Book: Белль и Себастьян



Белль и Себастьян

Николя Ванье

БЕЛЛЬ И СЕБАСТЬЯН

В основу книги положен сценарий фильма «Белль и Себастьян», написанный в соавторстве Жюльетт Саль, Фабианом Сюаре и Николя Ванье. Фильм был снят компаниями Radar Films, Epithète Films, Gaumont, М6 Films и Rhône-Alpes Cinema по мотивам сериала «Белль и Себастьян» сценариста и режиссера Сесиль Обри.

Посвящается нашим двум Себастьянам, Меди и Феликсу

Враг у ворот

Для всех она — враг! Зверюга, зловещей тенью нависшая над мирно пасущимся стадом, с хищническим оскалом, в котором читается приговор. Но он готов для нее украсть, обмануть, чтобы в призрачной надежде еще раз встретиться с ней взглядом снова и снова приходить с подарком на песчаный пляж у самой излучины, где однажды увидел ее следы, и уходить ни с чем. Путь Себастьяна к сердцу Белль, которой не так-то легко было вернуть веру в людей, оказался все же значительно короче, чем их долгая дорога к русскоязычному читателю…

Все началось с романа известной французской актрисы Сесиль Обри, который она переработала для нужд телевидения, сняв по его мотивам одноименный сериал, не сходивший с голубых экранов с 1965 по 1970 год.

В 1981–1982 гг. любимые герои словно пробудились ото сна — на сей раз в аниме-адаптации романа Обри, в японском оригинале называвшейся «Славный пес Джоли».

В 1996 г. в Глазго образовалась инди-поп-группа. Назвавшись «Belle & Sebastian», музыканты напомнили миру о диковатом мальчишке Себастьяне и одичавшей собаке, с которой случилось превращение из красавицы в чудовище и обратно в Белль.

2013 год ознаменовался громкой премьерой с Белль и Себастьяном в главных ролях — Жюльетт Саль, Фабиан Сюаре и Николя Ванье выпустили кинокартину, которая фактически подготовила выход книги. Трейлер к фильму, нужно отдать должное этому жанру, разжег любопытство даже тех, кто в силу невладения французским вынужден был довольствоваться только видеорядом: от одних панорам захватывает дух, и это не пасторальные пейзажики с чистенькими, словно отмытыми, овечками и румяными пастушками-херувимами, а зияющие пропасти, обманчиво затканные туманами. Спасибо Николя Ванье, не побоявшемуся дважды войти в одну реку и повернуть время вспять, возвратив Белль и Себастьяна в стихию, их породившую, — роман.

Пятьдесят охотников — один зверь, отряды фашистов — горстка маки, гидра Гитлер — немецкий офицер, информатор Сопротивления: неудивительно, что ткань романа о событиях 1943 года сшивает мотив противостояния. Противостояния не открытого, но подпольного, в котором восьмилетний мальчишка и пиренейская пастушеская собака могут стать героями. Или случайными жертвами ледяной стихии и коричневой чумы — в таком случае перевал Гран-Дефиле станет братской могилой для семьи Целлеров. Устремившиеся в землю обетованную для беглых евреев, Швейцарию, они рискуют остаться без проводников: ведь Себастьян заперт, преданный человеком, заботившимся о нем с самого рождения, он оплакивает собственную беспомощность. А один из охотников подстрелил Белль: в заброшенной горной хижине ее покидает жизнь…

Все собаки попадают в рай, но почему бы пату не вернуться обратно на землю? Как насчет столкновений с волками, Белль? Или поездки по снежным насыпям во главе упряжки, в которой ты — единственная собака, а ценность груза исчисляется в человеческих жизнях? И если ты думаешь, что на спасении из-под лавины фрица, боша или, как бишь его, Брауна приключения закончатся, то не тут-то было…

Часть 1

1

Утро выдалось погожее, однако и в прозрачной голубизне летнего неба, и в потоках ослепительного солнечного света, проливавшегося на крутые склоны гор, усеянные цветами альпийские луга, ощущалась неясная тревога.

Старый сурок, стоявший на задних лапках на вершине холма, заметил стремительно промелькнувшую по земле тень и долгим свистом оповестил свое семейство о неизбежной опасности. Зверьки, разыскивавшие себе пропитание в низкой траве, бросились к норам, которых на холме было множество, когда с неба камнем упал орел. В последний миг он поменял направление полета и, широко взмахивая крыльями, понесся над самой землей — огромный, темный… Своей жертвой он выбрал детеныша, метавшегося из стороны в сторону, не такого сообразительного и быстрого, как его взрослые соплеменники. Схватив сурка когтями, птица стремительно взмыла ввысь. Там, высоко в горах, двое голодных орлят ждали, когда родители принесут им мяса.

— Ты видел?

Старик бросил взгляд на внука. Мальчик как зачарованный смотрел в небо. На его лице, обычно таком ясном и смешливом, читалось огорчение.

— Скажи, ему будет больно?

— Нет. Наверняка он уже мертвый. Так уж заведено в природе.

— Она злая, природа?

— Конечно нет! Но жестокого в ней много. И на все есть свои правила. Одни звери поедают других. Мы ведь с тобой тоже охотники, верно?

Старик кивнул сначала на свое ружье, а потом — на ружье мальчика, которое тот сжимал в руке. Это была уменьшенная копия настоящего, мастерски вырезанная из дерева, — подарок, полученный Себастьяном два месяца назад, в день, когда ему исполнилось восемь. Сезар знал, что сердце у мальчика доброе и жалостливое, и все же ему не хотелось его обманывать. Время наивного неведенья и лишь добрых сказок для Себастьяна уже прошло. Хотя нет, со многими житейскими невзгодами ему пришлось столкнуться значительно раньше, чем другим детям…

Мальчик отрицательно помотал головой.

— Пуля, она убивает сразу! И зверю не больно!

— Смерть остается смертью, всегда об этом помни. И всегда думай, прежде чем выстрелить.

Старик пошел дальше и вскоре услышал за спиной топот детских ног. Какое-то время они молча поднимались вверх, под впечатлением от величественной тишины гор, их окружавших. Прошел уже час с тех пор, как они вышли из сосново-лиственничного леса и двинулись по крутой тропинке, тянувшейся по северному склону горного кряжа. Горные склоны, усеянные голубыми и сиреневыми цветами горечавки, чертополоха и сольданеллы, казались белесыми, словно бы окутанными молочным туманом. Чуть повыше травы было уже меньше, из земли тут и там торчали острые камни, а лиловые цветочки мыльнянки встречались еще реже, чем желтые альпийской полыни.

Из зарослей дикой смородины выпорхнула целая стая тетеревов, но пожилой охотник даже не вскинул ружье. Сколько в стае старых самцов, он успел посчитать по их хвостам-лирам, и этого на сегодня было вполне достаточно.

Красота окружающей природы заставила старика забыть о снедавшей его заботе, однако мысли о ней вернулись, стоило Сезару увидеть отчетливый след на тропинке. Он остановился и знаком подозвал мальчика.

— Смотри! Пальцы растопырены, значит, это не волчий след!

Мальчик вопросительно посмотрел на деда.

— Это та самая Зверюга, точно!

Этот четкий, похожий на звезду след был оставлен здесь, казалось, в предостережение им. Грязь давно высохла на солнце, и остальные следы стерлись, но этот — огромный, величиной с открытую ладонь, — в пятне тени от крупного валуна, сохранился целехоньким. Старик, присев на корточки, осмотрелся. Очень скоро обнаружился и второй отпечаток лапы — чуть поодаль, на поросшем травой склоне. Сезар озабоченным тоном пробормотал себе под нос:

— Она прошла здесь и направилась к той дороге, что тянется по хребту. Что ж, пойдем следом, и если повезет…

— Де, ты хочешь ее убить?

— Три моих овцы она загрызла, три за неделю! Если я не положу этому конец, скоро мы сами умрем с голоду. Конечно, я хочу убить ее!

Стараясь не морщиться от боли, он выпрямился, нашел в кармане пулю и быстрым движением сунул ее в дуло своей старенькой винтовки системы Маузер.

— Сейчас, в жару, она наверняка прячется где-то наверху. Поэтому старайся идти тихо как мышка, понял?

Мальчик молча кивнул. При словах деда по его спине пробежал холодок: было немножко страшно… и так интересно! Разозлить деда нелегко, но Зверь напал на его стадо, значит, ему придется умереть.

Через час они подошли к широкой тропе, тянувшейся по самому гребню длинного горного хребта. Солнце палило немилосердно, но это был их наилучший шанс отыскать Зверя в его укрытии — возможно, спящего где-нибудь в тени валуна или в прохладной пещере. Всюду, насколько хватало глаз, — только заснеженные пики гор, головокружительные пропасти, игольчатые выступы, казалось бы, бросавшие вызов силе тяготения, изъеденные эрозией серые массивы горного кряжа… И ни дуновения ветра. Даже хищные птицы не кружили в небе в этот жаркий полдень.

Они остановились передохнуть в тени пирамиды, сложенной из гранитных блоков. Старик воспользовался случаем напоить внука: идти им предстояло еще долго, и он знал: источников там, в горах, нет. Сам он глотнул полынной водки и сразу почувствовал, что кровь побежала по жилам веселее. Передохнув немного, они пошли дальше. Местами тропинка была опасной, но Сезар так хорошо знал горы, что мог бы пройти по ней с закрытыми глазами. Своего внука Себастьяна он начал брать с собой на высокогорные пастбища, едва малыш научился ходить, поэтому к восьми годам мальчик перепрыгивал с камня на камень так же ловко, как молодой каменный баранчик.[1] Несколько месяцев назад Сезар стал позволять внуку ходить самостоятельно, конечно, при условии, что мальчик будет исполнять два простых правила: не болтаться в горах без дела и возвращаться домой до наступления темноты.

Себастьяну снова захотелось пить. Вода, которую он выпил недавно, только усугубила жажду, вместо того чтобы ее утолить. В горле у него пересохло. Пытаясь отвлечься, мальчик стал смотреть, как подпрыгивает фляга, пристегнутая к рюкзаку деда. Окликнуть его Себастьян не решился. Старик шел вперед спокойным шагом, однако ни разу не нарушил выбранного ритма. Чтобы не отстать, не показать себя слабаком, мальчик стиснул кулаки и, преодолевая боль в уставших ногах, пошел быстрее. Мысли его вернулись к Зверю, вот только он никак не мог решить, чего ему хочется больше — чтобы они отыскали его или чтобы Зверюга успела убежать.

Выстрел прогремел так внезапно, так громко, что мальчику показалось, будто пуля пролетела совсем рядом. На скале, меньше чем в пятидесяти метрах от них с дедом, показалась серна. Грудь у нее была залита кровью. Она споткнулась и сорвалась с обрыва. Тело ее подпрыгнуло, ударившись о скалистый выступ, и полетело вниз вдоль каменной стенки. Падение бесконечно долгое, беззвучное… Еще более ужасное, чем предсмертный крик.

Чтобы не закричать, Себастьян зажал рот рукой. Старик же, не стесняясь, разразился страшной бранью, подошел к обрыву и посмотрел вниз, на стрелявшего.

— Банда мерзавцев! Разве можно убивать самку посреди лета!

Стадо серн уже неслось прочь с защищенной от солнца скалистой площадки, на которой они минуту назад мирно пережевывали жвачку. Матери подгоняли своих перепуганных малышей. Мгновение — и парнокопытные скрылись за россыпью валунов. Все, кроме одного. Хрупкое существо осталось стоять на карнизе, и даже с такого расстояния было видно, как дрожит его маленькое тельце.

— Де, смотри, там козленок! Смотри!

Осиротевшему детенышу серны было не больше двух месяцев от роду. Он стоял на краю обрыва, с которого упала его мать, и не знал, что ему делать теперь, когда он остался один. Его громкий, душераздирающий крик пронзил воздух.

Сезар пошел вперед, Себастьян последовал за ним, забыв и о жажде, и об усталости. Когда тропинка привела их к каменному навесу, как раз над тем местом, где стоял блеющий козленок, пастух наклонился и посмотрел вниз. До карниза метров двадцать, не меньше, и склон горы здесь слишком крут, чтобы по нему можно было попробовать спуститься. С другой стороны, если оставить малыша там, где он был, его неминуемо ждала гибель. Пастух сдернул со спины рюкзак и быстрым движением вытряхнул из него все вещи. В пыль полетели остатки завтрака, нож, небольшой ледоруб и длинная веревка — снаряжение, которое он всегда брал с собой в горы. Сезар отвязал от рюкзака флягу, поманил к себе Себастьяна и указал рукой на веревку.

— Теперь слушай меня очень внимательно. Мы не можем оставить этого козленка здесь умирать. Выбора у нас нет, и сделать все нужно очень быстро. Я спущу тебя к карнизу на этой вот веревке. Ты наденешь рюкзак задом наперед, так чтобы сумка оказалась у тебя на груди, и, когда спустишься, засунешь туда козленка, а я вас вытащу. Как думаешь, справишься?

Старик тревожно наморщил загорелый, обветренный лоб, но его черные блестящие глаза смотрели на мальчика спокойно и доброжелательно. Взволнованный Себастьян кивнул. Пока дед надевал на него рюкзак, он стоял, растерянно опустив руки.

Сезар поправил рюкзак у него на груди, подтянул ремни потуже, потом пропустил под мышками у мальчика веревку и завязал ее узлом, предварительно удостоверившись, что она не слишком сильно сковывает движения Себастьяна. Еще раз прикинув на глаз расстояние до карниза, он подошел к каменному выступу, в который можно было упереться ногами, — на случай, если силы в руках окажется недостаточно. Другой конец веревки старик привязал к своему ремню, а остаток намотал на запястье. Теперь все было готово к спуску. Плюнув на ладони, Сезар энергично потер их одну об другую, взялся за веревку и крепко уперся ногами в землю. Наконец, набрав в грудь побольше воздуха, он кивнул мальчику.

Себастьян подошел к обрыву, и от страха у него перехватило дыхание. Чтобы было не так жутко, он решил думать о козленке, который жалобно блеял там, внизу, а не об открывшейся у него под ногами пропасти. Голова закружилась, все затанцевало перед глазами! Козленок, стоявший на узком каменном карнизе, вдруг показался ему совсем крошечным. Детеныш серны дрожал так отчетливо, то ли от крика, то ли от страха, не понятно, однако сорваться с обрыва он мог в любую секунду. Это и заставило Себастьяна решиться. Не думая больше ни о чем, мальчик взялся руками за грубую, шершавую веревку и спустил ноги вниз. С обрыва посыпались камни, и только чудом ни один из них не задел козленка на карнизе. Каменный склон оборвался внезапно, и веревкой так сильно сдавило грудь, что у Себастьяна захватило дух. Он соскользнул вниз и как марионетка повис в воздухе раньше, чем успел по-настоящему испугаться. Сверху послышался голос деда:

— Когда спустишься к карнизу и засунешь козленка в рюкзак, дерни за веревку — я тебя вытащу. И не беспокойся, я держу тебя крепко!

Себастьян не стал отвечать, чтобы не испугать козленка еще больше. Детеныш серны поднял голову и смотрел вверх, но был очень напуган, поэтому вряд ли понимал, что происходит. Кричал он теперь тихо, надрывно. «Он, должно быть, зовет свою маму», — подумал мальчик.

Сезар понемногу отпускал веревку, но одного случайного движения или же преграды оказалось достаточно, чтобы она вдруг завертелась, а вместе с ней и Себастьян. Старик подождал, пока движение прекратится, и снова принялся понемногу отматывать веревку. Себастьяну оставалось лишь наблюдать, как он медленно, метр за метром, опускается к карнизу.

Наконец он поравнялся с каменным выступом, однако оказалось, что до него никак не меньше двух метров. Тогда он стал раскачиваться — сначала ногами, потом и всем телом, — пока ноги не коснулись карниза. Выбросив вперед руки, мальчик схватился за сухой куст кизила, подтянулся и надежно встал на карниз. Козленок от страха подскочил так, что едва не сорвался в пропасть. Себастьян убедился — стоит крепко, потом осторожно приблизился к малышу и просунул руку под его теплый, удивительно нежный животик.

— Иди ко мне, малыш! Я не сделаю тебе ничего плохого…

Сердце козленка часто-часто стучало у него под пальцами, шерстка намокла от пота. Себастьян крепко обнял его, без труда приподнял и на ощупь открыл рюкзак. Козленок перестал кричать, и тельце его вдруг отяжелело. Он словно бы понял, что единственная его надежда уцелеть — это вести себя смирно. Себастьян, уложив его в полотняный рюкзак, слегка затянул завязку на случай, если козленок начнет вырываться. Дернув за веревку, он прошептал:

— Вот увидишь, мы взлетим вверх и с тобой все будет хорошо. И не бойся, Сезар сильный, как великан!

Веревка понемногу стала натягиваться, и мальчик вдруг подумал, как, наверное, трудно приходится сейчас деду. Но в сердце Себастьяна не было и тени страха — Сезару он доверял безоглядно. Себастьян зарылся лицом в короткую шерстку козленка. От нее пахло мускусом, теплым мехом и сеном.



2

Пока мальчик гладил козленка по голове, Сезар сделал два добрых глотка из своей фляги. Спиртное разлилось по крови словно волна, и у него сразу перестали дрожать руки. В этот раз он по-настоящему испугался, правда, не столько за себя и свое стариковское сердце, сколько за мальчика. Он собрался было допить водку, когда ощутил на себе укоризненный взгляд. Тихо выругавшись, старик спрятал флягу в карман и сказал нарочно сердито, чтобы отвлечь внимание внука:

— Надо ж такому случиться! Шли с тобой подстрелить ту Зверюгу, что пожирает наших овец, а домой возвращаемся с диким козленком!

Старик знал, Себастьян не любит, когда он пьет. Обычно он дожидался вечера и пропускал глоток-другой перед сном, а в горах старался не пить, особенно в присутствии мальчика.

— Идем домой?

— Не домой, а в овчарню. Но сначала давай перекусим.

— А как мы назовем козленка?

— Назови его Везунчик.

— Мне не нравится. Он теперь сирота, и надо придумать ему стоящее имя!

Лицо старика моментально омрачилось. Себастьян ничего не заметил, потому что был слишком занят.

— Счастливчик? Красавчик? Чудо? А может, Гром? Или Молния? Тебе нравится имя Молния, а, малыш?


До овчарни было не меньше часа ходьбы. Вскоре дед с внуком дошли до перевала, а потом спустились на высокогорное пастбище самой короткой дорогой — по крутому горному склону. Ноги у старого пастуха отяжелели от усталости, и он чаще, чем обычно, опирался на посох. Было досадно, ведь пришлось прервать охоту, однако он утешал себя тем, что теперь придется денек отдохнуть, прежде чем снова отправляться на поиски Зверя. Годы брали свое — он стал уставать быстрее, чем хотелось бы. Однако Сезар понимал, что должен продержаться еще лет десять, чтобы Себастьян успел вырасти… Конечно, Анжелина о нем позаботится, но старый пастух даже мысли не допускал о том, чтобы она принесла себя в жертву. Сама сирота и приемное дитя, на момент начала войны она достигла именно того возраста, когда девушки начинают бегать на танцы и влюбляться. Нет, пора и без того слишком трудная, чтобы обременять Анжелину чужим ребенком, пусть даже она и любит его как младшего братишку…

Даже не догадываясь о том, какие невеселые мысли обуревают старого пастуха, Себастьян вприпрыжку бежал по тропинке. Он не сводил глаз с рюкзака, в котором дед нес маленького козленка. Посмотрев на внука, Сезар пообещал себе, что скоро все ему расскажет. Скоро, но не раньше, чем закончится эта проклятая война…


Еще километр они прошли по лиственничному и сосновому лесу, в благодатной тени. Наконец деревья расступились, и они оказались на пастбище. На одном из пригорков стояла крытая плитняком овчарня. Приземистая, серая, с двумя узкими дверями, она выглядела одиноко, но основательно и крепко. Вокруг раскинулось идеальное альпийское пастбище — с пологими склонами и густой травой, достаточно просторное, чтобы прокормить отару во время летнего выпаса. Стадо переместилось к западу, на свое любимое место, и вокруг было спокойно. Окинув взглядом своих овец, Сезар в конце концов вздохнул с облегчением.

На ходу осторожно вынимая козленка из рюкзака, он направился к группке овец с ягнятами.

— Вот увидишь, мы найдем тебе новую маму, — сказал старик, ласково поглаживая малыша по шейке.

Подойдя к овце, стоявшей чуть поодаль от остальных, он присел на корточки, поставил козленка на ноги и легонько подтолкнул в ее сторону. Себастьян тихо спросил:

— Почему ты выбрал эту? Она кажется больной.

— У нее вчера народился мертвый ягненок. Посмотрим, может она и примет нашего сироту. Случается, матка, которая потеряла своего малыша, принимает чужого, но бывает, что и нет. Хорошо бы, чтобы твоему Везунчику еще раз повезло!

— Никакой он не Везунчик!

— Тише! Смотри!

Привлеченный едва уловимым запахом молока, козленок на нетвердых ножках направился к овце. Ее переполненные молоком соски распухли и болели. Когда малыш прижался к ее боку и попытался поймать губами сосок, она было отшатнулась, но потом передумала и принялась со всех сторон его обнюхивать. Дрожащий всем телом козленок и не думал сопротивляться. Жалобное блеяние вырвалось из его маленькой груди. Может, этот его крик и разжалобил осиротевшую мать? Как бы то ни было, овца стала энергично его облизывать. Сезар вздохнул с облегчением.

— Она его лижет, это хороший знак. С ним все будет в порядке. По крайней мере, пока.

Голодный малыш тыкался носом в бок овцы до тех пор, пока не отыскал сосок и не начал жадно сосать. Матка перестала его вылизывать и замерла от удовольствия. Очарованный этим зрелищем, Себастьян присел на землю. Сезар наблюдал за мальчиком с болью в душе. Знай он секрет вечной радости, он бы отдал этому ребенку ее всю, до капли. Моменты грусти, а они случались у внука нередко, приводили деда в отчаяние, хоть он и старался не подавать вида.

Старый пастух, распрямив спину, потянулся.

— Все, хватит прохлаждаться! Пойду загоню овец. Пока эта Зверюга бродит по окрестностям, покоя мне не видать. Скажи Анжелине, что я сегодня вернусь поздно.

С трудом оторвав взгляд от овцы с козленком, мальчик вскочил и рысцой побежал по тропинке, которая вела к деревне. Глядя ему вслед, Сезар не сдержался и крикнул:

— Иди напрямик, по тропе Глантьер. И никуда не сворачивай, слышишь?

Не оборачиваясь, мальчик махнул рукой в знак согласия. Сезар знал, что Себастьян — мальчик крепкий, но за этот день они прошли так много, что у него наверняка не хватит сил на шалости. Старик подождал, пока внук не скроется из виду, и тяжелой поступью направился к отаре. Отыскать глазами доминантную самку Сезар сумел быстро. Она привыкла слушаться своего хозяина, и стоило ему подозвать ее, как все стадо послушно последовало за ней. Эх, когда же он наконец заведет себе собаку! Перегонять отару с места на место и присматривать за овцами в одиночку становилось все труднее. С грустью вспомнил он пса, помесь дворняги и пиренейской овчарки-пату,[2] которого не стало прошлой зимой. Больше десяти лет пес был ему верным спутником.

3

Загнав овец в примыкавший к овчарне загон, Сезар вошел внутрь. После яркого дневного света в комнате с низким потолком было на удивление прохладно и темно. Он постоял несколько секунд у порога, чтобы глаза привыкли к сумеркам, и нерешительно шагнул вперед. Спрятавшаяся в глубине комнаты деревянная дверь непреодолимо влекла его к себе. Что ж, у него еще полно времени, можно немного поспать, восстановить силы. Потом он подоит овец и вернется в шале пораньше. Анжелина будет довольна. Они поужинают вместе — втроем, как раньше. За столом он расскажет Себастьяну какую-нибудь старую легенду, а может, Анжелина поделится с ними деревенскими новостями… Когда они последний раз ужинали вместе? Он не смог вспомнить. Сегодняшний случай с козленком стал потрясением не только для мальчика, но и для него самого. Сезар передернул плечами, злясь на себя за то, что не может устоять пред искушением. Во всем виновата эта проклятая война и горести, навсегда оставившие свой след в душе… Да и спать ему совсем не хочется.

Стоило Сезару оказаться в тесном чуланчике, как от острого запаха перехватило дыхание и все сомнения были забыты. Даже в темноте он различил контуры самогонного аппарата. Он смог бы с ним управиться, закрыв глаза, настолько хорошо ему была знакома конструкция. Сезар взял пустую бутылку и поставил ее под медный носик аппарата, который в прошлый раз старик наполнил наполовину. Полынная водка с веселым журчанием полилась в бутылку, и от ее запаха запершило в горле. То был не просто алкоголь, то было желанное обещание забытья! Когда бутылка наполнилась, Сезар поднес горлышко к губам и сделал большой глоток, — такой, чтобы хватило утолить его жажду, потом прищелкнул языком и похвалил: «Отлично!» Он уже собирался поставить бутыль на пол, когда снаружи донесся шум: сначала топот ног, потом мощные удары в дверь. Кто-то позвал его по имени, и Сезару показалось, будто это голос мэра. Охваченный внезапной тревогой, он быстро поставил бутылку и услышал, как расплескалась и пролилась на глинобитный пол драгоценная влага. Выругавшись сквозь зубы, старик побежал к двери. Сердце его стучало часто-часто, как у человека, который только что совершил что-то недозволенное. Дверцу в чулан за собой Сезар плотно затворил. Оставалось надеться, что никто не унюхает запаха водки. А если и так, что с того? Скажет, что выпил. В конце концов, он у себя дома и может делать все, что хочет, и выпивать, чтобы взбодриться, тоже. Правда, если Марсель заподозрит, что он, Сезар, прячет в овчарне самогонный аппарат, он пропал! С этими проклятыми немцами нарушение, которое раньше заканчивалось наложением штрафа, теперь могло причинить серьезные неприятности. Обстоятельства сыграли на руку местному мэру, человеку от природы недалекому, открывшему настоящую охоту на всякого рода злоумышленников. Жаль только, что к последним он причислял и участников Сопротивления…

Сезар постарался, чтобы голос не выдал его отвратительного настроения:

— Иду-иду! Кто это там стучит как сумасшедший и будит усталых тружеников?

Старик открыл дверь и с трудом сдержал улыбку — так потешно выглядел Марсель с перекошенным от ужаса лицом. Однако у него за спиной Сезар разглядел еще несколько человек и быстро сообразил — случилось что-то серьезное. Двое мужчин несли бледного как смерть и стенающего Андре — пастуха, чье пастбище находилось по соседству. Штаны у него были в крови, и Сезар спросил себя, не поймал ли он случайно шальную пулю. Хотя нет, старик мог поклясться: за весь день не услышал ни одного выстрела…

Сезар нахмурился.

— Что с ним?

— Это все Зверюга! Она на него напала!

— Та самая?

Не стерпев, что историю расскажут за него, Андре перестал стонать.

— Напала среди бела дня! — не без бравады заявил он. — Прыгнула на меня раньше, чем я успел схватиться за ружье! А у меня, как назло, руки были заняты! А она как скакнет! Но стоило Паоло вскинуть ружье — и она тут же удрала.

Паоло кивнул в знак согласия и добавил, что ружье у него даже не было заряжено, но Зверюга, видно, знает, чего ждать от ружья, потому ее сразу и след простыл.

— Видел бы ты ее! Настоящее чудище — огромное, глаза адским огнем горят! А зубы какие ужасные…

Забыв о боли, Андре выпучил глаза и быстро закивал. На смену страху и боли пришло абсурдное чувство превосходства. Еще бы! Он ведь живым вырвался из пасти демона, уже несколько недель наводившего ужас на весь регион! Мэр, как всегда обстоятельный и практичный, умерил его пыл.

— Хвастаться будешь потом, а пока надо почистить твою рану.

Сезар впустил их в дом и указал рукой на дубовый стол. Не слушая протестов раненого, который уже успел вообразить, что ему, как солдатам в 1914-м, сейчас отрежут ногу, охотники уложили его на грубо обтесанную столешницу. Хозяин дома зажег масляную лампу, чтобы можно было лучше рассмотреть рану. Решительным движением он разорвал окровавленную штанину и освободил место укуса. Рана была глубокая, чуть повыше щиколотки. Приходилось признать, что челюсти у Зверюги и вправду мощные… Сезар даже присвистнул от удивления. Потом сходил за жестяной коробкой: в ней он хранил бинты, заживляющую мазь, иголки, моток ниток и старый пинцет, которым обычно вынимал занозы. В первую очередь нужно было остановить кровь и продезинфицировать рану. Он порылся в кармане, молясь про себя, чтобы во фляге осталось немного водки. Ведь если не повезет, ему придется при всех идти в чуланчик… Слава Создателю, он выпил не всё! Невзирая на протесты Андре, у которого лицо стало желтым как воск, Сезар сделал остальным знак держать его и вылил остатки спиртного на рану. Андре взвыл от боли.

— Черт побери, разве можно так орать! — прикрикнул на него Сезар. — Перестань сейчас же, у нас уши заложило от твоего крика! Хвалиться-то ты мастер…

— Если бы эта Зверюга не напала на меня исподтишка, я бы уложил ее первой же пулей!

— Ну да, ну да, если уж надо подстрелить беззащитную козу на горном карнизе, так ты у нас лучший…

— Ты о чем, Сезар?

Сказано это было сердитым тоном, но по бегающим глазам мэра старый пастух понял, что его подозрения справедливы.

— А разве не вы подстрелили козу в горах часа три назад?

— А откуда ты знаешь, что это была коза, а не козел? — проскулил со стола Андре. — Она ведь упала в пропасть.

— Мы с Себастьяном подобрали ее козленка, вот откуда я знаю! А еще я знаю, что когда собираюсь подстрелить добычу, то мне не надо идти пересчитывать у нее сосцы, чтобы понять, самка это или самец. Так что не вздумай хвалиться, будто справился со Зверем, или я всем расскажу, что ты не умеешь отличить мальчика от девочки! Хорошо же тебя приветят на осенних гуляньях, когда захочешь пригласить даму на танец!

Сезар засмеялся, и мэр поспешил вмешаться, чтобы не случилось ссоры. Марсель заметил — настроение у старого пастуха сегодня отвратительное. Характер у Сезара не сахар, однако, несмотря на это, он оставался лучшим охотником и следопытом в деревне, и ссориться с ним было не с руки, тем более в такие неспокойные времена.

— Сезар!

— А что Сезар? Ты ведь там был и не вмешался! И какие же вы после этого охотники?

— Сейчас не время…

— У вас никогда не время!

Однако Сезар совладал с собой, понимая, что еще немного — и он перегнет палку. Чтобы чем-то себя занять, старик снова склонился над раной. Кровотечение прекратилось, самое необходимое сделано. Края раны были чистые, ярко-красного цвета, но нужно было еще наложить швы, потому что зубы Зверя глубоко впились в тело. Не обращая внимания на гримасы Андре, он чистым бинтом перевязал ему щиколотку, нажимая при этом чуть крепче, чем было необходимо: соблазн наказать болвана оказался слишком силен. Теперь, когда рана очищена и забинтована, горе-охотника донесут до деревни, и Гийом ему зашьет ее. Не из любопытства, а чтобы нарушить неловкое молчание, Сезар спросил:

— Вы были на хребте Гуржон?

— Нет. А эта Зверюга совсем обнаглела! Она напала на нас, когда мы возвращались назад, на тропе Глантьер. Появилась словно бы из воздуха и набросилась!

— Боже милосердный!

Лицо у старого пастуха стало таким же белым, как у раненого. Несколько мгновений он не мог шевельнуть ни рукой, ни губами. Словно наяву он видел мальчика, который беззаботно идет по тропинке прямо навстречу разъяренному зверю! Страх стиснул ему сердце. Ведь он сам, сам послал Себастьяна туда, только ради того, чтобы выпить спокойно! Не помня себя от тревоги, Сезар попытался схватиться за стол, чтобы не упасть. Мэр, увидев, как он переменился в лице, вовремя успел его подхватить.

— Сезар, что с тобой? Тебе плохо?

— Себастьян! Он пошел туда… по тропе Глантьер. Минут пятнадцать назад.

— Пресвятая Богородица!

Огорченные охотники переглянулись. Они видели, что делает Зверюга с овцами. Видели вспоротые животы, разбросанные по траве еще теплые внутренности, растерзанные глотки… Если Себастьян попадется ей в когти, он пропал…

4

Себастьян сбежал вниз по склону и даже не запыхался — от радости, что у них получилось спасти козленка, у него словно бы выросли крылья. Летом он почти каждый день помогал деду с отарой, поэтому каждый камешек, каждый выступ на этой дороге был ему знаком. Мальчику очень нравилось всюду следовать за Сезаром, но почти также сильно он нуждался и в моментах одиночества, когда ничто не мешало ему знакомиться с окружающим миром. Временами Себастьяну хотелось превратиться в орла, взмыть над вершинами, перелететь через горы, через границы и оказаться в Америке…

Вначале тропинка привела его к озеру, берега которого облюбовала большая колония сурков, потом углубилась в старый сосновый бор, полный таинственных шорохов и потрескиваний. Когда лес закончился, мальчик оказался у горной речки. Километрах в четырех вниз по течению раскинулась долина Сен-Мартен. Поблизости был маленький мостик, но река в летнее время сильно обмелела, и Себастьян решил перейти ее вброд. Обросшие водорослями камни оказались скользкими, поэтому посредине потока мальчик поскользнулся, чудом удержался на ногах и заливисто рассмеялся, переполошив стаю перепелок. Перебравшись на другой берег, он решил ненадолго задержаться возле своего любимого валуна. Спешить было некуда, хоть ему и не терпелось рассказать Анжелине о сегодняшнем приключении. Себастьян представил себе, как округлятся от изумления ее губы и как она обрадуется, когда узнает, что они с дедушкой спасли козленка. День сегодня получился просто прекрасный, такой, когда хочется загадать желание. Если бы только Она смогла приехать… Если не сейчас, то хотя бы на Рождество. Это был бы такой замечательный подарок! Помечтав еще немного, Себастьян вскочил на ноги и стрелой помчался дальше.



Выйдя на тропу Глантьер, которая шла вдоль реки, он замедлил шаг: подъем здесь был очень крутой. Необычный звук привлек внимание мальчика, поэтому он остановился и прислушался. Почти в ту же секунду на тропинку выскочил кролик. Проводив зверька глазами, Себастьян спросил себя, кто мог так сильно его испугать. Кролик удирал словно от огня. Встревожившись, мальчик затаил дыхание и прислушался. Что-то приближалось, Себастьян это чувствовал. И этот звук… Он похож на чье-то прерывистое дыхание. Мальчик посмотрел вверх…

Впереди, в том самом месте, где тропинка сворачивала в узкий каменный коридор, сидела Зверюга. Морда у нее была вся в крови, между передними лапами лежал убитый кролик. Стоило зверю почувствовать, что на него смотрят, как тело его сгруппировалось для прыжка. Оскалив зубы, Зверюга угрожающе зарычала. Себастьян очень испугался, что не помешало ему, однако, заметить: это точно не волк и не исчадие ада, а собака — огромный пес с густой, темной, взъерошенной шерстью. Зверюга рыкнула громче, словно предупреждая о неминуемой атаке. Но Себастьян не отступил ни на шаг. Взгляды мальчика и собаки встретились. Страх тут же улетучился, осталось только восхищение. Это был самый красивый зверь из тех, что ему довелось видеть, и самый дикий, к которому ему когда-либо удавалось приблизиться! Одного прыжка этому псу хватит, чтобы сбить его с ног и сожрать как кролика! Однако Себастьян не задрожал, нет. Не моргая он смотрел Зверюге в глаза и думал только о том, какая она замечательная и сильная. Мало-помалу рычание утихло, а потом и совсем смолкло, оставив после себя только эхо, словно бы в напоминание, что опасность еще не миновала. Зверюга первой нарушила очарование момента, шагнув вперед и прикрыв собой убитого кролика. При этом она не сводила с Себастьяна глаз. Теперь их разделяло не больше трех метров. Напряжение, казалось, повисло в воздухе. По спине мальчика пробежал холодок. Нужно было что-то предпринять. Повинуясь внезапному порыву, Себастьян проговорил тихим голосом:

— Он мне не нужен, твой кролик…

Пес застыл на месте. Себастьян осторожно отступил на шаг, желая показать, что не собирается отнимать у него добычу. Собака подошла чуть ближе и снова замерла, словно бы ожидая чего-то. Себастьян заговорил опять:

— Сезар называет тебя Зверюгой, как будто ты — чудовище. Но ты ведь никакое не чудовище, ты — просто собака! Не подумай, что я так говорю, чтобы тебя обидеть. Ты так огромна, что можешь убить любого зверя… — Мальчик помолчал немного и, проглотив комок в горле, продолжил: — Сезар — это мой дед. Самый лучший пастух в этих горах.

Ответом ему стало рычание. Зверюга явно готовилась к прыжку. На сей раз Себастьян почувствовал, как все его тело напряглось от страха, и опустил глаза в ожидании удара. Пес подобрал с земли кролика и прыгнул прямо на мальчика. Себастьян рефлекторно закрыл рукой лицо. Однако удара не последовало. Зверюга скрылась в кустах, оставив мальчика целым и невредимым.

Себастьян не сразу понял, что заставило зверя удрать. Совсем рядом послышались встревоженные голоса. Мальчик посмотрел вверх и увидел, как на пригорке появилась группа мужчин с ружьями в руках.

— Вот и твой маленький дикарь! Живой! — крикнул один из них.

Пробегая мимо, Сезар случайно толкнул говорившего. Себастьян удивился, узнав в этом человеке мэра. Марселя намного чаще можно было увидеть в деревне, чем с ружьем на горной тропинке.

— Ты почему до сих пор здесь, почему не дома? — с упреками набросился на него дед. — Где тебя носило?

— Я услышал голоса и решил вас подождать.

— Не видел ли ты здесь что-нибудь странное?

Мэр смотрел на мальчика с подозрением, не обещавшим ничего хорошего. Думая только о том, как бы себя не выдать, Себастьян улыбнулся ему и спросил невинно:

— А что я мог увидеть?

— Зверюгу, вот что! Она бродит в этих местах, и сегодня утром она напала на нас!

Только теперь Себастьян заметил, что последний охотник сильно хромает и одна штанина у него в засохшей крови. И все-таки он снова отрицательно помотал головой и отвел взгляд из опасения, что кто-то может прочитать его секрет по глазам. Сезар ласково потрепал его по волосам.

— Возвращайся с ними, так спокойнее. И бегом в булочную! Я приду позже. Мне еще надо вернуться подоить овец. Договорились?

Ничего не ответив, мальчик отстранился. Сезар вздохнул. Он цел, это главное. Желая скрыть волнение и радость от того, что внук оказался жив и здоров, старик грубовато добавил:

— Теперь иди. И хватит на сегодня прогулок!

