было изображено небо, проявлялись — если смотреть на свет — буквы текста, поверх которого была нанесена виньетка. Несоответствие между визуальной цветистостью первого листа и сдержанностью последующих страниц, лишенных всякой изысканности, лишь подтверждало это ощущение.

Составить представление о том, спустя какое время после написания Кодекса было сделано это добавление, позволил бы лишь химический анализ состава пигментов. Тем не менее цель этого искусственного приукрашивания была очевидной: таким образом некто хотел превратить обычный требник, весьма заурядный и не имеющий особой коммерческой ценности, в гораздо более редкий часослов. Недостающая страница была, вероятно, вырвана и продана отдельно какому-нибудь не слишком придирчивому покупателю.

Как и первые страницы, остаток книги также производил удручающее впечатление. Пергамент утратил всю свою мягкость и, казалось, листы готовы рассыпаться от малейшего прикосновения. Большинство из них все еще несло на себе старые следы сырости, на которых уже появилась багровая плесень.

Почти вся поверхность любой из страниц была сплошь усеяна греческими литерами, лишь немногим более темными, чем та основа, на которую нанес их копиист. Выцветшая краска прописных букв также практически растворилась в пергаменте. Дешифровать текст невооруженным глазом не представлялось возможным. Валентина разобрала несколько слов, но так и не смогла восстановить всю фразу.

Вдобавок ко всему прочему несколько листов отошли от переплета и теперь свободно болтались внутри тома.

— Что скажете? — спросил посетитель бесстрастным голосом.

Валентина не понимала причин его спокойствия. В конце концов, то был такой же клиент, как и прочие, ничем не отличавшийся от других, которых приходилось вежливо выпроваживать в течение дня. Он приносит наполовину разложившуюся книгу, настаивает на том, чтобы она ее осмотрела, и ожидает, что она придет в восторг от этих покрытых неразборчивыми и, по всей видимости, малоинтересными буквами.

Валентина попыталась уклониться от прямого ответа:

— Я не так часто работала с пергаментом и не думаю, что достаточно компетентна, чтобы оценить вашу рукопись. Есть специалисты, гораздо более сведущие в данной области, чем я. Их не много, но, если желаете, я могу дать вам имена и адреса.

— С этими людьми я знаком. Мне хотелось бы услышать ваше мнение.

Валентина ненавидела подобного рода ситуации. Щадя самолюбие клиентов, она обычно смягчала суровость суждения и прикрывала его целым набором непонятных технических терминов.

Однако выцветшие глаза старика словно говорили, что с ним такая тактика не пройдет.

— Мы имеем дело с требником или молитвословом. На первый взгляд, я бы сказала, что он датируется тринадцатым веком, самое позднее — началом четырнадцатого. Иллюстрация второй страницы, по всей видимости, была нанесена позднее, так как она не сочетается ни с общим видом книги, ни с ее содержанием. Происхождение вашего Кодекса сложно определить с полной уверенностью — ни опознавательных знаков, ни экслибриса или колофона я не обнаружила. Тем не менее, принимая во внимание величину прописных букв и манеру письма, я склоняюсь к тому, что он появился на свет в неком ближневосточном монастыре. Общее состояние Кодекса прямо-таки катастрофическое. На реставрацию книги, пребывающей в столь плачевном состоянии, обычно уходит немало времени и еще больше денег. Буду с вами совершенно откровенной: не думаю, что затея того стоит.

Старик остановил ее властным жестом.

— У меня нет привычки скупиться на расходы. Что до времени, то его у меня в обрез, но несколько недель я могу вам предоставить.

— Я не уверена, что эту книгу вообще можно спасти, — воспротивилась Валентина. — Повреждения слишком старые; вы опоздали лет на пятьсот. Уже чудо, что он протянул так долго. В лучшем случае мне, возможно, удастся его стабилизировать, чтобы он окончательно не рассыпался в пыль. Требники вроде этого на рынке встречаются довольно часто. Если у вас действительно есть лишние деньги, купите другой, в более хорошем состоянии. Реставрация этого обойдется вам гораздо дороже.

Эти слова не произвели на ее собеседника особого впечатления, — по выражению его лица можно было решить, что он услышал их полную противоположность. Он не проявил никакого недовольства, напротив, в глазах его мелькнули лукавые искорки.

— К вашему сведению, я отдал за эту книгу около двухсот тысяч евро. И не беспокойтесь: я не впал в старческий маразм. Будь это обычный Псалтырь, я бы не дал за него и гроша. Присмотритесь повнимательнее к десятой странице, прошу вас. Этого будет достаточно для того, чтобы вы изменили свое мнение насчет качества данной рукописи.

Раньше Валентине доводилось работать с рисунками или картинами, которые стоили несколько миллионов евро и даже больше, но никогда она не наблюдала такого контраста между номинальной стоимостью произведения и его внешним видом. Она не видела, чем эта книга может оправдать столь значительную сумму.

С бесконечными предосторожностями она начала переворачивать страницу за страницей, пока не дошла до той, на которую указал посетитель. С виду листок ничем не отличался от предыдущих. Возможно, текст был даже менее разборчивым вследствие множественных темных точек, которыми была покрыта большая часть поверхности.

В порыве внезапного вдохновения Валентина зажгла лампу, закрепленную на спинке аналоя, и выгнула подвижную основу таким образом, чтобы на двойную страницу упал боковой свет.

Проявился слабый оттиск других букв, на сей раз латинских, — они шли перпендикулярно греческим и для большей четкости были прописаны умброй.

Валентина выключила лампу, и буквы тотчас же исчезли.

— Палимпсест… — пробормотала она. — Ну конечно…

Копиист воспользовался уже побывавшим в употреблении пергаментом, как поступали в то время для экономии редкого и дорогого материала. Внешний слой кожи был размыт при помощи какого-то кислотного препарата, удалившего первичную надпись, после чего пергамент был вылощен пемзой, а листы заново вложены в требник.

Это двойное — химическое и механическое — вмешательство тем не менее не уничтожило старый текст, врезавшийся во внутренние слои пергамента, полностью. «Точно так же происходит с детскими воспоминаниями, которые уходят в наиболее отдаленные пласты памяти», — подумала Валентина. Выделяя неровности рельефа, боковой свет позволял восстановить первоначальные буквы. В общем, почти как хороший психоанализ, за тем лишь исключением, что в данном случае с выключением источника света все исчезало.

Средневековые рукописи, изготовленные на основе вторичных пергаментов, чаще всего греческих или византийских, были далеко не редкостью, но восстановить удаленный текст удавалось не часто, и еще реже он оказывался интересным.

Конечно, несколькими годами ранее научное сообщество взахлеб говорило о знаменитом архимедовом палимпсесте, но то был единичный случай. В конечном счете, на расшифровку трех сохранившихся на Кодексе текстов греческого математика владелец рукописи потратил несколько миллионов долларов. Долгие годы на него работала огромная команда реставраторов, палеографов и даже химиков и физиков Монреальского университета. И это не считая целой армады знатоков греческой Античности, ученых и математиков, которые подключились к работе на втором этапе, когда речь зашла, собственно, об изучении фрагментов текста.

Для спасения палимпсеста требовались поистине фараоновские инвестиции, причем стопроцентной гарантии того, что рукопись действительно удастся восстановить, не существовало, зато вы могли быть уверены, что даже в случае успеха возместить расходы уже не сможете. В экономическом плане то было заранее убыточное предприятие.

— Вам известно, о чем в нем идет речь? — спросила Валентина.

Старик пожал плечами. На долю секунды лицо его закрыла тень, интерпретировать которую Валентина не смогла. Тень сомнения, возможно, а может быть, и фатализма. Тем не менее почти тут же черты старика приобрели прежнюю показную безмятежность.

— Есть у меня одна мыслишка, но я не совсем уверен. Мне нужно подтверждение.

По крайней мере, обладатель архимедова палимпсеста знал наверняка, что собирается искать, прежде чем броситься в разорительную авантюру.

— Вы не могли бы хоть немного приоткрыть передо мной эту завесу тайны?

— Пока нет. Прежде мне нужно получить от вас твердый ответ. Примете мое предложение — все узнаете. Даю вам слово: вы не пожалеете.

Валентина закрыла книгу и вложила ее в бархатный чехол, который в свою очередь опустила в ларчик из ценного дерева, старательно завязала фермуар и передала все посетителю.

— Не имею привычки работать вслепую. Мне нужно знать, что именно я реставрирую, перед тем как взяться за дело.

Старик не выказал ни удивления, ни разочарования. Покачав головой, он возвратил ларчик в кожаный портфель, с трудом, опираясь на трость, поднялся на ноги, вытащил из внутреннего кармана пиджака визитную карточку и протянул Валентине.

— Если вдруг передумаете, звоните без раздумий, — сказал он, поправив панаму. — Главное, хорошенько все взвесьте.

Медленной походкой он направился к двери мастерской, но перед тем как переступить порог, обернулся к реставратору:

— Когда-то вы обладали редким талантом. Он и сейчас живет в вас. Позвольте мне помочь вам вновь обрести этот дар, Валентина.

2

— Элиас Штерн? Тот самый?

В голосе Марка Гримберга звучало недоверие. В третий раз прочитав имя, значившееся на визитке, которую оставил Валентине старик, он провел подушечкой указательного пальца по буквам, напечатанным на картонной карточке.

— Похоже, да, — отвечала молодая женщина. — Другого с таким именем я не знаю. Во всяком случае, возраст совпадает. Я видела его фотографии времен молодости и должна сказать, что определенное сходство имеется. Больше морщин, меньше плоти, но это он.

— Невероятно. Я полагал, он давно умер.

— Уверяю, это был не призрак. При желании я могла до него дотронуться. Выглядит он сейчас, конечно, неважно, но жив определенно.

Гримберг с сожалением вернул ей визитку. Даже если бы речь шла об одном из набросков Микеланджело или древней святыне католической церкви, он вряд ли разволновался бы больше.

— Собираешься ему перезвонить? — спросил он.

— Еще не знаю.

— Это шанс всей твоей жизни, Валентина.

— Я не могу принимать решение вот так, с кондачка. Мне нужно немного подумать.

— Ты не должна упускать такую возможность, — настаивал Гримберг. — Этот тип — настоящая легенда.

Словно в противовес звучавшему в голосе энтузиазму, лицо Марка оставалось бесстрастным. Как и у большинства его коллег, отношение Гримберга к Штерну было весьма сложным: очарованный им как человеком, он испытывал отвращение к тому, чем тот занимался.

Называя Элиаса Штерна легендой, Гримберг недалеко уходил от истины: тот, бесспорно, был самым известным из торговцев произведениями искусства двадцатого века. Как и все, кто вращался в этой сфере, Валентина наизусть знала его историю, если можно так назвать те разрозненные детали биографии, которыми он иногда делился с миром.



Габриэль, дедушка Элиаса, бежал из царской России, когда там начались первые еврейские погромы. В 1882 году, с женой и детьми, он объявился в Париже, не имея ни гроша за душой. Все состояние Штерна составлял небольшой портрет, приписываемый Караваджо, в который несколько лет назад он вложил все свои сбережения.

Однажды, проходя мимо лавочки папаши Танги, торговца красками с улицы Клозель, что на Монмартре, Штерн обратил внимание на несколько картин, выставленных в витрине и подписанных неким Сезанном. Ничто из виденного им прежде не приводило его в большее восхищение.

На следующий день Габриэль продал своего Караваджо и на вырученные деньги — всего лишь пятьдесят франков — купил три столь поразившие его картины, а также с десяток эскизов и этюдов. Довольно быстро он подружился с группой художников, которым немало доставалось от критиков и публики с тех самых пор, как в 1874 году Давид Леруа [4] в своей газете «Шаривари» пренебрежительно назвал их «импрессионистами». Через несколько месяцев Габриэль уже обладал несколькими произведениями Моне, Сислея и Писарро.

Присоединившись к другим ценителям импрессионизма, вроде Жоржа Шарпантье или Теодора Дюре, Габриэль вознамерился убедить парижан в обоснованности своей интуиции.

То было время, когда Гогену возвратили восхитительную «Аве, Мария», которую он преподнес в дар Люксембургскому музею, отказавшемуся, в ответ на негодующую реакцию членов Института Франции, и от семнадцати полотен из наследия Гюстава Кайботта, в числе коих, помимо прочих, находились картины Ренуара, Сезанна и Моне.

За десять лет шутки и насмешки прекратились; все это время Габриэль продолжал неустанно собирать произведения своих друзей, продавая те из них, которые ему надоели, для приобретения еще более прекрасных.

Когда импрессионисты вошли в моду, Габриэль Штерн в один миг стал обладателем значительного состояния. Он не только располагал несравнимой коллекцией картин, от которых были теперь без ума повсюду, от Лондона до Нью-Йорка, но и поддерживал с большинством художников доверительные отношения, возводившие его в ранг привилегированного посредника. Он открыл лавочку на улице Лаффит, там, где вели дела самые авторитетные его коллеги, и обзавелся особняком на улице Сен-Пер, где и поселился с семьей.

Став ровней Дюран-Рюэлю и Амбруазу Воллару, Габриэль Штерн сохранял ведущие позиции среди парижских торговцев произведениями искусства на протяжении следующей четверти века. Конец этому блестящему восхождению положила случившаяся в 1918 году эпидемия испанки. На следующий день после заключения перемирия Габриэль добился от своего друга Жоржа Клемансо пропуска в Вену, куда тотчас же и направился для встречи с Эгоном Шиле, молодым художником, о котором говорили в превосходных тонах, не зная о том, что последний скончался от свирепствовавшей в Европе болезни двумя неделями ранее.

Заразившись, Габриэль умер менее чем через двое суток в одном из номеров венской гостиницы «Захер», что на Филармоникерштрассе, вдалеке от горячо любимых им картин.

Встав во главе семейного бизнеса в результате столь трагических обстоятельств, его сын Жакоб прослыл безумцем, когда решил избавиться от импрессионистов, ставших, на его взгляд, к тому времени слишком банальными. Едва закончилась война, он переключился — когда никому до них еще не было дела — на французских мастеров восемнадцатого века. В те годы всего за сто франков можно было приобрести в «Друо» сангвину Ватто или небольших размеров Фрагонара. Когда, десятью годами позднее, котировки этих художников достигли стратосферных уровней, они перестали интересовать Жакоба, бывшего в своей профессии прежде всего первооткрывателем.

На сей раз он проникся страстью ко всем формам авангарда. Стоило какой-нибудь группе неизвестных молодых художников открыто выступить против общепринятых артистических условностей, как уже на следующий день Жакоб вырастал перед ними с чековой книжкой в руке. Он скупал все, зачастую по смехотворной цене, грузил покупки на заднее сиденье авто и увозил их к себе домой. Там он расставлял картины у стульев гостиной и демонстрировал их юному Элиасу, часами объясняя тому свой выбор. Иногда он становился обладателем ничего не стоящей мазни, но чаще всего сделки доказывали его правоту, принося баснословный доход, когда он решался продать приобретенное.

Так в запасниках Штернов, рядом с Боннаром и Сёра, стали появляться произведения Пикассо, Брака и Модильяни, к которым вскоре присоединились десятки картин Матисса и Шагала.

Габриэль принес своей семье богатство. Жакоб заработал для нее авторитет. Звезды звукового кино, представители древних дворянских родов и известные политики толпились в его лавке в ожидании советов, словно явились выклянчить конфиденциальную информацию о предстоящих скачках. И дня не проходило без того, чтобы на страницах «Матен» или «Фигаро» не говорили о Жакобе Штерне, этом образце «прекрасного французского вкуса», как называли его тогда по другую сторону Атлантики. Если он не давал пышный ужин в честь премьер-министра Эдуарда Даладье, то принимал участие в тайных переговорах по продаже Джону Д. Рокфеллеру за неслыханные по тем временам деньги «Портрета Антуана Лорана Лавуазье и его жены», одного из шедевров Давида.

Это не помешало Жакобу и его родным оказаться всеми забытыми в августе 1942 года, когда за ними пришли эсэсовцы. После непродолжительного пребывания в лагере для интернированных лиц в Дранси практически все семейство Штернов попало в Дахау. К счастью, неделей ранее некое шестое чувство подсказало Жакобу отправить старшего сына в Лондон с несколькими контейнерами картин, скульптур и предметов мебели.

Вернувшись в Париж спустя два года, Элиас обнаружил особняк на улице Сен-Пер совершенно опустошенным. Разочарованный тем, что самые ценные экземпляры из коллекции Штерна ушли буквально у него из-под носа, Геббельс потребовал, чтобы из дома вывезли все, что оставили в нем эти маленькие еврейские выскочки, вплоть до последней чайной ложки.

Кроме неоценимого запаса шедевров Элиас унаследовал от своих предков их интуицию и склонность к риску. Он раньше других понял значимость основных художественных течений послевоенного времени. Когда Пикассо находился на вершине славы, он покупал поп-арт. Стоило Уорхолу стать полубогом, как он пристрастился к нарративному искусству.

Элиас Штерн всегда на шаг опережал конкурентов. Его парижские, лондонские и нью-йоркские филиалы изобиловали диковинами, которые невозможно было обнаружить ни в одном другом месте. Элиас мог похвастаться тем, что единолично составил некоторые из самых прекрасных коллекций в мире. Соломон Гуггенхайм никогда не упускал возможности повидать его, когда бывал проездом в Париже. Что касается Калуста Гюльбекяна, то его многочисленные жилища, разбросанные по всем континентам, были сплошь увешаны картинами, выбранными Элиасом. Блистательный миллиардер всецело доверял Штерну и покупал все, что тот предлагал, даже не глядя на цену.

Элиас Штерн был лучшим в своей области, так как продавал гораздо большее, нежели просто картины: он предоставлял избранным квинтэссенцию человеческого гения. Обладая исключительной проницательностью, оформившейся за десятилетия наблюдений и анализа, он умел распознать особенное полотно, всего лишь взглянув на его не самую лучшую черно-белую репродукцию. Он находил шедевры, скрывавшиеся под написанными поверх них жалкими поделками. Лишь он один был способен на подобные чудеса.

О картинах, которые, как считалось, хранились в запасниках его особняка, ходили самые невероятные слухи. Поговаривали, что он обладает сотнями полотен, совершенно, разумеется, необыкновенных, так как Штерн не выносил посредственности. Либо лучшее, либо ничего — таким был его девиз.

Имя Элиаса Штерна стало настоящей легендой в тот самый день, как он отошел от дел, в восьмидесятых годах прошлого века. Без предварительного уведомления он продал свои филиалы и исчез с поверхности земного шара. С тех пор он больше никогда не показывался на публике, вследствие чего многие полагали его умершим.

Вот почему Гримберг выглядел столь удивленным.

— Как думаешь, это правда? — спросил он.

— Что именно?

— То, что рассказывали про его Ван Гога.

Среди бесчисленных забавных историй, которые гуляли в артистической среде по поводу Штерна, была одна еще более невероятная, чем другие. По слухам, в середине восьмидесятых Штерн отказался продать Ван Гога, восхитительную версию «Ирисов», гораздо более красивую, чем та, что хранится в амстердамском Рейксмюзеуме, некому невообразимо богатому промышленнику под тем предлогом, что тот, но мнению Штерна, был неспособен понять все тонкости шедевра. Проявив настойчивость, покупатель удвоил, а затем и вовсе утроил цену, предложив совершенно неслыханную сумму, равную внутреннему валовому продукту какой-нибудь страны третьего мира, но Штерн так и не уступил. Поговаривали, картина по-прежнему оставалась у него, но так как никто вот уже четверть века не бывал в его доме, проверить эти сведения не представлялось возможным.

— Думаешь, он действительно существует, этот Ван Гог? — повторил Гримберг, который с радостью отдал бы руку за возможность взглянуть на картину.

— Мне об этом ничего не известно.

По правде говоря, Валентине было на это наплевать. После того, что молодая женщина продолжала с завидной настойчивостью называть «несчастным случаем», она лишь через два года смогла выйти из депрессии. Борясь с повседневностью, чтобы не пойти ко дну, она с горем пополам сумела выстроить для себя некое подобие профессионального будущего. Пусть и в невзрачной мастерской, пусть и занимаясь жалкими заказами, но Валентина поднялась с такого дна, что готова была отныне довольствоваться малым. Мастерская, по крайней мере, давала ей повод вставать по утрам, и одно это уже было хорошо.

Всего за несколько минут Штерну удалось нарушить хрупкое равновесие. Он пробудил в ней мучительные воспоминания и погрузил в пучину сомнений, нисколько не заботясь о последствиях своего вторжения для Валентины. Он все разрушил, оставив ее одну посреди развалин, и за это она была жутко на него сердита. Даже если бы Штерн предложил ей поработать над свитками Мертвого моря, она все равно отказалась бы. Да пошли они к черту, он и его заплесневевший гримуар.

Остановив взгляд на своей все еще полной чашке, Валентина поднесла ее к губам. Кофе уже остыл. Она поморщилась от отвращения.

— Проклятье… Надо было раньше выпить.

Она встала и вылила содержимое чашки в раковину. На обратном пути вытащила из холодильника две поллитровые бутылки пива и, протянув одну бывшему коллеге, уселась рядом с ним на диване, подобрав под себя ноги.

— Я тебя не понимаю, — не успокаивался Гримберг. — Как ты можешь отказываться от такого? После всего того, что с тобой случилось? После…

Он замялся, подыскивая слова.

— После такой катастрофы?

Сказано это было с таким упреком, таким безапелляционным тоном — раньше он никогда не разговаривал с ней подобным образом, — что Валентина едва не разревелась. «Нужно сдержаться — сказала она себе — поплачу позднее, когда останусь одна и смогу предаться грусти без боязни показаться смешной». О том, чтобы доставить Гримбергу удовольствие насладиться этим зрелищем, не могло быть и речи.

— Ты не можешь сказать ему «нет», — настаивал последний. — Только не Элиасу Штерну. И потом, ты же не собираешься провести всю жизнь за подновлением этой ветоши… Ты заслуживаешь большего.

Гримберг был прав. Валентина и сама считала точно так же. Тем не менее слышать это во второй раз за день было выше ее сил.

Слезы вновь перешли в атаку, опасно подступив к глазам.

— Мог бы и не говорить, — заметила она с укоризной. — Ты ведь знаешь, мне и так сейчас непросто… Я не для того тебя позвала.

Тотчас же пожалев о приступе раздражения, Гримберг обнял ее за плечи и привлек к себе. Жест был преисполнен не только нежности, но и несколько неловкой похотливости.

Валентина едва заметно отстранилась. Не став настаивать, Гримберг ослабил объятие: предполагалось, что они давно уже урегулировали вопрос взаимного влечения.

Вторым ее поступком, сразу же после покупки рисунка Марино Марини, стал короткий роман с Гримбергом. Штатный реставратор отдела итальянской живописи, тот был лет на десять старше и своим успехом у женской части персонала музея был обязан приятной внешности и неоспоримому обаянию. Валентина выбрала Марка не из-за его шарма, очков в толстой оправе, кашемировых свитеров с воротником, которые он носил под бархатными пиджаками, или вечно взъерошенных волос. По правде говоря, этот арсенал меланхолического интеллектуала даже немного раздражал ее. Секс с Гримбергом стал для нее своего рода переходным ритуалом, празднованием нового цикла ее жизни, и ничем более.

В их отношениях никогда не было страсти и еще меньше любви. Гримберг просто оказался в нужном месте в нужное время, вот и все. Взаимное влечение привело их в постель, где они познали приятные мгновения. Ни он, ни она и не желали чего-то другого. Все произошло совершенно естественно, без лишних слов.

Гримберг вновь появился в жизни Валентины в тот момент, когда ей указали на дверь, сочтя нечистоплотной, через несколько недель после «несчастного случая». Из всех бывших коллег он оказался единственным, кто открыто оказал ей поддержку. Если она и выдержала тот удар, то частично благодаря Марку. Возможно, он полагал, что это даст ему право вмешиваться в ее жизнь и даже позволит вновь оказаться в ее постели.

Проявив твердость, Валентина сухо отвергла авансы. И дело было даже не в самом Гримберге. Она бы и хотела, может быть, столь простого объяснения, но после увольнения ей вообще было не до мужчин. По правде сказать, она так мало внимания обращала на себя саму, что ничего не могла предложить другим. Валентина чувствовала себя совершенно опустошенной эмоционально и ничего не могла с этим поделать.

Отлично это понимая, Гримберг решил играть роль лучшего дежурного друга.

— Заканчивай уже себя жалеть, — заключил он, поднявшись с канапе и сняв кожаную куртку со стоявшей у двери вешалки. — Другого такого шанса у тебя, возможно, уже не будет. Подумай об этом.

Не в силах уснуть, Валентина большую часть вечера размышляла над предложением Штерна, устремив взор в потолок спальни.

В половине одиннадцатого она приняла решение и набрала указанный в визитной карточке телефонный номер.

Элиас Штерн лично снял трубку после третьего гудка.

— Штерн.

— Это Валентина Сави. Простите, что звоню так поздно.

— На этот счет не беспокойтесь. У меня бессонница.

— Я согласна… Посмотрим, что мне удастся сделать с вашим Кодексом.

— Прекрасно. Я очень рад. Завтра, в первом часу, пришлю за вами моего водителя. Спокойной ночи, Валентина.

— До завтра.

Штерн уже отключился.

Валентина положила трубку рядом с собой, на кровать. Два года назад у нее появилась привычка подавлять ночные тревоги при помощи антидепрессантов, однако в этот вечер она устояла перед соблазном вытащить из ящика ночного столика упаковку «ксанакса».

3

Каждое утро, ровно в шесть тридцать, Жозеф Фарг поднимался по ступеням станции метро «Клюни-ля-Сорбонн», пешком преодолевал ту сотню метров, что отделяла его от «Бальзара», большого ресторана быстрого питания, находившегося на углу улицы Сорбонны и улицы Эколь, и дожидался, пока появится хозяин и откроет дверь.

Фарг посещал это заведение еще в те времена, когда сам был студентом, и с тех пор, на протяжении почти полувека, каждый день приходил сюда завтракать, неизменно заказывая дежурное блюдо, бутылочку «Виттель» (только не из холодильника — слишком охлажденные напитки вызывали у него изжогу, и он потом не мог как следует сосредоточиться на работе) и крем-брюле на десерт.

Он так давно здесь завтракал, что стал таким же привычным атрибутом интерьера, как и ярко-красный бархат банкеток, латунные перила и скатерти в красную и белую клетку. Он был столь невыразительным, что никто не обращал внимания на молчаливую фигуру, забившуюся в дальний от входной двери угол.

По утрам вопрос о природной сдержанности Жозефа Фарга даже не вставал, потому что в такую рань он был единственным клиентом ресторана. Выпив кофе, Фарг поднимался из-за столика, неопределенным взмахом руки приветствовал только начинавший прибывать персонал и поднимал стоявший у ног кожаный портфель, подаренный матерью в тот день, когда он получил степень бакалавра, и на который он каждый вечер с маниакальной тщательностью наводил глянец при помощи специального питательного крема для нежной кожи.

Затем он степенной походкой доходил до главного входа в университет и дожидался семи часов — в это время должны были открываться ворота. Более чем пятиминутная задержка стоила провинившемуся охраннику рапорта, который Фарг лично приносил начальнику службы безопасности.

Жозеф Фарг был воплощением пунктуальности. И то, что имело значение для него, должно было иметь значение и для других. Иначе могла начаться анархия.

Анархию он познал в 1968-м. Он видел, как изображавшие из себя студентов революционеры возводили баррикады и разбирали мостовые, как метали булыжники в полицейских и представителей власти. На протяжении почти двух месяцев, потрясенный, он присутствовал при всеобщем параличе страны. Его даже едва не линчевали, под тем предлогом, что он требовал возобновления занятий и исключения из университета зачинщиков беспорядков.

Фарг знал, что такое анархия, и не испытывал ни малейшего желания наблюдать ее вновь. Избежать ее можно было лишь одним-единственным способом: установить строгие правила и неукоснительно им следовать.

К несчастью, немногие мыслили так же. В обществе все больше распространялась атмосфера вседозволенности и распущенности. Каждый чувствовал себя вправе поступать так, как ему хочется. Никто больше ничего не уважал, как никто и не соблюдал элементарных правил хорошего тона. Люди теперь разговаривали по телефону в автобусах, нисколько не заботясь о том, что соседи испытывают немалые неудобства от их бесед, бросали, словно назло кому-то, использованную бумагу мимо урн или дни напролет ходили с наушниками в ушах.

Ничего подобного не происходило бы, если бы власти научились вовремя искоренять этот ползучий хаос.

Мир распадался на части. Тем не менее вряд ли это можно было считать достаточным основанием для того, чтобы открывать ворота Сорбонны в семь ноль пять вместо регламентарных семи ноль-ноль.

Жозеф Фарг чувствовал себя обязанным всегда приходить первым во вверенный ему Центр исследований. Как секретарь-администратор первого класса он отвечал за все те справочники, раритетные книги и инкунабулы, которые составляли фонд, открытый для студентов и преподавателей. Наделенному множеством обязанностей, Фаргу, в числе прочего, приходилось отпирать помещения и следить за тем, чтобы к приходу посетителей все находилось на своем месте. В этот утренний час его коллеги, вероятно, еще валялись в постелях со своими благоверными или только начинали готовить завтрак детям. У Фарга не было ни детей, ни жены, но даже если бы таковые и имелись, он все равно являлся бы на работу раньше этой шайки избалованных лодырей.

Ничто не радовало его так, как полнейшая тишина, что царила в заставленных стеллажами комнатах. Расстановкой и организацией стеллажей он занимался лично, со свойственной ему тщательностью и кропотливостью. Здесь, в этих помещениях, где он чувствовал себя полновластным хозяином, Жозеф Фарг на протяжении многих лет создавал для себя тихую гавань. Убежище, основанное на порядке и доведенном до высочайшего уровня эстетства знании классифицирования.

«Всякая вещь на своем месте, каждый делает то, что должен, — и мир станет лучше» — таким был девиз, коим руководствовался Фарг в повседневной жизни, и если бы другие тоже прониклись этой мыслью, анархия отступила бы и цивилизация вернула бы себе утраченные за последние десятилетия позиции.

После девяти часов, когда в читальные залы начинали стекаться студенты и преподаватели, настроение Фарга лишь ухудшалось, стремительно и неумолимо. Он заранее знал, что эти варвары сейчас же станут во весь голос обсуждать абсолютно пустые темы или же возвращать книги, оставленные в свободном доступе, совершенно не на те места, на которых им положено находиться. Тогда уж ему приходилось вмешиваться, чтобы отчитать провинившихся и пригрозить им выставлением за дверь, а то и аннулированием читательского билета.

Без всех этих плохо воспитанных оккупантов жизнь была бы куда приятнее. Расстановка книг, классификация карточек и полная тишина — вот и все, что было нужно секретарю-администратору первого класса для счастья. Стоило Жозефу Фаргу представить себе эту идеальную вселенную, как от удовольствия по спине его начинали бегать мурашки.

Как всегда, он начал с того, что извлек из своего кожаного портфеля авторучки и штемпельную подушечку. Он положил их на главный стол, рядом с карточками, на которых пользователи отмечали ссылки на те произведения, с которыми желали ознакомиться. Затем сунул портфель в верхний ящик стола, который тут же запер на ключ. Он и близко старался не подходить к компьютеру, присутствие коего было навязано одним из тех некомпетентных хозяйственников, которые упорно полагали, что дела Центра способен вести лишь тот, кто в совершенстве владеет пятью или шестью различными информационными системами. Фарг подавал рапорт за рапортом, пытаясь денонсировать эту нелепость, но избежать установки компьютера так и не сумел. Машина с тех пор высилась на его рабочем столе, словно бесполезный и запыленный символ суетности эпохи.

Первым делом по утрам он должен был классифицировать вчерашние заявки, а затем, исходя из имени и статуса просителя, распределить карточки по снабженным соответствующими ярлыками металлическим коробкам. Все его коллеги относились к этому занятию как к обязанности неприятной и скучной, Фарг же напрасной потерей времени подобную работу не считал и выполнял ее не без удовольствия.

Фарг опустился на стул и взглядом поискал вчерашние карточки. Обычно таковых бывало штук тридцать, однако этим утром он не увидел ни одной. Конечно, с приближением экзаменов студенты все реже появлялись в читальном зале, и даже преподаватели охотно предпочитали Центру исследований залитые солнцем террасы окрестных баров.

Разочарование Фарга материализовалось в недовольное ворчание. В его время, будь то конец семестра или его начало, преподаватели преподавали, студенты учились, и все шло своим чередом.

Накануне Фарг присутствовал на собрании, которое продлилось все утро, и когда, уже после обеда, около половины второго, вернулся в Центр, то узнал от одного из сторожей, что вследствие произошедшей в Сорбонне трагедии декан постановил распустить учащихся и закрыть все университетские помещения до конца дня.

Во исполнение этого указания Фарг вынужден был выставить всех посетителей Центра в рекреацию и собственноручно запереть за ними дверь.

Озадаченный, он придвинул к себе телефон и набрал номер одного из коллег.

— Алло? — пробормотал заспанный голос.

— Франсис? Это Фарг.

— Жозеф… Еще только десять минут восьмого…

— Знаю, спасибо. Скажи-ка, вчера утром у вас не возникало никаких проблем с карточками?

— Нет, никаких, — ответил коллега после секундного замешательства. — Все было, как всегда. Около десятка заявок. Обычная рутина.

— Спасибо, Франсис, — сказал Фарг, вешая трубку.

Исчезновение карточек должно было иметь логическое объяснение. Закрытие происходило в спешке, и их вполне могли забыть где-нибудь или засунуть невзначай в какой-нибудь ящик. В этом случае рано или поздно они бы обязательно объявились, но Фарг не мог удовлетвориться столь неопределенной вероятностью. Будучи человеком дотошным, он должен был все проверить.

Он принялся осматривать Центр исследований, комнату за комнатой, и примерно через полчаса отыскал наконец карточки — они завалились в небольшую щель между двумя металлическими шкафами, расположенными в конце читального зала, под окнами. «Должно быть, — сказал себе Фарг, — какой-нибудь шутник, недовольный тем, что пришлось покидать библиотеку столь внезапно, выразил таким образом свою обиду».

Просунув руку в зазор, он сумел дотянуться до стопки карточек, но при этом слегка оцарапал запястье об угол шкафа. Он коротко выругался, вытер выступившие капли крови и, вернувшись к столу, приступил к просмотру заявок.

Фарг поморщился, увидев на одной из них имя Альбера Када. Заявка была подана в десять двадцать. Взволнованный, он некоторое время смотрел на листок, испещренный немного дрожащим почерком старого профессора. Судя по всему, посещение Центра исследований стало одним из последних в его жизни поступков. Фарг даже ощутил некую гордость по этому поводу.

Название заказанного Када произведения привлекло его внимание. Речь шла о первом издании «Theatrum Orbis Terrarum» [5] фламандского географа Абрахама Ортелия, которое вышло в свет в Антверпене в 1573 году и считалось первым атласом в истории. Насколько Фаргу было известно, география отнюдь не входила в область интересов Альбера Када. Как человек добросовестный, он открыл металлический ящичек, в котором хранились заявки, исходящие от преподавателей, и сразу же перешел к литере «К».

За последние пять лет Альбер Када запрашивал сорок три различных произведения. Самое позднее из них датировалось четырнадцатым веком, к тому же все они имели отношение либо к философии, либо к теологии. География профессора нисколечко не интересовала. Впрочем, Жозеф Фарг и сам помнил, что Када в его присутствии всегда заказывал лишь те книги, которые касались истории средневековой мысли. В этом отношении — сей факт ни для кого не был секретом — профессор отличался завидным постоянством. Что же послужило причиной столь внезапного интереса к «Theatrum Orbis Terrarum» и картографическому отображению мира?

Желая избавиться от всяческих сомнений, Фарг переписал на листок указанный в карточке библиотечный шифр и направился в хранилище. Правом доступа в помещение, где покоились самые ценные книги, был наделен лишь персонал Центра. Отперев дверь, Фарг прошел в глубь комнаты и быстро нашел нужный стеллаж.

Он несколько раз пробежал глазами по полкам и проверил соседние стеллажи, но все же вынужден был признать очевидное: «Theatrum Orbis Terrarum» там, где он должен был находиться, не оказалось, а это, вне всякого сомнения, могло означать лишь одно — книгу украли.

Тщательно упорядоченный мир Жозефа Фарга разбился вдребезги. Анархия возвращалась, и он был не в состоянии что-либо ей противопоставить.

4

Водитель Штерна прибыл за рулем огромного черного «мерседеса». Выйдя из машины, он приветствовал Валентину легким кивком и с безучастным видом, не произнеся ни слова, открыл перед ней заднюю дверцу лимузина.

В излишне приталенном для его чрезмерно перекаченных грудных мышц костюме, он производил впечатление человека, абсолютно уверенного в себе и в своей способности производить на окружающих устрашающее впечатление. Полная противоположность Штерну. Если последний наводил на мысль об одном из стальных пауков Луизы Буржуа [6], гораздо более устойчивых, чем можно было предположить по их тонюсеньким длинным ножкам, то его водитель выглядел так, словно был вылеплен твердыми и крепкими руками Родена. Его массивное рельефное тело с трудом поместилось позади обтянутого кожей руля.

Валентина так и не успела вдоволь насладиться мягкими наклонными сиденьями и множеством прочих опций роскошного авто. Несмотря на размеры «мерседес» двигался в потоке машин легко и уверенно. Водитель за несколько секунд преодолел то расстояние, что отделяло их от Елисейских Полей, миновал сиявший свежеотреставрированными витражами Гран-Пале, после чего пересек Сену по мосту Александра III и повернул в направлении Латинского квартала.

Не прошло и десяти минут, как лимузин въехал во двор семейного особняка Штернов, располагавшегося по адресу: улица Сен-Пер, дом 12, на границе седьмого административного округа, и остановился у подножия монументальной лестницы, которая вела к главному строению комплекса.

Построенный в начале девятнадцатого века дом был окружен кирпичной стеной, достаточно высокой, чтобы защитить его обитателей от назойливых взглядов. При закрытых воротах с улицы можно было разглядеть лишь сероватый шифер крыш и на заднем плане макушки росших в саду деревьев. Было не сложно догадаться, почему почти ста годами ранее Габриэль Штерн сделал его своей резиденцией: все в этом суровом здании, не обладавшем ни особым стилем, ни шармом, дышало ревностно хранимой тайной.

Вопрос заключался лишь в том, с какой именно целью возводилась эта крепость — для защиты сокровищ, накопленных тремя поколениями ценителей искусства, или же, напротив, ради возбуждения любопытства прохожих.

В конце концов, Штерны были торговцами. Загадка поддерживала миф, который, в свою очередь, способствовал продвижению торговли. Они стали богатыми потому, что умели отличить шедевр от обычной мазни, но в то же время и потому, что были наделены, все трое, врожденным чувством того, что тогда еще не называлось маркетингом. Их особняк был таким же двигателем торговли, как и интуиция Габриэля, неустрашимость Жакоба или острый глаз Элиаса.

Автоматические ворота закрылись без малейшего шума, разве что запор при срабатывании едва слышно клацнул. Пока Валентина пыталась выбраться из «мерседеса», водитель завладел ее сумочкой.

— Получите назад при выходе, — произнес он не подразумевавшим никаких возражений тоном.

С таким великаном Валентина не управилась бы, даже если бы пустила в ход ногти, зубы и находившиеся в неудобном положении колени, поэтому настаивать она не стала.

Штерн ждал ее на верхней лестничной площадке, столь же безупречно одетый, как и накануне, с той лишь разницей, что на сей раз на нем был сероватый костюм, более гармонировавший с оттенком кожи. Накануне Валентина даже не заметила, как сильно та походила на пергамент, который показывал ей Штерн. При естественном свете сходство поражало.

Торговец опирался на руку мужчины, комплекцией нисколько не отличавшегося от водителя. Почти двухметрового роста охранник был в слишком узком для рельефных — результат долгих часов, проведенных в тренажерном зале, — бицепсов пиджаке. Сохраняя каменное выражение лица, он внимательным взглядом прошелся по фигуре Валентины, словно под ее выпуклостями могло скрываться оружие. Убедившись, что молодая женщина не представляет никакой угрозы, телохранитель потерял к ней всяческий интерес.

Валентина вдруг ощутила некое странное чувство, смесь любопытства с клаустрофобией. Приглашенная человеком, которого все полагали мертвым, она находилась в месте, которое никто — или почти никто — не посещал уже многие годы. От одной лишь мысли об этом кружилась голова.

В своей попытке убедить ее поработать с ним Штерн сумел задеть самые чувствительные струны ее души. Чем больше она думала о сложившейся ситуации, тем вернее приходила к весьма неутешительному для себя заключению: Штерн просто-напросто навязал ей свою волю. Старомодные манеры и безобидный вид оказались лишь ширмой — старик был человеком волевым и решительным. Поднимаясь по лестнице, Валентина почти пожалела, что приняла его предложение.

Несмотря на охватившее ее чувство беспокойства она пожала протянутую руку с определенным волнением — все-таки эти скрюченные пальцы касались лучших шедевров мировой живописи. Чтобы составить собственное мнение о качестве того или иного произведения, Штерну обязательно нужно было установить с картиной физический контакт. Кем она написана — Пьеро делла Франческа, Фрэнсисом Бэконом или каким-то другим мастером, — ему было не столь важно. Штерн имел обыкновение оценивать талант на ощупь.

Старик задержал ладонь Валентины в своей чуть дольше положенного, словно догадавшись о том, что творится в ее душе, хотел дать ей возможность сполна насладиться этим ощущением, а затем, отпустив плечо охранника, взял молодую женщину под руку и повел к входной двери. Телохранитель остался стоять на лестнице. Поправив полы пиджака, он скрестил руки за спиной и принялся внимательно осматривать двор.

— Добро пожаловать, — проговорил старик, едва они вошли в дом. — Я рад, что вы согласились приехать.

— Вам спасибо — за то, что позвали. Для меня это большая честь. В то же время должна признать: я здесь еще и потому, что ваше приглашение меня немного заинтриговало.

— Предлагаю вам оставить это небольшое состязание в учтивости, Валентина. Если вы не против, давайте сразу же перейдем к вещам серьезным. Не будем терять время даром. Пойдемте со мной.

Штерн провел Валентину в длинный коридор. Окрашенным в матово-белый цвет стенам придавали живости заключенные в рамки фотографии, на которых члены семейства Штернов были запечатлены в компании некоторых из их знаменитых гостей. Так, Валентина узнала Габриэля, деда Элиаса, — на снимке тот стоял между Ренуаром и Эдгаром Дега, чья долгая дружба не была еще разбита нелепой размолвкой. На заднем плане виднелись несколько образцов их продукции. Из десятка попавших в кадр картин две сейчас хранились в музее Орсэ, еще одна — в нью-йоркском «Метрополитене». Эти потенциальные сотни миллионов долларов стояли у стены, лежали на полу посреди груды картонных коробок и пустых рам.

На другом снимке улыбающийся во весь рот Жакоб позировал с Марлен Дитрих, в то время как Эрих фон Штрогейм, с неизменным мундштуком в зубах, с рассеянным видом взирал на них со стороны. На следующей фотографии уже сам Элиас, едва вышедший из юношеского возраста, стоял рука об руку со смеющимся Пикассо перед кубистским портретом (таким, по всей видимости, испанец видел в те годы Штерна), который оказался впоследствии в московском Пушкинском музее.

Не останавливаясь, Штерн и Валентина проследовали мимо комнаты, в которой несколько женщин склонились к экранам компьютеров — они были так сосредоточены на своей работе, что ни одна из них на проходящих даже не взглянула, — до массивной двери, вставленной в непроницаемую плексигласовую плиту. Столь современная установка являла собой резкий контраст со старинными бра и лепнинами особняка.

Набрав нужный код на расположенном сбоку от двери, на стене, электронном замке, Штерн приложил к считывающему устройству большой палец правой руки. Световой сигнал сменил цвет с красного на зеленый, замок щелкнул и дверь бесшумно отъехала за переборку.

— Мое убежище… — произнес Штерн заговорщическим тоном. — Святая святых, как говорят об этой комнате мои служащие. Они полагают, что, когда я в ней уединяюсь, здесь происходит нечто необычное. В действительности же по большей части я прихожу сюда лишь для того, чтобы погрузиться в мечты, но, прошу вас, не говорите им этого, не то я окончательно утрачу их доверие.

В центре комнаты высился восхитительный инкрустированный письменный стол. На нем, между толстой монографией Джакометти и двумя ручками «монблан», лежал тот самый палисандровый футляр, который Валентина уже видела накануне. Она ожидала обнаружить кучу бесценных полотен, но все стены были голыми, за исключением расположенной прямо напротив бюро перегородки, на которой висели столь интриговавшие Марка «Ирисы». Эта версия знаменитой композиции Ван Гога была совершенно ошеломляющей. Даже укрытые защитным стеклом, сиреневые цветы отсвечивали почти гипнотическим блеском.

Валентина затаила дыхание и добрых полминуты простояла, глядя на этот шедевр. Теперь она понимала, почему Штерн так и не смог расстаться с ним ни за какие деньги.

Привычный к тому ошеломляющему эффекту, который производил его Ван Гог на посетителей, Штерн дождался, пока Валентина придет в себя, а затем указал на стоявшие в углу комнаты, напротив огромных окон, из которых открывался чудесный вид на сад, кресла.

Издав несколько натянутый вздох облегчения, он опустился на кожаное сиденье и жестом предложил Валентине последовать его примеру.

— Не обижайтесь на все эти меры предосторожности, — извинился он. — Они, вне всякого сомнения, чрезмерны, но необходимы. Что делать, здесь много ценностей, и мы вынуждены были установить эту систему безопасности в надежде на то, что она будет отпугивать потенциальных грабителей… Во времена моего деда вы могли спокойно прогуливаться по улице с картиной мастера под мышкой, сейчас же пожелайте только сфотографироваться с каким-либо шедевром — и вокруг вас тотчас же соберутся все воришки страны.

Плексигласовая дверь вновь пришла в движение и в комнату вошла одна из тех молодых женщин, которые работали в информационном зале. В руках у нее был поднос, на котором стояли чайник и две чашки из севрского фарфора. Поставив поднос на стоявший между креслами столик, она уверенными движениями наполнила чашки, а затем, захватив серебряными щипчиками кусочек сахара, вопрошающе взглянула на Валентину, но та отрицательно покачала головой — благодарю, мол, не надо.

— Спасибо, Нора, — промолвил Штерн. — Не знаю, что бы я без вас делал.

Упомянутая Нора в ответ лишь улыбнулась. Лет двадцать пять-двадцать шесть, определила Валентина, окинув ее взглядом. Обтягивающий брючный костюм выгодно подчеркивает стройную фигуру, светлые волосы завязаны в безупречный шиньон, черты лица тонкие и изысканные. Нора была красива — красотой, конечно, холодной, но неоспоримой — и полностью отдавала себе в этом отчет.

— Если я вам понадоблюсь, — сказала она мягким голосом, — звоните, не стесняйтесь.

— Обязательно. А пока возвращайтесь к работе. Мы вас позовем.

Штерн не сводил глаз с гармоничных округлостей своей ассистентки, пока та не скрылась за дверью.

— Ах, Нора… Умеет потрафить старику, не правда ли? Что вы хотите… Для человека моих лет собрать вокруг себя очаровательных девушек — последняя настоящая роскошь. Хватило бы и картин, скажете вы, но мне недостает духа отказаться от Норы и ей подобных.

Валентина поднесла чашку к губам. Обжигающая жидкость помогла ей собраться с мыслями.

Она постаралась абстрагироваться от окружающей обстановки, забыть о реноме хозяина дома и навязчивом присутствии «Ирисов». Она нуждалась в объяснениях и была готова немедленно удалиться, если Штерн откажется ей их предоставить.

— Почему я? — спросила она, переходя прямо к делу.

Штерн ответил не сразу. О чем-то задумавшись, он какое-то время созерцал сад. За окном на ветках столетних дубов развевались под легким бризом первые весенние почки.

— Знаете, почему я отошел от дел?

Валентина уже не раз замечала, что Штерну нравится уклоняться от ответа на поставленный прямо вопрос. Для человека его профессии подобная привычка была весьма полезной. Торговец должен уметь выслушать клиентов, чтобы подобрать произведения, больше соответствующие их вкусам и финансовым возможностям. В обычной же жизни эта профессиональная деформация вызывала скорее раздражение, поэтому вместо ответа молодая женщина лишь покачала головой.

Старый торговец не обиделся и продолжал:

— Видите ли, я устал от всего этого… Надоело искать шедевры, убеждать покупателей, обсуждать цены. Я сколотил немалое состояние и сполна утолил свою страсть, да и делить, ввиду отсутствия наследника, мне ее не с кем. Вот почему остаток своих дней я решил прожить спокойно, в окружении воспоминаний и любимых картин. Но потом, как-то раз, я наткнулся на этого Греко. Это было нечто поразительное. Техника, стиль, чувство композиции — все было совершенным, восхитительным, и тем не менее в глубине души я знал, что передо мной — подделка, пусть и не мог доказать этого. Лучшая подделка, какую мне доводилось видеть.

Штерн замолчал, подыскивая слова, словно собирался признаться в чем-то постыдном.

— Тогда я решил повидаться с владельцем картины, знакомым мне коллекционером, которому прежде продал несколько дорогих картин, человеком со вкусом, умным и образованным. Когда я сказал ему, что его Греко — фальшивка, он разве что болваном меня не обозвал. Повытаскивал сертификаты, заключения экспертов, исторические справки… Документы выглядели неопровержимыми, а я мог противопоставить им лишь свою интуицию. Не знаю, как этот фальсификатор все провернул, но следы он замел весьма умело. Вскоре его картина стояла в одном ряду с моими шедеврами. Это может показаться глупым, но я чувствовал, что он меня провоцирует, что он вот-вот разрушит дело всей моей жизни. Но хуже всего было то, что меня, Элиаса Штерна, никто не желал слушать!

Услышь Валентина это от кого-либо другого — сочла бы за обычную браваду, но из уст Штерна подобное признание звучало убедительно. Она ни секунды не сомневалась, что он способен распознать фальшивого Греко, просто взглянув на картину.

— В оправдание коллекционеру, — продолжал старик, — следует признать, что подделка выглядела безукоризненно. Даже политура, казалось, была нанесена четыреста лет тому назад. Но этот Греко был фальшивкой. Я это чувствовал, но доказать не мог. По крайней мере, не в одиночку. Мне нужна была помощь.

Он сделал короткую паузу и взмахом руки отвел ненужные подробности.

— Пришлось поделиться сомнениями с небольшой группой экспертов, с которыми мне уже доводилось сотрудничать. Большей частью то были искусствоведы и специалисты по подбору документов. Эти люди стали моими ногами и глазами. Они перекопали все мировые архивы, пока наконец многие месяцы спустя один из них не отыскал документ, которого мне не хватало.

Штерн подождал несколько секунд вопроса, но того не последовало, — Валентина лишь взглянула на него с любопытством.

— Речь шла об обычном письме, — продолжал Штерн, — обнаруженном в одном из дальних хранилищ флорентийского Исторического архива. В этом письме кардинал Колонна рассказывал, как два молодых художника, работавших при дворе великого герцога Тосканского — к сожалению, их имена нам неизвестны, — поспорили, кто лучше напишет картину «на манер» Греко. Колонна подробно описывал работу победителя — это было полотно моего коллекционера, вне всякого сомнения. Оно так походило на оригинал, что вскоре все забыли о его происхождении и ошибочно приписали авторство самому Греко.

Валентина подвела итог этого рассказа:

— Вы оба оказались правы — и владелец картины, и вы. То не была ни какая-то «свежая» фальшивка, ни уж тем более подлинный Греко.

Элиас Штерн кивнул.

— Стоит ли говорить, что с тех пор он затаил на меня смертельную обиду?

Он подлил себе чаю, прежде предложив его Валентине. Та отказалась.

— Вижу, мои небольшие истории наводят на вас скуку… Вы говорите себе: «Какой же болтун этот Элиас!» Не смущайтесь, Валентина, я вас понимаю. Будучи молодым, я тоже не любил, когда мне навязывали подобные анекдоты.

Несмотря на естественную склонность старого торговца к комедиантству, его талант рассказчика компенсировал любые недомолвки, и, вопреки своей воле, Валентина начала смягчаться.

— Не волнуйтесь, — продолжал Штерн, — я уже заканчиваю. Можете верить, можете — нет, но этот успех вернул меня к жизни. Он убедил меня, что я все еще могу быть полезен. Внезапно я осознал, что вовсе не хочу уходить на покой.

Он обвел широким жестом комнату, в которой они находились.

— Я не создан для того, чтобы валяться, ничего не делая, на диване, пусть даже и в окружении шедевров. Время от времени какое-нибудь частное лицо или учреждение просит меня подтвердить подлинность той или иной картины или предмета искусства. Как практичный человек и законопослушный гражданин я создал фонд, структуру небольшую, но обеспеченную всем необходимым — как в плане материальном, так и в техническом — для того, чтобы продолжать работать и после моей смерти.

— Никогда о нем не слышала, — заметила Валентина.

— Я всегда полагал, что скрытность — залог успеха, особенно в нашей сфере деятельности. Я никогда никому не открывал ни имен своих клиентов, ни объемов коммерческих сделок. Не соблюдая тайны, я бы не продержался и недели. Вот почему скрытность — главное правило функционирования Фонда Штерна. Инфраструктура, персонал, логистика — все в нем сведено к минимуму. На этом мы и стоим. Если бы наша деятельность была публичной, перед нами захлопнулись бы многие двери.

— Вы не ответили. Почему я?

— Когда в моих руках оказалась эта рукопись, я тотчас же подумал о вас. То, что она содержит, заслуживает особого внимания, вы же — лучшая в вашей профессии. Это мне подтвердили все мои источники. Данная миссия принадлежит вам по праву. Само собой разумеется, ваша работа будет хорошо оплачена… Что вы об этом думаете?

— Что там, в этой книге? Вам не кажется, что настало время мне это сказать?

Штерн поставил чашку на поднос и пристально взглянул на молодую женщину. Заговорщический блеск в его глазах, оживлявший до сих пор лицо, померк, уступив место двусмысленному выражению, которое Валентине так и не удалось интерпретировать в точности. На какое-то мгновение ей показалось, что он ее оценивает, пытаясь понять, достойна ли она того, чтобы войти в круг посвященных.

Наконец он решился выложить информацию, за которой она и пришла.

— Имя «Вазалис» вам говорит что-нибудь?

Чашка из севрского фарфора выскользнула из ее рук и с грохотом разлетелась на мелкие осколки.

С трудом осознавая нанесенный ущерб, Валентина неотрывно вглядывалась в высохшее лицо собеседника, не в силах выбросить из головы услышанное имя. Все, что находилось вокруг нее — сад, роскошное бюро времен Людовика XV и даже картина Ван Гога, — внезапно исчезло.

Упрямо вскинув подбородок — ни дать ни взять уверенная в своей правоте школьница, — она кивнула.

— Вазалис — всего лишь миф. Он никогда не существовал в действительности.

Штерн выдержал взгляд Валентины, даже не моргнув. Возражение ничуть не уменьшило исходящей от него уверенности.

Он покачал головой.

— Вы ошибаетесь, моя дорогая. Этот человек — никакая не выдумка, и данный Кодекс является единственным материальным свидетельством его существования. Вам предстоит оживить Вазалиса. Волнующая перспектива, не так ли?

5

Элиас Штерн, должно быть, сошел с ума. Таков был единственный возможный вывод, приемлемый с рациональной точки зрения.

Как и миллионы других пожилых людей, он заблудился в мире, наполненном воспоминаниями и неудовлетворенными фантазиями. Разница между ним и прочими жертвами болезни Альцгеймера состояла в том, что он платил своим служащим достаточно для того, чтобы те относились к его причудам с благосклонностью.

Впрочем, может, охранники и секретарши действительно являлись обожающими культуризм медбратьями и сиделками, набранными на работу в соответствии с крайне строгими физическими критериями? В таком случае высокие стены частного особняка с улицы Сен-Пер могли служить не совсем той цели, ради которой возводились.

Возможно, они возводились вовсе не для недопущения возможных вторжений, а во избежание утечки информации касательно слабеющей психики Штерна. Эта гипотеза выглядела соблазнительной. Она позволяла объяснить ту свинцовую завесу, которой было покрыто его внезапное исчезновение.

Такие мысли крутились в голове Валентины, пока она следовала за стройной и гибкой Норой по лабиринтам коридоров огромного дома.

По окончании разговора Штерн отослал ее, сославшись на жуткую усталость, вскоре после того, как вошедшая с веником в руке Нора собрала осколки севрского фарфора.

В действительности, если кому и нужно было оправиться от потрясения, то это Валентине.

Вряд ли, находясь в здравом уме, торговец предложил бы ей пятнадцать тысяч евро за два месяца эксклюзивной работы на его фонд. Валентину подобная сумма просто-таки ошеломила. Пятнадцать тысяч евро… Половина того, что она зарабатывала в Лувре за год.

В обмен на это царское вознаграждение Штерн выдвинул лишь одно требование: она должна забыть на время о своей мастерской, посвятив весь рабочий день рукописи и всему, что к ней относится. Он предоставил в ее полное распоряжение одну из комнат резиденции, снабдил всем необходимым для работы материалом и заявил о готовности оплатить все — без ограничений — расходы, которые она сочтет необходимыми для реставрации и расшифровки Кодекса.

Короче говоря, он вызвался выложить кучу денег за то, чтобы она в идеальных условиях занялась тем, над чем ежедневно корпела за сущие гроши.

Столь чудесное предложение не могло не сопровождаться определенным количеством проблем. Первая из них проистекала из самой рукописи, или скорее ее содержания. Штерн был далеко не первым, кто желал раздобыть доказательство существования Вазалиса, и, насколько знала Валентина, ни одному из его предшественников удача так и не улыбнулась.

Из всех этих тщетных изысканий следовал лишь один вывод: персонаж по имени Вазалис является интеллектуальным продуктом, чистой выдумкой, родившейся в воображении некоей группы ученых. Чем-то вроде Лохнесского чудовища, служащего своеобразным допингом для медиевистов. По этой причине, а также потому, что она уже лет тридцать не верила в басни, Валентина и в мыслях не допускала того, что Кодекс действительно может содержать подлинный текст Вазалиса.

Но гораздо больше ее тревожило другое: несмотря на все попытки раздобыть хоть какую-то информацию она по-прежнему пребывала в полном неведении относительно загадочной структуры, на которую ей предстояло работать. Со слов самого торговца она знала лишь то, что официально эта структура зовется «Фондом Штерна по распространению произведений искусства».

Это обезличенное название не говорило ей ничего. Примерно так называлась половина организаций, связанных с искусством, во всем мире. В текущей беседе Штерн говорил просто о «Фонде» — именно так, с большой буквы (в устной речи она передавалась короткой паузой, словно старик собирался прочитать некое магическое заклинание или раскрыть какую-нибудь чудесную тайну). С тем же успехом он мог бы назвать его «Вещью» или «Штуковиной» — столь неопределенной казалась реальность, скрывающаяся за этой организацией.

Когда Валентина попросила уточнить, какие именно цели преследует Фонд, какими средствами располагает, кто входит в состав его правления, то натолкнулась на упрямое молчание. Штерн отказался сообщить что-либо еще, сославшись на то, что это не имеет ничего общего с порученным ей заданием. Если работа оплачена — и оплачена хорошо, — какое ей может быть дело до социальных мотивов нанимателя?

Подобная же неясность царила и в том, что касалось персонала Фонда. Как поняла Валентина, Нора выполняла в нем неопределенную роль, что-то между личной секретаршей и помощницей на все случаи жизни. Проходя мимо информационного зала, Нора представила ей сидевших за компьютерами девушек как Виржини и Изабель. Последние едва соизволили оторвать глаза от экранов, замаскировав вежливыми улыбками полное отсутствие интереса к Валентине. Нора воспользовалась этим для того, чтобы завершить представление: культуриста-водителя звали Франк, а несловоохотливого телохранителя — Эрик. Заурядные имена, по желанию взаимозаменяемые, и никаких фамилий.

Дискомфорт Валентины достиг нового пика интенсивности. Все в этом особняке звучало фальшиво. Ей казалось, что она перемещается среди декораций театра, заполненного молчаливыми силуэтами с невыразительными лицами.

Нора была тому идеальной иллюстрацией. Черты ее никогда не выдавали каких-то особых чувств, и выражалась она всегда монотонным голосом, вне зависимости от того, о чем говорила. К Валентине она обращалась шепотом, словно боялась разрушить гармонию этого искусственного мира мало-мальски подчеркнутой интонацией. Даже каблуки ее туфель-лодочек, казалось, скользили бесшумно по паркетному полу.

Больше всего Валентине не нравилось, что она не знает, во что ввязывается. И не будь ее финансовое положение столь шатким, она бы никогда не согласилась работать в таких условиях. Но предложенные Штерном пятнадцать тысяч евро представлялись неожиданным подарком судьбы, поэтому она отбросила настороженность и тотчас же подписала врученный ей договор, в том числе и статью о конфиденциальности, по условиям которой, в случае разглашения задания или содержания Кодекса, ей грозило судебное преследование и возмещение соответствующих убытков.

В любом случае, даже если ей и удастся восстановить Кодекс, вероятнее всего, ничего интересного в нем не обнаружится, а следовательно, и рассказывать будет нечего. Этот неотразимый аргумент окончательно ее успокоил.

Сердцем особняка была мраморная лестница, украшенная перилами из кованого железа в форме сложных волют. «Прекрасная работа, — подумала Валентина, — выполненная еще в то время, когда люди считали, что если уж создавать вещь, то на века. Как же изменился с тех пор мир!»

Она вдруг отчетливо представила, как по этим величественным ступеням поднимаются, с бокалом шампанского в руке, вереницы женщин в вечерних платьях и мужчин во фраках.

Она быстренько прикинула: три этажа, с десяток дверей на каждом, — можно без проблем разместить сотни две гостей, оркестр и целую армию слуг. Столь великолепное обрамление плохо вязалось с тишиной и запустением.

Только тут Валентина поняла, как заблуждалась, сравнивая этот дом с театральными декорациями. Даже выполненные из папье-маше, последние казались бы более живыми, нежели этот склеп из мрамора и кованого железа.

Поднявшись на второй этаж здания, женщины прошли мимо анфилады закрытых дверей и остановились у комнаты, оборудованной такой же системой безопасности, что и кабинет Штерна. Нора в точности повторила манипуляции, которые торговец проделал часом ранее, и тонкая переборка из дымчатого плексигласа бесшумно скрылась в стене.

Хотя помещение и выходило на сад, расположенный позади особняка, внутри него царил полумрак. Плотные занавески, закрывавшие все окна, блокировали доступ солнечного света. Когда Нора повернула выключатель, из десятка ослепительных приборов, обнаружившихся во втором потолке, хлынули потоки белого света, сильного, но не слепящего глаза.

Валентина вздрогнула от изумления при виде стеллажей, заполненных книгами. Тома были классифицированы в соответствии с их размером: в нижней части стены находились ин-фолио, тогда как верхние полки занимали ин-кварто и ин-октаво [7].

— Мсье Штерн предоставил в ваше распоряжение личную библиотеку, — пояснила Нора. — Работать будете здесь.

— Прекрасно.

Движимая любопытством, Валентина прошла в глубь комнаты, тогда как ее провожатая осталась стоять в сторонке. Она пробежала указательным пальцем по строгим дубовым панелям, пробежала глазами пояснительные таблички на корешках переплета. Остановив палец на некоем труде, переплетенном в старую велень, цвета слоновой кости, она бросила вопрошающий взгляд на Нору. Та пожала плечами.

Расценив жест как знак согласия, Валентина сняла книгу с полки и осторожно открыла.

Титульный лист украшал фронтиспис, представлявший пальмовое дерево в обрамлении знамени, на котором был написан девиз: «Curvata resurgo» [8].

Заинтересовавшись, Валентина вслух прочла текст, размещенный под гравюрой:

— «Сид». Трагикомедия. Отпечатано в Париже, в малом Дворцовом зале, Огюстеном Курбе, Печатником и Библиотекарем Его Высочества брата Короля. M.DC.XXXVII. Одобрено цензурой.

Без малейшей запинки Нора дополнила описание:

— Первое издание, сто двадцать страниц, превосходное состояние. По мнению библиографов, сохранились лишь два экземпляра этого издания, — второй находится в коллекции Гийо де Вильнева, но он в современном переплете, велень же данной книги, напротив, старинный. В том же году вышли еще два издания «Сида», на сей раз — в ста тридцати шести страницах, но наша, по всей видимости, увидела свет раньше. К тому же данный текст несколько отличается от конечной версии.

Валентина заметила, как мимолетный огонек пробежал по ее лицу, которое, впрочем, тут же вновь превратилось в бесстрастную маску. Значит, Нора все же живой человек, возможно, даже наделенный чувствами. Нужно лишь заговорить с ней о старых книгах, чтобы дать ей возможность выразить эмоции. Было нечто успокаивающее, но в то же время крайне тревожное в этом открытии.

Открытии, которое, похоже, смутило как одну женщину, так и другую. В комнате повисла гнетущая тишина, пока Валентина возвращала книгу на место.

— Не знала, что мсье Штерн торгует также и редкими книгами, — проговорила она, дабы разрядить атмосферу.

— Элиас за всю свою жизнь не продал ни единой книги. Он собирает их для собственного пользования.

Валентина отметила переход от «мсье Штерна» к «Элиасу», но не стала заострять внимания на столь удивительном знаке фамильярности. Ей нигде не доводилось читать, что Штерн являлся библиофилом, ни даже того, что он способен обычное издание от раритетного. В официальной биографии торговца определенно имелись лакуны.

Нора заметила ее растерянность и сочла себя обязанной оправдать скрытность своего работодателя:

— Искусство — его профессия, в то время как книги — его страсть. Это не одно и то же. Он не считает нужным говорить об этом.

— Понимаю…

В действительности Валентина не совсем понимала, как человек, обладающий таким количеством предметов искусства, мог предпочесть им воспроизведенные механически книги. Большинство трудов, собранных в библиотеке, являлись печатными произведениями — конечно, инкунабулами и первыми изданиями, вероятно, бесценными, — но они не производили на Валентину впечатления вещей, единственных в своем роде.

Она направилась к двери.

— Знаете, гости Элиаса часто его не понимают. Вы ведь тоже ощущаете некоторую неловкость, не так ли?

Захваченная врасплох вопросом Норы, Валентина остановилась на пороге.

— У меня пока не сложилось определенного о нем мнения, вот и все.

— Большинство людей не знают, как к нему относиться. Некоторые даже считают его сумасшедшим или маразматиком, а иногда — и тем и другим. Могу вас уверить, что они глубоко ошибаются.

Валентина ощутила, как щеки ее заливает румянец. Она наклонила голову, чтобы скрыть смущение, и заговорщически прыснула со смеху, но смешок этот вышел слишком принужденным, чтобы показаться убедительным.

Нора не поддалась на этот отвлекающий маневр. Тем не менее она тоже улыбнулась или, скорее, изобразила подобие легкой улыбки. В ее личных правилах общения это, по всей видимости, означало зарождение прочной дружбы.

Она подождала, пока Валентина переступит через порог, после чего выключила свет и набрала код, чтобы закрыть дверь.

— Полагаю, он уже рассказал вам про Греко? — бросила она почти теплым голосом, направившись к лестнице.

— Да, не забыв при этом извиниться за то, что заставил меня выслушать столь скучную для молодой, в самом цвету, девушки историю.

— Великий классик, — признала Нора. — Но не думайте, что в этих глупых россказнях — весь Элиас. Он вас проверял. Так он забавляется. Нам всем пришлось через это пройти.

Валентина почувствовала, что настал момент броситься в открывшуюся брешь. Она уже хотела расспросить Нору насчет деятельности данной организации, но та, едва ступив на плиточный пол первого этажа здания, вновь сделалась серьезной, эффективной и усердной ассистенткой «Фонда Штерна по распространению произведений искусства».

— Мсье Штерн ожидает вас завтра в девять часов. Если вам потребуется какой-то специфический материал, дайте мне знать.

— Если мне чего-то будет недоставать, я вас предупрежу.

— Как и сегодня, Франк заедет за вами домой, ровно в половине девятого. Рукопись я оставлю в библиотеке, чтобы вы могли сразу, не теряя времени, приступить к работе. Постарайтесь как следует отдохнуть, — силы вам понадобятся, уж поверьте… Вас это устраивает?

— Вполне.

— Тогда до завтра, — заключила Нора, открывая дверцу «мерседеса».

— До завтра. Спасибо за все, Нора.

Удобно устроившись на заднем сиденье лимузина, Валентина окончательно отмела последние сомнения. «В худшем случае, — подумала она, — проведу два месяца в окружении ценных произведений, в величественной обстановке, за сотни световых лет от моей мастерской и рутинной мазни. Не сумею вернуть к жизни этого беднягу Вазалиса, так хоть приятно проведу время».

Гримберг прав. Немного роскоши никогда не помешает, особенно как в ее случае, когда стоишь на краю пропасти. Нужно передохнуть, отдышаться, перед тем как вновь погрузиться в окружающую реальность.

Погрузившись в мягкую кожу сиденья, Валентина предалась созерцанию освещенных фасадов набережной Сены. Впервые за долгое время она по-настоящему расслабилась.

6

Как ни старалась служба уборки Сорбонны смыть все следы драмы, темное пятно было заметно и спустя сутки после суицида.

Опустившись на колени, со щеткой в руке, двое технических служащих усердно трудились под присмотром декана. Сознавая, какой ущерб наносит учреждению постоянное присутствие крови Альбера Када на дворовой мостовой, тот раздраженным голосом раздавал указания.

Декан относился к Сорбонне как к частной собственности, поэтому самоубийство одного из преподавателей расценил как личное оскорбление, направленное прежде всего против него лично, затем — против достопочтенного института, которым он имел честь руководить, и наконец, против университетской системы в целом. Будь Альбер Када все еще жив, он бы лично инициировал его досрочный уход в отставку.

— Вот уж действительно, не было печали… — пробормотал он, имея в виду как дерзость самоубийцы, так и пористость парижских камней.

Проходя мимо небольшой группы зевак, столпившихся вокруг декана, Давид Скотто втянул голову в воротник куртки в надежде проскользнуть незамеченным.

Утром, ближе к полудню, ему позвонил друг и сообщил о смерти Альбера Када. Движимый неким мазохистским рефлексом, Давид пришел лично констатировать смерть своего научного руководителя.

Помимо человеческой драмы, эти пропитанные органическим веществом мостовые символизировали и окончательное исчезновение его будущих перспектив. Давид мог попрощаться со всяческой надеждой довести до конца исследования и получить наконец то назначение, о котором так мечтал. Последние пять лет его жизни были бесцеремонно погребены на огромном кладбище незаконченных университетских работ. Его карьера отныне покоилась рядом с Альбером Када, в одном из ящиков морга.

Мысль об этом сводила Давида с ума. Он был ошеломлен, почти оглоушен случившимся. При этом он никогда не питал к Альберу Када теплых чувств. По правде сказать, некоторые аспекты личности профессора его раздражали, и весьма сильно. Всего за пару минут этот очаровательный человек мог превратиться в индивидуума холодного и сдержанного, притом что вы даже не догадались бы о причине этой перемены настроения.

Спровоцировать столь резкое изменение могла самая малость — неуместное слово, ошибочная цитата. Тогда он на протяжении нескольких недель отказывался встречаться с Давидом под тем предлогом, что одно лишь присутствие последнего мешает ему мыслить ясно. Даже когда профессор проявлял к своему протеже относительную доброжелательность, его комментарии бывали столь высокомерными, что следующие пару дней Давид всерьез рассматривал возможность положить досрочный конец своим исследованиям.

Но Альбер Када предложил ему тему диссертации, в то время как остальные коллеги отказали, что само по себе заслуживало выражения признательности. Позднее, когда научная комиссия университета поставила под сомнение важность его изысканий и отказала Давиду в стипендии, Альбер Када публично за него заступился. Начал профессор с того, что вслух высказал все, что думал о каждом из членов комиссии, после чего обжаловал их решение, и только лишь для того, чтобы Давид мог отказаться от своих небольших подработок и всецело посвятить себя докторской. Крики Альбера Када долгие недели раздавались во всех административных службах Сорбонны.

В конце концов декан пригласил к себе их обоих — и профессора, и самого Давида. Сидя за огромным столом в окружении портретов выдающихся предшественников, он, вероятно, полагал, что одним лишь престижем своей должности сможет произвести на них впечатление и заставить их осознать, каким рискам они подвергают себя, идя на открытую конфронтацию с комиссией, однако же комментарии декана не возымели должного эффекта на его собеседников.

Обзаведясь научным руководителем, Давид ощутил неимоверный подъем сил, и будущее представлялось ему победоносным маршем к университетским вершинам. В то время он думал, что стоит лишь защитить докторскую — и все проблемы уйдут сами собой. Диссертация была единственным, что имело тогда значение. Декан мог сколько угодно нервничать и даже получить инфаркт — ему на это было абсолютно начхать.

Что до Альбера Када, то тот слишком давно работал в университете, чтобы бояться угроз начальства и опасаться каких-либо последствий. Долгие разглагольствования декана он выслушал совершенно безучастно, ничем не выказав ни раздражения, ни нетерпения.

Когда тот умолк, Альбер Када адресовал ему ответ, который в спокойном и приобщенном к культуре университетском мире был сродни термоядерной атаке:

— Вот слушал я вас и вдруг почему-то припомнились мне такие слова Софокла: «Всякий, кто явится к тирану, становится его рабом, даже если пришел к нему свободным». Чем вы можете вознаградить меня за лояльность? Более просторным кабинетом? Назначением на должность председателя какой-нибудь комиссии? Новым шкафом для моих книг? Полноте, будем серьезными… Считайте, что этого разговора не было… А теперь, если вы не против, мы вас покинем.

Захваченный врасплох, декан побледнел. Как всегда, когда он чувствовал себя не в своей тарелке, пальцы его скользнули к ленточке ордена Почетного легиона, которую он гордо носил на лацкане пиджака. Он немного приосанился, когда вспомнил, что эти же слова Софокла звучали из уст Помпея, когда того убили, а затем обезглавили на египетском взморье, где он укрылся в попытке избежать мести Цезаря.

Как и в случае с Помпеем, погибшим из-за недооценки безжалостного врага, излишняя самоуверенность Альбера Када играла против него. Когда-нибудь благоразумие его оставит, и он совершит роковую ошибку. И когда это случится, он, декан, лично отрубит голову у еще теплого трупа и доставит себе радость, повесив ее на стену, прямо напротив своего стола. Возможно, даже прикажет выгравировать под этим бессмысленным трофеем сентенцию Софокла. До чего ж нужно быть глупым, чтобы верить, что простодушию по силам соперничать с мечом сильных.

— Раз уж вы перешли на такой тон… — проронил он наконец, для виду погрузившись в чтение некого крайне важного министерского циркуляра. — Вы знаете, где находится выход, господа. Буду вам признателен, если вы не забудете закрыть за собой дверь.

В тот самый момент, когда приглашенные уже выходили из кабинета, декан едва заметно приподнял голову и дрожащим от гнева голосом бросил последнее предупреждение:

— Ваше поведение меня отнюдь не удивляет, дорогой коллега. Но не забывайте, что в нашем мире за все приходится платить. Я дождусь, когда вы вновь допустите оплошность, и когда это произойдет — а это обязательно произойдет, будьте уверены, — можете не рассчитывать на какое-либо сострадание с моей стороны. Что касается вас, молодой человек, то ваш выбор закроет для вас в будущем гораздо более герметичные двери, нежели эта. Боюсь, когда вы осознаете всю тяжесть последствий своего решения, будет уже слишком поздно…

Альбер Када захлопнул дверь, не дождавшись окончания фразы. Последние слова декана затерялись позади них, приглушенные плотным деревом.

Пожилой профессор философии положил тогда руку на плечо своего подопечного и увлек его в длинный темный коридор. То был единственный знак симпатии, которого удостоился от него Давид за все годы их сотрудничества.

Несмотря на удовлетворение тем, что ему удалось не уступить давлению декана, лицо Альбера Када выражало глубокую усталость, вызванную сорока годами взаимного непонимания с учреждением, в котором он работал.

— Оставим этого придурка барахтаться в его неисправимой глупости, — промолвил он, натужно улыбнувшись. — Пойдемте лучше продолжим наш захватывающий диалог с прошлым — уж оно-то не должно нанести нам удар в спину. По крайней мере, надеяться на это можно…

С того дня чувство признательности, которое ощущал Давид по отношению к Альберу Када, едва уравновешивалась страхом перед деканом. Из суеверия он избегал последнего, как чумы, и старался не подходить ближе, чем на тридцать метров к коридору, зарезервированному для руководящих инстанций Сорбонны.

Эта предосторожность становилась тем более необходимой теперь, после смерти профессора, так как отныне никто не пришел бы ему на помощь, возникни у декана желание стереть его в порошок, а Давид нисколько не сомневался в том, что возможность преподать ему очередной урок доставит заклятому врагу его научного руководителя бесконечное удовольствие.

Попытка прошмыгнуть в университет неузнанным успехом не увенчалась. Декан еще издалека заметил его в толпе и при помощи локтей начал пробиваться к нему сквозь ряды зевак.

Он окликнул Давида в тот момент, когда тот уже намеревался войти в холл библиотеки.

— Эй, вы! Да, вы, Скотто… Подождите, мне нужно сказать вам пару слов…

Давид застыл на месте, не зная как быть. Библиотека представляла собой вполне достижимое убежище, но в ней имелся лишь один выход, и, в силу того, что монументальная лестница и входная калитка остались далеко за спиной, он в любом случае попадал в западню, словно мышь в мышеловку.

Отдавая себе полный отчет в том, что бежать Давиду некуда, декан приближался не спеша, величественной походкой победителя, дождавшегося часа окончательного триумфа. Весть об оскорблении, полученном им из-за Давида, облетела три года назад весь университет. Такая обида требовала примерного наказания.

— Должно быть, вы удручены, — произнес он, достаточно громко для того, чтобы это услышали все окружающие. — Какая огромная потеря для нашего университета! Сорбонна потеряла одну из своих твердынь. Мы все оплакиваем вашего покойного учителя.

Естественно, в сказанном деканом не было ни слова правды, напротив, на его лице читалось очевидное облегчение. Мало того, что он раньше, чем планировал, избавился от надоедливого преподавателя, так еще и получил в свое распоряжение свободную кафедру, которую мог теперь доверить одному из многочисленных протеже. Победа была полной.

Давай — и ты получишь. Это древний девиз декан давно сделал своим. Королевство, в котором он правил на правах абсолютного монарха, было до оснований подточено гангреной тщеславия. Чем больше декан наделял незначительными фрагментами своей власти окружавших его просителей, тем больше ощущал, как распространяются вокруг него восхитительно приятные флюиды благодарности.

Альбер Када был единичным исключением в этом насквозь прогнившем мире, где каждый жест требовал признания. Ему не было места в подобной вселенной. Его исчезновение соответствовало естественному порядку вещей.

Декан подхватил Давида под руку и приблизил лицо к лицу молодого человека. Контур его глаз был изборожден глубоко въевшимися в кожу морщинами. Эти знаки времени придавали взгляду тревожащую остроту, наподобие той, какую можно прочесть в глазах хищника, заметившего добычу и готового наброситься на нее и безжалостно разорвать на части.

На сей раз декан заговорил так тихо, чтобы его услышал один лишь Давид.

— Я предупреждал вас, что вы делаете ошибку, позволяя этому старому дураку водить вас за нос. Я мог бы раздавить вас, лишь щелкнув пальцами, и никто бы даже не подумал вас защищать.

Он замолчал, внимательно всматриваясь в лицо собеседника, дабы узнать, дошли ли до того его слова. Похоже, то, что он там прочел, его обрадовало.

— Но вам повезло, — продолжал он. — Вы так настойчиво мне противоречили, что в конце концов пробудили во мне любопытство. Я хочу знать, как могло случиться, что Када удалось убедить вас следовать за ним столь слепо и безоговорочно. Жду вас завтра у себя в кабинете; там все и обсудим. В ваших же интересах явиться. Вы меня поняли?

Давид кивнул, не в состоянии вымолвить и слова.

Удовлетворенный, декан отпустил его руку и удалился, оставив Давида стоять под десятками любопытных взглядов.

Никогда еще Давид не чувствовал себя таким одиноким, даже в тот день, когда его первая любовь влепила ему пощечину при всем классе, как только он признался ей в своем чувстве. Какое-то время он не мог найти в себе сил даже сдвинуться с места.

— Гнусный тип, к тому же — дурак, не так ли?

Вздрогнув, Давид обернулся. За спиной у него стоял Рэймон Агостини, как всегда, в выцветшем велюровом костюме. Вопреки запрету на курение на территории университета, он зажег сигарету и с наслаждением затянулся.

— Грозился выставить вас, как я понимаю? — бросил он, выпустив клуб дыма. — Я был слишком далеко, чтобы слышать, что именно он сказал, но не сильно удивлюсь, если этот мерзавец попытается воспользоваться ситуацией для урегулирования парочки старых счетов.

— Вход в Сорбонну мне пока еще не возбранен, но, полагаю, мое изгнание уже не за горами.

— Другого я от него и не ждал. Он захочет все провернуть по правилам, чтобы прикрыть свой зад. Не волнуйтесь, Скотто, я попробую это уладить. Преимущество дураков в том, что они слишком глупы, чтобы упрямиться, когда ветер начинает меняться. Я заступлюсь за вас, если он будет искать ссоры.

Рэймон Агостини знал, о чем говорил. Он заступил на должность профессора греческой литературы всего через год после прихода в Сорбонну Альбера Када. На протяжении долгой карьеры он участвовал в работе большинства университетских комиссий. Если кто в Сорбонне и знал в совершенстве, как функционируют все ее механизмы, то только он. Что, впрочем, не помешало ему, ввиду неумолимо приближающейся пенсии, быть отодвинутым в сторону несколькими молодыми честолюбцами с кафедры классической филологии.

Внешне, казалось, Агостини воспринял случившееся абсолютно равнодушно. Его жена давно хотела навсегда обосноваться в их домике на берегу Лазурного побережья, и ее можно было понять: стоило ли вкладывать столько денег в виллу с видом на залив Сен-Тропе, за которую к тому же они внесли еще не всю сумму, если проводишь там всего три недели в году?

До сих пор Агостини героически отбивался от объединенных нападок супруги и коллег, но вскоре ему должно было стукнуть шестьдесят восемь, что было синонимом ухода на пенсию. Перспектива круглый год — и зимой, и летом — проводить дни в прогулках, рука об руку с женой, по пляжу не особенно его радовала. Не говоря уж о бесконечных партиях в скрабл и ужинах тет-а-тет у телевизора. Даже китайцы не посмели изобрести подобную пытку. Рэймон Агостини надеялся, что диабет и слабое сердце избавят его от этой голгофы.

Помимо их общего пристрастия к выдержанному арманьяку, с наставником Давида их объединяла и любовь к тишине и покою. Потому и выбрали они себе смежные кабинеты, расположенные под крышей главного здания. Там и проводили все свободное от занятий время, дискутируя на литературные темы с пылом и энтузиазмом учащихся подготовительных курсов.

Воспоминания о тех мгновениях внезапно нахлынули на Рэймона Агостини. Глаза его наполнились слезами, и даже раздражение в отношении декана стерлось перед этим горем.

— Как это печально… — проговорил он, качая головой. — Не понимаю, что нашло на бедного Альбера.

— Депрессия, — предположил Давид, — или болезнь. Учитывая его характер, он бы не выдержал долгой агонии.

— Полноте, не говорите глупостей. Если бы Альберт был болен, он сказал бы мне об этом. Я видел его вчера, и он был в хорошей форме. Обозлен на коллег и на большинство студентов университета, как обычно, но отнюдь не подавлен.

Непроизвольно Давид поднял глаза на окно, из которого выбросился научный руководитель. Агостини последовал его примеру, но тотчас же отвернулся.

— Какой ужас… — пробормотал он.

Он смерил Давида долгим взглядом.

— Что же нам теперь делать с вами, Скотто?

Давид пожал плечами и улыбнулся.

— У вас, случаем, нет на примете какого-нибудь симпатичного местечка, куда бы я мог удалиться в изгнание? Вроде необитаемого острова или действующего вулкана?

Рэймон Агостини не ответил. Молча он затянулся сигаретой. Мыслями он был уже далеко. На пляже Лазурного берега, вместе с супругой, точнее говоря.

Лицо его напоминало суровую маску.

7

Иногда судьба зависит от сущего пустяка. От неудачно выполненного поворота, минутного опоздания на встречу или измененного в последнюю секунду номера, который трансформирует проигравший лотерейный билет в билет выигравший, к примеру. Или же от непредсказуемой химической реакции, в чем имела возможность убедиться на собственном горьком опыте Валентина. Едва заметная потеря контроля навсегда изменяет ход вашей жизни.

Валентина потеряла контроль над своим рисунком всего лишь на долю секунды. Столько длится моргание или вдох. Она дорого за это заплатила. Не в материальном плане, конечно. Эта роль отошла страховой компании, которая компенсировала ее ошибку щедрой выплатой наличных евро.

Более ощутимое наказание Валентины приняло форму современной версии позорного столба. Разумеется, ее физическая целостность не пострадала: она избежала мучительного обездвижения, пут на голове и руках, ее не закидывали отбросами и прогнившими овощами. Но ее приговорили к проклятью публичному, столь же унизительному и болезненному.

На протяжении нескольких недель, не имея возможности ответить на нападки, Валентина сносила безжалостный самосуд, предпринятый средствами массовой информации. Видеть, как твое имя осыпают упреками в газетах, было не очень приятно. Видеть его рядом с целым потоком таких прилагательных, как «некомпетентная», «безответственная» или «преступная», было куда как горше.

Вазалис тоже утратил контроль над своей судьбой. Ему также не удалось вовремя выпрямить траекторию своей жизни. По некому интересному парадоксу, его наказание представляло собой полную противоположность тому, которому подвергли Валентину. Не став предавать его имя поруганию, папа Климент IV решил, году примерно в 1270-м, удалить его из человеческой памяти, приговорив к заточению в подземных застенках истории, где Вазалис затерялся в бесчисленной когорте побежденных и проклятых. Но прежде, в соответствии с великой фольклорной традицией того времени, Вазалис все же был помещен на костер и превращен в холмик пепла, который палачи вызвались рассеять на ветру.

После того как телесная оболочка несчастного ушла с дымом, панским цензорам не составило труда стереть память о нем. Под угрозой смертной казни они запретили произносить его имя и обсуждать его труды. Кем бы ни был Вазалис, он вызвал реакцию небывалой жестокости, даже в те смутные времена.

Придуманная Климентом IV стратегия оказалась чрезвычайно эффективной. Уже спустя полвека никто не помнил, чем именно прогневал Вазалис папу. С середины пятнадцатого столетия и вовсе никто бы уже не рискнул утверждать, что такой человек действительно когда-то существовал.

Так рассказывали эту мрачную историю те, кто был убежден в ее достоверности. Таких было немного, но Хьюго Вермеер входил в их число.

По правде сказать, Вермеер был готов поверить в любую легенду, коль скоро она несла на себе отпечаток заговора, тайны и скандала. Если, сверх того, она хоть каким-то боком касалась искусства или философии и к ней примешивалось подозрение на антиклерикализм, он первым устремлялся на ее поиски с рвением, достойным спартанца в день битвы.

Хьюго Вермеер был бойцом, пылким и смелым воином, полной противоположностью своему знаменитому предку из Делфта (по крайней мере, сам Хьюго, никогда не приводя доказательств, утверждал, что является его потомком по прямой линии), на которого он походил дородностью тела и грубостью черт.

Что до остального, то Хьюго Вермеер был невысок, коренаст, вечно небрит и всегда немного подшофе, даже в те редкие моменты, когда ходил натощак более двух часов. Эта привычка никак не сказывалась на его отвратительном характере, который ставил Хьюго в один рад с взбесившимся ротвейлером. Дни свои он проводил за излиянием желчи на политиканов, дороговизну жизни и распущенную молодежь, с редким апломбом и абсолютной непорядочностью поливая налево и направо беспардонной ложью и неправдоподобием.

Стоило, однако, Вермееру прийти в хорошее расположение духа и вырваться за пределы своих четырех стен, как из него начинала хлестать язвительная ирония (термин «убийственная» здесь был бы более уместен), устоять перед которой не представлялось возможным. Тогда он выказывал безупречную верность и мог пожертвовать ящиком «Шато Петрюс» во имя помощи угодившему в переплет другу. Вечера, когда он вдруг решал еще больше поднять себе настроение, заканчивались для Валентины состоянием продолжительного отупения, вызванного резким и значительным повышением алкоголемии.

Вермеер долил в бокал «Жевре Шамбертен» урожая 1992 года — истинное чудо, бархатистое и мягкое, — знаком показал официанту, что ему требуется вторая бутылка, и с энтузиазмом набросился на телячью отбивную, которую иначе как гигантской назвать было сложно, так как она занимала всю тарелку, от края до края, будучи при этом не менее пяти сантиметров толщиной. Проглотив значительный кусок этого сильно недожаренного мяса, он закончил свой гастрономический штурм пригоршней картофеля фри, а затем разбавил все новым бокалом «Жевре Шамбертен».

— Ах… 1992-й, — проронил он, переводя дух. — Великий год для бургундских. Я ведь уже рассказывал тебе про бургундские?.. Бордо этого года вышли весьма заурядными. О божоле лучше и вовсе не вспоминать. Они просто ужасны!

Хьюго Вермеер выражался на совершенном французском, со всеми его междометиями и ругательствами, и лишь легкая склонность произносить более резко, чем следует, конечные гласные, выдавала его голландское происхождение.

Он бросил презрительный взгляд на стакан с «кока-колой лайт», что стоял на столе, рядом с тарелкой Валентины.

— Как ты можешь пить это? Оно тебя не достойно, дорогуша. Ты ведь отлично знаешь, что эта гадость разъедает внутренности. Все начинается язвой, а затем перерастает в рак. Они делают это специально, мерзавцы. Почему, как думаешь, они так и не раскрыли состав? Все для того, чтобы после этой дряни спихнуть нам по дешевке лекарства, выудить из нас бабки…

— И лишить нас души, — закончила Валентина, которая наизусть знала все сетования друга.

— Не шути с этим, Валентина. Если уж портить сосуды, то лучше делать это приличными вещами. Твое здоровье! — заключил он, глотком осушая бокал.

— Ты пропустил свою эпоху, Хьюго. Тебе следовало жить во времена Дюма и Флобера.

— Даже не говори мне об том… — проворчал Вермеер, и глаза его наполнились тоской. — Ах, обеды мадам Бовари! Филеи, фрикасе из цыпленка, задние ножки барашка, телятина и свинина во всех их вариациях… Не говоря уж о фигурных тортах на десерт и винах, по двенадцать бутылок в ящике. Восемь часов за столом… Жили же люди!

Он вновь наполнил бокал и произнес тост:

— За великого Кюрнонского!

— За короля кулинаров! — зашла еще дальше Валентина, подняв стакан с «колой». — И за всех писателей, умерших молодыми и толстыми в жесточайших муках!

Хьюго Вермеер погладил живот, всем своим видом выражая сомнение.

— Ну… Можно и умереть, лишь бы до самой смерти ни в чем не знать отказа…

Тотчас же начав применять теорию на практике, он отрезал новый кусок говядины, покрыл его толстым слоем беарнского соуса и запихнул мясо в раскрытый рот. Черты его скривились от удовольствия в убедительном подражании пожирающему детей Сатурну, вышедшему из-под кисти Гойи.

— Что тебя беспокоит, Валентина?

— С чего ты взял, что меня что-то беспокоит?

— Вот только не надо, прошу тебя… Со мной это не проходит.

Валентина опустила глаза и начала тыкать меланжером в дольку лимона, плавающую на поверхности «коки».

— Я не могу об этом говорить, Хьюго. В договоре был пункт о конфиденциальности, и я его подписала. Мне не нужны неприятности.

— Не связан ли, случайно, твой встревоженный тон с некоей рукописью, приобретенной на прошлой неделе неким пожилым торговцем, который в последнее время сделал все для того, чтобы о нем все забыли? Если ответ положительный, моргни один раз. Отрицательный — высунь язык. Даже если за тобой следят, адвокаты Штерна не смогут этим воспользоваться в день суда.

— Как ты узнал про этот Кодекс, Хьюго?

— Все знать — моя работа. И я очень способный, если ты не забыла. Говорю это со всей скромностью, разумеется. Так что же нам известно… Предпосылка первая: я слышал, что старый плут Элиас отдал кучу денег за одну старую книжку, которую не пожелала приобрести ни одна муниципальная библиотека, — такая она потрепанная. Если он хочет из нее что-то вытащить, ему нужен хороший реставратор. Предпосылка номер два: ты — лучшая в свой профессии и, что немаловажно, ты свободна и умираешь с голоду. Подведем итог этому силлогизму: Элиас с тобой связался, предложил работу, и ты, будучи девушкой неглупой, согласилась, но стала задавать себе вопросы.

Валентина наградила его вялыми аплодисментами.

— Неплохо для типа, который не получил степень бакалавра.

— Если у меня ее и нет, то лишь потому, что мои дорогие родители не захотели, чтобы я общался со всякой чернью.

То, что Вермеер принадлежал к элите общества, было для Валентины отнюдь не новостью. Действительно, с самого рождения родители готовили Хьюго к тому, что в будущем ему придется жить в полном соответствии со статусом рантье. За последние полтора века ни один из членов его семьи не работал за плату, и так должно было быть и далее. Единственные общественные структуры, в которые Вермеер позволял себе входить, требовали вступительного сбора в десять и более тысяч евро, и это — не считая ежегодного членского взноса.

Вот почему воспитанием Хьюго сперва занималась целая куча репетиторов, ни один из которых не выдерживал этого феномена больше одного учебного года. Осознав тщетность своих усилий, родители в итоге отослали сына в Швейцарию, где, в уединенном, дорогом и бесконечно скучном пансионате для мальчиков и прошла юность Хьюго. Помимо некоторого — но не чрезмерного — влечения к индивидуумам того же пола, юноша вынес оттуда стойкую ненависть по отношению к преподавателям, а также глубокое презрение к тем, кто подчиняется их авторитету, а к таким можно отнести едва ли не половину населения.

Хьюго Вермеер принадлежал к элите — по крайней мере ему нравилось так думать.

То, что он считал своей работой, было на деле лишь хобби, ничего, за исключением множества наслаждений и массы неприятностей, не приносящим. Около трех лет назад он открыл в Интернете сайт под названием «Artistictruth.com», на котором регулярно выкладывал пикантную информацию о мире искусства. Интриги и всякого рода комбинации там записывались, классифицировались, комментировались и разоблачались.

Пусть зачастую его сенсационные новости и невозможно было проверить, зато они всегда вызывали доверие. Никому не удавалось избежать язвительности его пера, или, точнее, клавиатуры. Стоило Вермееру узнать нечто интересное, как он тут же, упрямо и ни минуты не раздумывая, бросался навстречу неприятностям.

Подобная линия поведения принесла ему немалое количество новых врагов. В прошлом году, к примеру, он вынужден был на время закрыть свой сайт, когда получил по почте собственную фотографию, обведенную красным кругом, изображавшим мишень. Классика, крайне эффективная, что не раз доказывалось.

Послание было ясным. Его авторы, однако, не учли одного: всегда держась в стороне от обществ, Хьюго Вермеер нисколько не беспокоился о моральных принципах, действующих парализующе на большинство смертных. Он не признавал никаких барьеров и пользовался своим социальным статусом для получения определенных привилегий, вроде права не отчитываться ни перед какой администрацией. Ничто не могло ни напугать его, ни остановить, тем более закон.

Этот естественный крен оказал решающее значение на его профессиональный выбор. Вместо того чтобы войти в состав правления коммерческого банка, возглавляемого его отцом, и спокойно дождаться, когда тот уйдет на покой, чтобы занять освободившееся место, Хьюго воспользовался случившимся в начале девяностых распадом Восточного блока и занялся крупномасштабным ввозом в западноевропейские страны старинных икон, как правило, краденых.

Когда конкуренция на этом рынке стала слишком острой, он осознал необходимость перемены профессии. Исчезновение одного из посредников, чей обезглавленный труп нашли пятью месяцами позже на какой-то московской свалке, помогло принять это мудрое решение.

Вермеер купил по случаю антикварную лавку, специализировавшуюся на новом искусстве, и выстроил новую, во всех отношениях соответствующую его идеалу жизнь. Он жил в двухуровневой квартире (двести пятьдесят квадратных метров), расположенной на авеню Ош, на полпути от Елисейских Полей и парка Монсо, питался в дорогих ресторанах и ездил на ярко-синем «мазерати 3500 GT» 1956 года выпуска.

Однако незначительность оборота не позволяла объяснять подобный образ жизни. В то время ходили упорные слухи, что через его руки прошла значительная часть украденных во Франции произведений искусства. Как это часто случается, слухи превосходили реальность: правда была в том, что Вермеер мог найти для вас все, от солонки из чистого серебра до фрески Тьеполо, при условии, что вы дадите нужную цену, не попросите счет и будете держать язык за зубами.

Эта прибыльная деятельность продолжалась до тех пор, пока уголовная полиция после месяца слежки не заявилась к нему с обыском, в ходе которого обнаружила в доме компрометирующие материалы. Несмотря на доказательства Вермеера вскоре отпустили, слежку за ним прекратили, а дело закрыли.

Причины этого освобождения оставались загадкой. Поговаривали, что он поделился со следователями информацией относительно некоторых своих коллег, также специализировавшихся на трафике произведений искусства. Так как доказать это никто не мог, а полиция не провела в артистической среде ни одной значительной облавы, гипотезы о его нечистоплотности так и остались на стадии предположений.

Вермеер тем временем вернулся в строй. Всего за несколько месяцев он создал себе безупречную видимость респектабельности. Он обменял двухуровневую квартиру на скромный домик в ближайшем пригороде, поставил «мазерати» под навес и прекратил все махинации, по крайней мере, официально. Тем не менее от связей с сомнительными личностями, рассыпанными по всему континенту, от Урала да Атлантики, отказываться он не стал.

Его друзья силовыми методами дали понять авторам фотографии, что им лучше немедленно положить конец всем попыткам запугивания. Дважды повторять не пришлось. Менее чем через неделю Вермеер смог вновь открыть сайт, и с тех пор больше никто не пытался ему угрожать.

— Что ты слышал об этой рукописи? — спросила Валентина.

— В сущности, не очень много. Штерн приобрел ее в рамках одной частной сделки. Кодекс хотели купить двое, причем за любую цену. Я не знаю, кто был вторым претендентом, но он тоже располагал значительными денежными средствами.

— Продавца знаешь?

— Нет, но он наверняка был на седьмом небе от счастья. Когда продаешь подобное дерьмо за такую цену, то обычно трубишь об этом на всех перекрестках. Если желаешь, я его отыщу.

— Это было бы чудесно.

Вермеер вытер рот салфеткой.

— Меня же, в свою очередь, — продолжал он, — гораздо больше интересует причина, по которой Штерн так стремился заполучить этот Кодекс. Старик ведь отнюдь не глупец. Если он отдал огромные деньги за рукопись, находящуюся в столь плачевном состоянии, то, должно быть, знал, что делал. Было бы любопытно узнать, что там внутри.

Он бросил тяжелый взгляд на Валентину, которая сделала вид, что ничего не заметила. Сдаваться так просто ее друг не собирался.

— Это останется между нами, — пообещал Вермеер. — Я не стану писать об этом на сайте. Ни строчки, совсем ничего. Даже ни малейшего намека.

— Обманщик. Ты на такое не способен.

— Валентина, как можно!

Вермеер напустил на себя ангельский вид — результат оказался не слишком убедительным.

— Ты напоминаешь Джека Николсона в «Иствикских ведьмах», — заметила Валентина. — Такой же грязный притворщик.

— Николсон — просто слабак. Даже играя роль черта, остается гораздо более человечным по сравнению со мной.

Вермеер обожал изображать из себя bad guy [9]. Весь вопрос был в том, кто он на самом деле: славный малый, переодетый никудышным злюкой, или же настоящий мерзавец, который даже не пытается скрыть свою истинную натуру.

С тех пор как они познакомились, Валентина колебалась между этими двумя предположениями. Впрочем, со временем она начала отдавать приоритет второму.

— Расскажи мне про этот фонд, — попросила она.

— Валентина, с твоей стороны, некрасиво заставлять меня ждать.

— Услуга за услугу, согласен?

— Как жестоко! Не будь ты обычной простолюдинкой, я даже, возможно, счел бы это милым. А так ты меня раздражаешь.

— Не будь таким букой, Хьюго.

— Ладно, ты выиграла… — признал Вермеер. — Но только потому, что ты мила и прелестна, и я все еще надеюсь, что когда-нибудь ты не устоишь перед моим обаянием. Вот то немногое, что мне известно: примерно с год назад Штерн вновь возник на горизонте со своей новой игрушкой, этим «Фондом по искусству», или как там его…

— «Фондом по распространению произведений искусства», — поправила Валентина.

— Если хочешь знать мое мнение, обычная пустышка. Этот парень исчезает на три года с лица Земли. Все полагают его мертвым, и тут вдруг он всплывает во главе фонда, который ничем не занимается.

— Как это?

— Твой «Фонд Штерна» пока что еще ничего не сделал. Ни выставки, ни меценатства — ничего. Пустая скорлупка. Для структуры, которая располагает двадцатью миллионами собственных средств, довольно странно, не так ли?

— А как же персонал? Я видела пятерых служащих и, на первый взгляд, все они вкалывали как проклятые. В любом случае там есть информационный зал, в котором полно компьютеров.

Вермеер пожал плечами.

— Даже не представляю, чем они могут заниматься. Из резиденции Штерна никогда не бывает утечек. Это абсолютная тайна. Полагаю, телохранители там лишь для того, чтобы перевозить картины. Я был очень настойчив, но так и не смог ничего узнать, и мне это не нравится. Совсем не нравится. От этого твоего фонда попахивает дерьмецом… А теперь — твоя очередь. Что там насчет этого чертова Кодекса?

— Вазалис… — неохотно уступила Валентина.

Лицо Вермеера просветлело.

— Что именно? Симпатические чернила? Палимпсест?

Легким кивком Валентина подтвердила вторую гипотезу.

— Палимпсест… — мечтательно повторил Вермеер. — Значит, слухи были не беспочвенными.

— Ты это о чем?

— Тебе ведь уже доводилось слышать про «De forma mundi», правда?

— Я не обладаю твоим пристрастием к древним историям. Я всегда полагала, что Вазалис — своего рода притча. Ловкий ход, призванный наставлять верующих.

— Так ты не знаешь даже, почему он умер?

— Нет.

Вермеер выглядел удрученным.

— Вазалиса казнили за то, что он написал некий трактат, «De forma mundi», который не понравился папе. Когда Климент IV избавился от него, он воспользовался этой смертью, чтобы превратить в пепел все экземпляры книги, но ходят слухи, что один из них все же пережил аутодафе. Именно его, вероятно, Штерн и обнаружил. У меня есть файл на Вазалиса в компьютере; днем я тебе его пришлю. Вернемся к нашему разговору, когда ты все прочтешь.

Валентина указала на портативный компьютер, лежавший на банкетке, рядом с грузным задом Вермеера, и бросила собеседнику обворожительную улыбку.

— Почему бы тебе не скинуть мне что-нибудь сейчас же, так сказать, для затравки?

Вермеер отпил вина и долго его смаковал. Ярко-красная капля повисла на трехдневной щетине, в углу нижней губы.

— Немного напряженного ожидания тебя не убьет. Как ты там сказала только что? Ах, да, услуга за услугу… И потом, будешь знать, как предпочитать эту гадость моему «Жевре Шамбертен».

Довольный произведенным эффектом, Хьюго Вермеер полностью предался кайфу, вызванному раздражением его вкусовых рецепторов и усиленному видом расстроенного лица Валентины.

8

Сидевший прямо на паркетном полу хранилища редких книг Жозеф Фарг чувствовал себя униженным. Он никогда не думал, что такая катастрофа возможна. Даже представить себе не мог ничего подобного. Этот день, вне всякого сомнения, был самым тяжелым днем его жизни. Даже более тяжелым, чем тот, в который умерла его мать.

Едва убедившись в исчезновении «Theatrum Orbis Terrarum», Фарг сразу же направился к декану. Рассказал ему о своем открытии, а также о явной причастности к краже Альбера Када. Вопреки ожиданию и несмотря на всю серьезность фактов, декан проявил удивительную снисходительность. Он не повысил тона, не заговорил ни об административном расследовании, ни о дисциплинарных санкциях в отношении персонала Центра исследований. Попросив Жозефа Фарга сохранить случившееся в тайне, декан прошел вместе с ним в кабинет Када. Поверхностный осмотр комнаты убедил мужчин в том, что похищенной книги в ней нет.

Раздосадованный, Фарг вернулся в Центр исследований, разогнал находившихся там студентов, отправил по домам коллег и, закрыв за ними дверь, остался в помещениях Центра один. Для того чтобы кое в чем удостовериться, ему требовались тишина и одиночество. Фарг не хотел, чтобы ему мешали.

Перепись ценных книг заняла почти три часа. По окончании этой нудной работы настроение не улучшилось, а напротив, упало до нуля. К сожалению, «Theatrum Orbis Terrarum» оказался не единственным трудом, отсутствующим на полках хранилища. Не хватало еще трех книг. Речь шла о незаменимых произведениях, как из-за их редкости, так и из-за того, что они являлись совершенно исключительными в своем роде.

Так, несколько страниц недостающего экземпляра «Трех книг мудрости» Пьера Шаррона были снабжены пометками Монтеня, которому автор подарил этот том в знак уважения. Пропали и «Institutiones in Lingua Graecam» [10] Николя Кленара, которые увидели свет в Лувене в 1530 году и на протяжении следующих девяноста с лишним лет переиздавались сто восемьдесят раз, став одним из бестселлеров эпохи Возрождения. Что касается первого издания пятой книги «Эпиграмм» Бернардо Баухюйза, иезуита, прославившегося благодаря знаменитому восхвалению Девы Марии, написанному в тысяче двадцати двух различных стихотворных формах, по числу известных в то время звезд, то сейчас подобных — полных — изданий во всем мире насчитывалось лишь еще три экземпляра. Но ни один из них, в отличие от исчезнувшего, не принадлежал когда-то кардиналу Ришелье, оставившему свою подпись (она была сделана пером) на титульном листе.

Эти пропажи представляли собой настоящую катастрофу, если не хуже. По первой, примерной оценке Фарга, материальный ущерб университета мог составить самое малое полмиллиона евро — один лишь «Theatrum» стоил не менее двухсот тысяч, а Шаррон, принимая во внимание собственноручные комментарии Монтеня, вероятно, и того больше. Но не только это беспокоило Фарга — гораздо важнее было другое. Эти книги являлись частью собрания Сорбонны на протяжении многих веков. Теперь же их вряд ли удастся отыскать, и даже если когда-нибудь равнозначные им экземпляры будут выставлены на продажу с торгов, средств на их приобретение у университета все равно не найдется. Следовательно, эта кража являлась неоценимой потерей как для студентов, так и для научных работников.

Осознание того, что достояние Сорбонны, верным и добросовестным хранителем которого он был все эти годы, расхищается так нагло и беззастенчиво, потрясло Жозефа Фарга до глубины души. Сам он, в меру своих сил и должности, всегда сражался за сохранение целостности коллекций доверенного ему Центра исследований. Даже во времена финансовой неопределенности он ни разу не дал своего согласия на продажу даже одной-единственной книги.

И вот, несмотря на все принимаемые им меры предосторожности, Центр лишился сразу четырех ценных произведений. Безупречная до сих пор его карьера оказалась запятнанной, и вывести эти пятна не представлялось возможным. Фарг вдруг понял, что лишь одно сейчас имеет для него смысл: понять, как эти книги покинули помещения Центра и, главное, попытаться их обнаружить.

Он решил немедленно приступить к работе. Первым делом вновь просмотрел заявки на выдачу книг, поданные самим Альбером Када. Как он и предполагал, ни одна из них не относилась к пропавшим произведениям. Судя по всему, профессор заметал следы преступлений, попросту выкрадывая нужные карточки, точно так же, как пытался это проделать с заявкой на «Theatrum».

Теперь Фарг ясно представлял, как все было. По всей видимости, три другие недостающие книги Када похищал так же, как и «Theatrum»: просил принести их для ознакомления, незаметно опускал в портфель и уничтожал единственные материальные следы кражи, то есть карточки, на которых стояло его имя. Дождавшись, когда у выполнявшего заявку служащего закончится смена или тот отойдет куда-нибудь по делам, профессор преспокойно покидал помещение.

Человеческий фактор всегда был слабым местом установленного Фаргом порядка, и он знал об этом недостатке. Как он ни старался, ему так и не удалось убедить коллег в важности эффективного общения. Стоило только этим олухам выскочить за дверь в конце трудового дня, как они забывали обо всем, что связано с работой. Было то случайностью или же нет, но к нему самому Када с заявкой не обращался ни разу. Жозеф Фарг никогда не покидал Центра, не удостоверившись в том, что все книги благополучно вернулись на свое место на полках. Када это знал. Всему университету было известно, что заведующий книжным хранилищем является образцом профессиональной честности. Нередко над ним даже смеялись, словно добросовестное исполнение обязанностей сродни какому-то пороку. До сих пор его прилежание всегда вознаграждалось сторицей. Фарг полагал, что так будет всегда. К несчастью, открывшиеся факты свидетельствовали о том, что он сильно ошибался.

Фарг не понимал лишь одного: зачем Када после кражи «Theatrum» понадобилось прятать столько карточек. Вероятно, что-то помешало профессору отыскать в стопке заявок ту, на которой стояло его имя, и в спешке тот вынужден был избавляться сразу от всей связки с расчетом позднее вернуть карточки на прежнее место. Если бы Када не выбросился в окно, терзаемый угрызениями совести, — по крайней мере, такими виделись Фаргу причины его суицида, — никто никогда и не узнал ни об исчезновении «Theatrum», ни о пропаже других книг.

Как секретарь-администратор первого класса частичную ответственность за эту ужасную трагедию нес и сам хранитель, в душе которого теперь прочно поселилось чувство не только виновности, но и стыда. Будь его воля, Фарг с радостью предался бы отчаянию, но как человек ответственный он не позволял себе этого нигде — ни дома, ни уж тем более в университете, — а потому он сделал единственное, что могло принести хоть какое-то утешение: вернулся к работе.

9

Вернувшись домой, Валентина бросилась к компьютеру. В электронной почте лежало обещанное Вермеером письмо. Время отправки в точности совпадало с тем, когда она покинула ресторан. Голландец в своем репертуаре. Провокатор…

Валентина мысленно пообещала себе отплатить ему сторицей.

Она нажала на клавишу печати. Лазерный принтер тихо заурчал и, настроившись на регулярный ритм, принялся выплевывать листы. Распечатка документов заняла около десяти минут.

Разделенное на несколько подсекций досье состояло из почти трех сотен страниц. В него входили главным образом выдержки из книг и статей, вышедших в журналах с такими занимательными названиями, как «Studia Phaenomenologica» [11], «Научно-исторические и литературоведческие архивы Средневековья» или «Internationales Jahrbuch für Hermeneutik» [12].

Самые старые тексты датировались началом двадцатого века, однако около трех четвертей всех материалов были опубликованы уже после Второй мировой войны, словно конец конфликта придал новый импульс изучению данного вопроса. Несколько статей на французском, но большинство на английском или немецком языках, на которых Валентина читала с трудом.

Их авторами были преподаватели тех или иных университетов, по большей части специалисты по средневековой философии или теологии. Казалось, им доставляло особое удовольствие писать в витиеватом стиле, с обилием непонятных для профанов ссылок. Валентина надеялась на несколько более спокойное для своих проспавших последние два года нейронов пробуждение, поэтому прежде чем броситься на штурм этой горы документов, решила выпить чашечку кофе.

На изучение досье ушел остаток дня. К ужину, когда она бегло ознакомилась со всеми бумагами, у нее сильно разболелась голова.

Собранное Вермеером досье на самом деле содержало крайне мало фактической информации. Опираясь на свидетельства из третьих или четвертых рук, авторы текстов сходились в том, что отрицать существование Вазалиса невозможно и что он жил, вероятно, в середине тринадцатого века.

Однако в том, что касалось деталей, версии сильно разнились. Так, половина исследователей утверждала, что Вазалис провел всю свою жизнь в тиши аббатства Клюни. По мнению других, он преподавал в Сорбонне, активно участвуя в будораживших в то время университет горячих дебатах.

К тому же если с названием трактата соглашались все без исключения, то его содержание оставалось полной загадкой. Для некоторых «De forma mundi» сводилась к переформулированию арабской космологии под влиянием Сигера Брабантского и Боэция Дакийского, главных представителей аверроизма. Противники этой гипотезы полагали, что Вазалис, напротив, мог предвосхитить теорию свободного падения и движения тел по наклонной плоскости, которая тремя с половиной веками позже стоила Галилею папского интердикта. Эти противоречивые теории приводили к нескончаемым перепалкам между специалистами. В действительности, никто не знал в точности, что именно заключал в себе «De forma mundi».

Около восьми часов вечера, когда Валентина уже собиралась отказаться от борьбы, компьютер пискнул, извещая о прибытии нового сообщения. Озаглавленный «Highway to Hell» [13] файл демонстрировал характерный для Вермеера стиль:

«Салют, крошка. Полагаю, ты уже достаточно настрадалась сегодня. Услуга за услугу, не забывай».

К сообщению прилагался некий документ. Валентина открыла его без особой надежды, уверенная, что имеет дело с одним из тех глупых розыгрышей, на которые Хьюго был большой мастак.

Она ошибалась. Вермеер прислал репродукцию довольно удачного эскиза, нанесенного черным камнем или свинцовой иглой на неустановленную основу. Скан был очень плохого качества, почти размытый, как если бы воспроизводил какую-то старую фотографию, а не подлинный документ.

Валентина никогда не видела этот этюд, но композиция напомнила другой рисунок, который попался ей на глаза несколькими годами ранее, когда она проходила практику в библиотеке Ватикана.

Распечатав страницу, она направилась к горке картонных коробок, в которых валялись вперемешку музейные каталоги и монографии художников, ее трофеи, скопившиеся за годы работы и посещения музеев. Перерыв несколько картонок, она наконец обнаружила искомую брошюру. Уже через пару секунд Валентина открыла нужную страницу.

Она поместила рядом скан, присланный Вермеером, и воспроизведенную в брошюре иллюстрацию. Два рисунка были поразительно похожи как в деталях, так и в композиции. Стилистическое сходство позволяло полагать, что автором обоих являлся один и тот же человек, и что, если так оно и было, этюд можно расценить как подготовительную работу к окончательной версии.

Последняя принадлежала к серии набросков на пергаменте, которые Боттичелли написал, иллюстрируя «Божественную комедию» по просьбе Лоренцо Медичи, кузена и тезки Лоренцо Великолепного. В данном случае речь шла об иллюстрации к десятой песне произведения, в которой Данте рассказывал о своем путешествии в шестой круг Ада, определенный для еретиков.

Прорисованный металлической иглой, затем обведенный чернилами и частично раскрашенный, рисунок датировался началом девяностых годов пятнадцатого века. На нем был изображен флорентийский поэт, легко узнаваемый благодаря традиционному колпаку и длинному красному плащу, который бродил по кладбищу в компании его проводника, Вергилия, бородатого старца. Из-под приоткрытых крышек гробов вырывались языки пламени, среди которых можно было рассмотреть искаженные от боли лица проклятых.

Двое мужчин были представлены на рисунке несколько раз, по мере их продвижения по кладбищу. Начавшись в правом верхнем углу страницы, их путь заканчивался в противоположном, нижнем, углу, перед большой гробницей, на крышке которой имелась надпись: «Anastasio Papa guardo» [14].

Боттичелли в точности передал строки «Божественной комедии». Впрочем, и сам Данте довольствовался передачей средневековой традиции, которая ставила в упрек римскому папе его терпимость по отношению к монофизитскому расколу, произошедшему при Акакии Константинопольском в конце пятого столетия. Злонамеренные средневековые богословы за подобный широкий взгляд на вещи без раздумий отправляли его автора на пылающий костер.

Обнаруженный Вермеером этюд довольно точно предварял окончательную версию иллюстрации. Основное отличие представляла выбитая на крышке гроба надпись: на сей раз речь шла не о папе Анастасии, а о неком «Vasalius Sorbonae», которого Боттичелли объявил главным адептом всех категорий ереси.

Эта модификация была важна по многим причинам. Главная заключалась в том, что других древних ссылок на Вазалиса в документах Вермеера не имелось. Если эскиз подлинный, значит, перед Валентиной находилось неопровержимое доказательство того, что Вазалис не был выдумкой группы просвещенных ученых. Тот факт, что Боттичелли осмелился назвать его, означал, помимо прочего, и то, что в конце пятнадцатого века в кругу людей образованных — или, но крайней мере, в неаполитанском обществе, куда был вхож художник, Вазалиса воспринимали как реального человека, а не как легенду.

Вторая занимательная сторона этого этюда была сугубо художественной. До сих пор ни один из подготовительных эскизов Боттичелли к его работе над «Божественной комедией» обнаружен не был. Представленные на обратной стороне пергамента, на который некто Никколо Мангона переписал текст Данте, иллюстрации пропали вскоре после их создания.

Девять из них, в том числе та, на которую смотрела сейчас Валентина, были случайно найдены в семнадцатом веке в библиотеке Ватикана, внутри некоего сборника, принадлежавшего прежде шведской королеве Христине.

Вторая группа, в количестве восьмидесяти трех листов, была идентифицирована двумя веками позже у одного парижского библиотекаря и, перейдя в руки герцога Гамильтона, в 1882 году была перекуплена директором берлинского Королевского кабинета рисунков и эстампов.

Почти все рисунки Боттичелли были в конце концов обнаружены. Рисунки, но не наброски к ним. После изучения компетентными учеными этот эскиз мог пролить свет на творческий процесс художника, о котором, казалось, уже невозможно было узнать что-то новое.

С точки зрения искусствоведения, в руках Вермеера оказалось необычайное сокровище. Валентина даже представить не могла, какой ценовой планки достигает рисунок, если будет выставлен на торги. Упоминание Вазалиса могло лишь увеличить его стоимость, так как оно добавляло к авторитетной подписи Боттичелли некий драматический элемент, на который так падок рынок искусства.

Валентина схватила трубку и по памяти набрала номер друга.

— Мой мизинчик говорит мне [15], что это моя любимая простолюдинка… — услышала она голос Вермеера. — Ну как, я тебя хоть немножко порадовал?

Валентина не была настроена шутить. Она сразу же перешла к делу:

— Где ты нашел этот рисунок? — сухо спросила она.

— Пути Господни неисповедимы, ты же знаешь.

— Перестань, Хьюго. Я целый день потратила на твою ерунду. Если бы ты сразу прислал мне этот эскиз, я избежала бы серьезной головной боли. По твоей вине я распечатала по меньшей мере пятнадцать статей на немецком.

— Так и было задумано: лишь погрузившись в этот поток несущественных документов, ты смогла оценить всю важность рисунка. Простой вопрос психологии.

— Где он находится, Хьюго? — повторила Валентина.

— Если скажу, что не имею об этом ни малейшего понятия, поверишь?

— Нет.

— Тем не менее это истинная правда. У меня есть лишь его фотография. Снимок сделан какое-то время назад, и, сам по себе он очень плохой, как ты могла заметить. Что стало с подлинником, мне не известно. Я его никогда не видел.

Вермеер сделал небольшую паузу. То, что он собирался сказать, вряд ли понравилось бы Валентине. Он знал это наверняка и приготовился к новому выплеску раздражения.

— Буду честным до конца, я даже не уверен, что это действительно Боттичелли.

— Ты что, издеваешься? Зачем тогда ты мне его прислал?

— Успокойся. Самое интересное здесь то, как именно попало ко мне это фото. Будешь слушать или же нет?

Валентина, казалось, немного утихомирилась.

— Рассказывай.

— Это произошло лет шесть или семь тому назад, как раз накануне моих небольших проблем с законом. Ну, ты и сама знаешь…

Вермеер всегда проявлял не характерную для него сдержанность, когда речь заходила о его конфликтах с законом. Когда это началось, они с Валентиной уже были знакомы. Она несколько раз обращалась к нему за помощью как к эксперту, не подозревая, что он связан с целой сетью торговцев произведениями искусства. Пелена спала с глаз, лишь когда ее пригласили в отделение полиции для дачи показаний.

После этого она долгое время вообще не желала видеть Вермеера. Прошло не меньше года, прежде чем голландцу удалось наконец убедить ее, что его преступная деятельность сильно преувеличена следователями и что в любом случае он подвел решительную черту под этим периодом своей жизни. Его поддержка в то тяжелое для Валентины время, когда ее выставили из Лувра, устранила последнюю настороженность в отношении к нему со стороны молодой женщины.

Конечно, Вермеер не был образцом высокоморального гражданина, но он никогда не отказывал друзьям и отличался завидной компетентностью во всем, что касалось искусства.

— Я получил этот снимок по почте, — продолжал он. — Подобные заказы поступали мне каждый месяц. Мне присылали репродукцию того или иного произведения, адрес, по которому следовало его искать, и аванс наличными. Когда я находил нужный предмет, то обеспечивал доставку, получал недостающую сумму и мгновенно все стирал из своей памяти. При желании я мог быть таким забывчивым… Только на сей раз все закончилось, едва начавшись. Шпики нагрянули в тот самый день, когда посредник должен был сообщить адрес, по которому находился рисунок. Мне всегда казалось, что то была не случайность.

— Что заставляло тебя так думать?

— Ищейки часами расспрашивали меня насчет заказчика этой кражи. Его я не знал, но выторговал полную амнистию в обмен на имя посредника, вошедшего со мной в контакт.

— И полиция задержала посредника?

— Спустя неделю флики обнаружили его тело в багажнике машины, с двумя пулями в голове. Я понял, что не в моих интересах проявлять настойчивость, но фотографию все же сохранил — так, на всякий случай.

— Значит, тебе неизвестно, где сейчас этот рисунок.

— В то время он находился в Париже. Исходя из той информации, которой я располагал, достать его было — раз плюнуть. Какой-то особой защиты там не было. Ни охранника, ни сигнализации, ни сейфа. Я бы заполучил его за пять минут и без всякого риска. Какая жалость… Да и деньги за столь легкую работу просто огромные. Думаю, кто-то провернул то дельце вместо меня. Счастливчик…

— Кого мог заинтересовать набросок? Уверена, у тебя есть на этот счет определенные соображения.

— Список длинный: едва ли не все музеи мира, большинство частных коллекционеров, да кто угодно… И эти гаденыши из Ватикана, разумеется. Им точно не нужно, чтобы имя Вазалиса всплыло на поверхность.

— А ты не преувеличиваешь?

— Их церкви пусты. Они потеряют последних верующих, если список тех, кого они ни за что превратили в пепел, расширится.

— Не пори чушь, Хьюго. У меня уже нет сил это слушать. Не надо, пожалуйста…

Просьба не подействовала. Вермеер не намеревался упускать случай развить собственный вариант теории заговора.

— Я забыл внести в свой перечень ЦРУ, «Найк» и всю эту мультинациональную мерзость. Как только речь заходит о бабках, можешь быть уверена — эти негодяи уже где-то рядом.

За все эти годы Валентина так и не поняла, то ли он излагает такого рода глупости вполне серьезно, то ли просто дурачится, делая вид, что верит в них. В любом случае, даже если Вермеер и шутил, то ничем этого не показывал.

Валентина решила сама покончить с исступленным восторгом друга:

— Захват сфер влияния и аккультурация масс… Можешь не продолжать, я в курсе…

Когда Вермеер уходил в разглагольствования, его было невозможно остановить. Он мог часами нести чушь на любую тему, будь то убийство Кеннеди или же проникновение наркокартелей на европейские финансовые рынки. Добрую половину ночей он проводил в навигации по тем Интернет-сайтам, на которых параноики всего мира обменивались так называемой конфиденциальной информацией.

— Слушай, Хьюго, — вздохнула Валентина, — с меня на сегодня довольно. Если у тебя больше нет ничего конкретного на Вазалиса, то я пошла баиньки. Валюсь с ног от усталости.

— Не сердись. Я отослал тебе все документы, какие были. Больше у меня для тебя в самом деле ничего нет. Зато если тебе нужен адрес прибежища Элвиса, могу просветить. Не интересует?

— Почему же? Всегда мечтала узнать.

— Правда?

Валентина даже не нашла в себе сил разозлиться и просто бросила трубку.

Да пусть он катится к черту, этот Вермеер, с его капризами избалованного ребенка. Как говорится, горбатого могила исправит. Либо принимай его таким, как есть, либо прекращай всякое общение.

Валентина отнесла свою вспышку агрессивности на счет загубленного вечера и решила пойти спать. Завтра у Элиаса Штерна ее ожидает целый день напряженной работы. Нужно восстановить силы.

Статьи, посвященные Вазалису, валялись на полу, рядом с компьютером. Валентина со всех сил пнула стопку бумаг.

Листы, исписанные немецкими словами, разлетелись по паркету, и ей тотчас же стало гораздо лучше.

10

Даже зная Анну, как говорится, «от» и «до», Давид ничего не мог с собой поделать и неизменно попадался на ее крючок. С момента их последней встречи прошло около двух месяцев, но и будучи готовым к тому, что она, как обычно, предпримет попытку соблазнить его, столь откровенного наступления он никак не ожидал.

Опустившись на стоявший напротив диван, Анна перекладывала ногу за ногу до тех пор, пока не нашла идеальную позицию для того, чтобы явить ему в лучшем свете свои обтянутые сеточкой стройные ножки, продемонстрировала неуклюжую попытку подтянуть пониже мини-юбку и тяжело вздохнула, обнаружив явный недостаток ткани. При этом она ни на секунду не сводила с него больших зеленых глаз.

Как ни старался Давид убедить себя в обратном, Анна ему нравилась. Подача тестостерона резко увеличивалась каждый раз, едва гибкая и точеная фигура молодой женщины попадала в его поле зрения. Анна это знала и не упускала возможности злоупотребить его слабостью.

Давид хотел избежать ее взгляда, но попытка оглушительно провалилась. Обманчиво невинная улыбка красотки сменилась откровенно порочной, когда вдруг дверь открылась и в квартиру вошел Поль, нынешний бойфренд Анны.

Поль подошел к Давиду пожать руку, процедил сквозь зубы «как поживаешь?» и, скинув велюровый пиджак, тоже сел на диван.

За все это время Анна ни на мгновение не отвела глаз от Давида. Юбка как-то незаметно уползла вверх, открыв еще несколько квадратных сантиметров божественных ножек. Решительно настроенный не доставить ей удовольствия поймать его на нескромном подглядывании, Давид сделал все возможное, чтобы сохранить безразличный вид.

Вырвавшись наконец из когтей ее взгляда, он с некоторым смущением посмотрел на Поля. Посвятила ли его Анна в детали их отношений? И если да, то какой степени? В отношениях с ней выбор вариантов был невелик: полная капитуляция или бегство. Добрую половину последних десяти лет Давид метался между двумя этими опциями, придя в конце концов к некоему не удовлетворяющему полностью обе стороны статус-кво.

Он жил своей жизнью, Анна — своей, гораздо более богатой и насыщенной, и ни одному из них такая ситуация не нравилась, особенно Давиду.

В целом картина не была исключительно мрачной. По крайней мере, его психическое здоровье больше не зависело от настроений Анны. Потому что Анна была настоящей фурией. В этом были и свои — довольно значительные — преимущества, особенно в сексуальном плане, но и неудобств это доставляло несоизмеримо больше. Жизнь рядом с ней состояла из непрерывной последовательности кризисов, конфликтов и жарких споров, прерываемых не менее горячими любовными порывами.

С Анной любая искра могла вызвать атомный взрыв. О существовании таких понятий, как «умеренность» и «золотая середина», она, вероятно, даже и не догадывалась.

Для нее жизнь пары сводилась к постоянному преодолению трудностей в отношениях с любимым человеком. Она никогда не давала передышек. Так как повседневных трудностей оказывалось недостаточно для воспламенения чувств и возбуждения конфликтов, она придумывала ничтожные предлоги для развязывания враждебных действий. В итоге все, разумеется, оканчивалось яростной схваткой в постели, но мимолетность этого удовольствия не стоила стольких огорчений.

Давид прожил с ней десять месяцев на втором курсе университета. На то, чтобы прийти потом в себя, ушло три года. С тех пор они довольствовались тем, что спали при удобном случае, то есть часто, когда Анна ни с кем не встречалась, и едва ли реже, когда у нее появлялся парень. Все остальное время они старались пересекаться как можно реже.

Со своей стороны Поль, похоже, неплохо приспособился к взрывному характеру спутницы. Физиономия его выглядела вполне упитанной, взгляд не метался загнанно по сторонам, да и вообще он не казался чрезмерно обидчивым, что было свойственно большинству жертв Анны. По крайней мере, пока. Со временем все могло измениться. С Анной любая волшебная сказка всегда заканчивалась плохо. Давид заплатил слишком большую цену, чтобы узнать это.

Поль и Анна познакомились прошлым летом на каком-то семинаре в Коллеж де Франс, Она наводила последние штрихи на свою докторскую по искусствоведению. Он только что получил престижную должность в Эколь Нормаль Сюперьёр.

Они оба представляли собой квинтэссенцию эффективности французской образовательной системы. Элита нации в смешанной парной версии. Годы упорной учебы, тысячи евро, полученных в виде различных стипендий и субсидий, десятки преподавателей, пытавшихся вложить в их бурлящие мозги лучшее из своих знаний, — и все это для того, чтобы голубки проводили время в постели вместо того, чтобы думать о будущем нации.

Полнейшая бесхозяйственность и пустая трата денег.

Вскоре Анна выложила Давиду причину, из-за которой пригласила его в гости.

— У меня хорошая новость… — начала она. — Мы с Полем решили пожениться.

Влюбленные, по всей видимости, рассчитывали получить согласие Давида или, по крайней мере, вызвать у него какую-нибудь реакцию. Головы их качнулись одна к другой, на лицах проступило то заговорщическое выражение, какое бывает у достигших полного взаимопонимания любовников.

Давиду едва не сделалось тошно.

Вместо ответа он глупо улыбнулся и без особого нетерпения стал ждать продолжения. Зная Анну, можно было не сомневаться, что она не удовольствуется одним лишь объявлением о свадьбе. Любое событие исторгало из нее фонтан скороспелых комментариев; мыслительную же деятельность она всегда оставляла на потом. А поскольку гормонам Анна всегда давала большую автономию, нежели нейтронам, то и сожалеть о собственной импульсивности ей приходилось весьма нередко.

И, конечно, она была не из тех, кто признает свои ошибки, даже когда становится слишком поздно.

— Я очень хочу, чтобы Поль стал отцом моих детей, — продолжала Анна, награждая соседа бесконечно нежным взглядом.

Фраза была столь прогнозируемой, что чувство омерзения у Давида лишь усилилось. Хотя Поль был по меньшей мере четвертой «любовью на всю жизнь — отцом моих детей», каких представляла ему Анна, он никак не мог смириться с мыслью, что она будет счастлива, в то время как самого его постигнет полнейшее душевное отчаяние.

— Великолепно, — вежливо отозвался он. — Дату уже выбрали?

— Анна настаивает, что мы обязательно должны расписаться еще до первой годовщины нашей встречи, — подал голос Поль. — Ты же ее знаешь. Горячая и страстная…

«Вот именно, осел, — горячая и страстная! Она бросит тебя накануне свадьбы, когда все приглашенные уже приедут, а ты подаришь ей бриллиант размером с мячик для гольфа… — мысленно добавил Давид. — Потом она, вся в слезах, прибежит ко мне, и все твои друзья будут смеяться над тобой до конца жизни. А так оно наверняка и будет».

Резюме этих глубоких мыслей уложилось в нескольких словах:

— Уверен, вы будете очень счастливы.

Он произнес эту фразу характерным для себя тоном, лицемерно искренним и теплым, но с едва уловимым оттенком снисходительного презрения. После того, что случилось с ним в последние годы, Давид едва ли был склонен верить даже в саму возможность некоего высшего земного счастья, поэтому то, что такой чуме, как Анна, удастся к чему-то подобному приблизиться, казалось ему верхом несправедливости.

— Ты действительно так считаешь? — спросила Анна, от которой этот едва заметный нюанс не ускользнул.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь. Вы созданы друг для друга, это бросается в глаза.

Давид бесстыдно лгал, и Анна это знала. Она обожала подобные ситуации. Видя, как он барахтается в джунглях собственных чувств, она испытывала ни с чем не сравнимую радость.

За словами Давида последовало долгое молчание. Анна и Поль воспользовались им для страстного поцелуя, чем вызвали у гостя новый приступ отвращения.

Поль почувствовал себя обязанным проявить интерес к гостю, вероятно, для того, чтобы подчеркнуть полноту своего счастья на фоне эмоциональных и профессиональных невзгод гостя.