Попрощавшись с охотниками, Сезар пошел обратно, к пастбищу. Он знал, что теперь Себастьян на него сердится. Он перепоручил его взрослым, как маленького! Тем более эти люди считают его, Себастьяна, дикарем и дурачком! Мальчик не слушался никого, кроме него и Анжелины. Уже не раз, глядя на их шале на выходе из деревни Сен-Мартен, в стороне от других домов, Сезар задумывался о том, что их семья, похоже, обречена на изоляцию и одиночество. Уж слишком они не похожи на остальных…

Охотники пошли дальше. Насупленный Себастьян замыкал цепочку. На подходе к деревне Андре снова застонал, но не от боли, а чтобы еще порисоваться. Обрадованные тем, что дом уже близко, мужчины повеселели и начали подтрунивать над страдальцем. Шуточки у них были сальные, не для детских ушей, но о присутствии мальчика они просто забыли. Охота оказалась неудачной, потому хотелось сорвать на ком-то свою злость и досаду. Наконец Андре, у которого со старым пастухом были свои счеты, сказал вслух то, о чем думали остальные:

— А Сезар-то еще не успел напиться, когда мы пришли!

— Посмотреть бы на него часа через три! — выразительно подмигнул мэр.

Выслушивать нравоучения от какого-то пастуха, да еще перед подчиненными! Кому такое понравится? Даже если Андре и подстрелил дикую козу с детенышем, он, Марсель, тут ни при чем. Сам он даже не видел эту козу. Он о ней и думать забыл, когда на них напала Зверюга!

Марсель хохотал вместе со всеми, но вдруг его взгляд упал на мальчика. Себастьян стоял посреди дороги, сжав кулаки, и сердито смотрел на него.

— Он пьет не больше вашего!

Мужчины расхохотались еще громче: зрелище показалось им комичным. Надо же, от горшка два вершка, а характер такой же отвратительный, как у деда!

Пауло передразнил мальчика:

— «Пьет не больше вашего…» Ты это слышал, Марсель? У старого пьянчужки появился защитник! Скоро ему и слова поперек не скажешь!

Чтобы заставить мужчину замолчать, Себастьян вложил в свои слова все презрение, на которое был способен:

— Зато он, в отличие от вас, хороший охотник и не убивает коз с козлятами!

Колкое замечание мальчика положило конец насмешкам. Задетый за живое, Андре проговорил медовым тоном:

— А тебя вообще никто не спрашивает, цыганенок!

Он шагнул к маленькому нахалу и занес было руку для пощечины, но Себастьян ловко увернулся, отбежал в сторону и уже с безопасного расстояния крикнул:

— Я знаю, почему Зверюга тебя укусила! Потому что от тебя несет старым козлом!

Охотник хотел было броситься вдогонку, забыв о своей ране, но мэр удержал его за руку.

— У мальчишки не все в порядке с головой, пусть себе бежит! Времени мы и так потеряли массу. Пора по домам.

Чтобы прибавить веса своим словам, Марсель вынул из кармана куртки часы — привычка, которая появилась у него с тех пор, как он унаследовал от дядюшки это сокровище. Постоянно сверяясь с часами, он разучился определять время по солнцу, однако это его совершенно не огорчало. Роскошные карманные часы являлись неопровержимым доказательством того, что он принадлежит к сословию господ, а не каких-нибудь там простых крестьян. Корпус у часов был из литого золота, на бронзовой цепочке с крупными звеньями. В нижней части циферблата имелся еще один — маленький, со штриховкой и стрелкой, указывающей на север. Ее наконечник был выполнен в виде красивого, тонкой чеканки, солнышка.

Даже мальчуган подошел поближе, чтобы полюбоваться часами. Он забыл и об Андре, и о Пауло, и об их обидных словах: часы мэра были знамениты не только в Сен-Мартене, но и далеко за его пределами.

5

Стоило всей компании выйти на тропинку, откуда до первых домов было уже рукой подать, как послышался гул мотора. То было плохое предзнаменование… Из-за поворота дороги, которая вела из долины вверх, в деревню, показался новенький автомобиль. Он направлялся в Сен-Мартен. Зная, что этот визит не сулит ничего хорошего, мэр тихо выругался.

— Черт, сегодня и правда не наш день! Только бошей[3] нам и не хватало!

— А это точно боши?

— Как пить дать! Итальянцы из региона ушли, им на смену явились немцы. И, похоже, нам от этого будет только хуже.

Не спрашивая ни у кого разрешения, Себастьян сорвался с места, однако никто и не подумал его останавливать. Нужно предупредить Анжелину! Пока охотники пинали Андре, чтобы тот шел быстрее, мальчик побежал по короткому пути — через переулки, соседский сад, потом по каменной лестнице за церковью. Булочная располагалась в самом центре деревни, на рыночной площади. Когда он отворил дверь, оглушительный вой сирены перекрыл мелодичный звон колокольчика. Анжелина застыла за кассой, приоткрыв от изумления рот, затем поморщилась и прикрыла уши руками.

— Боши! Боши в деревне!

— Я слышу. Только не называй их бошами! Плохой знак… Наверное, сейчас снова поднимут всех по тревоге!

Девушка на мгновение задумалась, потом посмотрела на Себастьяна.

— Послушай, мне совсем не хочется тебя об этом просить, однако нужно предупредить Гийома.

— Он сейчас у себя? Но разве он мог не услышать сирену? Он же не глухой!

Анжелина улыбнулась, однако тут же снова стала серьезной.

— Конечно нет. Но только он не у себя в кабинете. Я точно знаю, что он сейчас на тропе Экрен. Сможешь туда сбегать?

— Конечно смогу! Ты же знаешь, я бегаю быстрее всех!

— Только, пожалуйста, Себастьян, будь осторожен! Немцы сейчас злые…

— Почему?

— Потому что… Война затягивается, и эта неопределенность многих злит. Целых три года…

— Они хотят его арестовать?

— Нет! Никто не собирается его арестовывать. Но предупредить Гийома надо. Просто предупредить, что немцы в деревне.

— Ладно!

Себастьян повернулся, чтобы бежать, но Анжелина вдруг схватила его за руку. Входная дверь распахнулась настежь, и в булочную вошел мужчина в серой униформе. Мальчику он показался огромным. Лицо у него было неподвижное, словно высеченное из гранита, и только во взгляде бледно-голубых глаз ощущалась сила, внушающая тревогу и беспокойство. Через мгновение за его спиной выросло еще два таких же темных силуэта. Вид у солдат был угрожающим. Офицер помедлил немного, потом посмотрел на Себастьяна и через плечо распорядился о чем-то по-немецки. Солдаты тут же покинули помещение, и Себастьян с Анжелиной услышали, как они тарабанят в дверь дома Маларов.

— Всем выйти на улицу! Всем собраться на площади!

Офицер прошел вглубь комнаты. Стоило ему увидеть Анжелину, как в выражении его глаз что-то переменилось, но Себастьян вряд ли смог бы объяснить, что именно. Наверное, в них промелькнула тень волнения, и от этого он стал больше похож на живого человека, чем на камень. Волнение и… замешательство. Себастьян вдруг почувствовал, как в нем нарастает волна гнева. Анжелина красивая, так все говорили, но для него она была словно старшая сестра, а временами, когда ему казалось, что время тянется слишком медленно, — и как вторая мама… А тут какой-то мерзкий бош таращится на нее без всякого стеснения! Ему захотелось крикнуть немцу что-то обидное, но кто-то тихонько толкнул его в спину. Однако мальчик упрямо застыл на месте.

— Беги, ты мне мешаешь!

Себастьян обернулся, чтобы возразить, но в черных глазах девушки была мольба, и ему пришлось уступить. Когда мальчик выскочил в открытую дверь, немец даже не попытался его остановить. Он по-прежнему смотрел на юную булочницу, и было трудно сказать, чего больше в этом взгляде — иронии либо восхищения.

— Добрый день, мадемуазель Анжелина!

Надо же, он знает, как ее зовут! Девушка удивилась, однако постаралась этого не показать. Ужасающие предположения теснились в голове, сменяя друг друга. Она попыталась взять себя в руки. Этим проклятым немцам рано или поздно все становится известно, и не стоит радовать их, показывая, что боишься! Она выбрала из всех возможных самый нейтральный ответ на его обращение:

— Слушаю вас!

— Я — обер-лейтенант Петер Браун. Мне поручено заказать у вас партию хлеба.

— Хлеба?

— А разве вы не булочница? Начиная с будущей недели, по понедельникам вы обязаны поставлять нам тридцать килограммов хлеба. Приказ генерального штаба! У нас возникли трудности с несколькими булочными в долине, поэтому…

— Тридцать кило? Но это невозможно!

Интуиция подсказывала девушке, что нужно смягчить тон, однако щеки у нее уже залило гневным румянцем. Этот человек спятил! Она подумала о Жермене, юном подмастерье, который спал сейчас в кухне после утренних трудов и поездки на мельницу за мукой. Им только этого не хватало! Заказывали бы уже целую тонну, зачем стесняться! Девушка сжала кулаки, даже не думая о том, какое впечатление произведет на немца ее реакция. Она открыла было рот для гневной отповеди, потом передумала, прикусила губу и немного подождала. Однако ее возмущение вызвало у офицера улыбку. В голосе его явно прозвучала ироничная угроза:

— Не могу с вами согласиться. И не советую вам подмешивать в муку всякую дрянь, как это делал мельник из Морьена. Теперь его недельная норма — пятьдесят килограммов хлеба.

Ну, это уж слишком!

Анжелина дрожала от ярости. Осторожность, сдержанность — все было забыто. Должен же он понимать, что требует невозможного!

— Тридцать кило для такой маленькой пекарни, как наша! Да мы за день выпекаем не больше двадцати! И не за один замес, а за два. И что с мукой? Вы ее будете нам привозить? Булочник до сих пор не вернулся, и почти вся работа в пекарне на плечах у мальчика-подмастерья!

— Напоминаю вам, мадемуазель, что сейчас война и приказы надо выполнять.

— А я вам на это отвечу, господин обер-лейтенант, что настоящие солдаты сражаются на поле боя, а не грабят честных ремесленников!

Она сразу же пожалела о сказанном и даже испугалась, ведь перешла черту. Возмущение заставило ее забыть о Гийоме и о том, что происходило втайне от оккупантов и остальных жителей деревни, — о том, о чем она сама тоже имела лишь смутное представление. Какая же она идиотка! Анжелина проклинала себя за несдержанность. Офицер побледнел, и на смену иронии пришла ярость, которая могла взорваться в любую минуту. Невольно Анжелина опустила глаза, лихорадочно подыскивая аргумент, который не прозвучал бы как попытка извиниться. Но ничего не приходило ей в голову. Она ненавидела эту войну, те унижения и притеснения, что принесла с собой оккупация, эти идиотские приказы… Ей хотелось объяснить все немцу, однако она заранее знала: любые объяснения — напрасный труд, потому что он — враг. В окрестностях ходили слухи о жестоких репрессиях… Наконец девушка собралась с силами и тихо проговорила:

— Я попробую.

— Отлично. Тогда до понедельника!

Он вышел из булочной, но дверью хлопать не стал. Его подручные тем временем уже успели выгнать на улицу супружескую чету Маларов, судя по всему, с целью обыска. Муж и жена сохраняли относительное спокойствие до тех пор, пока не увидели, что солдаты снова идут в дом. Мсье Малар принялся громко протестовать. Анжелина удивилась про себя, почему ее саму они оставили в покое. Она подошла к окну, не зная, как следует себя вести. Ей было жаль Маларов, но чем дольше немцы провозятся с ними, тем позже они попадут в дом Гийома, и Себастьян успеет его предупредить…

Она вздрогнула, когда послышался звон бьющейся посуды. Прозвучал грубый окрик:

— Вон из дома! Raus![4]

Мсье Малар бросился было к дому, но второй солдат преградил ему путь, наставив на беднягу оружие.

Солдат-немец наконец показался на пороге дома. Он вел за руку Гортензию. Выражение лица у него было свирепое, однако с женщиной он обращался сдержанно, без откровенной грубости. Хотя, надо признать, возраст матушки Малар невольно внушал уважение. Второй солдат продекламировал несколько фраз, явно заученных наизусть:

— Мы будем обыскивать дома! Всем стоять смирно перед обер-лейтенантом Брауном!

При виде матери к мсье Малару вернулся дар речи, и он попытался возразить:

— Зачем вы заставили ее выйти? Разве не видно, как ей тяжело ходить?

Реакции со стороны офицера не последовало, и солдат счел возможным ответить надменным тоном:

— Затем, что вы прячете у себя евреев, нам это точно известно. Вы их прячете, а потом помогаете перейти через границу. Мы нашли следы на перевале Гран-Дефиле!

— Никого мы не прячем! — буркнул мсье Малар. — Ищите в доме сколько угодно, если вам хочется, только оставьте мою мать в покое!

Робкий рокот одобрения прокатился по толпе. На рыночной площади начали собираться жители. Парень из соседнего местечка, чей дом немцы накануне перевернули вверх дном, шепотом рассказывал об этом обитателям Сен-Мартена, для которых обыски были в новинку. Эти боши перерывали все, в том числе сено в сараях. А у одного торговца скобяными изделиями из деревни Сен-Жан они даже баграми перемешивали жижу в навозной яме!

В этот момент, растолкав сбившихся в кучу соотечественников, на место событий явился мэр, а вслед за ним — еще трое местных мужчин. Андре, которого поддерживал Пауло, принялся махать руками и кричать что-то об ужасном чудовище. Складывалось впечатление, будто он даже не заметил немцев. Мэр крикнул ему: «Да заткнись ты!». На площади стало тихо. Все присутствующие замерли, затаив дыхание. Нарочито проигнорировав солдат, вне всяких сомнений, необстрелянных новобранцев, мэр поприветствовал офицера уверенным «Добрый день, обер-лейтенант!», встал прямо перед ним и сложил руки на животе. Было не совсем ясно, настолько ли хорошо он разбирается в знаках отличия, или офицер уже успел ему представиться. Марсель Комбаз, бесспорно, являлся человеком тщеславным и не самого приятного нрава, однако назвать его трусом было нельзя. Вот и сейчас его поведение, казалось, не лишено оттенка бравады.

— Обер-лейтенант, я могу узнать, что происходит? Зачем устраивать обыски в такой маленькой деревне, как наша?

Вместо ответа Браун указал на рану Андре и спросил насмешливо:

— Что, на перевале Гран-Дефиле сейчас опасно?

— Честно сказать, понятия не имею. Мы были на тропе Глантьер.

— Да неужели? Хотите меня обмануть? Не выйдет!

Голос обер-лейтенанта переменился, вежливость уступила место ледяному холоду, острому как клинок. Анжелина невольно вздрогнула.

— На нас напала та Зверюга.

— Зверюга? Вы хотите сказать волк?

— Не волк, а одичавшая собака. Уже несколько недель она убивает наших овец.

— Выходит, у нас похожий образ действий. И вы, и я — все мы преследуем и уничтожаем вредителей… — И немец громко засмеялся.

Марселю вдруг пришло в голову, что его маленькое выступление может повлечь за собой весьма неприятные последствия. Реакция боша на его слова озадачила мужчину. Однако Марсель был не настолько глуп, чтобы не понимать, насколько опасно вступать в противоречия с оккупантами. Просто в их затерянной в горах деревеньке всегда было так спокойно, что он как-то позабыл о ситуации в стране. Этот тип вряд ли окажется таким же сговорчивым, как в свое время итальянцы… Власть была в его руках, и он мог делать все, что ему вздумается, — обыскивать кого угодно и кого угодно арестовывать даже без причины, просто потому, что ему так хочется. И деревенский мэр, разумеется, не стал бы исключением из правила… До Сен-Мартена уже дошли слухи о зверствах, которые боши устроили в долине, едва успев там обосноваться.

Марсель посмотрел по сторонам. Его земляки стояли понурив головы, словно пристыженные школьники. Многие дрожали. Зрелище наверняка было приятным для немецкого офицера, в наигранно непринужденном тоне которого ясно прозвучала угроза:

— Не пытайтесь меня убедить, будто вы не знаете, что происходит в ваших горах.

— Вы говорите об этой Зверюге?

— Мне неприятно думать, что вы считаете меня таким… как это по-французски… круглым идиотом! Я правильно это выговорил?

Пауло хихикнул, а мэр сделал вид, будто задумался. Чего добивается этот тип? Чтобы он, Марсель, выдал своих соседей, сын которых исчез, стоило ему получить уведомление о грядущей депортации на принудительные работы? Или тех, кто чаще остальных поглядывал в сторону границы? Он кашлянул, прочищая горло, но так и не нашел что сказать.

— Если бы вы не отняли у нас оружие, мы бы пристрелили этого пса!

— Назовите мне тех, кто переводит евреев через границу, и я отдам вам часть оружия. У вас, французов, это называется услуга за услугу, да?

Дальнейшие объяснения были излишними. Одной встречи с жителями деревни Петеру Брауну хватило, чтобы подчинить их своей власти.

Анжелина же думала только о том, что, если не случится больше ничего знаменательного и немцы станут обыскивать каждый дом по очереди, до шале Гийома они доберутся примерно через час. Только бы Себастьян сумел его отыскать! Только бы Гийом успел вернуться домой вовремя!

6

Себастьян спешил как мог. Добежав до тропинки, поднимавшейся по крутому склону к тропе Экрен, он подумал, что, наверное, никогда туда не доберется. В груди болело, дышалось тяжело, мышцы то и дело сводило судорогой, и все-таки мальчик продолжал бежать, подгоняемый предчувствием, будто вот-вот случится что-то ужасное.

На улицах деревни Себастьян успел увидеть людей, которые стояли у порога своих же домов и никак не могли себя защитить. В их глазах читался страх. На сей раз все было серьезнее, чем обычно. Может, это из-за офицера в сером, того, что смотрел на Анжелину? Сезар не раз говорил: у них в регионе, в отличие от соседних, все спокойно, хотя Себастьян так не думал. Через горные деревни, куда месяцами никто не заглядывал, то и дело проходили какие-то люди — то иностранцы, то молодые парни, причем явно горожане, с винтовками военного образца, и они исчезали в горах… Если о чужаках и говорили, то шепотом, подальше от детских ушей, однако ребятишки, конечно, умудрялись услышать многое. Друзей у Себастьяна не было, обсудить догадки было не с кем, но даже своими силами он сумел разобраться в происходящем. Мальчику часто приходилось строить догадки о том, что пытались скрыть от него взрослые, в результате чего у него развилась незаурядная интуиция. К примеру, он давно понял: оккупация — это гадко, ведь людей упекают в тюрьму по поводу и без него. При внуке Сезар ограничивался ворчливым «у этих немцев ни к чему нет уважения…», но когда старый пастух забывал, что он рядом, начинались рассказы о том, как оккупанты наводят свои порядки и карают всех, кто отказывается подчиниться. Из этого следовало, что с немцами лучше вести себя повежливей. Например, нельзя произносить вслух слово «бош», хотя многие, не стесняясь, за глаза так называли немцев. Взрослым этого никто не мог запретить, а вот Себастьяну могли: «Потому что ты еще слишком мал!» Ну и ладно! Он все равно называл фашистов бошами или фрицами мысленно, про себя, как Сезар и Гийом, и как это делали деревенские мальчишки, когда играли в войну. Пусть он и не участвовал в разговорах старших, но уши-то у него на месте! Еще он знал, что в Италии начались восстания против оккупантов. Значит, скоро настанет черед бошей, и можно будет снова говорить вслух все, что думаешь!

Он сам себе сказал, что немного отдохнет на вершине холма. Его уже начало подташнивать от усталости, но Себастьян все бежал и бежал, почти не чувствуя ног. Взобравшись на гребень, заметил рядом какое-то движение. Однако сил поднять голову уже не осталось: он согнулся пополам и стал ловить ртом воздух. Ощущение было такое, будто язык превратился в паклю, сухую и шероховатую. Кто-то легонько потряс его за плечо:

— Ты куда так спешишь, Себастьян?

— Гийом!

Радость придала мальчику сил, и он выпрямился.

— Бошей… много… в деревне! Обыскивают дома… А Анжелина…

Гийом моментально перестал улыбаться. Во взгляде промелькнула паника, однако он быстро совладал с волнением.

— Что? Отдышись немного и рассказывай!

Гийом протянул мальчику флягу. Пока Себастьян пил, он снял свой рюкзак и принялся что-то методично в нем искать. Это был мужчина в расцвете сил, рассудительный и сдержанный. Благодаря доброте и располагающим манерам он быстро завоевал симпатии обитателей деревни и ее окрестностей. Сейчас Гийом был в простой одежде, какую носят жители гор летом, и трудно было представить его выслушивающим пациента в своем кабинете. А между тем это был внимательный и компетентный доктор, по первому зову готовый прийти на помощь к больному. Себастьяну он очень нравился. Мальчик считал Гийома другом — единственным, кто, как ему казалось, понимал его и не относился к нему словно к дикарю или маленькому ребенку. Себастьян протяжно вздохнул, чтобы привлечь к себе внимание, однако Гийом так глубоко задумался, что мальчику пришлось дернуть его за рукав.

— Что нам теперь делать?

Смятение доктора не укрылось от Себастьяна. Он распрямил плечи и нахмурился, желая показать, что готов помочь чем сможет.

— Пожалуйста, последи за дорогой и дай знать, если кого-то увидишь!

То была странная просьба: отсюда, с вершины холма, открывался отличный вид на долину, все просматривалось будто на ладони. И все же мальчик сделал, как ему было велено. Краем глаза он следил за действиями Гийома. Доктор вынул что-то из рюкзака и спрятал в расщелине, за большим камнем, а потом аккуратно стер вокруг камня свои следы. Себастьян даже немного обиделся. Гийом не хочет, чтобы он видел! Неужели доктор думает, будто он побежит и всем расскажет? Тем более он, Себастьян, прекрасно знает, что от него прячут. Оружие, вот что! А если точнее — пистолет. Он уже видел его однажды, в доме у мэра. И все-таки Себастьян решил сделать вид, будто ничего не заметил. Стоял и смотрел вниз, на долину, пока Гийом не позвал его.

— Идем, Себастьян! Только придется поспешить! И если кого-то встретим, скажем, что ходили к речке.

— Ладно!

Ходили на речку? Но зачем? Себастьян удивился, однако промолчал, потому что привык оставлять свои мысли при себе. Он не раз задумывался о том, почему люди чувствуют себя обязанными обманывать или приукрашивать правду, но ответа так и не нашел. Для себя он давно решил: лучше молчать, чем говорить неправду. Если кто-то считает его по этой причине странным и диковатым, — это его дело. Вот только с той поры, когда в страну пришли оккупанты, искренности и правды в повседневной жизни людей стало меньше, чем обычно…

Они быстрым шагом спустились с холма и уже через полчаса оказались в Сен-Мартене. На улицах не было ни души, все ставни в домах закрыты, и за ними, скорее всего, затаились перепуганные жители. Чтобы не столкнуться с немцами, Гийом и Себастьян по параллельной улице обошли рыночную площадь, миновали дом священника и наконец подошли к окраине деревни. Дом доктора представлял собой каменное двухэтажное строение с пристроенными к нему зернохранилищем и конюшней. На первом этаже располагался кабинет для приема пациентов, на втором — жилые комнаты. Подсобные помещения давно превратились в склад старых вещей и прочего хлама.


Входная дверь была приоткрыта и словно приглашала их поскорее войти в дом. Себастьян с трудом сдержал победный клич: они с Гийомом все-таки обвели немцев вокруг пальца! Ведь бежали так быстро!

Едва переводя дух, они вошли в прихожую. В коридоре, против света, вырисовывался силуэт мужчины в длинном плаще.

Себастьяну показалось, будто небо обрушилось на землю. Тот самый немец из булочной! В то же мгновение из кабинета донесся ворчливый голос старой Селестины:

— Говорю же вам, он тут ни при чем! Вы в смотровом кабинете, так что не смейте трогать стол своими грязными лапами! И вещи его без разрешения тоже не трогайте!

Круглая, как яблочко, старушка вышла из комнаты в коридор. Щеки ее раскраснелись от возмущения, из тугого пучка волос на затылке выбилось несколько седых прядей. За спиной у нее Себастьян увидел двух бошей, которыми командовал тот высокий офицер. Гийом жестом попытался ее успокоить, но прежде чем он успел произнести слово, обер-лейтенант коротко кивнул в знак приветствия и сказал:

— Полагаю, это вы — доктор Гийом? Я не ошибся?

— Совершенно верно. Я — доктор Гийом Фабр.

— Я давно хотел с вами познакомиться. Разрешите представиться: обер-лейтенант Петер Браун! Сказать по правде, я ничуть не разочарован. Скорее удивлен.

— Удивлены?

— Я представлял себе французского доктора в белом халате, или, в крайнем случае, в костюме-двойке, но никак не в одежде охотника!

За любезностью таилась угроза, которую почувствовали все, даже ребенок. Но что испугало Себастьяна еще больше, так это молчание Гийома. Слова человека в сером, казалось, превратили его в камень. Он стоял молча и наблюдал, как немец рассматривает его со всех сторон, потом взвешивает в руке рюкзак. Казалось, он совсем не замечал замешательства француза. Почему Гийом не потребует от этого боша оставить его в покое? Он доктор и спас столько людей, что даже солдат должен считаться с таким фактом! А Гийом почему-то стоит и только сердито смотрит на этого типа…

— Сегодня утром мои люди нашли на Гран-Дефиле следы, которые позволяют предположить, что минувшей ночью там кто-то побывал.

— Кто именно?

— Стадо горных коз, кто же еще!

Офицер явно пытался заставить Гийома разозлиться. Себастьяну почему-то вспомнились бои горных баранов, когда самцы провоцировали друг друга, прежде чем напасть. Обер-лейтенант Браун медленно провел рукой по своей щеке. Она была чисто выбрита. На щеках же доктора красовалась многодневная щетина.

— Вы ходили лечить медведя?

— Я вас не понимаю.

— Думаю, прекрасно понимаете. Хорошо, я задам вопрос по-другому: доктор, вы не придерживаетесь привычки бриться по утрам? Или, может, сегодня вам просто было некогда? Вам ведь пришлось провести ночь в горах…

— Я ходил в ущелье Гралуар, а переночевал в охотничьем домике. Если вы знаете наши места, то поймете, что выбора у меня не было.

— Так далеко? Решили поохотиться?

— Нет. Мне хотелось побыть одному. С вами такого никогда не случается?

— Для этого я слишком занят, но, можете мне поверить, с удовольствием поступил бы так же. Места здесь прекрасные. Дикие… И до границ рукой подать. Италия, Швейцария… Там тоже очень красиво. Если позволите, мои люди произведут маленький досмотр…

Солдаты схватили рюкзак и высыпали его содержимое на пол.

Так вот почему Гийом спрятал оружие за камнем! Он знал, что его будут обыскивать. Себастьян спросил себя, зачем ему этот пистолет. У всех охотников были ружья или карабины, и, кроме разве что мэра, у которого было множество красивых ненужных вещиц, никто не пользовался пистолетами.

Моток веревки, ломоть хлеба и дорожная карта упали на плиточный пол, к навощенным до блеска офицерским сапогам. Обер-лейтенант наклонился, стараясь как следует рассмотреть каждый предмет. Себастьян молился про себя, чтобы никто не услышал, как бьется его сердце. Наконец бош с едва слышным вздохом поднял с пола карту и выпрямился.

— Давайте изучим ее в вашем кабинете, там нам будет удобнее.

Растолкав солдат, Селестина вошла в кабинет первой, словно бы желая показать, что она здесь у себя дома и исполняет почетные обязанности помощницы доктора. Все в смотровом кабинете было перевернуто вверх дном: выдвижные ящики и дверцы мебели открыты, чернильница на столе опрокинута, на полу перед книжным шкафом — раскрытый фолиант… Пожилая служанка, ворча, подняла книгу с пола, вернула ее на место и, скрестив руки на груди, встала посреди комнаты. На обер-лейтенанта Брауна ее сердитые взгляды, однако, не произвели ровным счетом никакого впечатления. Он подошел к столу, встал на то место, которое обычно занимал доктор, разложил карту и начал ее изучать. Можно было подумать, что он видит на ней вещи, недоступные непосвященным, потому что несколько раз с губ его срывались восклицания и он что-то шептал себе под нос на родном языке. Наконец он оторвался от карты и спросил с притворным замешательством:

— Значит, вы ходили к ущелью Гралуар? Там красиво?

— Очень.

— Ну разумеется! Но до Гран-Дефиле оттуда далековато. Пешком дойти не получится, разве что долететь… Но у вас, доктор, крыльев ведь нет?

Гийом в ответ только пожал плечами. Пауза длилась так долго, что Себастьян успел бы досчитать до десяти. У мальчика болел живот, сердце, все тело. Он догадывался о том, что кроется за иносказаниями и недомолвками немца. Это напоминало игру, когда нельзя называть какое-то слово и в то же время нужно объяснить его значение. Напряжение между мужчинами было настолько велико, что ему вдруг захотелось заплакать. Немец снова склонился над картой и провел пальцем по тропе, тянувшейся вдоль горного хребта.

— Они прошли здесь. Рано или поздно я поймаю перебежчиков, и хорошо бы, если бы в тот день вас не оказалось где-нибудь поблизости. Если, к примеру, вы захотите снова полюбоваться сурками, то выберите себе другое место. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать.

Поскольку Гийом молчал, последовало еще одно, на этот раз более сухое и недвусмысленное предупреждение:

— Вы меня поняли?

— Прекрасно понял, обер-лейтенант Браун.

— Вот и замечательно! Мне импонирует послушание. И особенно, когда речь идет о послушании умного человека, а не о покорности болвана. А вы, доктор, к числу последних не относитесь, я в этом уверен.

Немец хотел добавить еще что-то, но передумал, повернулся к Селестине и отвесил ей почтительный поклон.

— У вас сильные союзники, доктор! Мадам Селестина, надеюсь, мы с вами еще не скоро увидимся… ради моего собственного благополучия, как и ради вашего!

— Я тоже по вас скучать не стану, офицер! Теперь наконец то займусь своими делами!

Она схватила за руку Себастьяна, которому, по ее мнению, было нечего делать в такой компании, и, вздернув подбородок, вышла из комнаты. Мальчик не стал противиться. Ему хотелось поскорее скрыться с глаз этого высокого боша. Что, если ужасный лейтенант Браун его узнал? Чтобы отвести беду, Себастьян закрыл глаза и принялся убеждать себя, что, конечно же, немец не обратил на него внимания. Он всего лишь ребенок, и у вражеских солдат нет времени запоминать каждого мальчика в деревне…

В кухне Селестина усадила Себастьяна за стол, налила ему миску супа, принесла ломоть хлеба и кусок сыра. В знак признательности он разрешил ей взъерошить себе волосы. Глядя перед собой невидящими глазами, пожилая женщина пробормотала:

— Разве можно мальчику отращивать такую шевелюру? Напрасно твой дед разрешает тебе бродить, где вздумается, в одиночку, как какому-то зверенышу! Что, если с тобой что-нибудь случится? Особенно теперь, когда в деревне полно этих солдат… Совсем еще молокососы, а уже думают, им все позволено! Но я их не боюсь, уж можешь мне поверить…

7

Анжелина взяла в руки тяжелую кастрюлю. Она ходила к продавцу муки договориться об увеличении поставок и вернулась позже обычного. Хорошо, что гороховый суп с овощами, заправленный салом, томился в печке с самого утра. Все как будто бы в порядке, но на душе у девушки было неспокойно.

Даже не заметив, что Гийом поднялся, чтобы ей помочь, Анжелина поставила кастрюлю на стол и пошла к буфету, где лежала завернутая в чистое полотенце буханка — так хлеб лучше сохранял свою мягкость. Гийом привел домой Себастьяна, и она пригласила его поужинать вместе с ними. Доктор с радостью принял приглашение.

Анжелина очень устала от всего этого — и от войны, и от хлопот с поставщиками, и от необходимости постоянно присматривать за мальчиком. Она тоже была сиротой. Сезар взял под свою опеку сначала ее, а потом, через пятнадцать лет, и Себастьяна. Анжелина знала, как трудно придется мальчику в ближайшие годы. К приемной дочери Сезара в деревне привыкли быстро, и ей не пришлось столкнуться с такой враждебностью, как Себастьяну. И вот теперь, когда у них и так полно хлопот из-за немцев, старик заставляет ее волноваться и из-за него тоже! Сегодня Сезар снова вернулся из овчарни пошатываясь. Анжелина знала, что его гложет, и очень сердилась на старика из-за его нерешительности. Времени прошло достаточно, ему пора рассказать правду, иначе может произойти непоправимое…

Общество Гийома девушку не радовало. Ей нравился его внимательный взгляд, ее не оставляли равнодушной случайные соприкосновения рук и волнение, которое охватывало обоих в такие моменты. Но сегодня вечером даже его присутствие в доме не смогло развеять ее тревоги.

— У нас есть чем подкрепиться после долгого дня! Ну-ка, давайте мне свои тарелки!

Девушке хотелось, чтобы слова прозвучали бодро, однако в веселости ее чувствовалась такая откровенная фальшь, что и она сама невольно поморщилась.

В ореоле пара от горячей кастрюли Анжелина казалась ангелом, правда, с немного усталыми глазами, под которыми залегли темные круги. Себастьян понял, что остальные молчат из-за него — не хотят говорить ни о войне, ни о немцах. Они по-прежнему считали, будто он еще слишком маленький и впечатлительный… Устав от угрюмого молчания взрослых, мальчик решил немного развлечь их.

— Помнишь, я говорил тебе про козленка, Анжелина? Если бы мы его не сняли с того карниза, он бы точно упал. А если бы не упал, то умер бы без материнского молока, правда, деда?

Сезар очнулся от дремы, и лицо его моментально покраснело как помидор. Анжелина сердито воззрилась на старика. Недоумевая, какую оплошность он допустил на этот раз, Себастьян решил исправить положение:

— Разве не так? Если бы мы его не спасли, без своей мамы он бы погиб, верно?

— Конечно, Себастьян. Но теперь у него новая мама, и все будет хорошо, особенно если ты будешь за ним присматривать, — согласилась Анжелина.

И она посмотрела на своего приемного отца с таким видом, словно он собирался возразить. Сезар, пробормотав «Так и есть!», залпом опустошил свой стакан и сделал Гийому знак налить ему и себе еще. Анжелина и доктор переглянулись, и Гийом смущенно сказал:

— Спасибо, Сезар, но я хочу сохранить светлую голову.

— А мне от выпивки только легче думается! Наливай!

— Кто бы мог подумать! — Ироничное замечание девушки заставило всех уткнуться в тарелки, и только Сезар, хмурясь, продолжал смотреть на бутылку в раздумье, стоит ли наливать себе самому или нет. Себастьян терпеть не мог видеть его таким. Мальчик стал поспешно придумывать новую тему для разговора. Идея пришла ему в голову еще днем, когда он любовался горным пейзажем. Недозволенный вопрос сам сорвался с губ:

— Как думаешь, она приедет на Рождество?

— Кто приедет, малыш?

— Моя мама. Ты сказал, она вернется домой. Сколько надо времени, чтобы доехать к нам из Америки?

Лицо Сезара будто окаменело. Не ответив на вопрос мальчика, он посмотрел по очереди на приемную дочь и на доктора, словно прося у них помощи. Себастьян разозлился и расстроился, однако не стал ничего говорить вслух. Каждый раз одно и то же! Он давно пришел к выводу, что дедушка терпеть не может говорить о Ней. Как если бы Ее вообще не было на свете! Он уронил ложку на стол, решив про себя, что не сдвинется с места, пока не получит ответ на свой вопрос. Должно быть, Сезар догадался, что происходит в душе у мальчика, потому что после долгой паузы неуверенно проговорил:

— Понимаешь… Трудно сказать, ведь сам я в Америке не был и не знаю, что там и как. Поэтому не могу тебе сказать, сколько времени может уйти на дорогу…

Терпению Анжелины пришел конец. Забыв о вежливости, она сухо перебила старика. Выглядела девушка очень сердитой, и Себастьян подумал, что это, наверное, из-за водки: Анжелина терпеть не могла, когда дедушка пил.

— Чем обещать бог знает что, лучше вообще ничего не говорить! Идем, Себастьян. Ты, наверно, устал, я уложу тебя в постель.

Сезар промолчал, Гийом вдруг почему-то стал рассматривать стену перед собой. У Себастьяна было еще море вопросов, однако он не осмелился их задать. Обычно, когда он оставлял еду на тарелке, Анжелина раздувала из этого целый скандал, а сегодня она почему-то так спешила уложить его спать, что даже не потрудилась посмотреть. Просто сегодня есть ему совсем не хотелось. И вообще, это несправедливо! Теперь, спровадив его, они наверняка начнут говорить о войне!

Когда Себастьян встал со скамьи, Гийом подмигнул ему. В ответ мальчик едва заметно улыбнулся. Сестра поджидала его возле лестницы. Лицо у Анжелины было грустным. Она расстроилась, это ясно, но Себастьян не мог понять, из-за него ли самого или из-за дедушки. Он не ответил, когда Сезар пожелал ему доброй ночи, и стал молча подниматься по лестнице следом за Анжелиной. Огонек свечи, которую она держала в руке, дрожал словно крылышки бабочки.

Комната Себастьяна располагалась выше остальных в доме — под самой крышей, в мансарде. Рядом с кроватью как всегда стоял тазик с прохладной водой. Мальчик сделал вид, будто умывается. Обычно он не жульничал, но сегодня ему хотелось лечь в постель побыстрее. Анжелина ничего не заметила. Она стояла, прижавшись лбом к оконному стеклу, и о чем-то думала. Он разделся, натянул пижаму, свернул одежду и положил ее в изножье кровати, как ей нравилось, потом скользнул под теплое одеяло и позвал сестру, чтобы она его подоткнула. Ночь принесла с собой прохладу, но в мягкой постели мальчик быстро согрелся. За день он так устал, что глаза слипались сами собой, и приходилось часто моргать, чтобы не уснуть слишком быстро. Ведь ему все-таки хотелось услышать ответ на свой вопрос…

— Скажи, Лина, а ты веришь, что Она вернется?

Девушка молча подтянула одеяло к подбородку Себастьяна, улыбнулась, поцеловала его в лоб, нос и в обе щеки — их обычный ритуал, когда мальчику бывало грустно или же он был болен. От нее пахло супом и теплым хлебом. Эти запахи напомнили Себастьяну о козленке и о том, как он прижимал его к груди, когда они поднимались… Себастьян блаженно улыбнулся. Анжелина же пригрозила ему пальцем:

— Слушай меня внимательно, одинокий следопыт! Ты не должен больше ходить один в сторону тропы Глантьер, по крайней мере, пока там бродит этот дикий пес. Ты мог сегодня на него наткнуться, и если бы с тобой что-то произошло, я бы так огорчилась, что никто и никогда не смог бы меня утешить. Обещаешь?

Он кивнул, но про себя подумал, что это, конечно же, не всерьез. Анжелина всегда преувеличивает, пусть и из самых лучших побуждений.

— Скажи, а кто-нибудь видел, как Зверюга убивает овец?

— Значит, Сезар тебе не показывал? Он нашел на пастбище несколько с перерезанным горлом.

— Показывал, но издалека, чтобы я знал, как это бывает. Но мне интересно, видел ли кто-то, как тот пес на них нападает?

— Нет. Думаю, что нет. Если бы Сезар его за этим застал, он бы не промахнулся!