— Ну, а ты, Давид, чем сейчас занимаешься?

— По правде сказать, ничем особенным.

Со следующим вопросом вышла небольшая заминка. Блестящий молодой ученый, Поль еще мог понять ту праздность, которую превозносил Цицерон или какой-нибудь тупица, умерший, по меньшей мере, две тысячи лет назад. В те благословенные времена otium [16] все еще являлся признаком благовоспитанности. Но мысль о том, что и в наши дни можно бессовестно предаваться этой «деятельности», была ему омерзительна.

Приняв оскорбленный вид — Давид видел нечто подобное в исполнении героя одного из старых, восьмидесятых годов выпуска сериалов, — он спросил:

— Как это?

— Пытаюсь побить рекорд длительности написания докторской. Надеюсь закончить к сорокалетию. Хотя теперь, после смерти моего научного руководителя, есть шанс дотянуть до шестидесяти.

Соболезнующая улыбка Поля подвигла Давида продолжить игру в роли асоциально-депрессивного элемента. К несчастью, эта роль подходила ему как нельзя лучше, и он почти не выходил из нее.

— А так как женщины не одаривают меня знаками благосклонности уже лет сто, — продолжал он, — то жизнь моя воистину несчастна. Еще вопросы будут? Или я могу пойти домой готовиться к суициду?

Давид достиг цели. Поль неуклюже заерзал, как будто сидел на доске с гвоздями.

— Не хотел тебя обидеть, — пробормотал он.

— Не волнуйся, — успокоила его Анна. — Давид шутит. Он обожает ставить людей в неловкое положение.

По правде говоря, Давид хотел лишь, чтобы его оставили в покое, но то было не во вкусе Анны.

— Ты ведь шутишь, не так ли? — настаивала она. — Давай скажи ему…

— Ну да, шучу… — с тем же невозмутимым видом ответил Давид. — Дурака валяю. О суициде и речи быть не может, пока не пересплю со всем агентством «Элит», включая секретарш и уборщиц.

Давид забыл, что одно из главных качеств Анны заключалось в ее способности повергнуть человека в самые глубокие бездны отчаяния с помощью двух-трех фраз.

Она немедленно ему об этом напомнила.

— Хватит изображать из себя подростка-недоумка, Давид… И не переживай: с первой же волной разводов у тебя тоже появится шанс создать семью…

В воображении Давида возникла картина: ангельское личико Анны, обрамленное ореолом гемоглобина. Он добавил немного печали глазам, придал страдальческого выражения губам — все, готово. Неплохо… Более реалистично не вышло бы и у Мантеньи [17].

Словно прочтя его мысли, Анна изобразила притворное смущение:

— О, извини! Не хотела тебя огорчить…

Разумеется, она с превеликим удовольствием загнала бы его в пучину депрессии и радовалась бы каждый раз при виде его помрачневшего лица.

В последний Давид наблюдал эту довольную улыбку восемью годами ранее, Анна ушла от него без какого-либо предварительного уведомления. Шло к этому давно, но он, глупец, ничего не замечал. Тогда ему хотелось ее убить, он и сейчас не знал, как сумел не поддаться искушению.

Но самое худшее заключалось в том, что Анна, вероятно, и не была так уж виновата. Пять лет денно и нощно работал Давид над докторской по философии, но так и не пришел в своих исследованиях к какому-то значительному результату. Его научный руководитель выбросился из окна. Декан, то есть самый могущественный человек Сорбонны, ненавидел его и грозил раздавить, как букашку.

Изображать из себя оптимиста у него не было ни малейших оснований. Его краткосрочные профессиональные перспективы колебались в промежутке от туманных до ничтожных. Если ему вдруг удастся закончить диссертацию — чудеса порой случаются, — его ждет блестящее будущее ученого, живущего на пособие по безработице.

А пока, в ожидании этой многообещающей участи, он главным образом выживал благодаря одной небольшой подработке, которая состояла главным образом в ходьбе по бесконечным коридорам, поиске книг на запыленных полках и выслушивании наставлений сварливых начальничков, получивших возможность отыграться на нем за тридцать лет профессиональной скуки. Зарплату — если это вообще можно было назвать зарплатой — Давид получал столь маленькую, что ему каждую неделю звонили из банка, требуя покрыть недостающую сумму задолженности.

По принципу системы сообщающихся сосудов Давид обращался тогда к родителям. Периодически они играли в одну и ту же игру: Давид звонил матери с мольбами о помощи, та изображала колебания, заявляла, что нужно переговорить с отцом, и вешала трубку, сетуя на гнусного отпрыска, посланного ей Богом.

На следующее утро по почте приходил чек, и Давид, униженный и пристыженный — ему, наверное, было бы легче пользоваться деньгами, полученными от наркотрафика, — торопился с ним в банк. Он считал для себя долгом чести забывать поблагодарить спасителей до последнего дня следующего месяца, когда очередной ультиматум банка вынуждал его вновь набирать их номер.

Давид размышлял о трудностях интеграции в безжалостное общество потребления суперквалифицированных тридцатилетних мужчин, когда Поль предложил пойти выпить аперитива. Они переместились за стол гостиной, на котором уже стояли стаканы, полупустая бутылка «мартини» и тарелка с быстрозамороженными закусками. Воспользовавшись паузой, Анна вновь ринулась в атаку:

— Ты не можешь так больше жить, Давид. Ты должен действовать.

— Спасибо за совет. Подумаю о нем на досуге.

Анна умела быть не только надоедливой, но и упрямой. Вступив в ту жизненную стадию, когда на первое место выходит создание комфортной материальной среды, она никогда не понимала, что такого особенного нашел Давид в своем руководителе, Альбере Када.

На ее взгляд, он попросту терял время, поддерживая отношения с этим от всего отказавшимся, живущим затворником в некоем анахроническом и замшелом мире стариком, а любовь и его увлеченность древними рукописям и вовсе заставляла ее сомневаться в его умственных способностях. Не говоря уж о том, что выбор научного руководителя, чье влияние ограничивалось пределами его кабинета, оставлял Давиду ничтожные перспективы трудоустройства. А тут еще — как нельзя кстати! — этот научный руководитель взял да умер.

Пятью годами ранее Альбер Када убедил Давида в абсолютной необходимости посвятить все свободное время, в том числе вечера и выходные, поиску некоего безвестного трактата, написанного в конце тринадцатого века одним загадочным ученым, о существовании которого давно все забыли. «Те немногие избранные, коим посчастливилось иметь в своем владении или хотя бы просто прочесть отдельные отрывки из «De forma mundi», единственного известного произведения Вазалиса, — добавил с заговорщическим видом тот, кто стал в ту минуту его ментором, — приходили в полный восторг от прочитанного».

На деле поиски оказались гораздо менее романтическим занятием, чем представлялось поначалу. Несмотря на оптимизм Альбера Када, Давиду так и не удалось найти хотя бы малейшее подтверждение существованию материалов, которые помогли бы постичь тайну «De forma mundi».

Анна никак не желала угомониться:

— Заканчивай диссертацию и начинай шевелиться. Найди настоящую работу. Все равно какую. Любая будет лучше того, чем ты занимаешься сейчас.

Это было уже слишком. Давид почувствовал, как в нем поднимается волна гнева.

— Хочешь, чтобы я тоже стал секретарем? — бросил он. — Сожалею, но несколько граммов гордости у меня еще осталось.

По окончании учебы Анна поступила на какую-то оплачиваемую ниже среднего должность в одну из художественных галерей правого берега, расположенную на площади Бастилии. Она занималась всем понемножку — от управления персоналом до организации выставок, но получала зарплату секретарши, что окончательно обесценивало ее деятельность в глазах Давида.

И потом, пусть он и отказывался это признавать, его задевал тот факт, что она уже нашла себе место в жизни, тогда как сам он довольствовался тем, что жалел себя самого.

К его величайшему разочарованию, этот удар ниже пояса не достиг цели.

— Ты плохо понял, — спокойным голосом ответила Анна. — Я не секретарша, а помощница директора галереи. Это не одно и то же.

— Тебе приходится ходить в мини-юбке и готовить шефу кофе, так ведь? Ты обычная прислуга, и ничего более. Называй свою работу как хочешь, если тебе от этого легче.

— Дурак.

— Дура.

Будь у него возможность расплавиться и исчезнуть в щелях плиточного пола, Поль сделал бы это без раздумий. С внезапно позеленевшим лицом он поднялся на ноги и, не говоря ни слова, отправился в уборную. Он не понимал, что такой вот незамысловатый выплеск агрессивности помогает им успокаиваться.

— Придешь завтра на вернисаж? — спросила Анна.

— Еще не решил.

— Я не собираюсь тебя умолять, Давид. Мне просто будет приятно, если ты придешь, вот и все. Я вкалывала как проклятая, чтобы организовать эту выставку.

Бросив взгляд на дверь уборной, Давид удостоверился, что Поль все еще далеко и их не слышит.

— Собираешься действительно выйти замуж за этого болвана?

Грубость вопроса не смутила Анну.

— Да, а что? Только не говори, что тебя волнует моя личная жизнь… теперь, когда…

— Признай, ты ведь умираешь со скуки с этим парнем. Да, он симпатичный и настоящий работяга, что есть — то есть, но он же такой зануда!

— Ты ревнуешь, потому что Поль способен жить с женщиной, не сводя ее с ума.

— Вот только не надо менять роли, дорогая. Если кто здесь и любит закатить истерику, то только ты. Я же, со своей стороны, всегда довольствовался тем, что отвечал на твои капризы. В нормальной жизни, с нормальными людьми я веду себя очень тихо. Давай, скажи честно хоть раз: тебе ведь меня не хватает, разве нет?

В ответах Анны никогда не бывало двусмысленности. Скрытая скатертью, ее ступня коснулась колена Давида и начала подниматься выше.

Такого Давид от нее не ждал и инстинктивно сжал бедра. Анна обладала редкой способностью вызывать смутную тревогу у всех представителей противоположного пола, которые хоть чуточку ее знали.

— Спокойно, — услышал он ее хриплый, похожий на рычание, шепоток. — Расслабься и получай удовольствие.

От соприкосновения с ее пальцами его словно током ударило. Должно быть, это произошло из-за некого свойства ее колготок. Или тело Давида давало знать, что он уже готов вновь переспать с Анной.

Он предпочел первую гипотезу, так как вторая влекла за собой кучу неприятностей.

— Ты прав, — продолжала Анна. — Поль обладает массой совершенно чуждых тебе качеств, но с тобой мне гораздо веселее. И дело здесь не только в твоем чувстве сарказма… В каком-то роде вы дополняете друг друга. Если хочешь, можем продолжить этот небольшой разговор там, где мы его прервали в прошлом году. Ему — совместная жизнь, тебе — все остальное. Поль об этом никогда ничего не узнает. Он слишком занят, чтобы еще и ревновать.

Давид не успел сказать, насколько пугает его перспектива делить с ней минуты близости, пусть даже и с перерывами.

Вернулся Поль, бормоча извинения по поводу своего поспешного ухода. Анна адресовала ему нежную улыбку, но нога ее продолжала неумолимо приближаться к промежности бывшего бойфренда.

11

Несмотря на неважное качество репродукции Хьюго Вермеера странным образом тянуло к эскизу Боттичелли. В этом не было ничего нового: рисунок не выходил у него из головы уже около шести лет, с той самой минуты, когда он вытянул фотографию из безымянного конверта, который передал посредник.

Эту слабость к эскизу, который он никогда не держал в руках, Вермеер не мог себе объяснить и по сей день; она оставалась для него настоящей загадкой.

В первой жизни Хьюго через его руки прошли сотни других произведений. Большинство из них едва ли стоили того риска, на который ему приходилось идти, чтобы украсть их. Другие были такого качества, что он отдавал их заказчикам с сожалением. Однако же ни одно из них не вызывало столь сильных эмоций.

Эти несколько росчерков пера очаровали его, словно в них таилась некая сверхъестественная сила, которую не удавалось ни постичь, ни идентифицировать. Даже возможность того, что это мог быть подлинный Боттичелли, всего не объясняла. Хьюго не был фетишистом. Громкая подпись не имела для него ровным счетом никакого значения, если качество произведения не соответствовало уровню таланта его автора.

Чем больше он пытался осмыслить это наваждение, тем яснее приходил к пониманию того, что внезапное появление эскиза совпало с переломным моментом его жизни.

Последовательность событий выглядела слишком определенной, чтобы быть случайной. Даже если это могло показаться бессмысленным, вся его жизнь теперь была, так или иначе, связана с этим рисунком. Если бы Вермеер верил в некую божественную трансцендентность, возможно, он увидел бы в нем орудие своеобразного искупления.

В то утро, когда к нему домой вломились парни из уголовной полиции, Вермеер понял, что о прошлой жизни ему придется забыть. Зная, что за ним может вестись слежка, он всегда проявлял просто-таки маниакальную осторожность. В доме его никогда не имелось ничего такого, что могло бы указать на его криминальную деятельность.

Тем не менее в тот день, когда он получил репродукцию эскиза Боттичелли, Хьюго отошел от этого правила. Не смог устоять перед желанием принести рисунок к себе, чтобы в тот же вечер изучить во всех деталях.

На следующее утро, с рассветом, в квартиру вломились шпики и безжалостно вытащили его из постели. На то, чтобы обнаружить конверт, содержащий фотографию и значительную сумму наличными, полученную им в качестве задатка, у них ушло менее двух минут.

За те десять лет, что Хьюго Вермеер занимался незаконной торговлей произведениями искусства, это была его первая ошибка, но и ее оказалось достаточно.

Вермееру светил долгий срок. Для такого человека, как он, это было наименьшее зло. Уж лучше провести несколько лет в тюремной камере, чем целую вечность под мраморной плитой.

Перспектива, конечно же, прискорбная и определенно крайне неприятная, но, выйдя на свободу, он еще смог бы несколько лет наслаждаться жизнью.

Но, к немалому удивлению Вермеера, следователь, занимавшийся его делом, почему-то решил все свои усилия сосредоточить на заказчике кражи и даже готов был идти на значительные уступки, лишь бы добраться до него. Вопреки всем ожиданиям, в конце концов он предложил Вермееру следующее: в обмен на имя посредника, который должен был координировать операцию, он отпускает голландца и отзывает все предъявленные обвинения.

Похоже, комиссар полагал, что у него еще будет возможность прижать спекулянта, что рано или поздно один из его сообщников согласится сотрудничать со следователями и преподнесет им его голову на блюдечке. Все, что от комиссара требовалось, лишь немного подождать. И даже если — что представлялось маловероятным — Вермееру удастся ускользнуть, когда-нибудь один из конкурентов пристрелит голландца ради его части прибыли. Вермеер хотел играть в высшей лиге. Тем хуже для него.

Полицейский понял свою ошибку двумя сутками позже, когда его люди обнаружили труп посредника. Тело нашли километрах в пятидесяти от Парижа, в заброшенном подвале, с двумя пулями во лбу. Никто из обитателей дома, как обычно, ничего не видел, а никаких следов — ни гильз, ни отпечатков пальцев — убийца не оставил.

Так испарилась единственная зацепка полиции, а с ней — и вся надежда на раскрытие дела. Больше ловить комиссару было нечего. Все свои материалы по делу он мог теперь спокойно пустить на оригами, если не хотел чувствовать себя совсем уж бесполезным.

Хьюго Вермеер был его последним шансом спасти расследование. Комиссар детально изучил все его счета в банке и в художественной галерее, но ничего компрометирующего не обнаружил. За неимением лучшего он притащил в полицию всех знакомых Вермеера в надежде на то, что хоть от одного из них удастся узнать нечто интересное.

Напрасно старался. Все без исключения опрошенные отзывались о Вермеере как о человеке, конечно же, немного странном и даже эксцентричном, но признавали его честным и компетентным галеристом. Пределом этого безобразия стал допрос женщины-реставратора из Лувра, за ходом которого комиссар наблюдал через одностороннее зеркало. Когда следователи сообщили, в чем подозревается Вермеер, ее едва удар не хватил. Оказывается, безмерно доверяя другу, она несколько раз передавала ему для конечной экспертизы ценные предметы и картины. Как бы то ни было, Вермеер все вернул в музей, в том числе и серию этюдов Пуссена, которые он объявил подлинными и оценил примерно в полтора миллиона евро.

Стоя за односторонним зеркалом, комиссар понимал, что присутствует при катастрофе, но ничего не мог с этим поделать. Это последнее показание подвело окончательную черту под его расследованием. Вермеер вышел сухим из воды. Больше у правосудия на него ничего не было.

Столь чудесная развязка сильно изменила голландца гораздо больше, чем он сам мог предположить. Покинув отделение полиции на своих двоих, Вермеер вдруг ощутил безмерную усталость. Он понял, что больше не хочет придумывать невероятные увертки, с помощью которых ему удавалось ускользать из-под наблюдения сил правопорядка, не хочет заглядывать каждое утро под машину, чтобы удостовериться, что никто не прикрепил ночью к двигателю какое-нибудь взрывное устройство.

Риск долгое время служил ему допингом, более того, всегда был главным источником мотивации. По сути, он с рождения имел столько денег, что спокойно мог прожить в достатке целую дюжину жизней, и лишь жажда адреналина подталкивала его к преступному бизнесу.

Он мог бы выбрать автогонки, прыжки с «тарзанки», даже алкоголь или наркотики. Торговлей произведениями искусства он занялся из чистого снобизма потому, что, в силу некого старого семейного атавизма, полагал все прочие виды деятельности слишком вульгарными, недостойными человека его положения. Любой психоаналитик понял бы это уже через секунду, но комиссар не заметил, и то была его главная ошибка.

Тем не менее нож гильотины прошел слишком близко от его шеи, чтобы Вермеер не внял предупреждению.

Из этого могла получиться занятная история, достойная падкого до сенсаций журнала: прогнивший до мозга костей торгаш, который находит путь истинный благодаря старинному изображению Преисподней, присланному неведомым незнакомцем. Некоторые получали беатификацию и за гораздо меньшее. Святой Вермеер, преобразившийся на Дамасской дороге. А что, звучит неплохо.

Голландец много во что верил, в том числе и в неотвратимость инопланетного нашествия, но любая форма религиозности была ему абсолютно чужда, не говоря уж о том, что само понятие искупления по определению распространялось лишь на тех, кто обладал хотя бы малой толикой нравственного сознания, которое у него отсутствовало напрочь.

Вермеер выбрал путь законности, а отнюдь не честности. Нюанс значительный. Сам Хьюго находил это различие даже принципиальным. Естественно, ему хотелось прослыть этаким ангелочком в глазах общества, но он не имел ни малейшего намерения умереть со скуки.

Заплутав в собственных мыслях, он машинально поднес большой палец ко рту и откусил крошечный кусочек сломавшегося ногтя.

Хьюго в последний раз пробежал глазами текст, отображенный на экране компьютера. Эти несколько строчек стоили ему доброй половины ночи; он тщательно взвешивал каждое слово, каждую запятую. Итоговый результат показался ему в полной мере соответствовавшим тому, что сидело в мозгу перед тем, как он приступил к редактированию.

Он готовился к последнему шагу. Как только передаст эти несколько строк, возврата уже не будет.

Если что и беспокоило Хьюго, то лишь реакция Валентины. Вероятно, она придет в ярость и будет иметь на то все основания. Но, в конце концов, пережила же их дружба разоблачение его скандального прошлого. И не только пережила, но даже окрепла. Валентина поймет. Она умная. Достаточно будет лишь объяснить ей ситуацию.

В любом случае отступать было поздно. Нужно действовать. Он и так ждал слишком долго. Он еще не знал, какими будут последствия этого решения, но чувствовал, что сможет с ними справиться.

Легкая дрожь пробежала по его лицу, когда он нажал на клавишу «отправить».

12

Как и обещала Нора, к тому моменту, когда лимузин доставил Валентину к особняку Элиаса Штерна, все уже было готово. На сей раз старик на крыльцо не вышел, предоставив право встретить гостью своей помощнице.

После разговора, состоявшегося между ними накануне, Валентина ожидала, что Нора будет более общительной, но ассистентка Фонда, напротив, сыграла свою роль с таким профессионализмом и сдержанностью, словно ничего особенного между ними не произошло.

Не теряя времени, она предложила Валентине проследовать за ней в библиотеку. На этот раз все двери первого этажа были закрыты, и ни один другой сотрудник Фонда на глаза Валентине не попался.

В доме стояла глухая тишина, нарушаемая лишь шумом шагов молодых женщин по мраморным плитам ведшего к лестнице длинного коридора.

— Еще никто не приехал? — поинтересовалась Валентина, как только они ступили на монументальную лестницу.

— Виржини и Изабель получили несколько выходных. Мсье Штерн пожелал, чтобы вы работали в более спокойной обстановке. Кроме меня и охранников, в доме больше никого нет.

— Сожалею, что вам пришлось остаться со мной в качестве сопровождающей.

— Пустяки. Мне нравится моя работа. Отдыхать у меня как-то не очень получается.

Валентина тотчас же перевела это признание на понятный язык: ассистентка Элиаса Штерна не имеет личной жизни, и стоило ей оказаться за воротами величественного особняка, как она тотчас же начинает умирать со скуки.

С подобной проблемой — невозможностью отыскать в социуме себе подобных — сталкиваются все мономаны-библиофилы, приближающиеся к тридцатилетнему возрасту, но Нору, похоже, это не сильно беспокоило.

Подойдя к библиотеке, она открыла дверь и жестом предложила Валентине войти.

Кодекс лежал на установленном на столе аналое, напоминавшем тот, что находился в мастерской Валентины.

— Вы принесли все то, что может понадобиться? — спросила Нора.

Валентина приподняла внушительных размеров медицинский чемоданчик, который держала в руке.

— Все здесь. Если чего-то будет недоставать, завтра заеду в мастерскую.

— Отлично. Я буду вынуждена вас здесь запереть, Валентина. Из соображений безопасности. Надеюсь, вы понимаете?

Несколько озадаченная, Валентина посмотрела на нее с сомнением.

— Не волнуйтесь, — поспешила успокоить ее Нора. — Вскоре вы сможете входить и выходить отсюда, когда сами того пожелаете. Просто мы должны внести в систему биометрического опознавания отпечатки ваших пальцев, а для этого нужно дождаться прибытия техника. Пока же для выхода вам придется обращаться ко мне.

— Как я смогу с вами связаться в случае необходимости?

Нора указала на встроенный в стену, прямо под панелью контроля двери, интерфон.

— Интерфон соединен с моим кабинетом. Нажимаете на кнопку и говорите. Я буду вашей единственной связью с внешним миром. Перегородки здесь звукоизолированные, а передатчик помех блокирует волны переносных телефонов во всем здании.

— Серьезные тут у вас меры безопасности, — заметила Валентина. — Не хуже, чем в музее.

— Смею вас заверить, мы располагаем гораздо лучшими средствами защиты, чем большинство музеев.

— Хорошо… Значит, главное — не паниковать, да? Случись у меня приступ клаустрофобии, мне нужно лишь нажать на кнопку — и вы тотчас же прибежите.

— Мой кабинет находится на первом этаже, сразу за кабинетом мсье Штерна, так что мне останется лишь подняться по лестнице. Но подобное положение вещей вам придется терпеть не долго. Как только ваши биометрические данные будут зарегистрированы, вы получите полную свободу передвижения.

— Чудесно.

— Уверены, что вам больше ничего не нужно?

— Абсолютно. Так что можете идти работать.

— Что ж, до скорого.

Выйдя из библиотеки, Нора приложила большой палец правой руки к считывающему устройству и набрала код закрытия двери. Световой датчик щита управления сменил цвет с зеленого на красный, и массивная бронированная плексигласовая плита встала на место.

В комнате воцарилась мертвая тишина, словно внешний мир вдруг перестал существовать. Валентина прижалась лбом к плексигласу и так, неподвижная, простояла несколько долгих секунд. Через непроницаемое панно она различала мимолетные тени, но чем — человеческим присутствием или же простыми изменениями свечения — они были вызваны, понять так и не смогла.

Поборов желание проверить, функционирует ли интерфон, она поставила чемоданчик на стол и принялась извлекать необходимые для работы вещи — несколько пар перчаток, набор кистей различной величины, пинцеты, вату, промокательную бумагу, небольшие пузырьки с дистиллированной водой, спиртом и самыми разнообразными химическими реактивами, — которые тотчас же заняли свое место вокруг футляра.

Работая в Лувре, она приступала к реставрации лишь после наведения справок о произведении, с которым предстояло работать, по всем имеющимся в ее распоряжении документам. И лишь проникнув в самые глубины сознания автора, распознав тонкую механику его техники, она убирала документы и принималась за работу.

Валентина выбрала профессию, предполагавшую тесное переплетение ручного труда и умственной активности. Для нее физический контакт с материальной основой произведения всегда был неразрывно связан со стимулированием ее собственного мозга. То, что она делала в своей мастерской, где ежедневно приходилось корпеть над жалкой мазней, Валентина реставраторской работой не считала. Использовать серые клеточки ей приходилось нечасто — тот факт, что они, как правило, отдыхали, на качестве никак не сказывался.

Судя по всему, Элиас Штерн это отлично понял. То, что он предложил ей, было настоящим интеллектуальным возрождением.

13

Штерн смерил мужчину, который сидел напротив, на стуле, стоявшем перед его рабочим столом, и которого он знал под именем Жюльена Сореля, суровым взглядом.

— Уже устали, мсье Сорель? — спросил он строго.

Посетитель тут же перестал зевать. Он едва не возразил хозяину дома, что на часах нет и десяти, и что он лишь сорок минут назад сошел с самолета и не имел возможности ни принять душ, ни переодеться, ни, тем более, позавтракать.

Изначально встреча должна была состояться лишь на следующий день. По крайней мере, об этом договаривались — и уже давно — их секретари. Вот почему, сойдя с самолета, Сорель последовал за водителем Фонда без всякой задней мысли и сел в припаркованный у аэровокзала роскошный лимузин с мыслью о двадцати четырех часах отдыха в гостиничном номере. Но вместо этого получил неожиданную встречу в особняке старого торговца.

Сорель ненавидел всякого рода неожиданности. Ему нравилось быть готовым к любым случайностям. Его педантичность часто превращалась в маниакальность. В этом не было ничего плохого. В его профессии, напротив, это скорее являлось необходимым качеством, по крайней мере, для того, кто не спешит умирать. А Сорель намеревался прожить долгую жизнь.

Неожиданное приглашение его весьма нервировало. Штерн явно рассчитывал вывести гостя из себя, чтобы получить психологическое превосходство. Стратегия не оригинальная, но действенная. Сейчас Сорель был не в состоянии мыслить ясно и оттого злился.

Только бы не ввязаться в спор. Он проделал далекий путь не для того, чтобы высказать в глаза Штерну всю правду о его манере принимать гостей — это можно было сделать, не покидая кабинета, оставаясь за тысячи километров отсюда, а главное — в разумное время. Избежал бы восьмичасового перелета и по меньшей мере трех дней акклиматизации.

К тому же Штерн мог, как только бы за ним, Сорелем, закрылась дверь, донести его слова до начальства. Торговец картинами знал несколько прямых номеров «шишек», доступа к которым Сорель не имел, даже несмотря на семнадцать лет работы на контору.

Он отнюдь не горел желанием рисковать карьерой ради никому не нужного апоплексического удара, поэтому решил вести разговор в осторожном ключе.

Слишком сильно затянутый галстук сдавливал горло, но он все же постарался задать регулярный ритм дыханию, для чего сконцентрировался на вдохе, сохранив при этом естественное выражение лица.

Голос его прозвучал совершенно естественно и бесстрастно.

— Прошу меня извинить. Мой самолет приземлился в Ле Бурже менее часа назад. Я не спал около полутора суток и чувствую себя на пределе.

— Вы знаете, что говорят о тех, кто рано встает… — пожурил его старик.

— Будущее нас не интересует, мсье Штерн, и вам это отлично известно. Все наши усилия направлены на то, что происходит сейчас, хотя стоящая перед нами задача и не из легких…

— Ах, да, верно… Будущее находится в ведении ваших конкурентов.

— Наших коллег, — поправил его Сорель. — Мы работаем в полной координации с ними.

Торговец улыбнулся, словно услышал занимательную шутку. Он находил беседу приятной еще и потому, что исход ее был предрешен заранее: ничто не мешало ему то и дело совершать разящие выпады, тогда как соперник боксировал одной рукой, держа другую за спиной. Агенту этого уровня было с ним не совладать, и, сознавая сей факт, Элиас Штерн решил воспользоваться преимуществом, чтобы немного развлечься. Его улыбка стала еще шире и достигла середины щек, перейдя от сарказма к откровенной иронии.

Продолжишь издеваться над моей формой — и я зарежу тебя, как свинью.

К несчастью, Сорель не мог позволить себе убить старика. Он немного ослабил узел галстука и, прикрыв глаза, сделал глубокий вдох. На этот раз он даже не стал скрывать, каких усилий стоит ему сдерживать гнев.

Нервозность не ушла окончательно, но заметно отступила, благодаря чему ему удалось подавить позыв к убийству.

Достал уже этот Штерн. И долго еще он намерен третировать его, как какого-нибудь деревенщину?

Да, он умеет убивать голыми руками двенадцатью разными способами, — и что с того? Разве это мешает ему оставаться человеком культурным и образованным? Строго говоря, его и отправили на переговоры со Штерном только потому, что, в отличие от коллег, защитивших, как и он сам, докторскую по литературе, он был единственным, кто параллельно прошел курс искусствоведения. К тому же благодаря бабушке-басконке и многочисленным летним каникулам, проведенным в фамильном доме в Сен-Жан-де-Люз, он говорил на безупречном французском. Штерн же, с упорством, достойным лучшего применения, видел в нем лишь безмозглого тайного агента.

— Почему бы нам не сосредоточиться на причине моего визита? — предложил гость, чтобы положить конец конфронтации, на победу в которой — в этом он отдавал себе полный отчет — у него не было ни единого шанса.

Штерн вяло кивнул.

— Полагаю, ваше начальство поручило вам передать мне указания. Не самые, думаю, приятные…

— Что вы, никакие это не указания. Всего лишь несколько советов относительно того, как следует вести это дело. Все-таки, как мне кажется, годовая дотация в десять миллионов долларов даст нам право на определенное вмешательство. Мы хотим лишь удостовериться в том, что наши деньги хорошо инвестированы.

Штерн раздраженно повел плечами. Улыбка на его лице сменилась угрюмым выражением.

Кончиком указательного пальца он несколько раз крутанул одну из лежавших перед ним ручек, потом остановил ее и тщательно выровнял с другой.

— У вас нет никаких причин сомневаться в этом. Я каждые полгода отсылаю детальный доклад о деятельности Фонда. Наши счета безукоризненны.

— Проблема не в этом, — возразил Сорель. — О счетах и вовсе речи не идет — нам известно, что они в порядке. Дело в том, что у моего начальства, да и у меня тоже, возникли вопросы по поводу вашей новенькой. Проще говоря, мы весьма озабочены этим вашим выбором.

— Привлечь Валентину Сави было абсолютно необходимо. Это блестящая молодая женщина, я возлагаю на нее огромные надежды. В будущем она принесет Фонду много пользы. К тому же она уже приступила к работе.

— Я не сомневаюсь в ее способностях. Меня интересует, насколько она надежна.

Штерн развел руками, показывая, что в таком вопросе он беспомощен.

— Ровно настолько, насколько может быть надежен человек, только-только вышедший из глубочайшей депрессии. Лично я убежден, что она придет в норму, как только вернется к настоящей работе. Надеюсь, моего мнения вам будет достаточно. Я редко ошибаюсь в подборе персонала.

— Об этой девушке ходило много пересудов, — произнес безапелляционным тоном Сорель. — Перед тем как окончательно зачислить ее в штат сотрудников, необходимо раз и навсегда решить вопрос с ее прошлым. Если она действительно совершила ту ошибку, в которой ее обвиняют, она должна быть отстранена. Выбора у вас нет. Служащие Фонда должны быть безупречны. Мы не можем позволить себе ненужный риск.

— Я попросил Нору разобраться в случившемся. Если вам нужно с ней переговорить, она ждет в коридоре. Позвать ее?

Сорель покачал головой.

— Нет. Это ваша проблема. Я не хочу вмешиваться в это дело. Но я должен иметь полную картину произошедшего уже в ближайшие дни.

Сорель замолчал и окинул комнату взглядом. Как и в каждый из предыдущих визитов, взгляд его остановился на Ван Гоге. На мгновение он утратил сосредоточенность.

Торговец что-то сказал, и гостю пришлось сделать усилие, чтобы вернуться к реальности.

— Когда вы улетаете? — повторил Штерн.

— У меня приказ оставаться в Париже до конца этого дела. Начальство настроено на этот счет категорично. Слишком велики ставки — как для вас, так и для нас. Как супервайзер проекта я лично должен обеспечить его полный успех и в случае необходимости оказать вам помощь.

— Остановитесь там же, где и всегда?

— Да, в том же номере, что и прежде. Держите меня в курсе развития ситуации.

Он выдержал небольшую паузу, а затем добавил:

— Я здесь не для того, чтобы воевать с вами. Мы находимся лишь на начальной стадии нашего сотрудничества. Надеюсь, в дальнейшем наши отношения будут только улучшаться.

Штерн, по всей видимости, не поверил ни единому слову. Сочтя себя вправе ничего не отвечать, он нажал скрытую под столом кнопку, и плексигласовая дверь отошла в сторону.

Сорель поднялся со стула, легким кивком попрощался с хозяином и, не оборачиваясь, покинул комнату.

Губы его растянулись в широкой улыбке. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Разговор прошел хорошо, и ему удалось сохранить спокойствие, несмотря на ребяческие провокации торговца. Эта победа над самим собой доставила громадное удовольствие, которое возросло еще больше при мысли о мягкой кровати, ожидавшей в номере отеля.

Умение подавлять эмоции пришло к нему само, со временем. В процессе первичной подготовки он научился многому — растворяться во враждебной среде, сдерживать возможные угрозы и устранять их в случае необходимости, но только не расслабляться, воздействуя на дыхание. Это Сорель открыл для себя уже на практике, по мере выполнения миссий. Он быстро понял, что в его профессии потеря самообладания есть путь к поражению, даже к смерти. И если о смерти он просто старался не думать, то мысль о том, что он может выставить себя в глазах коллег неспособным к самоконтролю кретином, была ему глубоко отвратительна.

Для того чтобы усмирять импульсы, он разработал собственную систему, в основе которой лежал сначала прием лекарственных средств, затем техники йоги вкупе с умеренным, но регулярным потреблением легких наркотиков.

Благодаря этой усердной работе над собой он смог не ударить в грязь лицом перед судьей в день развода, когда его благоверная заявила права на их домик, машину, двоих детей и даже собаку.

Несмотря на снедавшее его желание убить эту сучку, Сорель стойко держал удар на протяжении всего заседания. Он даже ни разу не оскорбил жену, как то подсказывал инстинкт, а напротив, привел, в ответ на ее требования, сдержанные аргументы.

Да, он ей изменил… Несколько раз? Возможно. Даже побивал ее. Редко, но такое случалось, он готов это признать. Издержки стрессовой профессии. Подобные прегрешения можно если не простить, то хотя бы понять.

В любом случае прошлое не вернешь, так почему взрослым цивилизованным людям не начать все сначала?

В конце выступления Сорель напустил на себя сокрушенный вид и последние слова произносил дрожащим голосом, со слезами на глазах. Поза его могла служить метафорой покорности.

Он целую неделю тренировал это выражение в гостиничном номере, перед зеркалом в ванной. С терновым венцом и многохвостой плеткой со свинцовыми кончиками он, вероятно, добился бы еще большего эффекта, но так как эти аксессуары были запрещены в помещении суда, пришлось делать ставку на умеренность и скромность.

Несмотря на это Сорель отнюдь не был недоволен своим выступлением. Если бы его попросили аттестовать речь, он выставил бы пятнадцать из двадцати [18].

Однако же его усилия оказались тщетными — судья встал на сторону супруги. Этот придурок дал ей все, что она требовала, в том числе и опеку над собакой.

Потеря детей не слишком расстроила Сореля — в конце концов, его отцовский инстинкт так и не развился, тем более что его не бывало дома в среднем от трех до четырех дней в неделю, — но вот от перспективы расставания с любимым псом сердце кровью обливалось.

Тем не менее комментировать столь неблагоприятное для него решение Сорель не стал и все свои мысли сосредоточил на дыхании. Это сработало.

Он почувствовал, как гнев отступает в отдаленные зоны сознания, и даже заговорщически подмигнул жене в тот момент, когда она садилась в машину, ярко-красную «хонду» с откидным верхом, словно говоря: «Ну, как тебе моя игра, после всего того, что ты заставила меня вынести?»

В тот же вечер, перед тем как отправиться спать, он вернулся к себе — к ней, отныне — и превратил небольшое спортивное авто в груду металла при помощи бейсбольной биты цветов «Чикаго Сокс», его любимой команды.

Уничтожив машину бывшей супруги, Сорель почувствовал облегчение. Даже расслабление. По возвращении в гостиничный номер он рухнул пластом на кровать, несмотря на черный день, и проспал почти двенадцать часов подряд, чего с ним не случалось целую вечность. Ничто не снимает стресс лучше доброй порции эндорфина.

Да, тогда он немного сорвался, но с тех пор научился сносить любые обиды. Встреча со Штерном лишний раз это подтвердила.

Нора ожидала в коридоре, прислонившись спиной к стене. Она выпрямилась, когда Сорель вышел из кабинета, и оглядела его с ног до головы, словно никогда и не встречала прежде.

— Что у вас? — бросил Сорель вызывающим тоном.

— Ничего интересного, — ответила молодая женщина. — У меня к вам один вопрос. Совсем простой, касается вас лично.

— Слушаю.

— Я вот все спрашиваю себя, действительно ли вас так зовут. Как персонажа романа [19], я имею в виду…

Сорель провел рукой по завитым волосам, поправляя растрепавшуюся в дороге прическу. Затянул потуже галстук. И выбросил из головы Штерна, чтобы сосредоточить все внимание на молодой женщине.

В прошлые их встречи Нора относилась к нему с неизменным высокомерием. Этот неожиданный интерес к его персоне показался ему весьма многообещающим. Сорель почувствовал, как запульсировала вена, пробегавшая вдоль левого виска.

Ему было хорошо знакомо это ощущение. Девушка ему нравилась. Вот что означало это глухое биение. Он находил Нору — с ее чопорным видом и безупречным шиньоном, из которого не выпадало ни единой непокорной пряди — очень привлекательной. Именно такими он представлял себе героинь романов девятнадцатого века, которыми была завалена библиотека его бабушки с дедушкой и которые он поглощал в неимоверных количествах, когда подростком приезжал к ним на каникулы. Именно так, должно быть, выглядели мадам Бовари или Анна Каренина, с несколькими лишними килограммами, возможно, и более тяжелой грудью, как того требовала мода тех лет. Сорель всегда питал страсть к классике как в отношении романов, так и в том, что касалось женщин.

Он рассчитывал убедить Нору провести с ним ночь еще до окончания этой миссии. В определенном смысле это было бы его премией. Он летел через всю Атлантику не для того, чтобы спать в апартаментах отеля «Георг V» в одиночестве. Сорель ни секунды не сомневался в успехе своего предприятия. Женщины редко ему отказывали, по крайней мере, те, которых он находил, когда нуждался в компании, в расположенных по соседству с домом барах.

Проводя почти все свое время со Штерном, Нора, наверное, уже забыла, как выглядят настоящие мужчины. Небольшой призыв к порядку ей не повредит.

Усталость как рукой сняло. Сорель ощутил прилив бодрости. Он уже не помнил о часах, проведенных в воздухе, разнице во времени и пустом желудке.

Он внимательно посмотрел на молодую женщину, позволив своему взгляду совершенно свободно пройтись по ее груди, до основания декольте и даже немного ниже.

Огонь откровенного желания, которое Сорель даже не попытался скрыть, вспыхнул в его глазах.

— А сами как думаете? — спросил он наконец.

Казалось, Нора не заметила возбуждения, охватившего ее собеседника. Ответ ее, сухой и резкий, был подобен разрыву бомбы:

— Как бы вас там ни звали на самом деле, я забуду о вашем существовании, как только вы выйдете за эту дверь, так что можете засунуть ваши фантазии себе в одно место, скотина вы этакая.

Сорель тяжело задышал, не в силах сдержать ощущение удушья, парализовавшее легкие и помрачившее мысли.

Грудные мышцы свело судорогой. Чтобы не потерять равновесие, он, как тонущий за соломинку, ухватился за одну-единственную мысль: «Элиас Штерн не вечен. Когда он умрет, защитить Нору будет некому. Эта напыщенная мерзавка свое получит».

14

Ощущение дискомфорта, вызванное заточением, улетучилось, как только Валентина принялась за работу. Вооружившись очками, она надела защитные перчатки и приступила к тщательному визуальному анализу рукописи, от переплета до внутренних страниц.

Углубленный осмотр, к несчастью, подтвердил первичные выводы. Кодекс пребывал в крайне удручающем состоянии. Даже самый легкий физический контакт с ним причинял ему непоправимый ущерб, и вскоре аналой был усеян крошечными чешуйками пергамента, слишком маленькими для того, чтобы их можно было собрать и приклеить на прежнее место.

Коллаген, присутствовавший во внутренних слоях кожи, утратил свои первоначальные свойства упругости и резистентности. Его молекулярная структура оказалась поврежденной в результате долгого пребывания рукописи во влажной среде. После того как Валентина одну за другой подержала страницы под включенной лампой, переплет почернел, а листы сделались ломкими. По всей вероятности, рукопись находилась в этой стадии разложения уже давно, возможно, даже с конца Средневековья.

На данном этапе она еще не могла сказать наверняка, сколь серьезны повреждения. Они могли оказаться и не столь значительными, какими казались. Бывало, химическое и бактериологическое исследование опровергало первоначальное визуальное впечатление, так что надежда еще оставалась.

Увлеченная осмотром рукописи, Валентина не услышала, как застекленная дверь библиотеки отошла за перегородку, и вздрогнула от неожиданности, когда в комнату вошел Элиас Штерн.

— Все в порядке? — спросил он.

Сняв очки, Валентина положила их на стол и кивнула.

— Если абстрагироваться от угнетающего состояния Кодекса, то да.

— Как думаете, сможете с ним что-нибудь сделать?

— Скажу немного позднее. Нужно провести более углубленный осмотр.

— Что скажете насчет того, чтобы составить мне компанию за обедом? Вы работаете уже четыре часа. Должно быть, изрядно проголодались.

Валентина бросила взгляд на часы. Начало второго. После ухода Норы она совершенно потеряла ощущение реальности. И это было скорее доброе предзнаменование.

— Почему бы и нет? — ответила она. — Мой желудок живет по точному расписанию. Если забыть вовремя загрузить в него богатую липидами пищу, он может и взбунтоваться.

— Превосходно. Нора уже в машине. На всякий случай мы захватили и вашу куртку.

Штерн и Валентина спустились во двор, где их ждал лимузин. Нора разместилась впереди, на пассажирском сиденье. Водитель помог Штерну забраться в машину.

Закованный в тесноватый костюм, Франк закрыл за торговцем дверцу, но позволил Валентине самой разбираться со своей. Она справилась с упражнением неплохо, принимая во внимание, что перед этим едва не утонула в мягкой кожаной подушке. Сиденья «мерседеса» отличались комфортом, но, чтобы из них выбраться самостоятельно, нужно было обладать ловкостью пластического акробата.

Как только все устроились, Франк уселся за руль и запустил двигатель. «Мерседес» выехал на Университетскую улицу и почти сразу же повернул в направлении Сены.

Поездка длилась всего несколько минут. Франк припарковал лимузин у музея Орсэ. Нора помогла Штерну подняться с заднего сиденья и выйти из салона.

Как и накануне, торговец вцепился в предплечье Валентины, опираясь на трость, которую держал в другой руке. Так они преодолели те несколько метров, что отделяли их от расположенной перед музеем небольшой эспланады. Пока Валентина и Штерн тащились к входу, Нора обогнала их и шепнула несколько слов одному из охранников. Тот знаком показал, что они могут пройти без билета.

Существуют места, которые память стремится идеализировать или представлять более красивыми, чем они есть на самом деле. Музей Орсэ к таковым не относился. Валентину всегда впечатляло величественное изящество этого сооружения.

Переоборудование старого железнодорожного вокзала в музей стало настоящей удачей. Величие центрального нефа, растянувшегося почти на сто сорок метров и окруженного шестью уровнями террас, самая высокая из которых отстает от земли на тридцать метров, ничуть не подавляло, как того можно было опасаться, выставленные в музее произведения. Последний, напротив, производил впечатление учреждения совершенно раскованного, далекого от традиционных канонов музеографии.

Нора, Валентина и Штерн не стали задерживаться у входа. Воспользовавшись внутренним лифтом, они поднялись на второй уровень, где находился ресторан. Метрдотель проводил их в небольшой боковой салон и усадил за столик, расположенный немного в стороне от других, напротив огромного оконного проема, выходившего на музей Почетного легиона.

На правах завсегдатая Штерн, даже не заглянув в меню, заказал запеченную ножку ягненка. Валентина и Нора остановили свой выбор на ризотто, посыпанном тонкой кожицей тертых белых трюфелей, после чего Штерн бесцеремонно навязал им дежурный десерт, гратен из клубники с сабайоном, который оказался восхитительным.

После кофе Штерн предложил Валентине способствующий пищеварению променад по музею. Зная наизусть большинство находящихся здесь произведений, она тем не менее охотно согласилась, — интересно же посмотреть, каким гидом окажется старый торговец.

Штерн избежал залов, посвященных импрессионистам, в которых всегда полным-полно туристов, и увлек ее к эскалатору, который поднял их на пятый уровень, куда редко заходили экскурсии. Прогуливаясь между полотнами постимпрессионистов и представителей Понт-Авенской школы, Штерн время от времени задерживался у той или иной картины и вознаграждал Валентину, то привлекая ее внимание к какой-нибудь детали композиции, то рассказывая пикантный анекдот, героем которого представал ее автор.

Оказавшись в крыле, посвященном «набидам», Штерн остановился перед необычным полотном, выполненном в желтых и охровых полутонах. Он долго рассматривал размытые контуры персонажа, который занимал почти все пространство картины.

На ней был изображен мужчина лет шестидесяти, неловко держащийся в защитной стойке — торс обнажен, кулаки сжаты, руки прижаты к груди. Табличка гласила, что это автопортрет Пьера Боннара, названный автором «Боксер».

Боннар сказал о себе всю горькую правду, не скрыв ничего: ни пожелтевшей кожи, ни впалой груди, ни отвислых плеч и хилых рук. Грубо прорисованные черты лица передавали выражение неимоверной усталости, словно ему едва хватало сил даже держать на весу собственные руки.

— Эта картина… — промолвил Штерн голосом, наполненным сдержанным волнением. — Думаю, я увидел ее одним из первых, она едва успела покинуть мастерскую Боннара, краски еще не полностью высохли. Я был ребенком, но помню тот день в мельчайших деталях.

— Вы знали Боннара? — спросила у него Валентина.

— Я несколько раз заходил в его мастерскую, да. Но эту картину увидел у Амбруаза Воллара, торговца. Он начал торговать примерно в одно время с моим дедом, в начале восьмидесятых годов девятнадцатого века. Их лавочки стояли рядом, и несмотря на конкуренцию они отлично ладили и стали друзьями. У них были одинаковые вкусы, им нравились одни и те же художники… В те годы они были единственными, или почти единственными, кто видел огромный потенциал импрессионистов. Все считали их сумасшедшими. Полагаю, поэтому они и сблизились. По воскресеньям Воллар обедал у моего деда.

— Но Воллар умер гораздо позже Габриэля, разве нет? Он продолжал приходить к вам?

Штерн кивнул.

— Воллар находил общий язык и с моим отцом. После обеда он уводил его к себе, чтобы показать новые приобретения. Они могли часами обсуждать картины. Это длилось до смерти Воллара, случившейся незадолго до начала Второй мировой войны.

Штерн надолго замолчал, вновь погрузившись в созерцание картины.

Валентина инстинктивно почувствовала, что должна оставить его в покое. Она терпеливо ждала, когда он решит продолжить рассказ.

— Мой отец начал брать меня с собой, как только я научился отличать безделушку от скульптуры, — продолжил Штерн. — Такова была его концепция обучения: для него было важнее, чтобы ты отличал Кассатта от Вальта, нежели умел читать, и я отнюдь не преувеличиваю, говоря так. Правда, необходимо отметить, что он работал в благоприятных условиях. Я обожал бывать у Воллара. В его доме картины занимали все свободное пространство — они кучками лежали на этажерках и даже на полу, без рамок. Ренуар, Сезанн, Руо… И конечно, Боннар — все восхитительные. Боннара я впервые увидел, когда мне было года четыре или пять, в самом начале тридцатых, если не ошибаюсь. Воллар только что вернулся из его мастерской, привезя кучу полотен, в том числе и этот автопортрет. Ему хотелось узнать, что думает о нем мой отец.

— И что сказал Жакоб?

— Тотчас же заметил, что недостает подписи. И это была правда! Боннар не подписал картину. Впрочем, его подпись не стояла ни на одной из тех, что привез в тот день Воллар. Он приобрел картины за столь смехотворную сумму, что не осмелился просить Боннара зайти к нему подписать их из опасения, что тот передумает и потребует большего. Такого скупердяя, как Воллар, надо было еще поискать! Гений, но какой сквалыга! Многое я бы отдал, чтобы вернуться хотя бы на долю секунды в тот дом, к добряку Воллару с его вечной тюбетейкой и беспрестанными сетованиями. Да что уж там… все это теперь так далеко! Только мне это старье и интересно!

— Это не так, — возразила Валентина. — Будь по-вашему, в этом музее не было бы сейчас ни души.

Отвернувшись от картины, Штерн смерил молодую женщину долгим взглядом.

— В вашей власти, Валентина, не дать моим воспоминаниям исчезнуть вместе со мной. Именно это я хотел сказать, говоря накануне, в вашей мастерской, о даре. Подобный талант — редкость. Фонду нужны такие люди, как вы. И не только для того, чтобы реставрировать Кодекс Вазалиса. Нам еще столько всего предстоит сделать…

По лицу старика пробежала тень ностальгии, которая почти ту же сменилась усталым выражением. Штерн сильнее вцепился в предплечье Валентины.

— Эта прогулка меня немного утомила. Не отведете к машине?

Валентина помогла торговцу дойти до «мерседеса», и, пока они возвращались домой, старик успел задремать в лимузине.

Нора вызвалась разбудить шефа по прибытии. Заметно уставший, Штерн позволил Франку проводить его в свою комнату.

Валентина вернулась в библиотеку. Остаток дня она посвятила тщательному фотографированию страниц Кодекса — прежде чем приступать к реставрации, следовало запечатлеть исходное состояние.

Примерно каждые два часа — для того, чтобы предложить прохладительные напитки и убедиться, что все в порядке, — ее навещала Нора.

Ближе к вечеру внимание Валентины отвлекло едва слышимое царапанье. «Должно быть, птичка села на подоконник и стучит клювом по стеклу», — подумала она. Вот и повод отвлечься, немного размять ноги.

Отложив цифровой аппарат в сторону, она подошла к ближайшему окну. Отвесила тяжелую занавеску, не позволявшую солнечным лучам проникать в комнату, затем проделала тот же трюк с двумя оставшимися окнами, но никакой птицы не обнаружила.

За окном, подгоняемые сезонным дождиком, уже сгущались сумерки. Валентина попыталась вглядеться в темноту, но не заметила ничего необычного. В саду было тихо, даже деревья выглядели застывшими, словно гнетущая атмосфера особняка распространилась и на его окрестности.

Вновь послышался приглушенный шум. На сей раз, как показалось Валентине, его источник находился в самом доме.

Отойдя от окна, молодая женщина направилась к плексигласовой двери. Она не ошиблась. Звук определенно шел оттуда.

За стеклянной перегородкой маячил чей-то размытый силуэт. Вероятно, вновь пришла Нора, решила Валентина.

Однако вела себя ассистентка Штерна не совсем обычно. Судя по тому, что видела Валентина через полупрозрачное стекло, Нора копалась в панели управления, но дверь никак не желала открываться.

Так продолжалось минуту-другую, затем, похоже, Нора отказалась от своей затеи и направилась прочь. Контуры ее фигуры становились все более расплывчатыми.

Валентина ощутила нарастающее беспокойство. Страх остаться запертой в этой комнате вытеснил все прочие мысли.

Она попыталась успокоиться, начав искать логическое объяснение поведению Норы. Если не сработал механизм открывания двери, ассистентка, безусловно, отправилась за помощью. Долго ждать мастера не придется. Не пройдет и часа, как она окажется на свободе.

При желании в этом злоключении можно было отыскать и хорошую сторону. По крайней мере техник уже сегодня внесет в память считывающего устройства ее отпечатки пальцев, и с завтрашнего дня она сможет покидать комнату, когда пожелает.

Валентине не оставалось ничего другого, как запастись терпением. Она села, поджав ноги, напротив двери, обвила колени руками и приготовилась к долгому ожиданию.

Силуэт появился вновь.

От удара плечом плексигласовая перегородка задрожала.

Валентина вскрикнула от изумления и, инстинктивно отпрянув, упала навзничь, больно ударившись о паркет затылком. Очки слетели и разбились.

Оглушенная, она увидела, как человек за стеклом снова бросился на дверь. Ее последние сомнения рассеялись. Это была не Нора.

Валентина истошно завопила, но звукоизолированные стены комнаты вернули эхо ее испуганного голоса.

15

— Расскажите мне о Вазалисе.

Давид ожидал чего угодно, но только не этого вопроса. Он шел на встречу без особых иллюзий, будучи уверенным, что декан вызвал его лишь для того, чтобы объявить ему о конце университетской карьеры. Давид даже не удивился бы, если бы от него потребовали последовать примеру наставника, выбросившись из окна. В конце концов, обслуживающий персонал уже имел опыт отмывания мостовой от следов крови, и подобный поступок по крайней мере положил бы конец несчастьям, преследовавшим Давида с тех пор, как он приступил к написанию диссертации.

— Я хочу знать, что вам известно о Вазалисе, — повторил декан, словно Давид его и не слышал.

Тот факт, что несчастный монах, живший восемью столетиями ранее, вызывал столь сильный интерес у высочайшего университетского начальства, немало озадачил Давида. Если его рабочие гипотезы верны, то Вазалис давным-давно мертв, имя его забыто, а трактат превращен в пепел. Почему же тогда декана так интересует эта тема? Он отлично знает, что Давид ничуть не продвинулся в своих поисках и отнюдь не нуждается в подтверждении этого, чтобы исключить его из Сорбонны.

Пока Давид задавался этим вопросом, декан взглянул на часы и напустил на себя раздраженный вид:

— На девятнадцать часов у меня назначена другая встреча, поэтому у вас есть только десять минут, чтобы спасти свою шкуру. Расскажите мне все, что узнали о Вазалисе, и я посмотрю, что можно сделать для вашей докторской. Я слушаю.

За два дня декан перешел от угроз к просьбам. Вопрос лишь в том, чтобы выяснить, насколько благоприятна для Давида такая перемена.

— Что именно вас интересует?

— Над какими документами вы работаете?

Давид все утро размышлял над тем, какую защиту выбрать, и даже сослался на начавшийся бронхит, чтобы не идти на работу. Судя по всему, шеф на этот обман не поддался и объяснил его отсутствие депрессией, в которой Давид пребывал с момента приема на работу.

Захваченный врасплох произошедшей с деканом резкой метаморфозой, Давид вдруг совершенно растерялся. Тысячи страниц, прочитанных им за последние пять лет, перемешались в голове.

На то, чтобы собраться с мыслями, ушло несколько секунд.

— Что касается прямых источников, — забормотал он наконец, — то я обнаружил порядка двадцати ссылок на «De forma mundi» в текстах или письмах, датируемых четырнадцатым-восемнадцатым веками. Это всего лишь намеки, зачастую завуалированные… по крайней мере, в самых ранних документах. Вазалис в них никогда не упоминался напрямую по причине папского запрета, но…

Приняв вид еще более высокомерный, чем обычно, декан остановил его нетерпеливым жестом.

— Не будем ходить вокруг да около. Я переформулирую вопрос и жду от вас ясного ответа: вы нашли убедительные доказательства существования этого трактата?

— Некоторые современники свидетельствуют, что эмиссары Климента IV почти полгода колесили по всем европейским дворам, перекопав также и библиотеки основных аббатств. Люди папы побывали везде, где могли циркулировать экземпляры «De forma mundi».

— Или же эта миссия преследовала совсем иную цель и ваши предположения совершенно безосновательны.

Давид неохотно кивнул.

— Подобную возможность тоже нельзя отрицать. Впрочем, никакого другого объяснения этой настойчивости я не обнаружил. Согласитесь, есть нечто странное в том, что ищейки папы шастали по всему континенту, и никто не знал, чего ради.

Черкнув несколько слов на листке бумаги, декан бросил быстрый взгляд на располагавшиеся напротив него, за спиной Давида, настенные часы и затем добавил:

— Короче говоря, все ваши разглагольствования основываются на ничем не подтвержденной гипотезе? Это представляется мне не слишком…

Он сделал небольшую паузу, выбирая лучшую формулировку для окончания своей фразы.

— Это представляется мне не слишком научным. Пока что мы не располагаем ни единым доказательством того, что папа действительно предал анафеме Вазалиса и запретил упоминать его имя.

Давид пожал плечами.

— Есть лишь один способ добиться неопровержимого подтверждения моих разглагольствований, как вы их называете, и заключается он в отыскании копии какого-нибудь отрывка из сего трактата или же, что было бы лучше, полного текста. На данный момент у меня нет этому доказательства. Что правда, то правда.

— За пять лет поисков вы не нашли ничего существенного. Что же тогда, за исключением того факта, что Када был еще более упрям, чем буриданов осел, заставляло профессора надеяться, что хотя бы один экземпляр этого трактата где-нибудь сохранился?

— Не знаю, — признался Давид. — Этой темой он начал интересоваться очень давно. Перелопатил большинство основных европейских фондов, начиная с Национальной библиотеки Франции и заканчивая архивами Ватикана; был в библиотеке Кембриджского университета и Национальной библиотеке Испании. Одним словом, искал повсюду, но не находил ничего убедительного. Тем не менее обескураженным он отнюдь не выглядел. Профессор твердо придерживался того мнения, что этот экземпляр ждет его где-то, что им суждено однажды встретиться.

— Резюмирую сказанное вами: Када провел почти четверть века, следуя интуиции. Я правильно вас понял? И все это на средства налогоплательщиков. При желании в подобных изысканиях можно усмотреть и пустую трату денег.

Давид с трудом устоял перед желанием перепрыгнуть через ужасное бюро красного дерева, которое отделяло его от декана, для того чтобы заставить того пожалеть о своих провокационных словах.

Стратегия собеседника была ясна, как день. Декан хотел припереть Давида к стенке, и когда тот совершил бы непоправимое, ему даже не понадобилось бы прибегать к научным аргументам, чтобы вышвырнуть наглеца из Сорбонны — это сделала бы охрана. Он смог бы наконец избавиться от нежелательного сотрудника, даже не запачкав рук.

В глубине души Давид уже смирился с тем, что его университетская карьера мертва и погребена. Перспектива сбить с декана спесь при помощи кулаков ему даже нравилась, но он не мог позволить себе попасться в столь топорно сколоченную ловушку.

— Вы делаете несколько поспешные выводы, но, в принципе, мы можем говорить и об интуиции.

Давид не слишком верил в то, что только что сказал. Возможно, Альбер Када и был упрямым, как осел, цикломитиком, но уж точно не идиотом. Он не стал бы так долго гоняться за «De forma mundi», если бы речь шла о чистой химере.

Точка зрения декана была пристрастной и ограниченной и не имела ничего общего с тем широким взглядом на вещи, которым, как предполагается, должен обладать университетский работник. Что бы он ни услышал, это уже не могло изменить его мнение.

А ведь для того, чтобы понять, как сильно он заблуждался насчет своего коллеги, достаточно было всего лишь взглянуть на ситуацию с другого угла. Предчувствия пожилого профессора в действительности следовало интерпретировать как совокупность логических выводов. Они были плодом досконального знания той интеллектуальной среды, в которой эволюционировал Вазалис.

Альбер Када не нуждался в обнаружении материальных доказательств существования Вазалиса — ему и так было известно, что идеи последнего продолжают жить, скрываясь где-то в глубинах коллективной западной памяти. Бесчисленные книги, прочитанные профессором, вывели его на тот уровень, на котором любая убежденность принимает нематериальный характер. Люди ограниченные, такие, как декан, едва ли способны представить себе подобную широту взглядов и тем более приблизиться к ней.

— Не знаете, финансовых затруднений Када случаем не испытывал? — поинтересовался декан.

— Деньги для него ничего не значили. Ему на них было абсолютно наплевать.

— Возможно, какие-то личные проблемы?

— Почему вы у меня все это спрашиваете?

— Ушел из жизни один из моих преподавателей. Я просто пытаюсь понять, чем могло быть вызвано самоубийство.

Смущенный настойчивостью декана, Давид повысил тон.

— Довольно с меня этих вопросов… Я хочу знать, куда вы клоните.

— Я бы на вашем месте хорошенько подумал, прежде чем ступать на этот путь, — раздраженно бросил декан. — Лишь я один могу помочь вам выбраться из того тупика, в который вас угораздило забрести.

— С тем же успехом вы можете меня и потопить. Желаете выкинуть меня из Сорбонны — что ж, валяйте, и прекратим эту демагогию.

— Если бы я хотел во что бы то ни стало от вас избавиться, вас здесь не было бы уже сегодня. Вы что, действительно полагаете, что я стал бы тратить на вас время?

Это признание заставило Давида несколько поумерить пыл. Он отказался от мысли встать и уйти, хлопнув дверью.

— Значит, ничего необычного в поведении Када вы в последние месяцы не замечали? — продолжал декан.

Давид мысленно вернулся в те дни, что предшествовали смерти наставника. Одно воспоминание всплыло из глубин памяти.

Примерно за неделю до самоубийства Альбер Када позвонил ему, чтобы сообщить о значительных продвижениях в своих поисках. Профессор только что вернулся из Неаполя, где в одном из частных архивов наткнулся на некий примечательный документ, который в ближайшее время намеревался приобрести.

Када предоставил бы и больше информации по телефону, но Давид в тот момент не проявил к находке особого интереса. Его научный руководитель несколько раз уже заявлял о неизбежности величайшего открытия, и каждый раз этим надеждам не суждено было сбыться. Так, как полагал Давид, обстояло дело и в тот раз.

Вероятнее всего, речь шла о какой-то совершенно не значительной детали. Давид решил не рассказывать об этом разговоре декану.

— Нет, я не знаю, почему он покончил с собой. Сожалею, но ничем не могу вам помочь.

— Что ж… — промолвил декан. — Если вам нечего добавить, думаю, вы можете вернуться к себе.

— Но что будет с моей диссертацией? — отважился спросить Давид.

— Пока что не знаю. Я должен хорошенько поразмыслить над этим и все обсудить с членами Научного совета университета. Вам сообщат о нашем решении через недельку-другую. А пока что постарайтесь ни во что не вляпаться.

Перевод Давиду не понадобился: он тотчас же понял, что означает этот ответ.

После наделавшего столько шуму самоубийства Альбера Када декан, вполне естественно, хотел избежать нового скандала. Публичной экзекуции не будет. Его ждет казнь тихая и бесшумная. Она пройдет тайно, в каком-нибудь мрачном и безымянном зале.

Для Давида это ничего не меняло: надежд на иной исход он и так уже не питал.

16

Могучие удары следовали один за другим, но плексигласовая панель держалась и разве что немного дрожала.

Валентина прекратила кричать. В данный момент ей ничего не угрожало. Самозванцу никогда не взломать дверь таким манером. Пробить броневую защиту плечом невозможно — здесь нужно нечто гораздо более основательное.

Но видит ли он ее из коридора? Если нет, то, возможно, лучше пока и не показываться.

Не вставая с пола, она передвинулась к ближайшей стене и забилась в темный угол, расположенный между дверью и стеллажом. Едва осмеливаясь дышать, она медленно, буквально прилипнув спиной к перегородке, распрямилась, пока пальцы не нащупали контуры интерфона.

Она повернулась и нажала кнопку аппарата, молясь, чтобы Нора не соврала насчет того, что он работает.

— Нора, — прошептала она. — Ответьте, пожалуйста, Нора.

Послышался голос Норы — успокаивающий.

— Да, Валентина? Желаете вернуться домой?

— Здесь кто-то есть, в коридоре. Не знаю, кто именно. Он пытается взломать дверь.

Валентина отлично понимала, что шепот как мера предосторожности излишен — находясь снаружи, за дверью, чужак не мог ее слышать.

Она постаралась взять себя в руки и заговорила нормально:

— Вы мне нужны, Нора. Сейчас же.

— Предупрежу охрану и приду.

Валентина отпустила кнопку. Подождала еще пару секунд, затем глубоко вздохнула и решилась-таки выглянуть в коридор.

Незнакомец исчез. Коридор вновь казался пустынным.

Спустя полминуты перед дверью возникли два новых силуэта, вроде бы мужской и женский. Мужчина быстро набрал код на буквенно-цифровом кнопочном устройстве щита управления и приложил палец к опознавательной линзе.

Дверь открылась и в комнату вошли Нора и Эрик, охранник, которого Валентина видела накануне рядом со Штерном. Оба были вооружены.

— Нора! — воскликнула Валентина, бросаясь к молодой женщине. — Как я рада вас видеть!

— Что здесь произошло?

— Кто-то был за дверью. Он попытался разблокировать ее через щит управления, а затем принялся что есть силы колотить по плексигласу руками и ногами.

Нора подала Эрику знак осмотреть все комнаты второго этажа, затем сняла с пояса рацию, поднесла ее ко рту и, вдавив кнопку вызова, сказала:

— Франк… По словам Валентины, у нас были гости. Запри мсье Штерна в его кабинете и проверь парк.

Голос водителя прозвучал с удивительной чистотой.

— Принял. Уже выхожу.

Нора вернула уоки-токи на место и, поставив пистолет на предохранитель, сунула его в спрятанную под пиджаком кобуру. Валентина никогда бы и не подумала, что Нора умеет обращаться с оружием да еще носит его при себе постоянно. Это никак не вязалось с ее изящной, почти хрупкой внешностью, и еще меньше — с любовью к старым книгам. Определенно, особняк Штерна таил в себе много неожиданностей.

Захваченная потоком противоречивых эмоций, Валентина прильнула к молодой женщине.

Нора обняла ее за талию.

— Все позади…

— Я так испугалась, Нора!

— Не волнуйтесь. Если наш визитер еще здесь, Эрик и Франк его найдут.