— Понятно. Значит, никто не видел, как он убивает овец.

— Лучше тебе об этом не думать, иначе приснится что-то страшное.

Анжелина взяла свечу, и пламя осветило ее лицо. На мгновение кожа девушки засветилась изнутри и стала похожа на жидкий мед. Себастьяну захотелось сказать ей, какая она красивая и что ей надо остерегаться того немца, но усталость взяла над ним верх. Он закрыл глаза, и утомление унесло его в водоворот эмоций и впечатлений, в котором все перемешалось — радость, что они спасли козленка, встреча со Зверюгой, страх перед войной, неопределенность, непонятные отсрочки с возвращением матери… Прежде чем провалиться в глубокий сон, мальчик почувствовал, как ласковая рука погладила его по щеке, и услышал легкие удаляющиеся шаги.


— Я думала, ты ждешь случая сказать ему правду! Если так, то почему было не сделать это сегодня?

У Анжелины не осталось сил на дипломатию. Она встала перед Сезаром, уперев руки в бока. Сколько страха ей пришлось пережить за этот день! Стоило офицеру-немцу войти в булочную, как она стала волноваться о Гийоме, который, девушка это знала наверняка, находился в горах, да еще в том месте, где никто не должен был его видеть. Потом ей рассказали, что Себастьян чудом не встретился с той страшной одичавшей собакой, бросающейся на людей… Анжелине хотелось закричать, разбить что-нибудь, схватить старика, спрятавшегося от мира в своем упрямстве и опьянении, за плечи и как следует встряхнуть. Гийом попытался взять ее за руку, чтобы успокоить, но девушка оттолкнула его руку, даже не заметив сокровенности жеста. Теперь, когда Себастьян спал, она перестала сдерживаться и ничто не могло остановить ее, особенно — упорное молчание старого пастуха.

— Ну конечно! Только не сегодня! И не завтра, потому что случится еще что-нибудь — новое приключение в горах, родится новый ягненок или ты выпьешь лишний стакан, или, может, наоборот, недоберешь стакан до нормы… Тебе же нужна свежая голова, чтобы сказать ему правду, я правильно поняла?

Сезар по-прежнему молчал, и Анжелина взглядом попросила поддержки у Гийома. Доктор, кивнув, подошел к очагу, возле которого с отсутствующим видом сидел старик. Рядом с его стулом на полу стояла бутылка полынной водки. Когда они приступали к еде, бутылка была полная, теперь же опустела наполовину.

— Анжелина права, Сезар. Себастьян растет, и ты не сможешь скрывать от него правду, как от трехлетнего. Сегодня возле Экрена он показал себя настоящим молодцом! В силу возраста он еще не понимает, что происходит, но при этом его смелости может позавидовать любой взрослый. Он испугался, когда мы с ним пришли ко мне в дом и там оказался этот тип, Браун. И тогда я подумал: мальчик наверняка понимает больше, чем может показаться.

Сознание того, что Гийом на ее стороне, помогло Анжелине взять себя в руки даже больше, чем его слова. Много месяцев она уговаривала Сезара поговорить с мальчиком, но все без толку. Старик замыкался в своем молчании, и, похоже, только этот проклятый перегоночный аппарат еще приносит ему хоть какую-то радость. И все равно он считался с мнением доктора Гийома. Несмотря на разницу в возрасте, Сезар уважал доктора за его профессионализм и храбрость. Пользуясь случаем, Анжелина попыталась отстоять свою точку зрения, но уже более мягко:

— Ты не думаешь, что он имеет право знать правду?

— Не в этом дело, — буркнул Сезар себе под нос, — не в Себастьяне!

— А в ком же?

— Я так не могу! Только не сейчас! Конечно, я ему расскажу. Просто жду подходящий момент.

— Подходящего момента он ждет! А пока рассказывает ему всякие глупости! Что там, за горами, — Америка! Тебе повезло, что мальчик еще не ходит в школу. Учитель быстро рассказал бы ему, где находится Америка, и все дети стали бы над ним смеяться, как над последним тупицей! Ты этого для него хочешь? Тебе не кажется, что ему и без того плохо, потому что другие дети, да и взрослые тоже, его сторонятся?

— Думаешь, мне легко на это смотреть? Ведь это моя вина, что все смотрят на него как на…

— Я не это имела в виду, — поспешно проговорила Анжелина, чтобы не дать Сезару произнести неприятное слово.

Под влиянием волнения старый пастух машинально нащупал бутылку с водкой, но девушка оказалась проворнее и успела схватить ее первой. Зная, что огорчила его еще больше обычного, Анжелина с улыбкой попросила:

— Пожалуйста, хватит! От нее тебе все равно не станет легче.

Старик не ответил, даже не взглянул на нее. Просто сидел и смотрел на огонь, давая этим понять, что разговор окончен. Гийом встал и надел пиджак. Анжелина вышла за ним следом, оставив Сезара в одиночестве перед очагом.

Ночь была тихой и свежей. Анжелина, поежившись, вдохнула полной грудью прохладный воздух, как если бы это могло помочь ей успокоиться. В бескрайнем, чернильно-черном небе сияла полная луна, освещая своим молочно-белым светом массивы гор, леса и старинный каменный крест на дороге, там, на въезде в Сен-Мартен. Анжелина удивилась, почувствовав, что напряжение спало, а от гнева и раздражения не осталось и следа. В сравнении с бескрайними просторами мира все заботы казались ничтожными и смехотворными. Она присмотрелась, горят ли огни в окнах ближайших домов, в пяти сотнях метров ниже по дороге, но увидела только темные силуэты жилищ. Деревня уже спала. Если подумать, то ничего плохого сегодня и не случилось… Она посмотрела на Гийома, вздохнула и спросила тоном, в котором угадывались и замешательство, и лукавство:

— Наверное, ты скажешь, надо с ним помягче, с Сезаром?

— Он крепкий, справится.

— Может, и так, если дело касается овец или охоты. Но Себастьян — это совсем другое…

— Именно!

— Что ты этим хочешь сказать?

— Вы обращаетесь с ним как с малым ребенком, и я говорю не только о его происхождении и матери, а вообще…

— А как еще с ним обращаться? Он ведь и есть ребенок!

— Я знаю. Но смотрю на него по-другому.

— Конечно, ведь ты с ним не живешь!

Обидевшись, что Гийом ставит ей в упрек то, в чем она сама привыкла укорять Сезара, Анжелина ответила резче, чем хотелось бы, и тут же об этом пожалела. Гийом смотрел на нее так, словно не верил своим ушам. Она поспешила взять его за руку и тихонько пожать ему пальцы.

— Слова вырвались сами, я не хотела, прости! Я знаю, мы с Сезаром слишком его опекаем, но если знать прошлое мальчика, нас можно понять… Не сердись на меня! Просто день сегодня какой-то сумасшедший. Сначала этот немец требует от меня хлеб, потом тебя чуть не схватили в горах! И после этого всего…

Прежде чем Анжелина сообразила, что происходит, она уже оказалась в объятиях Гийома. Едва не вскрикнув от удивления, девушка была в полушаге от того, чтобы отдаться захлестнувшему ее волнению. Он целовал ее шею, медленно поднимаясь к губам. У Анжелины закружилась голова. Внезапно ей захотелось попробовать на вкус его губы, и все же в последний момент она оттолкнула его. Нет, так не должно быть, это слишком быстро! Его огорчение не было наигранным. Чтобы смягчить отказ, она привстала на цыпочки и дрожащими губами целомудренно коснулась его губ.

Нет, она не хочет, чтобы у них все происходило вот так, украдкой, просто потому, что оба нуждаются в поддержке и утешении! К сожалению, война разразилась в те дни, когда она начала мечтать о танцевальных балах и свиданиях. А вместо всего этого получила страх и разочарование: никому теперь нельзя было доверять, и еще меньше можно мечтать о беспечности. Она бы с радостью объяснила все это Гийому, сказала бы, что не хочет смешивать сердечные чувства с чувством долга, однако слов не нашлось.

Тяжело дыша, Гийом отстранился и отступил на пару шагов. Она угадала его состояние, поняла, какое усилие ему пришлось над собой сделать, чтобы не прикоснуться к ней снова. Ей хотелось его утешить, но это было последнее, чего он мог сейчас желать.

— Я пойду, — сказал он едва слышно. — Спасибо за ужин и за то, что послала Себастьяна меня предупредить.

— Гийом, я испугалась. От тебя ведь так много зависит, ты и сам знаешь…

Гийому вдруг захотелось сказать ей: в этот вечер ему нет дела до того, кто на него рассчитывает и почему, а единственное, что ему нужно, — это чтобы с ним она забыла обо всем на свете…

Спускаясь по дороге вниз, к своему дому, Гийом пытался понять, почему Анжелина его оттолкнула. Разумеется, сердечная привязанность между ними усложнила бы и без того непростую ситуацию. Но ведь непреодолимых препятствий не бывает! Он ее любит, и от того, что в стране война, его чувства не переменятся. Однако она, почему она ведет себя так сдержанно? Он делает что-то не так? Или просто ей нравится кто-то другой?

Часть 2

1

Утренний свет окрасил горы в красивые сиреневые тона. Солнце выкатилось из-за хребта и стало медленно подниматься к далекой вершине, откуда было уже рукой подать до прозрачного голубого неба.

Себастьян поднимался вверх по склону уверенно и быстро, но не переходя на бег. В другие дни он давно бы уже был на пастбище и помогал деду с дойкой. Однако сегодня он притворился, будто спит, и Сезар ушел один.

Наконец впереди показалась тропа Глантьер, и он пошел еще быстрее. Себастьян отлично умел правильно ставить ногу на землю, так, чтобы не скользили подошвы, умел различать шаткие камешки, которые выскальзывали из-под ботинка и осыпались вниз. Скоро он станет таким же ловким, как местные охотники, вот только без оружия, из которого можно стрелять… Подумав так, мальчик улыбнулся. О Зверюге говорили, будто она очень хитрая, боится ружья и нападает, только если убедится, что это никакая не ловушка. Поэтому Себастьян не взял с собой оружия, даже деревянное ружье осталось дома. Он решил больше не носить его с собой, хотя раньше ему очень нравилось думать, что с ним он больше похож на взрослого.

Зверюга напала на Андре месяц назад, и с тех пор мальчику строго-настрого запретили подходить к этому месту. Однако он не испытывал ни малейших угрызений совести. Он не смог бы объяснить, почему его так тянуло сюда, не смог выразить словами то чувство бесконечного одиночества и ту грусть, которые временами испытывал. Он просто знал: обязательно должен еще раз увидеть эту собаку.

По своей детской наивности Себастьян решил, что правильней всего будет начать поиски с того места, где они впервые увидели друг друга. Поэтому, оказавшись в узком проходе между двух валунов, он нагнулся и стал осматривать землю, как его учил Сезар. Себастьян уже знал, что следы проще всего обнаружить, пока роса не высохла на солнце и под дуновением ветра. Вот тут, на этом месте, Зверюга положила на тропинку убитого зайца… с тех пор здесь прошло много народу, и все следы стерлись, но он, Себастьян, знает здесь каждый камешек и наверняка сумеет найти хоть какой-то знак, что она была тут!

Мальчик пошел вверх по тропе, отыскивая на земле новые следы или хотя бы темные волоски, которые свидетельствовали бы о том, что пес возвращался на это место. Несколько дней назад Себастьян спрятал в зарослях, тех самых, куда Зверюга прыгнула, убегая, кусочек сала. Сегодня там было пусто, но разве можно знать наверняка, какой зверь первым обнаружил его подарок? Запах сала мог привлечь и лиса, и мелкого грызуна. Себастьян окинул взглядом травяной ковер, и ему вдруг подумалось, что любые его попытки наверняка напрасны. Как ему отыскать эту собаку на бесконечных просторах? И все-таки он не готов был так быстро сдаться. Сложив ладошки возле губ ракушкой, он крикнул:

— Эу-у-у! Пес, где ты? Не бойся, я не сделаю тебе плохого, у меня даже ружья нет! Эу-у-у! Ты прячешься, да?

Ответом ему стала тишина, нарушаемая только криками хищной птицы. Себастьян снова прислушался, так старательно, как только мог. Ветер донес до него шелест трав, едва различимые шорохи насекомых и далекий-далекий отзвук колокольчиков, какие обычно вешают на шею овцам. Голос Себастьяна наверняка разнесся далеко по окрестностям. Только бы какой-нибудь пастух не выдал его дедушке!

Себастьян возвращался на это место так часто, как только мог, — искал Зверюгины следы, оставлял ей вкусные подарки в надежде задобрить ее. А один раз даже спрятал в кустах свой старый носовой платок, чтобы собака привыкала к его запаху. Ему уже известно, животные узнают друг друга именно по запаху. Наверняка она скоро поймет, что он — ее друг! Сезар говорил, будто собаки по запаху распознают страх и гнев, тогда почему бы ей не узнать запах дружбы?

Думая о своем, мальчик медленно пошел вверх по берегу горного потока. Ему не хотелось уходить, пусть даже он и знал, что нужно помочь деду в овчарне. Наконец он решил посидеть немного на своем любимом валуне, над самой водой. Ничего страшного, если дедушка его еще немного подождет…

Камень поблескивал на солнце и был такой горячий, что животу и ладошкам стало жарко, когда Себастьян лег на него и стал смотреть на воду внизу. На песчаном крошечном пляжике, возле самой излучины, он вдруг увидел следы. Осторожно перебираясь с камня на камень и съезжая на попе в самых безопасных местах, мальчик быстро спустился к реке. Следы на песке отлично сохранились — два великолепных отпечатка лапы, с четко различимыми ямками от подушечек и когтей! Но в прошлый раз, когда он был на этом самом месте, здесь ничего не было, Себастьян мог в этом поклясться. Это означало только одно: Зверюга ходила той же дорогой, что и он сам! Себастьян не усомнился в этом ни на минуту, потому что в душе уже был уверен, что они с этим псом друг другу не чужие. Значит, Зверюга съела сало и пришла к реке, прямо под его любимый камень, чтобы напиться! Конечно же, она унюхала, что он тут был!

Однако оставлять отпечатки на песке было слишком рискованно, и Себастьян скрепя сердце их стер. Теперь ни один охотник не найдет их! Никто не выследит его друга, пока он, Себастьян, его защищает и охраняет!

Но пора было уходить, в противном случае Сезар мог начать волноваться и пойти его искать. Мальчик решил: он не пойдет по самой короткой дороге, через лесок, а обойдет его и выйдет на пастбище с восточной стороны, и тогда дедушке ни за что не догадаться, что Себастьян успел побывать на тропе Глантьер…


Козленок заметно вырос, набрал вес и стал таким же послушным, как другие ягнята.

Себастьян не переставал этому удивляться: неужели у животного могут измениться нрав и повадки, если он попадет под опеку другой матери? Может, и у людей все происходит точно так же? И он, Себастьян, изменится, если… если вернется его родная мама? А вдруг Она его не узнает? Ведь столько времени прошло! Почти восемь лет… Мальчик протянул руку, и козленок лизнул ему ладошку своим теплым шершавым языком.

Временами, когда тоска по матери становилась невыносимой, Себастьян начинал придумывать себе воспоминания. Он представлял ее очень красивой, с длинными волосами цвета воронова крыла, блестящими и мягкими. Она склонялась над ним и молча ему улыбалась. Он пытался вспомнить ее духи, запах ее кожи. Он точно знал, что вспомнит ее, несмотря ни на что! Вот она подходит, чтобы его поцеловать, но лицо ее остается размытым, а потом, как всегда, на нем вдруг проявляются черты Анжелины. Себастьян очень любил Лину, только она не была его мамой… его мама уехала далеко за горы, в Америку. Но когда ее поездка закончится, она вернется. Сезар дал ему честное слово.

— Себастьян, поди сюда!

Голос деда отвлек мальчика от размышлений. Он вскочил на ноги, еще раз погладил козленка и побежал на другой конец луга. Сезар сидел на корточках, и, только подойдя совсем близко, мальчик понял, что именно дед намеревался ему показать.

Капкан! Страшные железные челюсти с блестящими от жира зубами.

— Это еще зачем, де?

Он заранее знал ответ, но когда услышал его, едва успел прикусить язык, чтобы не выдать свое волнение.

— Это волчий капкан, на Зверюгу. Можешь мне поверить, попади она в эту штуку, мало не покажется! Такие зубья в два счета раздробят любую лапу. Я поставлю еще три вокруг пастбища, и если она подойдет — клик!

— Но ведь стадо никто не тронул!

— Наше — нет. Но в соседней долине вчера задрали овцу.

— А что, если это не Зверюга убивает ваших овец?

— Не Зверюга? А кто же? Может, боши? Это она, я точно знаю! И даже догадываюсь, откуда она тут взялась. Один пастух из долины Верпей раздобыл себе собаку, чтобы она защищала его стадо от волков. Там у них, говорят, бродит две или три стаи волков. Вот только этот тип никогда не умел ладить с собаками, да и не хотел.

— И что?

— Не знаю точно, но рассказывали, будто он бил своего пса посохом и однажды тот сбежал. Сбежал и одичал, причем настолько, что стал резать овец.

— Кто тебе это рассказал?

— Андре. Он знает того пастуха из Верпея.

— Андре? Но он тоже злой, поэтому собака на него и напала!

— Конечно, охотник из него никудышный, но это же не значит, что ему совсем нельзя верить!

Мальчик повернулся, намереваясь уйти, и старый пастух с удивлением спросил:

— Как, ты не хочешь мне помочь поставить остальные три? Я тебе покажу, это просто!

Себастьян подумал немного, потом кивнул, однако лицо у него было сердитым. Сезар же так спешил объяснить и показать, как обращаться с капканами, что не обратил на это внимания. По своему обыкновению, он самыми простыми словами разъяснил внуку, как капкан приходит в действие, как следует его прятать и в каких местах предпочтительнее устанавливать. Они обошли пастбище по кругу, располагая капканы так, чтобы покрыть максимальную площадь. Каждый раз, устанавливая ловушку, пастух объяснял свой выбор:

— Видишь, я перекрыл как минимум три возможных подхода к овцам. Ты, конечно, можешь возразить, что если Зверюга хитрая и смелая, то пойдет напрямик, но вдруг удача окажется на нашей стороне. Так что, если она еще раз захочет похозяйничать на пастбище, на этот раз может оставить тут свою шкуру!

— Капканы — это жестоко! Ты ведь сам так говорил.

— Это правда, и я до сих пор так думаю. Такие капканы, как эти, обычно ставят на волков. Но пойми, Себастьян, иногда, чтобы защитить себя, приходится делать то, что обычно не делаешь.

— Как на войне?

— Почему ты так сказал?

— Так, просто. Ты говоришь про Зверюгу, как будто она враг, а она ведь собака!

— Да, это собака, однако она убивает наших овец!

Они молча вернулись к овчарне, и когда Себастьян попросил отпустить его в деревню, Сезар даже не удивился. С некоторых пор внук стал от него отдаляться, и у него не получалось заинтересовать его своими историями, как в былые времена.

— Разве ты не обещал, что поможешь мне вечером с дойкой?

— Обещал, но лучше я помогу Анжелине в булочной. Она говорит, у них много работы из-за этих немцев.

— А ты не собираешься случайно улизнуть на прогулку?

— Нет, де, чтоб мне лопнуть!

— Ладно, можешь не клясться. Беги уж!

Сезар смотрел мальчику вслед, пока тот не скрылся, потом пожал плечами. Нет, он зря беспокоится… Ведь Себастьяну всего лишь восемь!


Свернув на ту тропинку, что шла вокруг леса, мальчик прямиком побежал к тропе Глантьер и остановился только на том пляжике, где нашел собачьи следы. От страха и волнения перехватывало дух. Теперь, когда Сезар расставил вокруг пастбища капканы, он не испытывал ни малейших угрызений совести из-за того, что сказал неправду. Ему обязательно нужно предупредить пса! Вот только как? Себастьян надеялся, что собака вернется к реке, но на пляже по-прежнему было пусто. Разочарование оказалось горьким.

Он взобрался на камень, нависавший над водой, и крикнул, обращаясь к горам:

— Я знаю, что ты там! Почему ты прячешься? Я не злой! Выходи! Ну пожалуйста…

Мальчик чувствовал себя глупым и беспомощным. Полдень выдался спокойным — ни ветра, ни шелеста травы. Себастьян набрал в грудь воздуха и закричал еще громче:

— Сезар расставил вокруг овчарни капканы! Тебе нельзя туда ходить! Волки отгрызают себе лапы, чтобы вырваться на волю из этой мерзости, а я не хочу, чтобы ты поранилась!

Полная тишина была ему ответом. Солнце жарко пекло в затылок. Но Себастьян не обращал на это внимания. Он присел на камень, положил руки на колени и решил ждать. А чтобы подбодрить себя, прошептал:

— Как хочешь, но я буду сидеть тут, пока ты не придешь. Я не хочу, чтобы ты погибла!

Он закрыл глаза и медленно сосчитал до двадцати. Дальше он считать просто не умел. Конечно, когда-нибудь он тоже пойдет в школу, как другие дети, и научится считать и до сотни, и даже до тысячи! Он начал заново. А потом еще раз и еще. Временами мальчик прерывал счет и кричал, повернувшись лицом к горам: «Ну же, выходи!», но пес так и не показался.

Он просидел на камне долго, пока голова не разболелась так, что уже не получалось ни считать, ни даже думать. Наконец он сдался, слез с камня и спустился к реке напиться.

Вода была приятно холодной, и напился Себастьян не скоро. А когда встал на ноги, вынул из кармана кусок сыра, весь в капельках жира. Он спрятал его в карман за завтраком, еще до того, как они с Сезаром пошли расставлять капканы. Подарок для собаки Себастьян оставил на песке, в том месте, где утром нашел следы.


Притаившись в кустах, в тридцати метрах выше по склону, огромный серый пес следил за каждым движением мальчика. Стоило ему унюхать острый сырный запах, как изо рта потекли слюни, но он даже не шевельнулся. Еще много минут лежал затаившись и после того, как ребенок ушел.

Когда солнце начало клониться к закату, он, прижимаясь к земле всем телом, осторожно пробрался на пляж. Мгновение — и оставленный Себастьяном кусок сыра исчез в его клыкастой пасти.

2

То был пятый по счету понедельник, их пятая встреча. Он появлялся всегда в одно и то же время, когда она закрывала лавку, и он знал, что никто не будет путаться под ногами.

И каждая встреча подразумевала молчаливое противостояние между ним, немецким офицером, и ею, молодой француженкой. Все было ясно без слов. Анжелина вела себя осмотрительно, однако даже речи не могло быть о том, чтобы она перед ним лебезила. Если их взгляды встречались, то девушка всегда смотрела на немца с вызовом.

Для маленькой пекарни тридцать килограммов хлеба — огромное количество, и Жермену приходилось работать вдвое больше обычного. К счастью, за последние месяцы он приобрел сноровку настоящего хлебопека. Как и Жермен, Анжелина не выбирала для себя этой работы: война все решила за них. В 1940-м сен-мартенский булочник не вернулся из Арденнов, а его супруга, едва узнав о смерти мужа, переехала жить к своим родителям. Нужно было срочно найти подмастерье, который бы возился с тестом и у печей, а также продавца, чтобы продавать готовый хлеб и вести дела с поставщиками. Желающих не нашлось, поэтому Анжелина взяла обязанности продавца на себя. Что до подмастерьев, то первый проработал год и подался в маки,[5] другой очень скоро сбежал в город, потом на это место пришел Жермен.

Во второй понедельник она пожаловалась Брауну, что удалось найти только пшеничную муку с примесью ячменя и ржи, и тот сунул ей в руку несколько продовольственных карточек. Она уже готова была сказать ему «спасибо», но в последний момент опомнилась. За что, собственно, его благодарить? За оккупацию? Девушка понимала: обер-лейтенант ее испытывает. И догадывалась, что с другими булочниками вряд ли обходятся так мягко, как с ней, не говоря уже о карточках, дающих право на получение нескольких дополнительных килограммов муки… То был их с ним секрет, больше похожий на спекулятивную сделку. Но, с другой стороны, глупо отказываться от этих карточек и кормить немецких солдат за счет своих односельчан!

Поэтому понедельников Анжелина ждала с трепетом, и волнение в ее душе нарастало по мере того, как часовая стрелка подбиралась к трем…


Когда звякнул колокольчик, она как раз листала блокнот, куда записывала заказы и количество проданного товара. Не промолвив ни слова, он застыл посреди лавки. Прошло не меньше минуты, но ни он, ни она не нарушили тишины даже вздохом. Ей вдруг подумалось, что от него исходит энергия, которую невозможно не почувствовать. Моментально устыдившись подобных мыслей, Анжелина подняла голову, в душе сожалея, что так легко отдает ему победу. Что ж, сегодня первый раунд противостояния остался за ним… Она вскинула брови, словно бы до этого мгновения не подозревала о его присутствии в лавке, а он поприветствовал ее изысканным поклоном.

— Мадемуазель…

— Здравствуйте, обер-лейтенант. Ваш хлеб готов. Тридцать килограммов.

— Никаких проблем на этой неделе?

— Никаких.

— У вас нет жалоб?

— Если они и есть, то общего порядка.

— И что за жалобы?

— Например, на эту войну. Но, я полагаю, вы не смогли бы прекратить ее в одиночку, даже если бы я вас об этом попросила.

— Совершенно верно. Боюсь, это не в моей власти. И все-таки мне бы хотелось сделать для вас что-то приятное.

Анжелина покраснела, в душе проклиная свою наивность. Теперь он будет думать, будто она пытается ему понравиться!

— Вот ваш хлеб! Можете позвать своих людей. И пожалуйста, не задерживайте меня. У нас еще много работы.

На сей раз пришел его черед удивляться, и она получила от этого огромное удовольствие. Он попрощался, щелкнув каблуками, и открыл входную дверь. В булочную вошли его обычные спутники, Ханс и Эрих.

Выходя на улицу, офицер едва не споткнулся о мальчика, сидевшего на верхней ступеньке порожков, и рассеянно погладил его по голове. Каждая встреча с этой француженкой волновала его все больше. Брауна очаровывала не только красота девушки, но и ее манера смотреть на него, и то сияние, которое, как ему казалось, она излучала. Он попытался представить, как эти нежные черты озаряет искренняя улыбка, и дал себе обещание, что в свой следующий приезд обязательно заставит ее улыбнуться.

Он не заметил, как поморщился от его прикосновения мальчик. Браун его попросту не узнал.

Себастьян поджидал Анжелину, чтобы вместе с ней пойти домой, украдкой наблюдая за мальчишками, игравшими в мяч на площади, — Жан-Жаном, Пьеро, Гаспаром и двумя близнецами Тиссо. Деревенские дети даже не смотрели в его сторону, словно он был невидимым. Посидев еще немного, Себастьян пнул ногой свой рюкзак, и он скатился вниз по ступенькам. Мальчик и сам не смог бы сказать, злит ли его безразличие сверстников или огорчает. Прежде чем усесться на порожках, он дважды медленным шагом обошел площадь в надежде, что его позовут играть. Это было глупо, потому что никто из детей никогда с ним не заговаривал, однако Себастьян надеялся, что однажды случится чудо и найдется кто-то, кто из любопытства или дружелюбия сделает первый шаг. Он отдал бы все свои сокровища, только бы иметь друга, которому можно было бы довериться, рассказать о матери и о Зверюге, поделиться секретами и тем, что он услышал от взрослых о войне. Он никак не мог понять, отчего другие от него шарахаются только потому, что он на них не похож? И с тревогой думал о том, что произойдет, если его запишут в школу. Может, будет еще хуже?

Неожиданно мячик подкатился к самым его ботинкам. Себастьян поднял его с земли и посмотрел на Жан-Жана, который шел забрать мяч. Можно просто попросить взять его в игру… Что может быть проще? Он попытался улыбнуться.

Но подошедший мальчик посмотрел на него сердито и сразу отвел глаза.

Себастьян, передернув плечами, разжал руки. Мяч откатился в сторону. Жан-Жан ругнулся себе под нос, подбежал к мячу и одним ударом отправил его на другой конец площади. Повернувшись к Себастьяну, он выпалил:

— Цыган вонючий!

Зазвенел школьный колокольчик, и детвора сразу забыла об игре. Мальчишки похватали сложенные под деревом портфели и завели хором:

— Цыган вонючий! Цыган вонючий!

Себастьян застыл как вкопанный. Казалось, он даже перестал дышать. Он представил себе, что стоит на берегу горной речки, а перед ним — Зверюга. Ему вдруг так сильно захотелось ее увидеть, что даже в груди заболело. Они с ней были похожи. И его и ее остальные люди просто ненавидели. Мальчик закрыл глаза, чтобы не заплакать.

Анжелина удивилась, увидев его на порожках. Но Себастьян был сегодня такой тихий, поэтому она невольно улыбнулась и не стала ругать его за то, что он пришел за ней в понедельник.

Никто в деревне не должен был узнать, что немец дает ей продовольственные карточки.


Себастьян сидел на своем любимом камне, когда она наконец появилась. Это случилось на следующий день.

Был первый день октября.

После той стычки с мальчишками на деревенской площади Себастьяну было грустно. Ему так хотелось стать для других детей своим, но он не знал, как избавиться от своего «дикарства». Анжелине он не стал рассказывать ни об обидных словах Жан-Жана, ни о душившем его одиночестве, потому что знал — это ее огорчит так же сильно, как огорчает его самого. Она ведь тоже была сиротой, но, наверное, к девочкам все относятся по-другому… Каждый раз, когда он шел в булочную, насмешливые взгляды заставляли его чувствовать себя куда более одиноким, чем тогда, когда он бродил по горным тропам. В такие моменты сердце его сжималось настолько сильно, что Себастьяну начинало казаться, будто у него в груди камень. Чтобы не заплакать, он повторял про себя: все равно все будет так, как ему хочется. Что-нибудь хорошее обязательно произойдет! Он не знал точно, будет ли это связано с его мамой или с одичавшим псом, но свято верил — это произойдет.

В то утро он дождался, пока Сезар уйдет, и отправился в кухню, к Анжелине. Его тарелка с кашей уже стояла на столе. Себастьян понюхал ее и поморщился. От одного вида молочной каши его начинало подташнивать. Но пришлось съесть все до последней ложки, потому что в военное время многие не имели даже этого… Анжелина с задумчивым видом допивала свой кофе. Себастьян хотел что-то у нее спросить, но девушка уже надевала свои сапожки. Он торопливо проглотил остатки каши, чтобы выйти из дому с ней вместе.

На улице он пожалел, что не надел куртку. Лина сегодня была очень рассеянная, поэтому даже забыла проверить, как он оделся. Было ранее утро, и лучи солнца пронизывали висевшую над долиной пелену тумана, похожую на дым из трубки сказочного великана. Над вершинами гор темно-синее небо понемногу светлело, в вышине белели редкие облачка. День обещал быть ясным. Себастьян еще не научился предсказывать погоду с такой точностью, как Сезар, и временами ошибался, но уже знал главные приметы: высокие облака или нет и какого они вида, с какой стороны пришел в долину туман, откуда дует ветер и с какой силой, как высоко летают насекомые (если близится гроза, они держатся поближе к земле), окутаны ли вершины дымкой или нет.

Чем выше мальчик поднимался в горы, тем сильнее становилось ощущение душевного подъема и радости, словно вот-вот взлетишь. У Себастьяна даже закружилась голова, так ему вдруг стало легко на душе. Вскоре солнечные лучи пролились на острые пики гор, окрасив их в яркие красные тона. Ветер, пролетая меж сосновых ветвей, доносил до мальчика знакомый шум реки и далекое эхо колокольчиков с пастбища. С приходом осени травы в горах стали пурпурно-золотыми и более мягкими, почти нежными, и только верхушки скал серели, ожидая, когда первый снегопад украсит их снежными шапками. Себастьян едва сдержался, чтобы не крикнуть от радости. Казалось, все живое вокруг мальчика старалось его порадовать и приободрить, даря ему то, чего он все никак не мог дождаться от своих сверстников из Сен-Мартена. В голове мальчика теснились сотни противоречивых мыслей, и ему хотелось верить: земля любит его и придет день, когда они с мамой снова встретятся.


Он не слишком спешил к реке, останавливаясь возле каждого облепихового куста, чтобы сорвать несколько ярких и блестящих, словно восковых, ягод. Анжелина попросила его собрать столько облепихи, сколько он сможет, потому что вблизи деревни все кусты уже давно обобрали. Во времена нехватки продовольствия самый скромный урожай приобретал особенную ценность, и все в деревне, даже одинокие, активно взялись консервировать. Варенье, правда, получалось кисловатое из-за недостатка сахара, но находчивые хозяйки вспомнили про сахарин и яблоки, а чтобы консистенция получалась поплотнее, в варенье добавляли смородину и ядрышки из косточек абрикосов, персиков и слив.

Вскоре рюкзак Себастьяна наполнился ягодами — Лина будет довольна. Небольшую часть приготовленного варенья она оставляла дома, а остальное отправлялось в булочную. По мере того как ужесточался военный режим, все больше приезжих наведывалось на окрестные фермы за сырами и мясом. Люди даже стали поговаривать, что на равнинах и в больших городах положение еще более бедственное, чем в горных регионах. Баночки и горшочки с полужидким вареньем распродавались очень быстро, за несколько дней.

Пока мальчик добежал до своего камня, он даже успел согреться и вспотеть, хотя на улице было по-настоящему холодно. Себастьян остановился на том самом месте, где стояла собака, когда он видел ее в последний раз, и принялся искать следы. Ни единого… Мальчик вздохнул от огорчения. Он искал здесь следы каждый раз, хотя и знал, что вряд ли что-нибудь отыщется. Просто это был способ хоть немного отдалить момент, когда он спустится на маленький пляж, туда, где накануне оставил съедобный подарок. Каждый день он оставлял здесь что-нибудь: кусочек булки, которую давала ему с собой Лина, чтобы он днем мог перекусить, речной голыш, носовой платок, гладкую палочку, из тех, с которыми собаки так любят играть в «аппорт». Иногда он находил свои вещи нетронутыми, порой они исчезали. Единственное, что всегда пропадало, — это пища. Бывало, там оставались и следы, но только не Зверюгины, их он уже умел различать. Ее следы он в последний раз видел месяц назад. Себастьян просидел на пляжике долго, пока у него не защемило в груди. Что, если собака погибла или ушла на другой край света? Тогда любой его поступок будет напрасным, а его подарки просто смешными и по-детски наивными!

Но разочарование никогда не длилось долго. Ночью надежда возвращалась, и стоило Себастьяну вскочить с кровати, как ему уже не терпелось сбегать к камню и посмотреть. Он бесшумно подкрадывался к лестнице и ждал, пока уйдет Сезар. «Сегодня все обязательно будет по-другому! — повторял он про себя. — Сегодня я снова ее увижу!»


Одного взгляда хватило, чтобы понять: на заветном месте кто-то побывал. Но следы оказались помельче Зверюгиных. Может, лисица или молодой волк… Себастьян невольно вздохнул. Ну как ему привлечь ее, как объяснить, что он ей не враг? От подарков толку не было, и несколько вечеров подряд, уже в постели, он даже попробовал молиться. Вот только никак не получалось отделаться от мыли, что Бог, живущий в церкви, так же глух к его просьбам, как и Зверюга. Или, может, ему сейчас молилось столько людей, что его, Себастьяна, молитва просто затерялась в общем хоре? Может, хозяин бил Зверюгу очень жестоко, поэтому она больше не доверяет людям? А что, если и Бог тоже перестал им верить? Может, поэтому он позволил, чтобы началась война? Потому что ему надоело, что его обижают?

Вместо того чтобы отправиться прямиком к овчарне, мальчик пошел вдоль реки. Ему хотелось снова испытать радость, которую он всегда чувствовал, когда смотрел на горы и на душе становилось так легко и безоблачно! В сотне метров от него русло реки расширялось и она разделялась на множество мелких потоков, струившихся меж огромных валунов. Себастьян подошел к самой воде и стал собирать плоские округлые камешки. Запускать голыши и смотреть, как они подпрыгивают по воде, — вот была его единственная радость после очередного разочарования. Присев на берегу, Себастьян выбрал такой участок реки, где поверхность воды была совсем гладкой. Ему нравились эти минуты — все мысли останавливались, он просто следил за полетом голыша, и на душе почему-то всегда становилось спокойнее. Вот рука его поднимается словно сама собой, глаз прицеливается, и камешек вылетает, на скорости ударяясь о воду, а потом подпрыгивает два или три раза, а если повезет, то и четыре.

Рядом послышался треск, но Себастьян так сосредоточился на игре, что не обратил на звук внимания — он как раз прицеливался. Голыш подскочил на воде два раза и утонул в водовороте. Себастьян вздохнул и посмотрел в ту сторону, откуда слышался шорох листьев. Думал он только о неудачном броске.

Из кустов на него глядела Зверюга. Слегка оскалив зубы, она припала передними лапами к земле, и по телу ее то и дело пробегала дрожь. Их разделяло несколько метров, она могла преодолеть их в три-четыре прыжка. Собака не рычала, но поза ее выдавала крайнюю настороженность. Шерсть ее выглядела еще более спутанной, густой и темной, чем в прошлую встречу. Себастьян успел подумать: может, он просто тогда ее как следует не разглядел?

На мгновение мальчик поверил в то, что случилось чудо. Осторожно сглотнул, втянул носом воздух. Потом разжал пальцы, и камешек упал на галечный берег. Себастьян хотел показать собаке, что у него нет ничего, чем он мог бы ее обидеть, просто он хочет с ней подружиться. Голыш упал с легким стуком, но мальчику звук показался громким как выстрел. Его собственное сердце стучало словно барабан. Зверюга за это время не шевельнулась.

Мысли мелькали у Себастьяна в голове так быстро, что на мгновение перед глазами повисла пелена. Но не страх нарастал в его душе, а огромная радость, такая сильная, что он испугался — а вдруг сделает какую-нибудь глупость. На всякий случай мальчик отвел глаза и чуть сгорбил плечи, чтобы показать свою покорность.

Зверюга медленно, то и дело останавливаясь, подошла к реке. Себастьян наблюдал за ней словно зачарованный. Подойдя к самой воде, она еще раз убедилась: со стороны мальчика можно не ждать опасности, и начала пить. Если не считать пения потока и плеска языка о воду, вокруг было очень тихо. Утолив жажду, собака подняла голову и начала осматриваться и принюхиваться, как будто хотела убедиться, что ей ничего не угрожает.

Себастьян молился про себя, чтобы сюда никто не пришел. В прошлый раз охотники явились и всё испортили. Мальчик не решался шевельнуться, он едва дышал. Однако собака, похоже, поняв, что он ей не страшен, шагнула было к нему и в замешательстве остановилась. Теперь они были еще ближе друг к другу, на расстоянии нескольких шагов. «Самое большее, пяти, — посчитал про себя мальчик. — А для нее это — один прыжок!» Ему хотелось заговорить с ней, но что-то его сдерживало. То были драгоценные минуты, ведь собака могла убежать в любой момент, стоило ему сделать неловкое движение или сказать неподходящее слово. Себастьян, сосредоточившись, попытался передать ей свои мысли, как это делает рыбак, забрасывая удочку: «Не бойся… Я — твой друг. Я хочу тебя защитить. Я хороший, честное слово!» Слова обжигали ему губы, но Себастьян оставил их при себе, чтобы не нарушить волшебства момента. Зверюга не мигая смотрела на мальчика своими темными и глубокими глазами. Искушение оказалось слишком сильным: Себастьян медленно поднял руку ладошкой вверх и потянулся к мокрому черному носу собаки — так медленно, что это движение было практически незаметным. Но в момент, когда ему показалось, будто успех уже близок, Зверюга отшатнулась и мех у нее на холке встал дыбом. Из пасти вырвалось сердитое рычание. Волшебство, которое, казалось бы, сблизило их, рассеялось.