На поясе Норы затрещала рация. Молодя женщина поднесла ее к губам.

— Нора… — произнес мужской голос.

— Слушаю, Эрик.

— Я обнаружил следы; они идут вдоль стены. Один человек, по всей видимости. Установленные в парке датчики движения не сработали. Должно быть, из-за дождя.

— Возвращайся. Мы будем внизу.

— Понял.

По-прежнему прижимая к бедру пистолет, к библиотеке подошел Франк.

— Нашел что-нибудь? — спросила у него Нора.

— Дверь гаража взломана, сигнал тревога дезактивирован при помощи передатчика помех. Неплохо сработано.

— Не может быть… — пробормотала Нора. — Тем более средь бела дня… Этого просто не может быть!

— Я полагала, мы здесь в большей безопасности, чем в музее, — заметила Валентина.

— Я тоже так думала.

Нора выглядела заметно раздосадованной. Она повернулась к Франку.

— Больше ничего не заметил? Наш незваный гость еще в доме?

Франк покачал головой.

— Я обошел все здание. Его здесь нет.

Нора схватила Валентину за руку и потащила из комнаты.

— Пойдемте. Мы должны быть с Элиасом. Вещи можете не брать.

— А Кодекс?

— Он останется здесь. Это самое надежное помещение в доме. Один раз дверь уже выдержала, выдержит и другой, если грабитель вернется. В любом случае мы позаботимся о том, чтобы подобное больше не повторилось.

Валентина вышла. Как только они оказались в коридоре, Нора ввела нужный код и дверь закрылась.

Они проследовали за Франком на первый этаж. У комнаты, куда поместили Штерна, стоял Эрик.

Нора разблокировала бронированную перегородку.

— Входите, — сказала она Валентине. — Я сделаю несколько звонков из своего кабинета и присоединюсь к вам.

Как только Валентина переступила порог, Штерн шагнул к ней. Лицо его выражало искреннее беспокойство.

Он взял ее руки в свои, и Валентина почувствовала, какие шершавые у него ладони. Простое прикосновение сняло добрую половину ее нервного напряжения.

— Валентина… Все в порядке? Как вы себя чувствуете?

— Чуть не умерла от страха, но сейчас мне уже лучше.

— Не думал, что охота за рукописью начнется так скоро. Мы действовали очень осторожно. Предполагалось, что никто не знает об этой сделке, тем более о том, что Кодекс находится здесь.

— Судя по всему, кому-то все же это стало известно. И он очень хочет забрать его у вас.

Старик озадаченно нахмурился.

— Все это весьма прискорбно. Я не хотел вовлекать вас в подобную ситуацию, Валентина.

— Вашей вины здесь нет. И потом, ничего ведь серьезного и не произошло. Я отделалась легким испугом, вот и все.

— Это никогда не должно было случиться… Вы могли пострадать.

Во дворе зашуршал гравий под колесами автомобиля.

— А вот и полиция, — заметила Валентина.

Штерн покачал головой.

— Полицию мы не вызывали.

— Но ведь у вас едва не украли рукопись Вазалиса!

— У Фонда собственная служба безопасности, так что необходимости обращаться к силам правопорядка не возникает. Обычно все свои проблемы мы решаем сами.

В коридоре раздался шум шагов, в дверь постучали, бронированная панель исчезла в стене, и в комнату вошел мужчина.

Было ему лет сорок, но выглядел он на все пятьдесят. Как и весь мужской персонал Фонда, в черном костюме.

Редкие волосы коротко пострижены, на щеках — легкая щетина, да и вообще вид такой, словно несколько дней не спал. Большие темные круги под глазами подчеркивали синеву глаз. И, похоже, сильно недоволен тем, что его побеспокоили.

Гнев. Гнев сильный и постоянный. «Да он прямо-таки источает нервозность», — подумала Валентина. Она попыталась обнаружить под пиджаком выпуклость, которая свидетельствовала бы о наличии пистолета, но так и не смогла определить, вооружен ли он.

Пылавший в глазах незнакомца агрессивный огонь все же заставил ее склониться к первому варианту.

— Что здесь произошло? — сухо спросил мужчина.

— У нас был гость, — сказал Штерн, ничуть не обидевшись на резкий тон собеседника.

— Что с Кодексом?

Мужчина не выказывал хозяину дома ни малейшего почтения, словно между ними и не существовало никакой иерархической связи.

— К счастью, рукопись все еще здесь. Дверь библиотеки стала для грабителя непреодолимым препятствием. Когда все произошло, в библиотеке находилась Валентина. Это она сообщила нам о вторжении. Не окажись ее там, мы, вероятно, узнали бы о случившемся лишь через пару дней, а может, и вообще никогда.

Незнакомец, похоже, только теперь заметил Валентину. Протянув руку, он прошелся по ней цепким взглядом.

«Привычка», — подумала Валентина. Похоже, это визуальное ощупывание доставляло ему удовольствие.

— Жюльен Сорель, — представился мужчина.

Валентина пожала протянутую руку и вздрогнула, услышав имя.

С подобной реакцией Сорель сталкивался не впервые. Выбрав, с согласия руководства (которое, конечно же, даже не уловило намека), этот псевдоним для работы на европейской территории, он все больше и больше убеждался в том, что у большинства людей классическое образование отсутствует напрочь. В лучшем случае они морщили лоб, пытаясь вспомнить, где слышали это имя.

По глазам Валентины он понял, что она уловила связь.

Валентина почти тотчас же отдернула руку, словно смущенная физическим контактом с вымышленным персонажем. И эта реакция тоже была ему знакома. Обычно Сорель отпускал в качестве комментария язвительную реплику, но на сей раз предпочел промолчать.

Не зная, как рассеять установившуюся неловкость, он поискал глазами Штерна.

Старик тут же поспешил ему на выручку.

— Мсье Сорель отвечает у нас за безопасность. Это Валентина Сави, новая сотрудница Фонда. Я вам про нее рассказывал.

Сорель кивнул.

— Вам не мешало бы пересмотреть ваши меры безопасности, — бросила раздраженно молодая женщина.

— Посмотрим. Это моя проблема, но никак не ваша. Вы здесь для того, чтобы вытащить текст трактата Вазалиса из этой чертовой книжки.

Он говорил с почти незаметным акцентом, источник которого Валентина не могла определить сразу. Где-то между Северной Америкой и дебрями Центрального массива?

— Вы видели грабителя? — спросил Сорель.

— Дверь почти непрозрачная. Я видела силуэт и только. Описать его не могу. Я даже не уверена, что в комнату ломился мужчина. С таким же успехом там могла быть и женщина. Поначалу я и вовсе решила, что это Нора.

Сорель повернулся к Штерну.

— Эрик сказал, что парковые датчики были выведены из строя. Нужно будет просмотреть записи с камер слежения; возможно, на них обнаружится что-нибудь интересное. Позже я сам займусь этим. Впрочем, учитывая тот факт, что они связаны с датчиками и обычно включаются в одно с ними время, это вряд ли нам что-то даст.

— Делайте все, что считаете нужным, — сдержанно проговорил Штерн.

Сорель не довольствовался этим ответом. Лицо его перекосилось от гнева. Сделав шаг в направлении Штерна, он выдохнул и, дрожа от негодования, прошипел:

— Сколько месяцев я вам твержу, что нужно привлечь больше людей, но вы меня не слушаете…

— Эрика и Франка мне вполне достаточно. Даже если бы у нас было на десять охранников больше, грабитель проник бы в дом тем же способом. Не сработала электронная защита — внешние датчики и сигнал тревоги. Дело не в людях.

— С тем бюджетом, каким вы располагаете, несколько дополнительных охранников лишними не будут, что бы вы там ни думали. Вы играете с огнем.

— Я уже сказал — нет. Считайте этот ответ окончательным. Всю ответственность за последствия я беру на себя. Как всегда.

Губы Сореля сложились в недовольную гримасу сомнения.

Поставить во главе Фонда Штерна было серьезной ошибкой. Сорель и по сей день не мог понять, зачем его руководителям понадобилось сотрудничество с торговцем. Не мог понять он и того, почему наделили старика всеми исполнительными функциями. Еще когда Фонд только зарождался, он, Сорель, высказывался против этого проекта. Он не видел смысла в самом создании подобной структуры и опасался, что в конце концов она станет неуправляемой. Так и случилось. Но его начальство пришло в восторг при мысли о том, что теперь оно сможет действовать там, где теоретически, ни возможности, ни права действовать не имело. Боссы ухватились за предложение Штерна, не оценив практических трудностей, которые оно, это предложение, влекло за собой.

Да, они получили выход на другой континент, но только не возможность вести там дела по своему усмотрению. Фактически Штерн имел полную свободу действий в том, что касалось принятия важных стратегических решений. А оперативные агенты вроде Сореля шли сзади и убирали за ним дерьмо.

В кабинет вошла Нора.

— Уже здесь, мсье Сорель? У вас усталый вид. Как говорится, в гроб краше кладут.

— Я спал, когда вы мне позвонили.

— Примите мои поздравления. Ваша система безопасности оказалась весьма эффективной, — поддела его Нора.

— Благодарю… А теперь отвалите. Оставьте меня в покое, слышите? Если бы ваш патрон прислушивался время от времени к моим советам, вы никогда не знали бы подобных неприятностей.

Атмосфера в комнате вновь накалилась. Сорель, подождав, пока воцарится полная тишина, ткнул в Валентину пальцем.

— И вообще, если бы эта дурочка не сболтнула, что рукопись находится здесь, ничего бы этого не произошло.

От изумления Валентина даже открыла рот.

— Что за вздор вы несете? Я никому ничего не говорила!

Сорель вытащил из кармана пиджака сложенный вчетверо листок бумаги, развернул его и протянул ей.

— Прочтите. Может быть, это освежит вашу память.

Валентина пробежала текст глазами и нервно скомкала листок. Лицо ее потемнело от злости.

— Хьюго… Грязный ублюдок…

17

Человек выглядел просто ужасно: голова свесилась на бок, лицо исхудавшее, выпавший изо рта язык покрыт комковатой пеной. Тело с вывихнутыми, неимоверно тонкими конечностями, казалось, трепетало, словно листок на ветру; закрепленный между ключицами крюк для туш, благодаря которому оно держалось подвешенным к потолку, явно нес в себе некий скрытый художественный смысл.

Рядом, в петлях, болтались два других мертвеца, тела которых тоже несли следы лишений и истязаний. Глядя на них, можно было сказать, что смерть стала для них милостью. Казнь лишь приблизила на несколько дней неизбежный конец.

Это кошмарное зрелище вызывало у присутствующих одну и ту же реакцию: в первые мгновения они проходили мимо, не только не обращая внимания на тела, но даже не понимая, что именно им показывают.

Потом они начинали различать очертания трех силуэтов, которые постепенно выступали из глубины зала, оформленного в серых и бежевых тонах. Смысл происходящего доходил не сразу, секунд через десять, и тогда выражения лиц менялись коренным образом. Натянутые улыбки сменялись гримасами отвращения и ужаса.

Зоран Музич хватил через край. Его представление о концентрационных лагерях оказалось реальным до жути. На светском рауте, посреди птифуров и женщин в вечерних платьях, контраст был поразительным.

Алекс Кантор, директор галереи, где работала Анна, назвал экспозицию «Преображение человеческого тела под воздействием боли» — по крайней мере, так она была представлена в роскошном каталоге, любезно предложенном присутствующим.

Рядом с творением Музича висело огромное гримасничающее «Лицо» Ян Пей-Минга, датируемое началом девяностых. Несколькими метрами далее расположился «Святой Себастьян» Пьера и Жиля. Пронзенный пластиковыми стрелами красивый юноша смотрел в объектив фотоаппарата с томным, лишенным какой-либо двусмысленности выражением. В центре зала корчился от боли в странном синем платье «Умирающий раб» работы скульптора Ива Кляйна.

В целом экспозиция была организована весьма умело — отсутствие оригинальности компенсировалось широтой представленных имен: хорошо известные широкому кругу любителей искусства мастера соседствовали с многообещающими молодыми талантами. По различным причинам и на разном уровне, все они воплощали дух провокации, на который столь падки в большинстве своем коллекционеры.

Ответственная — помимо много прочего — за связь с общественностью, Анна справилась со своими обязанностями «на отлично». Она пригласила весь цвет потенциальных покупателей, а так же тех, к чьему мнению прислушиваются на светских ужинах. Можно было держать пари, что на следующий день открытию выставки будут посвящены первые полосы всех специализированных газет, благо сама галерея располагалась в прямо-таки идеальном месте — между бульваром Сен-Мишель и Сеной, в двух шагах от церкви Сен-Жермен-де-Пре.

По истечении четверти часа Давид начал уставать от созерцания заурядных мещанок с безупречно уложенными волосами, издававших чересчур восторженные возгласы при виде изможденных трупов Зорана Музича. Он подошел к одной из сотрудниц галереи, которая держала поднос со спиртными напитками.

После разговора с деканом требовалось расслабиться. Он опрокинул одну за другой две водки с апельсиновым соком, смущенно улыбнулся хостессе, возвращая пустые бокалы на поднос, и тотчас же взял еще один.

От резкого притока алкоголя в вены ему стало гораздо лучше. С бокалом в руках он принялся прохаживаться среди гостей.

Удивительно, но выйдя из Сорбонны, Давид ощутил заметное облегчение.

Некая внешняя сила, подавить которую он не мог, в данном случае декан — вынуждала его отказаться от дальнейшей работы над диссертацией. В глубине души Давид и сам знал, что ему давно бы следовало принять такое решение. Упорствуя в тщетном поиске, он ничего не выигрывал. Суровая университетская жизнь, с ее ударами ниже пояса и сделками с совестью, не для него.

И вот все закончилось. Конечно, документы о его отчислении еще не подписаны, но это теперь лишь вопрос времени.

Давиду предстояло все начать с чистого листа. Внезапно перед ним открылись новые, возбуждающие перспективы. Охваченный странной эйфорией, он решил целиком отдаться во власть этого необычного ощущения обретенной свободы. О трудностях, что ждут на пути освоения девственных территорий, можно подумать и завтра. Утром он проснется, убедится в космической пустоте своей новой жизни, сойдет с неба на землю и, вероятно, отправится на долгие месяцы на галеры.

Сейчас же ему не хотелось даже думать о том, что будет завтра. Он хотел в полной мере насладиться этим состоянием благодати, даже зная, что оно временное. Особенно потому, что оно временное.

Он стал прежним Давидом Скотто, в наряде тореадора — изысканной простоты темно-сером костюме от Эди Слимана, купленном по глупости с полгода назад. Когда Давид осознал свою ошибку, вернуть костюм было уже нельзя. Мучимый угрызениями совести, он так ни разу им и не воспользовался — со дня покупки костюм висел в шкафу, в чехле.

То, что он решил обновить его именно в этот вечер, явно не было случайностью. Костюм стал материальным символом нового старта.

Задумавшись, Давид задел основание голубого раба. Статуя опасно покачалась, и добрая половина водки пролилась на пиджак от Эди Слимана.

— Вот черт…

Женская рука протянула ему бумажную салфетку.

— Вам не кажется, что ему и без вас уже досталось?

Голос прозвучал у него за спиной.

Низкий, с сексуальными интонациями Марлен Дитрих. Настоящий голос порочного ангела.

Давид начал медленно оборачиваться, стараясь как можно дольше сохранить в ушах последнее эхо этих восхитительно волнующих звуков. Восемь шансов из десяти, что разочарование будет столь же сильным, как и надежды. Такова игра. В любом случае терять нечего, за исключением пары минут и некоторых иллюзий насчет женского совершенства.

Наконец он обернулся и тотчас же понял, что не напрасно потратил последние деньги — в сущности, не свои, а родителей — на костюм «от кутюр».

Заговорившая с ним девушка была чудо как прекрасна. Стройная брюнетка, затянутая в узкие джинсы. Тенниска, кричавшая о безмерной любви к «Диору», великолепно сочеталась с копной растрепанных волос.

У Давида мгновенно пересохло в горле.

Когда наконец он заговорил, то первыми пришедшими на ум словами были:

— Надеюсь, вы не замужем?

Давид тут же отвесил себе виртуальную затрещину. Да, подрастерял форму за последнее время.

Вступление оказалось столь неожиданным, что молодая женщина снисходительно улыбалась.

— А вас не упрекнешь в отсутствии прямоты.

— Простите… Я совсем не это хотел сказать.

— Никаких проблем. Вы же не из тех ужасных мачо, которые только и думают о том, как бы затащить девушку в постель?

— О'кей, — признал Давид, — ничья. Начнем заново. Давид Скотто.

— Очень приятно, Давид. Вы всегда столь смелы с женщинами и столь невнимательны к произведениям искусства?

— Только когда умираю со скуки. Я чувствую себя, как рыба в бочонке с нефтью. Вы ведь здесь тоже не в своей стихии, не так ли?

Туше. В глазах молодой женщины вспыхнул заговорщический огонек.

— Как вы догадались?

— Вы чужая среди всей этой публики. Даже внешне не похожи на тех, кто шатается по всем этим светским вернисажам. Чего вам недостает, так это пресыщенного вида и неопределенного цвета волос, чего-то среднего между тщательно продуманным и откровенно нелепым. Я бы даже сказал, что вы выглядите слишком настоящей.

«Вот так подкатил», — подумал Давид. Хуже не придумаешь. Вероятно, среди миллиардов типов, клеивших эту девушку, никто еще не подруливал к ней столь прямолинейно.

— Какая глубина анализа!

— Я ошибаюсь? Скажите правду.

Молодая женщина провела рукой по волосам, взъерошив их, и рассмеялась.

— Вы правы. По возможности стараюсь избегать светских тусовок.

— А чем занимаетесь в жизни?

Еще одна оригинальная реплика.

— Посмотрим, действительно вы так проницательны или же до сих пор вам просто везло. Угадайте.

— Гм… Вы студентка?

Она состроила испуганную гримасу.

— Вторая попытка.

— Топ-модель?

— Скатываетесь на откровенную лесть. Я буду вынуждена вас дисквалифицировать.

Она сделала вид, что сейчас развернется и уйдет.

За неимением выбора Давид решил пойти ва-банк.

— Позвольте предложить вам отужинать со мной, дабы я мог реабилитироваться. Оставим всех этих кретинов, делающих вид, что они млеют от восхищения, и незаметно сбежим. Я знаю один классный итальянский ресторанчик в двух шагах отсюда.

Она покачала головой.

— Не думаю, что ваша подружка будет согласна.

— Какая еще подружка?

— Та, что уже добрых две минуты не сводит с нас глаз. Вон там, у лестницы.

Давид обернулся в направлении, указанном молодой женщиной.

Из противоположного угла зала на них смотрела Анна. Дружески помахав им рукой, она послала Давиду воздушный поцелуй. Поцелуй, разумеется, томный.

Атмосфера незримо переменилась. Что-что, а подгадить Анна умела. В этой области она обладала неоспоримым талантом.

Давид предпринял отчаянную попытку предотвратить неизбежное.

— Послушайте, — сказал он незнакомке, — это совсем не то, что вы думаете.

— Не волнуйтесь. Я никому не скажу, какой вы ужасный обольститель. Мои поздравления, у вас хороший вкус.

— Да говорю же я вам, мы с ней уже давно не встречаемся.

Незнакомка положила указательный палец на губы Давида.

— В таком случае, если вы не полный глупец, вам следует броситься в ее объятия. — Она подмигнула и растворилась в толпе.

Давид проводил ее взглядом, но даже не попытался удержать и одним глотком допил остаток «отвертки».

Подошла Анна — сияющая, с бокалом шампанского в руке.

— Что ей от тебя было нужно, этой девице?

— Поболтать, а там уж как сложится… Благодаря твоему восхитительному вмешательству, думаю, на этом все и закончилось. Ну что, довольна собой?

— Та еще ломака, по ней сразу видно. Заметил, какая ужасная на ней футболка? А эта жалкая стрижка… Ей бы стоило сходить к парикмахеру, прежде чем сюда являться. Она что, из цирка или как?

— Послушай, Анна, на случай, если ты еще не поняла, мы уже давно разошлись, ты и я. Думаешь, можешь и дальше изводить меня этими своими дурацкими выходками только потому, что знаешь, в каких интимных местах у меня родинки? Может, перестанешь наконец совать нос в мою личную жизнь?

— Расслабься, дорогой. Посмотри, какие восхитительные произведения искусства тебя окружают, выпей немного. Ты ведь здесь для этого, разве нет? И перестань клеить всех девиц, что проходят мимо.

Давид воздел руки к небу.

— Слава богу, ты всегда готова помешать мне совершить непоправимое с какой-нибудь незнакомкой… Моя невинность спасена. Вали, пресмыкайся перед своим шефом. Отрабатывай свою поганую зарплату.

Анна смерила его долгим взглядом.

— Каким же ты бываешь мудаком, как нажрешься…

Она вздохнула и выплеснула ему в лицо содержимое своего бокала.

18

Отображенная в миллионах пикселей на экране компьютера, катастрофа выглядела еще более ужасающей, чем на распечатке Сореля.

Вермеер все же решился. Мерзавец.

Отныне все кто угодно имели доступ к информации, которую Валентина доверила ему по секрету. Она поверила Хьюго, когда он сказал, что будет держать язык за зубами, а ведь должна была в этом усомниться. Соблазн был слишком велик.

Хьюго Вермеер оказался законченным подлецом, но и она проявила себя полной дурой. Прав Сорель.

Все еще не в силах поверить в случившееся, Валентина в очередной раз перечитала главную страницу сайта «Artistic-thruth.com». Теперь она знала текст едва ли не наизусть.

Вермеер озаглавил статью «Парадокс Вазалиса»:

«Таков парадокс Вазалиса: все считали, что он забился в глубокую нору, пал под сокрушительными ударами тупого неверия сомневающихся деятелей науки, а он вдруг, словно птица феникс, восстает из пепла и готов пойти в рукопашную.

Ходят слухи, что один из самых авторитетных наших ценителей искусства — назовем его мсье X и скажем, что нюх на шедевры у него не хуже, чем у других на колебания на бирже — только что расстался с целым состоянием ради некоего источенного червями манускрипта. Для чего понадобился этому эстету сей древний гримуар? Неужто для растопки одного из каминов его легендарного особняка? Мы, дорогие читатели, в этом сомневаемся, да и вы, полагаем, тоже.

Разве что…

Разве что иссохшие листки скрывают совершенно другой текст. И не какой-нибудь, а тот самый. Тот, который все мы мечтаем когда-нибудь прочесть. Текст „De forma mundi“, трактата, который полагали навсегда утерянным.

Вазалиса за написание сего труда сожгли на костре, мы же, в свою очередь, за возможность прочесть хоть одну его страницу готовы продать душу дьяволу.

Мсье X так уверен в успехе, что для раскрытия тайн этой рукописи нанял лучшего из известных нам реставраторов.

Вопрос же в следующем: что сотворит он с „De forma mundi“, возвратив трактат из небытия? Сделает достоянием публики или, по глубоко укоренившейся привычке, продаст за миллионы долларов в какую-нибудь частную коллекцию?

Однозначного ответа на сей вопрос сейчас мы вам дать не можем. Ворчливым фарисеям, конечно же, нет до всего этого никакого дела, но прочие — в том числе, полагаем, и вы, дорогие читатели, — прочитав эту заметку, вздрогнут.

Вот только от чего — от удовольствия или же от досады? Этого мы пока сказать не можем».

Валентина отлично понимала, почему так взбесился Сорель. Вермеер проявил себя во всей красе. Для любого, кто был хоть немного знаком с миром искусства, в его статье не содержалось никаких загадок.

Указав на Элиаса Штерна как на обладателя «De forma mundi» еще раньше, чем Валентина закончит изучать палимпсест, Вермеер не только превратил старика в живую мишень, но и, судя по всему, «помог» Валентине лишиться работы.

Несколькими часами ранее, когда она признала свою оплошность, Штерн не сказал ничего, хотя сама Валентина предпочла бы, чтобы он отчитал ее и в клочья разорвал контракт. Такую реакцию она поняла и даже приняла бы.

Вместо этого Штерн приказал Франку отвезти ее домой. Пообещав позвонить на следующий день, он посоветовал хорошенько отдохнуть и постараться забыть о случившемся. Все это сильно смахивало на тихое, безболезненное увольнение. И хотя подобное расставание было совсем не похоже на ее бурное изгнание из Лувра, результат был тем же.

— Вот ведь мерзавец… — пробормотала Валентина, бросив на экран прощальный взгляд.

Не в силах больше смотреть на злосчастный текст, она выключила компьютер, откинулась на спинку стула и широко потянулась. Строчки статьи продолжали танцевать перед полузакрытыми глазами.

Другие слова, не менее жестокие, накладывались на те, что написал Вермеер. Разница лишь в том, что эти, в отличие от слов голландца, прочитали миллионы. Речь шла о весьма значительной для человечества утрате, вызванной ошибкой одного-единственного человека.

Ее, Валентины Сави, ошибкой.

Одна из газет и вовсе смешала ее имя с грязью, словно она была убийцей, а может, и кем похуже.

Грудь как будто сдавило обручем. Она все испортила. В который уже раз.

Что бы она ни делала, у нее ничего не выходило. Как ни пыталась она выпорхнуть из того садка, в котором билась вот уже два года, все усилия оказывались тщетными. Все впустую.

Дела никогда не поправятся. К прежней жизни уже не вернуться.

Валентина закрыла лицо руками. Даже слезы ее оставили. И только болезненное ощущение собственной никчемности никуда не ушло.

Ее духовные силы были на пределе. Перед ней высилась гигантская стена, и она чувствовала себя слишком одинокой, чтобы попытаться ее преодолеть.

Валентина схватила мобильный и набрала номер Марка Гримберга.

— Да? — послышался его голос.

— Марк… Ты нужен мне. Можешь ко мне приехать?

— Скоро буду.

Обойдясь без лишних вопросов, бывший коллега тотчас же отключился, словно уже понял, что в этот вечер Валентина не откажет.

19

Уборная оказалась не менее роскошной, чем галерея. Такая сама по себе заслуживала посещения: повсюду мрамор, на смесителях — логотип Старка [20], алюминиевые писсуары начищены до блеска, чтобы посетители могли лицезреть себя, не отрываясь, так сказать, от дела. Все для современного человека. Высший класс.

Воспользовавшись многочисленными возможностями, предлагаемыми писсуаром, Давид ополоснул лицо и снял, дабы высушить, пиджак. На галстук и сорочку водка с шампанским почти не попала, что позволило обойтись без раздевания. «И то хорошо», — подумал он.

В результате долгого нахождения под сушильным аппаратом пиджак заметно помялся, а вот запах алкоголя так и не выветрился. «Если ни к кому не подходить ближе, чем на два метра, небольшой шанс избежать репутации закоренелого пьянчужки все же остается», — решил Давид.

Два здоровяка в темных костюмах, вошедшие в уборную, судя по всему, тоже заботились о своем внешнем виде. Их мрачный прикид идеально сочетался с грубыми физиономиями. Наиболее презентабельный из двоих походил на Микки Рурка после его проигранных боев на ринге и неудачных пластических операций. Другой в борьбе за главный приз на конкурсе красоты обошел бы и Уинстона Черчилля. Припухлость от кобуры под пиджаками лишь усиливала эффект реализма.

Второй тип запер дверь уборной и замер у выхода — ноги расставлены, руки сложены на груди.

Давид ощутил беспокойство. Похоже, эти двое заглянули сюда отнюдь не облегчиться. Его внутренний детектор неприятностей отчаянно замигал. Если эти двое парней действительно те, кем, как он полагал, они были, пятна от попавшего на пиджак спиртного рискуют оказаться меньшей из его забот.

Не питая особых иллюзий, Давид мысленно взмолился о том, чтобы посетители галереи в массовом порядке ринулись к уборным, объевшись несъедобных птифуров.

Разумеется, на помощь никто не спешил.

Более высокий — тот, что напоминал Микки Рурка в его постапокалиптический период — направился к нему со всей небрежностью, какую позволяли полтора центнера мышц.

Давид открыл рот, дабы потребовать объяснений, но незнакомец не дал ему такой возможности, ударив кулаком в левый висок.

Перед глазами вспыхнула добрая тысяча разноцветных звездочек, и он отлетел к стене. Боль — грохочущая, разрывная — пришла несколькими долями секунды позже, тогда как из рассеченной брови хлынула кровь.

Давид захрипел от боли, попытавшись вложить в хрип как можно больше мужественности, но тот вышел скорее жалобным.

— Что, черт возьми…

Вместо ответа великан врезал мыском туфли по животу, прямо под ребра. Тотчас же ужасное жжение распространилось по всей брюшной полости, там, где, по расчетам Давида, должен был находиться пресс. На какое-то мгновение боль в животе вытеснила головную, затем они сложились воедино.

Давид никогда не думал, что ему может быть так плохо. Казалось, в животе поселился совершенно недружелюбный инопланетянин, а не менее паршивый младший брат последнего проник в мозг.

Он не нашел в себе сил даже на то, чтобы застонать, лишь свернулся клубком на полу, поджав колени к груди и закрыв руками лицо. Мысль о том, что сейчас на него посыплются и другие удары, он воспринял довольно спокойно. Несколько лет назад, после одной из дискотек, ему тоже сильно досталось, но последствий для здоровья то избиение не имело.

Но вот лицо… Лицо являлось его главным коммерческим аргументом — в нем он нуждался для нового жизненного старта. И не мог позволить себе спокойно смотреть на то, как его будут обезображивать, не зная даже, что послужило тому причиной.

— Черт… — промычал он. — Как же больно…

Тип схватил Давида за галстук и приподнял сантиметров на двадцать. Обмотанный полоской ткани кулак остановился на уровне узла галстука, а запястье развернулось на сорок пять градусов, в результате чего кислород тут же перестал поступать в легкие жертвы.

Дабы пресечь дальнейшие попытки сопротивления, громила позволил Давиду позадыхаться примерно с минуту. Это небольшое баловство было совершенно напрасным, так как пострадавший не имел ни малейшего намерения выставлять какие-либо претензии на верховенство.

Давид уже начал терять сознание, когда незнакомец ослабил хватку, дав ему возможность сделать несколько жадных вдохов. Затем, потянув за галстук, помог Давиду подняться.

Складываясь вдвое от боли, Давид оттолкнул его руку и попытался выпрямиться. Даже полумертвый, он сохранял еще остатки гордости.

— Давид Скотто? — поинтересовался громила.

— Самое время это узнать… И что бы вы сделали, если ответ был отрицательным?

Изобразив двумя пальцами свободной руки ствол пистолета, тип приставил их к виску Давида, и губы его сложились в безмолвное «бух!». Похоже, он относился к тому типу людей, которые умеют быть убедительными, несмотря на ограниченный словарный запас.

Не умничай. А главное — не провоцируй его.

Давид несколько раз повторил про себя это базовое правило. Это животное вполне может вытащить пушку и прихлопнуть его здесь же, сию же минуту, не колеблясь. Да и место для насильственной смерти весьма подходящее: в уборной больше мрамора, чем на всем кладбище Пер-Лашез. Один лишь взмах губкой — и следов крови как не бывало. Дизайнер интерьера потрудился на славу.

— Что вам от меня нужно? — спросил Давид, прерывисто дыша.

— Где миниатюра? Куда ты ее засунул?

Озадаченный, Давид на какое-то время потерял дар речи. Как ни пытался он заставить мозг работать на всю катушку, результат все равно получался равным нулю.

— Полагаю, — промолвил он наконец, — если я скажу, что не знаю, о чем идет речь, вы продолжите меня избивать.

Тип улыбнулся, обнажив выдающиеся челюсти, которым позавидовал бы любой неандерталец.

— А сам как думаешь?

— Ладно, подойдем к проблеме более конструктивно… Вы не могли бы выразиться конкретнее?

— Листок из книги, на нем — миниатюра.

— Повторяю: у меня нет никакой миниатюры.

— Значит, она была у твоего профессора.

— У моего профессора? Вы имеете в виду Альбера Када?

Неандерталец кивнул.

Потупив взор, Давид принялся внимательно изучать мыски своих туфель.

— Что такое? — спросил громила.

— Боюсь, это вам не понравится… — пролепетал Давид, не осмеливаясь поднять глаза.

— Выкладывай, придурок.

— Када никогда не показывал мне никакой миниатюры. А теперь он мертв.

Неандерталец вздохнул и поднял кулак.

— Подождите! — воскликнул Давид. — Скажите мне в точности, что вам нужно, и я это сделаю.

— Нам нужен этот листок, поэтому в твоих интересах найти его. И найти быстро. Это не сложно: находишь и приносишь.

— У вас есть какая-нибудь его фотография или репродукция?

Нет, покачал головой неандерталец.

Давида вдруг охватило глубокое отчаяние. Чем ближе к своему финалу подходил день, тем ниже падал он, Давид Скотто, и падению этому, казалось, не было конца.

— Как, по-вашему, я должен искать чертову миниатюру, если даже не знаю, как она выглядит? Хотя бы опишите ее.

— Страница, вырванная из какой-то старой книжки. На ней что-то вроде рисунка.

— Спасибо за уточнение, но что такое «иллюстрация», я знал и до встречи с вами.

Давид прикусил губу.

Не умничай. А главное — не провоцируй его.

К его величайшему удивлению, никакого дополнительного тычка эта ремарка ему не стоила.

— Что-нибудь еще добавить можете? — продолжал Давид, не давая собеседнику возможности прийти в себя и отказаться от столь неожиданного великодушия. — Например, где она находится?

Неандерталец вновь покачал головой из стороны в сторону, словно имел дело с умственно отсталым.

— Думаешь, мы были бы здесь, если знали это? Крутись, как хочешь, но у тебя лишь неделя на то, чтобы найти ее и принести нам.

Давид едва не спросил, что будет, если он ничего не найдет, но вовремя остановился — оригинальностью ответ явно бы не отличался.

Неандерталец черкнул на клочке бумаге номер телефона и сунул листок Давиду в руку.

— Сможешь связаться с нами по этому номеру в любое время суток. И уж лучше бы тебе позвонить, иначе…

Он сопроводил свои слова легким тычком, позволив Давиду самому домыслить угрозу.

Отлетев назад, Давид больно ударился головой о край раковины, чем разбудил инопланетянина, приютившегося в глубине черепной коробки. На карачках он отполз в сторону, и его вырвало на брючину.

Громилы брезгливо поморщились и, похохатывая, направились к выходу.

Давид не сводил с них глаз до тех пор, пока они не скрылись за дверью, стараясь получше их запомнить на тот случай, если когда-нибудь — упаси господь — судьба снова сведет их вместе.

Он с трудом поднялся на ноги, пообещав себе, как только пройдет боль, вновь заняться брюшным прессом — в последнее время ему было как-то не до физических упражнений. Да и несколько уроков самозащиты лишними не будут.

Подойдя к зеркалу, Давид получил подтверждение худших своих опасений. Выглядел он, мягко говоря, не лучшим образом — лицо в крови, одежда измята, — но оставаться в уборной до утра было нельзя; рано или поздно кто-нибудь из гостей непременно изъявит желание вывести из организма избыток спиртного или птифуров.

Давид попытался привести в порядок хотя бы прическу. Окровавленным лицом и темными пятнами на костюме он даже не стал заниматься — бесполезно.

Поднять руку оказалось непосильной задачей — так было больно, поэтому надевать пиджак он не стал и сунул листок с номером телефона в карман брюк.

Пошатываясь, Давид добрел до двери, рассчитывая выйти как можно незаметнее. Если повезет, то, придерживаясь стен и не поднимая головы, ему, возможно, удастся не превратить свое возвращение в высший свет в подобие комедии.

Не успел он перешагнуть порог галереи, как разразился гром аплодисментов. Несколько секунд Давид простоял, разинув рот от удивления, но потом на память вдруг пришло название выставки.

«Преображение человеческого тела под воздействием боли». Как только Давид понял, волна презрения ко всему человечеству поднялась из растревоженного желудка.

Приглашенные решили, что он участвует в художественном хэппенинге в рамках экспозиции. Как будто подобную боль можно сыграть… Воистину, безгранична человеческая глупость.

Краем глаза Давид еще успел заметить бегущих к нему Анну и девушку в футболке от «Диора», затем его снова вырвало, и он потерял сознание.

20

Валентина устало вздохнула и, глядя на любовника, покрутила головой, разминая мышцы затылка и шеи. Было начало пятого. Воспользовавшись ее уходом, Гримберг узурпировал одеяло и на манер маленького ребенка натянул его себе на голову.

Валентина все еще не могла решить, ошиблась она или нет, изменив столь резко правила игры. Она приоткрыла дверь, но не стала открывать ее настежь и уж тем более давать своему бывшему коллеге ключи от своей жизни. Ей не хотелось, чтобы он уцепился за этот миг слабости и попытался установить привычку, которая могла быстро стать правилом.

Гримберг тем не менее справился со своей ролью превосходно. Поняв, что Валентина нуждается в физической разрядке, он дал ей желаемое, не став окружать ее фальшивой нежностью, необходимости в которой она не испытывала.

С другой стороны окна первые лучи рассвета предпринимали робкие попытки пробиться сквозь мрак ночи. Валентина взглянула на часы, висевшие над барной стойкой. До той минуты, когда бы она могла благопристойно выставить Гримберга за дверь, оставался еще целый час.

Привычным жестом включив компьютер, она вставила в USB-порт карту памяти фотоаппарата и, создав на жестком диске новый файл, перенесла в него снимки, сделанные накануне в библиотеке Штерна.

Откинувшись на спинку стула, она принялась ретушировать фотографии при помощи специальной программы по обработке снимков. Не самое интересное занятие, но в этот час ночи Валентина не нуждалась в захватывающей в интеллектуальном плане деятельности, и то, чем она занималась, полностью соответствовало этому императиву.

Открыв один за другим файлы, она добавила контрастности, чтобы старательно выписанный копиистом текст проявился более четко.

Результат эта манипуляция дала смешанный: если большинство греческих слов теперь разобрать было можно, то палимпсест Вазалиса по-прежнему оставался заточенным в глубины пергамента. Впрочем, Валентина проведенной операцией осталась довольна: отныне почти все листки были пригодны для чтения.

Выбрав наугад несколько фрагментов текста, молодая женщина с головой ушла в расшифровку и, несмотря на скудные познания в греческом, уже через несколько минут поняла, что имеет дело с неким молитвословом. Распечатав страницы, она выписала на отдельный листок первую строку каждой молитвы в надежде на то, что выбор и порядок текстов позволят определить, пусть и приблизительно, не только дату написания рукописи, но и географическую зону, в которой она была изготовлена.

Из чистого любопытства Валентина подключилась к Интернету и начала выбивать в поисковиках начальные фразы молитв. Большинство из них не было зарегистрировано ни в одной из систем, но парочку текстов все же удалось идентифицировать. Первым оказался один из экзорсизмов Григория Богослова, вторым — молитва Иоанна Златоуста на случай причащения. Судя по собранной информации, это были тексты, распространенные почти по всему христианскому Востоку с глубокого Средневековья. Толку от них было мало.

Дальнейшие поиски заняли чуть более сорока минут. Вытаскивать Марка из постели было еще рано. Валентина бросила на него завистливый взгляд. Она чувствовала себя совершенно измотанной, но знала, что вновь уже уснуть не сможет, даже если вернется в постель и вытянется рядом с безмятежным любовником.

Следующие двадцать минут она посвятила тестированию различных функций своей программы. Открыв файл, содержавший фотографию внутренней стороны переплета Кодекса — лишь один только этот лист был девственно чистым, — она принялась растягивать изображение во все стороны, изменять полярность и цвет заднего и переднего плана.

Внезапно ее внимание привлекли два небольших темных пятнышка, располагавшихся в верхнем левом углу снимка. Перегруппировав фотографию, Валентина отрегулировала параметры таким образом, что пятна стали почти отчетливыми. Впервые за день она позволила себе улыбнуться.

Подскочив к кровати, она положила руку на плечо Гримберга и тихонько потрясла.

— Гм… — пробормотал тот, но так и не вышел из оцепенения.

Валентина потормошила сильнее.

— Марк, мне нужно задать тебе один вопрос. Просыпайся.

— Ну что еще? — пробурчал Гримберг, едва приоткрыв глаза.

— Ты не знаешь какого-нибудь специалиста по печатям и экслибрисам?

— Черт, Валентина… Ты видела, который час? За окном еще кромешная тьма.

— Знаю. Сожалею, но это важно. Так как?

— Что, как?

— Я спрашиваю, знаешь ли ты кого-нибудь, кто мог бы расшифровать опознавательные знаки?

— Если я назову тебе имя, оставишь меня в покое?

— И даже позволю воспользоваться ванной, когда встанешь.

Закрыв глаза, Гримберг отвернулся к стене и вновь натянул на голову одеяло, из-под которого теперь выбивались лишь несколько прядей волос.

— Элен Вайан… — пробормотал он едва слышно.

Наклонившись, Валентина быстро поцеловала открытую макушку.

— Спасибо. Перед уходом не забудь захлопнуть дверь.

21

Тьерри Моро поморщился, еще издали заметив направлявшегося к посту охраны Жозефа Фарга.

— Вот дерьмо… — пробормотал он и обратился к трем охранникам, которые находились вместе с ним в комнате. — Который из вас опоздал утром?

Один за другим охранники покачали головой.

— Ну же, парни, вы ведь знаете, что мне на это глубоко начхать. Выкладывайте.

И вновь его люди не проронили ни слова.

Начальник охраны вздохнул.

— Черт, вы просто невыносимы… Из-за ваших глупостей мне придется выслушивать стенания этого придурка. Огромное вам спасибо. Вспомню об этом, когда кто-нибудь захочет взять отгул.

Моро предпочел бы незаметно ускользнуть, но Фарг толкнул стеклянную дверь поста охраны прежде, чем он успел скрыться. Секретарь-администратор первого класса застыл на пороге и обвел взглядом четырех присутствующих в помещении мужчин, после чего прошел к стойке, позади которой держался начальник охраны.

Моро не встал ему навстречу, но остался сидеть за пультом управления, откуда мог видеть одновременно с десяток экранов.

— Мсье Фарг… Вы к нам не заходили уже три дня. Чему обязаны такой чести сегодня?

На самом деле Моро заранее знал, что скажет посетитель: что утром он не смог пройти на территорию Сорбонны в семь часов ровно, что это недопустимое прегрешение и что как начальник охраны он обязан следить за тем, чтобы ворота открывались в час, предусмотренный Внутренним регламентом заведения.

Однако Фарг пропустил его вопрос мимо ушей и, не испросив разрешения, прошел за стойку и указал на мониторы.

— Ваши штуковины, вот эти, они только передают или также и записывают?

Захваченный врасплох вопросом, Моро даже забыл выставить его на ту половину, где следовало находиться посторонним.

— Мы записываем все, что передается с камер наблюдения.

— И вы сохраняете кассеты?

— Здесь нет пленок. Все оцифровывается. Данные автоматически стираются каждое воскресенье, ровно в полночь.

— Стираются?

— Новые пишутся вместо старых, — пояснил Моро.

— Сегодня пятница, следовательно, записи за прошлый вторник еще не…

Фарг взмахнул рукой, вспоминая слово, которое Моро произнес несколькими секундами ранее.

— … еще не стирались, — дополнил он.

Он сделал короткую паузу, а затем заявил, словно это само собой разумелось:

— Я бы хотел ознакомиться с одной из них.

— Исключено.

— Почему же?

— Эти сведения конфиденциальны. Право доступа к ним имеют лить несколько штатных сотрудников. Кому попало, мы их не показываем.

Фарг не уступал.

— Мне что, напомнить вам, кто я такой?

Моро едва не ответил, что должность Фарга значится в самом низу университетской иерархии и что в иных обстоятельствах столь мелкую сошку, как он, давно бы выставили за дверь. Будучи человеком великодушным, Моро оставил эти мысли при себе.

— Одна лишь полиция может, с разрешения декана, просмотреть эти записи.

Фарг задумался. Нервным жестом он отбросил назад прядь волос, которая помогала скрывать плешивость. Лучше бы не приходить сюда вовсе, но все прочие варианты были уже исчерпаны. Он отлично понимал, что речь идет об отчаянной и, вероятно, обреченной на неудачу попытке, но не хотел отказываться от поисков, не испробовав все возможности.

В тот момент, когда он сформулировал свое предложение, на его лице отразились видимые страдания.

— А если я пообещаю никогда больше не докучать вам с этими историями о времени открытия?

Моро тотчас же понял, что ему представилась неожиданная возможность провести десять лет, отделявших его от ухода Фарга на пенсию, в тишине и покое.

Он улыбнулся во весь рот.

— Никогда? Неужели?

— Никогда.

— Это все меняет.

Повелительным жестом Моро указал охранникам на дверь.

Как только они вышли, начальник охраны придвинул к пульту управления стул и предложил Фаргу присесть.

— Вторник… День смерти Када, верно?

— Именно.

— Могу я узнать, почему вас заинтриговало его самоубийство?

— Из Центра исследований исчезли несколько книг. Я думаю, их украл Када, и хочу найти.

Моро с сомнением покачал головой.

— Какая именно камера вас интересует?

Фарг указал на здание, из которого выбросился Када.

— Я только что там был и видел одну на лестнице, в самом верху, на площадке пятого этажа.

Моро протянул руку за папкой, что лежала на стойке, и принялся ее листать. Обнаружив план, на котором были указаны все рассеянные по университету камеры, он ткнул пальцем в ту, о которой говорил Када.

— Камера двадцать семь. Что вы надеетесь увидеть?

— Не знаю. Что-нибудь такое, чего не заметили вы.

Моро устремил глаза к небу, но от комментариев воздержался.

— С какого часа включать запись?

— Када умер в начале второго. Начинайте с этого момента.

Моро застучал по клавиатуре компьютера. Закончив манипуляции, он подвел палец под центральный экран.

— Готовы?

— Начинайте.

Моро легко коснулся клавиши. Появилась весьма блеклая картинка. В нижнем левом углу экрана возникли цифровые часы.

С того места, где была установлена камера, открывался прекрасный вид на лестничную площадку и отходивший от нее коридор. Через несколько метров коридор, однако, делал изгиб, за которым абсолютно ничего нельзя было различить.

— Кабинета Када не видно, — заметил Фарг.

— Это единственная камера, которая стоит у нас наверху, — ответил Моро. — Там мало кто бывает. Я даже не знал, что у преподавателей там кабинеты.

— На лестницу только один выход?

Моро кивнул.

— Камера снимает всех, кто поднимается или спускается. Мимо нее не пройти.

По истечении нескольких секунд на экране отобразились размытые очертания некого силуэта. Хотя то был вид со спины, Фарг идентифицировал его моментально.

— Када…

В тот момент, когда профессор исчез за углом коридора, на часах было тринадцать ноль три.

— Продолжать? — спросил Моро.

— Давайте.

На протяжении нескольких минут двое мужчин молча созерцали пустынную лестничную площадку. Когда часы показали тринадцать ноль семь, мимо камеры стремительно пронеслись несколько силуэтов.

Моро едва успел остановить кадр.

— Вот здесь — это я, — сказал он, постучав по экрану пальцем.

Его сопровождали двое охранников в униформе.

— Мы оказались там почти сразу после суицида, — пояснил начальник охраны. — Несколько человек видели полет Када, поэтому мы точно знали, откуда он выпал. Ни на лестнице, ни в коридоре нам не встретилось ни единой живой души, и кабинет был пуст. Если бы с ним кто-то был в момент смерти, мы его увидели бы. В том, что это было самоубийство, не может быть никаких сомнений.

Из груди Фарга вырвался стон разочарования.

— А если вернуться немного назад? До прихода Када.

Моро раздраженно повел плечами. Он не понимал, что заставляет Фарга проявлять такое упрямство. Када покончил с собой — все, точка, дело закрыто. У него не было ни малейшего желания терять время попусту.

Фарг тем не менее, похоже, не был настроен покидать комнату охраны, не просмотрев запись до конца. Скрестив руки на груди, он устремил глаза на экран.

Наконец Моро уступил.

— Раз уж вы так настаиваете…

Он нажал клавишу быстрой перемотки. Сам Моро и его люди гротескно засеменили назад и исчезли из кадра. Спустя несколько секунд, тоже пятясь, промелькнул и растворился на лестнице Альбер Када.

Экран вновь заполнила картинка пустынной площадки. Лишь цифры часов, стремительно следовавшие одна за другой в нижнем левом углу экрана, нарушали гипнотическую монотонность.

— Стоп! — внезапно воскликнул Фарг.

Некий мужчина появился из-за угла коридора и двинулся в направлении лестничной площадки. Лишь оказавшись там, он заметил, что его снимает камера. Выражение удивления отразилось на его лице, и он опустил голову.

Моро вернулся назад и нажал на «паузу» в тот самый миг, когда мужчина поднял глаза на камеру. Лет сорока с небольшим, он был в темно-синем костюме со светлым галстуком. Светлые волосы коротко пострижены и разделены на аккуратный пробор.

— Вы его знаете? — спросил Моро.

— Впервые вижу.

Озадаченный, Моро отрегулировал кадр, запустил печать и указал пальцем на застывшие на экране цифровые часы.

— Посмотрите на время его прохода: без четверти двенадцать. Он покинул этаж за час до самоубийства Када. Чем же тогда объяснить ваш к нему интерес?

— Он держит что-то под мышкой, — проронил Фарг вместо всякого ответа. — Я хотел бы увидеть, что именно. Можете увеличить эту часть картинки?

Спеша покончить со всем этим, Моро поменял фокусное расстояние.

Фарг не сдержал возгласа раздражения, узнав предметы, которые нес мужчина. Он насчитал четыре книги. Самая крупная по размерам походила на «Theatrum Orbis Terrarum». Картинка не была достаточно отчетливой для того, чтобы разглядеть надписи, нанесенные на обрезы четырех прочих томов, но Фарг ни секунды не сомневался в том, что то были книги, пропавшие из Центра исследований.

Он указал на пятый предмет, более тонкий, чем другие, некий параллелепипед сантиметров в двадцать шириной, светлого, почти белого цвета, что резко отличало его от переплета других книг.

— А вот это, не знаете, что такое?

— Не имею ни малейшего представления. Сейчас попробую увеличить кадр.

Моро навел курсор на загадочный предмет и несколько раз кликнул, в результате чего тот занял почти все пространство экрана.

— Похоже на какую-то коробочку.

— Это картонка, в каких хранят слишком хрупкие тома, — заметил Фарг. — Эта, впрочем, слишком тонкая для того, чтобы содержать в себе книгу. Посмотрите: она не больше двух или трех сантиметров в толщину.

— Что этот парень делает со всем этим?

Фарг пропустил вопрос мимо ушей.

— Нужно узнать, когда он пришел.

Моро отмотал пленку до того момента, как незнакомец вновь возник на экране, на сей раз — снятый со спины. В руках у него ничего не было.

Часы показывали четверть двенадцатого. Следовательно, мужчина провел на этаже порядка сорока пяти минут, в то время как Када там еще даже не появился, и ушел с книгами, которые профессор украл из Центра исследований.

Фарг ничего не мог понять.

— Когда вы оказались у кабинета Када, — спросил он у Моро, — вы, случайно, не обнаружили там следов взлома?

Начальник службы безопасности покопался в памяти.

— Дверь была не заперта, но взломанной она не выглядела. В любом случае, ничего необычного в глаза мне не бросилось.

Он вынул распечатку застывшего кадра из ящичка принтера и положил на пульт управления перед Фаргом.

— Вы уверены, что не знаете этого человека?

— Нет. Я даже не думаю, что он вообще из нашего университета. Мы с вами знаем почти всех здесь. Он кажется мне слишком старым и слишком хорошо одетым для студента.

Тут Фарга осенило:

— Вы же сохраняете входные данные посетителей, не имеющих отношения к университету, не так ли?

Моро указал на лежавшую на стойке тетрадь на пружинках.

— Мы сверяем их личность и отмечаем здесь. Если ваш человек не из Сорбонны, то прежде чем пройти на территорию, он должен был зарегистрироваться.

Вытянув руку, он взял тетрадь и пролистал ее до страницы, посвященной прошедшему вторнику. Его палец остановился на первом в списку имени.

— Вот он. Саймон Миллер. Прибыл в одиннадцать тринадцать. Если знаешь дорогу, то чтобы пройти наверх, уйдет около двух минут. Все сходится. Пришел и сразу же поднялся.

— На выходе вы их тоже отмечаете?

Моро покачал головой.

— Нет, только на входе. Узнать, когда именно он ушел, можно лишь одним способом, — просмотрев записи камер, размещенных во дворе. Но отыскать отдельного человека посреди толпы практически невозможно, особенно в это время суток. В обеденный перерыв во дворе всегда полным-полно студентов.

Такой ответ, похоже, весьма расстроил Фарга. Он вновь уставился на фотографию человека, унесшего ценные книги.

— Как, вы сказали, его зовут?

— Миллер, — вновь прочитал Моро. — Саймон Миллер.

Фарг несколько раз повторил имя посетителя вслух.

— Черт подери! — воскликнул он вдруг.

Он вскочил со стула, схватил фотографию Саймона Миллера и бегом устремился к выходу.

— Но что?…

Удивленное восклицание Моро осталось без ответа.

Фарг его даже не услышал — он пробивался во двор, расталкивая всех, кто оказывался на пути.

22

Открыв глаза, Давид Скотто не сразу понял, где находится. Он лежал на какой-то кровати, голый, как говорится, в чем мать родила. Последнее воспоминание восходило к тому моменту, когда он потерял сознание в галерее. Тем не менее обстановка комнаты кое-что ему говорила. Либо он не умер, либо же преисподняя сильно смахивает на его спальню. По крайней мере одна приятная новость.

Воодушевленный, Давид попытался распрямиться, несмотря на мучительные тиски, которые сжимали левую часть черепа, там, куда пришелся первый удар. И едва сумел оторвать тело от постели. Острая боль пронзила живот, и он, поморщившись, свалился на матрас. Эйфория тотчас же ушла. Жив-то жив, но какой ценой!

Избивший его верзила знал свою работу и выполнял ее не за страх, а за совесть. Каждое движение напоминало Давиду об их вчерашнем разговоре. Даже дышать было невыносимо больно, а во рту стоял крайне неприятный металлический привкус.

Разбуженная его телодвижениями, из-под простыней вынырнула Анна. На ней была короткая ночная рубашка, якобы забытая в его квартире несколькими месяцами ранее; одна из бретелек ночнушки сползла на плечо, оголив грудь.

Вот это номер!

— Надеюсь, мы с тобой не…

Учитывая его состояние, предположение, что между ним и Анной ночью мог быть секс, казалось абсолютно иррациональным. Впрочем, для нее не существовало ничего невозможного. При желании она бы и зомби вернула к жизни.

Если Анна и проснулась, то пробуждаться она явно не спешила. Не открывая глаз, она покачала головой, затем машинальным жестом поправила бретельку. Грудь исчезла под кружевной тканью. Анна процедила сквозь зубы несколько непонятных слов и прижалась к нему, как в старые добрые времена.

Ладонь ее прошлась по покрытому синяками животу Давида, и тот застонал от боли.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовалась она.

— А сама как думаешь? Такое впечатление, что по мне пробежало стадо мамонтов. Как я здесь оказался?

— Поль привез. После того как вы побывали на станции скорой помощи. Ты был просто никакущий! Я не могла оставить тебя одного.

— Круто. Уверена, что Поль не явится меня прикончить? Насколько мне помнится, он довольно ревнивый, или я ошибаюсь? Он, конечно, тот еще здоровяк, но в моем состоянии меня вздует даже больной полиомиелитом карлик.

Анна выпрямилась и села в постели. На лице ее постепенно проступало знакомое выражение. Семейная жизнь никак не отразилась на ее взрывном характере.

— Это все, что ты можешь сказать? Ты меня напугал, кретин ты этакий!

— Думаешь, я специально позволил себя отдубасить?

— Если бы не изображал из себя придурка, ничего подобного бы не случилось. Черт, Давид, ну когда ты повзрослеешь?… Только и делаешь, что ищешь проблемы.

По правде сказать, Давид не видел в произошедшем никакой своей вины, тем не менее он чувствовал себя мальчишкой, которого застали за подглядыванием через замочную скважину двери девичьей раздевалки.

Анна всегда вела себя с ним, как с малолетним ребенком, и это приносило свои плоды. После долгих размышлений Давид нашел единственное объяснение подобному поведению: таким образом она пыталась держать его под своим контролем.

Конечно, эта стратегия могла функционировать лишь при согласии с ней Давида, сознательном либо же нет. Простая регулировка Эдипова комплекса давно бы позволила ему положить этому конец, но, в принципе, такая постоянная безответственность его тоже устраивала: не нужно принимать трудных решений вроде того, стоит или нет бросать курить, нужно или нет расставаться с Анной.

Ее пальцы пробежали по груди Давида и поднялись к лицу, оставляя светлую линию на его распухшей коже.

Давид сжал зубы, с трудом удерживаясь от того, чтобы не застонать. Он ни секунды не сомневался в том, что Анна это делала специально.

— Кто тебя так?

— Двое парней.

— Зачем им это понадобилось? Ты что, рассказал им одну из своих глупых шуток?

— К твоему сведению, меня отдубасили еще до того, как я успел рот открыть.

— Да ну? Без предупреждения?

— Угу.

— Наверное, ты заслужил это своей прошлой жизнью, когда был бешеной собакой или продажным политиком.

— Очень смешно…

— Ладно, больше не буду… И чего они от тебя хотели?

— Они задавали мне странные вопросы насчет Альбера Када. В связи с некой миниатюрой, которой, как предполагается, он обладал.

— Ты в курсе?

— Он мне о ней никогда не рассказывал. С другой стороны, он не известил меня о том, что собирается выброситься из окна своего кабинета. Мы были не очень близки.

— Ты им это сказал?

— Разумеется. Они не поверили. У меня неделя на то, чтобы найти эту миниатюру и принести им.

— А потом?

— Тебе придется договариваться об «окне» на работе, чтобы навещать каждую неделю мою могилу. Только не надо пластиковых цветов и всяких там гравированных дощечек «Вечная любовь» и тому подобное. Ненавижу это.

Анна, похоже, не восприняла подобную возможность всерьез и, подкатившись поближе, дохнула ему в ухо.

— Да, кстати… — прошептала она игривым тоном. — Чуть не забыла. Твоя вчерашняя девица оставила свой телефон. Листок в кармане рубашки.

— Удивлен, что он вообще еще цел. Это на тебя не похоже.

— Хотела разорвать его в клочья, но посмотрела на твою распухшую физиономию — и пожалела бедняжку. Не так много у тебя в последнее время было хорошего. Решила не отнимать единственного за весь день источника счастья.

Давид предпочел промолчать.

Опершись на локоть, Анна приподнялась сантиметров на тридцать и, немного подвинувшись, оказалась прямо над ним. На лице ее появилось то вульгарное выражение, которое обычно производило на Давида мгновенный эффект, а по губам скользила та же томная улыбка, которой она отпугнула накануне девушку в майке от «Диора».

— Чем займемся теперь? — проворковала Анна, прижавшись грудью к обнаженному торсу Давида.

Забыв о боли, Давид обхватил ее за плечи и толкнул на кровать, рядом с собой.

— Ты оденешься и вернешься к себе. Что касается меня, то я займусь констатацией повреждений. Надеюсь, ты не обидишься, но я хотел бы пережить эту депрессию в одиночестве.

Он очень медленно поднялся и поплелся в ванную, дабы избежать потока ругательств Анны.

Вчерашняя одежда валялась на полу. Быстрый осмотр подтвердил худшие опасения: костюм восстановлению не подлежал. Весь в крови и блевотине, залитый спиртным, он был годен разве что для мусорного ведра. Сей факт разозлил Давида куда больше, нежели швы, которые ему наложили на надбровную дугу.

Если не считать этого, то он отделался скорее легко и, за исключением небольшого фингала под глазом, выглядел даже почти презентабельно. Радоваться нечему, но и драматизировать тоже не стоит.

Только тут Давид вспомнил, что с этого дня для него началась новая жизнь.

Как и сказала Анна, в кармане рубашки он обнаружил билет на метро, на котором девушка в футболке от «Диора» написала номер своего сотового. Он положил бумажку на реборду зеркала и туда же поместил листок, который дал Неандерталец, прежде чем разбить ему голову. Два номера за один вечер… Такого успеха Давид добивался не часто.

Однако радоваться не было сил. Он скомкал билет на метро и отправил бумажку в стоявшее у унитаза мусорное ведро. Хотел поступить так же с номером Неандертальца, но сдержался. Эти типы ему не нравились. Лучше сохранить возможность связаться с ними в случае необходимости. Он открыл зеркальный шкафчик и положил листок под бритвенный станок.

Приняв долгий душ, Давид натянул на себя полинявшую тенниску и изношенные до дыр джинсы. Он не был готов пожертвовать другими бесценными предметами одежды, если вдруг вчерашним громилам захочется вновь дружески с ним пообщаться.

Пока он был в ванной, Анна ушла. Ночную рубашку она оставила на его подушке — смотри, мол, и сожалей о том, что потерял.

Давид пересек квартиру и опустился на единственный в кухне стул. Комната была не больше платного общественного туалета-автомата и столь же угнетающая.

Почти девять. Ужасно хотелось есть, но Давид знал, что ничего твердого он просто не сможет прожевать. Две чашки чистого кофеина и голос Деймона Алберна [21], звучащий из включенных на всю мощность колонок Hi-Fi проигрывателя, частично вернули ему ясность ума.

Давид заставил мозг работать на полную мощность, но так и не смог понять причину своего избиения. Кому он нужен? Обычный тридцатиоднолетний бывший студент, праздный и по уши в неприятностях. Очередной потенциальный безработный. Не стирать же его за одно это с лица планеты!

Давид вдруг вспомнил, что он еще не совсем безработный, и, схватив лежавшую на столе, прямо перед ним, телефонную трубку, набрал номер начальника.

— Да, — ответил прокуренный голос человека, которого Давид ненавидел больше всех на свете после декана Сорбонны.

— Это Давид Скотто.

На другом конце провода воцарилось короткое молчание.

Давид отчетливо услышал, как собеседник выпустил дым сигареты, хотя во всех публичных местах курить было категорически запрещено.

— Что вы делаете дома, Скотто? — спросил наконец хриплый голос. — Я вас уже заждался.

— Как вы узнали, что я дома?

— Это называется «определитель номера». Добро пожаловать в двадцать первый век, молодой человек.

Давид не ответил на иронию шефа. Предпочтя не терять времени даром, он сразу же перешел к своему фирменному номеру под названием «Плакса». Сегодня он его не готовил, но богатый опыт позволял сыграть без подготовки.

— Я звоню для того, чтобы сообщить, что не смогу сегодня прийти на работу. Мне очень жаль.

Тон был подобран идеально. Не очень твердый, но не слезливый. Последние двенадцать лет Давид с матерью иначе и не разговаривал. Она попадалась на удочку всякий раз, из чего Давид сделал бесспорный вывод: раз уж его мать столь поразительно наивна, не пользоваться этой слабостью просто грешно. Пришло время испытать трюк на ком-то другом. Как говорится, попытка — не пытка.

— Что, бронхит все никак не отпускает? — спросил начальник. — Да уж, отвратительная штука… Стоит лишь подхватить, как уже не избавишься. В прошлом году у меня тоже был — еле волочил ноги. Да вы, наверное, помните?

— По правде говоря, — почувствовал себя обязанным признать Давид, — бронхит я уже почти залечил.

— Так быстро? Считайте, вам повезло, Скотто. В таком случае мне бы хотелось взглянуть на медицинскую справку, оправдывающую ваше вчерашнее отсутствие. И не отсылайте ее по почте. Вручите мне собственноручно.

— Никаких проблем, — солгал Давид.

— Что же с вами произошло на сей раз?

— Небольшой несчастный случай. Вчера вечером поскользнулся в ванной и…

— Другими словами, — прервал его начальник, — вы повстречались с шайкой нехороших парней и получили взбучку. Полагаю, ваше чрезмерно большое эго сильно пострадало.

— С моим эго все в порядке, благодарю вас. Но вот о теле этого не скажешь. Я весь в синяках.

— Ничего, переживете.

— Легко сказать. Вас же ногами в грудь не били… А лицо и вовсе никому нельзя показывать — все в кровоподтеках.

Давид явно преувеличивал серьезность своих ран и знал это. Судя по всему, начальник понял это тоже. Тем не менее сочувствия он не проявил.

— Послушайте, Скотто, будем откровенны: мне абсолютно плевать на ваше физическое состояние. В любом случае, в форме вы или нет, но вы и дальше будете продолжать отлынивать или придумывать отговорки, чтобы только отсидеться где-нибудь в сторонке, как было не раз. Одним словом, если вас не окажется на месте через двадцать минут, считайте, что вы уволены. Это понятно?

Он тут же отключился, благодаря чему не услышал ругательства, которое адресовал ему собеседник.

Давид кипел от злости, но выбора не оставалось. Ему нужна была эта работа в библиотеке, по крайней мере, до тех пор, пока он подыщет другую. Хочет он этого или нет, но придется привыкать к чрезмерному авторитаризму начальника. Он вздохнул и с трудом поднялся со стула. Деймон Алберн запевал свой гимн во славу Клинта Иствуда.

Давид не был настроен слушать столь бравурную музыку и ткнул пальцем в клавишу. Новая жизнь начиналась так же плохо, как закончилась прежняя. Пожалуй, здесь можно было углядеть некую взаимосвязь.

23

Как это всегда бывает, когда многовековое учреждение претерпевает серьезные изменения, переезд Национальной библиотеки Франции к набережным Сены дал повод для бурной полемики. Привыкшие к старым помещениям на улице Ришелье, малофункциональным, но хранившим очарование традиции, многие исследователи подвергли критике как выбор места, так и архитектурный облик выбранных строений. Возведенные на земляной насыпи на периферии тринадцатого района четыре прямоугольные башни Библиотеки возвышались над берегами Сены импозантной стеклянной массой.

Прошло десять лет, и главные критиканы заметно поумерили пыл. Район получил свежий приток жизненной силы, по крайней мере, в рабочие часы, а на ступенях, ведущих к центральной эспланаде, прежде покрывавшихся трещинами при первом же ливне, была заменена облицовка. Мало-помалу на смену старым привычкам пришли новые обычаи. Добрая половина тоскующих по старым помещениям ушла на покой, и теперь пользователи легче закрывали глаза на остаточные дисфункции вроде долгого ожидания, необходимого для доставки книг, или протечек, которые иногда блокировали некоторые залы.

Валентине не сразу удалось получить заветный квиток, позволяющий спуститься на нижний уровень строения, зарезервированный для аккредитованных исследователей. После четверти часа разглагольствований дежурная хранительница — сварливая дама, для которой молодая, без видимых физических изъянов женщина принципиально не могла заниматься исследованиями, требующими значительных умственных усилий — наконец выдала временный пропуск, годный на протяжении всего дня.