Себастьян вовремя успел зажать рот ладошкой, чтобы не крикнуть от отчаяния. Собака, повернувшись, побежала к зарослям рододендронов.

— Вернись! Я не буду тебя трогать! Обещаю! Только вернись!

От огорчения на глаза мальчика навернулись слезы. Себастьян топнул ногой и сжал кулаки, так ему хотелось самому дать себе затрещину. Ну зачем он только шевельнулся! И совсем забыл о кусочке сыра. Пришел на пляж и нет чтобы положить его на гальку, начал швырять в воду эти несчастные камешки! Болван, шляпа, вот кто он такой! Теперь собака будет его бояться и в конце концов попадется в капкан Сезара или ее застрелит кто-то из охотников!

Себастьян, повернувшись, посмотрел вверх, на горы. Судя по расположению солнца на небе, ему пора было идти на пастбище. Даже если предположить, что он сможет разыскать Зверюгу по следу, на ее поиски уйдет слишком много времени. Сезар может пойти искать пса, может даже переполошить всю деревню, и тогда Зверюге придется совсем плохо. Значит, надо придумать что-то другое. Он снова вспомнил дни напрасного ожидания, бесполезные подарки — словом, все свои усилия, которые он сам же и перечеркнул одним неловким жестом. Потом он подумал, что Сезар уже наверняка его поджидает. А что, если дедушка спросит, где он был так долго? Он ведь не сможет ему соврать! Себастьян сел на гальку, с трудом сдерживая слезы, — до того ему стало тяжело и грустно. Решение, ослепительное в своей простоте, пришло внезапно. Он не может отправиться на поиски собаки прямо сейчас, но ведь расспросить о ней ему никто не помешает! Кто-то же должен знать о Зверюге больше, чем другие…

Себастьян решил не терять ни единой минутки и не тащиться по тропинкам с тяжелым рюкзаком за спиной, поэтому повесил его на еловый сук так, чтобы ягоды не достались птицам, и побежал к холму, где жили сурки. Оттуда было рукой подать до тропинки, которая вела к соседним пастбищам. Дорога в оба конца займет пару часов, так что он будет возле овчарни Сезара уже к обеду. Дед, конечно, покричит на него немного, но лучше что-то делать, чем сидеть на берегу и плакать, как малый ребенок! Конечно, этот горе-охотник может встретить его бранью, припомнив давние обиды, но он ведь тоже выпивает, так что вполне мог и забыть. Все было решено: он пойдет и спросит о собаке, даже если вместо ответа в него полетят булыжники!

Перед тем как уйти, Себастьян вынул из кармана большой ломоть хлеба, натертый салом и чесноком, который ему дала с собой Лина, чтобы он мог перекусить по дороге, и положил на большой камень.


Чуть выше по склону, в зарослях рододендронов, Зверюга сидела и смотрела, как мальчик убегает прочь. Любопытство и подозрительность боролись в ней, пока она провожала Себастьяна взглядом. Когда он скрылся из виду, она жалобно гавкнула. Ветерок принес от реки запах чего-то съедобного, и собака встала. Она была голодна. Ловко и стремительно спустилась вниз, к воде. О мальчике она уже успела забыть.


Андре двигался с трудом, и это было видно издалека. Согнувшись в три погибели, он с трудом переставлял ноги и упирался изо всех сил, чтобы не соскользнуть вниз по склону. Рана его уже зажила, но сил было совсем мало. Салазки требовали ремонта, причем серьезного: один полоз потрескался и мог разлететься от первого же сильного удара о камень.

Андре грубо выругался и решил передохнуть. Ноша была не слишком тяжелая — каких-то шесть поленьев, крепко связанных между собой, но ему казалось, будто он тащит на спине пол-леса. Таскать по столько в его нынешнем состоянии небезопасно, однако выбора не оставалось — до зимы нужно запастись дровишками. Скоро земля станет мокрой или покроется льдом, и тогда в одиночку ему вообще не справиться. А он, Андре, не собирается нанимать какого-нибудь лодыря и платить ему за то, что сам нарубил и заготовил свои дрова! Проселочная дорога, которая вилась меж сосен, была неудобной — она то поднималась, то опускалась, еще хуже, чем этот бревенчатый спуск (в Альпах по таким издавна спускают грузы с возвышенностей в долины).

Он покрепче перехватил рукой поручень салазок и продолжил спуск, то и дело поскальзываясь. Поленья немилосердно давили в спину. Если сейчас поскользнуться и упасть, они точно переломят ему хребет! Представив себе эту катастрофу, Андре издал вопль злости. Выругался, потому что нога соскользнула чуть не на полметра, и… едва успел выпрямиться, чтобы не натолкнуться на неожиданное препятствие! Мальчик возник посреди дороги прямо перед ним, словно чертик из коробочки.

— Святые вседержители! Откуда ты только взялся? Я чуть с горы не свалился!

Резкость приветствия не смутила мальчика. Он выдержал взгляд Андре и спросил вежливо:

— Твоя рана уже зажила?

— Зажила? Как бы ни так! Вот если бы я болтался по горам без дела, как ты, она, наверное, зажила бы скорее.

— Если бы мне пришлось делать твою работу, я бы, наверное, обе ноги себе переломал!

Лицо у мальчика было серьезным, во взгляде читалось восхищение. Андре успокоился словно по мановению волшебной палочки. Видно, маленький оборванец усвоил урок! Андре был не прочь поболтать, поэтому повернул салазки так, чтобы они не съехали с горки, и вытер лоб рукавом.

— А что ты тут забыл? Если хочешь знать мое мнение, лучше бы шел в школу и поучился читать! Глядишь, вся дикость из тебя бы и выветрилась!

Мальчик, покраснев, понурил голову, Андре же испытал новый прилив удовольствия. Кому-то ведь надо наставить мальчишку на путь истинный!

— Ладно, мне пора. Когда еще довезу свои дровишки до места! — буркнул он себе под нос, хотя на самом деле ему хотелось поговорить еще.

— Куда ты идешь?

— К тропе Кабретт. Еще с полкилометра тащиться. А потом придется повозиться с мулами…

— Ты такой сильный!

То была грубая лесть, но Андре слова Себастьяна пришлись по душе. Его почерневшие зубы обнажились в широкой улыбке.

— Святая правда! Уж если я за работу берусь, то все делаю как надо! Не то что некоторые…

Себастьян боялся, что, если сразу перейти к расспросам, Андре может что-то заподозрить, но не мог придумать ничего дельного. Поэтому он задал вопрос, который пришел ему в голову:

— А это дрова из какого дерева?

— Буковые.

— А почему ты не рубишь сосны там, внизу? Оттуда гораздо ближе к дороге.

— Потому что сосновые дрова хуже, балда! Бук горит дольше, и за буковые дрова лучше платят. Мог бы и сам додуматься!

Себастьян про себя хмыкнул. Андре любил всех поучать, так пусть порадуется! Наконец мальчик счел, что нужный момент настал. Пора переходить к вопросам по существу.

— Скажи, а это правда, будто ты знаешь того пастуха, что бил собаку, и из-за этого она от него убежала?

— О какой еще собаке речь?

— Ну, о Зверюге… которая тебя укусила! Сезар сказал: эта собака сбежала от одного пастуха.

— Может, и убежала.

Напоминание о ране заставило Андре нахмуриться. В тот день он испытал стыд почти такой же обжигающий, как и боль от укуса этой дурацкой псины. Он порылся в кармане, достал фляжку, вынул пробку и сделал два добрых глотка. Спиртное заставило кровь быстрее бежать по телу, Андре даже языком прищелкнул от удовольствия и как-то сразу успокоился. Себастьян сделал вид, будто рассматривает ком земли под ногами, до того он боялся, что горе-охотник может разгадать его истинный замысел. Этот мерзкий тип ругал его деда за то, будто тот слишком много пьет, но ведь и его фляга пахнет не речной водой! К счастью, любопытство превозмогло возмущение.

— А тебе какое до этого дело?

— Просто интересно. Как ты думаешь, он бил свою собаку, потому что она была злая?

— Люди злыми не рождаются, они такими становятся. И с собаками так же.

Себастьян ощутил порыв благодарности. Может, этот Андре и не такой уж противный? Просто глупый, но не противный?

— Тогда зачем он ее бил?

Охотник пожал плечами. Он понимал, пора двигаться дальше, но от одной этой мысли ему делалось не по себе. А тут еще мальчишка отвлекает его разговорами! И все-таки ничего дурного не будет, если он вернется домой, в теплое кресло, на полчаса позже задуманного…

— А я откуда знаю? Вот ты можешь мне сказать, зачем люди воюют друг с другом?

Мальчик посмотрел на него озадаченно, и Андре пустился в туманные объяснения, суть которых Себастьян уловил только ближе к концу.

— Да просто так! Без причины. Тот парень, он сажал пса на короткую цепь и лупил его что есть мочи. А бывало, по несколько дней морил голодом. Может, потому что был занят, может, забывал покормить, а то и просто наблюдал, как тот мучится. Хотя если встретишь его на улице да поговоришь, вроде бы нормальный парень. У нас с ним были общие дела. Он пастух хороший, жена у него, четверо деток и выпивает не больше остальных. Но пса своего он сильно лупцевал. Пока тот совсем не обозлился. Если с собакой такое случится, она уже никогда прежней не станет. Что еще я могу тебе сказать? С бошами, если подумать, получилось то же самое. Говорят, жизнь у них была трудная, пока не пришел этот их великий фюрер. А теперь они и вовсе взбесились. Почуяли вкус крови…

Этими словами он закончил свою тираду. Многозначительно ухмыльнулся, сплюнул на землю и, не дожидаясь ответной реплики мальчика, снова двинул свои салазки вниз по склону. Себастьян отскочил, освобождая для него дорогу. Андре продвигался вперед, крепко упираясь в землю и широко расставляя ноги. Со стороны не скажешь даже, чтобы он особенно напрягался. Болтовня с мальчишкой приободрила его, да и будет кому сбегать за помощью, если, не приведи господи, он, Андре, свалится под поклажей.

Через несколько минут мужчина спустился к подножию холма, выпустил из рук поручни салазок и глубоко вздохнул. Голова у него шла кругом. Пресвятая Богородица, получилось! Когда он горделиво распрямил плечи и обернулся в надежде перехватить восхищенный взгляд Себастьяна, оказалось, мальчишки и след простыл.

— Странный малец…

Решив, что нечего из-за этого расстраиваться, Андре презрительно хмыкнул. Все они неблагодарные, эти дети! Потому он и не жалел никогда, что не имел своих. У холостяцкой жизни были собственные прелести. Особенно хорошо это понимаешь с возрастом…

Он выпил еще водки, чтобы взбодриться, и отправился дальше.


Сезар подоил овец, запер калитку загона и свистом позвал Себастьяна. Пришла пора собираться домой, если они хотели попасть в деревню до наступления темноты.

Себастьян вызвался пойти проверить капканы. Наверное, ему все-таки было стыдно, что он сегодня так припозднился. Сезар вздохнул: Зверюга вела себя осторожнее, чем хотелось бы. После того единственного нападения на отару в окрестностях она не показывалась. Окажись на его месте кто-нибудь посуевернее, то мог бы заподозрить во всем этом злые чары. Сезар же здраво оценивал происходящее: собака эта была умная и хорошо знала повадки людей, а также их уловки.

Стальные челюсти капканов убивали наверняка и жестоко, но пока в них попадалась только мелочь, не крупнее лисицы. Еще он подобрал пару куниц с раздробленными головами. Что ж, мех тоже пригодится. Когда настанет пора обновлять старые сапоги для Себастьяна, которые мальчику были велики. Обувь в последнее время — редкий товар, не говоря уже о выделанной коже, сразу же изъятой оккупантами. Что ж, теперь не придется спускаться в долину на поиски сапожника, у которого в запасе нашлось бы больше расходных материалов, чем у их деревенского мастера. Да и кто знает, нашлось бы или нет? Со всеми этими историями о черном рынке все вокруг подозревали и боялись друг друга! И рассказывали, будто внизу, в долинах, с этим еще строже. Хотя ухитрился же школьный учитель, спускавшийся в долину раз в неделю, раздобыть себе пару новых сапог на каучуковой подошве! Как ему это удалось — загадка.

Но больше всего Сезар злился на Зверюгу. Капканы оказались вынужденной мерой. Он любил охотиться «по-честному», выслеживать свою добычу. И в то же время старый пастух понимал: пока не убьет этого взбесившегося пса, он никогда не будет спокоен за внука. Проблема заключалась и в том, что он не мог запереть мальчика в загородке как овечку. Себастьян становился все более независимым, и сколько на него не кричи, он все равно поступал по-своему.

В глубине души старик соглашался, что так оно и должно быть.

Не раз Сезар повторял себе: Зверюга ушла в другую долину. То, что она перестала нападать на окрестные стада, как будто бы доказывало это. И все же у него было предчувствие, будто стоит только ему утратить бдительность, как она это почувствует, и последует новое нападение. А еще ему почему-то казалось, что у этой собаки зуб именно на него, Сезара.

Смех Себастьяна вернул старого пастуха к реальности.

— Ну и лицо у тебя сейчас было, де!

И они пошли домой, туда, где их ждало приятное тепло огня в очаге. Воздух был прохладным и влажным, небо — серым с черными переливами, предвестниками грозы. Тень упала на склоны, исказив очертания гор и смягчив осенние краски земли. Только совсем уж бездушный человек мог не залюбоваться таким великолепным пейзажем. Сезар любил эти суровые места за то, что они не давали людям забыть об их ничтожности. В горах лживость и тщеславие раскрывались сами собой, равно как и трусость.

Войдя в елово-лиственничный лес, они оказались словно бы в пещере, где каждый звук давал приглушенное эхо, — шелест иголок под ногами, потрескивание веток, торопливый шорох пробегающего мимо грызуна. Серый вечерний свет пробивался сквозь хвою тонкими темными нитями, похожими на струи дождя. Поддавшись впечатлению, они вышли из лесу чуть погрустневшие, но глазам их снова предстала величественная панорама гор. Шли они быстро и, судя по всему, вполне могли успеть домой до темноты. На месте, где начиналась тропа Глантьер, Сезар резко остановился и жестом привлек внимание мальчика.

— Слушай!

Из долины доносился рев оленя, хриплый и мощный, и в сумерках он звучал словно туманный горн.

— Это олень, да, де?

— Да. И это значит, пришла осень. Слышишь, как он призывает самку? Крик у него протяжный, грустный, томный, совсем как мелодия влюбленного скрипача, которую он наигрывает сердечной подружке! Он словно бы говорит: «Я — самый красивый, самый сильный, но и самый несчастный из всего оленьего племени, потому что ты меня отвергаешь!»

— А что оленуха ему отвечает?

— Ничего. Просто стоит и ест траву. Но тот крик пробуждает в ней желание, и этого достаточно, чтобы позже на свет появился олененок. А знаешь, как олень себя украшает?

— Нет.

— Он выкатывается в грязи и в собственной моче, чтобы пахнуть покрепче. Оленухам это нравится.

— Фу, гадость какая! — прыснул Себастьян, представляя, что скажет ему сестра, если он придет домой весь в грязи под предлогом, что хочет понравиться девчонкам!

— Для тебя — гадость, а для них это обязательная часть ритуала ухаживания. Вот снова! Слушай!

Крики возобновились, однако стали более отрывистыми и глухими.

— Теперь он кричит не только потому, что хочет покрасоваться перед дамами, но и чтобы напугать других самцов. В таком случае его крик больше похож на вой. Угроза ясна, и молодые олени обойдут его стороной.

— Но кто-то же начнет драться?

— Самые сильные самцы, конечно. И это происходит в каждый сезон гона.

— Почему?

— Потому что, как бы доминантный самец не отгонял остальных, все равно найдется кто-то, кто захочет с ним поспорить.

— И что тогда происходит?

— Они сражаются между собой.

— Это опасно?

— Обычно нет, хотя бои бывают жестокими. Сначала они пытаются запугать друг друга, а если не выходит, начинается драка. И она продолжается долго в случае встречи двух одинаково сильных самцов. Высоко в горах это опаснее, потому что один может сбросить другого вниз. Иногда дело заканчивается поломанными рогами, иногда — открытыми ранами, реже — вспоротым брюхом. Мой отец рассказывал, что однажды нашел два оленьих скелета словно бы переплетенных между собой. Самцы умерли от голода, потому что рога у них перепутались и они не смогли освободиться.

Дед и внук подошли к реке, и Себастьян ускорил шаг из страха, что на пляжике могли остаться какие-то следы. Сезар продолжал рассказывать и как будто бы ничего не заметил.

— Первый бой оленей я наблюдал, когда был такой, как ты. Мы с отцом пошли на охоту и набрели на двух старых доминантных самцов — огромных, с рогами едва ли не с меня размером. Мне тогда казалось — это два великана сражаются между собой. Когда я смотрел на них, то понял, что такое сила, могущественнее которой нет в природе.

— И что это за сила?

— Инстинкт.

— И кто победил?

— Тот, что был опытней в боях. Так объяснил мне отец, потому что я был слишком поражен увиденным, чтобы хоть что-то понимать.

— Де, мне бы тоже хотелось посмотреть! Покажешь? Но только убивать мы их не станем, ладно?

— Конечно не станем! Ни один уважающий себя охотник не станет убивать оленя во время гона. Мы обязательно пойдем и посмотрим… но сначала я управлюсь с этой мерзостью.

— Ты говоришь… о Зверюге?

— Ну да, о том диком псе, о ком же еще?

Чтобы справиться с волнением, Себастьян отвернулся и стал смотреть на долину. Крики оленя донеслись снова — короткие, прерывистые.

— Звучит так, словно у него насморк, правда?

Сезар прислушался и кивнул.

— Думаю, для него нашелся соперник. Но поверь, насморк им не грозит, этим воякам!

— Они сейчас начнут драться?

— Конечно!

— И если один из них погибнет, то выйдет, что он умер ради любви?

Старик тихо засмеялся, но поспешил снова придать лицу серьезное выражение. У этого наивного вопроса явно был подтекст, и он не имел ничего общего с оленьими боями. Ударом посоха Сезар отшвырнул с тропинки камень, покатившийся по склону. Обычно старик такого не делал.

— Животных направляет не любовь, а инстинкт. Старые самцы начинают интересоваться самками только осенью, в сезон размножения. Остальное время они живут сами по себе. Если хочешь пример верности у животных, то лучше посмотри на волков.

— А зачем тогда это все?

— Как это зачем?

— Ну, зачем они убивают друг друга, если не ради любви? Просто чтобы оставить потомство?

— Да, просто поэтому. Потому что инстинкт продолжения рода сильнее всего на свете, даже страха смерти.

— И этот инстинкт заставляет их сражаться?

— Да, потому что инстинктами нельзя управлять. Они заставляют самцов искать абсолютной власти над остальными, а самок — заводить потомство. На равнинных местностях некоторые самцы заводят себе гаремы в несколько десятков оленух и защищают их от других самцов! Можешь мне поверить, когда приходит зима, они уже еле-еле ходят от изнеможения. — Старый пастух захохотал, так ему это показалось смешно.

— Они не хотят делиться?

— Нет конечно! Даже если у них целое стадо оленух.

— Но это же не любовь, правда?

Сезар удивился такой настойчивости. Себастьян пытался что-то для себя уяснить, но тема была довольно-таки опасная. Он представил, что ему потом скажет Анжелина. Он всегда старался отвечать на вопросы внука честно и прямо, поэтому временами не замечал, когда откровенность переходила в грубость.

— Кто-то скажет, что и тут есть место любви, кто-то — что нет… А ну-ка, послушаем еще… Замолчали. Один из двух отступился.

Они уже почти дошли до деревни. Когда тропинка стала спускаться с горки, старик взял мальчика за руку. Ладошка у Себастьяна была такая теплая и маленькая, что у него сжалось сердце. Ему хотелось объяснить внуку: удача и счастье — вещи переменчивые, как ветер, который гуляет в вершинах, но настанет день, когда он обязательно вернется, чтобы ласково потрепать тебя по щеке… Однако старик предпочел словам молчание. Лучше уж совсем ничего, чем сболтнуть какую-то глупость. Ему вдруг стало стыдно. Отдаляя момент, когда придется открыть внуку правду, он увяз в собственной лжи, словно рыбка в корке льда. Но ведь Себастьян еще так мал! Можно подождать еще немного. Может быть, весной…

Мальчик посмотрел на него с удивлением, а Сезар смутился и тотчас же отпустил его руку. Жестом он указал на крышу, угадывавшуюся в сотне метров внизу по склону.

— Беги, скажи Анжелине, что я умираю от голода!

3

Пусто! Всюду пусто — и на полоске песка, и в узком проходе между двумя валунами, и на склоне холма, и на поросших травой полянах!

Себастьян долго искал следы собаки, хотя пообещал, что рано утром отправится в овчарню помогать деду делать сыр. Зверюга сюда не возвращалась, а кусок хлеба унесла ворона. Конечно, глупо было оставлять на пляжике хлеб и потом целый день ходить голодным ради того, чтобы его подарок слопала какая-то там птица! Но Себастьян понимал: он не может иначе, не может предать Зверюгу. Она должна понять, что он ей друг!

Ему хотелось сесть и плакать, однако времени на это не было. Только представив, как рассердится Сезар, мальчик почувствовал, как щеки заливает румянец. Вчера старик упрекнул Лину в том, что она слишком часто в последнее время посылает брата разносить хлеб и делать покупки для дома, поэтому у мальчика не остается времени помочь ему со стадом. Разумеется, Лина рассердилась и потребовала от Себастьяна объяснений. Пришлось признаться, что он много времени проводит в горах, но, конечно, «…далеко от тропы Глантьер, честное слово!». Произнося вслух лживые слова, Себастьян скрестил за спиной средний и указательный пальцы. Анжелина оставила его без десерта, но это не страшно: он не любил ее пирог-клафути, в котором часто попадались комки.

Нет, он не станет плакать как маленький ребенок! На это нет времени. Слезы и забава с голышами на реке отменяются! А Зверюга… она придет завтра. Обязательно придет!

Себастьян быстро пошел по тропинке, отыскивая глазами ориентир: если все время смотреть в одну точку, начинает казаться, будто идешь быстрее, чем на самом деле. Еще один подъем, потом развилка на дороге, потом пройти мимо пня… Там останется миновать лесок, и он будет на месте. Себастьян припомнил слова одной песенки и успел пропеть ее трижды, когда наконец оказался под сводами леса. Влага покрывалом окутала его. Ночью прошел дождь, земля пахла перегноем и, чуть сладковато, живицей. На маленькой прогалине, где ему нравилось играть в сильную жару, он увидел «ведьмин круг».[6] Себастьян подумал, что хорошо было бы задержаться и насобирать грибов, чтобы хоть как-то оправдать опоздание, однако стоило ему представить разгневанного деда, как ноги сами собой пошли быстрее. Ну и ладно! Грибы можно показать и на обратном пути. Можно придумать себе оправдание, даже если явишься с пустыми руками. Он скажет… Придумал! Скажет, что искал грибную полянку, чтобы порадовать Лину, — ведь она на него сердится — и совсем забыл о времени!

Решив для себя проблему с опозданием, мальчик прошел по тропинке, петлявшей меж сосен, взбежал на небольшой холм, перепрыгнул через кочку и приземлился на корточки на ковер из иголок. Прошло несколько секунд, прежде чем Себастьян понял, что рядом кто-то есть. У него перехватило дыхание, потом воздух вдруг стал густым как смола. Себастьян с трудом сглотнул. В такое чудо невозможно было поверить. Пес стоял прямо перед ним, поперек тропинки. Он казался огромным. Когда Себастьян выпрямился, собака коротко рыкнула в знак предупреждения и поставила уши торчком. То был вежливый способ сказать по-собачьи: «Осторожнее, я начеку!».

На этот раз мальчик не колебался ни секунды. После стольких часов бесполезного ожидания Себастьян заговорил, не останавливаясь, даже не дав себе времени подумать:

— Ты не хочешь, чтобы я тебя трогал? Хорошо, я не буду. Чтоб мне лопнуть! Я тоже не очень это люблю. А старики все время так делают. Наверное, потому, что я часто хожу лохматый. Они постоянно гладят меня по голове, а я это терпеть не могу! Я же им не кукла какая-нибудь! И ты тоже. Правда, ты весь в шерсти, и собаки любят, когда их гладят. А ты просто не знаешь, что это такое…

Не замолкая ни на мгновение, мальчик отвел волосы от лица, словно подтверждая свои слова. Зверюга больше не рычала, но пасть у нее была приоткрыта и из нее свисал язык. Себастьян решился сделать шаг.

— Идем, я тебе кое-что покажу! Что-то интересное!

Он начал обходить собаку стороной, чтобы не напугать, с беззаботным видом. На самом же деле Себастьян наблюдал за малейшим ее движением. Собака не сходила с места. Он отошел немного дальше и продолжал радостным голосом:

— Идем, обещаю, я не буду тебя трогать! Идем, упрямая твоя башка! Иначе нам никогда не стать приятелями! Тебе нельзя все время жить одному! Ты же собака, а не дикий зверь!

На этот раз пес встал и сделал шаг, но тут же замер с поднятой лапой, словно ожидая, что мальчик придумает еще что-то, чтобы его убедить. Себастьян мысленно улыбнулся. Ему было понятно такое недоверие, он и сам его часто испытывал. Значит, нужно добиваться своего неспешно и мягко… Мальчик вспомнил, как осторожно и ласково двигаются руки Сезара, когда он лечит рану, надевает наживку на крючок или раздвигает траву в поисках следов. Теперь он понял, как нужно действовать…

Пока собака не начнет ему доверять, она не подпустит его к себе. Он отошел еще на пару шагов, разговаривая с псом негромким веселым голосом. Слова не имели значения, главное — тон, которым они произносились. Собака пошла за ним следом. Пять метров… Десять метров… Каждый раз, когда мальчик останавливался, пес замирал тоже, как если бы хотел сохранить безопасную дистанцию. Так они прошли через лес и выбрались на плато. Себастьяну казалось, будто их с собакой связывает тонкая нить, которая может порваться при малейшем толчке. Ему почему-то вспомнился канатоходец, которого он увидел на ежегодной ярмарке в долине. Они всегда ездили туда вместе — Сезар, Анжелина и он. Люди рассказывали, что до войны на ярмарке было еще интереснее, было больше артистов и зазывал, проводились танцевальные балы и концерты… Выступление канатоходца поразило мальчика. Ничего подобного ему видеть не доводилось. Мужчина шел по проволоке, натянутой меж двумя столбами, и эта проволока качалась при каждом его шаге. Раскинув руки в стороны, чтобы удержать равновесие, он словно бы нащупывал ногой невидимую ступеньку между небом и землей. Вот и они с собакой сейчас были похожи на того канатоходца: все могло полететь в тартарары в любую секунду, и все равно они шли по этой нитке, которая связывала их друг с другом, поддерживая шаткое равновесие. Теперь Себастьян точно знал, когда ему нужно заговаривать с псом, — каждый раз, когда тот начинал сомневаться.

— Вот так, молодец! Иди за мной следом, договорились? Я кое-что тебе покажу, это очень важно. Я так долго тебя искал… С самого конца лета! Или, может, ты помнишь? Мне с тобой совсем не страшно, так что и ты не бойся, хорошо?

Сезар, война и даже болезненные размышления о матери — все было забыто. Все унеслось далеко-далеко, и только встреча с собакой сейчас имела для него значение, лишь эти тончайшие узы дружбы, которые их связали и, казалось, крепли с каждым новым шагом. Себастьян был счастлив настолько, что ему хотелось плакать.

Свернув с тропинки, они вышли на опушку леса, возвышавшуюся над альпийским лугом. В это время года стадо обычно паслось на солнечном склоне, но всегда находилось с десяток упорных овечек, искавших места, где трава растет погуще. Овчарня была уже близко, за пригорком, в нескольких десятках метров к югу. Себастьян, чтобы определить время, посмотрел на солнце. Если только никто из овец не заболел, Сезар сейчас возится с надоенным молоком. А работы хватало: перевернуть головки сыра, пропустить молоко через сепаратор. После дедушка, как обычно, выпьет немного и ляжет вздремнуть. Риск, что их застанут, был невелик, особенно теперь, когда они находились под защитой деревьев, а окрестности просматривались будто на ладони.

Как и думал Себастьян, дюжина овец бродила по краю пастбища, возле самых деревьев. Он осмотрелся, убедившись — все спокойно, и потихоньку направился к овцам. Сердце мальчика билось так сильно, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Обычно, почуяв хищника, овцы начинали нервничать. Но на этот раз стадо преспокойно продолжало щипать траву, хотя по пятам за мальчиком следовал огромный пес. В последний момент, когда до ближайшей овцы оставалось несколько шагов, Себастьян засомневался было, но все-таки не сбавил темпа. Но что, если он ошибается? Что, если собака вдруг набросится на овцу и растерзает ее?

Он шел вперед, словно во сне, и ему казалось, будто он входит в огромную бурную реку.

Лина однажды рассказала ему легенду о Моисее и о том, как он прошел через море, и даже показала гравюру в книжке. На ней был изображен мужчина в длинном плаще с капюшоном, таком же, какие носят пастухи в горах. Он стоял, воздев руки к небу, и в правой руке у него был посох. За спиной у него, вместо овец, была толпа мужчин и женщин с разным скарбом. Перед Моисеем раскинулось Красное море (которое на самом деле было синего цвета, как все моря в мире), и волны его, поднявшись, расступились, чтобы люди смогли пройти. Воды по обе стороны от прохода напоминали театральный занавес. Себастьян почему-то почувствовал себя Моисеем, только у него за спиной были не люди, а собака. Овцы расступились перед ним, и он провел руками по их курчавым спинам. Одна овечка его понюхала, другая на мгновение ткнулась мордой в ладошку, надеясь на угощение. Тишину нарушал только перезвон колокольчиков. Себастьян, оглянувшись, увидел, что собака преспокойно идет за ним следом. Она вела себя как обычная овчарка, потому что, мальчик в этом не сомневался, уже не раз бывала среди стада.

Себастьян ликовал. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не заплакать от радости. Чувство облегчения было таким огромным, что оно буквально заполонило душу, почти до боли. Эта собака никогда не убивала овец! Если бы у нее были дурные намерения, овцы обязательно бы их почуяли. Нужно видеть, какая в стаде начинается паника при появлении волка! Ноги Себастьяна подогнулись от волнения, и он сел на землю.

— Я это знал! Я всегда знал, что ты не злой!

Собака стояла и смотрела на него своими блестящими глазами. Можно было подумать, она тоже понимала важность момента. Она дождалась, пока мальчик встанет, и снова пошла за ним по пятам. Она не видела, как он улыбается, наслаждаясь двойной победой: еще бы, у него не только получилось приручить Зверюгу, но и привести ее к овцам, которым она не сделала ничего плохого!


Они вернулись под сень сосен и минут десять шли вдоль опушки, чтобы никто не смог потом найти их следы. Неподалеку был спрятан один из капканов. Себастьян мог бы найти это место с закрытыми глазами — так часто он приходил проверить, не угодила ли Зверюга в ловушку. Теперь, когда он убедился, что она не представляет опасности для овец, рассердится дедушка или нет, его больше это не тревожило. Он подумает, что делать дальше, потом, когда собака будет в безопасности. Сейчас у него есть другие дела, поважнее!

Себастьян замедлил шаг и поднял руку, чтобы привлечь внимание пса. Отсюда уже была видна крытая плитняком крыша овчарни. Из короткой трубы вырывалась струйка дыма. Очень медленно, стараясь не переполошить собаку, Себастьян наклонился, выбрал камешек, положил себе на ладошку и показал псу.

— Это камень. Но я не стану им в тебя швырять. Мне просто надо кое-что тебе показать.

Мальчик повернулся и нашел глазами капкан, спрятанный между двумя колючими кустиками и притрушенный сверху сухими листьями и ветками. Только присмотревшись, можно было заметить подозрительное поблескивание металла. Себастьян точным движением метнул камень в самое сердце ловушки. Щелкнули стальные челюсти, и собака отпрыгнула назад. Шерсть на холке у нее встала дыбом, послышалось грозное рычание. Кроме запаха сала, она учуяла и запах взрослого мужчины, а это не обещало ничего хорошего. Сухой неприятный щелчок до сих пор звучал у нее в ушах. То был звук опасности. Собака тихо заскулила, словно бы прося объяснить произошедшее.

— Здесь тебе ходить нельзя, это опасно, — сказал мальчик. — Опасно, понимаешь? Можешь понюхать, чтобы лучше запомнить запах. Крепко пахнет, правда? Сезар расставил такие капканы и в других местах, вокруг пастбища. Он не злой, но он не понимает! Он думает, это ты зарезала его овец!

Похоже, тон успокоил собаку, потому что рычать она перестала. Она высунула язык и задышала чаще, а потом неожиданно зевнула, да так широко, что даже взвизгнула. Себастьян невольно засмеялся.

— А теперь идем отсюда, пока дедушка нас не заметил! Если он тебя увидит, сразу побежит за ружьем! Но я никогда не разрешу ему тебя обидеть, никогда!

Помогая себе ногой, Себастьян раскрыл капкан, присыпал его ветками, и они пошли дальше. Временами мальчик срывался на бег, но при этом точно знал, что пес следует за ним. Себастьян успел проголодаться, и в животе урчало, однако он не обращал на это внимания. Сегодня, чтобы мальчик уже наверняка пришел утром на пастбище, Сезар попросил Лину не давать ему ничего съестного — мол, пообедают вместе, в овчарне. Собака, наверное, тоже умирала с голоду. Под длинной спутанной и грязной шерстью угадывались запавшие бока. Себастьян подумал, что мог бы стащить в овчарне кусок сала или сыра, но если бы он сейчас туда зашел, то Сезар отпустил бы его не скоро.

Ему вспомнилась поговорка «Пес сытый — пес верный!», которую часто повторял его дедушка. И тут Себастьяна осенило: если ему нельзя ни в овчарню, ни домой, они со Зверюгой отправятся в соседнюю долину, на ферму семьи Дорше. До овчарни Андре, конечно, ближе, но мальчик опасался не столько его жадности, сколько болтливого языка. Да и если Себастьян станет слишком часто попадаться ему на пути, Андре что-то заподозрит… А у Дорше он наверняка что-нибудь да раздобудет! Ведь это самая процветающая ферма в окрестностях, и на их цены равнялись остальные производители сельскохозяйственной продукции региона. Если Себастьяну повезет, он проберется к ним в кладовую и возьмет чуть-чуть сала, раз уж у них его так много… Мальчик подумал об этом и покраснел от стыда. А что если его застанут за воровством? В военное время кража еды считалась серьезным преступлением. Нет! Чтобы накормить собаку, придется придумать что-то другое. Если попросить у мадам Дорше кусок хлеба с сыром, это же не будет кражей, верно? И Сезар ничего не узнает. Ну ведь надо же ему найти что-нибудь, чтобы задобрить собаку, пока она снова не стала дикой!


Они прошли мимо гряды камней и направились вверх, к тропе, тянувшейся по гребню горного хребта. Очень скоро Себастьян нашел тропку, узкую и крутую, но по ней можно было на целый километр срезать путь. Когда склон становился слишком обрывистым, мальчик цеплялся за выступающие корни и траву, а собака прыгала рядом легко и свободно. Ее присутствие придавало Себастьяну сил. Наконец они взобрались на гребень. Тропа здесь была широкой, по ней можно было даже ехать на муле.

Они пошли дальше, не сделав передышки: мальчик впереди, а следом, на расстоянии пары шагов, — собака. Если бы в тот день за ними кто-нибудь наблюдал, он не преминул бы заметить, что расстояние это значительно сократилось…


Оказавшись на тропе, тянувшейся по гребню хребта, Себастьян полной грудью вдохнул пахнущий шалфеем воздух. Во рту у него пересохло, и он вдруг понял, что ему ужасно хочется пить. Оглядевшись, нашел глазами нагромождение камней, от которого начиналась тропинка, ведущая вниз, в соседнюю долину. Себастьян знал: во время спуска они наверняка найдут, где напиться. Однажды он с Сезаром уже ходил на эту ферму, когда старому пастуху понадобился баран-производитель, и Себастьян запомнил, что в одной ложбинке они видели родник.

Пейзаж, насколько хватало глаз, был совершенно пустынным. Пастухи увели свои отары в долины или же на нижние пастбища, и все-таки Себастьян то и дело смотрел по сторонам, опасаясь, как бы их не увидел какой-нибудь погонщик мулов. Временами в горах он встречал торговцев-коробейников, поставлявших самый разный товар на альпийские фермы.

Тишину нарушил пронзительный крик: над ними, описывая широкие круги, величественно парил беркут. Глядя на птицу, пес заскулил от голода, и Себастьян подбодрил его голосом:

— Мы уже почти пришли, и не волнуйся, я найду тебе что-нибудь перекусить!

Тронувшись с места, Себастьян почувствовал, что ноги успели занеметь от усталости. Ему даже пришлось, чтобы не упасть, схватиться рукой за ближайший камень. Похоже, на обратный путь придется отыскать себе палку и опираться на нее… Сезар сто раз объяснял ему, как это опасно — переоценивать свои силы. Странно, но сейчас Себастьяну совсем не было страшно. Присутствие собаки все изменило, и теперь горы стали его союзниками. Мальчик не смог бы объяснить, это было ощущение на уровне и души, и тела, но только он чувствовал себя теперь по-другому — более сильным и храбрым. Конечно, дедушка всегда готов был его защитить, научить чему-то полезному, иногда — выбранить, но Сезар — взрослый, и Себастьян не мог доверить ему то, что было у него на душе. Да старый пастух бы, наверное, этого и не понял… Хотя и у деда были свои секреты — то, о чем он предпочитал молчать, о чем думал, хмурясь и бурча что-то себе под нос. А с собакой все по-другому! Они словно бы делились друг с другом своей силой.

— Идем дальше!


Притаившись за валуном, мальчик и пес смотрели на крытую плитняком ферму. Даже с расстояния в три сотни метров она казалась огромной.

Располагалось хозяйство Дорше чуть поодаль от деревни. Жилое строение было крепким и просторным, с нижним этажом из местного камня. Второй этаж обшит древесиной лиственниц, и на южной стене его имелся крытый балкон. К северной стене хозяйского дома примыкал большой сарай с чердачным помещением. Может, виной всему была зависть, а может, на то имелись свои основания, но в округе поговаривали, будто владельцы этой фермы не чисты на руку и не стесняются торговать недозволенным товаром. До войны они якобы знались с контрабандистами, а теперь — со всеми мошенниками, на сделке с которыми можно было заработать. В хозяйстве у Дорше были не только коровы и овцы, но и куры, утки и несколько кролей, а иные рассказывали, что в дальнем закутке, надежно укрытые от любопытных глаз, похрапывали даже несколько хорошо откормленных свиней!

Себастьян представил себе кусок свинины в густой подливке и… тряхнул волосами, отгоняя эту картинку. Сезар уже наверняка пообедал сам. Может, он и зовет его, приставив ко рту руки раковиной, а эхо снова и снова повторяет его, Себастьяна, имя… Лишь бы только дед не рассердился слишком сильно и не придумал для него какое-нибудь особенно гадкое наказание! Себастьяну стало не по себе, и он шепнул, скорее, чтобы успокоиться самому, а не успокоить собаку:

— Подожди еще немного! Можешь мне верить, я для тебя что-нибудь найду! Это будет почти как обменяться кровью! Потом мы с тобой будем друзьями! Навсегда!

Пес слушал, чуть склонив голову, и вид у него был такой озадаченный и смешной, что Себастьян, забывшись, протянул руку. Собака ее понюхала, и он ощутил ладошкой тепло ее дыхания.

Вдруг со стороны дома послышались громкие голоса. Мальчик с собакой перебежали к большому кусту, за которым можно было отлично спрятаться, и откуда открывался хороший обзор.

В трехстах метрах от парадной двери хозяйского дома был припаркован блестящий черный грузовик с кузовом, крытым брезентом. Он был слишком новый, чтобы принадлежать кому-то из местных. Машин в окрестных долинах вообще очень мало. У папаши Дорше, конечно, была колымага, но такая ветхая, что походила, скорее, на курятник на колесах, нежели на автомобиль. У мэра деревни имелся кабриолет модели Peugeot 401 желтого цвета, он держал его в сарае. А у сына мсье Комбаза, который жил в долине, по слухам, богатого, как Крёз, была машина марки Delage. Нет, этот грузовичок Себастьяну уже доводилось видеть. На нем к булочной приезжали боши.

Голоса доносились от двери дома. Двое мужчин в военной форме что-то шумно обсуждали с полноватой женщиной в ярко-красном шерстяном платке. Себастьян узнал Сюзанну Дорше (в праздничные дни она приезжала на рынок в Сен-Мартен), голосистую и своенравную матрону, державшую своего супруга, что называется, в ежовых рукавицах. Это у нее Себастьян рассчитывал выпросить немного съестного. Может, после успешной сделки она будет в хорошем настроении и не откажет? Оставалось только подождать, пока она закончит свои дела, и не показываться до поры, чтобы мамаша Дорше не подумала, будто он за ней шпионит. Только бы боши поторопились! Мальчик шепнул собаке:

— Ты не волнуйся, им до нас нет никакого дела, но нам лучше не показываться, пока они не поладят. Это Сюзанна, жена фермера, и она что-то продает оккупантам. Видишь тех двоих в серой форме? Это боши. Долго объяснять… В общем, они захватили всю страну. Не вдвоем, конечно, их много… Смотри-ка, а Сюзанна не слишком стесняется! Видишь бутылки у нее в корзинке? Готов поспорить, это полынная водка! Она невкусная, но мужчины ее любят, даже мой дедушка… Как думаешь, что они ей дадут за водку? Хорошо бы, если бы колбасу! Ты любишь колбасу? Я ее давно не ел. Может, месяц, а может, и год. Или два года? Уже не помню. Все свиньи передохли, а те, что остались, стоят очень дорого. Но бошам на это наплевать, они без спроса берут, что им нравится… Ладно! Сядь тут и посиди тихонько, хорошо?

Он скомандовал механически, не ожидая реакции, но когда увидел, что пес лег с ним рядом на траву, то чуть не захлопал в ладоши. Собака все понимает! Она не только не злобная, она очень-очень умная! Сияя от радости, Себастьян улегся на землю. Так наблюдать за происходящим возле фермы было еще удобнее. Вот только он не заметил, что к их кусту подлетает галка. Когда она попыталась сесть на ветку, пес прыгнул, промахнулся и понесся за вспорхнувшей птицей. Себастьян шепотом звал его обратно — напрасный труд. Легче было бы, наверное, остановить реку. Галка опасности пока не замечала. Она летела над землей, высматривая себе что-нибудь съестное. Плохо натянутая брезентовая крыша грузовика трепыхалась на ветру, а его груз испускал соблазнительный аромат сала. Галка сменила траекторию полета и нырнула под брезентовый купол. Все это время пес бесшумно бежал следом. Даже перепуганный Себастьян не мог не отметить про себя, какой он ловкий и проворный. Хозяйка дома и ее «гости» ничего не заметили. Себастьян не знал, что ему делать. Выскочить из укрытия? Но что, если немцы испугаются и начнут стрелять? Дедушка строго-настрого ему приказал: «Ни в коем случае не заговаривай с людьми в серой форме. Если тебя заставят, начнут расспрашивать, говори как можно меньше. Они не такие, как мы, помни об этом, Себастьян!»

Пока мальчик решал, как поступить, случилось самое ужасное: пес вскочил в кузов грузовика, и брезентовая крыша заходила ходуном, словно с ней случилась судорога. Солдаты, оглянувшись, бросились к машине, на ходу вынимая оружие. Себастьян понял, что от него теперь ничего не зависит. Оставалось только молиться Господу, чтобы он спас его друга. И в этот момент ему было все равно, есть Бог на небе или нет…


Ханс был готов спустить курок, но Эрих успел его остановить in extrëmis.[7] Обер-лейтенант не догадывался об их маленькой «коммерции», и сейчас был неподходящий момент, чтобы выдать себя. Если грузовик вернется с простреленным брезентом, он будет вынужден объясняться с Брауном, а тот весьма строг в вопросах дисциплины. И не дай бог ему узнать, что они проворачивают незаконные сделки! Жестом приказав напарнику подойти к нему ближе, Ханс выставил вперед автомат и сдернул брезентовую покрышку.

Среди перевернутых корзин высилась горка булок, и с самой верхушки на него смотрела черная галка. Как только птица поняла, что путь свободен, она вспорхнула, задев солдата крылом по щеке. Ханс, устыдившись, что переполошил напарника из-за пустяка, выстрелил вслед юркой птичьей тени.

— Verdammt, hör auf dummkopf! Das ist nur ein Vogel![8]

Подбежала раскрасневшаяся, сердитая француженка. Эрих шагнул к ней навстречу, чтобы помешать Хансу совершить еще какую-нибудь глупость.

— Зачем было стрелять, скажите на милость? Хотите переполошить всю округу?

— Ты, мадам, потише! Смотри, что чертова птица сделала! Столько хороший продукты!

— А почему не Пресвятая Дева, раз уж на то пошло? Хотите сказать, одна галка перевернула вверх дном весь груз? Решили меня облапошить? Не выйдет!

Эрих не понял и половины сказанного, но подозрительный тон мамаши Дорше говорил яснее слов. Он притворился удивленным:

— Облапошить? Что ты говоришь, мадам?

— Говорю, заплатите мне за мои бутылки! Ну?

— Ты хочешь хлеб?

— Хлеб? Менять водку на хлеб? Да он теперь весь исклеван, и бог знает, чем могла болеть эта галка!

Быстрым взглядом она окинула содержимое перевернутых корзин и указала пальцем на сверток, весь в жирных пятнах.

— Четвертину того круга сыра и… и бидон. Там бензин?

— Unmöglich![9] Бензин нельзя, нет, verboten!

— А разве моя водка, она не verboten?

— А если мы обыскать ваша ферма?

— Что? Решили придраться ко мне из-за пустяка? Может, еще галку поймаете и обыщете? — Женщина прищурилась и добавила тихо, с ехидной усмешкой: — Я не удивлюсь, если узнаю, что начальнику известно о ваших проделках!

Подавив ярость, Эрих сделал вид, будто размышляет над ее словами. Эта француженка хитра, и она наверняка догадалась, что они — простые солдаты. Конечно, можно было бы попытаться ее припугнуть, но в этой проклятой стране никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Что, если она пойдет жаловаться к обер-лейтенанту? Нет, пока ее трогать не надо. А потом будет видно…

— Хорошо, договоримся! Ты даешь две бутылка, мы даем сыр и шоколад. Шоколад — вкусно и очень дорого!

— Не хочу я ваших сладостей! Дайте мне бензин!


Вскоре голоса затихли. Себастьян что есть духу мчался по тропинке следом за собакой. Когда до гребня оставалось совсем немного, он потерял ее из виду, но даже не успел испугаться: поравнявшись с горкой камней, замер как вкопанный. Сон это или явь? Пес сидел над тремя связками колбасок и уже жевал первый кусок. Так вот почему он бежал так медленно! Нес во рту целую кучу колбасы! Себастьяна душил хохот, и все же мальчик попытался придать своему голосу строгость:

— Я за тебя так испугался! Тебя же могли убить! Никогда больше так не делай! Обещаешь?

Пес на мгновение оторвался от обеда, посмотрел на мальчика и снова принялся за еду. В считанные минуты колбаса была проглочена. Сытый, он встал и помахал хвостом, словно бы говоря, что пора идти.

— А ты смелый! Ладно, идем, но только далеко от меня не отходи.

И спокойным шагом они отправились в обратный путь. Теперь собака и Себастьян шли так близко друг к другу, что при желании он мог бы к ней прикоснуться.


Выйдя на гребень, они остановились полюбоваться пейзажем. Солнце клонилось к закату, и тени уже начали удлиняться. Сердце Себастьяна болезненно сжалось, когда он указал на гору, напротив которой они стояли.

— Видишь ту гору с вершиной, похожей на зуб? За ней начинается Америка. Там сейчас моя мама. Сезар сказал, что на это Рождество она обязательно вернется. Может, даже привезет мне подарки. Знаешь, что я хотел бы получить?

Пес слушал его, чуть склонив голову набок и глядя на далекую вершину.

— Мне хотелось бы иметь часы с компасом, как у Марселя! Марсель Комбаз — это наш мэр, но он нам не друг, лучше с ним не связывайся. Хотя ты вряд ли с ним повстречаешься: Марсель редко ходит в горы, разве только когда хочет поиграть в предводителя охотников. А охотников ты уже видел. И укусил Андре за ногу. Я не очень на тебя за это сержусь, потому что еще немного, и он убил бы козленка, как до этого подстрелил его маму. Хотя Андре не такой злой, как кажется. Просто он глупый. А ты, наоборот, — очень умный. Ты ведь понимаешь все, что я говорю, правда?

Собака коротко гавкнула в знак согласия. От волнения Себастьян отвел взгляд и проговорил тихо, глядя на знакомый пейзаж:

— Думаю, до Америки не так уж и далеко. Однажды я тоже туда пойду. И, если хочешь, возьму тебя с собой.

Теплое дыхание приятно защекотало ему ладошку, потом пес ткнулся в нее своим мокрым носом. Удивившись и онемев от волнения, Себастьян беззвучно заплакал. Слезы обжигали мальчику щеки, они все текли и текли, а он не осмеливался шевельнуться. Волна любви захлестнула его. Когда пес принялся лизать ему руку, Себастьяну ужасно захотелось присесть на корточки и обнять его. Целый день он ждал этого момента! Но одной секунды хватило, чтобы понять — что-то не так. Послышалось глухое, похожее на подземный рокот рычание. Себастьян не сразу сообразил, что этот звук издает Зверюга. Но прежде чем он успел шевельнуться или вымолвить слово, пес попятился, не переставая рычать, и скрылся в зарослях кустарника. Себастьян решил, что это он сам во всем виноват, и отчаянно закричал:

— Подожди! Не уходи! Вернись!


В голове все смешалось, и несколько минут Себастьян вообще не понимал, где он и что происходит. Внезапно тишина показалась ему такой глубокой, что закружилась голова. Ледяное прикосновение одиночества заставило мальчика вздрогнуть. Налетел порывистый ветер, и Себастьян машинально подошел к обрыву. Далеко, на склоне горы, двигались какие-то точки. Присмотревшись, он понял, что это люди. Они шли по тропе, которая тонким, едва заметным шрамом тянулась по склону. Местные пользовались ею очень редко. И эти люди явно направлялись к гребню хребта, но не к главной тропе, тянувшейся по самому верху, той, где сейчас находился Себастьян, а к проходившей метров на сто ниже. Та тропка, по которой они шли, конечно, позволяла срезать немного пути, однако она была настолько крутая, что ею куда охотнее пользовались горные бараны, чем люди.

Себастьян спрятался за камнем, чтобы его не увидели, и подождал, пока группа пройдет, прежде чем уйти самому.

Так вот почему пес убежал! Он, Себастьян, тут ни при чем! Однако огорчение не исчезло. Ему вдруг захотелось вернуться на несколько минут назад, чтобы успеть погладить собаку и пообещать ей, что они еще обязательно увидятся. Но теперь момент был безвозвратно упущен. А вдруг Зверюга снова станет дикой? Себастьян попытался себя утешить. Им все равно пришлось бы на время разлучиться. Только теперь, когда он оказался на запретной дороге один, Себастьян осознал всю серьезность положения, в которое себя поставил. Сезар наверняка так разволновался, что у него теперь вместо крови чернила… Себастьян знал: это просто поговорка, и он обычно думал так про себя, когда сердил деда или заставлял его тревожиться, хотя, по правде говоря, Сезара она очень мало касалась. Дедушка никогда ничего не писал. Всеми бумагами и документами занималась Лина. Старый пастух твердил, что не хочет больше никаких дел иметь «с этими людишками». Себастьян не понимал, кто такие «эти людишки» и почему при виде любого клочка бумаги с начертанными на нем словами Сезар непременно огорчается.

Чтобы отвлечься, мальчик стал следить глазами за людьми, медленно и неловко карабкавшимися вверх по узенькой тропинке. Вскоре они добрались до участка, где было много обломков скал, и на время скрылись из виду. Между тем время шло. Через два часа начнет смеркаться, и Сезар разволнуется по-настоящему. Хорошо бы, чтобы эти люди поторопились! Конечно, Себастьян мог бы пройти немного по тропе, возле которой спрятался, а потом свернуть и спуститься в долину, но слишком велик был риск, что его может кто-то увидеть. Страшно представить, что будет, если дедушка узнает — он болтался в этих краях!

По мере того как группа приближалась, мальчик уже мог рассмотреть путников лучше. Впереди шел мужчина в одежде горца. Он указывал дорогу мужчине и женщине, которым, если судить по манере их передвижения, раньше в горах бывать не доводилось. И странное дело… Эта пара была в красивой воскресной одежде! Мужчина нес чемодан, а женщина прижимала к груди какой-то сверток. На ногах у нее были изящные туфельки, похожие на те, что Анжелина хранила в шкафу для походов на танцы. Временами мужчине приходилось поддерживать свою спутницу, чтобы она ненароком не вывихнула себе лодыжку. Все трое молчали, и слышался только шорох камней, выкатывающихся у них из-под ног. И вдруг из свертка донесся громкий плач. Себастьян едва не вскрикнул от удивления.

Младенец! Нарядная пара прогуливается в горах с младенцем на руках!

В ту же секунду гид остановился и сделал женщине знак успокоить ребенка. Когда же малыш умолк, он указал на перевал Гран-Дефиле, в сторону Америки. Жест его означал, что им придется преодолеть это препятствие. Он повернулся, намереваясь убедиться, что его спутники все поняли, и с губ Себастьяна снова едва не сорвался возглас изумления. Лицо проводника было ему знакомо. Несмотря на угасающий свет дня и расстояние, он ни с кем бы его не перепутал.

Гийом! Это был доктор Гийом!


— Ты наверняка ошибся! С такого расстояния очень трудно рассмотреть лицо, Себастьян. Но если даже это и в самом деле был доктор, то что в том такого? Никому не запрещено гулять в горах. Ты, например, болтаешься там дни напролет!

— Лина, ты не понимаешь! Я уже взрослый, и там я как дома. А дама была из города, и у нее — маленький ребенок. Кому в голову придет гулять по горам с малышом на руках? Это же опасно!

— Ты — взрослый? Что я слышу! Еще скажи, рассудительный и осторожный! А сам ты забыл, что на этой дороге опасно?

Анжелина громко вздохнула. Лицо ее омрачилось от волнения. Но Себастьян чувствовал, что она чего-то недоговаривает. Может, не хочет его ругать, а может, скрывает от него какой-то секрет… Ему очень хотелось это узнать. Он взял суповые тарелки и расставил их на столе, чтобы хоть немного ее задобрить. Из кастрюли, до сих пор стоявшей на огне, пахло так вкусно, что у него потекли слюнки. Голод становился все мучительнее, однако Себастьян понимал: сейчас Анжелину лучше не торопить. Девушка между тем, посмотрев на него, сказала:

— Если там опасно, то хотелось бы мне знать, как ты сам там оказался, ведь ты обещал весь день помогать дедушке? Мы ведь так решили вчера вечером, верно? А с Гийомом… Это дела взрослых, каждый делает что хочет. И это никого не касается, понимаешь?

— Да, но только…

— Ты хотя бы заходил в овчарню?

Мальчик пристыженно понурил голову.

Когда Себастьян, едва переводя дух, примчался на пастбище, дед, вместо того чтобы накричать на него, просто смерил его равнодушным взглядом, и лицо у него было такое же, как если бы он смотрел на незнакомца суровое, пасмурное. Себастьян со слезами стал извиняться, и тогда дед приказал ему возвращаться домой. Голос у него был ледяным, как вода в горной речке, или даже холоднее. Потом Сезар повернулся и ушел в овчарню, оставив мальчика, застывшего посреди пастбища.

Анжелина ждала ответа. Себастьян попытался максимально приблизиться к правде, но так, чтобы не выдать собаку.

— Заходил, но не утром, а после обеда. И, по-моему, дедушке это не понравилось.

— Не очень умно с твоей стороны, особенно после вчерашнего наказания. И где же тебя носило полдня?

Не дожидаясь ответа, она подошла к очагу и сняла с кастрюли крышку. Себастьян украдкой посмотрел на девушку, чтобы понять, сердится она или нет.

— Нет, так больше нельзя… Он забывает, что ты взрослеешь!

Она нахмурилась и начала перемешивать суп, уставившись перед собой невидящим взглядом.

— Думаешь, это дело серьезное?

— Что? Какое дело? Я говорю о том, что ты целыми днями болтаешься без дела вместо того, чтобы ходить в школу, как другие дети!

— Я не про это! Я про Гийома!

Анжелина вздрогнула от неожиданности. Крышка выпала у нее из пальцев и с раскатистым звуком упала обратно на кастрюлю.

— Глупости! Просто это его дело, и все. Нас это не касается. Каждый занимается своими делами и не лезет в чужие.

— Не сердись, я понял.

— А я и не сержусь.

Она присела и притянула его к себе. Это был необычный жест с ее стороны. Внезапно ощутив усталость во всем теле, Себастьян прижался к ней и вдохнул аромат ее кожи. Он изо всех сил старался не заплакать. Сначала гонка по горам с собакой, потом боши, потом ощущение счастья от того, что теперь он не одинок, затем Гийом и, наконец, молчаливый гнев Сезара… А теперь эти тайны взрослых, которые никогда не хотят ему ничего объяснять! Он позволил старшей сестре утешить себя, но на сердце у него по-прежнему было тяжело. Анжелина тихонько прошептала ему на ухо:

— Ты только не расстраивайся, все это неважно. Сегодня вечером можешь взять две порции сладкого, если хочешь.

— Но ведь дедушка на меня сердится!

— Он не сердится, он просто очень волновался. Как только вернется, беги и поцелуй его. Готова поспорить, он сразу все забудет.

— Клянешься?

— Клянусь! Только ни слова о том, что ты видел на той дороге! Обещаешь?

— Чтоб мне…

Она перебила его с улыбкой:

— Нет, лопаться не надо. Я тебе и так верю.

4

Анжелина перевернула на двери табличку, теперь гласившую «Закрыто», и быстрым шагом вышла из булочной. Жермен пошел домой поспать немного после смены, оставив готовый хлеб остывать под хлопчатобумажными полотенцами. Этого хлеба должно было хватить на всех, кто придет отоварить свои продовольственные карточки, а то немногое, что останется, разделят между собой односельчане, которые не могут покупать хлеб в булочной или же делятся теми крупицами, что у них есть, с дальними родственниками. О хорошей муке оставалось только мечтать, и все-таки они справлялись. В кладовой ее было много, на неделю хватит. Зато запас дров нуждался в немедленном пополнении. Еще нужно было сходить к поставщику, провести по бухгалтерии квитанции клиентов и отправить их в префектуру, чтобы получить разрешение делать оптовые закупки. От такого количества дел у кого угодно голова пойдет кругом! Недавно она услышала, что один мельник в долине продает муку без всяких бумаг, но добраться до его мельницы можно было только на рейсовом автобусе, проходившем через Сен-Мартен всего дважды в день. Пришлось бы уезжать рано утром и возвращаться поздно вечером, однако Анжелина не могла позволить себе целый день отсутствовать в булочной. Она подумывала отправиться туда на велосипеде, но разве сможет женщина подняться на такое расстояние в гору с прицепом, заполненным мешками с мукой?

Думая о делах, девушка подошла к дому доктора Гийома. Стоило ей открыть входную дверь, как гул голосов вернул ее к реальности. Анжелина, поправив прическу перед зеркалом в прихожей, вошла в приемную. Три женщины и маленькая девочка с бледным личиком дожидались своей очереди. Выражения лиц у всех были мрачные. Кивнув в знак приветствия, Анжелина встала в сторонке. Жаклин, мать девочки, посмотрела на нее выжидательно, однако Анжелина сделала вид, будто ничего не заметила. У нее не было времени и желания болтать с соседками. Разумеется, местные кумушки по-своему истолкуют ее визит, но с этим она ничего не могла бы поделать, если бы даже захотела. Соображения целесообразности и осторожности девушка ставила выше заботы о собственной репутации. Пока сплетницы обсуждают их с Гийомом чувства, другие, более важные события, произойдут незамеченными…

В комнату вошла Селестина, а следом за ней — Андре. Пастух так сильно припадал на одну ногу, что со стороны казалось, будто он делает это нарочно, для смеха. Ему, конечно, поспешно уступили место, и, как только он упал в кресло, пожилая домоправительница встала перед ним, уперев руки в бока.

— А ну-ка поднимайся! Тебе сюда нельзя, или доктор запутается, чья теперь очередь. Порядок есть порядок! Твое место тут, на диване!

Андре беспрекословно подчинился и даже одарил Селестину улыбкой.

— Я думала, ты уже поправился! Доктор дал тебе заживляющую мазь. Может, ты ею не мазался? Готова спорить, что нет!

— Я в порядке, Тина, оставь меня в покое!

— Но ты еле идешь!

— Может, перетрудил немного ногу. Зато перенес все дрова в дом.

— Если начнется гангрена, дрова тебе не понадобятся!

Все в приемной захихикали, включая самого Андре. Селестина была в этом доме и в приемной полновластной королевой, и лучше было с ней не спорить. Гордая из-за своей маленькой победы, домоправительница повернулась к Анжелине:

— Если ты на консультацию, моя красавица, придется постоять в очереди!

— Нет. Я на минутку, по делу.

Не оставив Селестине времени на возражения, девушка вывела ее в коридор и прикрыла за собой дверь. Она не сомневалась, что оставшиеся в приемной больные навострили уши.

— Мне нужно срочно с ним повидаться.

— Доктор очень занят, он точно не сможет к тебе выйти. Ты сама видела, сколько людей сидит в приемной!

— Это важно, говорю тебе!

Селестина состроила гримаску недоверия и попыталась оттеснить девушку обратно в приемную. Она искренне считала, что обязана защищать доктора от него самого, иначе его мягкосердечие и доброта не доведут до добра. Ее привязанность к Гийому выражалась в бесконечном ворчании и выговорах, а временами переходила в настоящую тиранию, хотя она не отдавала себе в этом отчета. На сей раз, однако, Селестина поняла, что возражения бесполезны, и уступила:

— Ты по поводу той группы, которая пойдет на следующей неделе?

— Это уже решено?

Селестина прикрыла рот рукой, но поздно: она проговорилась.

— Думаю, пойдут в среду, — неохотно сказала она. — С ума он что ли спятил, наш доктор? Хоть ты скажи ему! Слишком уж часто, слишком!

Анжелина услышала достаточно. Войдя в кабинет, она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Гийом сидел за столом, задумчиво глядя в окно. Когда он заметил, кто вошел, то лицо его моментально просветлело.

— Очень рад тебя видеть! Ты в порядке?

— В полном, спасибо. Я хочу помочь тебе. Помочь в том деле, что ты наметил на будущую среду.

— Тебе Селестина проболталась?

— Да. Похоже, все всё знают, кроме меня!

— Не говори глупости! Я пытаюсь тебя защитить, вот и всё.

— Да неужели? Я что, по-твоему, похожа на дурочку, которая ни на что серьезное не способна, или на изнеженную дамочку?

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

— Ну конечно! И как только я могла забыть! Во всем, что касается скрытности, ты большой мастер! Но неужели не понимаешь, что ты не являешься невидимкой, кто-то все равно вас заметит?

Гийом смотрел на девушку с удивлением. Сдержанная и спокойная по своей природе, в последнее время Анжелина нервничала чаще обычного. Он осторожно спросил:

— Что ты этим хочешь сказать?

— Себастьян видел тебя, когда ты шел к перевалу Гран-Дефиле.

— Черт!

— Вот и я не обрадовалась!

— Но как он там оказался, да еще в такое время?

— Он растет, Гийом! Себастьян достаточно взрослый, чтобы ходить куда захочет, и с этим ничего не поделаешь!

— Он нас видел… Что же теперь делать?

— Я взяла с него обещание, что он никому не расскажет.

— Но ведь он ребенок! Обязательно кому-то проболтается!

— Нет.

— Откуда у тебя такая уверенность? И вообще, нельзя позволять ему одному ходить так далеко в горы. Он ведь ребенок, Анжелина, а не звереныш какой-нибудь!

— Ты мне это говоришь? Если уж речь зашла о детях… Местные мальчишки его травят! И родители их ничем не лучше.

— Анжелина, не стоит винить людей в том, что они ведут себя… м-м-м… сдержанно. У местных это в крови, но на самом деле они…

— Можешь говорить, что хочешь, но местные больше смотрят на то, кто ты и откуда родом, чем на то, какой ты человек. Я знаю, что говорю, я все это испытала на своей шкуре!

— И ты думаешь — для мальчика лучше, если он будет слоняться по окрестностям, вместо того, чтобы помочь ему научиться ладить с другими людьми?

— Нет, я так не думаю. Но у меня голова идет кругом, когда пытаюсь для себя решить, делать или не делать, сказать ему или не говорить, объяснить или… Мне намного легче было бы…

— Что? Пойти воевать? Умереть? Тебе нужно сохранять выдержку, Анжелина. Ты нужна Сезару и Себастьяну… и деревне тоже. А теперь еще этот бош… Он наведывается в Сен-Мартен каждую неделю и все нам усложняет. Зачем бы ему приезжать так часто?

— Откуда мне знать? Я отдаю ему хлеб, и всё.

— Знаешь, что меня во всем этом беспокоит?

— Что же?

— Почему обер-лейтенант лично занимается делом, которое он мог бы запросто поручить солдатам? Он совсем не похож на простака… Нет, у его посещений обязательно должна быть причина!

Анжелина быстро перевела взгляд на проезжавшую мимо окна воловью упряжку, на которой везли сено. Только теперь она почувствовала, что замерзла. Зябко потирая руки, девушка сказала:

— Я так торопилась, что выскочила из дому без пальто! Мне пора. Да и в приемной полно людей…

— Послушай, я как раз собирался наведаться в овчарню. Хочешь, вместе поговорим с Сезаром?

— Ты же не расскажешь ему, что Себастьян бродил по горной дороге?

— Лина, ты должна посмотреть правде в глаза! Себастьяну нужно учиться сосуществовать с окружающим миром. Если он вдруг перестал вас слушаться, значит, с ним что-то происходит. Хочешь, я помогу тебе поговорить с твоим приемным отцом?

— Да, наверное… Если ты сам этого хочешь. Но только не выдавай Себастьяна, я ему обещала.

Она уже была у самой двери, когда доктор вскочил и схватил ее за рукав. Его пальцы соскользнули, ощутили ее теплую кожу и на мгновение задержались на ней.

— Когда закроешь лавку, зайди за мной, и мы пойдем вместе. Договорились?

— Хорошо! — Анжелина нахмурилась и после недолгого раздумья спросила: — А то, что мы пойдем вместе, тебя не беспокоит?

— Почему ты так говоришь?

— Ну, может быть это слишком рискованно и небезопасно для такой юной девы, как я? — Она засмеялась и вышла, довольная своей шуткой.

Что ж, Гийому пора понять — она способна на большее. Она хочет, чтобы он давал и ей какие-нибудь ответственные поручения. Ей была невыносима мысль, что ее щадят, считая слишком слабой.

В коридоре девушку поджидала Селестина. Вид у дамы был весьма желчный. Что, если она подслушивала под дверью? Это было бы даже кстати, подумала Анжелина. Пусть все знают: отныне им придется с ней считаться!


Когда Сезар задремал за бутылкой полынной водки, Себастьян воспользовался моментом и сбежал.

Зверюга поджидала его на тропе Глантьер, как и в первый раз. Но только теперь это была никакая не Зверюга. Просто пес. Друг. Себастьян подошел к собаке, однако даже не стал пытаться до нее дотронуться. Невозможно силой заставить кого-то тебя полюбить, верно ведь?

— Я рад, что ты вернулся. Вчера испугался, что ты больше не придешь. Я принес тебе сыра, но дам тебе его позже. Сначала покажу одно место! — И мальчик указал на горный поток, змеей извивавшийся между камнями. — Видишь тот песчаный пляжик? Я каждый день приходил туда и ждал тебя. Но ты тогда еще меня боялся, да? А это — мой любимый камень. На нем я люблю сидеть. Временами я тебя звал… а там, возле воды, оставлял тебе подарки. И однажды ты пришел, помнишь?

Пес внимательно смотрел на Себастьяна своими блестящими глазами.

— Идем?

Себастьян спустился к речке, прошел мимо «места для подарков», потом мимо того пляжика, где запускал по воде камешки. Россыпи валунов сменялись островками гальки, в некоторых местах горный поток разделялся на множество тонких ручейков, а ниже по течению его ложе расширялось, и он становился похож на настоящую реку. В этом месте на дне было несколько естественных углублений-купелей, в которых можно было вволю побарахтаться.

Пес обходил крупные камни и перескакивал через узкие ленты воды без намека на страх или нерешительность. При виде купелей Себастьян вскрикнул от радости. В самой большой из них отражались небо и деревья, которые словно бы текли над камнем. Этот естественный бассейн со всех сторон окружали крупные валуны, гладкие и блестящие, как чешуя форели. Если верить легендам, когда-то купели были мисками великанов, которые те однажды после хорошего пира потеряли у реки.

— Иди сюда! Здесь нет ничего страшного!

Себастьян прошел по плоскому камню и посмотрел на воду. Дно просматривалось отлично, однако вода наверняка была ледяная. Он подошел к самой кромке и через каучуковую подошву почувствовал холод горного потока — словно две стальные руки стиснули ему щиколотки. Обернувшись к собаке, Себастьян сказал:

— Ну, иди сюда! Или ты боишься?

Но пес оставался глух к его просьбам. Он попеременно смотрел то на мальчика, то на воду и с несчастным видом переминался с лапы на лапу. А потом жалобно гавкнул.

— Ай-ай-ай! Да ты испугался! Мокрая курица, вот ты кто! Пойми, ты плохо пахнешь и тебе надо помыться, а то я не смогу тебя гладить! Дедушка сразу учует, если я принесу на руках такую вонь! Ну давай, трусишка, прыгай!

Себастьян наклонился, зачерпнул горсть воды, брызнул ею на собаку и зажмурился от яркого солнца. Пальцы быстро замерзли, но он продолжал плескаться, опьяненный свободой и радостью. Внезапно рядом выросла тень и что-то мягкое ткнуло его в спину. Мгновение — и Себастьян уселся в ледяную воду! Пес победно гавкнул, а мальчик в ответ только звонко расхохотался.

— Значит, вот ты как?

Он схватил пса за шею, встал на ноги и попытался опрокинуть его в реку. До чего же ему теперь было холодно! Однако он упрямо цеплялся за спутанную шерсть, а собака отряхивалась, и брызги, похожие на кристаллы жидкого света, летели во все стороны. Его смех раззадорил собаку. Она перестала вырываться, и Себастьяну наконец удалось опрокинуть ее в воду. Забыв о холоде и мокрой одежде, он побежал по воде. Пес следовал за ним по пятам, и какое-то время они весело носились, то и дело обдавая друг друга брызгами. И вдруг среди массы грязной мокрой шерсти проглянуло что-то белое. Себастьян протянул к пятнышку руку, и пес тут же замер на месте.

— Так ты не серый? Подожди-ка, твоя шерсть, она…

Собака смотрела на мальчика озадаченно.

— Она белая! Ну-ка, ну-ка…

Он наклонился и набрал горсть камешков. Пальцы занемели, однако мальчик был слишком занят, отмывая собаке шерсть, чтобы обращать на такое внимание. Это была настоящая магия — дикий зверь на глазах превращался в великолепную, белую как снег овчарку-пату!

— Какой же ты красивый!

Но псу уже надоело купаться. Он выпрыгнул на берег и принялся так энергично отряхиваться, что брызги полетели во все стороны. Приведя себя в порядок, он улегся на разогретый солнцем камень и вздохнул от удовольствия. Когда с его шерсти сошел многомесячный слой грязи, ее, казалось, стало в два раза больше.

Себастьян начал быстро раздеваться. Стуча зубами, словно кастаньетами, он скинул курточку, ботинки, штаны и свитер, однако рубашку снимать не стал. Расстелив одежду на камнях, сел возле собаки, дрожа как осиновый лист.

— Если вернусь домой мокрый, Лина с дедом рассердятся и начнут кричать. Тебе хорошо, на тебя никто не кричит…

Пес вместо ответа помахал хвостом, закрыл глаза и перевернулся на бок. Себастьян осмотрел его живот, как учил Сезар. Возглас удивления был таким громким, что собака даже немного привстала.

— Получается, ты никакой не мальчик! — Очарованный этим новым открытием, он радостно засмеялся. — Ты — девочка! Красивая девочка! Все в округе думают, что ты злая Зверюга, а ты — самая ласковая на свете девочка!

Собака, конечно, ничего на это не ответила. К Себастьяну вдруг вернулась серьезность. Он обхватил собачью голову руками, словно бы помогая осознать всю важность момента.

— А я, я тебя нашел! Знаешь, как называют тех, кто находит сокровище? Первооткрыватели! Получается, я тебя открыл! — Себастьян задумался. — Теперь, полагаю, надо выбрать тебе имя. Скажи, моя красавица, ты хочешь, чтобы мы выбрали тебе имя?

В ответ собака лизнула его лицо.

— Белль![10] Я буду звать тебя Белль!

И он поцеловал ее в лоб. От собаки крепко пахло землей и мокрой шерстью. Себастьян прижался к ней и заснул, спокойный и счастливый, под теплыми лучами солнца.


— Сезар, послушай, ты же знаешь, я испытываю к тебе огромное уважение! Ты честный человек. Иногда, правда, чересчур упрямый, но ты никогда не перекладываешь ответственность на других, ты остаешься верен своим принципам. Это очень ценное качество, особенно в нынешние времена…

— Хватит красивых слов! Говори прямо.

Неприятные подозрения старика насчет того, что ему предстоит услышать, похоже, оправдаются с лихвой. Он повернулся к Гийому и Лине спиной, присел и поманил к себе козленка. Малыш тут же отошел от приемной матери и принялся лизать предложенный Сезаром кусок соли.

— Нельзя позволять Себастьяну целыми днями гулять в горах! Сезар, это слишком опасно, особенно если вспомнить, что там бродит та жуткая псина. Да и бошей в регионе очень много. Чем активнее действуют партизаны-маки, тем боши становятся злее. Всех подозревают, всех проверяют…

Старый пастух принялся ощупывать козленку ножки, как если бы Гийома с Анжелиной и не было в овчарне. Он приподнял животному хвостик, провел пальцами по шерстке в поисках паразитов, осмотрел зубы и глазки.

— Как только он перестанет сосать матку, то уйдет к своим. Ничего не поделаешь — зов природы.

— Себастьяну тоже пора «примкнуть к стаду»! Гийом прав. Нужно отправить мальчика в школу. Уверена, его мать этого бы хотела.

Анжелине были хорошо знакомы эти периоды молчания, которые иногда длились не один день, но на сей раз они не оставят Сезару выбора, ему придется их выслушать!

— Себастьяну восемь, а он даже читать еще не умеет! Или ты хочешь, чтобы он так и остался неграмотным? — усилил давление Гийом. Он хотел добиться от Сезара хоть какой-то реакции.

И результат не заставил себя долго ждать. Сезар выпрямился так стремительно, что козленок испугался и пустился наутек. Старик подошел к своим «обвинителям» и, с вызовом вздернув подбородок, смерил их взглядом.

— Я был лучшим в своем классе, мне разрешили сдать экзамены раньше положенного возраста, и в итоге я получил сертификат о начальном образовании, когда мне было всего одиннадцать! Учитель уговорил моих родителей в тот год оставить меня в школе на весь июнь. Я думал, мой отец лопнет от злости, ведь в это время мы обычно уже были на летних пастбищах. И все же он меня оставил. Меня отвезли в главный город департамента сдавать экзамены. Это было первое в моей жизни путешествие. И что? Я оказался самым младшим из экзаменуемых не то что в кантоне,[11] но и в целом департаменте! Я, сын крестьянина из горной деревни! Но это ведь не помешало мне оказаться в 1914-м по колено в грязи и с ружьем в руках, а, доктор?

Он произнес слово «доктор» с явной злостью, как оскорбление. Но Гийом не обиделся. Эта ярость старых вояк не была ему в новинку. Его отец был таким же. Та война слишком многим сломала жизнь — хорошим людям и плохим, образованным и не очень. Целое поколение было принесено в жертву… Сезар, скорее всего, понятия не имел, что такое пацифизм, однако войну он ненавидел каждым фибром души. Если бы старик решил выступить на митинге, его прямота и правдивость воспламенили бы толпу, в этом Гийом не сомневался.

Гийом и Сезар смотрели друг на друга. Анжелина сказала:

— Значит, ты хочешь, чтобы он стал таким, как ты? Старым отшельником, отрешившимся от мира?

Сезар нахмурил брови, но промолчал. Гийом решил смягчить ситуацию. Ему была неприятна мысль, что Сезар может решить, будто они его осуждают. Дело ведь не в нем, а в мальчике. Необходимо заставить старика понять: мальчику нужно получить образование и научиться общаться со сверстниками. Проводить время в горах интересно, познавательно, и все же это не даст Себастьяну тех знаний, которые дает школа. Но как подобрать слова, как его убедить?

— Никто не знает, где он бродит целыми днями. Тебе, например, известно, что он делает в горах?