Пятью минутами позже Валентина приступила к долгому, через множество мрачных коридоров и лестниц, спуску к читальным залам. Унылые и не слишком приветливые, последние, казалось, были заполнены восковыми манекенами, погруженными в состояние глубокой сосредоточенности. Чего в них недоставало, так это типичного для университетских библиотек фонового шума. Посещать этот пантеон национальной культуры дозволялось не каждому. Большинство смертных довольствовались верхними его ярусами, и лишь некоторым привилегированным лицам разрешалось проникать в чрево монстра. Ни за что на свете они бы не потратили на болтовню даже секунды своего ценного времени.

Валентина не имела ни малейшего представления, как выглядит та, кого она ищет, и тем не менее на этот раз ей повезло. Она позвонила в Школу высших исследований социальных наук, где преподавала Элен Вайан, и секретарша исследовательницы поведала, что по четвергам та с утра до вечера работает в Национальной библиотеке Франции, и даже подсказала, в каком именно читальном зале ее следует искать.

В этот утренний час многие места еще оставались свободными. Валентина обвела зал взглядом. Действуя методом исключения, она остановила свой выбор на женщине лет пятидесяти, склонившейся над большим ин-фолио. Одета та была скромно, в одноцветный пуловер и вышедшие из моды джинсы. Длинные седеющие волосы были собраны в наспех скрученный шиньон. По всей вероятности, элегантность не являлась ее главной заботой, когда она приходила работать в Национальную библиотеку.

Сосредоточенная на книге, исследовательница не услышала, как подошла Валентина. Остановившись у стола, последняя сдержанно кашлянула. Женщина наконец подняла голову, положила лупу на стол рядом с брошюрой и повернула к Валентине строгое, изборожденное выразительными морщинами лицо.

— Да?

— Мадам Вайан?

Женщина ответила едва заметным кивком, который Валентина расценила как подтверждение. Она указала на свободный стул.

— Могу я вас отвлечь на секунду?

— Разумеется. Я и сама собиралась сделать паузу.

Валентина присела на пустой стул.

— Спасибо. Меня зовут Валентина Сави.

Элен Вайан смерила ее пристальным взглядом. Валентина так и не смогла понять, провела ли она параллель со скандалом, разразившемся в Лувре. Лицо исследовательницы тем не менее не выдавало никаких особенных эмоций.

— Ваша секретарша сказала мне, что вы будете здесь, — пояснила Валентина.

— Преподаватели университета — люди привычки. Будь они оригинальными, занимались бы другим делом.

Элен Вайан издала короткий сухой смешок, неестественно громко прозвучавший в почти пустом зале, и, тотчас же обернувшись, бросила обеспокоенный взгляд на смотрителя, сидевшего за центральным столом. К ее великому облегчению, тот даже не оторвался от своей газеты.

— Чем могу служить? — спросила исследовательница.

— Мне нужна ваша помощь для дешифрирования опознавательных знаков одной рукописи, — произнесла Валентина.

— Почему вы не договорились о встрече с моей секретаршей? Я не люблю производить осмотр на скорую руку. Как правило, качественная работа занимает пару-тройку дней.

— Понимаю. Я бы обязательно условилась о встрече, если бы имела время, но дело срочное. Рукопись, которую я хотела бы представить вам на рассмотрение, несколько необычная.

Исследовательница вздохнула.

— Что ж, давайте посмотрим… Вам повезло, что я не отношусь к формалистам. Она у вас с собой?

Валентина адресовала ей полный признательности взгляд и, открыв сумочку, вынула сложенную вдвое фотографию внутренней стороны обложки Кодекса.

— Если здесь и имелись экслибрисы, они были отклеены, и все знаки происхождения или принадлежности вымараны или удалены химически, однако я сумела восстановить два из них, изменив параметры снимка. Тем не менее печати получились не очень разборчивыми, и результат оказался весьма посредственным. Как думаете, сможете их идентифицировать?

— Не так-то просто дать заключение, когда имеешь дело с репродукцией, поэтому, по возможности, я стараюсь работать с подлинной основой. Но давайте хоть посмотрю. Возможно, мне удастся выделить какие-то интересные элементы.

Валентина развернула фотографию и протянула ей. Элен Вайан отодвинула в сторону инкунабулу, которую изучала до того, как ее потревожили. Она положила снимок перед собой и молча рассматривала его несколько минут через лупу.

Когда она подняла голову, черты ее лица стали более резкими.

— Могу я поинтересоваться, где вы это взяли?

— Сожалею, но это конфиденциальная информация. У владельца рукописи в последнее время были некоторые неприятности, поэтому я не могу открыть вам его имя.

Исследовательница вернула ей фотографию.

— В таком случае ничего не могу для вас сделать, мадемуазель Сави.

— Но вы ведь идентифицировали эти знаки, не так ли?

— Это и есть та причина, по которой я не могу предоставить вам свою помощь.

— Скажите хотя бы, почему вы отказываетесь мне помочь… — взмолилась Валентина.

Исследовательница не могла решиться несколько долгих секунд, на протяжении которых Валентина не сводила с нее глаз.

— Один человек уже показывал мне эти печати, — произнесла наконец Элен Вайан. — Это было примерно полгода назад, и тогда они еще не были стерты. Насчет этого я уверена. Я без труда их идентифицировала и смогла отследить перемещение данной книги, по крайней мере, частично. Должна сказать: то, что я обнаружила, мне совсем не понравилось.

— Зачем вы говорите мне это?

— Знаете, то, что я делаю, по сути, обычная работа сыщика. Я занимаюсь тем, что отслеживаю перемещения той или иной книги от ее рождения до момента, когда ее доверили мне. Я нахожу ее различных владельцев, восстанавливаю ее родословную и копаюсь в архивах, чтобы заполнить возможные «дыры». Средневековые кодексы вроде вашего зачастую доходят до нас окольными путями, и во многом именно по этой причине они и выживают.

Она указала пальцем на фотографию.

— Ваша рукопись — случай исключительный. Для одной книги она прожила слишком много жизней. В моей профессии это никогда не является добрым знаком.

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы когда-нибудь слышали про «Codex Sinaiticus»? — спросила Элен Вайан.

Валентина покачала головой.

— «Codex Sinaiticus» был составлен примерно в 330-м году от Рождества Христова. То была одна из пятидесяти копий, снятых со Священного Писания по приказу императора Константина вскоре после его обращения в христианство. Большая часть рукописи находится сегодня в Британском музее. Остаток разделен между синайским монастырем Святой Екатерины, где его нашли, Лейпцигским университетом и Национальной библиотекой России. Я рассказываю вам об этом потому, что первооткрыватель этого Кодекса, Константин Тишендорф, тесно связан с вашей рукописью.

В кармане Валентины завибрировал телефон. Заметно раздраженная этим вмешательством, Элен Вайан сделала паузу в своем рассказе.

Валентина вытащила сотовый. На экране отобразился номер Вермеера. Она перевела вызов на голосовую почту, выключила аппарат и опустила в карман куртки.

— Извините… — сказала она. — Я вас слушаю.

Ученая машинально вернула на место выскользнувшую из шиньона прядь волос.

— Обнаружив «Sinaiticus» в монастыре Святой Екатерины, на горе Синай, Тишендорф позаимствовал его у монахов для исследования, пообещав вскоре возвратить. В действительности же он отослал Кодекс царю Александру II в обмен на дворянский титул и девять тысяч рублей, по тем временам — целое состояние. В посылке находился также и отдельный листок. Эта относившаяся к какой-то другой рукописи страница была украшена весьма посредственной фактуры миниатюрой. По словам Тишендорфа, этот листок пергамента представлял такую же, если не большую ценность, как весь «Sinaiticus».

— Это ведь была начальная страница моего Кодекса, не так ли?

— Я убеждена в этом, — сказала Элен Вайан. — Вот, посмотрите.

Она взяла фотографию за уголок и указала Валентине на полинявшее пятно размером с квадратный сантиметр, находившееся на верхней части стороны обложки. При внимательном рассмотрении в нем можно было признать прописную литеру «М», помещенную в некий яйцеобразный картуш.

— Такие отметки ставили в Метохионской библиотеке, размещавшейся в константинопольском монастыре Гроба Господня, — пояснила исследовательница. — В 1846-м, спустя два года после открытия «Sinaiticus», Тишендорф опубликовал книгу, названную «Путешествие на Восток». Небольшой ее отрывок посвящен его визиту в Метохион. Подробностей Тишендорф не приводит, но я уверена, что он видел эту рукопись и понял, что речь идет о неком палимпсесте. Ему не удалось вынести рукопись из библиотеки, как ранее, на Синае, «Sinaiticus», но он вырвал из нее первую страницу — в качестве доказательства. Вероятно, он предполагал вернуть в монастырь позднее и забрать весь Кодекс, но его переговоры с царем успехом не увенчались, а сам Тишендорф умер, так и не получив возможности вернуться в Константинополь.

— А что стало с рукописью?

— В конце девятнадцатого века она все еще находилась в Метохионе. В 1899-м году некто Керамеус обнародовал каталог библиотеки. В пояснительной записке, посвященной вашему Кодексу, говорится об отсутствии начальной страницы и наличии серьезных повреждений. Но это еще не все. Через несколько месяцев после данной ревизии, Керамеус заметил, что Кодекс исчез. Следующие лет десять о нем ничего не было слышно. Нашелся он случайно, в 1906-м году, в одной из антикварных лавок Иерусалима, и был возвращен в Метохион. Тут-то им и заинтересовался известный датский ученый, Йохан Людвиг Хайберг. В обозрении под названием «Гермес» вышла его статья, в которой он подтверждал теорию Тишендорфа относительно палимпсеста. В то же время Хайберг обнаружил старую легенду, которая веками передавалась в Метохионе из поколения в поколение. Именно из его очерка и родились все эти слухи.

— Что за слухи?

— Да весь этот вздор насчет Вазалиса. Только не говорите, что вы не в курсе. Полагаю, владелец рукописи обратился к реставратору именно потому, что рассчитывает найти Вазалиса…

Исследовательница резко умолкла и обернулась. Позади них, опустив руки на поручень наполненной книгами металлической тележки, стоял кладовщик. Взяв том, лежавший на верху стопки, он протянул его ученой.

— Книга, которую вы заказывали. Извините за задержку.

— Ах, да, спасибо. Я про нее совершенно забыла.

— Больше ничего не нужно?

Повернувшись к Валентине, кладовщик адресовал ей обворожительную улыбку, на которую та предпочла не отвечать. Тем не менее она заметила отвратительное зеленоватое пятно, которое украшало его скулу.

Взгляд молодого человека соскользнул на фотографию, которую Валентина по-прежнему держала в руке, и надолго на ней задержался.

— Могу я оставить у себя эту книгу на весь день? — спросила у него Элен Вайан.

— До закрытия, то есть до двадцати ноль-ноль. Я отложу ее на завтра, если не успеете закончить вашу работу сегодня.

— Большое спасибо.

— Не за что.

— Тогда до вечера.

Кладовщик кивнул и, толкая перед собой тележку, неспешно удалился.

— Но как эта книга покинула Метохион? — спросила Валентина, убедившись, что молодой человек их больше не слышит.

— В конце Первой мировой войны, когда в том регионе обосновались турки, греческие власти тайно перевезли библиотеку монастыря в Афины. Но несколько ящиков так и не доехали до места назначения. Так что сейчас тома с отметкой Метохиона можно обнаружить в самых разных местах, например, в Кливлендском музее искусства, Национальной библиотеке Франции и Дьюкском университете. Греки в те годы молчали, потому что нуждались в политической поддержке Франции и Соединенных Штатов для нейтрализации турецкой угрозы. Ваша рукопись входила в число утраченных книг, но обнаружилась гораздо позже прочих.

Она постучала указательным пальцем по второй отметке, сделанной синими чернилами и еще менее отчетливой, чем знак Метохиона.

— Здесь стояла подпись Шарля Жервекса. Это французский военнослужащий, который в годы Первой мировой войны служил в Греции, а затем, в начале двадцатых, сразу после подписания Версальского договора, был переведен в Турцию. Он выступал посредником в продаже украденных из Метохиона книг и Кодекс сохранил для себя, вероятно, потому что слышал эти разговоры про палимпсест. В начале пятидесятых он пытался его продать, чтобы решить свои финансовые проблемы, но был не слишком удачлив: ни одно из частных лиц и учреждений, которым предлагалась рукопись, не согласилось ее приобрести, так как все опасались, что Греция потребует реституции, поэтому Кодекс остался в семье Жервекс. Отследить историю рукописи меня попросила внучка Шарля Жервекса. С раннего детства она слышала, как дед твердил о палимпсесте Вазалиса, и хотела знать, не бредил ли он.

— И что вы ей сказали?

— Что мне не удалось узнать, как Кодекс попал в Константинополь, вследствие чего ничто не позволяет связать его с Вазалисом. Кроме того, я объяснила ей, что клеймо Метохиона делает любую продажу весьма затруднительной, а то и вовсе невозможной.

— Без этих опознавательных знаков все становилось таким простым… — подвела итог Валентина.

— Именно. Я и предположить не могла, что она совершит такую гнусность… Удалить отметки… Это просто недопустимо.

— А что стало с отдельным листком, который вырвал из книги Тишендорф?

— Не имею ни малейшего представления. Он исчез из императорских коллекций во время русской революции и так больше нигде и не всплыл.

Валентина ненадолго задумалась. Ее терзал еще один, последний, вопрос.

— Вы сохранили отношения с родственницей этого Жервекса?

Исследовательница потянулась за сумочкой и, сунув руку внутрь, вытащила небольшую записную книжку в переплете из красной кожи.

— После того как я передала ей свое заключение эксперта, мы больше не контактировали, но в еженедельнике должны были сохраниться ее координаты.

Она быстро пролистала первые страницы книжки.

— Вот они. Я вам их запишу.

Вырвав из еженедельника листок, она переписала на него имя и адрес внучки Шарля Жервекса, после чего протянула кусочек бумаги Валентине, которая сунула его в задний карман джинсов.

— Спасибо за все эти сведения, — сказала Валентина. — Я вам весьма за них признательна.

— Пожалуйста. Вы действительно полагаете, что эта рукопись стоит всех тех усилий, которые вы предпринимаете для ее идентификации?

Валентина бросила последний взгляд на фотографию внутренней стороны обложки Кодекса, после чего сложила снимок вдвое и опустила в боковой кармашек сумочки.

— В любом случае новый владелец Кодекса в это верит. — Она пожала плечами. — И он платит мне за то, чтобы я верила тоже. Это, конечно, не очень умно, но больше в данный момент мне оттолкнуться не от чего. И потом, если бы я была такой разборчивой, то занималась бы чем-нибудь другим, не так ли?

Выйдя за ворота Национальной библиотеки, Валентина вытащила из кармана сотовый. Прослушала голосовую почту, чтобы узнать, что хотел сказать Вермеер, но голландец отключился, как только она сбросила его вызов.

Валентина решила, что перезвонит Хьюго позже; поспорить с ним она всегда успеет. В данный момент ей было чем заняться. Вместо телефона Вермеера она набрала номер внучки Шарля Жервекса.

После трех гудков записанный на пленку голос сообщил, что ее корреспондентка не в состоянии сейчас ей ответить, и предложил повторить попытку позднее. Оставлять сообщение на автоответчике Валентина не стала. Она посмотрела на адрес, который написала Элен Вайан на вырванном из записной книжки листе. Мари Жервекс жила в соседнем, двенадцатом, районе. Валентина знала этот квартал. От Национальной библиотеки до него было не более двадцати минут ходьбы.

Прекрасно осознавая, что ее упорство граничит с манией, она решила отправиться туда немедленно. Надежды на то, что бывшая владелица Кодекса окажется дома, было мало, но Валентина не хотела потом ни о чем сожалеть. В конце концов, Штерн так и не позвонил, чтобы сообщить ей об увольнении, следовательно, до получения уведомления, она все еще работает на Фонд. Даже если осталось лишь несколько часов, она должна сделать все, чтобы приблизиться к правде. Должна, прежде всего, для себя, но также и для тех, чьи пути с рукописью пересекались, и кто верил в ее исключительный характер. Эта вера в человеческий интеллект заслуживала уважения.

Уступая ребяческому порыву, Валентина отключила сотовый, как будто это могло отсрочить ее увольнение, прошла еще несколько метров, затем остановилась и закрыла глаза.

Обратив лицо к небу, она позволила солнечным лучам поласкать щеки и лоб. Эта прогулка к жилищу Мари Жервекс, вероятно, станет последним, что она сделает для «Фонда Штерна». Потом их с манускриптом пути окончательно разойдутся, и она вернется к работе в своей мастерской, не имея другой перспективы, как день за днем впадать во все большую и большую фрустрацию. Лучше об этом не думать.

Она открыла глаза и обозрела величественную панораму, которая открывалась внизу, под эспланадой Библиотеки. Мари Жервекс жила возле Лионского вокзала, рядом с железнодорожными путями. До ее дома, вероятно, находившегося за первым или вторым рядом строений, было всего несколько сотен метров. Достаточно пересечь Сену и пойти по прямой.

Валентина не знала, что ждет ее там, как не знала и того, что именно надеется найти. Одна мысль, тем не менее, засела прочно: на этот раз она не позволит обстоятельствам вершить ее будущее. Даже если это ни к чему и не приведет, она не желает упускать свой шанс. Это лучше, чем ждать и терпеть.

Глубоко вздохнув, она решительно зашагала к реке.

24

— Попался, негодяй… — прошептал Фарг.

Он перевел взгляд с небольшой фотографии, застывшей на экране компьютера, на снимок мужчины, попавшего в объектив камеры наблюдения. Сомнений быть не могло: это был один и тот же человек.

Тот факт, что Жозеф Фарг отказывался — по этическим соображениям — пользоваться компьютером, отнюдь не означал, что он никогда не имел с ним дела. Когда на столе Фарга установили ЭВМ, администрация обязала его пройти курс информатики и вычислительной техники. Фарг, чисто из принципа, поворчал немного, но так как неповиновение начальству в его правила не входило, приказанию подчинился.

До сих пор ему не представлялся случай порадоваться собственной покорности, теперь же Фарг мысленно похвалил себя за проявленное тогда послушание.

На имя Саймона Миллера поисковики Интернета выдали двенадцать страниц ссылок. Уточнив запрос, Фарг быстро обнаружил нужного человека.

Он оказался англичанином, торговцем книгами, проживавшим в Лондоне и специализировавшимся на сделках самого высокого уровня. На главной странице сайта Миллера имелась его фотография. Блондин, голубые глаза, немногим за сорок, внешность пресыщенного аристократа. Все исходные данные совпадали.

Собранные сведения были интересными, но не достаточными для такого педанта, как Жозеф Фарг. Открыв металлический ящичек, на котором черным фломастером была выведена прописная литера «М», он приступил к просмотру карточек.

Память не подвела: на пяти из них значилось имя Миллера.

За последние четыре месяца англичанин побывал в Центре исследований трижды. В первый свой визит он пожелал ознакомиться с «Theatrum» и «Institutiones in Lingua Graecam». Затем заказал Шаррона, а последний свой приезд, случившийся всего двумя неделями ранее, посвятил «Эпиграммам» Баухюйза и первому изданию «Письма о слепых» Дидро, которое Фарг, по счастливой случайности, всего за пару дней до самоубийства Альбера Када одолжил для одной выставки. Останься «Письмо» в Центре, оно, вероятнее всего, тоже исчезло бы с полок хранилища.

Саймон Миллер оказался добросовестным торговцем. Он лично приезжал проверять состояние интересовавших его книг. Одному лишь Богу известно, как ему удалось убедить Када вынести их из Центра исследований. Судя по всему, благодаря деньгам. Обычно к ним все и сводится.

Прежде чем пойти и поделиться своими открытиями с деканом, Фарг решил произвести последнюю проверку. Он хотел иметь полную уверенность в том, что от его внимания не ускользало ничего важного. До прибытия коллег оставалось полчаса, еще через четверть часа начнут приходить студенты. Нужно спешить, не то его будут отвлекать каждые полминуты.

Он потянулся за стопкой карточек Альбера Када. Заявка на «Theatrum» лежала сверху. Он поместил ее на стол, перед собой, и, выбрав наугад с десяток других, разложил их рядом.

На то, чтобы осознать очевидное, ушла добрая минута.

Когда он обнаружил пропажу книг, то остановился на имени, указанном в карточке, но даже не подумал сравнить почерк с тем, которым были заполнены другие. Однако же само начертание букв в них было совершенно различным. Почерк профессора — правильный, прямой, но нервический. У того, кто украл «Theatrum», менее твердый, почти дрожащий, с характерным для левши наклоном букв в обратную сторону.

Что до Альбера Када, то старик писал как стопроцентный правша. Следовательно, профессор никогда не подавал заявки на «Theatrum» — вор выдал себя за него. Указывая на карточке чужое имя, он почти ничем не рисковал. Единственным, на что обращали внимание служащие, чтобы узнать, действительно ли человек имеет право работать с хранящимися в Центре материалами, был статус просителя, тогда как его имя никого не интересовало, поскольку, теоретически, книги не могли покинуть помещение.

Вероятно, тот, кто узурпировал личность Альбера Када, хотел принять дополнительную меру предосторожности на тот случай, если бы не удалось выкрасть карточку. В этом случае, когда пропажа обнаружилась бы, подозрение пало на Када, а не на него.

Чтобы подобный план сработал, требовалось, однако, одно важное условие: вор должен был обладать тем же статусом, что и Альбер Када. То есть быть преподавателем или, по крайней мере, работником университета.

Теперь Фарг знал достаточно для того, чтобы предупредить вышестоящее начальство. Схватив заявку на «Theatrum» и те из карточек, которые были заполнены Миллером, он запер за собой дверь Центра и бросился к лестнице.

Не успела его нога коснуться первой ступеньки, как он почувствовал сильный толчок в спину. Нога подверглась, и он потерял равновесие. Фарг попытался ухватиться за поручень, но падение было столь стремительным, что рука лишь скользнула по перилам, и он кубарем полетел вниз.

Ударившись бедром о ступеньку, Фарг отчетливо ощутил, как сломанная кость разорвала плоть, а затем и пробила кожу. Ни закричать, ни даже почувствовать боль в ноге он не успел и, не сумев затормозить падение, докатился до самого низа. В тот момент, когда он с глухим шумом приземлился на лестничную площадку, адская боль поднялась уже в области затылка.

Фарг не потерял сознания и первым делом попытался проверить, не сломал ли позвоночник. Даже малейший поворот головы причинил невыносимые страдания, но ему удалось пошевелить пальцами и невредимой ногой. Вероятно, получил смещение, может, даже и трещину одного из позвонков, но мозг не поврежден, решил Фарг. Повезло.

Вскоре начнут приходить его коллеги, они помогут. Нужно успокоиться, попытаться не шевелиться, чтобы не вызывать боль в сломанной ноге, и ждать. Кричать, призывая на помощь, бесполезно — Центр находится в отдаленном крыле Сорбонны.

Он услышал, как где-то вверху скрипнула ступенька.

— Всегда нужно быть крайне внимательным, когда спускаешься по лестнице, мсье Фарг. Разве ваша дорогая матушка вас этому не учила?

Ценой неимоверных усилий Жозеф Фарг сумел приподнять голову на несколько сантиметров, но увидел лишь туфли того, кто к нему обратился. Этого было достаточно: он узнал голос.

— Вы… толкнули меня… — прошептал он.

— Конечно же, нет, — возразил голос. — Вы слишком спешили, оступились на лестнице и неудачно упали. По крайней мере, именно так решит начальство.

— Шея… болит… Помогите… прошу… вас…

— Разумеется.

Человек сошел вниз и опустился на колени. Просунув руку под голову Фарга, он ощупал затылок.

— Где больно?… Здесь?

Фарг прикрыл глаза в знак согласия.

Человек отнял руку и собрал рассыпавшиеся вокруг Фарга карточки.

— Какая удача, что мне позвонил Моро, — продолжил он, поднимаясь на ноги. — Ваше поведение его крайне встревожило. Он объяснил мне, чего вы от него хотели. Когда вы выскочили из комнаты охраны и умчались прочь, он решил, что вы тронулись. Следует признать, что с вашей репутацией…

— Но… — пробормотал Фарг.

— Я тотчас же понял, что должен действовать незамедлительно. Стоит вам опознать Миллера, как вы поймете и то, что кражу совершил отнюдь не Када. А так как я не позаботился изменить почерк на карточке, то в конце концов вы выйдете и на меня. Излишняя самоуверенность всегда приводит к тому, что люди начинают совершать ошибки… Я и представить себе не мог, что этот идиот выбросится в окно. Его самоубийство спутало мне все карты… А тут еще вы с вашим глупым упорством.

— Вы…

Фарг перевел дух. Каждое слово отдавалось на его лице гримасой боли.

— Украли… книги… — закончил он.

— Конечно, я украл эти ваши чертовы книжки. Ваши меры безопасности столь нелепы, что я не смог устоять перед искушением. Через несколько дней они улетят в Москву, к одному русскому коллекционеру, а я стану богаче примерно на двадцать миллионов евро.

— А… картонка? Что было… в ней?

— Если я открою вам это, то буду вынужден вас убить.

Он поставил подошву туфли на щеку Фарга, резко надавил, и уже надтреснутый позвонок со зловещим хрустом сломался.

— Ах, я и забыл… Вы же погибли в результате падения. Какой мне интерес делиться с вами своими небольшими секретами?

25

Рядом с домом, в котором проживала Мари Жервекс, проходила железная дорога. Когда-то отведенный для рабочего люда, квартал этот, как и всю столицу, постепенно наводняли представители более зажиточных социальных категорий. Где-то подобный переход шел быстрыми темпами, где-то помедленнее, но претворялся в жизнь повсюду, со всем набором неизбежных последствий, вроде увеличения арендной платы и выселения на периферию наиболее уязвимых слоев населения. Сторонники такой эволюции говорили о неизбежном феномене общественной гомогенизации, противники громко возмущались и требовали срочных мер по замедлению роста цен в Париже и возвращению той неоднородности, в которой еще десять лет назад и заключалась привлекательность города.

Пройти к дому можно было через неопределенного — нечто среднее между синим и хаки — цвета ворота. Из-под облупившейся во многих местах краски проглядывало голое дерево. Легонько толкнув встроенную в ворота калитку, вы попадали во внутренний дворик, где царила полная разруха и запустение: в глубине его стоял ржавый автомобильный кузов, старая мостовая зияла огромными дырами, вокруг переполненных мусорных баков валялись мешки с отбросами. Социальная трансформация квартала сюда еще пока не добралась, но уже в ближайшие месяцы, вне всякого сомнения, этой улочкой должны были заинтересоваться подрядчики, что предвещало резкий взлет стоимости квадратного метра.

Валентина остановилась перед вставленной в рамку дощечкой со списком обитателей дома: как и все вокруг, целостной картины именные ярлычки собой не являли. Некоторые и вовсе были заменены обычными полосками бумаги с написанным от руки именем и закреплены скотчем. Квартира Мари Жервекс находилась на шестом этаже, с лицевой стороны здания.

Не обнаружив даже намека на лифт, Валентина вынуждена была предпринять подъем по затоптанной, грязной лестнице.

На площадке оказалось три квартиры. Рядом с одной из дверей, прямо над звонком, Валентина обнаружила старую медную пластину с фамилией «Жервекс». Она позвонила и замерла в ожидании.

По ту сторону двери скрипнул паркет, на какой-то миг дверной глазок залило светом.

— Что вам нужно? — спросил из-за двери женский голос.

— Мадам Жервекс? Меня зовут Валентина Сави. Я бы хотела переговорить с вами по поводу рукописи, которую вы продали Элиасу Штерну.

— Вы ошибаетесь. Я ничего никому не продавала.

Заслонка глазка тут же закрылась. Вновь послышался скрип, затихавший по мере того, как Мари Жервекс удалялась от двери.

Валентина позвонила вновь и оставила палец на кнопке, вызывая невыносимый шум внутри квартиры. Несколько секунд пытки убедили хозяйку вернуться.

На сей раз она приоткрыла дверь и выглянула в щелку.

— Что, черт возьми, вы творите! Немедленно прекратите это безобразие!

Валентина отняла палец от звонка. Подобного рода методы ей были не свойственны. Ей было немного неловко из-за того, что действовать приходится таким образом, но время поджимало — тут уж не до дипломатии.

Ей стало еще более неловко, когда она увидела хозяйку квартиры, напоминавшую испуганного воробышка. Мари Жервекс, по прикидкам Валентины, не исполнилось еще и пятидесяти, но выглядела она на все шестьдесят пять. Худая, как щепка, в широком платье в цветочек, которое и так, казалось, было скроено для девочки-подростка. Слишком суровая для столь хрупкого создания жизнь отразилась и на ее лице — оно вытянулось, а большие темные круги подчеркивали выступающие скулы. Она никак не походила на искусного манипулятора, способного вывести опознавательные знаки Кодекса, каковым еще минуту назад представляла ее Валентина.

— Мне нужно только поговорить с вами, — настойчиво произнесла реставратор. — Я работаю на Фонд Штерна. И я не отниму у вас много времени.

Не зная как быть, Мари Жервекс смерила ее долгим взглядом. Позади нее Валентина заметила длинный коридор, за ним — заставленную картонными коробками комнату. В углу, укрытый чехлом из прозрачного пластика, высился диван.

Мари Жервекс сама подтвердила догадку Валентины.

— Готовлюсь к переезду. Даже ступить некуда.

— Может быть, побеседуем тогда снаружи… — предложила Валентина. — Я видела какой-то бар на углу улицы.

Пожав плечами, Мари Жервекс сняла с висевшей у двери вешалки шерстяной жилет.

— Почему нет? Мне полезно будет немного проветриться. Я с этими картонками уже неделю мучаюсь.

Она закрыла дверь на ключ и направилась к лестнице. Во время спуска женщины не обменялись ни словом. Мари Жервекс было явно не по себе. Каждые три или четыре ступени она оглядывалась и бросала на Валентину взволнованный взгляд.

— Вы действительно работаете на Штерна? — спросила она, выйдя во дворик.

Валентина кивнула, но не сочла нужным распространяться о ситуации. Чем меньше Мари Жервекс будет известно, тем охотнее она станет отвечать на ее вопросы.

— Я пыталась дозвониться до вас, чтобы сообщить о своем приходе, — сказала она, — но вы не ответили.

— Вчера вечером у нас с мсье Штерном состоялся телефонный разговор, и он предупредил меня, что произошла утечка насчет книги и, возможно, кто-нибудь попытается заставить меня передумать. Он посоветовал мне не отвечать на звонки и не открывать никому дверь.

— Тем не менее вы открыли… — улыбнулась Валентина.

Казалось, Мари Жервекс немного успокоилась. Ее исхудавшее лицо оживилось, в чертах проступила природная твердость.

— Мсье Штерн говорил, что свяжется с вами, — солгала Валентина. — Он всегда беспокоится о людях, с которыми имеет дело.

— Да, он очень предупредителен.

Мари Жервекс первой вышла на улицу, и женщины рука об руку зашагали по тротуару в направлении бара.

— Значит, переезжаете? — спросила Валентина.

Мари Жервекс кивнула своей маленькой головкой птенчика.

— Наконец-то у меня появилась возможность покинуть этот проклятый квартал. Скучать по нему не буду, это уж точно.

— Где собираетесь поселиться?

Мари Жервекс уклонилась от ответа, неопределенно пожав плечами.

— Двадцать лет я ждала этого часа, — продолжала она. — И все благодаря какой-то старой книжке! Можете себе представить?

— Ваш дед обладал тонким нюхом.

— Он знал, что это ценная рукопись. Часто мне повторял это.

— Он говорил, почему так в этом уверен?

— Рассказывал одну старую легенду про какого-то монаха или что-то в этом роде. Я всегда полагала, что он несет ерунду. В конце, когда его отправили в дом престарелых, он в самом деле был уже не в своем уме. Тем не менее я отнесла рукопись на экспертизу. Конечно, это стоило мне денег, но, можно сказать, затраты окупились с лихвой!

— Вы обращались к Элен Вайан, я знаю. Сегодня утром, прямо перед приходом к вам, я с ней разговаривала.

Услышав имя исследовательницы, Мари Жервекс остановилась, как вкопанная, и впилась в Валентину пристальным взглядом.

— Так вы знаете про эти знаки?

— Да, мне известно, что вы попросили их удалить.

Охваченная смятением, Мари Жервекс задрожала с ног до головы и нервно вцепилась в рукав жилета.

— Вы хотите аннулировать сделку, так ведь?

Валентина поспешила ее успокоить.

— Нет, я здесь не для этого. Мсье Штерн желает сохранить рукопись, даже несмотря на то, что вы солгали.

— Зачем же вы тогда пришли?

— Мне известно, что вам поступало предложение и от другого покупателя. Мне нужно знать, кто он.

— Разве мсье Штерн вам не говорил?

Валентина уже хотела сочинить новую ложь, но передумала. Ее переполняло чувство жалости к этой женщине. Казалось, Мари Жервекс может в любой момент разбиться, как выскользнувший из рук и разлетевшийся на десятки осколков стакан.

— Послушайте, — ответила Валентина, — давайте присядем, и я вам все объясню. Вам следует знать кое-что об этой рукописи и о мсье Штерне.

Бар находился напротив, на другой стороне улицы. Женщины ступили на пешеходный переход.

Внезапно, громко взревев, из-за угла выскочил грузовик и на всей скорости понесся на них. Валентина едва успела сделать шаг назад.

Ее спутнице не хватило реакции. От чудовищного удара, который пришелся в область талии, Мари Жервекс взмыла в воздух, отскочила, словно мячик, от ветрового стекла и, перелетев через грузовик, с глухим звуком упала на асфальт.

Валентина сначала даже не поняла, что случилось: перед глазами стояли удаляющийся грузовик цвета черный «металлик» да алая лужица, расплывавшаяся из-под неподвижного тела Мари Жервекс.

Последняя лежала в нескольких метрах от нее, посреди улицы. Взгляд Валентины задержался на странной позе пострадавшей. Худосочная в залитом кровью платьице в цветочек, она напоминала куклу, изуродованную и брошенную избалованным, капризным ребенком.

Отчаянный скрежет шин отвлек Валентину от ее мыслей. Грузовик развернулся прямо посреди перекрестка. За продавленным ветровым стеклом промелькнуло лицо водителя, который переключил передачу и резко ударил по газу. Задние колеса грузовика взвизгнули и, разбрасывая частицы жженой резины, бросили тяжелую машину вперед.

Валентина тотчас же поняла его намерения. Она попыталась убежать, но ничего не вышло: посылаемые мозгом приказы как будто не доходили до мышц. Парализованная страхом, она не могла сдвинуться с места. Ноги словно приклеились к асфальту.

Внезапно позади нее, совсем рядом, раздался скрип тормозов. Обернувшись, Валентина увидела скутер, остановившийся в каком-то полуметре от ее туфель.

— Садитесь! — донесся до нее голос водителя, искаженный козырьком защитного шлема.

Валентина даже не шелохнулась.

— Садитесь же, чтоб вас…

Грубое ругательство вырвало ее из шока. Она вдруг ощутила, что тело освободилось от сжавших его тисков, и, словно во сне, запрыгнула на заднее сиденье мотороллера и прижалась к водителю.

Скутер стремительно сорвался с места, устремившись прямо на грузовик. Валентина закрыла глаза и крепко обхватила незнакомца.

26

Хьюго Вермеер ожидал подобного визита, но не так скоро.

Женщина позвонила в дверь бутика уже спустя минуту после открытия. Вермеер только-только поднял металлическую штору витрины и рассчитывал выпить третий за утро эспрессо, который позволил бы вступить в день с относительным оптимизмом. Когда электронный звонок вывел первые ноты «Арии Холода» Перселла в наводящем ужас исполнении Клауса Номи, голландец находился в хранилище, расположенном в задней части магазина. Хранилище служило временным складом для последних приобретений; там он их тщательно осматривал и определял, нуждаются ли они в реставрации. Обычно там же он держал и кофейник с гостинцами, которые помогали ему разогнать неизбежную утреннюю скуку и скоротать время.

Вермееру не очень хотелось расставаться с чашкой горячего кофе и пакетом миндальных кантучини, которые регулярно присылали из одной восхитительной кондитерской Сиены. Он плохо спал ночью, и в столь ранний час небольшая доза кофеина представляла для него прямо-таки жизненную необходимость.

Тем не менее профессиональная добросовестность вынудила голландца поставить чашку рядом с кофейником и неторопливой походкой направиться к входной двери.

Первый же, брошенный с довольно-таки приличного расстояния, взгляд на посетительницу заставил его пойти еще медленнее. Он поморщился от неудовольствия при виде кожаной куртки с меховым воротником и сумочки «Вюиттон», которую украшал кричащий логотип, придуманный Такаши Мураками. Особа, способная выложить возмутительную сумму денег за сумочку столь сильно переоцененного мастера, вряд ли могла оценить величие кресла, изготовленного из массива акажу Эженом Гайяром, или тонкое изящество трельяжа работы Шарля Плюме. И потом, насколько Вермеер мог судить по лицу, наполовину скрытому большими солнцезащитными очками, посетительница была молода — лет тридцать с небольшим, а то и меньше.

Этот критерий тоже играл не в ее пользу. Как гласит один старый принцип, покупательная способность увеличивается с возрастом.

Вермеер был готов заключить пари: она походит по бутику с добрых четверть часа, попросит выдвинуть ящики всех находящихся в магазине комодов, проведет рукой по ширме, покрытой кожей ската, попытается присесть на стул из «Комнаты улиток» Карло Бугатти, а затем удалится, так ничего и не купив.

Женщина, да еще одна, в десять часов утра покупок не делает. Никогда. В лучшем случае она приходит прицениться, в худшем — просто убить время в ожидании визита к маникюрше. Несмотря на естественную склонность Вермеера к женоненавистничеству, то был многократно подтверждавшийся факт.

Настоящие клиенты, те, которые готовы отдать сорок тысяч евро за шкаф из черешневого дерева работы Бернхарда Панкока, приходили с супругами и в наиболее подходящие для этого вида деятельности часы, то есть в обеденное время или ближе к вечеру, после закрытия биржи. У каждого своя роль: жена томным жестом указывала на ту или иную вещицу, муж без возражений платил, чтобы его оставили в покое хотя бы на пару недель, попутно спрашивая себя, куда бы ему запихнуть эту штуковину. Жена желала — муж платил по счету.

Таково главное, незыблемое во все времена правило профессии антиквара: женщины созданы для того, чтобы быть соблазненными, мужчины — чтобы быть обобранными.

Итак, одинокая клиентка в десять часов утра представляла для Хьюго Вермеера прежде всего потерю времени, а главное — невозможность спокойно насладиться сдобренными эспрессо кантучини. Однако же в тот самый миг, когда голландец открыл дверь магазина, презрительная гримаса сменилась безупречной улыбкой профессионала и он приветствовал посетительницу благовоспитанным кивком.

Вместо ответа та опустила руку в сумочку фирмы «Вюиттон» и вытащила пистолет, который тут же приставила ко лбу антиквара.

Ледяное соприкосновение стального кружка с кожей удовольствия не доставило, но голландец не выказал никакого удивления, даже не моргнул. Ему доводилось видеть и не такое. В руке чеченского убийцы, нанятого одним его русским конкурентом, оружие смотрелось гораздо более угрожающе.

Женщина явно знала, что делала. Во всех ее движениях сквозила уверенность, и теперь, когда дуло упиралось в его лоб, у Вермеера не было ни малейшего шанса выбить оружие.

Она заперла за собой входную дверь.

— В глубь комнаты!

Вермеер, пятясь, отступил. Женщина подтолкнула его к небольшому закутку, расположенному за прилавком, и указала на кресло из полированного бука.

— Сядь… — приказала она тоном, не подразумевавшим никаких возражений.

Вермеер подчинился. Свободной рукой она извлекла из сумочки две пары наручников и пристегнула его запястья к подлокотникам. К несчастью, кресло создавалось для персон менее тучных, нежели голландец, поэтому ему с трудом удалось подобрать удобную позу. Состоящая из четырех изогнутых перекладин спинка врезалась в поясницу. Оторвав от сиденья зад, Вермеер придвинулся к краю кресла и максимально выгнул спину, но даже в таком положении испытывал неприятные ощущения при каждом вдохе.

Кресло принадлежало к мебельной серии, которая пользовалась невероятным успехом среди австрийского среднего класса в годы, предшествующие Первой мировой войне. Экземпляр, попавший в руки Вермеера, являлся при всем этом одним из самых первых прототипов, вышедших из мастерских знаменитой фирмы «Якоб и Йозеф Кон». Он был изготовлен по эскизу Йозефа Хофмана для одного венского кабаре, «Фледермауса» [22], именем которого и была названа серия.

Вермеер не знал, что его ожидает, но уже одна мысль о том, что он умрет на историческом кресле — если ему суждено было умереть, — несла утешение. Утешение, конечно, слабое, но он был не в том положении, чтобы капризничать.

И все же Вермеер не слишком верил в перспективу скорой смерти. Женщина не собиралась спускать курок, по крайней мере, сразу. В данный момент он нужен был ей живым. У нее имелись к нему вопросы, иначе она бы уже выстрелила.

Он задержал дыхание и сосредоточился на лице незнакомки, пытаясь понять ее намерения, заглянуть в глаза через солнцезащитные очки, но преодолеть блокировку дымчатых стекол оказалось невозможно. Ему не удалось даже различить цвет ее глаз.

С чеченцами эта проблема отсутствовала: им не нужно было скрывать лицо, так как после их ухода жертва уже никого не могла опознать. В случае провала задания на дне какой-нибудь канавы, с пулей в голове, находили уже их самих. Вермеер лишь чудом ускользнул от одного из них, когда занимался торговлей иконами. Мало кто мог похвастаться тем же. Чтобы не искушать судьбу вновь, голландец предпочел закончить со своей деятельностью в России. Он и предположить не мог, что несколько лет спустя окажется в схожей ситуации.

Распространив в Интернете слух о том, что Штерн откопал где-то «De forma mundi», голландец был готов к тому, что ему придется за это ответить. Цель маневра как раз и заключалась в том, чтобы побудить заинтересованных в Вазалисе людей раскрыться и выйти из тени.

Вермеер знал, что его ждут определенные неприятности, и был к ним готов. По правде сказать, он полагал, что в первую очередь на него обрушится гнев Валентины, но даже представить себе не мог, что ему будет угрожать пистолетом в его же бутике какая-то незнакомка, да еще всего спустя два дня после публикации информации на сайте.

— Могу я узнать, чего вы хотите? — обратился он к молодой женщине раздраженным тоном. — И уберите эту пушку от моей головы! Я прикован к креслу. Что, по-вашему, я могу сделать? Это ведь подлинный «Фледермаус»! Не стану же я выдирать подлокотники, чтобы сбежать!

Последний аргумент, похоже, убедил женщину. Она отвела пистолет от его лба и положила на стол, рядом с кофейником и пакетом кантучини.

— Что вам известно о Вазалисе? — спросила она.

— Только то, что я читал про него в Интернете. Замечательный источник информации. Порой там можно обнаружить действительно интересные вещи, не говоря уж о порно…

Подойдя ближе, женщина резко толкнула кресло ногой.

Вермеер упал навзничь. Голова его с глухим звуком ударилась о пол, и он почувствовал, как где-то на затылке рвется кожа. Одна из перекладин спинки сломалась и вошла на несколько миллиметров в заплывший жиром зад. Из уст голландца вырвался приглушенный стон.

— Повторяю вопрос еще раз, — сказала женщина. — Он же будет и последним. Что вам известно о Вазалисе? Предупреждаю: следующий этап рискует окончательно лишить вас чувства юмора.

Вермеер уже начал сожалеть об убийцах-чеченцах — у тех, по крайней мере, казни проходили аккуратно. Имущество они не трогали.

— Подлинный «Фледермаус!» — простонал он. — Куда его теперь, на свалку?

— Если мне придется взять все вещи, что находятся в вашем бутике, и разбить их одну за другой о вашу голову, я это сделаю. Уж поверьте.

Она сняла и небрежно уронила на пол куртку, а затем опустилась на корточки рядом с Вермеером. На ней была облегающая футболка, под которой проступали четкие очертания бицепсов.

Положив руку на подбородок антиквара, она грубо повернула лицо в сторону, прижав к полу.

— Это мое последнее предупреждение, — промолвила незнакомка, еще сильнее надавив на затылок Вермеера.

Она произнесла эти слова бесцветным, лишенным всяких эмоций голосом. Голосом, леденящим, способным нагнать страх даже на такого пройдоху, как Вермеер, голосом, который вызывает у вас тетанус и от которого вам хочется выблевать всю свою желчь.

Вдавленный в паркет, Вермеер едва мог дышать по причине воткнувшейся в ягодицу планки. Тем не менее он нашел в себе силы пробормотать сквозь зубы:

— Да пошла ты, сука… Больше не скажу ни слова.

— Как это кстати! Я и не желаю больше ничего слышать.

Возразить Вермеер не успел: в шею, прямо под ухом, у основания черепа, вошла игла, и голландец размяк, словно в вены ему впрыснули огромную дозу каннабиса. Разум витал где-то, будто желая вырваться из-под телесной оболочки. Вермеер даже не попытался его удержать, напротив, позволил ему уйти в свободное плавание. Подобные пузырькам воздуха, возникающим и взрывающимся на поверхности озера, нахлынули обрывки старых воспоминаний. Вермеер ощутил странное блаженство, губы расплылись в исступленной улыбке.

Вскоре дали о себе знать побочные эффекты. Все началось с легкого покалывания в ногах, которое поднялось к тазу и постепенно дошло до кончиков пальцев.

Внезапно покалывание превратилось в резкий электрический разряд. Тело сжалось, выгнулось в дугу, так что один из подлокотников кресла с сухим треском сломался.

Вермеер не успел даже всплакнуть по «Фледермаусу». Ослепительная вспышка разорвала мозг, и он потерял сознание.

27

Скутер мчался прямо на грузовик. Но за долю секунды до столкновения отклонился от своей траектории и проскочил между двумя стоявшими у тротуара машинами.

Грузовик резко взял в сторону, дабы опрокинуть мотороллер, но разминулся с его задним крылом на несколько сантиметров и налетел на безжизненное тело Мари Жервекс. Захваченный врасплох маневром скутера, водитель грузовика попытался выровнять колеса, до предела вдавив педаль тормоза, но не смог избежать столкновения с припаркованными вдоль дороги автомобилями. С ужасным грохотом смятого листового железа грузовик задел первую машину и врезался во вторую.

Скутер продолжал нестись по тротуару. На перекрестке он свернул на небольшую улочку с односторонним движением, и почти тут же водителю пришлось выворачивать руль, чтобы не въехать в идущее навстречу такси. В самый последний момент ему удалось уйти в сторону, но заднее колесо мотороллера не выдержало веса двух пассажиров и скутер, потеряв равновесие, опасно накренился. Водитель выпрямил его энергичным усилием и поддал газу.

Несмотря на начавшийся дождь скутер минут десять лавировал в потоке машин на бешеной скорости. За это время он пересек Сену, миновал Ботанический сад и поднялся к площади Данфер-Рошро. У парка Монсури водитель наконец заглушил двигатель, припарковавшись у решетчатой ограды, среди дюжины других таких же скутеров. Он помог Валентине слезть с сиденья, а затем за руку потащил ее в расположенный у парка пивной ресторанчик.

Насквозь промокшие, они рухнули на банкетку. Водитель снял шлем.

— Ничего так поездочка… — сказал он.

Валентина икнула от изумления, узнав смотрителя хранилища, который утром, в Национальной библиотеке, обслуживал Элен Вайан. Придя наконец в себя, она прошептала едва слышно:

— Вы-то что там делали?

— Следил за вами, — небрежно обронил мужчина.

Выглядел он так, словно и не было ни наезда, ни последовавшей за ним сумасшедшей гонки по городу. Его уверенность и спокойствие настолько вывели Валентину из себя, что, не в силах больше выносить эту безучастность, она внезапно влепила своему спасителю звонкую пощечину. Мужчина вскрикнул от удивления.

В едином порыве клиенты и персонал пивной обратили на них свои взоры, но кладовщик знаком показал, что все в порядке. Его пальцы легли на запястье Валентины, на тот случай, если ей вдруг захотелось бы ударить его еще раз.

— Да что с вами? Эти мерзавцы хотели вас раздавить! Я только что спас вам жизнь!

Валентина опустила глаза. Не то чтобы она испытывала вину — пощечина оказалась отличной отдушиной для ее перевозбужденных нервов, и теперь она чувствовала себя гораздо лучше, — нет, ей просто не нравилось терять контроль над своими эмоциями. Ради принципа она напустила на себя смущенный вид и пробормотала несколько извинений, не вложив, впрочем, в них необходимой убедительности.

— Простите. Нервное напряжение… Нужно было дать выход чувствам…

Кладовщик удовлетворился этим ответом. Отпустив запястье молодой женщины, он провел рукой по щеке. Вокруг темной отметины, которая и прежде украшала его скулу, расплылось красное пятно. Он поморщился.

— Поздравляю, у вас чертовски хороший удар с правой. Надеюсь, теперь-то вы уже окончательно успокоились.

Валентина легонько кивнула.

— Кто вы? — спросила она.

— Меня зовут Давид Скотто.

— Я должна вас откуда-то знать?

— Не думаю. До сегодняшнего утра мы никогда не встречались.

— Зачем же тогда вы следуете за мной от самой библиотеки? Вы что, извращенец или кто-то еще в этом роде?

Давид перестал тереть пострадавшую скулу и наградил собеседницу озорной улыбкой.

— И хотел бы, но это не мой случай. Я слышал, как в разговоре с вашей подругой вы упомянули Вазалиса. Меня он тоже интересует. Совпадение было слишком невероятным, и я не мог оставить его без внимания. Мне нужно было переговорить с вами. К тому времени как я освободился, вы уже ушли. Пришлось воспользоваться скутером, но я не очень-то представлял, как к вам подрулить. Потом вы вошли в тот дом, а я остался ждать внизу. Решил подойти к вам, как только вы выйдите. Я и подумать не мог, что вы будете не одна. И тут вылетел этот грузовик…

— Я успела заметить мужчину за ветровым стеклом, когда он разворачивался на перекрестке…

— Я тоже его видел. Не думал, что они начнут действовать так скоро.

Валентина вскрикнула от удивления.

— Так вы с ним знакомы?

— Пересеклись вчера вечером. С ним еще был другой, весьма злобный тип. Водитель грузовика смотрел, как его приятель меня обрабатывает.

Давид указал на ссадины вокруг глаза и пробормотал сквозь зубы:

— Тогда я еще не знал, насколько серьезны их угрозы. Теперь мне это известно. Эти негодяи способны на все.

Перед глазами у Валентины вновь встало перелетающее через грузовик и падающее на асфальт тело Мари Жервекс. Самым страшным, вне всякого сомнения, в этой сцене была тишина, последовавшая за падением. Можно подумать, что жизнь оставила тело женщины еще до того, как оно коснулось земли.

— Ей нужна наша помощь, — с трудом вымолвила Валентина. — Мы должны туда вернуться.

— Даже не думайте об этом. Вы видели, как она ударилась о землю? Она мертва. Никто бы после такого не выжил. Вы ничего не можете для нее сделать.

— Но водитель грузовика? Возможно, еще не поздно его задержать.

Давид беспомощно развел руками.

— Мечтать можно сколько угодно. Должно быть, он давно уже оттуда убрался. Или же притаился в каком-нибудь укромном месте и терпеливо ждет, когда вы сами прибежите к нему, как дурочка.

Ошеломленная его реакцией, Валентина вытаращила глаза, всем своим видом выражая глубочайшее неодобрение.

— Гениально… Забудем все и спокойно вернемся домой. Вы этого хотите? Не можем же мы делать вид, будто ничего и не произошло вовсе! Нужно вернуться и рассказать все полиции.

— Кончайте нести чепуху! Хотите вернуться — что ж, возвращайтесь, но только без меня. Эти типы опасны, на собственной шкуре испытал. Не знаю, как вам, но мне моя жизнь дорога. Включите же наконец мозги, черт побери…

Его прервал официант, подошедший к ним неспешной походкой.

— Что будете? — спросил он с отсутствующим видом.

— Пиво, — ответил Давид.

— А вы, мадам?

— Ничего, спасибо.

Пробурчав что-то себе под нос, официант удалился в направлении стойки, но почти тотчас же вернулся с бокалом пива, который поставил перед Давидом.

— Теплое и выдохшееся… — сообщил последний, как только они с Валентиной вновь остались вдвоем. — Как я и люблю… Если он еще туда плюнул, вообще будет супер.

Он улыбнулся Валентине, но та предпочла воздержаться от каких-либо комментариев по поводу его чувства юмора.

Она окинула его долгим взглядом, словно только что заметила его тонкие черты, искусно растрепанные темные волосы и обворожительную улыбку. Его окружала странная аура, в которой присутствовала и уверенность, и беззащитность. «Эта смесь, вероятно, нравится многим женщинам», — подумала Валентина. Сама она к чересчур самоуверенным мужчинам относилась скорее с прохладцей.

Впрочем, в плане сугубо физическом, определенным шармом этот Давид Скотто все же обладал, даже несмотря на ссадины. Темные отметины даже придавали его слишком гладкому лицу некую мужественность. В иных обстоятельствах она бы, возможно, смотрела на него менее враждебно.

— Я даже не знаю, кто вы… — сказал Давид.

— Меня зовут Валентина Сави. Я реставратор.

— Забавно… Работаете в каком-то музее?

Валентина не испытывала желания рассказывать незнакомому человеку подробности своей жизни. Она остановилась на упрощенной версии действительности.

— В данный момент работаю на один частный фонд.

Во взгляде Давида она прочла немой вопрос.

— Я не имею права сказать вам больше, — продолжала Валентина, подумав о пункте контракта, обязывавшим ее соблюдать конфиденциальность.

В договоре, однако, нигде не говорилось, что она должна рисковать жизнью. Убийство Мари Жервекс изменило правила игры.

Валентина прикусила губу.

— Так и быть… — проговорила она. — Имя Элиас Штерн вам что-нибудь говорит?

— Это тот, что торговец? Он ведь уже умер, разве нет?

— Нет.

Давид, казалось, был разочарован этой новостью.

— Почему вас так интересует Вазалис? — спросила Валентина.

— Пишу по нему докторскую. Нет, не так… писал до начала этой недели.

— Почему же прекратили?

— Моему научному руководителю пришла в голову гениальная мысль выброситься из окна кабинета, а так как у декана я не в слишком большом почете — это еще мягко говоря, — то со дня на день меня из Сорбонны попросят. Потому я и употребил прошедшее время.

Он указал на сумочку Валентины.

— Можно взглянуть на скан, который вы показывали вашей подруге в библиотеке?

— Да, конечно.

Она развернула фотографию внутренней стороны переплета и протянула ему.

— Полагаете, это может иметь какое-то отношение к «De forma mundi»?

— Все больше и больше убеждаюсь в том, что так оно и есть.

— Могу я узнать, откуда она у вас?

— Штерн доверил мне реставрацию этого Кодекса. Он думает, что речь идет о рукописи «De forma mundi», и, похоже, данные опознавательные знаки это доказывают.

Взглянув на рисунок, Давид Скотто иронически ухмыльнулся.

— Я искал эту книгу пять лет и — надо же! — нашел, как только бросил докторскую. Кто бы мог подумать…

Он вернул ей фотографию и о чем-то задумался.

— Водитель грузовика… — нарушила затянувшееся молчание Валентина. — Вчера вечером, по вашим словам, вы его уже видели. Где именно?

Давид поведал ей о своем вчерашнем злоключении. Он быстро дошел до града ударов, но о том, что его вырвало, предпочел умолчать.

Валентина слушала его молча, глядя куда-то вдаль.

Когда Давид упомянул о причине нападения, она вдруг вышла из оцепенения и остановила его властным жестом.

— Подождите-ка… Какую именно миниатюру они попросили вас разыскать?

— В том-то и проблема. Они сами не знали, как она выглядит. Сказали только, что она принадлежала Альберу Када, моему научному руководителю. Если я ее не найду, у меня будут серьезные неприятности. Теперь-то мне ясно, что они не шутили — убьют без раздумий… Но, похоже, вас это не сильно волнует.

Только тут он заметил, что Валентина смотрит на него широко раскрытыми глазами.

— Полагаю, я знаю, о какой миниатюре они говорили, — взволнованно произнесла она. — Если я права, это будет просто-таки невероятная удача.

— После того, что мне довелось пережить за эти последние двое суток, в удачу я больше не верю. Я знаю наверняка лишь одно: мы с вами по уши в дерьме. Начиная с этого момента, все идеи хороши, даже самые бредовые. О чем вы там подумали?

— Кодекс, который мне доверили, не полон. В нем недостает первого листа.

— Хотите сказать, что в руки Када попал фрагмент «De forma mundi»?

— Все не так просто.

— То есть?

— Эта рукопись представляет собой некий палимпсест. Даже если допустить, что под ним скрывается трактат Вазалиса, в том состоянии, в каком он находится, разобрать его все равно не представляется возможным. Если ваш профессор в самом деле нашел начальный лист Кодекса, как я думаю, он, по всей видимости, ничего не смог из него извлечь. Миниатюра появилась на листке после переделки рукописи; трактат к тому времени уже был стерт и перекрыт другим текстом. Чтобы его обнаружить, придется снять один за другим два слоя, сначала — иллюстраций, а затем и чернил. Осуществить это будет не так-то и просто.

Давид допил остаток пива и озадаченно почесал подбородок.

— Не будем пока об этом… Предположим, листок, которого вам не хватает, действительно был у Када. Где он его взял? Вот в чем вопрос.

— Этого я не знаю, — призналась Валентина. — Насколько мне известно, листок исчез в девятнадцатом веке. Некто Тишендорф отослал его в Россию для пополнения императорской коллекции. После Октябрьской революции листок больше не видели.

— Как бы то ни было, Када в последние дни пребывал в крайне возбужденном состоянии. Впрочем, понять его можно: проведя всю жизнь в поиске, он наконец обнаружил доказательство существования «De forma mundi». Но в таком случае у него не было никаких причин выбрасываться из окна.

— Вы уверены, что это было самоубийство?

— Никто в этом не сомневается. Полиция даже не стала открывать дело.

Эйфория Валентины мгновенно улетучилась.

— Тогда я ничего не понимаю, — заключила она мрачно.

Схватив шлем за ремешок, Давид вскочил на ноги.

— Что вы делаете?

— Это заведение мне уже порядком осточертело. Пойдемте-ка отсюда. Самое время нанести небольшой визит вежливости Альберу Када.

28

Укрывшись в нише соседнего строения, Сорель смотрел вслед удалявшемуся скутеру. При желании он бы мог остановить водителя грузовика еще до того, как тот начал действовать, но доверился инстинкту, который советовал не вмешиваться. Мари Жервекс сыграла свою роль безупречно и сделала все то, чего от нее ожидали. Она являлась важной фигурой на шахматной доске, но, к несчастью для себя, перестала таковой быть, и Сорель без сожаления принес ее в жертву. Ей не удастся воспользоваться ни двумястами тысячами евро Фонда, которые официально были ей даны в обмен на Кодекс, ни дополнительной премией, которую она получила — на сей раз конфиденциально — за то, что неукоснительно следовала полученным инструкциям. Теперь, когда она была мертва, Сорель уже предвкушал, как переведет деньги на принадлежавший ему оффшорный счет — терять такую сумму было просто грешно.

Настроение подпортила реставратор. Он бы не сильно расстроился, если бы и она попала под колеса грузовика. Сорель по-прежнему не мог понять, почему Штерн проникся симпатией к этой девушке. Никто не требовал от него доказательств того, что рукопись содержала именно текст Вазалиса, достаточно было лишь изобразить реставрацию. Привлечение к работе Валентины Сави стало ошибкой. Очередной ошибкой.

Если бы только она не остановилась, когда грузовик рванул с места, эта проблема, по крайней мере, была бы урегулирована.

Сорель наблюдал за всей этой сценой глазами практика, анализируя ситуацию и мимоходом отмечая ошибки и погрешности в реализации первоначального плана. Вывод был категоричным: так операции проводить нельзя. Тот факт, что профессионал мог допустить столько промахов, выводил Сореля из себя. Оставаясь внешне безучастным наблюдателем, он в глубине души прямо-таки кипел от гнева.

Водитель грузовика проявил себя полным бездарем, от начала и до конца. Первая ошибка — выбор автомобиля. Чтобы увеличить силу удара, он высказался в пользу старой модели, без всех этих современных наворотов, предназначенных для защиты пешеходов — мягких буферов, деформируемого капота и профилированных фар. Вместе с тем грузовик оказался недостаточно маневренным, вследствие чего так и не смог добраться до скутера, а затем избежать столкновения с припаркованными у тротуара машинами.

Более новая модель, вероятно, дала бы менее зрелищный результат. Не было бы этого буйства крови и переломанных конечностей, но для того, чтобы жертва не выжила, хватило бы и внутренних повреждений. В худшем случае она оказалась бы в больнице и умерла через несколько дней, так и не придя в сознание. Для вида полиция начала бы расследование, но, расценив все как обычный случай водительского лихачества, спустя неделю-другую, к всеобщему удовлетворению, закрыла бы дело.

В этом-то и состоит проблема любителей: желая любой ценой продемонстрировать патрону, что работа выполнена хорошо, они всегда путают эффективность с эффектностью.

Истинная же задача заключается не в том, чтобы устранить цель. Убить может любой. В плане физическом это не представляет никакой особенной сложности. Человеческое тело — конструкция столь шаткая, что в любой момент может обрушиться. Тюрьмы полны людей, которые по чистой случайности узнали, что убийство — занятие простое.

Настоящая трудность — убить наверняка, независимо от внешних факторов. К таким, как Сорель, обращаются не только потому, что они в совершенстве владеют всеми техниками убийства, но и, в частности, потому, что они знают, как вести себя в непредвиденных обстоятельствах. Они никогда не позволяют событиям выбивать себя из колеи. Они анализируют факты, оценивают ситуацию и всегда принимают наилучшее решение.

Водитель грузовика не сумел правильно отреагировать на появление скутера. Этот самонадеянный болван заслуживал того, что с ним случилось.

Сорель подождал, пока скутер исчезнет за углом улицы, и лишь тогда покинул свой наблюдательный пост. С момента смерти Мари Жервекс прошло не более сорока секунд. В воздухе все еще стоял шум удаляющегося мотороллера. От пропитанного кровью асфальта поднимался характерный запах смерти.

Спокойной, почти беспечной походной Сорель направился к грузовику. Тот, кто заметил бы его издали, принял его за обычного зеваку, привлеченного грохотом аварии, в действительности же он контролировал взглядом каждый закоулок. Никто не смог бы нарушить незамеченным его периметр безопасности.

Он продолжал идти и поравнялся с распростертым посреди улицы телом. По крайней мере, первую жертву водителю грузовика и вправду удалось устранить. Со второго захода он даже сумел проехать по ее лицу, так что, если повезет, у ищеек уйдет несколько дней на идентификацию этого кровавого месива. Очко водителю, хотя Сорель сильно сомневался, что тот сделал это специально. Впрочем, в порыве великодушия он готов был приглушить свои сомнения.

Все остальное, однако, этот кретин провалил. Абсолютно все, без исключения. Он даже умудрился удариться о ветровое стекло в тот момент, когда грузовик налетел на припаркованные у обочины автомобили. И, конечно же, он не был пристегнут. Вот баран, надо же быть таким самоуверенным. Даже не позаботился взвесить все риски. Полный профан, как он и думал.

Двигатель грузовика все еще работал. Открыв дверцу со стороны пассажира, Сорель протиснулся в кабину. Водитель обнимал баранку и пребывал в отключке. Ветровое стекло было продавлено в том месте, где с ним встретился лоб незадачливого киллера. Точно по центру этой звездообразной вмятины Сорель обнаружил лоскут окровавленной кожи, к которому прилипли несколько волосинок.

Рука Сореля потянулась к висевшей под пиджаком кобуре. Прижав короткий ствол «Джерико-941», израильского пистолета, по причине небольшого размера получившего прозвище «Бэби Игл» [23], к затылку раненого, он резким жестом вдавил дуло на несколько миллиметров в плоть, дабы удостовериться, что пострадавший не симулирует обморок.

Водитель простонал едва слышно, но не пошевелился. Его голова покоилась на руле. На коврике, под педалями, уже расплылась небольшая лужица крови.

— Любитель хренов… — пробормотал Сорель, спуская курок «Бэби Игл».

Затхлая атмосфера кабины заглушила выстрел. Хрип водителя сменился бульканьем, которое почти тут же стихло. Пару секунд он еще дергался, а потом замер, уставившись остекленевшим взглядом на коробку передач. «Бэби Игл» — хорошее оружие, эффективное и неброское. Израильтяне умеют делать по-настоящему классные пушки.

Затолкнув тело за сиденье, Сорель перелез на водительское место и наскоро вытер попавшие на руль кровь и кусочки мозга, после чего дал задний ход, выведя грузовик на проезжую часть улицы.

Проверил, не возникло ли на горизонте каких свидетелей, и никого не увидел. Именно на это он и надеялся, так как желание убивать уже прошло.

Капля, затем другая, упали на ветровое стекло. Еще немного — и на город обрушится ливень, который удержит соседей дома и уничтожит следы.

Сорель мог быть доволен. Даже силы природы благоприятствовали ему. Удача всегда улыбается педантичным. Пусть Сорель и не полагался на фортуну при исполнении заданий, иметь ее на своей стороне лишним не бывает.

Все складывалось как нельзя лучше. Почувствовав, как поднимается настроение, Сорель решил, что может позволить себе небольшое отклонение от тех правил осторожности, коим всегда следовал столь скрупулезно. С плотоядной улыбкой на устах он вывернул руль на несколько сантиметров, направив грузовик на тело Мари Жервекс и вдавил в пол педаль газа.

Отвратительный звук — что-то похожее на «чмок» — донесся из-под шасси, когда колеса преодолели препятствие, но амортизаторы поглотили силу удара, и грузовик лишь содрогнулся, как если бы столкнулся с неким дорожным дефектом.

Сорель разочарованно вздохнул. По опыту он знал, что будь жертва жива, наслаждение было бы куда более острым. Гораздо лучше, когда жизнь еще теплится в венах тех, кому предстоит умереть.

Для того чтобы убивать, Сорель не нуждался ни в каких катализаторах. Ему нравилось это делать, вот и все. Сколько он себя помнил, это всегда было его любимым занятием.

До чего ж все-таки шаткая конструкция — человеческое тело… Есть в этом некая патетика — верить, что человек создан для того, чтобы быть убитым.