Гийом понимал: на данном этапе главное — добиться, чтобы мальчик как можно реже бывал в той части гор, где могут так или иначе оказаться люди. Дождавшись, пока Сезар поднимет на него глаза, он сказал серьезным тоном:

— Пойдет ли он в школу или нет, об одном я тебя прошу, Сезар: не отпускай его в одиночку к перевалу Гран-Дефиле. Слишком много там ходит народу. И зеленых мундиров, и серых, если ты понимаешь, о чем я. Может случиться беда.

— И к тропе Глантьер пусть тоже не ходит, пока эту Зверюгу не убили! — добавила Анжелина.

Сезар смотрел то на доктора, то на приемную дочь и молчал. Лоб у него покраснел — верный знак, что он волнуется или сердится.

— Подои ее вечером, — сказал он Анжелине, указывая на овцу. — У меня сегодня другие дела.

Тяжелой поступью старик пошел прочь, оставив их посреди стада.


От реки Белль и Себастьян направились к маленькой заброшенной хижине, расположенной на скалистом отроге горной цепи на расстоянии часа ходьбы от овчарни. Солнце закатилось за гору, и, несмотря на то что погода стояла ясная, в тени уже было довольно-таки прохладно. Себастьян думал о надвигающихся холодах. Еще совсем недавно его радовала мысль о скором снеге. Он любил жарить каштаны и засыпать перед очагом под неторопливую беседу дедушки и Анжелины. Однако теперь у него была Белль. Как они смогут видеться в самые холодные дни или когда начнутся метели? Что, если Сезар перестанет отпускать его в горы одного? Как тогда он будет ее кормить?

Наверняка дедушка уже проснулся и заметил его отсутствие, но это неважно: он успеет вернуться к дойке, и тогда дед не заподозрит ничего плохого. Из этих соображений Себастьян не стал залеживаться на солнышке, хоть его одежда и не успела полностью просохнуть. Занятый своими мыслями, он бодро шагал рядом с собакой, то и дело касаясь рукой ее пушистого бока, словно для того, чтобы убедиться — она и вправду рядом. Белль позволяла себя гладить и не выказывала ни малейших возражений. Она даже выполняла команды мальчика. Себастьяну пришло в голову, что она, наверное, еще помнит команды своего прежнего хозяина. Интересно, у собак память работает так же, как и у людей? Когда он, Себастьян, пытался вспомнить прошлое, перед глазами мелькали какие-то смутные картинки. В его воспоминаниях мир обрел четкость не сразу, это произошло много позже отъезда его матери… Однако он бы не смог точно сказать, в какой именно момент. А Белль? Помнила ли она, как ее били? Может, она и слушается его только по привычке, потому, что когда-то ее так научили?

— Вот посмотришь, Белль, я никогда не стану тебя заставлять делать то, что ты не хочешь! Ну, может, только ради твоего же блага. Но тогда я сначала все тебе объясню, ты ведь мой друг!

Каждый раз, когда мальчик с ней заговаривал, собака внимательно смотрела на него и виляла хвостом, а иногда даже лаяла, словно хотела что-то ему сказать, а он никак не мог ее понять.

Наконец они прошли через маленькую ложбинку, поросшую лиственницами. Отсюда начиналась узкая тропка, извилистая и крутая. Себастьян так хорошо знал эти места, что запросто смог бы пройти по ней даже с завязанными глазами. Они миновали большие камни, лежавшие тут, наверное, с сотворения мира, и оказались на вершине холма с бесплодной почвой. Здесь стояла ветхая хижина, напоминающая серого часового.


Внутреннее убранство в домике было скудным. В прежние времена он служил временным пристанищем для альпинистов и заблудившихся туристов, но с начала войны сюда никто не заглядывал. Никто, кроме Себастьяна. Это было его секретное убежище, его королевство, его сокровищница.

Из овчарни мальчик притащил старое дырявое одеяло, когда-то служившее подстилкой больному ягненку, залатал на нем дыры, сшил концы так, чтобы получилась большая подушка, набил ее сеном и положил возле грубо сложенного очага. Сено он менял дважды в год, чтобы оно оставалось мягким и душистым. Три подушки из ветхих полотенец, набитые косточками, довершали декор и придавали самодельному ложу сходство с настоящим диванчиком. На ящике из-под картошки он разложил свою коллекцию камешков, кусочков блестящего кварца и кремня, несколько окаменелых остатков раковин и наполовину сгоревшую свечку на блюдце.

Желая придать своему обиталищу жилой вид, Себастьян поставил в нишу на стене стеклянную банку с сухой вересковой веткой. Здесь имелся даже «комод» — нагромождение крупных камней, на верхушке которого красовалась жестяная коробка. В ней хранились самые дорогие сокровища мальчика: старый кожаный кошелек в форме мешочка с завязкой из кожаного красного шнура, наверняка когда-то принадлежавший женщине, может, даже его маме; рогатка с истертой каучуковой лентой, которую Себастьян использовал только в особых случаях, потому что боялся порвать; три железных шарика, найденных возле дуба на рыночной площади (сначала он думал спросить у местных ребят, не потерял ли кто из них шарики, но потом решил промолчать и оставить их себе); деревянная самодельная статуэтка в виде горного козла — подарок Сезара в тот день, когда он, Себастьян, в первый раз охранял стадо в одиночку; азбука, по которой Лина в детстве училась читать (в этой книжке под изображениями зверей и разных предметов обихода крупными черными буквами были написаны их названия. А еще там был алфавит — так называются все буквы вместе. Себастьян часто листал эту книжку и мечтал, что когда-нибудь научится читать не хуже остальных деревенских мальчишек); семь оловянных солдатиков, полученных им в подарок на Рождество пару лет назад, хотя Сезар был против такого подарка — он терпеть не мог все, что было связано с войной; толстый карандаш с графитовым стержнем длиной в палец (Себастьян затачивал его с помощью перочинного ножичка и пользовался им очень экономно); марка, которую он отклеил со старого письма и тайком утащил в свою сокровищницу.

Каждую вещицу Себастьян показывал своей новой подруге, объясняя, откуда она у него и почему он ею так дорожит, а потом клал на место в привычном порядке. Да-да, у каждой вещи — свое место, и это был ритуал, нарушать который нельзя.

Белль выслушала рассказ мальчика, не шелохнувшись, но как только Себастьян поставил коробку обратно на «комод», она встала и обнюхала каждый уголок в хижине. Убедившись, что все в порядке, собака села и посмотрела на него, словно бы говоря: «А чем мы займемся теперь?»

— А теперь я покажу тебе самое лучшее! У тебя отличный нюх, моя красавица, но даже ты ничего не заметила!

Себастьян направился в самый темный закуток комнаты, где на полу лежала большая плита из особого камня-плитняка, которым в этих краях часто крыли крыши. Ему пришлось поднапрячься, чтобы сдвинуть ее. Под камнем начинался подземный ход, из которого веяло холодом. Собака моментально насторожилась, понюхала отверстие и вопросительно посмотрела на мальчика.

— Там, внутри, есть секретное место! Идем!

Ход был достаточно просторным, чтобы Себастьян мог легко в нем передвигаться. Когда он скрылся из виду, Белль жалобно заскулила.

— Идем, говорю тебе! Это просто подземный ход, он тебя не съест! — Мальчик пополз вперед, и голос его стал едва слышным. — Этот ход ведет наружу! Идем, я тебе покажу! Если вдруг за тобой погонятся, ты сможешь прийти сюда и спрятаться. Я не стану накрывать камнем то отверстие в доме. Никому в голову не придет, что ты можешь прятаться в хижине, понимаешь?

Собака слушала, но с места не сходила. Из подземного хода показалась голова Себастьяна. Волосы его были присыпаны землей.

— Белль, я ведь не шучу! Идем, говорю тебе! Это очень важно, чтобы ты научилась пробираться по лазу из дома наружу и обратно! Охотников много, и они все тебя ищут. Они хотят тебя застрелить, а я не могу всегда быть с тобой рядом! Мне нужно помогать дедушке. Я и так все время вру ему, чтобы он не узнал, что мы с тобой видимся! Иди за мной!

Себастьян снова нырнул в лаз и решил на этот раз пробраться к выходу, который находился позади дома. Белль должна понять! Ведь поняла же она, когда он показал ей капканы! Да, думать подобно собаке оказалось ой как нелегко! Как же объяснить ей, что нужно быть осмотрительной? Себастьян на четвереньках прополз десяток метров, отделявших вход в подземный лаз от выходного отверстия. Снаружи его прикрывала небольшая терраса. Деревянный настил пола был на полметра приподнят над землей, и под него легко можно было заползти даже взрослому человеку. Эту террасу построил последний обитатель дома, эксцентричный человек, заявлявший, что предпочитает жить вдали от цивилизации и спокойно любоваться горами. Себастьян не знал, потайной ход вырыл он или кто-то другой. Но была у этого высокогорного убежища и еще одна тайна. Старики говорили, будто дом тот проклят, потому что двое альпинистов, переночевав в нем, на следующий день погибли.

Выбравшись на поверхность, Себастьян прислушался. Ни звука… Он уже собирался позвать собаку по имени, когда вдруг застыл с открытым ртом. Прямо перед ним, уперев руки в бока, стоял Сезар.

— Что ты делал у реки, чертенок? Ты же замерзнешь до смерти!

Поскольку мальчик по-прежнему смотрел на него ошарашенно и молчал, Сезар ткнул пальцем в его курточку:

— Твоя одежда, она же мокрая, хоть отжимай!

— Ну, я чуть не упал в реку!

— Чуть не упал?

— Поскользнулся на камне. Там, где брод.

— А почему не пошел через мост?

— Хотел потренироваться прыгать по камням.

— Еще бы! А потом?

— Потом пришел сюда, в хижину, обсохнуть.

— А как ты собирался сушить одежду в хижине? Почему не пошел сразу на пастбище? Ты обещал помочь мне с дойкой, помнишь? Сегодня утром обещал!

— Я знаю, де, но только…

— Только ты мне врешь! Ни по каким камням ты не прыгал, я прав?

— Да! Нет! Ладно, ты прав.

— То-то! В общем, ты идешь со мной!

— Да!

— Что «да!»?

— Раз ты так хочешь.

Эта готовность беспрекословно подчиниться показалась Сезару очень подозрительной. Сомнение омрачило его лицо, как тучи омрачают небо.

— Что ты от меня скрываешь?

— Ничего!

— Раз так, идем и посмотрим!

Старый пастух обошел дом и оказался у двери раньше, чем Себастьян придумал, как его остановить. Что сказать? Что сделать? Закричать, словно его режут? Мальчик вскочил на ноги и побежал к двери, бормоча на ходу, что он все объяснит, что он не сделал ничего дурного… Сезар уже успел войти и стоял теперь посреди комнаты, ожидая объяснений.

В доме оказалось пусто. Ни намека на собаку. Хотя нет, оставался еще едва уловимый запах мокрой шерсти, но он быстро рассеется.

Себастьян осмотрел каждый угол. Наверное, это какое-то колдовство! Белль исчезла, будто провалилась под землю. Он взмолился, чтобы его дед не пошел посмотреть, нет ли кого-нибудь или чего-нибудь в туннеле. Они никогда о нем не говорили, Сезар наведывался сюда очень редко. Это было его, Себастьяна, логово. Никому не нужно здесь бывать, даже Сезару, разве только ему понадобится помощь взрослого. Как сегодня…

— Так что ты мне хотел сказать?

— Я просто очень люблю горы. И когда я совсем один, то могу с ней поговорить.

— С кем, с горой?

— С мамой…

Старик вдруг покраснел до корней волос, и теперь пришла очередь ему лишиться дара речи. Себастьян выпалил эти слова по наитию, но очень быстро понял: на сей раз дед больше не станет задавать никаких вопросов. Мальчик понурил голову. Ему было стыдно за обман, и все же он радовался, что Белль спасена.

— Идем!

Когда они вышли, Сезар прикрыл входную дверь, взял Себастьяна за подбородок и заставил его посмотреть ему в глаза. Интуиция подсказывала старику, что мальчик обвел его вокруг пальца, но у него не было ни малейшего желания продолжать расспросы.

— Послушай меня, Себастьян! С этой минуты ты будешь ходить в овчарню со мной вместе, каждое утро. И никаких валяний в постели! Я найду для тебя работу, и, глядишь, у тебя меньше времени будет оставаться на всякие глупости.

— Де, а после обеда ты отпустишь меня погулять?

В вопросе была такая мольба, что старику вдруг стало нестерпимо стыдно, и он буркнул себе под нос:

— Посмотрим, там посмотрим…

Часть 3

1

Была середина октября. Себастьян так замерз, что приходилось сжимать зубы, чтобы не закричать. Долго в ледяной воде босиком он не продержится! Штаны мальчик закатал до колен, рукава свитера тоже поднял повыше.

Белль медленно шла по берегу, чуть выше по течению. И вдруг она замерла. Тело ее напряглось, как у охотничьей собаки-пойнтера, почуявшей добычу. Осторожно, чтобы не поскользнуться и не удариться о камень, Себастьян подобрался к тому месту, с которого собака не сводила глаз. Под текучим покровом воды, в тени поросшего водорослями камня «стояла» рыбина. Не просчитывая своего движения и не раздумывая ни секунды (все тело занемело от холода, и у него уже просто не было сил сосредоточиться), мальчик сунул руку в воду, схватил форель и вытащил ее из реки.

С воплем радости он выбрался на берег, где уже отчаянно билась великолепная рыбина с холодной и липкой чешуей. Забыв о холоде, Себастьян схватил камень и двумя сильными ударами оглушил ее, как учил Сезар. Дед не уставал повторять: нельзя заставлять мучиться животное, которое ты намереваешься съесть. Форель отправилась в корзинку, где уже лежало две других рыбины, размером поменьше.

Собака снова пошла вдоль потока, наклонив морду к самой воде. Себастьян сел на гальку и стал растирать себе ступни, чтобы скорее согреться.

— Белль, возвращайся! На сегодня нам хватит и этого!

Кровь быстрее побежала по жилам, пробудив боль. Она была такой сильной, что Себастьян застонал. Собака тут же примчалась к нему и принялась своим теплым языком облизывать мальчику руки и ноги. На этот раз он вскрикнул уже от щекотки.

— Мы с тобой — лучшие рыбаки в долине!

Себастьян почти завязал шнурок, когда прогремели два выстрела, многократно усиленные эхом. Белль вихрем метнулась в сторону, из ближайших кустов выпорхнули перепуганные птицы. Стреляли совсем близко, на асфальтовой трассе, находившейся в полукилометре от реки — той самой дороге, которая вела из долины в высокогорные деревушки. То и дело соскальзывая по каменистому склону, Себастьян со всех ног бросился наверх. От страха у него словно бы выросли крылья. Только бы это оказались не охотники! Только бы они не пришли за Белль!


Ханс и Эрих решили отдохнуть немного от служебных обязанностей. Обер-лейтенант поручил им «освоиться на местности», так что ничего не мешало двум воякам сделать на обратном пути в лагерь небольшую остановку. Никому не придет в голову упрекнуть их в том, что они целый день проболтались без дела, ведь они «осматривали горную дорогу, ту, что тянется по гребню»!

В мирное время они оба работали на заводе и не брали в руки оружия, потому что даже не увлекались охотой. Однако стоило этим молодым людям надеть форму вермахта, как их жизнь радикально переменилась. И они быстро вошли во вкус. Куда бы ни пришли немецкие солдаты, их все боялись — сначала паршивые коммунисты и евреи, а теперь и эти заносчивые французишки. Бедняки и богачи, старики и молодежь — все трепетали перед ними. Женщины же взирали на них с интересом, в котором нет-нет да и проглядывало восхищение, и это очень льстило самолюбию.

Все началось с того, что Ханс предложил пари. Оба они были горожанами, и эти пустынные горные районы наводили на них тоску и вызывали внутреннее беспокойство, в чем, однако, они даже себе не хотели признаваться. Браун отправлял их в долину так редко, что эти поездки не утоляли жажду деятельности, да и безотчетная тревога никуда не девалась. Эрих по известным только ему причинам решил: в их паре он главнее, поэтому раздражение Ханса нарастало с каждым днем. Напарник чуть ли не ежеминутно напоминал ему о том неприятном инциденте возле крестьянского дома, обзывал его «Rabe»[12] и насмехался над его боязнью высоты.

Ханс выскочил из кабины грузовика и уже устроился возле кустика, когда внимание его привлекло какое-то движение. Рассчитывая обнаружить партизан, он согнулся вдвое, подобрался к большому камню и затаился за ним. С этого места открывался прекрасный обзор на долину. Никаких врагов поблизости не оказалось, зато на ближайшем склоне, на расстоянии выстрела, паслось стадо оленей. Забыв о неотложной потребности, заставившей его вылезти из машины, Ханс начал махать напарнику, призывая его к себе. Разве можно упустить такую возможность? Вот сейчас они и выяснят, кто из них двоих лучше попадает в движущуюся мишень!

Теперь же он готов был лопнуть от злости. Это все Эрих виноват! Зачем было сразу стрелять? Естественно, олени разбежались во все стороны при первом же выстреле. Счастье еще, что этот придурок промахнулся! Ханс собрался уже наорать на приятеля, как вдруг заметил оленя. Перепуганное животное, не видя опасности, метнулось к ним навстречу — что называется, волку в пасть. Наверное, стремительное бегство сородичей сбило его с толку.

После секундного колебания Ханс ткнул напарника локтем в бок и указал на оленя. Он, конечно, мог бы не делать этого и выстрелить первым, но ему хотелось, чтобы все было по-честному. Ну, или почти так… потому что он сначала прицелился и только потом дал Эриху знать. Разве можно было упустить такой шанс утереть нос этому бахвалу? Заранее усмехаясь в предвкушении победы, он приготовился спустить курок, пока Эрих лихорадочно пытался прицелиться.

— Убегай! Спасайся!

Крики испугали оленя, и тот отпрыгнул в сторону, едва не сорвавшись с кручи. Для Ханса это стало полной неожиданностью. Он выстрелил практически наугад и грязно выругался. Кипя от злости, посмотрел в ту сторону, откуда кричали. На тропинке, чуть выше по склону, тяжело дыша после быстрого бега стоял мальчик. Щеки его раскраснелись, волосы перепутались, и он не только не испугался людей в солдатской форме, но смотрел на них гневно, с вызовом.

— Нельзя стрелять в оленей! Если Сезар увидит, вам не поздоровится!

— Schmutz von Kind![13] Зачем ты кричать?

Вместо того чтобы помочь, Эрих, не обращая внимания на мальчика, снова стал целиться. Для него главное было выиграть пари, не важно, по-честному или нет.

— Man kann ihn noch einklemmen![14]

Но только он приготовился стрелять, как мальчик крикнул снова. Олень стремительно понесся вниз по склону, и через мгновение был уже вне досягаемости. У Ханса немного отлегло от сердца: пари он все-таки не проиграл, но мальчишка повел себя уж слишком нагло, и его надлежало приструнить.

— Прекрати! Nicht zurufen![15]

Однако ребенок не только не присмирел, куда там! Он схватил с земли камень и взвесил его на руке, словно бы желая напугать немцев. К этому времени Эрих понял, что охота закончилась, и тоже заорал на мальчишку:

— Только брось, Rotznösig![16]

Однако мальчонка нисколько не испугался. Он презрительно сплюнул себе под ноги. Стерпеть подобное Ханс не мог. Он вскочил, в три прыжка преодолел разделявшее их расстояние и отвесил мальчишке такую затрещину, что тот покатился по земле. Волна неуемного гнева накрыла солдата. Эта проклятая страна с ее гнетущими горами, ненавистные взгляды упрямых как ослы крестьян, ежеминутный страх наткнуться на засаду партизан-маки — все вмиг всплыло на поверхность. А тут еще этот маленький мерзавец, и он не только помешал ему, Хансу, выиграть пари, но еще имеет дерзость угрожать им, бравым солдатам рейха! Маленький выродок! Сейчас они ему покажут! Задирать немецких солдат! Эту взбучку он запомнит на всю жизнь!

Не успел отзвучать вопль Эриха, как послышалось рычание, от которого кровь стыла в жилах. Словно бы из ниоткуда — с неба или из-под земли! — на Ханса обрушилось рычащее чудовище с раззявленной пастью. Удар мощных лап — и он повалился на землю, выставив вперед руку. Ружье отлетело в сторону и ударилось о камень. Однако Хансу было не до того. Немец рефлекторно закрыл лицо рукой, и этот жест спас ему жизнь, потому что чудовище намеревалось вцепиться ему в горло. Ханс увидел, как зубы вонзаются ему в руку, но ничего не почувствовал — выброс адреналина на время снизил восприимчивость к боли. Он заорал от испуга и попытался сбросить отвратительное животное со своей груди. Теперь пришло время проснуться и боли. Она оказалась жестокой — наверняка повреждены были не только мягкие ткани, но и кость.

Эрих между тем упал на колени и прицелился. Но спустить курок никак не получалось. Он стискивал зубы, чтобы не закричать вместе с Хансом. Огромный пес прижимал его напарника к земле и грозно рычал. Он по-прежнему сжимал зубами окровавленную руку Ханса и мотал головой, ожесточенно дергая ее. Эрих прицелился в бок зверя, однако руки у него так тряслись, что пуля могла угодить куда угодно. Наконец он поднял дуло ружья и выстрелил в воздух. То было спонтанное решение, но псина выпустила добычу и бросилась наутек стремительно, словно за ней гнались черти.

На все ушло не больше минуты, еще минута — на то, чтобы осознать произошедшее. Ханс первым вышел из шокового состояния. Боль в руке нарастала и отдавала в плечо. Он вдруг испугался, что собака могла быть бешеной, а это означало страшную смерть и для него самого. Он попытался вспомнить, капала ли у нее пена изо рта, но мысли путались от волнения и боли. Чтобы не заплакать перед напарником, он выругался:

— Dirne saloperie Hundes![17]

Мальчик выронил камень и смотрел на солдата, лежавшего в паре шагов от него. Эриху пришло в голову, что, когда собака напала, он даже не попытался убежать. Бедный пацан! Испугался, наверное, до полусмерти! Эрих хотел было успокоить ребенка добрым словом, но не успел: мальчуган вскочил на ноги и побежал в ту сторону, куда унеслась страшная псина.


Ставшее бесполезным ружье лежало на столе у мэра. Ударившись о камень, оно просто переломилось пополам. Комбаз наклонился на него посмотреть, нахмурился и удрученно покачал головой. В глубине души он ликовал: так и надо этим бошам! Несколько месяцев назад они запретили местным жителям охотиться, и никто, по крайней мере, насколько ему было известно, не осмелился ослушаться. Мэры городишек и деревень, расположенных ниже, в долинах, где оккупантов было больше, жаловались, что у них порядки еще страшнее: немцы отправляют людей за решетку без суда и следствия, причем за малейшую провинность, будь то нарушение режима, незаконная продажа продуктов или пьяная выходка. Имя нарушителя моментально попадает в «черный список»… В Сен-Мартене с некоторых пор тоже назревало недовольство. Многие злились, потому что запасали дичь на зиму, а ее у них отняли. Старики, которым вообще трудно было что-либо втолковать, вслух начали обвинять своего мэра в сотрудничестве с врагом. Обвинять его, Марселя Комбаза, который из кожи вон лезет, лишь бы сохранить в деревне порядок и покой!

Марсель откашлялся, выигрывая еще пару минут времени. Обер-лейтенант Браун ожидал объяснений. Вид у его «сторожевых псов», стоявших у двери, был самым жалким. Один, тот, что пониже ростом и потолще, и вовсе грязный, окровавленная рука — на перевязи. Марсель, узнав в нем солдата, который в свое время вытащил из дому старую мать мсье Малара, прикрыл рот ладонью, стараясь спрятать усмешку. Потом он покосился на Сезара, про себя молясь, чтобы старик не вздумал буянить. Он уже пожалел, что согласился его выслушать. Если бы не это, когда явились немцы, он мог бы попросту разыграть изумление, и на том бы все закончилось. Браун посмотрел в ту же сторону, и взгляд его остановился на Себастьяне, которого старый пастух загородил собой.

— Мои люди говорят, будто там, на дороге, был мальчик. Это был ты? — строго спросил он.

Вместо ответа Себастьян понурил голову. Рассерженный молчанием мальчика, Браун повернулся к мэру.

— Ружье разбито, мой ефрейтор ранен и, боюсь, поправится нескоро. Каким образом вы намереваетесь урегулировать эту проблему, мсье Комбаз?

— А какой ответ вы от меня ждете? Себастьян рассказал мне, как все было, за минуту до вашего прихода. Если по горам бродят дикие звери и нападают на людей, то это не моя ответственность! Этот пес уже два месяца, а может, и больше, держит в страхе весь регион! И поймать его невозможно! Еще хочу вам напомнить: вы отобрали у нас огнестрельное оружие, так что занимайтесь этим делом сами…

— Ну разумеется! У меня нет других дел — только выслеживать в горах какую-то там собаку!

Комбаз предпочел промолчать. Если немец хочет кого-то наказать, то он тут точно ни при чем. Но обер-лейтенант, похоже, понял — от мэра ему внятного ответа не добиться, и, не пытаясь скрыть раздражение, снова обратился к мальчику:

— Объясни, что ты делал так высоко в горах один? Неужели хочешь, чтобы этот зверь сожрал тебя?

Себастьян пожал плечами и вопросительно посмотрел на своего деда. Этого крепкого на вид старика с мрачным, решительным лицом Браун видел впервые. Что ж, неудивительно, что мальчишка оказался таким несговорчивым, если у него такой дед… Лицо мальчика показалось ему смутно знакомым, однако он так и не вспомнил, где мог его видеть. Наверное, в каком-то деревенском доме во время обыска.

— Я не услышал ответа на свой вопрос!

— Отвечай обер-лейтенанту, Себастьян! — тихо сказал Сезар, и спокойный тон его, принимая во внимание ситуацию, уже сам по себе прозвучал как вызов.

Мальчик вздрогнул. Взгляд его полыхнул гневом, но это впечатление было так мимолетно, что Браун решил: ему, конечно же, почудилось.

— Вот он (Себастьян указал на Ханса) выстрелил! И промахнулся. А потом Зверюга убежала.

Мальчик обращался к старику, как если бы в комнате кроме них двоих никого не было. Подобное непочтение рассердило Брауна еще сильнее. Немец вздохнул. Ему не приходилось сталкиваться с такими упрямцами, как жители Сен-Мартена! Ярость угадывалась за напускным безразличием этих людей, и глядя на их лица, можно было подумать, что они вытесаны из того же камня, что и их дома.

— Я повторю вопрос, потому что ты, наверное, меня не понял. Чем ты занимался там, в горах?

— Рыбу ловил.

— Да неужели? И где твоя удочка? Мои солдаты никакой удочки не видели. Они мне все подробно рассказали. Хочешь, я у них спрошу?

— Мне не нужна удочка.

Обер-лейтенант посмотрел на Сезара, и тот кивнул, едва заметно улыбнувшись. То был предмет его гордости: он сам научил Себастьяна ловить форель голыми руками, и управлялся мальчишка на удивление ловко.

Себастьян нахмурился, поэтому офицер немного смягчил тон.

— Сколько тебе лет?

— Восемь.

— Восемь лет…

Изобразив недоумение на лице, обер-лейтенант посмотрел на Комбаза. Мэр не сводил глаз с разбитого ружья.

— Господин мэр, скажите, в вашей коммуне дети не посещают школу?

— Конечно, посещают! Все, кроме… кроме Себастьяна. Он… как бы это сказать… немножко диковат, правда, Сезар?

Ответа на вопрос не последовало. В повисшей тишине ироничные слова немца прозвучали жестоко:

— Франция! Мать, породившая столько свобод и… столько тупых голов! Если вы разрешаете детям не посещать школу и пускаете дело… как это у вас называется… ах да, на самотек, стоит ли удивляться, что мы выиграли войну за два месяца, а, мсье Комбаз?

Ответ прозвучал из уст старика, и заключенная в его словах ирония была столь же едкой:

— Зато две предыдущие вы проиграли.

— Сезар, бога ради, помолчи!

Марсель даже покраснел от испуга, но его вмешательство запоздало. Услышав такое оскорбление, Ханс побелел от ярости. Всё, с него хватит! Сначала мальчонка дерзит, теперь еще его старик подпрягся! Забыв о раненой руке на перевязи, он бросился было на Сезара, но Браун остановил его отрывистым:

— Jetzt reichts aber, soldat![18]

Комбаз воспользовался моментом, чтобы уладить ситуацию. На сей раз он просил в открытую, уже не боясь, что после этого его назовут подхалимом и вражеским приспешником.

— Прошу, не обращайте на них внимания! Мы найдем эту Зверюгу, мы ее прикончим! Я устрою на нее облаву!

— Знаю я ваши облавы!

Вмешательство мэра, похоже, сделало свое дело. Обер-лейтенант помолчал немного, а потом проговорил ледяным тоном:

— Мне нужно пятьдесят мужчин, ни человеком меньше, или вас ждет наказание. Если у вас столько не наберется, возьмите людей из других деревень.

— Пятьдесят!

— И ни человеком меньше! Все должны быть в сборе завтра утром в восемь. И по немецкому времени, не по французскому!

— Это невозможно! Вы же не знаете горы, нужно поступить по-другому…

— Мсье Комбаз, может, вы и знакомы с местностью лучше меня, но я, в отличие от вас, умею организовывать окружение.

Мэр не стал возражать. Авторитет немца взял верх. Он только спросил робко:

— Но вы же отдадите нам наши карабины? Если мы найдем пса, нам понадобится оружие…

— Решим этот вопрос завтра. В восемь на площади должно быть пятьдесят крепких мужчин в охотничьем обмундировании. Это понятно?

— Будет исполнено.

— Эта тварь искусала моего ефрейтора, и я хочу избавиться от нее раз и навсегда. Это тоже понятно?

— Да.

— Прекрасно. Потому что если вы меня разочаруете, господин мэр…


Кто-то говорил что-то снова и снова, но у Себастьяна никак не получалось сосредоточиться. У него в ушах звучали страшные слова — «облава» и «пятьдесят человек».

Он так сильно сжал кулаки, что ногти вонзились в кожу. Пятьдесят! Себастьян понятия не имел, насколько это много, потому что так и не научился считать, зато он видел, как вытянулось лицо Марселя.

Когда он был совсем маленьким, в деревне решили организовать облаву на волков. Себастьян с Линой стояли на пастбище и смотрели, как охотники выстроились в линию и пошли с горки в долину. Этот строй чем-то напоминал извивавшуюся змею. Себастьян тогда застыл и смотрел, разинув от восхищения рот. Болван! Даже тени мысли у него не возникло о том, как страшно было в тот миг волкам и насколько несправедливой была вся эта затея! А теперь пятьдесят охотников на одну собаку? Как Белль сможет от них спастись?

Он сглотнул и удивился, потому что у слюны был соленый вкус. Старый пастух посмотрел на него с тревогой, и Себастьян попытался улыбнуться, чтобы усыпить его бдительность. Дедушка даже не стал его ругать за эту выходку с бошами. Стоило ему начать рассказ, Сезар побледнел словно полотно — совсем как в тот раз, когда уже шла война и Анжелина вернулась домой из поездки на день позже: полицейские проводили какую-то операцию и попутно задержали рейсовый автобус. Сезар выслушал рассказ внука молча, потом взял за руку и, не обращая внимания на протесты, отвел в деревню, прямиком в мэрию. В кабинете «господина мэра», как он величал Марселя, когда хотел его задобрить, дедушка приказал повторить историю от начала до конца: как он гулял, как немцы начали стрелять, как они рассердились, когда он помешал им убить оленя, и как Зверюга напала на них. Себастьян едва успел закончить, и явились боши — те самые солдаты с офицером, который глаз не сводил с Анжелины. Мальчик сразу его узнал. И вот теперь все они сговорились убить его подругу — боши, его дедушка, мэр и еще пятьдесят охотников!

Шероховатые пальцы деда обхватили его запястье. Они вышли из кабинета, оставив остальных возле карты региона.

На прохладном воздухе Себастьян почувствовал себя лучше, в голове прояснилось. Вот только он готов был руку дать на отсечение, что дедушка начнет его расспрашивать! Нужно было найти способ защитить Белль! И мальчик поспешил задать вопрос равнодушным тоном, словно для него это не имело никакого значения:

— Де, а где вы будете устраивать завтра эту облаву?

Но Сезар не ответил. Он взял внука за руку и повел к церкви. Когда они подошли к паперти, старик поставил мальчика на ступеньку и присел, чтобы их лица оказались на одном уровне. Под его проницательным взглядом Себастьяну пришлось собрать всю свою решимость, чтобы не закрыть глаза. Ему вдруг стало ужасно стыдно из-за того, что приходится так часто врать, но он подумал о Белль и заставил себя улыбнуться. Во рту у него было сухо, как в пустыне.

— Почему тебя это интересует?

— Просто так. Просто хочу знать.

— Зверюга никогда бы не напала на бошей без причины. Ты что-нибудь видел?

— Нет.

— Ты общался с этой собакой?

— Нет, что ты!

— Есть такая поговорка: собака битая — это собака пропащая. Я знал одного парня, решившего спасти сенбернара, хозяин которого недавно умер. В хозяйской семье с ней обращались отвратительно, но собака была крепкая, в расцвете сил, и тот парень подумал, что, если набраться терпения, ее можно обучить всему заново. Он взял сенбернара к себе, вылечил, хорошо кормил, и со временем собака стала его к себе подпускать. Парень решил, будто теперь ее можно не бояться, поэтому начал каждый день водить к стаду и обучать. Пес быстро понял, что от него требовалось, и стал охранять овец, приводить обратно отставших и никогда ни одну не укусил. Вот только летом его новый хозяин заболел, да так, что три дня провалялся в бреду в своем домике на высокогорном пастбище. Когда же он встал на ноги, оказалось, уже поздно: сенбернар решил, будто его покинули или, может, разозлился, или не знаю, что еще на него нашло. Но только он убил дюжину овец. Так что, Себастьян, одичавшую собаку невозможно приручить заново. Это может кончиться не просто плохо, а очень плохо. Поверь, эта собака, Зверюга, очень хитрая!

— Я знаю.

— Ну и хорошо!

Старик встал, отряхнул штаны на коленях и пошел по дороге, которая вела из деревни в горы. Себастьян последовал за ним. Он молчал, хотя на языке крутились десятки вопросов. Проходя мимо последних домов, Сезар заговорил первым:

— Мы пойдем в сторону Глантьер — туда, куда тебе запрещено ходить, и прочешем ближайшие склоны. Думаю, псина бродит именно там. Может, даже нашла в тех местах себе берлогу. Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что в это время никуда не пойдешь. Можешь остаться дома, в деревне, или же отправляйся к горе Мейе, там ты будешь в безопасности. Я хочу быть уверен, что ты далеко от тропы Глантьер, ты меня понял?

— Обещаю, де! Я буду возле Мейе и оттуда ни шагу! — Себастьян испытал такое огромное чувство облегчения, что едва не прыгнул деду на шею. Чтобы рассмешить старика, он плюнул на землю и поднял кулак, как это обычно делал сам Сезар. — Слово Сезара!

Но старый пастух не ответил на шутку. Он думал об этом офицере-немце и спрашивал себя, когда тот перейдет к более активным действиям. Как бы то ни было, Сезар обязан защитить своих близких! Внезапно усталость навалилась на плечи, и старику пришлось опереться на плечо мальчика, чтобы перевести дух. Себастьян, даже не подозревавший об опасности, лучезарно ему улыбнулся.

2

Была только половина восьмого, но все мужчины деревни и несколько пастухов из окрестных поселков уже собрались на рыночной площади. Конфискованное оружие доставили в Сен-Мартен по эстафете, и теперь оно кучами лежало на полу в мэрии, которая сразу превратилась в некое подобие оружейного склада. Комбаз никого не взял в помощники, даже своего заместителя и бухгалтера Фабиана. Каждый, кто изъявил желание поучаствовать в облаве, получал свое оружие назад, но только при условии, что подпишет особый документ. Обер-лейтенант Браун пообещал: в случае успеха подумает, не оставить ли все эти ружья и карабины их владельцам, однако если охотники сегодня вернутся ни с чем, оружие отправят назад на склад бошей. Это было лучше, чем ничего, и Марсель Комбаз гордился тем, что так ловко провернул дело.

Он в третий раз пересчитал охотников в гетрах. Большинство прихватило с собой охотничьи рожки, у многих имелись ягдташи, из которых торчали горлышки бутылок — значит, будет, чем подкрепиться, если охота затянется. Полчаса назад, видя, что пятидесяти человек не набралось, мэр попросил женщин проявить инициативу. Сюзанна Дорше и две юные девушки — ее племянница Люсиль с подружкой Колетт — присоединились к группе. Гийом оказался единственным мужчиной подходящего возраста, который остался в стороне. Но поскольку он был доктором (слабая отговорка!), его пришлось оставить в покое. Да и вообще, о докторе ходило столько разных слухов, что Марсель старался по возможности с ним не связываться. Он чувствовал: доктор Фабр — не тот человек, которого легко запугать или к чему-то принудить.

Волнение витало в воздухе. Туман уже начал рассеиваться, и погода обещала быть отличной. Было прохладно, однако никто не жаловался. Все понимали: чем скорее с этим будет покончено, тем лучше. Пока охотники весело переговаривались, старики и те, кто не смог поучаствовать в облаве из-за недомогания, собрались возле церкви поглазеть на происходящее. Кюре благословил собравшихся, хотя и не совсем понимал цель этой организованной в угоду немцам охоты.

Те, у кого были трудности с провизией, рассчитывали при случае подстрелить дичь, некоторые уже представляли, как обманут бошей, подсунув вместо своего карабина какое-нибудь старое, ни на что не годное ружьишко. Немцы в облаве участия не принимали, в деревне их не было, поэтому многие радовались пусть временной, но свободе.

Анжелина подошла к Гийому и, кивнув, поздоровалась. Она знала: местные кумушки следят за каждым ее жестом, особенно после того дня, когда они с доктором вместе вернулись с пастбища. Одного взгляда в сторону «представителей власти», стоявших на пороге мэрии, оказалось достаточно для смутного разочарования: тот, кто организовал эту облаву, не приехал. Анжелина попыталась убедить себя, что ничего личного в этом нет, ей просто интересно побольше узнать о враге и его повадках. Здесь, в толпе, у нее был бы шанс посмотреть на обер-лейтенанта со стороны, не испытывая замешательства и необходимости следить за каждым своим словом, каждым жестом и даже выражением лица. Девушка попыталась отогнать воспоминание о том, как он на нее смотрит и сколько тепла временами бывает во взгляде его голубых глаз… Она поежилась, обхватила себя за плечи и рассеянно спросила вполголоса:

— Ты не идешь с остальными?

— У меня есть дела поважнее. И вообще, это не мое. Ненавижу облавы. Удивляюсь, что Сезар решил идти.

— У него со Зверюгой свои счеты.

— А у меня с ней никаких счетов нет. И мне было бы неприятно думать, что я исполняю приказ боша.

— Гийом, говори тише!

— Они слишком заняты, чтобы обращать на нас внимание! Кстати, а Себастьян останется в булочной, с тобой?

— Он пообещал, что будет сидеть тихо.

— Вот как?

Гийом не успел закончить свою мысль. Мэр, приложив ладони к губам словно рупор, призвал охотников к порядку. По толпе волной прокатился ропот, и стало тихо. Марсель, раздуваясь от сознания собственной важности, посмотрел на свои часы с компасом. Без четверти восемь… Обер-лейтенант сказал «в восемь, и по немецкому времени». Он не приехал проверить, но Марселю хотелось доказать, что французы тоже умеют быть пунктуальными. И потом, кто знает, может, у фрицев в деревне есть свои информаторы?

Без пяти восемь в толпе началось движение. Марсель вдруг почувствовал себя генералом, которому предстоит вести армию на приступ. В прошлой войне он участвовал, но в качестве конторского служащего, на что была уважительная причина — плоскостопие.

— Друзья мои и сограждане! Прежде чем мы отправимся, я хочу напомнить: дикую собаку видели трижды, и все три раза — недалеко от тропы Глантьер. Скорее всего, у нее там логово, и если мы начнем подниматься с долины по склону, то в конце концов спугнем ее. Теперь обращаюсь к тем, кто привел с собой собак! Пес должен лаять, только когда видит добычу. Если у вас такой, берите его с собой, если же нет — лучше оставьте пустобреха дома. Зверюга, услышав лай раньше положенного, уйдет через горы, и тогда вся затея провалится. Главными я назначаю Пауло, Фабиана, Гаспара, Жана и себя. Фабиан сразу поведет своих людей к перешейку, чтобы перекрыть все отходные пути. Жан и его люди пойдут снизу. Центровую группу я поведу сам.

Старики в толпе согласно закивали. Что тут скажешь? Комбаз, когда надо, умеет навести порядок. Неплохой план для охотника-любителя, хотя, надо полагать, он полночи не спал, чтобы его придумать…

— Сразу предупреждаю хитрецов, которые под шумок хотят поохотиться. Стрелять только в Зверюгу! Кого бы мы ни подняли, пусть даже дикого кабана, приказ — не трогать! И в такие времена, как эти, я бы не стал его нарушать…

Мясник, которого не назначили командиром, протестовал громче всех, подозревая, что мэр поступил так в отместку ему. Пятнадцать лет назад он выдвигал свою кандидатуру в мэры, проиграл Комбазу и с тех пор сожалел о своей дерзости. Марсель Комбаз — человек злопамятный…

— В наше время, Этьен, если нарушишь мой приказ, просто не успеешь порадоваться кабанчику! Ты думаешь, Зверюга будет стоять и ждать, когда мы начнем стрелять налево и направо?

— Ну…

— Я буду строго следить за порядком. Это всем понятно? Мы идем за шкурой дикого пса, убивающего наших овец, и только! Все согласны?

Охотники громко выразили свое согласие, и Комбаз продолжал:

— Идем цепочкой и часто дудим в рожки, чтобы знать, кто где находится, особенно это касается тех, кто на флангах. Чем выше мы будем подниматься, тем больше окажется риск, что где-то в цепочке появится дыра. Ты, Андре, со своей ногой, будешь в правом крыле с Жаном. Там должно быть полегче. И не забывайте обшаривать кусты. Зверюга может прятаться и за камнями, так что заглядывайте и туда. Она очень хитрая! Если что, Жан тебе поможет.

Андре согласно закивал.

— Чтоб я да упустил Зверюгу? Ни за что!

— Ты, Фабиан, бери себе левое крыло, и идите до самого гребня. Я пойду по центру с Пауло и Гаспаром. Мы разделимся на три группы. Моя будет центровой, один пойдет от меня по левую руку, другой — по правую. Каждому командиру отдаю в подчинение девять человек, включая, разумеется, и наших милых дам!

И он засмеялся, радуясь своей галантной шутке. Охотники начали строиться. Теперь, когда план действий стал известен, они торопились приступить к делу. Пока все стояли на площади, поднялся холодный ветер, и многие начали замерзать. Женщины присоединились к группе Жана и Андре. Только Сезар не сдвинулся с места. Мэр, подумав немного, обратился к нему:

— Мы не назначили стрелков! Как тебе такое задание, Сезар?

— Я пойду к Мейе!

— К Мейе? Это еще зачем? Терять время возле Мейе, когда остальные будут прочесывать долину и тропу Глантьер?

— Нужно подниматься не к тропе, а к горе Мейе.

В толпе зашумели, многие начали громко протестовать. Среди охотников было немало тех, кто хотел подольститься к Комбазу, а заодно и насолить Сезару и хоть немного сбить с него спесь. Остальные начали кричать, что лучше последовать совету пастуха или хотя бы его выслушать. Андре завопил: эта тварь искусала его на тропе Глантьер, значит, там ее и надо искать. Мэр задумался. Он уже злился на себя, ведь не спросил мнения старика загодя, тогда бы с его планом никто не спорил, но еще сильнее мэр сердился на Сезара за то, что тот осмелился ему возражать перед всей деревней. Драгоценное время утекало. Но если уж Сезар говорит «Мейе», значит, у него есть на то серьезные причины.

— Ты уверен? Это довольно далеко от тропы Глантьер…

Видя, что мэр колеблется, Андре подскочил к нему и шепнул на ухо очень тихо, но Сезар с его тонким слухом все равно услышал:

— И ты поверишь этому пьянчуге? Марсель, он зовет нас на Мейе только потому, что это место ближе к его пастбищу, и если мы вспугнем волков, ему же зимой будет спокойнее!

Комбаз резким движением оттолкнул советчика.

— Прекрати нести вздор, Андре! Если Сезар говорит, что псина там, значит, он это точно знает. Теперь понятно, почему ее никто не может поймать. Я положусь на его опыт, потому что политик из меня лучше, чем охотник! Друзья, мы идем к Мейе, и если не найдем зверюги там, то пойдем к тропе Глантьер! А теперь хватит болтать, в путь!

Толпа ответила возбужденными возгласами, в которых утонули протесты Андре. Наконец-то они выступают!


Цепочка загонщиков растянулась почти на два километра. Грубо разбуженные горы, казалось, стонали и дрожали от их ритмичного шага и ударов. Звери разбегались во все стороны: олени, косули, зайцы и не успевшие спрятаться под землей мелкие грызуны, самка дикого кабана с детенышами, стремительные как молния лисы… Проходя по лесу, охотники потревожили не одну стаю тетеревов и куропаток. Поначалу многим приходилось усилием воли подавлять желание вскинуть ружье и подстрелить запретную дичь. Но очень скоро они приспособились к монотонному ритму движения, и в голове осталась одна мысль: отыскать и уничтожить злобную псину. О ней в регионе уже ходили слухи один страшнее другого. Поговаривали о двух десятках пропавших овец, а кое-кто опасался, что с приходом зимы псина может напасть на какого-нибудь старика, женщину или ребенка. Куда-то же подевался тот мальчик из семьи Фао, который несколько лет назад ушел в горы, ведь с тех пор его никто не видел! И охотники без устали стучали своими палками по камням, деревьям и земле…

Они проходили по лугам и редколесью, через буковые и лиственничные рощи, спускались по мокрым от росы склонам. Вскоре остался позади первый перевал, и они увидели речку. Отсюда начиналась долина Мейе. Гигантские отроги горного хребта, кружевные вершины которого были украшены сверкающим снегом, в ярком утреннем свете казались почти достижимыми. Комбаз объявил остановку, чтобы проверить, все ли на местах. Охотники решили подниматься по западному склону, в конце которого был ледник. Лес закончился, уступив место чахлой растительности. Они прошли по краю пропасти, на дне которой мчался горный поток, пересекли несколько каменистых холмов и замедлили шаг, чтобы избежать мелких травм. Идти становилось все труднее, но никто не жаловался. Заслышав стук, сурки и другие грызуны попрятались в норы, орлы поднялись выше в горы. Обрывистые склоны выглядели голыми, горные козы тоже поспешили скрыться. Даже ветер умолк, напуганный неумолимым наступлением людей.

То было похоже на поступь великана — размеренную, непреклонную. Возле каждой россыпи валунов линия нарушалась: нужно было проверить все расселины и все ямки, что могли бы послужить собаке укрытием. Шедшим впереди пришлось остановиться и подождать. Никто не жаловался, радуясь короткому отдыху. Некоторые хитрецы умудрились даже подбодрить себя глотком водки. Участие в общем деле наполняло сердца ликованием, и люди не переживали такого с начала войны. Они чувствовали себя непобедимыми.

Наконец после трехчасового перехода глазам охотников открылась долина Мейе. Если Зверюга там, ей не уйти живой!

Сезар шел одним из первых. Когда его усталые товарищи присели отдохнуть, он только ускорил шаг. Жестом дал понять, что намеревается занять позицию на самом верху. Совершенно измученный Комбаз скомандовал сделать привал. Если старик решил загонять себя до смерти, это его дело. А им всем надо перекусить. Иначе к концу дня они просто попадают с ног!


Старик чувствовал, как по мере приближения к цели нарастает тревога. Странное дело, ему ни разу не захотелось достать фляжку, даже когда он оказался в одиночестве. У подножия тропинки, которая вела к ущелью, Сезар остановился. Ему вдруг стало так стыдно, что он едва не повернул обратно. Малыш никогда ему этого не простит! И все же мысль, что мальчику может грозить опасность, заставила его двинуться дальше. Это его вина. Нельзя было пускать все на самотек! Мальчик очень жадно впитывал знания о горах, обладал поразительной интуицией относительно всего живого, поэтому он, Сезар, забыл — внука нужно не только поощрять, но в чем-то и ограничивать. Теперь пришло время все исправить, хотя у него не лежало к этому сердце.

Происходящее заставило старика вспомнить тот далекий день, когда он впервые столкнулся с предательством. Это случилось до войны, он еще не побывал в грязи траншей, еще не испытал последствий ярости и глупости генералов. Он был еще очень юн, но любовь пришла и превратила его в мужчину. Господи, как он любил эту девушку! Сегодня уже не смог бы сказать, белокурые у нее были волосы или каштановые, высокая она была или миниатюрная, однако он прекрасно помнил вкус их поцелуев, то, как дрожали их губы, сладкий аромат ее дыхания. Тем летом дни слились в один-единственный волшебный полдень, наполненный вкусом ее губ, светом глаз, неотрывно смотревших на него, и ее серебристым смехом. Сезар очень изменился, он потерял голову от любви. А потом был один вечер, когда он увидел, как она проделывает то же самое с другим. Ему стало так больно, что он думал, будто умрет тут же, на месте. Он остался в живых, но рана в душе так и не затянулась. В тот страшный вечер он понял: самые пылкие чувства не могут изменить мир, но они очень просто разбивают вам сердце.


Прежде чем вся долина зазвенела словно барабан, они поняли: облава близко. Сначала едва слышный рокот поднялся будто бы из недр горы, потом послышались глухие удары. Белль посмотрела в сторону альпийских пастбищ и заскулила.

Они видели, как звери, стремительные, словно тени, уносились прочь, едва заслышав порожденное землей эхо. Дикие козы бежали вверх, в горы, за ними следовали зайцы. Мимо пронеслась оленуха и целое семейство диких свиней, которые метались из стороны в сторону, оказавшись в непривычной обстановке, — обычно они не поднимались в горы так высоко. Вскоре стук стал ритмичным как биение сердца, и Себастьяну пришлось признать очевидное. Хотя все его существо отвергало эту страшную правду.

Он заглянул в глаза Белль, про себя молясь, чтобы собака своим спокойствием развеяла его страхи. Но Белль волновалась, то и дело поглядывая вниз, на долину. Когда шум внезапно стих, мальчик понял: это их последний шанс убежать от охотников. Обняв собаку за шею, он заставил ее посмотреть на себя:

— Я не понимаю. Их тут быть не должно. Они собирались идти на тропу Глантьер, клянусь тебе! Белль, теперь нам нельзя останавливаться! Ни за что! Мы пройдем через расселину и спустимся в соседнюю долину, а оттуда — в тот домик, в мое логово, помнишь, я тебе показывал? Если пройдем ущелье, считай, мы спасены! Идем!

Собака встала, и они вместе побежали, выбирая тропинки, вившиеся меж камней: идти, конечно, было труднее, зато их нельзя было заметить со стороны охотников. Если поторопиться, до расселины можно добежать за полчаса… Себастьян быстро выбился из сил. Ноги болели, временами кружилась голова — взбираться по пресеченной местности было очень трудно. А может, все дело в высоте и в разреженном воздухе? Когда они окажутся в безопасности, он поест хлеба, и головокружение уйдет. Жаль, но сегодня он не сможет накормить Белль рыбой. Он отдаст ей свой сыр. Хорошо еще, что он догадался взять завтрак с собой! Рыба, это, конечно, здорово, однако нужно было придумать что-то другое, чтобы Белль смогла пережить эту зиму.

Слова Сезара до сих пор звучали у него в ушах. «Отправляйся к горе Мейе, там ты будешь в безопасности». Так откуда этот шум, эти крики? Себастьян отказывался об этом думать. Как не хотелось ему думать и о том, что привело сюда всех этих людей и почему они не отправились в сторону тропы Глантьер. Наверное, случилось что-то, чего дедушка предвидеть не мог.


Сезар стоял у подножия кучи камней, копившихся здесь веками, неподалеку от расселины в горе. Через нее проходила тропинка. Извиваясь, она сначала поднималась на пригорок, а оттуда словно стекала вниз, в соседнюю долину. Старик прислонился спиной к камню — может, чтобы отдышаться, а может, потому что так его труднее было заметить. Лицо его было настолько лишено всякого выражения, что мальчик не сразу его узнал. На мгновение Себастьяну почудилось, будто это каменный страж охраняет горную дорогу. Он просто думал про деда, вот он ему и почудился. Но что это? Каменный страж поднимает ружье и прицеливается… в Себастьяна! Дедушка никогда бы такого не сделал, никогда! Дуло ружья вдруг отклонилось вправо, туда, где была Белль. Собака напряглась и приготовилась к прыжку. Мгновение, и грянет выстрел! Себастьяну хотелось закричать, но в груди вдруг заболело так сильно, что он смог только просипеть что-то неразборчивое. У него не было ни дыхания, ни сердца — одна только боль, которая разрывала ему грудь.

— Это ради твоего блага, Себастьян!

У стража был его, дедушкин, голос. И прозвучал он ласково, просительно, но только все это была неправда. Разве просят, наставив на тебя ружье? Разве тот, кто хочет тебе добра, станет смотреть на тебя через щель прицела?

Себастьян сам не понял, как у него получилось крикнуть:

— Нет! Не стреляй! Это мой друг!

Отчаяние придало ему сил, и он схватил первое, что попалось под руку, — палку. Повернувшись к собаке, он махнул своим импровизированным оружием и крикнул:

— Убегай, Белль! Убегай! Быстрее!

Собака, похоже, забыла про ружье и бросилась назад по тропинке. В несколько прыжков она исчезла меж камней, словно растворилась в воздухе. Дуло ружья проследило ее траекторию, но выстрела не последовало.

Мальчик между тем все кричал и кричал. Сезар стоял и смотрел, как псина убегает, но так и не нашел в себе силы спустить курок. Ей теперь все равно не спастись… Там, внизу, Зверюгу ждали другие охотники. Да он и не смог бы застрелить ее на глазах у внука. Он почувствовал толчок, и пришлось прислониться к камню, чтобы не упасть. Себастьян набросился на него с кулаками. Мальчик колотил деда из последних сил, однако с такой яростью, что старик невольно вздрогнул. Не удары, а отчаянный плач внука потрясли старика. Он попытался найти слова утешения, но не смог. Сезар понимал, что ничего уже не поделаешь, остается только продолжать начатое.

Он схватил Себастьяна за руку и потащил за собой, не обращая внимания на крик.

— Зачем ты соврал? Зачем устроил мне ловушку? Это мой друг, и она не злая! Ты просто мне завидуешь, что это я ее нашел, я ее приручил! И поэтому хочешь, чтобы ее убили! А она, она не злая, это ты злой! Это все из-за тебя! Из-за того, что ты соврал! Ты лжец! Ты мне соврал!

Сезар молчал. Вскоре Себастьян понял, что от криков нет никакого толку, и умолк. За много минут он не уронил ни слезинки, не обмолвился ни словом. И вдруг мальчик понял, что они идут по дороге, по которой он сам намеревался увести Белль от охотников. Старый пастух шел теперь впереди с лицом, застывшим как камень. Он еще не понял, сколько горя принес Себастьяну своим поступком…


Предательство деда стало для Себастьяна таким ударом, что мальчик утратил чувство пространства и времени. Поэтому, когда они пришли к овчарне, он подумал: это ему чудится. Наверное, они прошли короткой дорогой, потому что весь путь занял не больше часа. При мысли, что теперь он так далеко от Белль, Себастьян прикусил губу, чтобы не заплакать в голос. Ноги ужасно болели, однако теперь ему было все равно. Если поспешить, возможно, он еще успеет ее спасти! Сезар должен его выслушать!

Они вошли в овчарню. Внутри оказалось холодно как в могиле. Огонь в очаге давно погас, зола успела остыть. Мальчик подождал, пока Сезар напьется. Когда дед подал ему стакан с водой, Себастьян взмолился:

— Пожалуйста, де, я хочу вернуться…

— Нет, это исключено. Я возвращаюсь один.

— Ты не понимаешь! Она не злая, и она мне доверяет!

Старик не подал виду, но эти последние слова заставили его устыдиться больше, чем все остальное. Себастьян просил его во имя чувства, которое он не сумел оправдать. Доверие! Но вместо того, чтобы извиниться, Сезар сухо сказал:

— Этот зверь никогда не будет ничьим другом. Его нужно убить.

— Нет! Ты не можешь ее убить! Это невозможно! Мы с ней решили быть друзьями! Пожалуйста, де!

Ничего на это не сказав, старый пастух вышел на улицу и закрыл за собой дверь. Себастьян остался стоять, глядя на дверь широко раскрытыми от изумления глазами. Когда же послышался стук щеколды, его охватила паника. Сезар решил его запереть! Нет, он не может так поступить! Лучше пусть его выпорют или на всю жизнь лишат сладкого, пусть прикажут месить тесто или даже запишут в школу, где все будут его презирать и смеяться над ним! Все что угодно, только не сидеть взаперти, когда загонщики и охотники окружают Белль, которую он должен, должен спасти!

Себастьян разрыдался перед запертой дверью, но ничего не произошло. И тогда гнев взял верх и он прокричал несколько слов так громко, чтобы Сезар услышал, а потом сел на земляной пол, дрожа от холода и утомления. Но просидел недолго. Волнение заставило его вскочить на ноги. Вот Белль сейчас точно не плачет! Она в смертельной опасности! Он и сам может отложить слезы на потом. Когда все закончится! Пока остается хоть немного надежды, он будет сражаться!

И мальчик принялся лихорадочно обыскивать овчарню в поисках предмета, с помощью которого можно будет сдвинуть щеколду. С внутренней стороны двери имелся другой замок, понадежней, и Сезар пользовался им, когда хотел, чтобы его оставили в покое, или когда гнал самогон. Но Себастьян никогда не ябедничал на него Лине! Снаружи дверь на ключ ни разу не запиралась. Пастухи сходились во мнении — в горах запирать дверь дома все равно, что плыть на корабле мимо утопающих. Заблудившийся путник в любом доме находил приют и еду, это был святой закон гостеприимства. Кто бы говорил… Все они, взрослые, обманщики!

В ящиках нашлось несколько ножей, но лезвия у них были слишком короткими или слишком толстыми, чтобы пролезть в щель между досками двери. Тогда мальчик побежал в дальнюю комнату, куда Сезар запрещал ему заходить. Себастьян знал, что там он прячет самогонный аппарат. Ему вдруг захотелось все здесь разгромить, но он не стал этого делать. Затаив дыхание, Себастьян принялся рыться между бутылками (от едкого запаха полынной водки его начинало тошнить), но не нашел ничего, кроме куска проволоки, намотанной на ножку резервуара. Он быстро ее отмотал и вернулся к двери. Проволока легко проникла в тонкую щель. Себастьян вынул ее, сделал на конце некое подобие крючка. Теперь оставалось только сдвинуть щеколду и вернуть проволоку на место.

Мальчик трудился долго и упорно, позабыв о холоде и усталости. Раз десять, не меньше, ему казалось, будто еще движение — и все получится, но щеколда срывалась снова и снова, и надежда понемногу таяла. Себастьян попытался придумать другое решение, однако ничего не приходило в голову. В отчаянии он решил вынуть проволоку из щели и дернул так сильно, что сбил щеколду. Дверь распахнулась.

Свобода!

Стараясь справиться с душившими его рыданиями, Себастьян бросился к тропе, тянувшейся по гребням гор. Теперь, когда он вырвался из плена, на него снова накатила паника. Где Белль? Как отыскать ее раньше, чем это сделают охотники? Он позвал ее по имени, но голос прозвучал совсем слабо, как шепот. Себастьян снова заплакал. За пеленой слез горы вдруг закачались, огромные и пустынные…


Перекусив и вздремнув часок, охотники собрались обсудить, надо ли посылать еще кого-то наверх, на подмогу Сезару. Теперь они уже были над лесом, и потребность в большом количестве людей отпала сама собой. До сих пор Зверюги никто не видел, и шансов, что это случится, оставалось все меньше. Господин мэр уже начал сердиться. Идею отправиться в долину Мейе выдвинул не он, а старый Сезар, однако отвечать-то в случае провала ему, Марселю Комбазу! Речь шла о его репутации, не говоря уже о том, что придется объясняться с бошами! Мужчины устали от долгой ходьбы, с дамами вышло еще хуже: две девицы попросились домой, потому что, видите ли, пришло время кормить скотину. Только Сюзанна Дорше решила остаться, и то из чистого упрямства: ей хотелось вернуть ружье, которое фрицы отобрали у ее отца.

Собрав последние силы, охотники снова разделились на группы. Первая направилась к небольшому сосновому леску, еще две — к ущелью, четвертая пошла вдоль реки, а члены пятой стали подниматься вверх по склону. К разочарованию прибавилась усталость, и большинство охотников начали про себя ругать Сезара. Старик слишком много о себе возомнил! И эта его неприятная привычка к месту и не к месту говорить правду в глаза при том, что сам он потихоньку спивается и становится совсем нелюдимым! Мэр тоже хорош! Тряпка, ему любой может навешать лапши на уши! Не смог поставить спятившего старика на место! Чересчур часто Марсель якшается с людьми из долины, совсем чутье потерял!

Когда солнце начало клониться к закату, раздражение достигло наивысшей точки. Вот уже два часа они прочесывают это место, и ничего! Если это не прекратить, они вернутся домой ни с чем и глубокой ночью. Сколько дичи в буквальном смысле слова выпущено из рук, а теперь еще и придется сдать обратно немцам все оружие! И все из-за этого набитого дурака Комбаза!

Высоко на склоне появился силуэт Сезара, озаренный лучами заходящего солнца. Жан указал на него остальным, и на короткое мгновение надежда вернулась. Старый пастух размеренным шагом спускался к той группе, что медленно продвигалась через небольшую долину, напоминавшую зарубку на склоне огромной горы. Комбаз приказал всем остановиться. К нему, спотыкаясь, спешил мясник Этьен. Ярость копилась в нем с самого утра и теперь нашла выход:

— Почему он ушел со своего места? Уже два часа мы тут ждем! Я думал, он будет стоять там, наверху, а он спускается руки в брюки! Можно подумать, мы сюда погулять пришли, горами полюбоваться! Помянешь мое слово, он уже успел побывать в овчарне и набраться!

— Не говори глупости, Этьен! Пьяный не стал бы спускаться по склону так быстро.

— А, так ты теперь его защищаешь?

— Пьяница он или нет, но Сезар — лучший охотник в наших краях, и вы все это знаете! Если он ходил наверх, значит, у него была на то причина. А теперь возвращайся на свое место!

Однако вместо того, чтобы объяснить, куда он уходил и зачем, Сезар ткнул пальцем в зону, которая не была покрыта, а потом снова поднялся чуть выше, чтобы оказаться посередине между гребнем горы и линией загонщиков. Комбаз сплюнул от злости и дал охотникам сигнал продолжать. Мужчины пошли дальше.

Фабиан приблизился к зарослям кустарника, когда вдруг услышал подозрительный шорох. Что-то белое молнией мелькнуло у него перед глазами, и он успел только вскинуть ружье и пальнуть наугад. Та белая молния — это точно была собака, огромная, но совсем не черная. А, какая разница! Он выстрелил трижды и как будто бы услышал визг боли. Попал! Фабиан закричал, обозначая свое местоположение, хотя остальные охотники и так слышали, откуда стреляли. В эту минуту, пока еще не развеялся запах пороха и теплый ствол ружья приятно согревал пальцы, он испытал гордость. Он, Фабиан Мюрге, вечный неудачник, на которого свалили всю грязную работу, подстрелил Зверюгу! Когда подбежал Комбаз, Фабиан все еще стоял с блаженной и глупой улыбкой на лице. Остальные охотники тоже спешили на звук выстрелов, испытывая любопытство, надежду и подспудное разочарование. Некоторые даже мысленно обвиняли Комбаза в том, что тот поставил своего заместителя Фабиана на самое выгодное место. Конечно, Марсель сделал это нарочно!

— Ну что, попал?

— А как же! Ты, Сезар, оказался прав!

Старик подбежал последним, и радость Фабиана поблекла при виде его мрачного, едва ли не рассерженного лица.

— Это же была Зверюга, да? Ты ее наверняка сверху видел?

— Я ее видел. Она скрылась в том овраге.

И он ткнул пальцем в ближайший овраг. Фабиан нервно поежился. Ему надо было бежать следом за псиной, а не ждать, выпятив грудь, как последний фанфарон!

— Думаешь, она ушла через тот пролом?

— Конечно! Если только не сдыхает где-нибудь поблизости. Идем посмотрим!

И они оба быстрым шагом направились к пролому в скале. Остальные, оставшись на местах, следили за ними взглядом. Слишком легко в такой ситуации забыть об осторожности и вывихнуть щиколотку, если не хуже! Возбуждение, которое за долгий день, казалось бы, покинуло загонщиков, вернулось вместе со вторым дыханием. Андре, которого мысль, что они разойдутся по домам, так и не отомстив за его рану, ужасно злила, побежал следом за Сезаром и Фабианом. И это он первым нашел следы крови.

— Кровь! Ты и в самом деле в нее попал!

Подбежал Сезар. При мысли, что сейчас он увидит окровавленную собаку, его чуть не стошнило. Он вообще едва держался на ногах. Вот уже три часа старик пытался заглушить угрызения совести, три часа сдерживал позывы к рвоте. Каждый раз, когда он пытался себя урезонить, перед глазами возникало искаженное горем лицо Себастьяна: «Де, я никогда тебя не прощу, если она умрет!». Это были последние слова мальчика, он прекрасно их расслышал, хоть и убегал от овчарни как заяц. Три часа Сезар пытался их забыть, и все это время они терзали ему душу! Гнев прорвался наружу внезапно, и он сам удивился тому, насколько грубо прозвучал его голос:

— Ну и где труп псины, разиня? Под каким он спрятался камешком?

— Я не говорил, что нашел труп. Но кровь, вот она! Не могла же она появиться из воздуха!

— Пятна крови еще не доказательство того, что собака мертва. Она могла уползти через расселину. Нужно ее догнать. Я знаю, она прячется где-то поблизости. Вы раз десять проходили по этому месту, и она все время сидела тихо. Она хитрая, эта Зверюга! И если она переживет облаву…

Он не стал объяснять, просто пошел к расселине в горе. Но все было ясно и без слов. Если рана окажется не смертельной, то эту злобную тварь, и без того осторожную и хитрую, поймать будет еще труднее. Не говоря уже о риске…

Они осмотрели все кусты и все каменные россыпи вокруг расселины. От нее начинался овраг с крутыми, но проходимыми склонами, а следом за ним — ровное место, постепенно переходившее в пологий спуск. Чуть дальше виднелся полный подвижных теней сосновый лес. Чтобы добраться до деревьев, собаке пришлось бы перейти через открытую местность. Но охотники потеряли эти драгоценные минуты, когда все бросились к Фабиану. Только Сезар видел, как она убегала, но почему же он не крикнул им, куда смотреть и стрелять?

Наступающая темнота постепенно скрывала от глаз ловушки рельефа. Все устали и начинали злиться. Почувствовав это, Комбаз решил объявить отбой. Во всяком случае, то было частичное поражение или частичный успех, в зависимости от того, с какой точки зрения смотреть. Если повезет, — по весне обнаружится и скелет издохшей псины.

— Баста! На сегодня достаточно! Темнеет, пора по домам. Не хватало только несчастного случая. Возвращаемся!

Фабиан радостно закивал:

— Я всадил-таки в нее пулю, так что псина до утра сама подохнет! Смотрите, сколько на земле крови!

Охотники с ним согласились.

— А бошам что скажем? — не смог промолчать Андре.

Несмотря на больную ногу, а может, как раз таки из-за того, что рана все никак не заживала, он был настроен продолжать. Комбаз поспешил с ответом:

— Это мое дело, Андре. Ты лучше смотри, как бы ни упасть, с твоей-то ногой! Эй, Сезар, ты не против, если мы у тебя немного передохнем?

— В овчарне?

Отказать было нельзя, и старик с тоской подумал о Себастьяне, сидевшем взаперти вот уже много часов подряд. Перспектива оказаться в мужской компании взбодрила Марселя, и он озвучил свой план. Они отдохнут несколько часов у Сезара и на рассвете вернутся домой. У большинства в ягдташах осталось чем поужинать, да и у хозяина овчарни наверняка найдется припасенный для гостей круг хорошего домашнего сыра.

— Если кто-то из молодежи рвется домой, это их дело. А я не хочу потом полгода ходить с костылями! Ну, кто с нами?

Поднялось около дюжины рук. Остальные пошли вниз, в долину, предвкушая, как будут рассказывать семьям о своих подвигах. Сюзанна предпочла присоединиться к своим зятю и племяннику, которые смастерили себе факел. Самые предусмотрительные доставали масляные лампы из сумок, зажигали и перемещались в голову процессии, освещая всем путь. Никто не обращал внимания на Сезара, который, понурив голову, шел самым последним. Он искренне желал, чтобы с ним что-нибудь случилось, пусть хотя бы банальный вывих, лишь бы только избежать встречи с Себастьяном. Но луна освещала ему путь, и он даже ни разу не споткнулся.

Когда они подошли к овчарне, то увидели, что дверь, поскрипывая, раскачивается на ветру. Комбаз заметил торчавшую из щели проволоку, потрогал щеколду и не думая сказал:

— Ты что, дьявола тут запирал, а Сезар? Похоже, твой пленник дал деру!

— Себастьян!

— Что? Это его ты держал под замком? И то сказать, мальчишка все время шныряет где не следует. Тебе бы надо приструнить его, Сезар!

— Некоторые не умеют отличить козла от козы, а советы давать — пожалуйста! Мальчик не собака, которую нужно приструнивать! Не хочу, чтобы Себастьян потом всю жизнь за это расплачивался.

— Это ты на меня намекаешь?

Андре слишком устал, чтобы скандалить, но пообещал себе, что однажды обязательно сочтется с Сезаром. Ему вспомнились расспросы мальчика о собаке, только сейчас думать об этом не было сил. И в ответ на едкую реплику старика он буркнул:

— Ладно, нальешь нам по чарке, или надо тебя как следует попросить?

— Это дело, Сезар! Мы все хотим промочить горло! — Комбаз давно потерял привычку ходить по горам, и теперь ему казалось, что с минуты на минуту с ним случится апоплексический удар. Он с мольбой посмотрел на старика. Сезар пожал плечами.

— Входите! Над мойкой возьмете бутылку, хлеб и сыр вон в том ларе. Угощайтесь, а я пойду посмотрю, все ли в порядке у овец. Может, Себастьян там.

— Ну да! Пошел спеть им колыбельную! Не глупи, Сезар. Анжелина наверняка увела мальчонку домой. Она же сегодня приходила вечером доить вместо тебя, верно?

Если так, почему эта проклятая дверь хлопает на ветру. Сезар не испытывал ни малейшего желания пререкаться. Он едва стоял на ногах от усталости. Старик кивнул и, пошатываясь, вошел в овчарню. Довольные охотники последовали за ним. В доме было очень холодно, однако это никого не смутило. На улице поднялся ветер, и по контрасту овчарня показалась им чуть ли не раем.

— Сядь посиди, старик, мы сами все сделаем!

Фабиан, присев возле очага, принялся разжигать огонь. На столе уже появилось сало, домашний сыр и две уцелевшие после обеда бутылки: одна с вином и вторая с полынной водкой. Даже если прибавить к этому бутылку, обещанную Сезаром, получалось не больше трех-четырех чарок на брата, — только промочить горло, и все! Уже не таясь, старый пастух прошел в потайную комнату и вернулся с тремя бутылками. Его встретили криками ликования, а Марсель сделал вид, будто ничего не заметил. Может, Сезар и грубоват, но охотник он непревзойденный! Сказал, что Зверюгу надо искать на Мейе, там она и оказалась!

Позднее, поднимая очередной тост за Фабиана, пристрелившего злобную псину, никто не заметил, как в окне мелькнуло лицо мальчика.


Себастьян пошел прочь от овчарни. Ночные тени окружали его со всех сторон, но он больше не чувствовал холода и не испытывал страха перед темнотой. Он шел, не оглядываясь, не разбирая пути. Он тихо плакал, и эти холодные слезы казались почти лаской в сравнении с ощущением пустоты внутри, которое его сбивало. Несколько километров до шале мальчик прошел словно во сне, ни разу не остановившись даже в лиственничном лесу, который всегда казался ему обиталищем страшных привидений.

Крик Анжелины вернул его к действительности. Девушка ждала его у дома с наступления темноты. Уже несколько часов она терзалась, представляя худшее, но стоило ей увидеть опухшее от слез лицо мальчика, как она поняла, что случилось несчастье иного рода.


В ту ночь Анжелина не сомкнула глаз, и когда на рассвете Сезар ввалился в дом, она уже вся извелась. Старик пришел на ватных ногах, и от него несло полынной водкой. Он сделал вид, будто не заметил ее, и тяжело повалился на кресло у очага, в котором еще теплился огонь.

Чтобы сохранить хотя бы видимость спокойствия, девушка подошла к печке и наполнила чашку напитком из корней цикория и смолотого жареного ячменя, который теперь заменял им кофе. Рука сама собой потянулась к хлебу, но после короткого колебания она решила наказать старика. Наверняка его животу есть что переваривать, может обойтись и без еды! Анжелина подошла к Сезару и резким жестом протянула ему чашку. Он очнулся от дремы, заморгал и попытался улыбнуться, отчего ее раздражение только усилилось.

— Спасибо, Лина, ты такая заботливая…

— И это все? Даже не спросишь, что с Себастьяном?

— Он дома, разве нет?

— Он дома, но это не все.

— Он… С ним все в порядке?

Сезар хотел распрямить спину, однако движение вышло неловким, и он плеснул горячим напитком себе на запястье. Было больно, но старик лишь чертыхнулся себе под нос.

— Как посмотреть… Если ты о здоровье, то он цел и невредим, только очень устал и натрудил ноги. Но в остальном… Он пришел домой среди ночи с глазами, опухшими, как у больного кролика! И не проронил ни слова! Как я ни спрашивала, он ничего мне не сказал. Что ты ему сделал?

— А почему сразу я? Ничего я ему не делал! Твой кофе так хорошо пахнет…

— Оставь в покое мой кофе! Этот тот же самый, который ты ругаешь по утрам! Если Себастьян выглядит таким несчастным, значит, это точно связано с тобой! Это из-за облавы? Ты взял его с собой? И что случилось?

Сезар окинул ее мутным взглядом и вдруг расхохотался так бурно, что даже закашлялся.

— Мы подстрелили эту Зверюгу, которая пожирала наших овец и кидалась на бошей! Хотя из-за боша я, заметь, на нее зла не держал.

Горячий напиток расплескался снова, и это вернуло старика к реальности. Дрожащей рукой он поднес чашку к губам, выпил содержимое в три глотка и, как ему показалось, даже немного протрезвел.

— Ты права, это не кофе, а помои! В общем, этот пес… Они с мальчишкой подружились. Так это выглядело со стороны. Ну, вот мне и пришлось посадить его под замок.

— Кого посадить под замок?

— Да мальчишку! А ту Зверюгу, мы ее… пуф!.. пристрелили. Фабиан, не я, я не смог. Но это я привел к ней охотников. И Себастьян мне помог. Это он подал мне идею. Вышло так, что в последнее время я за ним присматривал. Мальчишке это и в голову не приходило. Думал, старый Сезар ничего не видит, проглотит любое вранье. Но окончательное слово осталось все-таки за Сезаром! Ну, на чем я остановился? Да, именно Себастьян привел нас к собаке. Поэтому он так на меня и злится. Думает, что я его предал, что-то в этом роде. Но я же сделал это только ради его блага! Предательство — когда тебя не любят, ты-то хотя бы понимаешь?

— Ничего я не понимаю! Путаница какая-то! Кто с кем подружился? Во имя неба объясни получше или иди и сунь лицо в кадку с холодной водой!

— Черт, да что тут непонятного? Себастьян — с той бешеной псиной! Я их видел вместе, они стали не разлей вода!

— Но я думала, ты его запер?

— Это случилось потом. Сначала они были вместе, потом я его запер, и… бум!.. Фабиан стреляет, псина дохнет! Конец истории!

Он попытался встать. Внезапно ему захотелось все объяснить, однако ноги отказывались его держать, и он снова упал в кресло. Чтобы унять головокружение, Сезар закрыл глаза. Голос Лины показался ему таким же ожесточенным, как и стиснувшая виски боль.

— И не стыдно тебе так напиваться? А остальные? Ты наверняка пил всю ночь с остальными охотниками, да? А ты знаешь, что они про тебя говорят? Тебя это не смущает? А Себастьян? Или ты думаешь, мальчик счастлив от того, что его дед пьет, так как не может забыть свои горести? Потому что не умеет говорить правду, если она горькая? Потому что не хочет отдавать его в школу под предлогом, будто это только навредит мальчику и горы — самый лучший учитель? Ну, что ты молчишь?

— Зачем ты так говоришь? К чему ты клонишь, Лина?

— Сезар, я просто говорю тебе правду, которую ты не хочешь слышать. Сейчас я пойду подою овец, а потом уже открою булочную. Думаю, в твоем состоянии ты ни на что не способен! Счастье еще, что ты не свалился в овраг, пока шел. Только учти: если так пойдет и дальше, придется нанять работника. Я не могу быть в двух местах одновременно! Ладно, я ухожу, а тебе надо проспаться.

И она вышла, хлопнув дверью. Звук болью отозвался в голове старика. Он уловил не все из сказанного Линой, но понял, что дело обстоит еще хуже, чем он думал. Когда он уже соскальзывал в приятную дрему, послышался полный ярости голос:

— Я никогда тебя не прощу! То, что ты сделал, хуже, чем убить маму козленка. Хуже, чем поклясться, а потом взять слово обратно. Хуже всего на свете!

Себастьян стоял у подножия лестницы и зло смотрел на деда. Лицо у него было белое как простыня, глаза полыхали яростным огнем. Разбитый усталостью и чувством стыда, Сезар не нашелся, что сказать. Невнятный стон сорвался с его губ.