29

Давид припарковал скутер в запрещенном месте, прямо между часовней Сорбонны и входом в Школу Хартий.

— Не боитесь оставлять здесь ваш мотороллер? — спросила Валентина.

Склонившись над скутером, Давид закрепил на заднем колесе запорное устройство.

— Иногда нужно уметь жить опасно. Пойдемте.

Он быстро зашагал к университетским воротам.

— У вас есть с собой какое-нибудь удостоверение?

— Думаю, все еще сохранился старый пропуск в Лувр. Но он просрочен.

— Какая разница? На даты здесь никто не смотрит. Вытаскивайте.

Не останавливаясь, Валентина порылась в своей сумочке и извлекла из нее пластиковую карточку, украшенную ее фотографией трехлетней давности. Она показала документ Давиду.

— Подойдет?

Он кивнул.

— Если возникнут проблемы с охранниками, наградите их улыбкой. Они обожают привлекательных девушек. Из-за этого и выбрали такое занятие. Жаль только, что вы не в мини-юбке.

— Может, хватит?

— Хватит чего?

— Ваших глупых ремарок. Я сейчас не в настроении их выслушивать. Всего за два дня меня поперли с работы и пытались задавить. Не говоря уж о вашей манере вождения. Из-за вашего чертова скутера всю спину ломит. Так что давайте эту тему закроем, хорошо?

Давид хотел ответить в том же тоне, но не успел. Они подошли к воротам Сорбонны. Давид предъявил студенческий, а Валентина показала пропуск Лувра, прикрыв пальцем графу, где указывался срок действия. Слишком занятые воротами, чтобы обращать внимание на пропуска, охранники подали знак проходить, даже не взглянув на документы.

Перед библиотекой стояла машина скорой помощи. Она отъехала, взвыв сиренами, в тот самый момент, когда Давид и Валентина прошли во двор. Они посторонились, пропуская автомобиль, а затем направились к боковому корпусу и по лестнице поднялись на последний этаж.

Давид остановился у безымянной двери.

— Куда вы меня привели? — спросила Валентина.

— Это кабинет Альбера Када.

Молодая женщина не выказала ни малейшего удивления. Она довольствовалась тем, что констатировала очевидное:

— Похоже, он закрыт.

— Уверены? Что-то мне так не кажется.

Уверенным жестом Давид нажал на дверную ручку и одновременно надавил плечом на боковую часть двери, в нескольких сантиметрах от наличника. Сухо щелкнув, язычок выскользнул из паза и скрылся внутри замка.

— Так Када открывал дверь, когда забывал ключи дома, — пояснил Давид. — Тут главное — сноровка. Сами видите, какое здесь все дряхлое; ничего не менялось с девятнадцатого века. Бюджет университета до верхних этажей обычно не доходит, заканчиваясь гораздо раньше.

Он толкнул дверь и вошел.

Валентина замерла на пороге.

— То, что мы собираемся сделать, глупо. Если нас кто-нибудь здесь застанет…

— Есть идея получше? Я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока эти типы придут меня убивать. Хочу найти миниатюру прежде, чем они сами за ней ко мне заявятся. Входите же, и поскорее! В любом случае не можете же вы так и стоять на входе…

Валентина повиновалась. Постаравшись сильно не хлопать, Давид закрыл за ними дверь.

В кабинете после смерти пожилого профессора ничего не трогали. Даже плащ Када находился там, где тот его оставил, — сложенный вдвое, он висел на спинке стула. Разве что кто-то закрыл окно, в которое выбросился наставник Давида.

В комнате царила странная атмосфера. Все в ней выглядело так, словно Альбер Када покинул кабинет пару минут назад — вышел прочитать лекцию или свериться с какой-нибудь книгой в библиотеке. Еще немного — и вы бы поверили, что находитесь в доме какого-то писателя, сохраненном в нетронутом виде после смерти хозяина, в доме, куда некоторые фетишисты-посетители приходят «проникнуться атмосферой». Казалось, время здесь остановилось.

Валентина испытала неприятное ощущение, будто вошла в некий мавзолей. Почувствовав себя неуютно, она поежилась.

— Мрачновато здесь как-то. Можно подумать, что с минуты на минуту он вернется.

— Было бы неплохо. Это решило бы все мои проблемы. Хотите взглянуть на кровавое пятно во дворе, чтобы убедиться в том, что он действительно умер? Отсюда, учитывая то, что мы находимся прямо над ним, его должно быть хорошо видно.

Валентина покачала головой.

— Нет уж, спасибо.

— Тогда не будем терять время даром, — скомандовал Давид. — Принимаемся за работу. Если Када обнаружил недостающий листок вашего Кодекса, то, вероятно, оставил его где-то здесь. Я возьму на себя эту часть комнаты, вы начните с другой стороны, от окна.

Не дожидаясь ответа Валентины, он подошел к металлическому шкафу, в котором его научный руководитель хранил наиболее дорогие сердцу произведения. Тот не только не был заперт, как обычно, но и створки его были приоткрыты.

Эта деталь заинтриговала Давида, так как, пусть находившиеся в шкафу книги и не представляли большой ценности, Када все же был человеком осмотрительным. Он не полагался на железную дверь собственной квартиры, предпочитая хранить редкие книги за оградой Сорбонны. Вечерами, перед тем как покинуть кабинет, он никогда не забывал удостовериться в том, что висячий замок на месте, а дверцы шкафа заперты. Ни за что на свете он бы не отступил от этой привычки. Как и большинство его ритуалов, этот тоже мог показаться смехотворным, поскольку взломать входную дверь кабинета было проще простого. Давид пару раз указывал Када на это, но тот уже прошел возраст, когда меняют привычки. И потом, он ни на секунду не мог представить, что кто-то посмеет осквернить его святую святых. Как ни крути, Сорбонна — не совсем обычное место.

Такая абсолютная вера не объясняла, почему шкаф оказался открытым. Это было совершенно не в духе Альбера Када. Каким же сильным было желание умереть, если он оставил все в таком виде. Суицид, впрочем, тоже противоречил натуре профессора.

Раздвинув створки, Давид тотчас заметил пустое пространство посреди центральной полки, прямо напротив него. Со временем у Када вошло в привычку позволять ему в любое время пользоваться своими книгами, поэтому Давид великолепно знал содержимое шкафа. Пустоту между двумя «гвоздями» коллекции, датированным 1482 годом экземпляром евклидовых «Начал» и шестью томами «Писем» Августина Блаженного, вышедшими в Париже в самом начале восемнадцатого века и переплетенными в сомнительного вкуса зеленоватый сафьян, он наблюдал впервые.

Давид быстро произвел визуальный осмотр полок. Насколько он помнил, все книги находились на месте.

Следовательно, Альбер Када держал здесь неизвестный ему предмет. Щель была слишком узкой для книги, и напротив, небольшая картонка в пару сантиметров толщиной, из тех, в которых хранят листы пергамента, к примеру, поместилась бы в ней без труда.

— Здесь что-то было… — промолвил он, скорее для себя, нежели для Валентины. — Возможно, иллюминированный листок. Впрочем, если он здесь и был, то уже исчез. А на вашей половине? Нашли что-нибудь интересное?

— Ничего особенного. Много пыли и сваленных в кучи старых бумаг. Ему что, не было знакомо выражение «привести в порядок», этому вашему профессору?

— Это еще что! Видели бы вы его квартиру! К счастью, он никогда не был женат. Ни одна женщина не смогла ты терпеть такое ежедневно. Более неорганизованного человека мне встречать не доводилось.

— А вот это, не знаете, что такое?

Валентина постучала указательным пальцем по небольших размеров картонной папке, лежавшей на столе. То был единственный предмет, который, казалось, имел определенное место посреди всего этого беспорядка. Сбоку папки красным фломастером было выведено заглавными буквами: БРАТСТВО СОРБОННЫ.

— Так, ерунда, — ответил Давид, — не обращайте внимания.

Валентина пренебрегла его наказом. Взяв папку в руки, она присела на ближайший стул, стараясь не прислоняться спиной к плащу, который оставил на нем пожилой профессор, прежде чем выброситься в окно.

Сняв резинки, которыми была обтянута папка, она вытащила стопку листов, исписанных нервным почерком Альбера Када, и пробежала глазами несколько страниц.

— Вам что, больше заняться нечем? — вмешался Давид. — Нашли время рыться в старых бумагах! Еще не хватало, чтобы нас здесь кто-нибудь обнаружил!

— Вот так номер! Сами взломали дверь, а теперь меня еще в чем-то и вините!

Тем не менее Валентина вернула листы на прежнее место. Вновь затянув папку резинками, она повторила вслух название, написанное на обрезе.

— Братство Сорбонны. Что это такое?

Давид раздраженно пожал плечами.

— У Альбера Када были свои заморочки. Данная прихоть — из их числа. Все это глупости, если хотите знать мое мнение. Выбросьте это Братство из головы, сейчас есть гораздо более важные вещи.

— Я достаточно большая, чтобы судить об этом самой, разве нет? Так как? Скажете, что это такое?

— Вы что, никогда никого не слушаете?

— Всегда готова выслушать добрый совет, правда, не от каждого. Так как?

В конце концов Давид не устоял перед ее натиском, закрыл металлический шкаф, навесил на него, но не стал запирать замок и подошел к Валентине.

Поведя рукой, он расчистил угол стола, ничуть не заботясь о том, что тем самым лишь увеличивает беспорядок. Кипа бумаг, прежде сохранявших шаткое равновесие, обрушилась на пол.

— Черт! — пробормотал он.

Наклонившись, Давид начал было собирать листы, но, оценив размеры бедствия, отказался от своей идеи. Выпрямившись, он пнул ближайшие копии и присел на край стола, взял ручку и принялся машинально вертеть ее в руке.

Валентина смерила его взглядом.

— Вы уже закончили свое выступление?

Давид положил ручку на стол и, выказывая тем самым свой протест, поднял глаза к небу и, выразив раздражение звуком, напоминающим хрип, пустился в затребованные Валентиной объяснения.

— У старины Када было полно навязчивых идей. Этим Братством Сорбонны он начал бредить еще в незапамятные времена, лет тридцать назад, по меньшей мере. Не знаю, кто вбил ему это в голову. Он просто бредил этим. Стоило ему пуститься в разглагольствования о ней — и его уже невозможно было остановить.

— Это Братство имеет какое-то отношение к Вазалису?

— Да, конечно. В противном случае профессор бы им никогда не заинтересовался. Вазалис всегда был для него единственным источником вдохновения, на все остальное Када было глубоко начхать. Думаю, он назвал это «Братством» из романтического чувства. В действительности, насколько я понял, то был скорее некий клуб тех, кто желал спасти Вазалиса от забвения.

— Я думала, папа римский сделал все, чтобы он исчез навсегда…

— Вот именно. Када рассуждал от противного. Для него это-то и было самым убедительным аргументом: под давлением столь сильной воли любые воспоминания о Вазалисе должны были стереться. Как бы сами собой. А не забыли о нем, по мнению Када, лишь потому, что в Средние века было создано некое движение сопротивления, видевшее своей целью увековечение памяти Вазалиса.

— Полагаю, у Када имелись доказательства этой теории.

Давид саркастически ухмыльнулся.

— В этом-то и проблема. Ни в одном древнем тексте о Вазалисе нет ни слова. Его имя всплыло в небезызвестной статье Хайберга, посвященной метохионской рукописи. Хайберг не сам это все открыл. Он лишь изложил письменно старую легенду, которую монахи передавали устно из поколения в поколение. Они буквально на блюдечке преподнесли ему потрясающую историю: герой, взошедший на костер по несправедливому обвинению, злодей-папа, гениальный трактат, который уже многие века никто в глаза не видел. У Хайберга были все данные для того, чтобы сделать нужный ход, и результат превзошел все ожидания. Именно с его подачи и родился этот миф.

Черты лица его вдруг застыли, словно он осознал нечто важное.

— Постойте-ка… Ваш Кодекс — это ведь и есть метохионская рукопись, не так ли?

Валентина подтвердила его догадку легким кивком.

— Невероятно… Где вы его откопали? Все ведь думали, что он был уничтожен!

— Видимо, все ошибались.

Сделав короткую паузу, она продолжила:

— Я только одного не понимаю: от чего отталкивался Када, развивая свою теорию? Я прочла кучу статей о Вазалисе, и ни в одной не говорилось про это Братство. Над какими источниками он работал?

— Он собрал целую гору текстов, в которых определенные формулировки содержали один и тот же смысл. Честно говоря, эти отрывки столь заумны, что при небольшом обобщении можно обнаружить в них какую угодно мысль. Но вот еще что: Када заметил, что все авторы этих текстов в определенный момент своей жизни прошли через Сорбонну, — одни как студенты, другие — как преподаватели. Отсюда и название, которое он дал их небольшому обществу.

Валентина озадаченно почесала затылок.

— Как-то это слишком красиво.

— Подождите, лучшее я припас на конец. Дайте-ка досье.

Он взял протянутую Валентиной папку, сорвал стягивавшие ее резинки, просмотрел несколько первых страниц и вытащил листок со списком отпечатанных на машинке имен.

— Вот они — идентифицированные Када веселые члены нашего клуба. Ну, а теперь — держитесь! Вот это, я понимаю, круто!

По мере того как Валентина читала список, лицо ее приобретало все более и более изумленное выражение. Наконец она подняла голову и бросила на Давида недоверчивый взгляд.

— Неплохо, да? — сказал тот. — Вийон, Монтень, Эразм, Гизо, Кузен, Озанам… Лучшие из лучших. Сливки вкуса. Теперь вы понимаете, почему Када никогда и нигде даже не обмолвился об этом Братстве? Ему бы никто не поверил. Это слишком грандиозно.

Объяснения Давида произвели на Валентину эффект откровения. Разрозненные детали мозаики начали складываться в единое целое.

Теория Када заслуживала доверия, но Давид Скотто не мог этого знать, так как не видел рисунок, на котором Вазалис был изображен в обществе Данте. Эскиз Боттичелли доказывал, что начиная с пятнадцатого века художники и интеллектуалы уже пытались обессмертить имя Вазалиса. Но этот рисунок мог читаться и как метафора опасностей, которым они подвергали себя, поступая подобным образом. Тот, кто противостоял папскому могуществу, платил высокую цену. Нужно было быть готовым, как Данте, к сошествию в самое сердце Ада.

Валентина уже собиралась сказать об этом, когда голос, шедший откуда-то сзади, ее опередил:

— Вы забываете Данте, молодой человек, что совершенно непростительно для студента вашего уровня. И могу я узнать, что вы здесь делаете?

Давид рывком вскочил на ноги и уставился на входную дверь. Лицо его приняло восковой оттенок. Увидь он привидение — и то побледнел бы меньше.

Человек, стоявший в дверях, был, однако, вполне живым и выглядел весьма разгневанным.

30

Как Хьюго Вермеер ни старался, глаза открыть не удавалось. От качки выворачивало наизнанку. Казалось, он находится на борту корабля, терпящего крушение посреди бушующего моря.

Одно за другим нахлынули воспоминания. Сперва короткими отдельными вспышками, потом вихрящимся потоком.

Началось с нескольких музыкальных нот. Перселл, в ужасающем исполнении Клауса Номи. Педантичность, нейтрализованная иронией. Весь Вермеер в одной простой мелодии.

Ноты долго плавали в голове, а затем стали затихать, словно кто-то мало-помалу понижал их громкость.

Девушка пришла потом, когда наступила абсолютная тишина.

Издалека ее было не разобрать — он видел лишь слабо различимый силуэт. Молодая, миловидная. Очень миловидная, с сумочкой «Вюиттон» и в солнцезащитных очках. Пистолет. Ледяной кружок упершегося в лоб дула. Страх.

Нет, не страх. Не сразу. Позднее — да, но не тогда.

Удивление, вопросы и страх — именно в таком порядке.

Удар затылком о плиточный пол. Боль. Игла, вошедшая в шею. Инъекция. Кайф. Треск сломанного кресла. Снова боль — сильная. Даже мучительная. Наконец, когда все погрузилось во тьму, облегчение.

Постепенно пелена, стоявшая перед глазами, начала рассеиваться. Вот качка, та не исчезала. Она даже усилилась, вероятно, в силу эффекта возмещения. По крайней мере, теперь Вермеер вновь мог воспринимать внешний мир, рассеянный свет которого сумел преодолеть преграду его мертвых век.

Тело пыталось удалить из себя ту химическую смесь, которую впрыснула в него девушка. Вермеер почувствовал: возвращается чувствительность к нервным окончаниям. Тем не менее называть эту новость исключительно хорошей он бы не стал — вместе с чувствительностью вернулась боль в спине, там, куда воткнулась щепка. Боль усилилась до уровня, который он назвал бы значительным. Терпимо, но неприятно. Девчонка неплохо его обработала.

Ей следовало его убить, тем более что такая возможность у нее была. На боль и унижение Вермееру было начхать. Он знал, что это такое, и мог с этим жить. Но вот «Фледермаус» — это совсем другая история. За него она ему заплатит. То было обещание, а Хьюго Вермеер всегда держал данное слово.

Он захрипел от боли и ярости.

— Как вы себя чувствуете, мсье Вермеер?

Голос прозвенел у него в голове, словно вступление гитары пребывавшего на пике формы и под кайфом — что в его случае было одним и тем же — Джимми Хендрикса.

Голос раздался вновь, сверлом врезавшись в глубь мозга.

— Прошу извинить нас за столь грубые манеры. У нас имелись все основания полагать, что вы откажетесь от этого разговора, если мы не докажем серьезность своих намерений.

— Козлы…

Вермеер еле ворочал языком, что не позволяло скрыть так же хорошо, как обычно, голландский акцент.

— Что вы мне вкололи?

— Ничего такого, что могло бы причинить вам вред. Один химический продукт, который можно найти в большинстве правительственных лабораторий. Он уже начал выветриваться. Полностью исчезнет из вашей крови через пару часов. Неприятные ощущения скоро пропадут.

Голос сделался более разборчивым. Он принадлежал пожилому мужчине.

— Но зачем? — только и спросил Вермеер.

— Я вам уже говорил. Мне нужно было задать вам несколько вопросов.

— Кто вы?

— Почему бы вам не попытаться понять это самому, мсье Вермеер? Откройте глаза. Вам ведь это уже по силам, не так ли?

Не питая особых надежд, Вермеер приказал своим векам приподняться. Те вяло подчинились. Ослепляющий свет ударил в глаза, обжигая сетчатку.

— Черт… — простонал Вермеер, прикрывая веки.

Тем не менее он повторил опыт. Боль уменьшилась, а через секунду и вовсе ушла. Сперва расплывчатый, внешний мир постепенно становился все более четким.

Сначала он увидел подголовник, прямо напротив, затем — очертания сиденья. Пальцы скользнули по ногам и коснулись кожи. Автомобиль. Это объясняло качку и ощущение движения.

— Видите меня?

Повернувшись к мужчине, Вермеер кивнул.

— Узнаете?

— Разумеется, мсье Штерн. Я видел ваши старые фотографии. Вы не сильно изменились за пять лет.

— Привилегия старости. Пройдя определенный возраст, вы оказываетесь на финишной прямой к неумолимому закату, где истощение уже не так заметно. Как это ни печально, нас всех ждет подобный исход.

Старик сидел слева от него, на заднем сиденье лимузина, с виду — немецкого. БМВ или «мерседеса», но Вермеер склонялся скорее ко второй марке.

— Ваша помощница здесь?

— Нора? Нет, не нуждаясь больше в ее услугах, я ее отпустил.

— Жаль. Талантливая девушка… Мы бы могли продолжить знакомство в постели.

— Понимаю ваш гнев. У меня не было другого выбора, как послать к вам Нору. Тем не менее ее методы скорее эффектны, нежели действительно опасны. И вы получите компенсацию за «Фледермауса», не беспокойтесь. Кстати, к вашему сведению: он был подделкой. Я лично продал подлинную серию одному американскому коллекционеру незадолго до войны. Сейчас она находится на его вилле, рядом с Вашингтоном. Ваш экземпляр был копией. Впрочем, вы за него получите цену настоящего.

— Словом, жизнь прекрасна, да? Все забываем и начинаем сначала, словно ничего и не случилось?

— Вижу, свою репутацию, мсье Вермеер, вы заслужили по праву. Неуживчивый, скандальный.

Во взгляде Вермеера вспыхнул хищный огонек.

— Вот встречусь вновь с этой вашей Норой — и вы поймете, что я гораздо хуже, нежели моя репутация.

Элиас Штерн напустил на себя вид понимающего дедушки, столкнувшегося с очередной проделкой неугомонного внука.

— Полноте… Что сделано — то сделано. Надеюсь, мы не будем вспоминать об этом вечно.

— Чем вызвано ваше столь сильное желание видеть меня?

— Ваша статья в Интернете оказалась крайне несвоевременной. Я должен задать вам несколько вопросов по этому поводу.

— Кодекс, да? Желаете узнать, откуда мне стало известно, что он у вас?

Штерн покачал головой.

— Отнюдь. Это я уже знаю. Мой вопрос будет таков: почему? Почему вы отреагировали так быстро? Вазалис не имеет ничего общего с вашими обычными занятиями. Он интересен разве что небольшой горстке специалистов. Большинству людей на него наплевать.

— Им не будет наплевать, если Валентине удастся доказать, что в ваших руках оказался текст «De forma mundi».

— Валентина пока что провела лишь предварительный осмотр Кодекса. На данный момент она еще ничего не обнаружила. Я не понимаю вашей спешки, мсье Вермеер. Это на вас не похоже. Вы скорее серьезно относитесь к своей профессии, пусть и бываете иногда неразборчивы в средствах. Вы проверяете информацию, прежде чем раструбить о ней на весь мир, и никогда не публикуете простых предположений.

— Похоже, вы неплохо осведомлены.

— Более того, признаюсь откровенно: я нахожу ваш сайт крайне занимательным. Мало кто способен мутить воду так же талантливо, как вы. Я знаю нескольких человек, которые весьма на вас сердиты. Мы давно уже проявляем к вам интерес и располагаем полнейшим досье на вас.

— Кто это, мы? Ваш чертов Фонд? А почему бы нам не поговорить о нем? Мне тоже есть что у вас спросить на этот счет. Что-то мне подсказывает, что не все в этом Фонде так чисто, как кажется. На данный момент это только предчувствие, но я уверен, что нарою немало интересного, если займусь им как следует. Попытаюсь, к примеру, установить происхождение его бюджета…

Штерн воспринял угрозу Вермеера с абсолютной невозмутимостью и продолжил допрос, даже не попытавшись защититься.

— Ваш интерес к Вазалису возник не вдруг, не так ли? Я хочу знать, почему он так вас занимает.

— Это личное дело, — сказал Вермеер.

— Которое вы своими поспешными маневрами превратили в публичное. Вы поставили Фонд под угрозу. По вашей вине Валентина сейчас в опасности.

— Вы бредите.

— Вчера днем у нас побывали гости. Кто-то пытался украсть Кодекс.

— Вздор! С тех пор как я написал статью, не прошло и двух суток. Ваши гости уже знали, что рукопись у вас. Им не нужно было заглядывать на мой сайт.

— Подобную возможность мы тоже рассматриваем. Как бы то ни было, после того как вы написали вашу статью, ход событий ускорился. Особа, уступившая нам Кодекс, менее часа назад была убита. Когда это случилось, с ней находилась Валентина. Вашу подругу едва не ранили. Она спаслась лишь чудом.

Для Вермеера услышанное стало полной новостью. Белый как полотно, он пробормотал:

— С ней все в порядке?

— По правде говоря, об этом мне ничего не известно. Она избежала опасности, но тут же исчезла. Я сам узнал обо всем лишь пару минут назад. Несколько служащих Фонда занимаются ее поисками.

— Вы пытались позвонить ей на сотовый?

— Он выключен, и домой она не возвращалась. Я отправил к ней Нору, но та в ее квартире никого не обнаружила.

Штерн умолк. Похоже, последние события серьезно его огорчили. Он отвернулся и уставился в окно.

— Я волнуюсь о ней, — проронил старик, словно загипнотизированный зрелищем быстро проносящихся мимо фасадов зданий. — На вас, Вермеер, мне наплевать. Вы — лишь мелкий жулик, что бы о себе ни думали. Можете и дальше ловить рыбку в мутной воде — мне до этого нет ровным счетом никакого дела. Но за то, что случилось с Валентиной, я чувствую себя ответственным. Я вовлек ее в игру, которая вышла из-под моего контроля. Я не знал, что все зайдет так далеко.

— И что же дальше?

— Мне нужны ваши сведения, чтобы помочь ей, — продолжал Штерн. — Я не думал, что у нас состоится разговор подобного рода, когда посылал к вам Нору, но ситуация изменилась. Теперь у нас появился общий интерес. Выложим же карты на стол.

Уговаривать Вермеера не пришлось.

— Хорошо, едем к вам. Я расскажу все, что знаю о Вазалисе.

Штерн наклонился вперед и кончиками пальцев постучал по плечу водителя.

— Домой, Франк, будьте добры.

Водитель повернул в направлении периферийного бульвара. Нажав на акселератор, он за несколько секунд достиг максимально разрешенной скорости. Пейзаж за тонированными окнами «мерседеса» побежал быстрее.

В голове окончательно прояснилось. Действие наркотика полностью рассеялось, что было весьма кстати. Чтобы разобраться с критической ситуацией, необходимы все силы, все возможности и способности. Претензии к Штерну и его убийственной помощнице на время лучше отложить.

Естественно, это лишь тактический ход. Сейчас главное — вытащить из дерьма Валентину. Хьюго Вермеер был не из тех, кто быстро забывает нанесенные ему обиды. Вопрос воспитания, вероятно.

31

Рэймон Агостини, похоже, не собирался отступать. Застыв в дверях кабинета, в котором прошла почти вся карьера его старого друга, он не сводил глаз с непрошеных гостей.

Те молчали, и он повторил вопрос, правда, уже менее агрессивным тоном.

— Что вы здесь делаете, молодые люди?

Поднявшись со стула, Валентина сделала шаг в направлении Давида и встала рядом, словно желая образовать с ним единое целое.

Однако Давид не извлек из ее маневра никакой пользы. Словно парализованный, он затаил дыхание и даже не шелохнулся, решив, видимо, дождаться развития ситуации.

— Как вы вошли? — настаивал профессор греческой литературы.

Небольшого роста, с уже заметными залысинами, Рэймон Агостини носил темную эспаньолку, в середину которой затесались несколько седых волосков. С десяток лишних килограммов, сосредоточенных в области живота, ясно указывали на то, что он давно отказался от попыток поддерживать себя в форме.

Прислонившись к наличнику, профессор скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что не сойдет с места, пока не получит удовлетворительного ответа.

— Дверь была открыта, — проронил Давид нетвердым голосом.

— Вы мне симпатичны, Скотто, но не стоит этим злоупотреблять. Я был здесь вчера, когда декан запирал ее. Он унес с собой ключи Альбера, те самые, что находились в кармане плаща покойного, и, принимая во внимание ваши отношения, сомневаюсь, что он мог их вам доверить. Из этого я делаю вывод, что вы взломали дверь. Вы осознаете всю серьезность своего поступка?

Давид не ответил. На лбу, у самых корней волос, проступили бисеринки пота.

— Неудачное вы выбрали время для этих ваших игр во взломщиков, — продолжал Агостини. — После новой трагедии, потрясшей университет, власти сейчас на нервах…

Давид и Валентина недоуменно переглянулись.

— Этим утром скончался еще один член университетского сообщества, — пояснил профессор.

— Кто именно? — спросил Давид.

— Жозеф Фарг. Упал с лестницы, прямо у своего Центра исследований, и сломал шею. Нелепая случайность…

— Фарг? — недоверчиво воскликнул Давид. — Да он же практически жил здесь!

Агостини пожал плечами.

— Что вы хотите, таков закон серийности… Единожды настигнув вас, фатальность уже не ослабит хватку. Как бы то ни было, я все еще ожидаю объяснения вашего здесь присутствия и надеюсь, что оно окажется убедительным. Что, черт возьми, вас привело сюда?

— Вы были правы, дверь мы взломали, — признала Валентина, — но на то имелась причина… Нам нужно было кое-что проверить. Это может иметь отношение к смерти Альбера Када. У нас не было выбора.

Агостини посмотрел на нее с любопытством, но от вопроса относительно ее личности воздержался.

— Как вы понимаете, я не могу удовлетвориться подобным ответом. Прошу вас, выражайтесь яснее. Что вы хотели здесь обнаружить?

— Это долгая и запутанная история… — проговорила молодая женщина.

— Я посвятил сорок лет своей жизни изучению «Илиады», мадемуазель. Обожаю долгие и запутанные истории. Готов выслушать и вашу. А потом решу, следует ли мне, и если да, то в какой мере донести вашу ахинею до декана.

Валентина взглянула на Давида, но тот вместо ответа лишь пожал плечами. Валентина подняла глаза к небу и недовольно насупилась. Пантомима длилась несколько секунд, но ни один из них так и не решился взять слово.

Кончилось все тем, что Агостини потерял терпение.

— Что ж… Пока вы определяетесь, пойду немного приберусь в своем кабинете. Там вы меня и найдете. И, прежде чем уйти, приведите здесь все в порядок, пожалуйста.

Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он вышел в коридор.

Давид дождался, когда тучный силуэт профессора исчезнет из виду, и лишь тогда вздохнул с облегчением. Лицо его вновь порозовело, он вытер рукавом выступившие на лбу капли пота, потом сел на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся по полу бумаги.

— Кто это? — спросила Валентина, присоединяясь к нему.

— Его зовут Рэймон Агостини. Преподает здесь древнегреческий язык и литературу. Один из «динозавров» университета. Появился в Сорбонне примерно в то же время, что и Када.

— Ему можно доверять?

— Они с Када дружили с незапамятных времен. Агостини был единственным человеком во всем университете, которого смерть профессора искренне расстроила.

— Полагаете, ему может быть что-то известно о миниатюре?

— Если Када кому-то о ней и рассказывал, то только ему. Думаю, можно попытать счастья.

Выровняв кипу листов, Давид положил их на стол и направился к двери.

— Вы идете?

— А у меня есть выбор?

— Сомневаюсь. Пока мы не поймем, почему Када покончил с собой, мы не узнаем, почему тот тип в грузовике был так на вас зол. Впрочем, можете вернуться к себе и попытаться забыть про всю эту хрень, но не думаю, что они так просто оставят вас в покое.

Он адресовал Валентине одну из самых очаровательных своих улыбок.

— Да, и еще кое-что… Хватит с меня насильственных смертей. Не хотелось бы потерять столь очаровательную девушку, как вы.

Комплимент был достоин посредственного телесериала, и в других обстоятельствах Валентина нашлась бы что ответить, но утренние перипетии истощили весь ее запас агрессивности.

Она устало махнула рукой.

— Идите. Мне нужно собраться с мыслями. Присоединюсь к вам через несколько минут.

— Я подожду вас, — запротестовал Давид.

— Я бы хотела немного побыть одна. Женские дела… Понимаете?

Давид, однако, не желал уходить, не попытавшись просочиться в брешь, пробитую первым комплиментом.

— Хорошо, я уйду, но только если пообещаете, что мы отныне будем на «ты».

Валентина не видела никакой причинной связи между его уходом и этим знаком фамильярности, но, чтобы избавиться от Давида, возражать не стала и даже наградила его неким подобием улыбки.

— Договорились… Иди же.

— Так ты подойдешь, когда будешь готова? — воскликнул Давид, приходя в полный восторг.

— Вон отсюда! — скомандовала Валентина голосом усталым, но твердым.

Давид наконец удалился.

Валентина услышала, как он постучал в одну из расположенных на другом конце коридора дверей. Давид произнес несколько слов, которых она не поняла, после чего дверь захлопнулась, и на всем этаже воцарилась тишина.

Она открыла сумочку, вытащила небольшое карманное зеркальце и наскоро поправила макияж. Возвращая зеркальце на место, машинально сунула в сумку и стянутую резинкой папку, в которой находились документы, относящиеся к Братству Сорбонны. Она никогда не думала, что способна на такое, как не думала раньше, что может вломиться в кабинет мертвеца или промчаться по Парижу на полной скорости и под проливным дождем на заднем сиденье скутера, которым управляет совершенно незнакомый ей человек. Судя по всему, за эти два проведенных в погоне за Вазалисом дня она сильно изменилась.

Она закрыла сумочку и направилась к тому кабинету, в который вошел Давид.

32

Валентина вкратце пересказала Рэймону Агостини последние события. Она предпочла не называть имени Элиаса Штерна, «забыла» о произошедшей накануне попытке ограбления и оставила в стороне убийство Мари Жервекс, удовольствовавшись описанием нападения, жертвой которого стала, и спасительной операции Давида. По мере того как последний прослушивал отредактированную версию случившегося, лицо его несколько раз меняло цвет, от алого до синеватого, но в конечном счете приобрело почти естественную розоватую белизну. Впрочем, ни поправлять молодую женщину, ни вмешиваться в ее рассказ Давид не решился, позволив ей самой излагать факты. Валентина старалась избегать лжи путем умалчивания, и, хотя удавалось это не всегда, ее обновленная совесть приспособилась к подобной необходимости очень быстро. Валентина и сама чувствовала, что за последние часы сильно изменилась, причем не в лучшую сторону.

Ее рассказ изобиловал противоречивостями и нестыковками, но Рэймон Агостини сделал вид, что не заметил в нем ничего необычного. Скрестив руки на груди, он спокойно выслушал молодую женщину до конца.

— Альбер никогда не упоминал при мне ни о какой иллюстрации, — заметил он, когда она закончила. — Сожалею, но ничем не могу вам помочь. Мне об этом ничего не известно.

Его собеседники не сумели скрыть разочарования.

— Уверены? — все же спросил Давид.

— Абсолютно. Последнее время мы с Альбером редко говорили о Вазалисе. Как и все прочие, в конечном счете я тоже устал от поисков этой химеры. Должно быть, Скотто, вы были единственным, кто еще соглашался слушать Альбера. Я говорю это не для того, чтобы покритиковать. Вы были его докторантом, и постоянное с ним общение не позволяло вам взглянуть на его работу объективно.

— Но как же рукопись, которую изучает Валентина? — возразил Давид.

— Несмотря на то, что вы мне рассказали, продолжу стоять на своем: ни одного экземпляра «De forma mundi» не сохранилось. Подобных чудес не бывает.

Не став спорить, Давид с хмурым видом опустился на стул.

— Вы сообщите о нашем небольшом визите декану? — спросила у Агостини Валентина.

Профессор отрицательно покачал головой.

— Сомневаюсь, что это будет ему интересно. Декан — человек крайне занятый; не думаю, что его стоит отвлекать подобными пустяками. Вас это устраивает?

Валентина наградила его признательным взглядом.

— Спасибо.

— Не за что. Но не приближайтесь больше к этому кабинету, хорошо? Альбер умер, так давайте же оставим его память в покое. Как быть с вещами, разберемся позже.

Он повернулся к Давиду.

— Я отлично понимаю, что вы пытаетесь ухватиться за любую соломинку. Ваша докторская близка к завершению, и вам, конечно же, хотелось бы закончить эту работу. Желание вполне объяснимое. Я вас глубоко уважаю и даже считаю своим другом, поэтому скажу прямо: Альбер был единственным, кто верил в то, что вы успешно ее защитите. Другого научного руководителя вам не найти. Конечно, вы можете до конца своих дней искать этого вашего Вазалиса, но вряд ли что-то обнаружите. Подобный вздор искалечил Альберу жизнь, и самоубийство — лучшее доказательство того, как он заблуждался.

Агостини уперся руками в стол, чтобы придать своим словам больше веса.

— Надеяться не на что, Скотто. Не изводите себя, как Альбер, этими абсурдными поисками. Мне бы не хотелось, чтобы вы кончили, как он. Тут и без вас творится черт знает что!

Несмотря на всю жесткость этих слов, Давид постарался сохранить любезное выражение лица.

— Понимаю, — пробормотал он сквозь зубы.

— Если хотите, мы могли бы вместе подумать над новой темой диссертации, — не все же из того, что вы уже сделали, выбрасывать в мусорное ведро. Вам вовсе не нужно начинать с нуля. Через год, максимум через два, вы бы уже защитились. Поразмыслите над этим на досуге.

Давид не ответил. Он растерянно смотрел на белую стену перед собой, словно только что пропустил хук в подбородок.

— А вы, мадемуазель, чем теперь намерены заняться? — спросил Агостини у Валентины.

— Еще не знаю. Давид полагает, что мне пока не следует возвращаться домой.

Давид вышел из состояния оцепенения.

— Можешь несколько дней, пока все не успокоится, пожить у меня.

Валентина покачала головой.

— Это очень любезно, но мне не подходит. У меня есть один хороший друг — к нему-то я и обращусь. Он знает что нужно делать в подобной ситуации.

Давид недовольно скривился.

— Как хочешь…

Черкнув на клочке бумаге свой номер телефона, он протянул листок Валентине.

— Если понадобится со мной связаться… Кто знает, что нас ждет дальше? Может, когда-нибудь будем сидеть у камина, рассказывая друг другу о своих героических приключениях.

— Возможно, — ответила Валентина, сунув бумажку в карман. — А пока что поучись водить скутер.

Давид попытался изобразить улыбку, но та получилась какой-то кислой. Он посмотрел Валентине в глаза.

— Будь осторожна и помни: где-то поблизости бродит большой злой серый волк. Не дай ему себя съесть.

— Не волнуйся: о такое жесткое мясо он все зубы сломает. И еще раз спасибо за все.

— Не за что. В следующий раз, когда будешь переходить улицу, смотри по сторонам.

Попрощавшись с Рэймоном Агостини, Валентина направилась к двери.

— Известите меня, если вдруг, по счастливой случайности, под вашей рукописью обнаружится «De forma mundi», хорошо?

— Что, начинаете верить в чудеса? — спросила Валентина, саркастически улыбнувшись.

— «Чудеса есть мед чистых умов», говорил Гомер. Мне ли ему противоречить?

33

— Где ты, черт возьми? — вырвался из трубки голос Вермеера, более похожий на рычание. Тем не менее за повелительным тоном вопроса проскользнуло едва заметное беспокойство.

Валентина попыталась протестовать — ради принципа.

— Послушай, Хьюго, нет никакой необходимости так орать мне в ухо. У меня выдался тяжелый день и…

Он не дал ей договорить.

— Это я знаю. Ты где?

— На площади Сорбонны, у фонтана.

— Оставайся там. Сиди и жди. Мы скоро будем.

— Мы?

— Не твоя забота! Смешайся с толпой и никуда не уходи. Мы будем там менее чем через четверть часа. Будь осторожна.

Он отключился.

Лимузин прибыл ровно через двенадцать минут. Он припарковался во втором ряду на бульваре Сен-Мишель, прямо напротив площади Сорбонны.

С удивлением узнав «мерседес» Штерна, Валентина подбежала к задней дверце, которая открылась при ее приближении, явив плохо выбритую физиономию Вермеера. Она бросилась ему на шею, и автомобиль тотчас же отъехал.

— Что ты здесь делаешь, Хьюго?

— Лечу на помощь девице в несчастье. Мечтал о чем-то подобном с двенадцати лет, когда впервые посмотрел «Розу и стрелу» [24]. Какая жалость! Оставил свой облегающий камзол в шкафу. Нужно будет не забыть захватить его с собой в следующий раз, когда тебе вздумается вновь с головой окунуться в неприятности.

— Что ты делаешь в этом лимузине, кретин…

— Люблю роскошь, как тебе известно, а эта машина отвечает почти всем моим критериям комфорта. Конечно, не хватает мини-бара, но этот пробел я восполню по прибытии.

Он развалился на кожаном сидении и похлопал ладонью по бедру Валентины.

— У тебя появился предупредительный поклонник, дорогая. Не знаю, что ты сделала старику Штерну, но он от тебя без ума. Едва не умер от страха, когда услышал об этом несчастном случае.

Валентина посмотрела на него округлившимися глазами.

— Как ты узнал? Я уехала оттуда еще до прибытия полиции и никого там не видела.

— Один из сотрудников Фонда прибыл на место сразу после случившегося. Парень со странным акцентом и именем из бульварного романа.

— Сорель.

— Угу, Сорель, точно. Он видел, как твой верный рыцарь увез тебя на славном двухколесном скакуне. Кстати, кто он, этот твой спаситель?

— Последователь Вазалиса.

Вермеер вздохнул.

— Только этого не хватало… Еще один ярмарочный монстр в твоем зверинце. Я тоже вхожу в их число, конечно же. Неужели, Валентина, так сложно встречаться с нормальными парнями? С такими, знаешь ли, что женятся на тебе, делают тебе детей, водят в кино? Тогда бы те, что дорожат тобой, чувствовали себя гораздо спокойнее. В самом деле, каскады на скутере по Парижу… Для благовоспитанной девушки — это уж слишком.

Валентина даже не пыталась развернуть разговор в другую сторону. В напряженные моменты Вермеер оказывался совершенно неспособным говорить серьезно — вот такая, шутовская, манера общения позволяла ему снять стресс.

— А что, такие мужчины существуют? — спросила она.

— Хорошо поискав, можно где-нибудь откопать и такого. Учитывая твой возраст, то будет подержанная модель, но ты ведь на большее и не рассчитываешь, не так ли?

— Элегантность и изысканность… Вы знаете, как нужно разговаривать с женщинами, мсье Вермеер.

Толстые губы расплылись в довольной улыбке. Он сделал вид, что не понял сарказма Валентины.

— Природное изящество — это то, что кому-то дано, а кому-то нет. Я родился не там, где надо, вот и все. Моей в этом заслуги нету.

Лимузин въехал во двор особняка Штерна и остановился у основания монументальной лестницы.

— Раз уж зашла речь о природном изяществе… — восхищенно промолвил Вермеер. — Весьма недурственная халупа.

— Только не говори, что этот дом тебя так уж впечатляет. В твоем родовом поместье наверняка есть нечто не менее внушительное.

Вермеер задумался. Почесал подбородок, как всегда делал, когда пытался сосредоточиться.

— Моя семья приобрела у Штернов немало шедевров. Судя по размерам этого здания, вероятно, даже очень много и по слишком завышенной цене… А так, да, у нас есть несколько штуковин подобного рода. Я тебе покажу одну или две при случае, если будешь паинькой.

Перед тем как выйти из автомобиля, он поправил велюровый пиджак, потянув за каждый из рукавов. Должно быть, английская ткань, раскроенная на заказ для его исключительной фигуры, именно для такого неортодоксального метода утюжки и производилась — она не разорвалась и даже приняла презентабельный вид. Удовлетворенный, Вермеер довершил начатое, проведя по оставшимся складкам тыльной стороной ладони. Его попытка придать подобие порядка волосам, напротив, закончилась полным провалом. Не став настаивать, голландец начал извлекать свое пышное тело из машины.

Перенося ноги за порог лимузина, Вермеер громко простонал и вынужден был опереться о подпорку крыши. Оказавшись на земле, он приподнял задник пиджака и, поморщившись, взглянул на пятно крови, пропитавшее сорочку в пяти или шести сантиметрах от позвоночника.

— Что с тобой случилось? — обеспокоенно спросила Валентина. — Ты ранен?

— Познакомился с твоей подругой Норой. Дьявольский темперамент у этой девчонки…

Валентина не имела возможности узнать больше о происхождении раны. На крыльце дома, облаченный в темно-серый костюм, оттененный подобранным в тон галстуку голубым платочком, появился Элиас Штерн. Опираясь на трость, он дождался, пока гости поднимутся, и протянул руку Валентине, чтобы та сжала ее обеими ладонями в ставшем уже почти ритуальным между ними жесте.

— Валентина! Я так рад видеть вас целой и невредимой!

— Спасибо.

— Пойдемте. Устроимся в моем кабинете. Вам нужно поскорее отойти ото всех этих эмоций. К работе над рукописью вернетесь завтра.

Валентина посмотрела на старика с изумлением.

— Я полагала, вы меня уволили.

— Неужели я действительно заставил вас так думать? Если так, простите меня, а о том, что случилось, забудьте. Фонд не может себе позволить так просто расставаться со своими сотрудниками, особенно с такими талантливыми, как вы. Я не за тем явился в вашу Богом забытую мастерскую, чтобы выгнать вас при первом же удобном случае. Мне и так стоило больших трудов уговорить к нам присоединиться!

— Ваш ответственный за безопасность, как мне показалось, даже имя мое больше слышать не хочет.

— С этим Сорель примирится. Он обожает выходить из себя по пустякам и принимать раздраженные позы. Это неразрывно связано с его обязанностями. Да и с темпераментом, полагаю. Я же, со своей стороны, на вас нисколечко не сержусь, Валентина.

— У вас от меня одни неприятности… Ведь это по моей вине кто-то проник в ваш дом.

— Здесь виноваты не только вы, но и сам Фонд. Наша охранная система, как оказалось, не соответствовала тому уровню, на каком мы все желаем ее видеть, но мы уже внесли все необходимые изменения. Смею надеяться, больше нам подобные вторжения ничем не угрожают.

Штерн сделал несколько шагов в направлении входа.

— Что касается вашей несдержанности, — добавил он, — то она не должна портить вам существование. Нанимая вас на работу, я уже знал о ваших связях с Вермеером. По правде говоря, я даже рассчитывал на то, что вы расскажете о Кодексе вашему другу, и он не устоит перед искушением распространить информацию на своем Интернет-сайте. Вот только быстрота его реакции, признаюсь, застала меня врасплох.

Черты лица Валентины застыли в изумленной гримасе, Вермеер же никак не отреагировал. Он довольствовался тем, что опустил глаза и принялся разглядывать сорняк, забытый садовником между двумя гранитными плитами.

Молодая женщина заметила его смущение.

— Ты знал об этом?

Голландец кивнул.

— Элиас рассказал мне, пока мы искали тебя.

— Элиас… — задумчиво повторила Валентина. — Вы теперь так близки?

— Нас сблизило беспокойство… — попытался оправдаться Вермеер. — Так как ты не давала о себе знать, заняться нам, в общем-то, было нечем. Сама понимаешь, Элиас и его отец продали моей семье несколько картин…

— Только шедевры, — вмешался Штерн. — Высочайшего качества. Предки Хьюго были людьми со вкусом. Впрочем, он и сам такой. Ваши злоключения позволили нам наконец встретиться. Несмотря на обстоятельства, я этому очень рад. Надеюсь, Хьюго, вы больше не сердитесь на меня за то, что я вынужден был пригласить вас сюда не самым деликатным образом?

— Отвечу так: бутылка «Шеваль Блан» урожая 1975 года, столь любезно открытая вами в мою честь, заметно смягчила мое недовольство. А ваш чек за «Фледермауса» окончательно стер из моей памяти кое-какие неприятные воспоминания.

Благодаря своему воспитанию Вермеер при любых обстоятельствах сохранял хорошую мину, когда находился в светском обществе. В искусстве скрывать злопамятность он достиг таких высот, что любому, кто мало его знал, такой ответ мог показаться искренним. В глубине души, однако, он все еще таил обиду на то, как с ним обошлись, хотя и готов был признать, что в дальнейшем Штерн проявил по отношению к нему неоспоримую щедрость. В данный момент Вермеер был согласен на перемирие, которое позднее обойдется Штерну гораздо дороже, чем бутылка вина, пусть и самого лучшего, в несколько тысяч евро.

Торговец проводил их в свой кабинет. Они с Валентиной заняли те же кресла, в которых сидели несколькими днями ранее, тогда как Вермеер приватизировал стоявший у стены диванчик. В центре небольшого столика, на серебряном подносе, поместились три хрустальных бокала и на две трети наполненный темно-красной жидкостью графин.

Не дожидаясь разрешения хозяина, Вермеер наполнил бокал. Прежде чем отпить, он долго пробовал букет, а затем издал нечто вроде курлыканья.

— Гм… Вот теперь — самое то. Вы были правы, Элиас, нужно было дать ему подышать.

— Я рад, что оно вам нравится. Распоряжусь отослать ящик после вашего ухода.

Штерн только что сделал важный шаг к окончательному миру. Вермеер поблагодарил старика, подняв бокал.

Примерно с минуту все молчали. Вермеер наслаждался вином, тогда как Валентина, устремив взор в пустоту, размышляла над откровениями Штерна. Она не знала, на кого злиться больше: на торговца, который манипулировал ею с того самого момента, как перешагнул порог ее мастерской, или же на саму себя за невероятное легковерие.

Внезапно Штерн нарушил молчание. То была скорее констатация факта, нежели попытка придать разговору новый импульс.

— Не думал, что они посмеют…

Прошло несколько секунд, прежде чем Валентина отреагировала.

— Я хочу знать, во что вы меня втянули, мсье Штерн.

— Элиас… Прошу вас.

— Хорошо. Что происходит, Элиас?

Словно желая показать хозяину дома, что она не позволит себя одурачить, Валентина произнесла имя отчетливо, по слогам. Довольно с нее всех этих уловок. Ей нужны факты, и Штерну придется их предоставить.

— Дело ведь не только в Вазалисе, не так ли? — продолжала она.

— Вы правы, — не стал отпираться Штерн. — И получите объяснения. Но не сразу. Прежде мы должны кое в чем разобраться — все вместе. Вас не затруднит встать и подойти к «Ирисам»?

Валентина повиновалась. Оказавшись у картины, она обернулась. Во взгляде ее преобладала озадаченность, к которой, впрочем, примешивалось и любопытство.

Штерн в совершенстве владел искусством держать внимание аудитории. Старый торговец отнюдь не утратил прежней сноровки. Он и сейчас знал, как возбудить интерес слушателей и обратить их внимание на вещь, которую собирался им показать.

— Поднесите руку к нижнему левому углу, — приказал он. — На раме, рядом с лепным орнаментом, вы обнаружите кнопку.

Валентина осторожно опустила пальцы на раму, словно этот жест мог причинить холсту непоправимые повреждения, и медленно повела их вверх. Почти тотчас же указательный палец наткнулся на некую выпуклость. Она сделала глубокий вдох и нажала на кнопку.

Что-то сухо щелкнуло, и картина отделилась от стены и начала разворачиваться вокруг невидимой оси. Только теперь Валентина заметила, что противоположная часть рамы соединяется со стеной шарнирным держателем.

— Давайте, тяните ее на себя. До конца.

Выполняя указание Штерна, Валентина отвела картину, пока та не заняла перпендикулярное стене положение. За ней, встроенный в переборку, обнаружился небольших размеров сундучок. Чуть выше располагалось кнопочное устройство, в центре которого мерцал зеленый диод.

— Лучше тайника для кофра и не придумаешь, — пояснил Штерн. — Ослепленные моими «Ирисами», люди даже представить себе не могут, что такое сокровище может скрывать другие. Старый трюк фокусника: отвлеките зрителей, показав им нечто необычное, и они забудут обо всем прочем, даже очевидном. Они увидят лишь то, что вы захотите им показать. Вот почему я всегда отказывался продать эту картину. Ни от какой другой подобного эффекта не было бы.

Он указал тростью на кофр.

— Смелее, открывайте. Замок разблокирован. Достаточно нажать на зеленую клавишу на пульте управления.

Валентина так и сделала. Крышка сундучка открылась. Внутренняя его часть, примерно в тридцать сантиметров глубиной, была разделена на четыре равной высоты отделения, между которыми располагались тоненькие стальные пластины. В нижнем находился палисандровый футляр, содержавший, как уже знала Валентина, рукопись Вазалиса. В других, вперемешку, лежали различных размеров документы и записные книжки, а также ларчики, из тех, в каких хранят драгоценности и пачки банкнот.

— Верхний ярус, — уточнил Штерн. — Конверт из крафт-бумаги. Принесите его мне, пожалуйста.

Валентина вернулась к столу с конвертом и протянула его Штерну.

— Благодарю. Как видите, я не скрываю от вас ни один из своих маленьких секретов. Теперь, надеюсь, вы не сомневаетесь в моих чувствах к вам?

Валентина не ответила. Скрестив руки на груди, она попыталась придать лицу непринужденное выражение. В действительности, происходящее ее весьма интриговало, но она никоим образом не желала показать это Штерну.

Последний извлек из конверта лишенную каких-либо опознавательных знаков небольшую картонную коробочку и, положив ее перед молодой женщиной, откинулся в кресле.

— Мне хотелось бы узнать ваше экспертное мнение по поводу этого. Хьюго, если вас не затруднит, снимите крышку, дабы Валентина могла увидеть содержимое.

Несмотря на всю свою любовь к бордо и тот факт, что бокал его был все еще наполовину полон, Вермеер даже не подумал игнорировать просьбу Штерна. Движимый тем же любопытством, что и Валентина, он поставил бокал на поднос, переместился на край дивана, приблизившись тем самым к столу, и театральным жестом приподнял крышку. Внутри, покрытый прозрачный пластиком, находился некий прямоугольник бумаги.

Первой последовала реакция Вермеера.

— Это еще что такое? — воскликнул он раздосадованным голосом.

Повернувшись к Валентине, он раздраженно указал пальцем на содержимое коробки.

— Тебе это что-нибудь говорит?

Его подруга даже не услышала вопроса. Черты лица ее исказились, и она в ужасе уставилась внутрь картонки.

Если не считать печати Лувра, проставленной в углу, на листке не имелось ни надписей, ни каких-либо черточек или же отметин — ничего.

Вытаращив глаза, Вермеер несколько долгих секунд пытался разглядеть хоть что-нибудь на равномерно чистой поверхности. Вывод, к которому пришел голландец, оказался неутешительным даже для него самого, обладавшего умом открытым, пусть и несколько странным: в коробочке лежал абсолютно чистый, немного пожелтевший от времени лист. Обычная бумажка, не представляющая никакой ценности.

Элиас Штерн был королем престидижитаторов [25]. Или же первоклассным жуликом. Вермеер с легкостью поставил бы ящик «Шеваль Блан» урожая 1975 года на второе.

34

Дар речи вернулся к Валентине лишь секунд через десять.

— Как вы его достали? — пробормотала она, не сводя глаз с чистого листа.

— У меня еще остались добрые друзья в Министерстве культуры, — пояснил Штерн. — По рекомендации пары-тройки приближенных к министру людей Лувр безвозмездно одолжил мне его на несколько дней. Директор музея откликнулся на мою просьбу весьма охотно. Впрочем, как вы и сами можете видеть, ничего особенного этот листок уже не представляет.

Валентина насупилась: последние слова пожилого торговца явно пришлись ей не по душе.

— Спасибо за напоминание, но я лично, если помните, присутствовала при этой катастрофе.

— Не сердитесь, Валентина. Я показываю этот листок отнюдь не для того, чтобы вас провоцировать.

— Тогда зачем же?

— Чтобы понять.

Вермеер, до сих пор молчавший, счел необходимым вмешаться в разговор.

— Я бы хотел, чтобы меня тоже, если не возражаете, ввели в курс дела. Или же дайте мне еще одну бутылку этого восхитительного «Шеваль Блан», и я удалюсь с ней в уборную.

— Вам совершенно не нужно, мой дорогой Хьюго, идти на подобную жертву, — сказал Штерн. — Вопреки тому, что вы видите, перед вами находится подготовительный набросок лица святого Иоанна Крестителя, сделанный Леонардо да Винчи вскоре после его прибытия в Амбуаз. Не думаю, что сильно ошибусь, если скажу, что мы имеем дело с показательным случаем неудачной реставрации.

Вермеер восхищенно присвистнул.

— Мои поздравления! — бросил он Валентине. — Если ты лажаешься, то уж по полной. Пресса никогда не воспроизводила окончательный результат твоей шедевральной работы. Впечатляет… Тебе следовало бы всерьез заняться промышленной чисткой. Вмиг разбогатеешь.

Валентина открыла было рот, чтобы ответить, но предпочла в свою очередь воспользоваться стоявшим перед ней бокалом. Большой глоток отменного вина принес немедленное успокоение. Поскольку в бокале было слишком мало вина для того, чтобы оно могло подействовать так быстро, сработал защитный механизм, созданный нервной системой.

Какой бы — экзогенной или психологической — ни была причина этого феномена, она позволила Валентине совладать с нахлынувшими эмоциями. Еще полгода назад она бы ударилась в слезы или, что более вероятно, разбила бутылку о голову друга. Конечно, смотреть на рисунок без боли она все еще не могла, но никаких позывов к самоуничтожению уже не испытывала. Если какое чувство и жило еще в ее душе, то, пожалуй, ощущение протеста, и оно, это ощущение, еще не было готово уйти.

Валентина знала, что раны не заживают чудесным образом. В настоящий момент она просто хотела удержать над собой контроль, и это ей, в принципе, удавалось.

Ответный удар она подготовила, пока допивала остаток вина.

— Как только меня не называли в газетах, Хьюго… Твоя ирония — ничто в сравнении с той грязью, которую мне довелось прочитать и услышать. Теряешь сноровку. Ты способен на гораздо худшее.

— Мне стоило стольких трудов убедить тебя не прыгать в Сену, что я не имею ни малейшего желания начинать все с нуля. Нечего сказать, увлекательное зрелище — смотреть, как ты хнычешь день за днем, зарывшись в подушки…

— Ни слова больше, я тебя умоляю.

Валентина произнесла это голосом, лишенным всяческой враждебности, как если бы попросила приглушить громкость телевизора или приготовить чашечку кофе, однако Вермеер понял, что достиг границы, переходить через которую ради их общего блага не следует. В знак доброй воли он вернул крышку коробочки на место и протянул последнюю Штерну.

— Теперь, после того как мы увидели, на что способна мисс Керхер [26], если рисунок ей не нравится, может, объясните, какова была цель этой небольшой демонстрации?

Торговец вложил картонку в конверт из крафт-бумаги, который, в свою очередь, опустил в один из ящиков столика.

— Я никак не могу поверить в то, что именно вы, Валентина, несете ответственность за эту катастрофу. Я хочу понять, что же там произошло на самом деле.

Молодая женщина с досадой махнула рукой.

— Зачем? Ничего ведь уже не поправишь, не так ли? Я облажалась, меня выставили — давайте на этом и закончим. К чему раз за разом мусолить одно и то же старье? Нужно перевернуть страницу. Я пытаюсь и могу вас заверить, это не так-то и просто.

— Прежде столь серьезных ошибок вы никогда не допускали. Лувр доверил вам чистку этого рисунка потому, что вы были самым квалифицированным из работавших в музее реставраторов.

— Видимо, ваш «Лувр» во мне ошибся. Я оказалась не такой компетентной, как они думали.

— То была элементарная работа для специалиста вроде вас. Если бы автором этого эскиза не был Леонардо да Винчи, его доверили бы какому-нибудь стажеру. Что-то здесь не сходится.

— Не вижу ничего таинственного. Над рисунком я работала одна. Никакой другой реставратор к нему даже не притрагивался. Я допустила оплошность, вот и все. Не знаю, какую, но другого объяснения быть не может.

— Простите мне столь примитивный вопрос, но вы делали все, как обычно?

— Конечно. Я использовала классический водный раствор, предварительно проведя на периферической части тест на стойкость. Все было нормально. Когда же я обработала оставшуюся часть листа, рисунок исчез за несколько часов, как если бы…

Она сделала паузу.

— Как если бы состав чернил вдруг изменился. Это может показаться немного глупым, то, что я говорю, но именно так оно и было.

— Химического анализа не проводили?

Валентина покачала головой.

— Ничто не предвещало подобной реакции: нанесены чернила были равномерно, на хорошо подготовленную основу, находившуюся к тому же в превосходном состоянии. Леонардо работал с весьма качественными чернилами, и я следовала той же процедуре, которую успешно применяла при работе над листами, взятыми из этой же записной книжки. Я и подумать не могла, что все закончится так плохо.

Штерн задумался, усваивая предоставленную молодой женщиной информацию.

— Мог ли кто-то получить доступ к эскизу в промежутке между тем моментом, когда вы протестировали ваш раствор, и той минутой, когда вы начали наносить его на поверхность рисунка?

— Полагаете, здесь имел место чей-то злой умысел? — спросил Вермеер.

— Мы должны рассмотреть все гипотезы. Будем отбрасывать их одну за другой, пока не найдем объяснение.

— Речь все же идет о Лувре, а не о каком-то провинциальном музее! Бред — да и только!

Резким жестом Валентина заставила его замолчать.

— Успокойся, Хьюго. Элиас прав: нам следует действовать методично. Пусть я и предпочла бы больше никогда не слышать об этом рисунке, другого способа узнать правду не существует. Я и сама хочу узнать, в чем заключалась моя ошибка, иначе никогда не смогу поставить крест на всем этом.

Задетый за живое, Вермеер вновь наполнил бокал, откинулся на спинку дивана и погрузился в угрюмое молчание.

— Хьюго, перестань капризничать… Пожалуйста…

Просьба молодой женщины осталась без ответа — Вермеер даже и бровью не повел.

Валентина знала, что настойчивостью тут ничего не добьешься — только осложнишь ситуацию. Когда Вермеер пребывал в подобном состоянии, внешний мир для него переставал существовать. Разорвись в соседней комнате атомная бомба — он бы все равно не встал с дивана. Пожав плечами, она вновь повернулась к хозяину дома.

— Я тоже рассматривала возможность чьего-то злого умысла, но и сейчас не вижу, в чьих интересах было бы привести рисунок в негодность. Это предположение лишено всякого смысла.

В голосе ее было столько убежденности, что Штерн не стал настаивать. Он решил подойти к проблеме с другой стороны.

— Над какими еще произведениями вы трудились, когда это случилось?

— Я едва закончила реставрацию одной сангвины восемнадцатого века, академического этюда, происходящего из мастерской Франсуа Буше. Ничего особенного.

— Вы что-нибудь меняли перед тем, как приступить к чистке рисунка? Может быть, модифицировали дозировку растворов или же обращались к другому поставщику?

— Да нет, все было, как всегда. Реставрация сангвины в конечном счете оказалась более простой, чем я думала. Я завершила ее на несколько дней раньше первоначально планировавшейся даты и тотчас же занялась рисунком Леонардо. Я абсолютно ничего не меняла — ни в продуктах, ни в манере работы.

— Что стало с тем материалом, которым вы пользовались?

— Вот уж чего не знаю, того не знаю. Полагаю, мои коллеги выбросили все в мусорное ведро после моего ухода, дабы отвести сглаз.

— Возможно, не все было выброшено, — заметил Штерн. — Вероятно, что-то они все же сохранили, по крайней мере, до завершения экспертизы. Вам по этому поводу ничего не сообщали?

— Я просила позволить мне ознакомиться с делом, но получила отказ. Лувру рисунок не принадлежал. Его музею одолжил некий частный коллекционер — на время выставки. Взамен Лувр брался обеспечить реставрацию, как это обычно и бывает. После уничтожения рисунка страховая компания полюбовно договорилась с владельцем эскиза, решив все вопросы. Так как судебного преследования не было, экспертное заключение осталось конфиденциальным.

— Думаю, подобное развитие событий устроило всех, — промолвил Штерн. — Владелец рисунка не желал, чтобы размер компенсации стал достоянием публики, а страховая компания не хотела терять столь важного клиента, как Лувр. Что до руководства музея, то их приоритетом было положить конец этому делу, и как можно скорее. Судебный процесс лишь еще больше запятнал бы их репутацию. Вот почему они так легко принесли вас в жертву. Всем было что терять, все-таки на кону стояли значительные деньги.

— Мне не удалось узнать, каков был размер страховки, но, по всей видимости, выплаченная сумма оказалась весьма внушительной.

Штерн кивнул.

— Ходили слухи, что владелец рисунка получил порядка десяти миллионов евро, что представляется мне чрезмерным для простого наброска, пусть и за авторством самого Леонардо да Винчи. Тем не менее все заинтересованные стороны хранили на этот счет полное молчание. Было бы любопытно узнать точный размер компенсации. Мне еще не удалось заполучить страховое досье, но в последние дни я поднажал на кое-кого, так что, смею надеяться, вскоре оно у меня будет.

Штерн на какое-то время задумался, а затем резко сменил тему разговора.

— Если желаете, — промолвил он, — можете остаться ночевать здесь; у нас тут сколько угодно гостевых комнат. Нора предоставит вам сменную одежду.

— Благодарю, но я предпочла бы отправиться к себе.

Ответ Валентины вырвал Вермеера из оцепенения. Дрожащим от раздражения голосом он скорее изрыгнул, нежели произнес:

— Ты не должна возвращаться к себе после того, как тебя едва не укокошили! Это первое место, где убийца Мари Жервекс станет тебя искать.

— Не думаю, что Валентине что-то угрожает в ее квартире, — вмешался Штерн.

— Вам говорить легко — ваш-то дом вон как охраняется! Вы разве не видели, на что этот тип способен? Да он эту бедняжку в половичок превратил!

— Сорель полагает, что его целью была одна лишь мадемуазель Жервекс. Если верить ему, то Валентина ничем не рискует.

— В таком случае, — заметила Валентина, — думаю, мне следует отправиться в полицию и дать показания. Я не очень хорошо разглядела убийцу, но могла бы рассказать, что именно там произошло.

— Фонд сам решает свои проблемы, какими бы они ни были. Я вам уже говорил это. Таково наше правило поведения, и мы будем его придерживаться до конца. Сорель здесь в том числе и для этого. Он сам этим займется.

— Но…

Валентина не договорила. Черты лица сидевшего напротив нее Штерна внезапно стали более резкими, и выражение благодушия сменилось холодной решимостью.

— В подобных делах Сорель компетентен, как никто другой, — сказал старик. — Раз он заверил меня, что в данный момент вам ничто не угрожает, значит, вы можете спокойно возвращаться домой.

Что-то в тоне Штерна отбило у Валентины желание возражать. Ей вдруг расхотелось задавать какие бы то ни было вопросы. Незнакомая прежде суровость, проявившаяся на лице торговца, впечатлила, похоже, даже Вермеера, который мгновенно утратил не только снедавшее его любопытство, но и желание полемизировать. В комнате повисла тяжелая тишина.

Валентина припомнила огонек, блеснувший во взгляде Сореля накануне вечером, в момент их знакомства. Тогда ей показалось, что она прочла в нем ярость. Она ошибалась. Это было совершенно иное.

Сорель отнюдь не был разъярен. Он был безумен, опасно безумен, и именно по этой причине Штерн привлек его к этой работе. Валентина спросила себя, до какой степени старик способен контролировать своего сотрудника.

Сорель защищает ее от тех, кто пытались ее убить, — что ж, тут остается поверить Штерну на слово. Но кто защитит ее от самого Сореля?

35

Давид посмотрел на часы. Начало пятого. В Сорбонне его уже ничто не удерживало. Домой возвращаться не хотелось, но больше идти было некуда. Тем не менее перед уходом он хотел задать Рэймону Агостини один деликатный вопрос.

Давид прочистил горло.

— Гомер действительно говорил такое?

— Простите?

— Эту фразу о чудесах. Гомер и правда ее произнес?

Профессор поморщился, словно пойманный на вранье ребенок, и раздражение на его лице сменилось лукавой усмешкой.

— Я ее выдумал, — признался он. — В тот момент мне казалось, что она будет к месту.

Давид широко улыбнулся.

— С каких это пор преподаватели Сорбонны приводят в качестве примера ложные цитаты?

— С тех самых, как их лучшие друзья начали выбрасываться без каких-либо причин из окон, полагаю. Или же с тех, как патентованные кретины стали возглавлять университеты — выбирайте сами. Думаю, в данных обстоятельствах подобное нарушение деонтологии мне можно простить.

Агостини обвел взглядом сотни книг в потрепанных переплетах, безупречными рядами стоявших на полках внушительной библиотеки, которая занимала почти всю стену.

— Главное не то, произносил ли Гомер эти слова, — продолжал он, — а то, что он мог это сделать. В конце концов, в этом-то и состоит наша профессия: искажать тексты любимых авторов для того, чтобы вложить в их уста то, о чем они никогда и не помышляли, разве нет? Граница, проходящая между анализом и фальсификацией, весьма тонка, и отыскать приемлемую точку равновесия по силам лишь лучшим. Другие же, достигнув этого рубежа, сбиваются с пути.

Давиду показалось, что он понял намек, но полной уверенности не было.

— Вы имеете в виду Альбера Када?

— Вы не сразу понимаете, что движетесь в неверном направлении. В вашей голове не зажигается сигнал тревоги, который предупредил бы: «Осторожно, ты идешь не той дорогой». Проходят месяцы, иногда годы, прежде чем вы осознаете это. В сущности, Альбер достиг сего рубежа в тот самый день, когда отправился на поиски этой химеры. Когда он понял свою ошибку, путь назад ему был уже заказан, и он покончил с собой.

— Вы не верите в существование Вазалиса?

— Я знаю лишь одно, Скотто: Альбер погубил себя сам. Существовал ли Вазалис в действительности, написал ли он «De forma mundi», сохранился ли хоть один экземпляр этого трактата — все это не так уж и важно. С упорством, достойным лучшего применения, Альбер стучался в закрытые двери. Он умер от истощения или, если хотите, от усталости. Невозможно тридцать лет гоняться за химерами без какого-либо ущерба для себя. Когда наступает разочарование — а поверьте мне, оно всегда приходит, — оправиться от него бывает крайне сложно.

Агостини посмотрел на Давида, но тот на этот взгляд никак не отреагировал: убедительными комментарии профессора ему не казались. Он не понимал причин столь резкого выпада против его бывшего научного руководителя, особенно со стороны того, кто всегда называл себя другом Када.

Заметив его замешательство, Агостини легко взмахнул рукой, словно желая стереть сказанное.

— Забудьте эти глупые слова, Скотто… Перед вами старик, чья университетская карьера близится к завершению. Боюсь, с этими двумя смертями рассеются и мои последние иллюзии… Возвращайтесь-ка к себе и хорошенько отдохните.

— А вы чем займетесь?

— Вернусь в кабинет Альбера и постараюсь привести там все в порядок. Полагаю, вскоре декан пожелает освободить помещение, и не успеют Альбера похоронить, как о его присутствии уже ничто не будет напоминать. Вот она, грустная метафора профессии преподавателя: не успеете вы исчезнуть, как от вас остается лишь несколько граммов чернил, въевшихся в пыльную бумагу.

— Vanitas vanitum [27]… — торжественным тоном провозгласил Давид.

Жестокая избитость цитаты вызвала у профессора греческой литературы вымученную улыбку.

36

Опустив голову, двухметровый великан уныло разглядывал мыски своих туфель.

— Что значит — «облажался»? — дрожащим от гнева голосом пророкотал мужчина, стоявший у огромного окна, расположенного на пятьдесят пятом этаже башни Монпарнас.

Со спины Максим Зерка выглядел лет на десять моложе. Увидев эти седеющие волосы и стройный, с едва подчеркнутыми бедрами силуэт, вы никогда бы и не подумали, что он разменял уже седьмой десяток. Костюм в мелкую полоску, скроенный так, чтобы скрыть легкий жирок, который не удалось удалить хирургам, лишь усиливал это впечатление.

Втянув голову в плечи, великан попытался съежиться, что, принимая во внимание его размеры, было бы сродни подвигу.

— Эта баба, реставратор, все еще жива, — признал он с виноватым видом. — Я видел, как «мерседес» доставил ее к старику, но ничего сделать не смог. Они ужесточили меры безопасности и держатся начеку. Издалека она выглядела вполне довольной жизнью.

— А другая?

— Ее в «мерседесе» не было. Наверное, Жозе ее укокошил. Точно не знаю.

— Где он, этот болван? Даже не соизволил явиться и доложить лично…

Колосс, уже, казалось, готовый провалиться сквозь пол, счел за благо промолчать.

Оторвавшись от созерцания проплывающих по небу тучек, Зерка обернулся.

Власть и богатство никак не повлияли ни на его внутренний мир, ни на манеру речи. Зерка выражался точно так же, как думал и действовал — без обиняков.

— Куда запропастился этот придурок Жозе? Кому, как не тебе, знать это? Вы ведь все время ходите вместе, словно два гомика.

Несмотря на то, что собеседник был ниже его сантиметров на двадцать и как минимум на тридцать килограммов легче, гиганта бросило в дрожь. Лишь один-единственный человек в мире действовал на него подобным образом, и человек этот, крайне недовольный, стоял сейчас напротив.

Зерка был так зол, что вполне бы мог приказать разрезать его на тысячи кусочков размером с почтовую марку. Зол настолько, что, вероятно, и сам бы мог схватить кухонный нож и разделать беднягу на части.

Тем не менее смерти великан не боялся. Она ходила за ним по пятам вот уже почти двадцать лет, с тех самых пор как он оказался в армии, а потом начал работать на самых кровожадных хищников планеты.

Он был готов умереть, но не той смертью, которую предложил бы ему этот человек, пожелай он его убить.

Зерка продолжал пристально разглядывать громилу. В глазах его уже не было гнева; теперь в них проступало нечто гораздо более тревожащее. Даже видимые следы успеха — усыпанные бриллиантами часы, сшитая на заказ одежда, стены, увешанные полотнами выдающихся мастеров, целый этаж, арендуемый для нужд холдинга — не могли скрыть его животное начало. В окружении всей этой роскоши оно проявлялось еще более ярко.

Великан отвернул голову, не в силах больше выносить этот взгляд.

Зерка повторил вопрос желчным голосом.

— Так где этот придурок Жозе? Не мне тебе говорить, что в твоих же интересах, чтобы твои объяснения прозвучали убедительно.

Зерка вполне бы мог обойтись и без этой угрозы. Колосс и так отлично знал, на что способен шеф.

— Он… Он исчез…

— Исчез? Вот так?

Зерка щелкнул пальцами.

— Значит, этот кретин испарился? Словно какой-нибудь хренов волшебник?

— Вроде того, — согласился великан. — Он не вернулся с задания. Грузовик тоже исчез.

— Разве я не просил тебя самому заняться этим делом? Поройся-ка в своей памяти, тупица. Давай, пораскинь мозгами… Ничего не вспоминается?

Здоровяк попытался оправдаться:

— Я не думал, что так все получится. Казалось, плевое дело…

— Надеюсь, ты хоть додумался все там потом осмотреть?

Великан кивнул. Наконец-то ему представилась возможность выставить себя в выгодном свете.

— На проезжей части улицы виднелись следы крови, кругом — и на мостовой, и на тротуаре — валялись куски разбитых фар. Несколько припаркованных там машин были покорежены — судя по цвету краски на вмятинах, нашим грузовиком.

Постепенно становясь все более словоохотливым, Колосс продолжил объяснения:

— Как мне представляется, дело было так: Жозе сбил ту бабенку, после чего налетел на стоявшие у обочины автомобили. Я обзвонил все больницы. Ее никуда не привозили.

— Твой вывод?

— Мертва. Как вы и хотели.

Эта информация, казалось, немного успокоила его работодателя.

Смерть Мари Жервекс не была так уж необходима. Зерка просто позволил себе небольшое эгоистичное удовольствие. Эта мерзавка имела наглость отклонить все его — весьма щедрые — предложения, а он не любил получать отказ. Он всегда получал то, что хотел. Тем же, кто желал избежать его мести, лучше было воспользоваться услугами агентства путешествий и улететь куда-нибудь подальше.

В голове Зерка уже созрел план действий на ближайшие дни. Пункт первый: немедленно положить конец всей этой истории. Пункт второй: избавиться от шайки незадачливых громил, которые пытаются изображать из себя опытных наемников. Вот уж действительно, гора мышц — и никаких мозгов… Да на каждого из них табличку можно вешать: «Выбросить после использования». В принципе, именно так он и намеревался поступить.

Он взял телевизионный пульт, лежавший на стеклянной консоли, и нажал на кнопку. Моментально сработала функция затемнения окна, и огромная стенная панель отъехала в сторону, открыв гигантский экран, подключенный к сети «Блумберг». Открыв встроенный под экраном мини-бар, Зерка налил себе виски и опустился в стоявшее напротив телевизора кожаное кресло.

— Ладно… — сказал он, озабоченно взирая на последние финансовые сводки. — Одна из двух — уже кое-что. Что там у нас с миниатюрой?

— Нагнали страху на этого парня, Скотто. Я дал ему на поиск листка времени до следующей недели. Скотто выглядит не слишком уж смышленым, но он хорошо знал старого профессора…

— Активнее поработай в этом направлении. Эта миниатюра нужна мне как можно скорее. Чем больше проходит времени, тем больше мы рискуем совсем ее потерять. При необходимости прижми этого типа как следует.

— Насколько сильно можно прижать?

— Можешь намять ему бока, если это доставит тебе удовольствие, но не убивай. Пока он нам еще нужен. Позабавишься позднее, когда все закончится.

— Хорошо.

— И на этот раз я хочу, чтобы ты все сделал сам. Никому ничего не перепоручай, понятно? Сам справишься или прислать тебе в помощь кучу наемников?

Великан проглотил и это унижение.

— Справлюсь один, — процедил он сквозь зубы.

— Превосходно. И найди мне Жозе. Услышит от меня парочку ласковых, сукин сын.

Не сводя глаз с индексов биржевых показателей, Зерка поднес стакан с виски к губам.

— Свободен, — сказал он, махнув свободной рукой. — И даже не думай, что я не смогу тебя отыскать, если вдруг и тебе взбредет в голову исчезнуть.

По мускулистой спине великана пробежали мурашки. Комнату он покинул пятясь, довольный, но в то же время удивленный тем, что все еще жив.

37

В порыве внезапного вдохновения Вермеер резко вывернул баранку, и шедший с тридцатикилометровым превышением максимально допустимой скорости «мазерати 3500 GT» мгновенно перестроился из центрального ряда окружной дороги в левый, не задев ничей автомобиль, что в этот вечерний час было сродни чуду.

Сигналы водителя подрезанного им внедорожника, который несколько раз переключил свет, Вермеер гордо проигнорировал. Когда находишься за рулем турецкой сборки «мазерати» 1956 года, то имеешь полное право относиться ко всему остальному человечеству с пренебрежением. Вермеер всегда придерживался этого принципа, пусть тот и не был текстуально прописан в правилах дорожного движения.

Не скидывая скорости, голландец отпустил руль, закурил косячок и протянул Валентине. Та сигарету взяла, но пробовать не стала.

— Я думала, «мазерати» ты продал, — сказала она.

— Шутишь? Такую бомбу! Я просто на какое-то время поставил его на прикол.

— А как же твои благие намерения?

— Какие?

— Скромность, честность, воздержанность, соблюдение ПДД…

— Не помню, чтобы я когда-либо говорил о воздержанности.

— Знаю. Просто проверяю твой уровень внимания. Как насчет всего остального?

— Хватит, надоело. Как только начинаю загонять себя в те или иные рамки, такая скукотища накатывает… Мне недостает адреналина.

— Я думала, за последние два дня у тебя его прибавилось.

— Угу… Вот только твоя подруга Нора изуродовала мне спину.

— До сих пор не могу поверить, что она тебя отметелила.

Вермеер забрал у нее косяк и глубоко затянулся.

— Твоя наивность меня просто поражает, — сказал он, выдохнув дым в окно. — Эта девчонка — настоящий порох. Достаточно лишь посмотреть на нее, чтобы в этом убедиться.

Внезапно он резко сбросил скорость. Позади душераздирающе заскрежетали шины внедорожника, не позволив тому въехать «мазерати» в зад.

Не обращая внимания на разъяренные гудки клаксона, Вермеер продолжил медленно катиться по полосе, отведенной для скоростных автомобилей. Метров через пятьдесят он выбросил «бычок» в окно, адресовал непристойный жест стоявшему на центральной разделительной полосе радару и сильно вдавил педаль газа. Синий болид взревел и стремительно рванул вперед, оставив внедорожник далеко позади.

С застопоренным на ста сорока спидометром «мазерати» лавировал в потоке машин еще несколько километров. Вермеер переходил из одного ряда в другой, когда ему самому того хотелось, словно дорога была пустыней. Наконец впереди возник съезд с магистрали, и они влетели в Париж.

Двадцатью минутами позже Вермеер припарковал старый «мазерати» у гостиницы «Лютеция» и со сноровкой человека, проделывавшего это еще в ту пору, когда гонял на своем первом велосипеде, бросил ключи парковщику. Тот поймал их на лету и поспешил занять место за баранкой.

Выбравшись из автомобиля, Валентина первым делом осмотрела ушибленные колени. Желудок пребывал в еще более плачевном состоянии. Она как будто побывала в гигантском шейкере, запущенном на полную мощность. На ватных ногах она кое-как проследовала за Вермеером через холл гостиницы.

Как оказалось, шли они в бар. Небольшой зал с зеркальными стенами и обитыми красным бархатом креслами был переполнен. Облокотившись на барную стойку, не вылезающий из телевизора писатель выпивал с молоденькой актрисой, славящейся идеальным телом и куриными мозгами. Всего пару дней назад в одной из газет Валентина читала интервью с этим писателем, в котором тот ужасался низким культурным уровнем старлеток, выставляемых напоказ средствами массовой информации. По всей вероятности, когда речь заходила о личном использовании, писатель оказывался не таким разборчивым — актрисочку он пригласил сюда определенно не для разговоров о литературе.

— Отойду на минутку, — сказал Вермеер. — Подожди здесь.

Он пробрался к парочке, поцеловал в щечку писателя и шепнул пару слов на ухо декоративному растению, не забыв бросить оценивающий взгляд в декольте собеседницы. Та покраснела, на долю секунды задумалась и наконец разразилась звонким смехом.

Вермеер тотчас же вновь стал серьезным. Коротко переговорив с писателем, он распрощался с ним, бросил последний взгляд на грудь старлетки и удалился.

С трудом протискиваясь между столами и отвечая на приветствия многочисленных знакомых дружескими жестами, он наконец добрался до Валентины.

— Ты что, здесь всех знаешь? — спросила она.

— Некоторые из моих предков провели здесь всю жизнь, так сказать. Их призраки, должно быть, и сейчас бродят в этих местах. Если же говорить серьезно, то, в плане бизнеса, это отличное место.

— Какого рода бизнеса?

— Уж лучше я промолчу, не то ты покраснеешь. Я тебя знаю.

— Ты невыносим, Хьюго.

— Неужели?

Вермеер посмотрел на подругу с выражением святой невинности. На такое он был мастак и мордочку испуганного мышонка демонстрировал Валентине сотни раз — и небезуспешно.

Она тотчас же отказалась от идеи дать Хьюго бой и переменила тему.

— Зачем ты притащил меня сюда? Подобным бизнесом я не занимаюсь.

— Хочу кое с кем познакомить.

— Полагаю, больше ты мне ничего не скажешь — чтобы не расслаблялась?

— Правильно полагаешь.

Валентина уже начала сожалеть, что последовала за другом, не задав предварительно парочки вопросов. В столь роскошной среде она чувствовала себя весьма не комфортно. Вот Вермеер здесь был как рыба в воде. После их отъезда из дома Штерна он переоделся и теперь, в костюме «Босс» и мокасинах «Берлути», выглядел именно тем, кем и являлся на самом деле: богатым выходцем из хорошей семьи, надменным и потенциально заслуживающим ненависти.

Если бы Валентина знала, куда он ее везет, она, по крайней мере, тоже переоделась бы, потому что джинсы и потертая кожаная куртка как-то не вязались с этой изысканной обстановкой.

Уже и метрдотель настойчиво сверлил ее взглядом, значение которого было предельно ясным: в данное заведение вы можете являться в любом виде, при условии, что обладаете хотя бы минимальной известностью. Безымянным же замарашкам вход сюда воспрещен.

Валентина наградила его неотразимой улыбкой а-ля Келли МакГиллис. Той самой, из «Топгана», когда Келли, с распущенными волосами и в очках «рейбен» в пол-лица, заигрывает с Томом Крузом, стоя рядом с его крутым мотоциклом.

По-видимому, метрдотель был не в восторге от этого фильма или же видел более свежую фотографию Келли МакГиллис. Свою мысль он выразил, поиграв бровями: безымянных нерях просим немедленно покинуть помещение.

Валентина погасила улыбку и подчеркнуто приблизилась к Вермееру. Поняв месседж, метрдотель пренебрежительно скривился и отвернулся.

Вермеер направился в глубь зала, где за погруженным в сумерки столиком, небрежно листая каталог известного аукционного дома и одновременно разговаривая по телефону, сидел одинокий мужчина лет пятидесяти пяти. На столике перед ним стоял странного розового цвета коктейль, в котором плавали кусочки фруктов.

— Вот тот, кто нам нужен, — сказал Вермеер.

— И кто он?

— Один старый друг.

— А конкретнее?

— Шпик, который хотел меня арестовать.

От удивления Валентина потеряла дар речи. Не в состоянии понять, шутка это или же нет, она застыла на месте и, скрестив руки на груди, смотрела, как Вермеер подходит к полицейскому.

Последний продолжал невозмутимо болтать по телефону. Массивное тело голландца загородило весь вид, но это его, похоже, ничуть не смутило. Он пару раз покачал головой, что-то буркнул, завершил разговор фразой «слушай, я тебе перезвоню попозже» и положил трубку на стол.

Казалось, только теперь он заметил Вермеера.

— Хьюго Вермеер… Не могу сказать, что очень рад вас видеть.

— Привет, комиссар. Много воды утекло.

— Не очень. Я бы предпочел узнать, что вас обнаружили на дне Сены в бетонных сапогах. Ваша живучесть не перестает меня поражать. Я-то думал, что таким мерзавцам, как вы, не протянуть в этом жестоком мире и недели.

— Не понимаю, комиссар, почему вы так меня ненавидите?

— Может быть, потому что вы прилично подпортили мне конец карьеры? Или потому, что я сейчас разговариваю с грязным жуликом, промышляющим продажей украденных произведений искусства? А может, чисто из удовольствия, потому что мне нравится ваша физиономия претенциозного денди. Причин хватает… Не знаю, какую и выбрать.

— Я изменился, и вам это прекрасно известно. Остепенился.

— Такие типы, как вы, никогда не меняются. В лучшем случае делают вид, что изменились, — до того дня, пока опять не начинают принимать окружающих за тупиц.

— Что мне в вас нравится, так это ваше глубокое проникновение в человеческую душу.

— Да плевать вы на меня хотели, Вермеер. Чего звонили? Нужна справка о хорошем поведении?

Не дожидаясь приглашения, Вермеер тяжело опустился в кресло, стоявшее напротив полицейского, и подал Валентине знак занять соседнее.

— Валентина, представляю тебе комиссара Лопеза, который долгое время являлся начальником уголовного розыска, пока не стал жертвой реорганизации этого славного ведомства. Это ведь так у вас называют отстранение от должности, если не ошибаюсь?

На лице Лопеза не дрогнул ни единый мускул.

Вермеер продолжал объяснения:

— Вы ведь помните Валентину Сави, комиссар, не так ли? Ваши люди долго ее обо мне расспрашивали.

— Не заставляйте меня тратить время на ваши глупости. Переходите к делу или проваливайте.

— На днях Валентину привлек к работе «Фонд Штерна». У нее есть вопросы на этот счет, и я решил, что вы могли бы предоставить ей кое-какие сведения.

— Что заставляет вас так думать?

— Вы бы даже не пошевелили своей ленивой задницей, если бы не подыхали со скуки. Не успел я упомянуть имя Штерна по телефону, как вы уже встрепенулись на другом конце линии. Стоило мне немного взбодрить вас, комиссар, как вы оказались готовы к действию, даже согласились обсудить все с таким негодяем, как я.

Лопез смерил его скептическим взглядом.

— Закончили?

— Я ведь прав, комиссар, признайтесь. Вы и так исковеркали мне всю жизнь. Доставьте же теперь хоть небольшое удовольствие.

Полицейский пригубил коктейль и недовольно поморщился.

— Представляете, — призвал он в свидетели Валентину, — эта мерзость стоила мне почти пятнадцать евро. Просто возмутительно… Иначе и не скажешь.

Пару секунд он пытался поднять при помощи меланжера кусочек ананаса, который плавал на поверхности коктейля, но в конце концов захватил его пальцами и послал в рот.

— Я с интересом следил за вашими распрями с предыдущим нанимателем, — сказал он, прожевывая кусочек ананаса. — Честно говоря, я почему-то всегда был склонен считать, что тесное общение с кретинами неизменно влечет за собой побочные неприятности.

— Мое увольнение не имеет ничего общего с нашей с Хьюго дружбой, — возразила Валентина.

— Все в этом мире взаимосвязано, мадемуазель Сави. Конечно, вас выперли из Лувра не из-за вашей близости с Вермеером, но, возможно, данный факт побудил кое-кого оказать вам минимум поддержки, когда вы попали в то дерьмо, и даже вовсе отказаться от знакомства с вами. Вы ведь были звездой в своей профессии, если не ошибаюсь? Как получилось, что никто — абсолютно никто — не пожелал вас удержать, когда это произошло? Не стоит полагать, что, если вы не видите связи между этими двумя событиями, то этой связи не существует.

Валентина ничего не ответила, но лицо ее приобрело мертвенно-бледный оттенок.

Лопез, похоже, пожалел, что был столь суров, и вновь обратился к Валентине, но на сей раз в более мягком тоне.

— Что вы хотите узнать о Штерне?

Валентина взглянула на Вермеера, и тот легким кивком подтолкнул ее к ответу.

— Этот Фонд… Не могу понять, как он функционирует, чем в действительности занимается?

Комиссар провел рукой по напомаженным, зачесанным назад волосам. Хотя подобная прическа уже лет тридцать как вышла из моды, сооружение на его голове гармонировало с помятым костюмом-тройкой и очками в толстой черепаховой оправе. В баре «Лютеции» Лопез выглядел чужеродным элементом. Еще меньше он походил на безжалостного шпика. Он напоминал скорее эстрадного певца пятидесятых годов, невесть каким образом оказавшегося в будущем. Валентина даже предположила, что ему пришлось предъявлять полицейское удостоверение, дабы преодолеть препятствие в виде метрдотеля.

— Загадочный «Фонд Штерна»… — процедил он сквозь зубы. — Сумасшедший бюджет, телохранители а-ля Робокоп, особняк, охраняемый не хуже укрепленного феодального замка и в довершение всего старый патриарх-невидимка… Определенно, мадемуазель Сави, вы любите неприятности.

— А вы не преувеличиваете?

— Полагаю, вам там хорошо платят?

— Не то слово.

Лопез покачал головой.

— У вашего Фонда денег куры не клюют, но официально он никогда и сантима не заработал. Не похоже, чтобы их вообще интересовала прибыль. Насколько мне известно, Фонд вообще ничего не сделал с момента основания. Эта организация работает себе в убыток. И потом, там есть Сорель, по сравнению с которым ваш друг Вермеер выглядит мальчиком из хора. Большую часть времени он проводит в Соединенных Штатах, прилетая в Париж лишь на несколько недель в году. Странно для начальника службы безопасности, вы не находите?

Казалось, Лопез мог говорить на эту тему бесконечно. Он продолжал объяснения, не давая Валентине вставить даже слово.

— Его методы тоже весьма интересны. Несколько журналистов за последние месяцы пытались нарыть хоть что-то об этом Фонде. Наиболее удачливые получили угрозы, другие же и по сей день валяются с переломами в больницах. И каждый раз то был какой-нибудь несчастный случай: падение с мотоцикла, скользкая ванна — почти весь набор. Я завел на Сореля дело и даже послал запрос в американский Госдеп, но так и не получил никакого ответа.

— Кто все это оплачивает? — спросил Вермеер.

Лопез пожал плечами.

— Кто знает… Ничего более непрозрачного мне встречать не доводилось. Как бы то ни было, мой телефон буквально разрывался от звонков высокопоставленных придурков, вежливо просивших не слишком усердствовать в отношении Элиаса Штерна. Однажды благодаря им я уже побывал в тюряге, поэтому к совету пришлось прислушаться — жизнь мне все еще дорога. Этот парень — сам Господь. Он неуязвим.

Он занялся выуживанием плававшей в коктейле дольки лимона.

— Штерн кому-то встал поперек горла, — промолвил Вермеер. — Не знаете, кто бы это мог быть?

Лопез криво ухмыльнулся.

— Нужно быть безумцем, чтобы нападать на него. Поищите в психбольницах.

Валентина поднялась на ноги и приставила стул к столу.

— Благодарю за предоставленные сведения, — сказала она, заметно раздраженная иронией комиссара.

— Всегда пожалуйста. Могу дать совет: берите деньги, делайте, без лишних вопросов, все, что они от вас требуют, и забудьте про этот Фонд. И еще одно — перестаньте таскаться с Вермеером. У вас и так сейчас не самая лучшая карма.

Лопез, казалось, нашел свою последнюю ремарку весьма забавной. Тем не менее почти тут же его довольная мимика сменилась презрительным выражением, предназначавшимся Хьюго Вермееру. Голландец, однако, на эту провокацию никак не отреагировал, и комиссар вновь погрузился в изучение различных ингредиентов, входивших в состав коктейля.

Вермеер встал и дернул подругу за рукав.

— Пойдем. Этот тип меня уже порядком достал. Не стоило нам сюда приходить.

Широкими шагами он направился к выходу. Валентина двинулась следом.

— Есть один человек…

Валентина повернулась к полицейскому. Тот продолжал безмятежно разглядывать содержимое своего коктейля.

— Его зовут Зерка. Максим Зерка. Несколько лет назад он пытался купить у Штерна одну картину. Какого-то Ван Гога, как я слышал.

— «Ирисы»… — проронила Валентина.

Лопез наконец поднял голову.

— Значит, это полотно действительно существует. Вы его видели? Оно на самом деле так прекрасно, как говорят?

Валентина прошептала едва различимое «да».

Лопез продолжал свои объяснения:

— Штерн не только отверг одно за другим все его предложения, но и повсюду раструбил, что никогда не продаст картину такому невеже. Весь Париж потешался над Зерка, как над последним придурком, и тот затаил на старика смертельную обиду. Впрочем, это было давно. Возможно, они уже примирились. От этих типов никогда не знаешь, чего ждать…

— Этот Зерка, где его можно найти?

— На небе, мадемуазель Сави. Поднимите глаза и посмотрите на небо.

Все хладнокровие Валентины мгновенно улетучилось.

— Это еще что? Загадка?

— Спросите у вашего друга Вермеера. Он ведь все знает, не так ли? Это его хлеб.

Валентина раздосадованно махнула рукой и удалилась.

Комиссар Лопез провожал ее взглядом до тех пор, пока она не исчезла за спиной метрдотеля.

Все в этом мире взаимосвязано. Вот уж удивится этот паскудник Вермеер, когда поймет что к чему.

38

Около полуночи зазвонил телефон. Сначала Давид решил, что шум является частью сновидения, а когда понял, что ошибался, то с сожалением оставил Анну, Валентину Сави и девушку в футболке от «Диор», которые — почти без одежды и в сладострастных позах — прижимались к нему со всех сторон.

Резко выпрямившись, он обнаружил себя в своей кровати, всего в поту и в полном разочаровании оттого, что сон так и не удалось досмотреть до конца, хотя представить, чем все кончится, было несложно.

Звонок продолжал буравить уши.

Давид пошарил рукой вокруг кровати и в конце концов обнаружил трубку в ворохе грязной одежды.

— Гм… — пробурчал он, нажав на кнопку ответа.

— Давид? — произнес голос Анны.

— Иди… к черту…

Выражаться в столь поздний час более многословно Давид был не способен.

— Сожалею, что разбудила, но мне нужно с тобой поговорить.

— Я один, если тебя это интересует… — На сей раз неимоверным усилием воли Давид смог выдавить из себя уже целое предложение.

— Можешь приехать?

— Сейчас, что ли?

Вопрос вырвался из Давида громким восклицанием, что могло означать лишь одно: больше он уже не уснет. Ночь была вконец испорчена. Он вздохнул.

— У меня был дерьмовый день, Анна. Я выжат как лимон. Как завалился в девять утра, так все еще отсыпаюсь.

Он сделал небольшую паузу, а затем сделал решающий выпад.

— И напоминаю, что ты почти замужем. Пусть будущий супруг успокаивает твои ночные кошмары. Разбуди Поля.

— Его здесь нет.

Давид вспомнил, что Поль должен был уехать на конгресс для головастых парней в какую-то далекую экзотическую страну. Название вылетело у него из головы. Возможно, то была Бельгия. Нет, вероятнее всего, Германия.

Анне до смерти скучно в ее огромной постели. Вот чем объясняется звонок в столь поздний час. Она не может даже полдня провести в одиночестве. Нуждается в нежности не меньше, чем котенок, хотя в остальном напоминает скорее хищницу.

— Пожалуйста, Давид… — взмолилась она.

Просить по-хорошему Анна не умела. В итоге Давид уступил.

— Чтоб тебя… — вздохнул он. — Ладно, скоро буду.

Он отключился и попытался собрать разбросанную по полу одежду. Начал было натягивать трусы, но, передумав, забросил их в другой конец комнаты и направился в ванную. В конце концов, теперь, когда его разбудили, он был совсем не прочь сделать свой сон явью, пусть всего с одной женщиной. В такой перспективе хороший душ пойдет только на пользу, a Анна может и подождать.

Давид припарковал скутер на тротуаре, рядом со зданием, в котором Поль и Анна поселились вскоре после знакомства. В силу того, что он часто бывал здесь в отсутствие Поля, места эти были ему хорошо знакомы. Набрав входной код, он быстро взбежал по лестнице.

Дверь квартиры была приоткрыта. Давид толкнул ее и вошел внутрь. В глубине коридора горел свет, исходивший, как он понял, от кухонной лампы.

— Анна? — позвал он шепотом.

Ответа не последовало.

Давид медленно двинулся в сумерках в направлении источника света. На полпути споткнулся о какой-то предмет, который не смог идентифицировать, и негромко выругался. Во избежание новых разочарований верхний свет он включать не стал, предпочтя продолжить продвижение во тьме.

— Анна? — повторил он несколько громче. — Где ты, черт возьми?

Ни единый звук не нарушил царившую в квартире мертвую тишину.

Тревога нарастала. Давид сделал еще несколько шагов вперед. За секунду в мозгу пробежали десятки мыслей, от ограбления до обычной шутки.

Последнее предположение отнюдь не казалось ему несуразным. Анна вполне могла ожидать его в постели, в окружении моря свечей и с бокалом шампанского в руке. Такую, как она, Полю не следовало не то что слишком надолго оставлять одну, но даже на минуту упускать из виду.

Давид оказался в чуть более светлой — благодаря свету из кухни — части коридора. Огляделся вокруг в поисках чего-нибудь такого, чем можно было бы воспользоваться как оружием в том случае, если в квартире окажется грабитель. Выбор пал на мраморное пресс-папье, ужасную штуковину в форме пирамиды, которая досталась Анне от ее бабушки с дедушкой. Давид взял его за основание, выставив верхушку пирамиды перед собой.

Он преодолел последние метры, которые отделяли его от кухни, и, остановившись перед дверью, осторожно заглянул внутрь.

В домашнем халате Анна сидела за столом спиной к нему и смотрела на окно напротив.

Давид застыл на пороге кухни.

— Ладно, я пришел, — сказал он. — Что опять не так?

Анна не обернулась. Даже не пошевелилась. Похоже, за окном разворачивалось некое захватывающее зрелище.

— Могла бы встретить меня и с большим воодушевлением… — заметил Давид.

Никакой реакции.

Почему, Давид понял, когда увидел протянутую под волосами повязку, игравшую роль кляпа. Запястья Анны были скованы наручниками, которые, в свою очередь, были закреплены стальным тросом на одной из ножек стола. В округлившихся глазах застыл ужас.

Давид бросился к ней, поставил импровизированное оружие на стол и принялся развязывать повязку. Анна замотала головой из стороны в сторону и подбородком указала на дверь.

Он повернулся и тотчас же понял свою ошибку.

За дверью, прислонившись спиной к холодильнику, стоял его старый знакомый.

Давид ощутил слабость в ногах.

Неандерталец выглядел абсолютно спокойным, явно чувствуя себя хозяином ситуации. В руке он держал пистолет, дуло которого было направлено в пол. Великан ничем не отличался от себя же двухдневной давности — та же внушительная физическая масса, та же деформировавшаяся от часто пропускаемых ударов мерзкая физиономия.

Будь это какой-нибудь фильм, Давид отвлек бы Колосса на долю секунды, схватил пресс-папье, швырнул ему в лицо и, воспользовавшись секундным замешательством противника, стянул пистолет. Затем бы пристрелил его, освободил Анну и следующие пятьдесят лет жил в шкуре героя.

К несчастью, в реальной жизни его шансы на успех были близки к абсолютному нулю. Скорее всего проявив подобную инициативу, он бы выставил себя полным посмешищем.

Он знал, на что способен его оппонент, и не имел ни малейшего желания позволить тому убить себя, не попытавшись, хотя бы воспротивиться.

Позор или смерть? У Давида было не слишком много времени для выбора, не говоря уж о том, что ни одна из двух опций ему не нравилась.

— Нравится моя небольшая мизансцена? — спросил Неандерталец.

Вопрос был чисто риторический, не подразумевавший никакого ответа.

— Твоя подружка — просто милашка. Неплохо мы поладили, она и я, не правда ли?

На какую-то секунду глаза его отвернулись от Давида, переместившись на оголенную до середины бедра ногу Анны.

Давид понял, что другой возможности действовать у него, возможно, и не будет. Он завел обе руки за спину, словно пытался опереться ими о стол, и провел правой по ровной поверхности в поисках пресс-папье. Долго искать не пришлось. Почти тут же пальцы нащупали мраморную пирамиду.

Маневр оказался неудачным по задумке и, кроме того, весьма неловко исполненным. Неандертальцу не составило труда догадаться, что хочет Давид сделать. Он поднял пистолет.

— Спокойно. Не думаю, что твоя подружка желает увидеть внутренности твоей черепной коробки. Хочешь посмотреть на его мозги?

Анна замычала и отчаянно затрясла головой — нет, мол, прошу вас.

Неандерталец повернулся к Давиду.

— Видишь, она не хочет, так что будь добр: опусти свой булыжник.

Поставив пресс-папье на стол, Давид скрестил руки на груди.

— Что вам от нас нужно? — спросил он.

— Я разочарован, — сказал Неандерталец. — Весь день ждал, что ты со мной свяжешься, но так ничего и не дождался — ни звонка, ни сообщения, ничего. Не самое верное поведение.

— Вы дали мне неделю на поиски миниатюры. У меня еще остается в запасе пять с половиной дней или же у одного из нас проблемы с устным счетом.

Неандерталец покачал головой.

— Произошли некоторые изменения в программе. Эта миниатюра нужна мне раньше, чем предполагалось.

— Это не совсем честно — менять правила по ходу игры.

— Когда станешь достаточно большим, чтобы держать пушку, тогда и будешь устанавливать собственные правила. А пока ты должен подчиняться и отвечать «да, мсье» на все, что я скажу.

— Да, мсье… — не удержался Давид.

Опять этот бес провокации…

Губы Неандертальца скривились в раздраженной гримасе.

— Не прекратишь шуточки — придется тебя грохнуть.

Инстинктивно Давид почувствовал, что перед ним открылось интересное «окно».

— Давайте, стреляйте — и покончим с этим, — промолвил он.

Неандерталец никак не отреагировал.

Давид сделал вид, что на него только что снизошло озарение.

— Постойте-ка — понял! Обычно всю грязную работу делает ваш товарищ, да? Это он — настоящий убийца. Вы же, с вашим лицом опереточного Годзиллы, ходите с ним лишь для того, чтобы позабавить окружающих, попугать детей и нагнать на них кошмаров.

Снова никакой реакции у противника, но ощутимый дискомфорт.

— Да, кстати, а где он, ваш коллега? — продолжал Давид преувеличенно наивным голосом.

По лицу Неандертальца пробежала едва заметная судорога, и Давид понял: он попал в точку. При намеках на товарища Неандертальцу явно становилось не по себе.

— Не здесь… — проронил наконец последний.

Воспользоваться кратковременным преимуществом Давид не успел. Неандерталец сделал шаг в его направлении, свободной рукой схватил Давида за шею и прижал пистолет к низу живота.

— Даю тебе еще сутки на то, чтобы найти миниатюру и позвонить мне. Это ясно?

— Иначе что? Поколотить вы меня уже поколотили, а убить не можете, не то бы уже сделали это. Выбор у вас небольшой. Что у вас есть такое, что может побудить меня к действию?

Неандерталец осклабился, и Давид понял, что его оптимизм, возможно, был несколько преждевременным.

— Похоже, твоей подруге нравится быть связанной. Не получу от тебя новостей до завтрашнего вечера — вернусь сюда и заберу ее с собой, познакомлю со своей холостяцкой берлогой. Чего-чего — а веревок у меня там хватает.

Он провел языком по губам.

— Ты будешь в восторге, дорогуша, вот увидишь. У меня сейчас творческий период. Покутим на славу, ты и я. А потом я сниму все на камеру и отошлю твоему дружку. У вас ведь скоро свадьба, не так ли? Как думаешь, понравится ему такой подарок?

Анна застонала и принялась отчаянно вертеться на стуле.

Неандерталец смерил Давида холодным взглядом.

— Такая мотивация тебя устроит?

39

Сорель принял решение спонтанно, когда, в начале одиннадцатого вечера, вернулся в свой гостиничный номер. Он не мог больше ждать, пока Штерн соизволит дать отмашку к действию. Что-то, что обычно зовется опытом, но у Сореля являлось скорее инстинктом — подсказывало, что именно сейчас следует попытаться получить преимущество над соперником.

Проблема Штерна заключалась в том, что он всегда двигал свои пешки некстати. Он предпочитал скорее упустить интересную возможность, нежели подвергнуть операцию риску. Конечно, подобная стратегия иногда позволяла избежать поражения, но редко приводила к победе. В той же сфере деятельности, которой занимался Сорель, лишь абсолютный триумф гарантировал игроку выживание. Любая другая опция делала его заложником ситуации.

В лифт Сорель вошел в сером комбинезоне технического персонала башни. Служащий, каждую ночь приходивший убираться на предпоследнем этаже здания, лежал в полной отключке, в нижнем белье в багажнике его грузовика.

Сорель отцепил магнитный пропуск, свисавший с кармана комбинезона, и вставил в считывающее устройство рядом с дверью кабины. Пока лифт поднимался, он включил КПК и вывел на экран план строения, хотя и знал его уже наизусть. В прошлый свой приезд в Париж он нанес ночной визит в кабинет архитекторов, которые занимались внутренней планировкой башни, и вышел оттуда с копией планов, которую тотчас же оцифровал. Тогда Сорель еще не знал, пригодится ли она ему, но предусмотрительность была основой его профессии.

Когда лифт достиг пятьдесят пятого этажа, громкоговоритель разразился оглушительной мелодией. Двери кабины открылись в просторный холл с несколькими рабочими местами, разделенными стеклянными перегородками. Поскольку база данных местной службы охраны была им давно взломана, Сорель знал, что на отключение сигнала тревога у него есть лишь полминуты. Без малейших колебаний он направился к стенному шкафу, за которым находилась панель управления, отодвинул его и набрал на буквенно-цифровой клавиатуре шестизначный код. Панель погасла. Пока все шло в точности так, как он и планировал.

Из наблюдений следовало, что этаж остается пустым до прихода секретарши, которая является на работу ровно в семь тридцать утра. У него восемь часов на осмотр помещений. Для опытного агента времени с избытком, поэтому он начал обход с мест общего пользования, хотя и не ожидал ничего там обнаружить.

В сущности, его действительно интересовала лишь одна комната. Проникнуть в нее можно было, лишь преодолев препятствие в виде бронированной двери. Благодаря своему информационному вторжению Сорель заранее знал, с каким типом замка придется иметь дело. Заказав похожую модель у производителя, он разбирал и собирал замок до тех пор, пока не достиг совершенного обращения с механизмом. На то, чтобы открыть дверь, ушло несколько секунд.

Офис Максима Зерка занимал половину этажа. Внизу, за внушительным оконным проемом, засыпала столица. На стенах висели несколько картин, но Сорель знал, что жемчужины своей коллекции Зерка хранит дома, вдали от любопытных взоров.

Он обвел комнату глазами. Один предмет привлек его взгляд, так как резко отличался от своего окружения. То была небольшая черно-белая фотография, заключенная в рамку из тонких позолоченных реек и стоявшая на стеклянной консоли, рядом с пультом дистанционного управления. На ней он узнал Зерка — совсем еще мальчик, тот стоял рядом с отцом под вывеской основанного последним небольшого предприятия, специализировавшегося на торговле лесом.

Досье на Зерка Сорель заучил наизусть. Детство в Алжире. Переезд в метрополию в 1962 году, в дни провозглашения независимости. Возобновление семейного бизнеса после смерти отца. Постепенный выкуп всех национальных конкурирующих предприятий, затем международное развитие и наконец диверсификация бизнеса в сферах коммуникаций и торговли предметами роскоши. Из своего офиса на последнем этаже башни Монпарнас Зерка контролировал теперь десятки обществ с общим торговым оборотом в несколько миллиардов евро. Жалкий «черноногий» [28], начавший с ерунды, добрался до самого верха. Орлиное гнездо, из которого он правил этой империей, было грубой метафорой его социального взлета. Максим Зерка во всем отличался завидной целеустремленностью.

Подобного успеха он добился, главным образом, благодаря своему цельному характеру. В деловом мире за ним прочно закрепилась репутация человека властного и напористого. Заинтересовавшись тем или иным предприятием, Зерка никогда не согласовывал его выкуп со своими управляющими и акционерами. Он знал лишь одну-единственную стратегию — стратегию силы. Он шел в атаку и опускал оружие лишь тогда, когда победа была одержана. Те, кто пытались ему противостоять, безжалостно устранялись. Другие могли лишь надеяться вернуться домой не с пустыми руками.

Однако не методы Зерка заставили начальников Сореля заняться миллиардером всерьез. Деловой мир не входил в их поле деятельности. Зерка мог вести дела, как хотел, — то была не их проблема.

Гораздо более интересными им показались вот уже несколько лет циркулировавшие в определенных кругах слухи, касавшиеся того, как именно Зерка пополнял свою коллекцию произведений искусства. Поговаривали, что он покупал все, что попадает под руку, не особо заботясь о происхождении приобретаемых предметов. Тот факт, что та или иная картина могла оказаться краденой, никогда его не пугал, — напротив, не довольствуясь экономией, которую приносили ему подобные сделки, он создал вокруг себя настоящую подпольную сеть богатых коллекционеров, готовых без лишних вопросов выкупать у него те произведения, которыми он пресыщался. Кончилось все тем, что его маневры дестабилизировали рынок, а этого шефы Сореля вынести уже не смогли.

Несколькими годами ранее французской полиции только каким-то чудом не удалось взять Зерка с поличным. Фонд в то время еще не существовал. Близкий к Зерка источник информировал Сореля, что миллиардер заказал кражу некого рисунка Боттичелли у одного парижского коллекционера. Не имея возможности лично действовать на французской территории, Сорель передал в местную полицию полное досье по данной операции. Там было все: фотография рисунка, адрес дома в шестнадцатом районе, где находился набросок, и даже имя человека, которому было поручено этой операцией руководить. Легавым оставалось лишь выставить незаметную «наружку», дождаться, пока рисунок попадет к Зерка, и задержать его за хранение краденого.

Кто же знал, что следователь, занявшийся этим делом, окажется таким бездарем! Одержимый ненавистью к человеку, который и должен был выкрасть для Зерка этот набросок, он вмешался слишком рано, и все пошло насмарку. Зерка терпеливо дождался, пока все стихнет, и через три месяца наладил контакты с другой сетью нелегальных торговцев. Боттичелли исчез, а информатора Сореля нашли с двумя пулями во лбу. Все пришлось начинать сначала. Кретины.

С тех пор Сорель считал это дело личным. Он потребовал — и добился — головы недотепы-следователя, но даже после этого жалкого удовлетворения во рту остался горький привкус. Он пересмотрел все дело с начала. В основе всего стоял простой вопрос: зачем Зерка понадобилось идти на столь большой риск ради этого наброска? С его финансовыми возможностями он мог заполучить гораздо более ценные произведения.

И Сорель сосредоточил все внимание на рисунке, так интересовавшем Зерка. Он провел месяцы за изучением каждого квадратного сантиметра репродукции, которую получил от своего источника, имел обстоятельные беседами с искусствоведами, специализировавшимися на флорентийской живописи, перечитал «Божественную комедию» от первой до последней страницы, но так и не нашел ничего интересного.

Все прояснилось, когда он понял, что ключевым элементом является не автор эскиза и даже не его сюжет, но имя, оставленное Боттичелли на его представлении об Аде. Зерка возжелал это произведение не из-за его художественных качеств или торговой ценности. То, что автором рисунка являлся Боттичелли, было для него даже вторично.

В действительности Зерка хотел Вазалиса.

Точнее: он хотел Вазалиса для себя одного.

Сорель верно уловил фундаментальный аспект личности Максима Зерка. Шедеврами обладали многие коллекционеры, но мало кто из них представлял, что с ними делать. Объединить под одной крышей несколько картин Пикассо или Кандинского не сложно. Достаточно иметь хороших советчиков, приличное состояние и, в известных случаях, немного вкуса. Но Зерка уже прошел эту стадию. Он достиг того уровня, когда ничто уже не интересовало его так, как обладание тем, чего другие получить не могли: самой красивой версией «Ирисов» или, к примеру, единственным экземпляром некого мифического текста. Предметами уникальными и исключительными, которых никогда не встретишь в традиционных коммерческих кругах. Ради них Зерка был готов идти на любые, порой необдуманные, риски.

Лишь после долгих размышлений Сорель придумал, как использовать этот недостаток. Сложнее всего было найти волнующую наживку, которая пробудила бы в Зерка желание и вынудила его раскрыться. След Вазалиса показался ему самым многообещающим. Пусть и не без труда, но Сорелю все же удалось обнаружить палимпсест «De forma mundi» и убедить его владелицу поучаствовать в игре в обмен на значительное вознаграждение.

Разработав совершенный, как ему казалось, план, Сорель явился с ним к начальству. К несчастью, момент был выбран неудачно: шефы как раз договаривались с Элиасом Штерном о создании совместной структуры, которая могла бы стать их плацдармом на европейском континенте. Эти блестящие стратеги расценили его идею как великолепную возможность проверить, как будет функционировать Фонд в реальных условиях.

Сорель как мог пытался убедить их не приобщать к его проекту Штерна, но ненависть, которую Зерка питал к торговцу после случая с «Ирисами», стала решающим аргументом не в его пользу. Если Зерка узнает, что Штерн является его главным соперником в охоте за «De forma mundi», думали шефы, то потеряет самообладание и непременно угодит в ловушку. Сорель подчинился их приказам. Будучи главным координатором операции, он потратил два года своей жизни на реализацию проекта.

Первая фаза плана прошла как по нотам. Мари Жервекс громогласно заявила о своем желании продать Кодекс. Как только Зерка вступил в борьбу за него, она сделала вид, что не знает, какое предложение принять, и в конце концов продала рукопись Фонду Штерна.

Как и предполагал Сорель, Зерка пришел в ярость, когда понял, что упустил Кодекс. Он даже послал одного из своих людей в дом Штерна с наказом выкрасть книгу, как на одном из интернет-сайтов прошла информация о том, где именно может находиться рукопись. Подобной дерзости Сорель не ожидал, отчего и не успел среагировать вовремя.

Второй шанс представился, когда Зерка приказал убить Мари Жервекс. Сорель случайно оказался на месте преступления, решив получше узнать Валентину Сави. Он следил за молодой женщиной с самого утра, проследовав за ней до Национальной библиотеки Франции, а затем и до квартиры Мари Жервекс. В отличие от Штерна, который всецело доверял этой девушке, Сорель не был в ней так уверен. И оказался прав: она занималась тем, что ее не касалось, и была потенциально дестабилизирующим элементом. Лучшим решением было как можно скорее вывести ее из игры.

Поняв, что намеревается сделать водитель грузовика, Сорель увидел перед собой уникальную возможность избавиться от нее, никак себя не компрометируя. Этот чертов скутер все испортил. После того как мотороллер скрылся за углом, Сорель был вынужден устранить посланного Зерка киллера, дабы избежать вопросов, которые наверняка бы последовали от Штерна, узнай тот, что он даже не пытался помешать убийству Мари Жервекс.

Упустив и этот шанс, Сорель заметно нервничал. Он чувствовал, что при отсутствии скорых результатов шефы могут отстранить его от дела. Еще одна такая промашка — и Штерн получит его шкуру. Сорель отнюдь не горел желанием оказаться в итоге в одном из консульств, затерянных в непроходимой глухомани какой-нибудь бывшей советской республики. Выбора у него не было. Он должен заставить Зерка ошибиться.

На пятьдесят пятый этаж башни Монпарнас Сорель поднялся не для того, чтобы искать что-то определенное. Просто хотел пропитаться атмосферой этого места. Чтобы предвосхитить следующие действия Зерка, следовало понять, как тот думает. В этом плане осмотр офиса противника представлялся наилучшим вариантом.

Что-то беспокоило Сореля с тех самых пор, как он вошел в кабинет, но ему никак не удавалось распознать источник тревоги. Он вновь включил КПК и открыл файл, содержавший план этажа. И тотчас же увидел, что было не так. На плане оконный проем занимал лишь две трети стены, тогда как в действительности он простирался от одного угла комнаты до другого. Указанные на плане размеры подтвердили подозрения: кабинет Зерка был урезан примерно на четверть своей площади.

Сорелю не составило труда решить эту проблему. Вооружившись лежавшим на стеклянной консоли пультом дистанционного управления, он встал напротив стены, за которой, как он думал, находилась недостающая часть комнаты и начал поочередно нажимать на клавиши. В конце концов переборка отошла в сторону. Рядом с огромным телеэкраном обнаружилась дверь, закрытая на биометрический замок с двойной системой распознавания — цифровой и голосовой. Сорель знал, что у него нет ни единого шанса взломать код, даже с тем пакетом хакерских программ, которые имелись на его КПК. На всякий случай он подергал дверную ручку, и та поддалась.

Дверь повернулась вокруг своей оси. Автоматически включились несколько световых приборов, залив помещение ярким, почти ослепляющим светом.

Сорель благоразумно остался снаружи. Площадь комнаты составляла не более десяти квадратных метров, пол и стены были покрыты плитками. В центре находился стол из нержавеющей стали, над которым нависала закрепленная на шарнирной ручке галоидная лампа, вроде тех, что можно увидеть в операционных блоках. Под столом Сорель разглядел большое сточное отверстие. К боковой стене была привинчена раковина, а вдоль дальней стены тянулся рабочий стол, также из нержавеющей стали. На столе лежали три металлических подноса с широкими краями. С того места, где он стоял, Сорель не мог различить, что в них находится. Движимый любопытством, он перешагнул через порог.

Внезапно его внимание привлекло короткое мерцание, шедшее от оказавшейся за его спиной двери. Он узнал датчики движения, невидимые снаружи, и, резко повернувшись, сделал движение в направление выхода, но был недостаточно быстр. Дверь герметично закрылась.

40

Валентина посмотрела на стикер, который Гримберг оставил перед уходом на двери холодильника. «Все было супер. Спасибо».

— Придурок… — пробормотала она, срывая записку.

Скомкав бумажку, она изо всех сил швырнула ее в противоположный угол комнаты, после чего открыла холодильник и вытащила из нижней секции банку пива.

Валентина зевнула. Она была выжата как лимон. Возможно, чашечка кофе ее бы взбодрила, но перед возвращением к Штерну требовалось немного поспать. Пиво — вот что нужно, чтобы не выбиться из ночного ритма.

После разговора с комиссаром Лопезом Вермеер затащил ее в один из модных баров, расположенных рядом с площадью Бастилии. Последняя рюмка трансформировалась в прогулку по Парижу, которая продлилась добрую половину ночи.

Валентина слишком много выпила, выкурила больше десяти сигарет и теперь валилась с ног от усталости. Впрочем, так она не веселилась уже лет пять. На несколько часов Вазалис, Штерн и его Фонд совершенно вылетели из головы. Терапевтические методы Вермеера были своеобразными, но эффективными.

Выпив полбанки пива, она вылила остаток в раковину и перешла в комнату, служившую ей спальней, гостиной, кабинетом и даже кладовой. Папка Альбера Када, посвященная Братству Сорбонны, лежала рядом с компьютером, и Валентине на какую-то долю секунды захотелось заглянуть в нее.

Несмотря на снедавшее ее любопытство, она отказалось от этой мысли. Все говорило в пользу того, что Давид прав и теория Альбера Када сводится к цепочке абсурдностей. Кроме того, в Фонде ее ждал долгий день работы над рукописью, и она не могла позволить себе явиться к Штерну в таком состоянии. Она уже вышла из того возраста, когда могла гулять всю ночь напролет, и нуждалась теперь хотя бы в двух или трех часах отдыха. Тем хуже для Братства.

Сняв кожаную куртку, Валентина бросила ее прямо на пол, избавилась от тенниски и уже готова была поступить так же с бюстгальтером, когда позади нее раздались вялые аплодисменты.

Резко обернувшись, она увидела Давида Скотто, сидевшего на окутанном мраком диване, — тот выглядел явно удовлетворенным увиденным.

Валентина поспешила вновь натянуть на себя тенниску.

— Какая жалость… — промолвил Давид. — В кружевном белье ты выглядишь совершенно неотразимой.

Когда Валентина обрела наконец дар речи, гнева в ее голосе было не меньше, чем удивления.

— Какого черта ты здесь делаешь?

— Мне нужно поговорить с тобой. Дверь оказалась незапертой, и я воспринял это как приглашение войти.

Валентина внутренне прокляла Гримберга. Этот кретин даже не позаботился захлопнуть за собой дверь.

— Как ты меня нашел?

— На скутере остались следы твоей ДНК. Попросил кое-кого их проанализировать, сделал пару звонков влиятельным друзьям — и вот я здесь.

— После полуночи мне становится уже не до шуток.

— Ты есть в ежегоднике, — уже более серьезным тоном произнес Давид. — В рубрике «Реставрация предметов искусства».

Валентина вдруг обнаружила, что возникшее было желание немедленно выкинуть Давида из квартиры исчезло, и она злится на него вовсе не так сильно, как должна бы, и скорее даже рада его видеть. Она отнесла это чувство на счет двойного эффекта алкоголя и каннабиса.

Она опустилась на диван, рядом с Давидом.

— Хорошо, раз уж ты здесь, я не могу тебя выгнать, не узнав хотя бы причины твоего прихода.

— У меня серьезные неприятности, и я не знал, с кем поговорить о них. Подумал было о матери, но она лишила бы меня наследства, позвони я ей посреди ночи. Оставалась лишь ты. Такая вот невезуха.

— Не уверена, что в данный момент являюсь самой лучшей наперсницей в мире. Но рассказывай, чего уж там…

— Тот тип, который избил меня накануне, вновь заявился прошлым вечером. Ему нужна миниатюра. Немедленно. Если я ее не добуду, пострадает одна моя хорошая знакомая. Ты видела, что эти мерзавцы сделали с Мари Жервекс, и я не хочу, чтобы с ней случилось то же самое.

— Это твоя подружка? — слегка заплетающимся от выпитого языком спросила Валентина.

— Я же сказал — моя хорошая знакомая.

— Столь хорошая, что ты так за нее беспокоишься? Не можешь уснуть и готов проехать весь Париж лишь для того, чтобы поговорить со мной?

Давид пропустил вопрос мимо ушей.

— Мне нужна эта миниатюра. Весь вопрос в том, что у меня нет ни малейшего представления о ее местонахождении. Ума не приложу, где еще, как не в кабинете, профессор мог ее спрятать. Одному мне ее никогда не найти.

— Ну и?… От меня-то тебе что нужно?

— Твой Штерн, как думаешь, он согласится мне помочь?

Валентина откинула голову на край дивана, и веки ее сомкнулись.

— Боюсь, что да, — выдохнула она и тут же уснула.

41

Сорель не впал в растерянность — действиям в подобных ситуациях он был обучен — и испытал лишь легкое возбуждение, вызванное приливом адреналина. Хорошей новостью было то, что он сам привел в действие блокирующее устройство, войдя в помещение. Если только датчики не соединены с неким бесшумным сигналом тревоги, до прихода персонала его присутствие здесь обнаружено не будет. Сорель взглянул на часы. На то, чтобы выбраться из западни, у него есть пять с небольшим часов. Шансы на успех достаточно высоки — при условии, что он заставит мозг работать в полную силу.

О выходе через дверь придется забыть. Даже с помощью тех инструментов, что он принес с собой, ему никогда ее не разблокировать.

Сорель прошел к дальней стене. Предметы, разложенные на подносах, он узнал с первого взгляда: набор хирургических инструментов. Это была вторая хорошая новость: в ловкой руке профессионала, каковым он считал и себя, скальпель представляет собой смертельное оружие. Сорель вытащил его из стерильного чехла и опустил в карман комбинезона.

Один вопрос, тем не менее, не давал ему покоя. Зачем Зерка понадобилось превращать кабинет в операционную? Сорель читал его медицинское дело. Зерка был совершенно здоров. Никакой хронической болезнью, которая могла бы оправдать обустройство подобного помещения, он не страдал.

Не успел Сорель задуматься над ответом на этот вопрос, как до его ушей донесся едва слышимый свист. Сорель мгновенно определил, что исходит он из находящегося на потолке, прямо над дверью, вентиляционного отверстия. Вроде бы ничего, но Сорель знал, что в комнату начал поступать газ. Система безопасности оказалась более совершенной, нежели он думал. Сначала она блокировала непрошеного гостя в помещении, затем выпускала иннервирующий газ, позволяющий нейтрализовать чужака вплоть до прибытия охраны. Выкраденные им файлы этой детали не содержали.

Ничего нового для Сореля в подобной ситуации не было. Нечто похожее он не раз проходил во время тренировок, поэтому точно знал, что нужно делать. Опустившись на пол, он расслабил мышцы, поджал под себя ноги и прислонился спиной к стене, после чего положил рядом с собой скальпель, «Бэби Игл» и часы.

Сделав несколько коротких вдохов, он постарался набрать в легкие как можно больше воздуха. Газ распространился еще не по всему помещению, но теперь это было делом лишь нескольких секунд.

Нетренированный человек способен задержать дыхание не более чем на три минуты. Теоретически, системы безопасности подобного типа настроены на распыление газа в течение несколько большего промежутка времени. По прикидкам Сореля, газ должен был перестать поступать в комнату максимум через четыре минуты — по крайней мере, именно так заявляли производители этих систем. Личный рекорд Сореля — а остановку дыхания он практиковал ежедневно — составлял четыре сорок, что оставляло ему значительный запас времени.

Он постарался выбросить из головы лишние мысли, чтобы сконцентрировать все внимание на регулярном движении секундной стрелки.

Первый эффект от недостатка воздуха он ощутил по прошествии двух с четвертью минут. Появилось ощущение общего онемения. По истечении трех минут в глазах все смешалось, и височная вена запульсировала быстрее.

Вскоре он услышал долгожданный звук. Шипение прекратилось, сменившись легким всасывающим шумом. Система очищения начала выводить газ.

«Пора», — сказал себе Сорель, чувствуя, что силы на исходе. Кружилась голова. Перед глазами стояла темная пелена. Если он не хочет потерять сознание, вскоре придется сделать вдох. Сколько времени отводит данная система на выведение газа, он, однако, не знал и решил подождать еще немного. Прикинул, что сможет продержаться еще секунд двадцать. Теоретически этого должно хватить.

В непроизвольном движении взгляд его отклонился от циферблата часов и упал на скальпель.

Тогда-то Сорель и понял предназначение этой комнаты. Это была не операционная, а камера пыток.

В один миг он утратил всю свою концентрацию. Организм вышел из-под контроля, и рот самопроизвольно открылся. Теряя сознание, Сорель почувствовал, как с воздухом в его легких смешивается газ.

42

— Разыскиваемая вами миниатюра выставлена на продажу.

По громкой связи голос Элиаса Штерна звучал несколько искаженно, но твердо.

— Откуда вам это известно? — удивилась Валентина.

— На прошлой неделе нам поступил сигнал от одного из моих коллег, английского торговца книгами. Кто-то из его клиентов выбросил на рынок некий иллюминированный листок, и он подумал, что меня это может заинтересовать.

— Но почему он обратился именно к вам?

— Потому что прочитал на Интернет-сайте вашего друга Вермеера, что Фонд приобрел рукопись Вазалиса. Он полагает, что данный листок является недостающей страницей Кодекса. Той самой, которую Тишендорф отослал царю.

— Вы уверены, что речь идет именно о той миниатюре, которую от меня потребовали разыскать? — встрял в разговор Давид.

— Абсолютно. Мой коллега не пожелал сообщить имени своего клиента, но обронил в разговоре, что тот работает в Сорбонне. Проведя небольшое расследование, мы выявили двух человек, у которых может находиться этот листок.

— Полагаю, первым в вашем списке значилось имя Альбера Када… — заметил Давид.

— Да, но он ушел из жизни еще до того, как мы успели с ним переговорить.

— И кто же ваш второй подозреваемый?

— Вы, Давид.

Огорошенный, Скотто на какое-то время потерял дар речи, и Штерн счел за благо кое-что прояснить:

— Узнав о смерти Када, мы решили несколько форсировать ход событий. Тщательный осмотр кабинета профессора ничего не дал, но в его бумагах мы обнаружили ваше имя. Сорель, взявший дело в свои руки, поручил одному из своих подручных прощупать вас. Не знаю, как именно происходило это общение, но оно оказалось бесплодным.

— Я ни с кем не контактировал, — уверенным тоном заявил Давид.

— Эти люди — профи. Я не удивлен, что вы ничего не заметили. Мне известно лишь то, что это была женщина. Больше Сорель ничего не сказал.

Давид понял, что короткое знакомство с красоткой в футболке от «Диор» состоялось отнюдь не благодаря его шарму. Он не знал, что хуже: то ли то, что его единственный за последние месяцы успех оказался мыльным пузырем, то ли то, что подозрение Анны насчет этой девушки оказалось верным.

Скула вновь напомнила о себе болью.

— Если ваш коллега обещал, что вы получите исключительное право на эту миниатюру, — проговорил он, поморщившись, — то он вас обманул.

Давид коротко поведал Штерну о своей встрече с Неандертальцем и его помощником.

— У меня миниатюры нет, — заключил он, — а Када мертв. Если клиентом вашего коллеги был именно он, то передайте своему англичанину, что может забыть о своих комиссионных.

— Миниатюру на продажу выставил не Када. Вчера мой коллега вновь вышел на связь. Он находился в Париже, встречался с клиентом. Норе удалось отследить звонок. Звонили из одного из кабинетов Сорбонны.

— Подождите секундочку… — подала голос Валентина. — Если я правильно поняла, впервые миниатюру вам предложили еще до смерти Када? Это так?

— Да, вы не ошиблись.

Валентина продолжала размышлять вслух:

— Продавец ею тогда еще не владел, но знал, что она существует и где ее можно найти. Знал он и то, что без труда сможет ее заполучить. Полагаю, больше ваш коллега вам ничего не сказал о своем клиенте?

— Нет, но они настаивают на немедленном заключении сделки.

Давид едва не задохнулся от гнева.

— Этот негодяй выкрал листок из кабинета Када! Понятно, что ему не терпится поскорее от него избавиться.

— И каковы будут ваши действия? — вновь вступила в разговор Валентина. — Вы ведь не намерены покупать эту миниатюру?

— Перед нами стоит крайне тяжелый выбор, Валентина. Люди, которые охотятся за этим листком, не оставят Давида и его подругу в покое до тех пор, пока миниатюра не окажется в их руках. Как только они узнают, что ее собственником стал Фонд, все эти угрозы тотчас же прекратятся.

— Но речь идет о краже! — воскликнула Валентина. — Вы не можете делать вид, будто вам об этом не известно!

— Если миниатюру не приобретет Фонд, это сделают другие, и она исчезнет. Мы больше никогда ее не увидим. Поверьте, мне это совсем не нравится, но другого выхода у нас нет.

Штерн прочистил горло.

— Мсье Скотто, если позволите, мне хотелось бы переговорить с Валентиной наедине. То, что я собираюсь ей сказать, касается лишь нас двоих.

Возражений у Давида не возникло. Взяв полотенце, которое Валентина оставила на спинке стула специально для него, он направился в ванную.

— Я вас слушаю, — сказала Валентина, выключив громкую связь.

— Мне удалось достать письменное заключение экспертов относительно вашего рисунка. То самое, из Лувра. Это было нелегко.

— Судя по вашему тону, то, что вы намереваетесь сказать, мне вряд ли понравится.

— Вы правы. В нем есть нечто странное.

— Что именно?

— Страховая компания отправила ваш чистящий раствор на анализ и в нем обнаружилась чрезмерная кислотность. Именно из-за этого и вывелись чернила. Ваша смесь повела себя как отбеливающее средство.

Валентина лишь через несколько секунд в полной мере осознала, что означало это заключение.

— Не понимаю… Это был тот же раствор, которым я пользовалась и во время предыдущих реставраций. Если бы я ошиблась в дозировке, то заметила бы это. Другие произведения не пострадали.

— В таком случае мы можем смело говорить о чьем-то злом умысле. Кто-то подменил ваш раствор. Мы должны узнать, кто именно, и понять, зачем ему это понадобилось.

На эти слова молодая женщина уже никак не отреагировала.

— Валентина… — почти ласково промолвил Штерн.

— Да?

— Я очень рад, что вы здесь оказались ни при чем. Впрочем, я никогда в этом и не сомневался.

43

Голубое, без единого облачка, небо отражалось от стеклянных стен башни Монпарнас. Сидя за одним из столиков расположенного на другой стороне улицы, метрах в ста от башни, бара, Хьюго Вермеер навел фотоаппарат на последний этаж здания, туда, где только что возник некий силуэт. Едва он успел нажать на кнопку, как силуэт скрылся.

Он вывел фотографию на экран аппарата. Несмотря на расстояние черты лица снятого в профиль мужчины были вполне различимы, и хотя лично Вермеер с этим человеком никогда не встречался, никаких сомнений в том, кто перед ним, у него не было.

— Изображать из себя туриста, господин Вермеер, вам удается так же плохо, как и респектабельного гражданина.

Голландец повернулся к опустившейся на соседний стул молодой женщине в брючном костюме.

— А вы, Нора, в обличье секретарши столь же прекрасны, как и в вашей униформе киллера. Надеюсь, вы больше не станете подвергать меня этим жестоким пыткам? По крайней мере, на людях?

Ассистентка Штерна сняла солнцезащитные очки и опустила их в сумочку. Лицо не выражало абсолютно никаких эмоций, как если бы Вермеер был ей совершенно безразличен. Так, вероятно, дело и обстояло.

— Обнаружили что-нибудь интересное? Как-никак, это не самое туристическое место Парижа.

Вермеер протянул ей фотоаппарат. Взглянув на отображенный на экране кадр, Нора тотчас же узнала сфотографированного голландцем мужчину, но сохранила прежнюю невозмутимость.

— Максим Зерка… Выглядит неплохо. Похоже, годы над ним не властны.

— Вы знаете этого типа?

— К несчастью, да. Он приобрел у Элиаса кучу книг, пока не разругался с ним из-за одной глупой истории.

— Из-за «Ирисов»… — добавил Вермеер.

— Как всегда, вы неплохо информированы.

— Моей заслуги в этом нет. Эта история известна всем; Штерн не сильно ее скрывал. Он выставил Зерка посмешищем.

— Элиас никогда не дает публичных комментариев по поводу предстоящих сделок, но Зерка был слишком настойчив. Когда Элиас отказал, он перешел к угрозам, чего делать не следовало. Обнародование его предложений показалось Элиасу лучшим способом отвадить Зерка от себя. В общем, тот получил то, что заслуживал.

Приняв фотоаппарат из рук молодой женщины, Вермеер выключил его и сунул в карман брюк.

— Зачем вы меня сюда вызвали, Нора? Чтобы взглянул на результаты своих упражнений?

— Думала, это будет неплохой возможностью примириться с вами после того досадного недоразумения.

— Как-то не верится… Я всегда с настороженностью отношусь к клиентам, которые ничего не покупают и уничтожают ценную мебель.

— Я вас не виню. Но, судя по вашему виду, спина вас уже не беспокоит.

Обычно по отношению к красивым женщинам Вермеер бывал мягок и благодушен, но манеры Норы серьезно действовали ему на нервы.

— Довольно. Вы ведь совсем не такая, какой пытаетесь казаться, не так ли?

— И какой же, по-вашему, я пытаюсь казаться?

— Чересчур образованной молодой женщиной, увлеченной библиофильством. Нудной старой девой с испуганным взглядом. Сами выбирайте, что вам больше подходит.

Расстегнув пиджак, Нора передвинула кобуру ближе к бедру, и на рукоятке пистолета заиграли солнечные лучики.

— Чтобы ничего не осложнять, скажу, что я бываю разной, и именно за это Фонд меня и нанял.

Взгляд ее остановился на старушке, которая, спеша, пыталась перейти улицу в неположенном месте. После нескольких бесплодных попыток женщина отказалась от опасной затеи и направилась к пешеходному переходу.

— Почему вас так интересует Зерка? — спросила Нора, не отводя глаз от дороги, по которой мимо них вихрем проносились двух- и четырехколесные транспортные средства.

— Решил последовать совету одного старого друга.

— А он, случаем, не советовал вам также держаться подальше от этого мерзавца?

В ее устах даже ругательства звучали не слишком пошло.

— Нет, но мой друг — человек рассеянный, — ответил Вермеер. — Иногда забывает важные детали.

— Я не шучу. Зерка — это вам не какой-нибудь мальчик из хора.

— Вот и отлично. Я тоже парень не промах.

— Зерка гораздо более опасен, чем те чеченцы, с которыми вам доводилось пересекаться в прошлом. Он не позволит вам ускользнуть, если вы слишком приблизитесь к его маленьким секретам.

От удивления у Вермеера отвисла челюсть: Нора упомянула факт его жизни, который он тщательно скрывал от кого бы то ни было. Подобными вещами он предпочитал не хвастаться.

— Откуда вам известно про чеченцев? Я о них никому не рассказывал.

— Наш Фонд располагает весьма надежными источниками информации.

Порывшись в кармане, Вермеер вытащил несколько монеток и положил их рядом с кофейной чашкой. Он заметно нервничал.

— Я уже сыт по горло вашими тайнами. Глядишь, вскоре начну полагать, что ваш Фонд занимается чем угодно, но только не искусством.

Нору его агрессивность, похоже, ничуть не задела. Тихим голосом, не повышая тона, она ответила:

— Вы ошибаетесь. Все, что мы делаем, так или иначе связано с искусством. Как и вы, мы стараемся держаться в тени. Разница лишь в том, что мы используем другие, отличные от ваших, методы работы, вот и все.

— Обожаю вашу манеру выражаться… — заметил Вермеер. — Где вы научились этому казенному языку?

Он поднялся со своего места.

Нора передвинула кобуру на прежнее место и застегнула пиджак.

— Это имя вам дал Лопез, не так ли? Неужели вы думаете, что он рассказал вам о Зерка вот так, запросто, без какой-то задней мысли?

Вермеер вновь уселся на стул. Лицо его побледнело.

— И прекратите уже дуться, — продолжала Нора. — Я же сказала: мы хорошо информированы. Нам известно, что вчера вечером вы встречались с ним в «Лютеции».

— Но как?… — пробормотал голландец.

— Лопезу, прежде чем уйти на покой, нужно еще кое с кем поквитаться, в частности, с Сорелем и Зерка. Лучше оружия, чем вы, чтобы их достать, он и найти не мог. Связавшись с ним, вы подарили ему нежданную возможность немного позабавиться.

— Но какое отношение я имею к Сорелю и Зерка? Я не знаю ни одного, ни другого.

— Зато они вас знают. Все ваши неприятности с Лопезом идут от Зерка: именно для него вы должны были украсть рисунок Боттичелли. Сорель хотел использовать вас для того, чтобы загнать Зерка в западню, но Лопез его обошел.

— Не так быстро… — остановил ее Вермеер. — Прежде всего, кто такой этот Сорель? Шпик? Какой-то секретный агент?

Нора на мгновение замялась.

— Что-то вроде этого… — произнесла она наконец. — Наш Фонд контактирует с несколькими правительственными агентствами, которые ведут борьбу против различных фальсификаций в сфере искусства. Одно из них как раз и представляет Сорель. Его руководители вышли на нас с предложением о сотрудничестве, которое было нами принято. Они снабжают Фонд информацией и необходимым техническим оборудованием, мы же взамен предоставляем им возможность действовать на тех территориях, где им не всегда бывают рады, в каком-то роде, становимся их прикрытием в Европе.

— Почему вы все это мне рассказываете?

— Потому что не сделай я этого, вы будете продолжать всюду совать свой нос. Наша же деятельность предполагает хотя бы минимальную скрытность. Мы не можем позволить себе спокойно смотреть на то, как вы носитесь по всему Парижу, задавая вопросы. Кроме того, вы уже так глубоко увязли в этом деле, что мы предпочли бы иметь вас в своей команде. Вы, как никто другой, умеете доставлять неудобства.

— Если я правильно понимаю, вы представляете силы добра, а Зерка — тот злодей, которого нужно остановить, не так ли?

— Именно так.

Вермеер не знал, что и сказать. Он пытался хоть как-то усвоить полученную от Норы информацию, но даже в самых смелых своих теориях никогда не мог предположить подобный сценарий.

— То, что со мной случилось… — пробормотал он. — Арест, слежка… Это были вы?

Нора покачала головой.

— Нет, мы здесь ни при чем. Сорель пытался использовать Лопеза, чтобы загнать Зерка в угол, а вы просто оказались посреди этой заварушки. Фонда тогда еще не существовало. Во избежание подобных фиаско он и был создан.

— Раз уж вы такие хорошие, почему используете столь агрессивные методы?

— Ставки крайне высоки, мсье Вермеер. Люди, подобные Зерка, должны быть устранены так или иначе. Мы говорим об убийствах, о миллионах…

Она вдруг замолчала, уставившись на мужчину в характерном костюме мелкого служащего, который вышел из небоскреба через центральный вход и теперь быстрым шагом направлялся к стоянке такси. За последние десять минут башню Монпарнас покинуло не меньше дюжины подобных силуэтов, но лишь этот человек заинтересовал Нору.

Вермеер не сразу понял причину ее молчания.

— Вы его знаете?

— Известный торговец книгами. Зовут Миллер. Не ожидала его здесь увидеть.

По лицу молодой женщины Вермеер понял, что ее что-то встревожило. Такси, в которое сел мужчина, отъехало от тротуара и затерялось в дорожном потоке.

Нора не выпускала его из виду до тех пор, пока оно не исчезло вдалеке. Внезапно она резко выпрямилась, словно поняла нечто важное.

— Пойдемте… Возвращаемся в Фонд.

Она выбежала на середину перекрестка, лавируя между машинами с такой ловкостью, на какую Вермеер не был способен.

Достигнув противоположного тротуара, Нора помахала рукой в направлении «мерседеса», припаркованного метрах в ста от башни. Франк, водитель, сидел за рулем, куря сигарету. Сделав еще одну затяжку, он выбросил окурок в окно.

Нора замедлила шаг, дав Вермееру возможность догнать ее.

— Позвоню Элиасу, нужно его предупредить, — бросила она голландцу. — Садитесь в машину. Я мигом.

Вермеер направился к «мерседесу». Нора подала Франку знак запускать двигатель.

Сначала из-под капота лимузина вырвалось пламя, и сразу за ним что-то грохнуло. Куски разорванной стали разлетелись на десятки метров.

Ударной волной Вермеера отбросило на Нору. Он еще успел почувствовать, как горячие осколки впиваются в тело, и упал на тротуар. Вверху, над его головой, отражавшееся в стеклянных стенах башни небо стало черным.

44

Давид свернул на улицу Эколь и, вперив взгляд в мостовую, в метре перед собой, ускорил шаг. Ему не терпелось покончить со всем этим.

Он даже не заскочил домой переодеться. Так и ходил в той же одежде, что и накануне, сильно измятой после нескольких часов, проведенных на диване. Переговорив по телефону со Штерном, он наскоро принял душ, после чего покинул Валентину, даже не объяснив причину столь поспешного ухода.

Элиас Штерн подтвердил то, в чем с недавних пор и сам уже не сомневался: разгадку следует искать в Сорбонне. Када был знаком с похитителем миниатюры, и Давид знал, о ком идет речь.

Пройдя через центральные ворота во двор, он остановился и обвел огороженную территорию внимательным взглядом.

Ему повезло. Тот, кого он искал, стоял на противоположной стороне двора, под боковым перистилем, оживленно беседуя о чем-то с группой студентов.

Давид направился прямо к нему. Он отдавал себе отчет в том, что совершенно не продумал дальнейшие действия, но понятия «рациональность» для него сейчас не существовало. Он был в ярости. Из-за смерти Альбера Када. Из-за своей провалившейся университетской карьеры. Из-за всех тех событий, которые никогда не должны были произойти и которые превратили его жизнь в поле развалин.

Он положил руку на плечо того, кто был ответственен за все это.

— Какой же вы мерзавец! — пробормотал он глухим голосом.

Декан попытался высвободиться, но Давид еще сильнее вцепился в его плечо.

— Да что, черт возьми, Скотто, с вами?

— Мерзавец! — повторил Давид. — Как вы могли?

Декан смерил его изумленным взглядом.

— Я не понимаю ни единого слова из того, о чем вы твердите.

Его удивление выглядело искренним.

— Вы вытолкнули его из окна, потому что он не хотел отдавать вам миниатюру, так ведь? — настаивал Давид.

— Да о какой миниатюре вы говорите?

— О той, что находилась в шкафу Альбера Када.

Вокруг них уже начала собираться толпа.

— Пойдемте в мой кабинет, — предложил декан, — и там спокойно все обсудим.

— Никаких кабинетов! Решим все здесь и сейчас.

Сопровождаемый охранником, к ним уже подходил начальник службы безопасности университета.

Завидев их, Давид убрал руку с плеча декана, но гнев его ничуть не уменьшился.

— Отойдите от него, черт побери! — прокричал Моро, пробиваясь сквозь кольцо студентов, отделявшее его от двух мужчин. — Все в порядке, мсье? Какая-то проблема?

Давид приготовился к худшему, но вопреки его ожиданиям декан поднял руку в успокаивающем жесте.

— Все в порядке, благодарю вас. Мы можем воспользоваться вашим служебным помещением, всего на несколько минут, не больше? Я должен сказать Скотто несколько слов, а мой кабинет представляется мне не самым подходящим для этого местом.

Моро кивнул.

— Идемте.

Выставив руки вперед, он начал пробираться сквозь толпу в направлении поста охраны.

— Расходитесь! Посмотрели — и хватит. Возвращайтесь на занятия!

Давид и декан последовали за ним. Моро провел их в свою каморку и властным жестом выставил из нее находившихся там охранников.

— Я вам еще нужен?

— Обязательно, — сказал декан. — Скотто желает нам рассказать о цепочке смертей, случившихся на этой неделе в университете. Ваше присутствие здесь лишним, безусловно, не будет. Я ведь правильно вас понял, Скотто? Вам что-то известно о смерти Альбера Када?

Давид уже совершенно ничего не понимал. В университет он шел в полной уверенности в том, что именно декан выкрал иллюминированный листок из кабинета Альбера Када. Теперь же он испытывал серьезные сомнения на этот счет. Или декан обладал исключительным хладнокровием.

Декан разгладил рукав пиджака, в который несколькими минутами ранее вцепился Давид.

— Если вы знаете нечто такое, о чем не известно нам, Скотто, сейчас самое время это сказать. Я, со своей стороны, сразу же после смерти Када и Фарга начал административное расследование. Тот факт, что за столь короткий промежуток времени у нас здесь произошли два таких похожих несчастных случаях мне тоже кажется подозрительным. Моро пока ничего не обнаружил, но я почему-то чувствую, что вы можете нам помочь.

— Так вы не похищали листок?

— Еще раз повторяю: я даже не знаю, о каком листке вы говорите.

Очевидная искренность декана убедила Давида.

— Незадолго до смерти Када в его руки попала одна средневековая миниатюра, бесспорно, свидетельствовавшая о том, что Вазалис существовал на самом деле. Профессор хранил ее в своем кабинете. Вчера я все там перекопал и обнаружил пустое место в шкафу, на той полке, где, видимо, он ее и держал.

Декан воздержался от вопроса о том, как Давид попал в кабинет, который он лично запер на ключ после того, как приходил туда с Фаргом.

— Если вы хотите сказать, что Када убил тот самый человек, который украл этот листок, то я буду вынужден вас тотчас же остановить. Профессор находился один в кабинете в момент его смерти. Это было самоубийство. На этот счет не может быть никаких сомнений.

— Када положил всю свою жизнь на поиски доказательства существования Вазалиса. Зачем ему понадобилось убивать себя после того, как он его наконец нашел?

— Возможно, войдя в кабинет, он обнаружил, что миниатюра исчезла. Только этим я и могу объяснить столь отчаянный поступок.

— Разве что ему кто-то помог… Впрочем, мы этого никогда не узнаем.

Декан повернулся к Моро.

— Вы ведь сфотографировали кабинет, явившись туда в тот день, не так ли? Эти снимки у вас здесь?

Начальник службы безопасности указал на стоявший на столе, рядом с пультом управления, компьютер.

— Они на жестком диске.

— Мне бы хотелось на них взглянуть.

Моро открыл файл, внутри которого находились порядка двадцати фотографий.

— Насколько я понимаю, вы их сделали сразу же после самоубийства Када? — спросил декан.

— Так точно. Я прибыл на место минуты через две после трагедии. Кабинет был пуст. Выйдя в коридор, я проверил остальные двери на этаже. Все они оказались запертыми на ключ. Затем я спустился на пост охраны за фотоаппаратом, но мои люди кабинет не покидали. Заявляю со всей категоричностью: вынести оттуда что-либо в этот промежуток времени не мог никто. На снимках кабинет Када выглядит точно так же, как и момент смерти профессора.

— Металлический шкаф был открыт, когда вы вошли? — спросил декан.

Моро утвердительно кивнул.

— Вы его сфотографировали?

— Да, но издалека. Не думаю, что на снимке будут видны книги.

— Тем не менее покажите нам его, если не трудно.

Моро дважды щелкнул мышкой по вышеупомянутому файлу.

Снимок был сделан примерно с метрового расстояния, поэтому внутренняя часть шкафа, погруженная в полумрак и наполовину скрытая дверными створками, просматривалась плохо.

— Ничего не видно… — посетовал Давид.

— То пустое место, о котором вы говорили, где оно? — спросил Моро.

— Скорее всего вверху, прямо посередине.

— Тогда проблема решаема.

Моро увеличил центральную часть фотографии и подрегулировал освещенность. Получилось если не хорошо, то вполне удовлетворительно. Прочесть названия произведений, написанные на корешках книг, было по-прежнему сложно, но форму того или иного тома различить было можно. Пустота между книгами, которую Давид обнаружил во время своего визита в кабинет Када, существовала там и в момент самоубийства профессора.

Давид ткнул в экран пальцем.

— Миниатюра была здесь, видите? Кто-то выкрал ее еще до прихода Када. Из-за этого тот и выбросился в окно. Не смог пережить потерю своей находки.

Моро вдруг глухо вскрикнул.

— Секунду! В чем находилась эта ваша миниатюра?

— Не знаю, — сказал Давид. — Я ее никогда не видел. Судя по тому, сколько места она занимала в шкафу, полагаю, Када держал ее в каком-нибудь картонном футляре или в чем-то вроде этого.

— Погодите-ка…

Закрыв файл, содержавший фотографию, Моро произвел серию манипуляций на пульте управления, и на экране возник кадр, который он отображал для Жозефа Фарга.

Начальник службы безопасности указал на картонную коробочку, которую держал под рукой Миллер.

— В ней миниатюра могла поместиться?

— Возможно, — ответил Давид. — Кто этот человек?

— Он у нас не работает. Какая-то иностранная фамилия. Подождите… Она у меня где-то была записана.

Моро взял в руки тетрадь, в которую вносились входные данные тех посетителей, которые не имели отношения к университету.

— Вот, нашел… Его зовут Миллер. Саймон Миллер.

— Где вы сделали этот снимок? — продолжал Давид.

— Миллера сняла камера, установленная на лестничной площадке последнего этажа, где, как вам известно, находится кабинет Када. Он покинул Сорбонну за час до самоубийства профессора. Пришел с пустыми руками, вышел — с несколькими книгами и этой картонной коробкой.

— Но если он взял их не в кабинете Када, то где же? — спросил декан.

— Вот и Фарг, увидев эти снимки, задался таким же вопросом.

— Фарг? Вы показывали ему эту запись?

Осознав, что совершил ошибку, упомянув при декане о приходе Фарга — все-таки кто попало записи камер наблюдений просматривать не имеет права, — Моро попытался оправдаться:

— Он настаивал и…

— Когда это было? — сухо оборвал его декан.

— В день его смерти. Незадолго до падения с лестницы. Когда он увидел этого человека с книгами, то просто обезумел. Пулей отсюда вылетел.

— Что такого особенного в этих книгах? — спросил Давид.

Устало опустившись на стул, декан закрыл лицо ладонями, словно предчувствуя, какую бурю вызовет то, что он собирался сказать.

— Эти книги являются доказательством того, что падение Жозефа не было несчастным случаем. В нашем университете завелся убийца.

По его глазам Давид прочитал, что декан все бы отдал за то, чтобы оказаться в эту самую минуту за тысячи километров от Сорбонны.

45

Сидевший в холле реанимационного отделения больницы Кошен Элиас Штерн выглядел поникшим. Опустив обе руки на набалдашник трости, он смотрел прямо перед собой на пустую стену. Впервые с момента их знакомства он действительно походил на старика; даже его безупречный прежде костюм сейчас напоминал обычную мешковину.

Валентина бросилась к нему.

— Что случилось?

— Произошел взрыв.

— Хьюго… Он не…

Штерн покачал головой.

— Он тяжело ранен. Сейчас его оперируют.

— Что говорят врачи?

— Прогнозы не самые оптимистические.

Валентина моргнула, почувствовав, как из глаз хлынули слезы. Она обняла Штерна, но почти тотчас же отстранилась и вытерла слезы рукавом свитера.

— А Нора?

— Почти не пострадала. Когда «мерседес» взорвался, Вермеер находился между ней и машиной — на него-то и пришелся основной удар. У Норы контузия, но через пару дней будет на ногах. Франку повезло меньше. Шансов выжить у него не было.

— Но как это могло произойти?

— Полиция полагает, что это было покушение. Все говорит в пользу того, что бомбу, к счастью, не очень мощную, прикрепили к стартеру. Салон автомобиля прилично искорежен, но боковые повреждение незначительны, иначе Норы с Вермеером в живых бы уже не было.

Валентина вдруг осознала неуместность одновременного присутствия Вермеера и ассистентки Штерна в одном и том же месте.

— Как получилось, что они оба оказались там? Вермеер не говорил мне, что должен встретиться с Норой.

— Это я попросил Нору с ним повидаться. Хотел, чтобы она ввела его в курс кое-каких дел Фонда. Когда все случилось, они находились возле башни Монпарнас.

— Но почему там? Хьюго ненавидит этот квартал.

— Тем не менее именно он выбрал для встречи это место. Судя по всему, у него было там какое-то важное дело.

— Зерка… — прошептала Валентина.

Штерн резко выпрямился.

— Какое имя вы только что произнесли?

— Вчера вечером мы с Хьюго кое с кем встречались. С одним полицейским. Он рассказал нам про одного коллекционера, его звали Зерка.

— Как раз в башне Монпарнас и находится офис Зерка, — подтвердил Штерн. — Когда Нора придет в себя, а это, надеюсь, случится уже скоро, мы получим больше подробностей.

Зазвонил мобильный, и Штерн вытащил трубку из внутреннего кармана пиджака.

— Вероятно, это Сорель. Я оставил на его автоответчике несколько сообщений. Да?

— Говорит комиссар Лопез. Мы не знакомы.

— Я знаю, кто вы, комиссар. Сорель рассказывал мне о ваших подвигах. Похоже, он не очень-то вас жалует.

— У вас найдется немного свободного времени, мсье Штерн?

— Когда?

— Скажем, в течение ближайшего получаса.

— Я занят, комиссар. Мы не могли бы встретиться чуть позднее? Я уже имел беседу с вашими коллегами.

— Я должен показать вам кое-что интересное. Полагаю, это как-то связано со взрывом. Мне бы хотелось знать ваше мнение.

— Подождите секундочку… — уступил Штерн.

Он вопросительно взглянул на Валентину.

— Идите, — прошептала она. — Я побуду здесь.

— Хорошо, комиссар, — произнес Штерн в трубку. — Я приеду. Где вы находитесь?

— Вам доводилось когда-нибудь бывать в Судебно-медицинском институте, мсье Штерн? Это несколько в стороне от туристических маршрутов, но, как вы убедитесь, данное заведение тоже обладает определенным шармом.

46

Судебно-медицинский институт располагался у самой Сены, напротив вокзала Аустерлиц. Пройдя через массивную входную дверь выложенного красным кирпичом здания, Штерн направился к стоявшему у кофейного автомата мужчине, который, несмотря на вывешенные в холле многочисленные запрещающие таблички, вовсю дымил сигаретой. Завидев Штерна, курящий — одет он был в давно вышедший из моды костюм — поднес к губам пластиковый стаканчик, который держал в руке.

— Комиссар Лопез, полагаю.

— Мсье Штерн… Только что узнал о вашей ассистентке и Вермеере… Весьма сожалею.

Глаза Лопеза говорили прямо противоположное, по крайней мере, в том, что касалось голландца.

— Благодарю, комиссар. Чем могу служить? Надеюсь, вы понимаете, что, учитывая обстоятельства, времени у меня не так уж и много. Мне бы хотелось как можно скорее вернуться в больницу.

— Перейдем тогда прямо к делу. Вам известно, где сейчас Сорель?

— Последний раз мы с ним общались вчера вечером. Сорель остановился в «Георге V». Вы без труда узнаете номер его комнаты, если захотите с ним побеседовать. Он уже большой мальчик. Я не хожу за ним по пятам.

— А не мешало бы. Пройдемте со мной.

Лопез опустил окурок в стаканчик и выбросил все в мусорное ведро. Даже не взглянув, следует ли за ним Штерн, он зашагал по длинному коридору, приведшему их к двойной автоматически закрывающейся двери. «Вход только для персонала», гласила имевшаяся на ней табличка.

Толкнув одну из створок, комиссар дождался, пока Штерн переступит порог, после чего последовал его примеру. В нескольких метрах от первой двери обнаружилась другая — металлическая. Подойдя к ней, Лопез нажал на кнопку встроенного в стену звонка, и с другой стороны двери послышалась переливчатая трель.

— Да? — ответил по интерфону чей-то голос.

— Лопез.

Прожужжал, и Лопез жестом предложил Штерну проследовать в комнату. Навстречу им вышел молодой мужчина в белом халате.

— Позвольте, мсье Штерн, — промолвил Лопез, — представить вам Стефана Барбе, одного из наших судмедэкспертов.

Штерну никогда не доводилось встречать судебно-медицинского эксперта. Сам толком не зная почему, он всегда полагал, что подобного рода специалисты должны обладать недюжинными физическими качествами; Барбе же являл собой полную противоположность сложившемуся в его сознании стереотипу — юношеское лицо; растрепанные волосы, уложенные гелем; наушник, свисающий с ворота футболки-поло. Вытащив второй из уха, мочку которого украшало небольшое серебряное колечко, судмедэксперт протянул Штерну руку.

— Рад познакомиться.

— Взаимно.

Барбе указал на многочисленные ящики из нержавеющей стали, ряды которых высились в глубине прохладной комнаты.

— Приступим?

— Для этого мы и здесь, — последовал ответ Лопеза.

Пристально взглянув на Штерна, Барбе перевел взор на комиссара.

— Вы его подготовили? — спросил он у полицейского.

— Подготовил к чему? — встрепенулся Штерн.

— Лопез говорил вам, в каком состоянии пребывает труп?

— Вообще-то, он и вовсе не упоминал ни о каком трупе.

Барбе бросил раздраженный взгляд на комиссара, но тот лишь пожал плечами.

— Утром из Сены, неподалеку отсюда, выудили жмурика, — пояснил он.

— Каким образом это касается меня? — поинтересовался Штерн.

Лопез кивнул судмедэксперту, и Барбе выдвинул один из расположенных на средней высоте ящиков. Лежавший там труп был покрыт белой простыней.

Барбе откинул верхнюю часть покрывала, и взору Штерна предстало лицо Сореля.

— Узнаете? — спросил Лопез.

Штерн ответил не сразу.

— Вы спрашиваете официально? — вымолвил он наконец.

— Абсолютно.

— Да, это Жюльен Сорель, отвечавший в нашем Фонде за безопасность. Могу я узнать, как он умер?

— Он был убит, — произнес судмедэксперт.

Хотя Штерн и был готов к подобному ответу, переполнявших его эмоций он скрыть не сумел.

— Когда это случилось? — спросил он.

— Точное время смерти мы сможем назвать лишь после вскрытия, но я склонен полагать, что он умер этой ночью, самое позднее ранним утром. В любом случае — в воде тело пребывало недолго.

— Почему вы решили, что Сорель был убит? На его лице нет никаких следов побоев.

Судмедэксперт помрачнел.

— Его пытали. Я насчитал около пятидесяти надрезов на грудной клетке, руках и ногах, а также порядка тридцати переломов костей и примерно столько же ожогов, оставленных, если исходить из длины и глубины ран, паяльником.

— Боже мой… — прошептал Штерн. — Значит, он был еще жив, когда…

Барбе кивнул.

— Все говорит в пользу того, что смерть наступила вследствие обильной геморрагии, и, судя по количеству ран, я могу с уверенностью заявить, что они были нанесены еще при жизни.

— Проще говоря, его разделали, как свинью, — заметил Лопез. — И пищал он, должно быть, не меньше.

Комиссар посмотрел на восковое лицо Сореля.

— Послушайте, этот Сорель был тот еще мерзавец. Вряд ли кто-то станет его оплакивать, и уж точно не я. И все же, несмотря ни на что моя задача — арестовать того, кто проделал с ним это.

— Зачем вы говорите все это мне? — спросил Штерн. — Вам что, для выполнения вашей работы необходимо мое согласие?

— Разумеется, нет. Но все, что касается Сореля, покрыто непонятным мне мраком тайны, да и силы мои небеспредельны. Мне нужна ваша помощь. Я не прошу многого — просто укажите мне верный путь, а уж там я как-нибудь разберусь.

— Не могу, комиссар.

— Почему?

— Потому что начальству Сореля вряд ли понравится, если я раскрою вам природу его миссии в нашем Фонде. Французским властям известно, чем он занимался. Этого вам должно хватить.

Лопез задумчиво почесал подбородок.

— Что ж, раз вы так полагаете…

Он резко сорвал покрывало, обнажив труп Сореля.

Штерн в ужасе отпрянул — зрелище было не из приятных.

Лопез выглядел весьма удовлетворенным произведенным эффектом.

— Как вы можете заметить, — промолвил он, — убийцы не тронули лишь лицо и пальцы.

Шагнув вперед, Барбе встал между комиссаром и трупом. Без единого слова он вернул покрывало на место и задвинул ящик.

На то, чтобы прийти в себя, у Штерна ушло несколько секунд.

— Действительно, — проговорил он наконец. — Лицо и ладони остались практически нетронутыми. Почему, как думаете?

— Вероятно, — предположил Лопез, — они хотели, чтобы Сореля идентифицировали как можно скорее.

— Но какой в этом смысл?

— Это послание, мсье Штерн, и я полагаю, адресовано оно именно вам. Похоже, кто-то решил произвести в вашем Фонде серьезную чистку.

47

Когда Давид и декан закончили просматривать запись, они уже знали, кто выкрал иллюминированный листок из металлического шкафа Альбера Када. Не было теперь загадкой и то, как именно исчезли из Центра исследований книги. В том, что касалось смерти Жозефа Фарга, они могли лишь высказывать предположения, но в глубине души оба ни секунды не сомневались: его падение также не было случайным.

За все это был ответственен один и тот же человек. Даже самоубийство Альбера Када выглядело теперь следствием его махинаций, так как ничто не указывало на то, что профессор покончил бы с собой, не исчезни миниатюра.

Внезапно декан повернулся к начальнику службы безопасности, который, с сигаретой в зубах, ожидал указаний, прислонившись к наличнику выходившей во двор застекленной двери.

— Свяжитесь с полицией. И загляните на всякий случай в кабинет Агостини. Если он там, задержите его до приезда полиции, если нет, заприте все и возвращайтесь.

— Сию минуту.

Схватив со стола телефон, Моро выбежал в коридор. Декан в очередной раз взглянул на застывший силуэт Рэймона Агостини, после чего раздосадованным жестом погасил экран.

Просматривая запись, Фарг остановился слишком рано. Агостини угодил в поле зрения камеры еще утром, сразу же после открытия университета. В этот час он мог быть уверен в том, что ему никто не помешает.

Проникнуть в кабинет Альбера Када было совсем не сложно. Если трюк с открыванием двери плечом был известен Давиду, то Агостини должен был знать его и подавно. Это объясняло отсутствие следов взлома. Вероятно, Альбер Када доверил другу и шифр навесного замка, на который был заперт шкаф.

Выкрав миниатюру, Агостини передал ее Миллеру вместе с похищенными из Центра исследований книгами, после чего, судя по всему, заперся в собственном кабинете. Значит, Моро ошибался, и в момент самоубийства Када этаж не был пустым. Профессор греческой литературы находился там и тогда, когда начальник службы безопасности и его люди явились осмотреть место самоубийства. Все, что от него требовалось, — это переждать несколько часов в своем укрытии, после чего он мог покинуть этаж никем не замеченным.

Короткий поиск в Интернете привел Давида и декана к тем же выводам касательно роли во всей этой истории Миллера, какие сделал и Фарг, и теперь им оставалось лишь надеяться, что англичанин еще не успел вывезти украденные книги из Франции, иначе об их возвращении в университетскую библиотеку можно было бы забыть.

— Как думаете, зачем Агостини пошел на это? — спросил Давид у декана.

— Вероятно, из-за денег.

— Предать из-за денег лучшего друга…

— Психология не является моей специальностью, но вполне могу себе представить, что творилось в его мозгу. Агостини ведь, если не ошибаюсь, еще не погасил заем за домик на Лазурном побережье? Долги, недостаточно большая зарплата, внезапно представившаяся возможность — вероятно, все сложилось именно так. Банально.

Подобные объяснения отнюдь не убедили Давида. По тону декана он понял, что в дальнейшем расследовании тот не видит никакого смысла.

— И как же вы теперь поступите?

Декан пожал плечами.

— Как мне представляется, самым разумным решением будет дождаться полиции и позволить следователям заняться своим делом.

— Агостини живет рядом.

— Это простое замечание или намек?

— Скорее побуждение не оставаться пассивным, когда в доверенном вам учреждении произошли кражи и убийство. Не можете же вы переложить всю ответственность на других. По иным, зачастую весьма незначительным поводам вы бываете настроены гораздо более воинственно. Неплохо устроились, что уж тут скажешь…

По лицу декана Давид понял, что установившееся между ними хрупкое перемирие отныне нарушено раз и навсегда.

— Этим должна заниматься полиция, — сухо ответил декан. — Я не намерен сломя голову бросаться на поиски Агостини со швейцарским ножом и карманным фонариком… Даже если мы заявимся к нему и обнаружим его дома, что сможем сделать? Накинуться на него и связать, ожидая подмогу? Давайте уже будем серьезными… А это просто смешно.

В комнату ворвался запыхавшийся Моро.

— В кабинете Агостини не оказалось. Я оставил там одного из моих людей, на случай, если он вернется. Кроме того, я обошел весь университет и попросил охранников сообщить мне, если он вдруг попадется им на глаза. Объяснять, зачем это нужно, не счел необходимым.

— И правильно сделали. На данный момент, полагаю, мы должны сохранить все в тайне. Что там с полицией?

— Будет здесь через полчаса.

— Отлично.

— Что мне делать дальше? — спросил Моро.

— Думаю, вам не следует во все это вмешиваться… — тихо проговорил декан. — Сидите здесь и ждите полицейских. Когда приедут, проводите их ко мне.

— Хорошо.

— А мне как быть? — подал голос Давид.

— Убирайтесь отсюда — и поскорее. Я оставлю полиции ваше имя и адрес. И никому ни слова об этом кавардаке. Вы меня поняли, Скотто? Запритесь дома и ни с кем не общайтесь, даже к телефону не подходите. Напоминаю, что решение относительно вашего будущего в Сорбонне еще не принято. Станете глупить — члены комиссии обязательно вспомнят об этом, когда придет время рассмотреть ваш случай. Это я вам гарантирую.

Декан явно верил в свою силу убеждения, но его угрозы не шли ни в какое сравнение с тем, что обещал Давиду Неандерталец: Скотто сделал выбор еще до того, как оппонент изрыгнул последнее слово.

48

Нора открыла глаза и поморщилась от боли, после чего обвела больничную палату удивленным взглядом.

Подойдя к ней, Валентина присела на край на кровати и мягким голосом спросила:

— Как вы себя чувствуете?

— Все тело ломит. Как я выгляжу?

— Для чудом спасшейся — весьма неплохо. Помните, что случилось? Взрыв автомобиля?

Нора едва заметно кивнула в знак согласия.

— Как Вермеер? — спросила она, и лицо ее исказила очередная гримаса боли.

— Только что покинул операционную. Врачи пока не знают, сумеет ли он выкарабкаться.

— Сожалею, что так вышло с вашим другом. Он защитил меня, когда машина взорвалась и…

Нора застонала и, обессиленная, откинулась на кровать. Валентина поправила подушку под ее головой.

— Не шевелитесь, — посоветовала она. — Вы испытали серьезный шок. Врачи намерены продержать вас здесь денек-другой под наблюдением, а затем вы сможете вернуться домой.

В глазах Норы блеснул лихорадочный огонек.

— Где Элиас? Мне нужно с ним переговорить.

— Он вынужден был ненадолго отъехать. Скоро вернется.

Нора закрыла глаза. На какую-то долю секунды Валентине показалось, что она уснула, но вдруг губы ее пришли в движение.

— Да, Нора?

— Рисунок…

— О каком рисунке вы говорите?

— О вашем, из Лувра.

— Элиас уже рассказал мне о результатах экспертизы. Мне известно, что там была ошибка в дозировке. Отдыхайте.

Внезапно Нора зашевелилась.

— Моя… сумочка… — проговорила она слабым голосом.

Поднявшись на ноги, Валентина осмотрела комнату. Сумочка отыскалась на стоявшей у дверей вешалке. Валентина сняла ее и принесла Норе.

— Вот она.

С трудом открыв глаза, Нора провела рукой по боковому кармашку сумки.

— Там… — только и смогла она прошептать.

Валентина расстегнула молнию, на которую был закрыт кармашек.

— Что мне там поискать?

— Письмо…

Валентина извлекла из кармана небольшого формата конверт, на котором в графе «адресат» значились адрес Фонда Штерна и фамилия Норы.

— Откройте его…

Внутри конверта находились две сложенные втрое машинописные страницы. Первая была напечатана на фирменном бланке Лувра и датирована вчерашним днем.

Валентина быстренько пробежала глазами начало письма:


Мадам,

Принимая во внимание старые отношения, которые связывают нас с мсье Штерном, в виде исключения посылаем вам список, содержащий номера пропусков, владельцы которых посещали отдел «Реставрация» 11 марта 2007 года. Надеемся на полное соблюдение вами конфиденциального характера этих сведений.


Далее следовали обычные формулы вежливости и подпись директора музея.

У нее задрожали руки.

11 марта 2007 года было последним днем ее прошлой жизни. На следующий день она превратила эскиз святого Иоанна Крестителя в обычный черновой листок.

Она перешла ко второй странице. Это была распечатка под заголовком: «Пропуска. Отдел реставрации». Левая колонка содержала идентификационные коды, отсортированные в порядке возрастания. Напротив каждого из кодов было указано время прихода обладателя данного магнитного пропуска в отдел и, соответственно, ухода. Действительно, для того чтобы войти в реставрационную мастерскую или же из нее выйти, требовалось вставить идентификационную карту в считывающее устройство, коими в Лувре были оборудованы все входные двери. Валентина полагала, что речь в данном случае идет лишь об обычной мере предосторожности, имеющей целью защитить музей от вторжений посторонних лиц. Она и подумать не могла, что все перемещения заносятся в память.

В нижней части страницы чья-то рука — по всей видимости, Норы — обвела один из кодов красным фломастером и написала рядом большую букву «В». Валентина узнала регистрационный номер, который был закреплен за ней, когда она работала в Лувре.

Согласно выписке в тот день она попала в мастерскую в 9.12, в 12.33 вышла из нее, отправившись пообедать, вернулась в 14.07 и окончательно покинула музей в 21.23.

Парадоксально, но день 11 марта запечатлелся в ее памяти очень отчетливо, тогда как о последующих двух годах она сохранила лишь смутные воспоминания.

Валентина отлично помнила, чем она занималась в тот вечер. Из реставрационной мастерской она вышла последней, намного позже своих коллег, так как ей хотелось во что бы то ни стало завершить восстановление сангвины Буше, чтобы уже на следующей день приступить к реставрации рисунка Леонардо да Винчи. Это было немного не то, что предполагал первоначальный план, но она имела обыкновение заканчивать работу раньше срока. Когда дверь мастерской закрылась за спиной, ее охватило непередаваемое ощущение восторга, не оставлявшее до утра следующего дня.

Взволнованная перспективой работы над наброском святого Иоанна Крестителя, Валентина ночью так и не смогла сомкнуть глаз и прибыла в Лувр, едва рассвело, чуть ли не первой. Позднее она долго корила себя за эту бессонную ночь. «Поспи я хоть немного, — убеждала она себя, — пришла бы на работу со свежей головой и не допустила бы ошибки». Теперь, когда она знала, как именно был уничтожен рисунок, ситуация виделась совсем по-другому.

Пометки Норы касались не только Валентины. Ассистентка Штерна обвела красным и другой идентификационный код, поставив при этом напротив него знак вопроса. Если верить выписке, обладатель этого пропуска провел в мастерской не весь день — явившись в отдел реставрации в 23.40, он покинул Лувр вскоре после полуночи.

Валентина приглушенно вскрикнула и выронила распечатку из своих рук. Помимо своего, она знала назубок лишь один идентификационный код, и это был именно тот, который обвела Нора. Смертельно побледнев, она опустилась на кровать и уставилась на листок пустым взглядом.

Нора крепко спала. Валентине не хотелось ее будить. Собрав свои вещи, она отправилась на поиски какого-нибудь места, откуда могла бы спокойно позвонить.

Выйдя из больницы Кошен, она двинулась в сторону небольшого общественного сада, протянувшегося вдоль бульвара Араго, — до того было каких-то метров двести-триста. За исключением группы молодых людей, расположившихся на пикник на одной из лужаек, парк выглядел совершенно пустынным. Это было именно то, что и искала Валентина.

Присев на скамейку, она набрала знакомый номер.

— Привет, куколка… — раздался в трубке голос Марка Гримберга.

Его тон был насквозь пропитай искусственной чувственностью, но Валентина не испытывала ни малейшего желания ему подыгрывать.

— Спасибо за записку на холодильнике. Очень любезно с твоей стороны. Спасибо и за оставленную незапертой дверь.

— Ты ведь звонишь не для того, что попрекать меня этой ерундой? — иронично заметил Гримберг.

— Нет, звоню я не для этого.

— Я весь внимание.

— Нужно кое-что уточнить. Не знаешь, над чем работали другие реставраторы накануне того дня, когда у меня случились неприятности с эскизом святого Иоанна Крестителя?

— Если помнишь, меня там не было. Я был в отпуске.

— Ах, да… Кажется, в Риме?

— Точно.

— И когда вернулся?

Ее бывший коллега ответил без колебаний.

— В тот самый день, когда у тебя возникла проблема с рисунком. Меня срочно вызвали для исправления твоей ошибки. Пришлось сломя голову нестись в аэропорт. Спасибо за испорченный отдых…

— Как же тогда вышло, что накануне вечером ты использовал свой пропуск для входа в реставрационную мастерскую?

На той стороне трубки воцарилось долгое молчание.

Несмотря на то, что в парке было сколько угодно свободных лавочек, на скамью, рядом с Валентиной, опустился какой-то мужчина. Развернув газету, он углубился в чтение. Раздраженная его присутствием, Валентина передвинулась на противоположный край скамейки.

К Гримбергу наконец вернулся дар речи:

— Не пойму, о чем ты? Говорю же, я был в Риме.

— У меня перед глазами распечатка с входными данными, Марк, и в ней номер твоей идентификационной карточки.

На какое-то мгновение Валентина решила, что Гримберг отключился, но через несколько секунд в трубке послышалось его тяжелое дыхание.

— 23.40.

— Извини? — не понял ее Гримберг.

— Время твоего прихода. Примерно с четверть часа у тебя ушло на подмену раствора, после чего ты вернулся к себе. Ты не был в Риме, Марк…

Гримберг не стал отрицать очевидное. Благодушный тон сменился вдруг на агрессивный.

— Что тебе нужно, Валентина? Чтобы я явился с повинной? Ты этого хочешь? Чтобы я тоже лишился работы?

— Я хочу лишь знать, зачем ты это сделал.

— Я сделал для тебя все, что мог. Поддерживал, когда тебе было плохо. Когда ты находилась на грани суицида. Если помнишь, я всегда был рядом.

— Это случилось уже немного позднее, не так ли? И это ничего не меняет. Почему ты так поступил? Я спрашиваю это не для того, чтобы использовать против тебя. Мне нужно это знать для себя самой.

Слова Валентины произвели на Гримберга должный эффект.

— Это был несчастный случай, черт возьми! — прокричал он в трубку. — Несчастный случай! Я не думал, что ты так быстро закончишь работу над Буше. Никому бы не было дела до этой жалкой, ничего не стоящей сангвины. Ты должна была отделаться простым выговором.

Валентина попыталась выбросить из головы внезапно возникшую мысль, но это оказалось невозможно. Поверить в столь нелепое объяснение не получалось.

— Значит, я должна была испортить рисунок Буше для того, чтобы меня отстранили от реставрации святого Иоанна Крестителя? Да ты ненормальный!

— Он предназначался мне, Валентина. Это я должен был его реставрировать. Если бы тебе его не доверили, ничего этого не случилось бы. Восстановлением ценных произведений всегда занимался я, но после того как в Лувр пришла ты, мне стали сбагривать всякую хрень. Это было несправедливо… Да Винчи причитался мне.

Голос сорвался, и Гримберг зарыдал.

— Это был несчастный случай… — повторил он.

Не в силах больше его слушать, Валентина выключила мобильный.

Мужчина, сидевший на другой стороне скамьи, сложил газету.

— Похоже, вы переживаете трудное время, мадемуазель.

Валентина была не в том настроении, чтобы общаться с незнакомыми людьми. Она предпочла промолчать.

— Знаете ли, когда все идет плохо, — продолжал мужчина, — ничего не может быть лучше вечера, проведенного в кругу друзей.

Валентина украдкой взглянула на незнакомца. Тому можно было дать лет пятьдесят, но что-то в его облике позволяло думать, что в действительности он пребывает в гораздо более почтенном возрасте. Улыбка, манеры и даже костюм — все в нем выглядело каким-то недостоверным, словно специально созданным для того, чтобы приглушить тревожащую суровость черт его лица.

Отвернувшись в сторону, Валентина напустила на себя скучающий вид. Молодые люди, отдыхавшие на противоположном конце парка, уже собрали свои пожитки и теперь, оживленно переговариваясь, направлялись к выходу.

Мужчина подождал, пока они скроются за воротами. Похоже, он не был настроен уходить, не испытав удачу до конца.

— Ну так что? — продолжал он. — Как вам моя идея?

Валентина постаралась вложить в голос ровно столько усталости и раздражения, сколько, по ее мнению, было необходимо, чтобы ее оставили в покое.

— Найти бы еще таких друзей, которым можно было доверять…

Криво усмехнувшись, мужчина положил газету на скамейку и придвинулся к ней поближе, почти вплотную.

— Не могу смотреть спокойно, как мы умираете здесь со скуки, мадемуазель. А не нанести ли нам визит нашему дорогому Элиасу? Думаю, это немного разгонит ваши мрачные мысли. Выпьем по бокалу шампанского перед восхитительными «Ирисами», поговорим о рукописи Вазалиса. Как вам такое предложение?

Валентина открыла рот, но возражения застряли где-то в глубине горла: в бедро ее уткнулось дуло небольшого пистолета.

— Боюсь, особого выбора у вас нет, Валентина. Надеюсь, на ближайшие часы вы ничего не планировали?

49

Квартира Рэймона Агостини находилась на третьем этаже величественного здания в стиле Османна, расположенного в начале улицы Монж. Однажды Давиду уже довелось в ней побывать — несколькими месяцами ранее, по случаю ужина, организованного профессором в честь выхода учебника греческой литературы, автором которого Агостини и являлся. Помимо Давида и Альбера Када, профессор пригласил еще парочку своих коллег, а также нескольких своих докторантов, одна из которых, очаровательная девушка лет двадцати пяти, прожужжала Давиду все уши, пытаясь объяснить разницу между понятиями «единство» и «целостность» в учении Мелисса Самосского.

В конце концов, так и не обнаружив у собеседницы никаких других пристрастий, Давид предпочел ретироваться, оставив ее философствовать в одиночестве. Остаток вечера он провел в компании жены Агостини, восхитительной женщины, чье счастье заключалось в игре в скрабл, улучшающих пищеварение прогулках по берегу моря и чтении слащавых романов. Мелиссу Самосскому такое и не снилось.

Давид еще не знал, что скажет Агостини, если застанет того дома. За неимением возможности лично воздействовать на профессора, он надеялся, по крайней мере, объяснить ситуацию его супруге. Если Рэймон Агостини действительно потерял голову, как полагал Давид, лишь ей одной по силам убедить его сказать, где находится миниатюра.

Как он будет действовать в случае провала этой стратегии, Давид не представлял. Судя по всему, тогда ему придется горько пожалеть о нарушении предписаний декана.

Прошмыгнув в здание вслед за служащим, доставляющим товары на дом, Давид незамеченным прошел мимо закутка консьержки, поднялся к квартире Агостини и позвонил. Никакого ответа.

— Мсье Агостини, — прокричал он через дверь, — это Давид Скотто! Мне нужно с вами поговорить.

Секунд через тридцать, уверенный в том, что в квартире никого нет или же ее обитатели не имеют никакого желания ему открывать, Давид отступил назад, готовый удалиться.

Тогда-то он и заметил вытекавшую из-под двери и уже пропитавшую большую часть половика темную лужицу. Неосознанно нажав на ручку двери, Давид с удивлением заметил, что последняя не заперта, и тихонько толкнул ее от себя.

Почти половина коридора была залита кровью.

Скрюченные тела Рэймона Агостини и его супруги лежали у самого входа. Голова профессора покоилась на ноге его жены, а руки обвились вокруг ее талии в последнем объятии. У обоих, от одного уха до другого, было перерезано горло.

Чуть дальше, у двери, ведшей из коридора в гостиную, находился еще один труп — мужской. Покойный лежал на животе, повернув голову к дальней от входной двери стене. Обойдя супругов Агостини и стараясь не ступить в разлившееся озеро крови, Давид подошел к третьей жертве.

Это был тот самый мужчина, которого он видел на видео, снятом камерой слежения. Миллер был убит пулей, угодившей ему прямо промеж глаз. На лице застыло выражение глубочайшего изумления.

Пальцы его левой руки все еще сжимали ручку каштанового цвета кейса, который раскрылся от удара после того, как англичанин обрушился на пол. Из дипломата вывалились несколько книг. На корешке самой большой из них заглавными буквами было написано: «Theatrum Orbis Terrarum».

Рядом с телом лежала картонная коробочка, в которой Альбер Када хранил иллюминированный листок, вырванный из Кодекса Тишендорфом. Опустившись на колено, Давид открыл ее. Как он и предполагал, картонка была пуста. Миниатюра исчезла, и теперь ее след был потерян навсегда.

Не успел Давид даже подумать о том, что он скажет Неандертальцу в оправдание своего провала, как входная дверь позади него разбилась вдребезги, и чей-то голос прокричал: «Ни с места! Полиция!»

Давид застыл на месте, и в следующую секунду могучие руки прижали его к полу, рядом с трупом Миллера. Он спокойно позволил полицейским надеть на него наручники.

Одна лишь мысль молотом стучала в его голове, приглушая все остальные: Анне предстоит умереть, и виноват в ее смерти будет именно он.

50

«Ауди А8 Секьюрити» Максима Зерка, за рулем которого сидел телохранитель, въехал в оставленные открытыми ворота и припарковался у подножия монументальной лестницы. Машину никто не встречал. Особняк Штерна выглядел совершенно вымершим.

Неандерталец вытащил из висевшей под мышкой кобуры пистолет и, заняв позицию у автомобиля, огромного, в четыреста пятьдесят лошадиных сил, монстра с пуленепробиваемыми стеклами, быстро произвел визуальный осмотр двора, после чего легким кивком головы показал хозяину, что тот может выходить, и, особо не церемонясь, вытащил из салона Валентину. Молодая женщина попыталась высвободиться, но великан вывернул ей руку. Застонав, Валентина отказалась от всяких мыслей о неповиновении.

Зерка покинул машину последним. Оказавшись снаружи, он застегнул пиджак на все пуговицы и, сопровождаемый по-прежнему удерживаемой Неандертальцем Валентиной, направился к лестнице.

Штерн появился на крыльце в том момент, когда Зерка уже начал подниматься по рельефным ступеням. Положив руки на набалдашник трости, старик замер на верхней площадке лестницы.

— Выглядите неважно, Элиас! — воскликнул Зерка. — Что случилось? Какие-то неприятности?

Штерн на его выпад никак не отреагировал.

— Вы один, как мы и условились по телефону? — спросил Зерка, стремительно взлетев по лестнице.

— Вы не оставили мне выбора, отослав почти весь персонал Фонда либо в морг, либо в больницу. Со мной остался лишь один охранник. Он в доме. Я приказал ему не вмешиваться.

— Столько усилий — и все лишь для того, чтобы закончить в одиночестве в этом величественном дворце, подобно какому-нибудь старому монарху, покинутому всеми подданными. Какая жалость!

— Не думаю, что вы здесь для того, чтобы вести метафизические споры, Зерка. Почему бы нам не перейти сразу к делу?

Показная любезность его противника мгновенно улетучилась.

— Как вы меня раздражаете с этим вашим комплексом превосходства! Можно подумать, вы один такой образованный… Пожелай я вас уничтожить — вы бы сдохли, как собака.

— Это было бы слишком просто. Я вас отлично знаю, Зерка: вы слишком любите всякого рода зрелища. Вам нравится проливать кровь, но обязательным условием кровопролития является для вас наличие соответствующей мизансцены. Автомобиль, взорванный в людном месте, изуродованное тело, сброшенное в Сену, — вот то, что вам по душе. Вы получаете удовольствие, лишь вынося содеянное на всеобщее обозрение, я же, как вы уже сказали, лишь одинокий старик. Моя смерть вряд ли кого-то заинтересует, если только вы не намерены взорвать весь квартал.

Зерка раздраженно повел плечами.

— Вы приготовили то, что я просил?

Штерн извлек из кармана пиджака ярко-красный бархатный футляр и протянул его собеседнику.

Зерка нетерпеливым жестом раскрыл чехол, и губы его расплылись в довольной ухмылке. Отбросив футляр в сторону, он прикинул на руке вес Кодекса Вазалиса.

— Наконец-то… После всех тех лет, которые я положил на его поиски… И знаете, в чем вся загвоздка, Штерн? Недостающая миниатюра с недавних пор тоже у меня. Теперь же, заполучив рисунок Боттичелли, я располагаю всеми элементами паззла. Вазалис — мой.

— Всего один вопрос, из чистого любопытства: Миллер вышел на вас до или после того, как позвонил мне?

— Миллер не являет собой пример профессиональной честности. Должно быть, он решил, что здоровая конкуренция позволит ему увеличить свои комиссионные.

— А вы жаждали обладать этой миниатюрой, но не хотели платить за нее огромные деньги. Когда Миллер заговорил с вами о Сорбонне, вы сказали себе, что сможете и сами заполучить этот листок, но не знали где искать и попытались убедить Скотто найти его для вас.

— Этот кретин показал себя совершенно бесполезным, и мне пришлось договариваться с Миллером. Сегодня утром, в моем кабинете, мы наконец пришли к соглашению, и он тотчас же передал мне миниатюру на квартире у своего клиента.

— Сомневаюсь, что все прошло так просто. Я вас знаю. Вы не из тех, кто оставляет за собой свидетелей.

Улыбка Зерка стала еще шире.

— В последний момент Миллер попытался поднять цену, а со мной подобное не проходит.

— Но зачем вам понадобилось взрывать «мерседес»? Вы ведь и так уже побеждали. Во взрыве не было никакой необходимости.

— Миллер находился у меня в офисе, когда мои люди засекли вашу ассистентку. Она могла узнать его и предупредить вас, а этим я рисковать не мог. Честно говоря, я давно намеревался взорвать ваш лимузин, с той лишь разницей, что в машине должны были оказаться именно вы, но тут подвернулся благоприятный случай, не воспользоваться которым я просто не мог…

В глазах Штерна блеснул огонек ярости.

— Столько смертей за палимпсест, который вам никогда не удастся дешифровать! Единственное, что вас интересует, — это чтобы он не попал ни к кому другому. Вы ведете себя как капризный ребенок, Зерка.

Зерка направил большой палец в лицо старика.

— Вот только не нужно учить меня демократизации культуры! Вы десятилетиями продавали шедевры всем коллекционерам планеты. Многими ли из этих картин имеет возможность любоваться рабочий класс? Довольно с меня вашего морализаторства. Идите к черту.

Штерн не ответил. Приподняв трость на несколько сантиметров, он указал ею на телохранителя, державшего Валентину.

— Вы получили то, что хотели. Позвольте ей уйти. Она здесь абсолютно ни при чем. Все это организовали мы с Сорелем. Она не должна расплачиваться за последствия.

Зерка подал знак остановившемуся несколькими ступенями ниже Неандертальцу и, взрычав от досады, тот сильно подтолкнул Валентину в направлении Штерна.

Споткнувшись о крыльцо, Валентина больно ударилась коленом о плиточный пол и порвала брючину.

Штерн помог ей подняться.

— Все хорошо? — спросил он.

— Будет лучше, когда эти мерзавцы уберутся отсюда.

— Не беспокойтесь. Теперь, когда они добились того, что хотели, они уйдут. Не так ли, господа?

Зерка потер подбородок.

— Немного терпения… Прежде чем удалиться, мне нужно кое-что у вас спросить, Штерн… Почему я? Почему вы так ополчились именно на меня? Я ведь не один такой.

— С кого-то нужно было начинать, а вы — самый худший.

— Сорель действительно полагал, что справится со мной так просто? Неужели он думал, будто я такой кретин, что брошусь сломя голову в расставленные им силки? Надо же быть таким болваном!

— Он надеялся заполучить доказательства ваших преступлений, и это ему едва не удалось.

— Этого не случилось и никогда не случится. Хотя бы потому, что я гораздо умнее вас. У полиции на меня ничего нет.

— Что-нибудь придумаем. Используем другие средства.

Зерка уже спускался по лестнице.

— Что ж, продолжайте мечтать… — бросил он, оказавшись внизу.

Валентина окликнула его, когда он уже собирался сесть в машину:

— А Давид? Теперь, когда вы получили миниатюру, вы оставите его в покое?

Остановившись, Зерка обернулся.

— Скотто проявил достойную сожаления неловкость в выполнении порученного ему задания. Листок был у него перед глазами, а он так и не смог его отыскать.

— Оставьте его в покое… — взмолилась Валентина.

— Я больше не распоряжаюсь его жизнью. Я уже обещал ее, а я — человек слова, по крайней мере, в этой сфере деятельности.

Неандерталец заурчал от удовольствия.

Даже не взглянув на искаженное лицо Валентины, Зерка опустился на заднее сиденье бронированного лимузина. Вложив пистолет в кобуру, телохранитель устроился за рулем и запустил двигатель.

Опустив стекло, Зерка обратился к Штерну:

— Вы перенесли это поражение крайне достойно. Оставив вас в живых, я поступил правильно. Убив вас, я лишился бы подобного зрелища.

Высунув из окна руку, он помахал Кодексом Вазалиса.

— И последнее: можете оставить себе свои гребаные «Ирисы». Мне они больше не нужны. У меня теперь есть кое-что получше.

Кодекс и лицо Зерка исчезли за тонированным стеклом, и тяжелый бронированный лимузин пришел в движение. Миновав ворота, он свернул на улицу Сен-Пер.

Какое-то время Валентина и Штерн стояли молча, не шевелясь.

Она пришла в себя первой:

— И это все? На этом история и заканчивается? Будем смотреть, как злодей уезжает, и даже не попытаемся его остановить?

— На данный момент Зерка сильнее нас. Столько несчастий, столько горя… Франк и Сорель мертвы, Нора ранена, Вермеер в коме… Все зашло слишком далеко. Необходимо положить этому конец.

Валентина открыла рот, чтобы возразить, но Штерн остановил ее властным жестом.

— Бывают сражения, которые нужно уметь прекращать вовремя, Валентина. Это я вам говорю как человек, немало в этой жизни повидавший. Сегодня мы видели Зерка не в последний раз. У нас еще будет возможность с ним поквитаться. Рано или поздно он допустит ошибку, которой мы обязательно воспользуемся. Фонд еще только проходит стадию становления. Вы слышали, что сказал Зерка: людей, подобных ему, на свете предостаточно. Сегодня нам нанесли поражение, но завтра уже мы будем праздновать победу.

Валентина покачала головой.

— Это всего лишь слова… Мерзавец не должен выйти сухим из воды. По его вине Хьюго сейчас в коме и, возможно, он не…

С трудом сдержавшись, чтобы не разрыдаться, она направилась к лестнице.

Штерн попытался удержать ее за руку.

— Подождите, Валентина… Не уходите…

Молодая женщина высвободилась, поведя плечами, и едва ли не бегом спустилась во двор.

Когда она была уже у ворот, Штерн предпринял последнюю попытку остановить ее.

— Валентина, ваше будущее здесь, в Фонде, рядом со мной.

Голос его затерялся в тишине опустевшего участка.

Эпилог

Грудь Вермеера вздымалась регулярно, в ритме, диктуемом прибором для искусственного дыхания. Валентина долго не могла отвести глаз от его лишенного растительности лица — санитарки побрили Вермеера, когда тот поступил в реанимационное отделение. Без бороды Хьюго походил на большого пышнощекого младенца. Он, который обычно никак не мог усидеть на месте, выглядел сейчас спокойным, почти безмятежным, и, если бы не трубка, вставленная в горло, можно было решить, что он спит.

Валентина провела по щеке друга тыльной стороной ладони. Вермеер никак не отреагировал.

— Только не слишком долго изображай из себя спящую красавицу, — прошептала она ему на ухо. — Ты мне очень нужен.

Она поцеловала его в лоб, прислушалась к монотонному жужжанию респиратора, а затем резко выпрямилась. Губы едва слышно произнесли «до завтра», и она тихонько притворила за собой дверь.

Напротив входа в больницу Кошен, у тротуара, стоял черный «мерседес», абсолютно идентичный тому, что взорвался тремя неделями ранее неподалеку от башни Монпарнас. Мужчина с суровым лицом и фигурой атлета, одетый, как и Франк, в темный костюм, ничем не отличавшийся от того, что носил покойный водитель, открыл дверцу лимузина и обратился к Валентине голосом вежливым, но твердым:

— Он ждет вас в машине, мадемуазель Сави.

Валентина опустилась на заднее сиденье «мерседеса», рядом с Элиасом Штерном.

— Вы, как я вижу, поборник преемственности, — заметила она. — Как зовут этого?

— Я старый человек, Валентина, и у меня свои привычки. Его зовут Жак. Как дела у вашего друга Вермеера?

— Хьюго все еще в коме. Врачи настроены скорее оптимистически, но не могут сказать, когда он очнется. Есть новости от Давида?

— Его научная поездка на средства Фонда проходит очень хорошо. Он приходит в себя после пережитого в тихом, спокойном месте. Не волнуйтесь, вскоре он вам позвонит. Смотрели сегодня новости?

— Вы о том самолете, который разбился? На нем ведь был Зерка?

Штерн кивнул.

— Руководители Сореля не могут позволить кому бы то ни было безнаказанно убивать их агентов. В таких ситуациях они просто обязаны демонстрировать силу для того, чтобы подобное больше не повторялось. Зерка полагал, что сможет уйти от их возмездия, но эти люди способны настичь вас везде, где бы вы ни были, и, главное, кем бы вы ни были. Считая себя неприкасаемым, Зерка ошибался.

— Вы это знали еще тогда, когда он приезжал за Кодексом, не так ли?

Старый торговец безрадостно улыбнулся.

— Я догадывался, что жить ему осталось недолго. Я знаю, как они работают. До поры до времени соблюдают приличия, но стоит вывести их из себя, как они переходят к менее консенсуальным формам воздействия. Они предпочитают всегда оставлять последнее слово за собой.

— На кого работал Сорель? Кто эти люди, Элиас?

— Я не уверен, что вы готовы это услышать.

Валентина ничего не ответила, тем не менее по лицу ее Штерн понял, что ее что-то беспокоит.

— Не молчите, — проронил он. — Мне-то уж вы можете сказать, что вас тревожит.

— Как вы можете мириться с этим? Я хочу сказать… Они ведь действовали теми же методами, что и сам Зерка, разве нет? Они ведь его убили.

— С такими людьми, как Зерка, нельзя ограничиваться полумерами. Я бы предпочел увидеть его арестованным, но раз уж так получилось… Главное, они избавили мир от этого негодяя, а то, что я думаю об их методах, не имеет никакого значения.

— А рукопись?

— К несчастью, мы потеряли ее следы. Еще до официального сообщения о смерти Зерка мы перекопали все в его офисе и многочисленных домах. Обнаружили рисунок Боттичелли, а также несколько других украденных произведений, которые будут тайно возвращены прежним владельцам, но ни Кодекса, ни листка, вырванного Тишендорфом, так и не нашли. Мы полагаем, что Зерка захватил их с собой в самолет.

— Значит, Вазалис окончательно мертв?

Вместо ответа Штерн протянул ей внушительных размеров конверт.

— Что это?

— Ваше трудовое соглашение. Финансовые условия те же, что и прежде, но этот договор — бессрочный. Фонд нуждается в таких людях, как вы. Мы не собираемся прекращать деятельность только потому, что потерпели неудачу. Все только начинается. Вы помните, что сказал Зерка: он такой не один. Работой вы обеспечены на ближайшие несколько лет.

Валентина взвесила конверт на руке. Слишком тяжелый, чтобы содержать одни лишь документы. Она бросила на Штерна вопрошающий взгляд.

— Я добавил туда небольшой подарок, — пояснил тот. — Сувенир, никак не связанный с контрактом. Он останется у вас вне зависимости от того, каким будет ваше решение.

Валентина надорвала верх конверта. Вытащив договор, она положила бумаги на сиденье рядом с собой, после чего вновь запустила руку в конверт. В нем обнаружился палисандровый футляр, в котором в тот день, когда Штерн явился в ее мастерскую, находился Кодекс.

— Настоящий подарок вы найдете внутри, — уточнил Штерн.

Расстегнув велюровый фермуар, Валентина приподняла крышку. Футляр содержал в себе небольшую книжечку, на потемневшем от времени переплете которой не было никакой надписи. Дрожащей рукой она перевернула обложку.

Первые страницы были покрыты мелким текстом, написанным темными чернилами, местами немного выцветшими, но вполне разборчивыми. Изложенный примитивной готической латынью, текст занимал всю поверхность листа, нигде не делясь на абзацы. Бросалось в глаза и отсутствие на страницах полей.

— Советую вам сразу же перейти к колофону, — сказал Штерн.

Молодая женщина одну за другой начала переворачиват