3

Себастьян спал мало и плохо, часто вскакивал в постели, потому что во сне постоянно случалось что-то страшное. Все тело у него болело, но он ни разу не остановился, пока не добежал до каменной хижины высоко в горах. Взбираясь по самым крутым склонам, мальчик цеплялся за камни и корешки растений, карабкался на четвереньках. Совсем как собака… Или как бешеный зверь. Когда боль становилась невыносимой, Себастьян стонал, стискивая зубы. Перед глазами стояла Белль, и ее белая шерсть была в красных пятнах крови. А ведь это он ее вымыл, он ее приручил! И он сам виноват в ее смерти, потому что привел к ней охотников! Так сказал дедушка… Но даже если бы он этого и не узнал, ничего бы не изменилось. Себастьяну вспомнилась сказка про Мальчика-с-пальчика, находившего дорогу домой по камешкам, которые тот сам разбрасывал. Он горько засмеялся, потом сплюнул. Он был настолько занят своими мыслями, что не заметил черной тени, блестящими глазами следившей за малейшим его движением. Как не услышал и тихого рычания хищного зверя.

В хижине было еще темно. Полосы облаков на мрачном небе предвещали плохую погоду. Себастьян машинально закрыл за собой дверь. Он пришел сюда, потому что испытывал настоятельную потребность оказаться там, где его никто не потревожит. Он лишился всего — друга, душевного спокойствия, покровительства Сезара. Мальчик помотал головой, отгоняя мысли о предателе. Гнев кипел в нем с такой силой и так походил на ненависть, что это пугало его самого.

Каменная крышка была сдвинута, и это напомнило ему тот день, когда они с Белль приходили сюда вместе. Боль нарастала, и Себастьян подумал, что в конце концов она просто задушит его. Так им всем и надо! Придут — а он лежит тут мертвый… Он сел на корточки и прижался лицом к коленям настолько крепко, что перед глазами замелькали яркие вспышки. Он попытался вспомнить слова рождественской песенки, но не смог.

Кто-то подбирался к хижине. Себастьян ощутил это всем своим существом. Прислушался и уловил глухое рычание и шорох возле самого входа. Что-то царапнуло о дверь. От страха кровь заледенела у него в жилах, моментально прогнав тоску. Волк! Так рычат только волки! Не сводя глаз с двери, он стал стремительно соображать. Заперся или нет? Если волк скребется снаружи, значит, дверь закрыта. А туннель? Камень-покрышка лежал на расстоянии вытянутой руки, мальчик уже потянулся к нему, но застыл от ужаса. Страх и утомление пригвоздили его к месту, отняли способность двигаться. Себастьян закрыл глаза и стал ждать. Послышался первый удар, следом за ним второй, как если бы зверь всем своим телом ударял о дверь. Еще мгновение — и она с грохотом распахнулась.

На пороге возник угрожающий силуэт. Рычание нарастало. Волк сделал шаг вперед, и сердце замерло в груди Себастьяна. Он испытал чувство облегчения, такое пронзительное, что оно заслонило все на свете.

— Белль, это ты?

Мальчик бросился к собаке, чтобы убедиться — это не сон, чтобы прикоснуться к ней, зарыться лицом в ее шерсть. Минуту назад он был уверен, что потерял ее, и теперь ему отчаянно хотелось ощутить ее тепло…

— Белль?

Он замер на месте, когда собака вступила в пятно блеклого утреннего света. От шеи и до передней лапы ее шерсть была испачкана кровью. Багровые полосы протянулись и по левому боку, грязному, с налипшей на шерсть травой. Рана, из которой до сих пор сочилась кровь, оказалась под лопаткой. Если бы пуля отклонилась на несколько сантиметров, она бы угодила в сердце.

Со всей нежностью, на которую он был способен, Себастьян обхватил голову собаки руками и поцеловал ее в нос. Белль сразу же перестала рычать и тихонько заскулила. Ее горячее дыхание коснулось лица Себастьяна, и он заплакал — от радости, что она к нему вернулась, и от страха, что может еще раз ее потерять. Собака немного постояла, ласкаясь, а потом со стоном повалилась на бок. По телу ее пробежала судорога. Борясь с паникой, Себастьян заговорил спокойным голосом, желая ее убедить:

— Белль, красавица моя, мы спасем тебя, хорошо? Ты не умрешь, ни за что не умрешь! Я полечу тебя, но только для этого мне придется ненадолго уйти. Не бойся, я очень скоро вернусь. Никуда не ходи, жди здесь, никто тебя тут не потревожит. Ладно?

Собака коротко гавкнула, и из горла ее вырвался такой страшный хрип, что Себастьян едва не разрыдался. Хорошо бы разжечь огонь, подумал он, чтоб согреть Белль — в доме было очень холодно, да и влага на каменных стенах не делала комнату более уютной. Но страх упустить драгоценное время оказался сильнее. Нужно справляться с проблемами по мере их важности… И сохранять выдержку. Каждый раз, когда Себастьяну приходилось решать, как поступить, в голове раздавался спокойный голос Сезара. «Когда зверь ранен, первым делом нужно промыть рану», — вспомнил мальчик.

Он схватил с пола шерстяное одеяло. От него неприятно пахло, однако сейчас это не имело значения. Мальчик укрыл собаку, но так, чтобы одеяло не соприкасалось с раной. Потом взял старые подушки и обложил ими Белль, чтобы защитить ее от сквозняков и чтобы она чувствовала себя в безопасности. Как же, наверное, ей было страшно бродить одной в холодную ночь и думать, что она умрет, покинутая всеми…

Белль лежала тихо, и глаза собаки под закрытыми веками подрагивали, словно ей снились кошмары. Дышала она слишком часто, и ее дыхание было чересчур горячим. Себастьян знал: это недобрый знак. Об этом ему тоже рассказал дед. Еще раз окинув комнату взглядом, чтобы удостовериться — сделано все возможное, Себастьян вышел и тщательно прикрыл за собой дверь.

Оказалось, погода за время, проведенное им в хижине, переменилась. От мысли о волках мальчик отмахнулся сразу — глупые страхи! У него слишком много дел, некогда вспоминать старые легенды!

С неба, кружась, падали первые хлопья снега и укрывали землю тонким, похожим на вату покрывалом. Далекие горы, придавленные тяжелыми тучами, казались грязными и оцепеневшими от холода. Себастьян по привычке подставил снегу лицо. Прикосновение снежинок было приятным, почти ласковым. Анжелина всегда повторяла, что первые снежинки — это обеты ангелов. Мальчик загадал желание, закрыв глаза, стараясь вложить в него больше силы, встрепенулся и, осознав, что потерял несколько секунд, побежал вниз по тропе. Усталости как не бывало, в сердце теплилась надежда, но он понимал, что нужно все как следует обдумать, составить план действий. Сначала найти, чем полечить Белль, потом ее накормить. И устроить все так, чтобы никто ничего не заподозрил. И никому ни слова, пока Белль не поправится. А потом он что-нибудь придумает…

Сезар наверняка уже ушел в овчарню, Анжелина вернется домой только к вечеру…

Себастьян вбежал в шале стремительно, пребывая в уверенности, что там никого нет, но оказалось, дед сидит, развалившись, в кресле у потухшего очага. Услышав шаги, старик встрепенулся и кашлянул скорее от смущения, что внук застал его в таком состоянии.

— Ты где был?

Не удостоив Сезара ответом, мальчик побежал вверх по лестнице в свою комнату. Снизу донесся голос старика — рассерженный и чуть обиженный, как если бы между ними ничего не произошло, и Себастьяну пришлось прикусить губы, чтобы не крикнуть ему: «Предатель! Мерзкий предатель!»

— Себастьян, отвечай!

Если он хочет ответа, он его получит! Себастьян схватился за дверную ручку и хлопнул дверью изо всей силой, на какую был способен. Она завибрировала от удара, и в шале повисла тяжелая тишина. Себастьян прислушался. Сезару наверняка стыдно за вчерашнее, и он не станет его ждать. К тому же он уже опоздал к утренней дойке. Зато успел протрезветь, правда? Если из-за него Белль умрет, он, Себастьян, уйдет из дому. Он пойдет… в Америку! И все решат, что его уже нет в живых. Ну и пусть, Сезар сам виноват!

Внизу хлопнула входная дверь. Себастьян подошел к окну и выглянул, но так, чтобы снаружи его не было видно. Дед, слегка пошатываясь, брел в сторону пастбища, его седые волосы трепетали на ветру. Под снегопадом он почему-то казался более старым, чем обычно. Он забыл дома головной убор… Себастьяну вдруг захотелось окликнуть его, вынести ему берет, но он быстро передумал. Мальчик спустился в кухню и начал рыться в шкафу, где Сезар обычно держал свои запасы спиртного, но не нашел ни одной бутылки. Тогда Себастьян принялся обшаривать закоулки, в которых дед прятал водку, когда клялся Анжелине бросить пить. Сундук со старой периной… Пусто! Ветхий ларь, в котором хранились жир для смазывания обуви, щетки, гвозди, клещи и молоток. Пусто! В стенной нише за вешалкой… Снова пусто!

Себастьян огорчился, однако взял себя в руки. Сезар не мог исчерпать все свои запасы. Даже если он привык выпивать в овчарне, дома он наверняка держал бутылочку «на всякий случай». И Себастьян решил поискать в его комнате. Она всегда казалась мальчику таинственной, он ни разу туда не заходил, знал, что дедушке это бы не понравилось. Мебели было немного: узкая кровать, одежный шкаф и прикроватный столик из сосны, над которым прибита полка из зеленого мрамора. В ящике стола оказалась книга, выглядевшая так, будто ее перечитывали бессчетное количество раз, и у многих страниц были загнуты уголки. Странно, дедушка говорил, что давно разлюбил читать… Себастьян обыскал и шкаф, но под стопками простыней, рубашек и шерстяных кальсон он тоже ничего не нашел. Заглянул и под кровать, однако обнаружил только клубы пыли, которые Сезар ласково называл «барашками». Раньше эта шутка казалась Себастьяну смешной, теперь — нет. Он провел рукой по толстой перине и, даже не успев подумать, что делает, сунул ее под матрас. Бутылка была там, между периной и кроватной сеткой.

Пулей вылетев из спальни деда, Себастьян спрятал в рюкзак бутылку и кусок сыра, отрезал ножом кусок сала, не очень большой и не очень маленький, молясь про себя, чтобы Анжелина ничего не заметила. Сало было самым большим сокровищем у них на кухне, сестра сто раз об этом говорила. Она сама отрезала по кусочку и клала его в суп целиком либо нарезанным на мелкие кубики. «Так мы едим два раза — сначала носом, а потом ртом и желудком!» Если бы не Белль, Себастьян бы ни за что не тронул сало, но ведь ей оно очень нужно!

Он наполнил фляжку чистой водой, достал ножницы из коробки, полной катушек с нитками и мотков шерсти. Нужно будет поскорее вернуть их на место…

Выйдя на улицу, мальчик заглянул под навес, где на веревках сохло белье, и прихватил с собой одну простыню. Если Лина заметит, он скажет, что решил перестелить свою постель. Соврет, будто испачкал ее, когда ему приснился страшный сон, и она больше не скажет ни слова.

Себастьян сунул простыню в рюкзак и побежал обратно, в горы.


В доме было тихо, собака по-прежнему спала. Испугавшись, что она могла умереть в его отсутствие, мальчик громко затопал, чтобы разбудить ее. Когда он приблизился, Белль мигнула и слабо забила хвостом, словно бы говоря: «Я тебя ждала!» Она снова опустила голову на пол, но глаза ее внимательно следили за каждым движением мальчика.

Себастьян налил из фляги немного воды в миску, поставил рядом бутылку с водкой, положил ножницы, разорвал на бинты чистую простыню. Все должно быть под рукой… Он видел, что и как делает Сезар, когда лечит своих овец.

Набрав в грудь побольше воздуха, Себастьян склонился над раной. Она засохла, покрылась корочкой из свернувшейся крови и шерсти. Очистить ее мокрой тряпкой не получится… Себастьян взял ножницы и заговорил громко и уверенно, больше для себя, чем для Белль, которая лежала смирно.

— Сейчас я вырежу немного волос, иначе у меня ничего не получится. Де был на войне, той, что была до этой войны, и вот он рассказывал, что так доктора поступали с одеждой солдат. Если, например, нужно было полечить солдату ногу, он разрезал штаны. Иногда и ногу тоже… Но тебе я ничего резать не буду. Только уберу немного шерсти. Вот так… Это не больно… А теперь надо промыть рану. Чтобы никакая гадость туда не попала, понимаешь? А дедушка говорит, что водка для этого — лучшее средство.

Пока мальчик говорил, движения его становились все уверенней. Несколько надрезов — и у него получилось отделить самый большой окровавленный клок шерсти и открыть рану. Теперь она была похожа на углубление в стволе дерева, шероховатое по краю, темное, почти черное. В центре «кратера» сочилась кровь, и это успокоило Себастьяна, а не насторожило. Дырочка совсем маленькая, значит, все не так плохо, как он боялся! Мальчик спросил себя, куда могла подеваться пуля, потому что ее не было видно. Но искать ее в ране он не решился. Что он потом будет делать? Это же не сливовая косточка!

Едва он откупорил бутылку, как в нос ударил едкий запах водки. Пришлось заговорить снова, потому что собака внезапно заволновалась. Наверняка из-за этого жуткого запаха!

— Пощиплет немного, но не сильно! Это водка! Чувствуешь, как пахнет?

Себастьян притворился, будто ему нравится запах и даже, пересилив себя, отхлебнул немного. Вкус оказался отвратительным, во рту защипало, но Себастьян глотнул. Горло обожгло огнем.

— Очень вкусно! М-м-м!

Белль слабо завиляла хвостом. Решительным жестом Себастьян плеснул водкой на рану и сразу же промокнул ее чистой тряпочкой. Собака вздрогнула, рыкнула, однако противиться не стала. А Себастьян все говорил и говорил, чтобы успокоить ее и подбодрить себя:

— Знаешь, Белль, я никогда не прощу Сезара за то, что он с тобой сделал. Это мой дедушка, ты его видела. Только я не знаю, почему он так на тебя злится. И еще он боится тебя, поэтому хочет убить. Он не стал слушать, когда я сказал, что мы с тобой друзья. Поэтому я с ним больше не разговариваю. И никогда не буду! Ну, как ты, не слишком жжет?

Когда мальчику показалось, что рана уже чистая, он, как мог, перевязал ее, пропустив бинты под здоровой лапой и вокруг шеи. Белль позволяла делать с собой все, что он считал нужным. Она выглядела изможденной. Собрав последние силы, лизнула Себастьяну руку и уронила голову на пол. Дыхание у нее было тяжелым и прерывистым.

Теперь пора заняться очагом. Чтобы Белль всегда было тепло, придется наносить много-много хвороста… В хижине нашлись дрова — достаточно, чтобы развести костер, но что делать потом? Завтра он притащит из дому несколько поленьев, а затем наберет в лесу веток. Только как их нести, эти поленья? Конечно же, сложить в тот джутовый рюкзак, в котором Сезар носит картошку!

Устав от волнения и всех этих размышлений, Себастьян прижался к собаке, накрыл ее и себя стареньким одеялом и уснул в полной уверенности, что теперь она спасена.

4

Последние два дня то и дело срывался снег. Он укрыл горы и долины ослепительно-белым покровом, который контрастировал с мрачным небом.

Анжелина поднималась по склону тяжелым шагом. Ноги у нее сильно замерзли, хоть она и надела самые теплые сапоги. Девушка ускорила было шаг, но корзина оказалась слишком тяжелой, а до деревни оставалось не меньше трех километров. Обычно в долину она ездила на велосипеде, однако зимой это было опасно: все ямы и рытвины на старой асфальтовой дороге присыпало снегом, а упасть с драгоценным грузом весом в десять килограммов ей совсем не улыбалось! Мэр давно обещал подлатать дорогу, но что толку от слов?

Пару дней назад в булочную заглянула мадам Тиссо, фермерша из долины. Ее зять, мельник из Гренобля, привез несколько мешков почти белой муки. Дважды или трижды в год он приезжал навестить родственников жены и всегда привозил им гостинец. Часть этой муки они тайком от властей продавали близким знакомым, и все были довольны. У Анжелины достаточно немецких продуктовых карточек, чтобы булочная работала без перебоев, однако она не упускала случая прикупить немного муки для своих «личных» целей. В случае проверки никто не должен был узнать, откуда у нее этот избыток и как он используется. А поскольку маки и подпольщики обычно приходили без предупреждения, она старалась приберечь мешок или два, которые прятала за старым инструментом в чулане булочной. Даже Жермен понятия не имел о ее ухищрениях. Может, по наивности, а может, ему просто не было до этого дела, только он ни о чем не спрашивал. Анжелина сама замешивала тесто и выпекала хлебы, которые не фигурировали в отчетной документации.

Когда сзади подъехал автомобиль, девушка усилием воли подавила в себе волнение и стала смотреть вниз, на долину. Она сразу узнала характерный шум мотора. Сердце забилось так быстро, что ей стало трудно дышать. Пришлось остановиться и сделать глубокий вдох. Она понимала — нельзя волноваться, нельзя показывать свою уязвимость. И потом, чем она рискует? Однако Анжелина сама не смогла бы сказать, чувство опасности или волнение совсем иного рода заставляет ее так нервничать. Неожиданно девушка перестала мерзнуть.

Машина у нее за спиной сбросила скорость. Наверное, он ее узнал… Анжелина отошла к обочине и ускорила шаг, давая понять, что пропускает автомобиль и что он мешает ей идти. Взревел мотор, и блестящая легковушка обогнала девушку. Анжелина уже решила, что автомобиль проедет, и вздохнула с облегчением, но машина остановилась прямо перед ней, загородив ей дорогу. Дверца открылась, и она увидела его — как всегда подтянутого и тщательно причесанного. Голубые глаза его блестели сильнее обычного. Может, то был огонек насмешки?

— Вас подвезти?

— Спасибо, не надо.

— Я еду в деревню, было бы глупо не взять вас с собой.

Ей пришлось обойти машину. Попутно она подыскивала ответ, который поставил бы его на место, — короткий и злой, такой, чтобы с него разом слетела вся его бравада и чтобы он не заговаривал с ней больше подобным тоном только потому, что сидит в автомобиле и чувствует себя хозяином всей страны, а остальные трепещут перед ним как кролики перед удавом!

Корзина вдруг стала легкой словно перышко. Анжелину это обрадовало, и она почувствовала себя сильной настолько, что могла бросить вызов всему миру. Мотор загудел снова, но вместо того, чтобы обогнать девушку, обер-лейтенант Браун поехал с ней вровень. Анжелина постаралась придать лицу безразличное выражение, хотя она чувствовала — он смотрит на нее.

— Сегодня холодный день! Не будьте такой упрямой!

— Мы, местные, привыкли к холодам.

— Я знаю. В ваших краях обычное дело сопротивляться[19] всему — погоде, трудностям… Я только что был в штаб-квартире генерала СС, и вместе с приказом выявить и уничтожить сеть подпольщиков, которые переправляют преступников через границу, он дал мне полную свободу действий. Вы понимаете, что это означает — полная свобода действий?

Девушка никак не ожидала прямой атаки, а потому растерялась и покраснела. Браун крутанул руль и снова преградил ей путь. Дверца со стороны пассажирского сидения выжидательно открылась.

У Анжелины не было выбора. Она опустилась на кожаное сидение, изо всех сил стараясь побороть панику. Так вот как ведет себя обер-лейтенант Браун, когда вы отказываетесь мгновенно исполнить его приказ! Грубый, циничный молодчик, не брезгующий ничем, только бы добиться своего! Она почувствовала, как внутри нарастает гнев и желание отплатить ему той же монетой. Ничего, он узнает, на что способна слабая француженка, этот… наглый тип!

Девушка украдкой посмотрела на свою корзину. Хорошо, что она догадалась прикрыть муку слоем батата! Просто удача, что она об этом подумала!

Они ехали медленно, чуть ли не со скоростью пешехода. Судя по всему, он не знал, как возобновить разговор. Анжелина подумала: он, наверное, уже сожалеет о своей грубости, и это немного успокоило ее. Наконец Браун нарушил молчание. Обычно, в булочной, он разговаривал с ней насмешливым тоном, но теперь в его голосе не было ни намека на издевку:

— Я не оставил бы вас на холоде, когда в машине, со мной рядом, есть такое отличное место!

Он сделал паузу, давая Анжелине возможность ответить, однако девушка промолчала. Тогда он продолжал, не выказав ни малейшего неудовольствия, как если бы хотел расположить ее к себе:

— В Гамбурге зимы тоже холодные. Там живут мои родители. Вы бывали в Гамбурге?

В Гамбурге! Почему бы сразу не в Тимбукту? Анжелина попыталась изобразить равнодушие. Следующая его фраза прозвучала уже более оживленно. Похоже, отсутствие реакции с ее стороны его не смущало, главное — чтобы она слушала. Стратегия оказалась правильной, потому что Анжелина вся превратилась во внимание, и ей было очень любопытно узнать, что еще он скажет. Эта внезапная близость заставила ее ненадолго забыть о войне и о том, что им отведены роли врагов.

— Зимой у нас ужасно — серо, грустно. Но зато совсем рядом море. Вы когда-нибудь видели море? Летом ребятня на пляже соревнуется в метании голышей по воде. Правда, зимой эта забава тоже хороша, только камешки запускают по льду. В принципе, там мне было скучновато, но я все равно вспоминаю детство с ностальгией. А вы запускали камешки по воде, когда были маленькой?

Он улыбнулся, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить серьезное выражение лица. Впереди показались первые дома Сен-Мартена. Браун чуть нахмурился, но голос его вдруг изменился, стал совсем не похож на тот, что она привыкла слышать:

— Вы приедете меня навестить, когда эта проклятая война закончится?

Она вздрогнула от неожиданности, изумленная в равной мере этим приглашением и определением, которое он дал войне. Странно было слышать такое от оккупанта…

— Вы всегда молчите?

— В обществе немцев — всегда!

Слова сами сорвались с уст, и Анжелина удивилась, насколько жестко они прозвучали. Ей захотелось извиниться за грубость, но было уже поздно.

— Ну разумеется…

Это было сказано с такой горечью, что она покраснела. Петер Браун вдруг показался ей усталым. Она увидела его таким, каким он был на самом деле, — узником чужой страны, которого все ненавидят, вселяющим страх, вынужденным играть роль победителя бесстрастно и двадцать четыре часа в сутки.

На въезде в деревню два мальчика, игравшие в мяч, пропуская автомобиль, сошли с дороги. Они проводили его удивленным взглядом. Анжелина представила, что теперь о ней скажут люди, но просить его остановить машину было уже поздно. Да и что сказать? «Дайте мне выйти, мне стыдно, что меня с вами увидят!»? Она и так успела его обидеть, а ведь хотела только… Но чего же она хотела? Наверное, дать ему понять: она не может чувствовать себя свободно в его обществе. Между тем волнение, которое испытывала девушка в присутствии Брауна, заставляло ее злиться.

Он остановил машину на площади, на обычном месте, недалеко от булочной.

— Теперь можете выйти!

Анжелина взяла корзину, которая показалась ей вдвое тяжелее, чем раньше, и вышла на ватных ногах. Не сказав ни слова, даже не посмотрев на него, потому что слезы в любую секунду готовы были брызнуть из глаз, она подошла к лавке, поднялась по ступенькам на крыльцо, вошла, поставила корзину на пол и закрыла пылающее лицо руками.

Обер-лейтенант Петер Браун нажал на педаль газа слишком резко. Он едва успел притормозить, чтобы не сбить пешехода. Мужчина смерил его сердитым взглядом. Это был доктор, тот самый, чей дом они обыскивали в конце лета. Он застыл посреди дороги, глядя на дверь булочной. Браун подумал, не стоит ли приспустить стекло и поздороваться. Сколько в них недоверия, в этих французах! Но доктор уже шел в противоположную сторону, и выражение его лица было сердитым. Да, этому типу вряд ли по душе политика коллаборационизма, которую проводит их правительство! И наверняка он почти не умеет врать. К такому нужен особый подход, чтобы не спугнуть его раньше времени…

Немного обрадованный этой мыслью, обер-лейтенант сделал над собой усилие, чтобы не думать больше о взгляде тех темных глаз, которые вспоминались ему чаще, чем ему бы хотелось.


Белль угасала на глазах. Себастьян, конечно, был маленьким, но даже он сумел распознать приближение конца. Однажды он видел, как умирала из-за отравления овца, видел, что стало с бедным животным, когда силы его оставили…

Собака теперь все время спала, и бок ее то и дело сотрясали судороги. Она тяжело дышала, но больше всего Себастьяна беспокоило то, что она отказывалась есть. Кусок сала лежал у нее под носом, однако Белль даже не прикоснулась к нему. Либо она утратила обоняние, либо просто ей уже ничего не хотелось. Чтобы она не умерла от голода, Себастьян заставлял ее пить молоко — по три-четыре миски в день. Но сегодня утром Белль не захотела поднимать голову даже для того, чтобы попить. Она лежала, полузакрыв глаза, и временами испускала жалобный стон.

Себастьян попытался подсчитать, сколько дней прошло после облавы. Белль пришла в хижину позавчера. Или, может, на день раньше? Он путался, начинал отсчет сначала и сердился на себя за то, что не умеет как следует считать.

Выбора не оставалось — он пойдет в овчарню и возьмет лекарства, и неважно, будет там Сезар или нет. Водка у него тоже закончилась, но входить в комнату деда Себастьян больше не хотел. Они все еще были в ссоре, однако Себастьян понимал: надо соблюдать осторожность, иначе дед обязательно что-то заподозрит. Если он узнает, что собака жива, то придет и прикончит ее. Себастьян стиснул кулаки в приступе гнева, уже ставшего привычным. Он до сих пор не понимал, как дедушка, которого он, Себастьян, любил больше всего на свете, мог поступить с ним так гадко — предать его доверие…


Мальчик, кутаясь в курточку, сидел на пеньке опушки соснового леса и ждал. Он рассчитал, что безопаснее всего заглянуть в овчарню после полудня, когда Сезар ляжет передохнуть, выпив чарку водки. Хоть они избегали друг друга, мальчик заметил, что со дня облавы старый пастух пьет больше обычного. По утрам бледный старик нетвердой походкой уходил в горы. Лина ничего не говорила по этому поводу, но атмосфера в шале была такой же жизнерадостной, как у святого отца Муазана на кладбище.

Удостоверившись, что все тихо, Себастьян подошел к овчарне с тыла и проник в сарайчик, где Сезар хранил косу, ведра для молока, а также инструменты. Скоро придет пора загонять овец на просторную площадку под навесом, которая располагалась недалеко от сложенного в рулоны сена. Себастьян знал: деду потребуется его помощь, но для себя он решил, что сначала Белль должна выздороветь. Если же этого не произойдет… Жестяная коробка с лекарствами стояла на верхней полке, и Себастьяну пришлось пододвинуть ящик, чтобы дотянуться до нее. Он все время хранил бдительность, однако вокруг было тихо. Дрожащей рукой мальчик поднял крышку. В коробке оказалось два тюбика с мазями, бинты и бутылочка с таблетками. Читать Себастьян не умел, поэтому, что толку разглядывать буквы на этикетках? Он взял в руки тюбики. На одном этикетка была розовая, на другом — желтая. Но не опасно ли выбирать вот так, наугад? В конце концов Себастьян отдал предпочтение желтому, потому что он выглядел более новым, и мазь из розового совсем не хотела выдавливаться. Еще мальчик прихватил бинт, туго скрученный в рулон: пользоваться им будет намного удобнее, чем кусками простыни, которые стали жесткими от засохшей крови. Их нужно постирать, а значит, стащить у Лины кусок мыла… Себастьян вздохнул. Эта внезапная ответственность, необходимость заботиться о стольких вещах сразу, угнетала его. Если бы только он не был таким маленьким! Ему очень хотелось спросить совета, но теперь, когда Сезар соврал, о том не могло быть и речи. Мир взрослых казался ему совершенно непонятным. Взрослые тебе улыбаются, рассказывают, что правильно, а что — нет, просят быть терпеливым и никогда не обманывать, хотят, чтобы ты всегда отвечал на их вопросы. А сами хранят свои секреты, врут напропалую, когда стесняются сказать правду, и придумывают себе кучу оправданий, что это, якобы, случилось один только раз и больше не повторится! Мол, эта ложь — ради твоего блага…

Себастьян поставил коробку на место, посмотрел на кусок каменной соли, лежавший на полке пониже, и взял его в руку. Сезар говорил, что для овец соль очень полезна. Мальчик положил соль в карман и уже собирался выйти, когда дверь открылась и в сарай заглянул Сезар. На мгновение, наверное, потому что он обо всем забыл, его загорелое лицо осветила улыбка.

— А, вот ты где!

Мальчик буркнул что-то себе под нос и, оттолкнув деда, выскочил на улицу. Там он наткнулся на козленка, который при виде него радостно заблеял. Себастьян почти улыбнулся, так забавно малыш выглядел, и протянул руку, чтобы его погладить. Козленок очень привязался к Сезару, поэтому следовал за ним как тень, если только не пасся рядом со своей приемной матерью-овцой. Пастух говорил, что козленок, наверное, привык к его запаху в тот день, когда он нес его на пастбище, ведь тогда он был еще слишком маленьким и испуганным, поэтому не мог идти на привязи.

На сей раз козленок, не обращая внимания на старика, подбежал и начал нюхать руки Себастьяна, пахнувшие солью. Чтобы себя не выдать, мальчик оттолкнул малыша ногой и сунул руки в карманы. Кусок соли был выпуклым, и дед мог его заметить, поэтому он стиснул его пальцами. Сезар присел возле козленка и стал почесывать ему подбородок. На лице его играла та самая улыбка, что и раньше, в те времена, когда все было ясно и просто, когда Себастьян не сомневался в его искренности.

— Как видишь, с ним все хорошо. Он вырос, но пока не хочет возвращаться к своему племени. Так для него было бы лучше, но он еще этого не понимает. Завтра можно отвести его туда, где мы его подобрали. Он вернется к своим друзьям, семье… Я не против попробовать. Там, в горах, он будет счастливей.

Себастьяну пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать гадость. Сезар задумчиво продолжал:

— Я не могу его оставить. Такая жизнь была бы для него как тюрьма. У него другое предназначение. Сейчас снег еще не глубокий, малыш успел бы приспособиться до настоящих холодов…

На сей раз Себастьян не смог сдержаться. Зло посмотрев на старика, он выпалил:

— А ты убей и его тоже! Это же намного проще и быстрее!

Мальчик сказал гадость вместо того, чтобы потребовать объяснений, потому что не нуждался в них и ему надоело ощущать себя таким одиноким и беспомощным. Сезар не стал ничего объяснять. Он даже не попросил прощения! Ровным счетом ничего! А Белль, она теперь из-за него умирает!

Когда мальчик уже повернулся уходить, дед проговорил почти просительно:

— Себастьян, ты не должен так со мной разговаривать! Вернись!


Всю дорогу к хижине Себастьян злился. Из-за Сезара он не смог стащить бутылку с водкой. Рану нужно было промыть, от нее пахло все сильнее. Ничего, он согреет воды и промоет ею рану. Может, этого окажется достаточно?

Каждый раз, когда он входил в маленький домик, сложенный из камней, то страшился найти собаку мертвой. Запах он почувствовал сразу — густой, сладковатый. Себастьян заговорил громким голосом в надежде, что Белль очнется:

— Смотри, что я тебе принес! Вкуснятина! Это соль, она придает овцам силы. Ты, конечно, скажешь, что ты не овца. Это правда, но только я не знаю, чем мне тебя лечить. Ничего, кроме соли, у меня нет. И если она хороша для овец… Смотри, я тоже могу ее полизать!

Мальчик поднес кусок соли к губам и быстро лизнул. На вкус простая соль, совсем не похоже на лекарство! Но когда он подсунул ее собаке, она застонала и вздрогнула. И ей совсем не хотелось соли.

— Знаю, она невкусная. Но больше у меня ничего нет. Завтра я попробую найти у Лины масло из тресковой печенки. Только не уверен, что оно есть в доме. Она давно мне уже его не давала. И это, скажу я тебе, самое лучшее в войне! Это масло — оно хуже чем отвратительное! Гадкое, как… как козлиная моча! Даже хуже!

Себастьян хотел было улыбнуться, но собака начала задыхаться, и глаза у нее стали стеклянными. Он осторожно, чтобы не причинить боли, погладил ее по морде. Слезы текли у него по щекам, хотя он этого и не замечал.

— Если ты быстрее поправишься, мы еще сможем поохотиться в ручье, пока он не замерз. В одиночку у меня хуже получается находить форелей. А с тобой я ловлю огромных, которые умеют прятаться! Вместе всегда лучше, вместе мы — команда! Мы с тобой — настоящие друзья. Ты защитила меня от бошей, я за тобой ухаживаю. Мы с тобой спасли друг друга, это еще вернее, чем обменяться кровью…

Вода в железной миске закипела. Себастьян поспешно снял ее с огня, смочил чистую тряпочку и осторожно протер собаке морду и губы. С некоторых пор у Белль даже не было сил в знак благодарности повилять хвостом.

— Ты вся горишь! Тебе жарко? А если я затушу огонь, как думаешь, ты поправишься?

Она лежала, не двигаясь, но Себастьян продолжал так, словно получил от нее ответ.

— Да, я тоже думаю, что лучше не надо. Видишь ту кучу поленьев? Хватит на целую неделю! Все будет хорошо, честное слово! Сезар, он, может, и предатель, но прошел через большую войну и не умер. Вот и ты тоже не умрешь.

Мальчик подумал, что еще сказать, чтобы отдалить момент, которого боялся больше всего. Но в голове не осталось ничего, кроме пустоты и страха.

Склонившись над раной, мальчик попытался приподнять бинт, но он приклеился так сильно, что пришлось дернуть. Как только рана открылась, запах гноя ударил в нос, а Белль застонала. Края раны вспухли сильнее прежнего, и цвета они были отвратительного — ни черного, ни красного, ни зеленого, а все это вместе. Себастьян, хоть и испугался, все-таки понял, что выбора у него нет. Если он ничего не предпримет или же будет действовать наугад, Белль умрет. Она была на шаг от смерти, ему пришлось это признать. Себастьян прислонился к стене, чтобы не упасть. Даже если он поторопится, уверенности, что ее успеют спасти, у него не было. Слишком долго он тянул время, думая, будто справится своими силами. В этом была его ошибка. И все только потому, что он боялся! Боялся Сезара, боялся, что кто-то найдет его укрытие и откроются все его враки… Внезапно в голову пришла идея. Себастьян даже удивился, почему не подумал об этом раньше. Это был его последний шанс.

Он вскочил на ноги, натянул курточку и быстрым шагом вышел из хижины.

5

— Ты что тут, вонючка, делаешь? Проваливай обратно в свою пещеру!

Себастьян так глубоко задумался, что почти натолкнулся на другого мальчика. Куанар-младший смотрел на него с презрительной усмешкой. У него были пухлые круглые щеки, такие же, как у овец, когда они жуют траву, толстые брови и лоб настолько узкий, что со стороны казалось, будто волосы растут едва ли не от надбровных дуг, и это усиливало его схожесть с бараном. Ну и плевать, что не красавец! Зато он, Жан-Жан Куанар, здесь главный! За спиной некоторые звали его Куан-Куан,[20] но попробовал бы кто-то сказать это вслух!

Рядом с ним стоял Гаспар Шапюи, его вечный спутник и подручный. Худой, черноволосый и, как любила пошутить Лина, «уважительный, словно таракан». Он был сыном мясника Этьена. За спиной у двух товарищей хихикали близнецы Тиссо. У каждого спереди не доставало по зубу, причем самое забавное, что у одного — с правой стороны, а у другого — с левой.

— Ты что, вонючка, даже разговаривать не умеешь?

— Дайте пройти!

— «Дайте пройти…» А где «пажа-а-алуста»?

И Гаспар сложил руки в молитвенном жесте.

— Что-то тут козлятиной запахло, вам не кажется, парни? — потянул носом Куанар.

— Козлятиной? Я бы сказал, коровой…

— Не коровой, а коровьим навозом!

Близнецы расхохотались над шуткой своего предводителя Куанара, он был самый сильный из всех и быстро ставил на место любого!

— Ты что, упал в кучу коровьего дерьма? — подхватил Гаспар. — Или наелся овечьих какашек?

— Зато от меня не воняет дурью, как от тебя!

Гаспар от удивления не нашел, что ответить. Это уже был чистейшей воды вызов. Даже больше — мятеж! Презрительный выпад! Кто бы мог подумать, что он на такое способен? Обычно эта маленькая вонючка убегает, едва их завидит. Хотя нет, бывает, улыбается им как девчонка. Мечтает, наверное, слабак несчастный, чтобы они взяли его в компанию! Наверное, совсем спятил там, у себя в горах. Но даже дураку такое оскорбление не сойдет с рук! Куанар не мог этого допустить, хотя бранные слова были обращены не к нему, а к Гаспару. Гаспар ведь его правая рука! И Куанар двинулся вперед, раскачиваясь на ходу для пущего устрашения и чувствуя себя непоколебимым словно дуб. Лба его почти не было видно под волосами.

— Ты сказал что-то про дурь? Можешь повторить?

— Если ты не глухой как пень и не тупой как осел, ты и так слышал.

Себастьяну пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отступить. На этот раз война была объявлена. Изумление сменилось злостью, и вся банда стеной двинулась ему навстречу, сжимая кулаки. Пусть бьют, он не боится! Отступать не собирается. Это должно было когда-то кончиться. Или взорваться…

Спас его голос Гийома, прозвучавший буквально в шаге от них.

— Эй, ребята! Вам помочь? Чем это вы таким интересным заняты?

Куанар прошипел себе под нос, но так, чтобы Себастьян услышал:

— Мы еще встретимся, коровья лепешка, и мало тебе не покажется! Посмотрим, будешь ты потом вякать или нет, цыган!

Мальчишки пустились наутек, и Гийом с тревогой посмотрел им вслед. То, чему он стал свидетелем, совсем не походило на детскую ссору, а он лучше, чем многие, знал, насколько упорными бывают местные в своем недоброжелательстве. И неважно, по отношению к взрослому или к ребенку…

— Они тебя обижают?

— Нет.

— Разве я не это видел?

— Я сам справлюсь, спасибо.

— Ладно. Тогда хорошего тебе дня, мне после обеда еще к пациентам.

— Нет!

— Что значит «нет»? Они все-таки тебя обижают? Если хочешь, я провожу тебя до булочной.

— Нет. Я как раз шел к тебе. Мне нужен совет. Только у меня нет денег тебе заплатить. Это очень плохо?

Лицо у мальчика было серьезным, даже тревожным. Гийом задумался, не зная, что ответить. Наконец сказал притворно торжественным тоном:

— Думаю, мы с тобой все уладим и без денег. Пойдем ко мне в кабинет?

— Нет. А зачем?

— Ну ты же хочешь, чтобы я тебя осмотрел?

— Я просто хочу, чтобы ты ответил на мой вопрос. Если у больного жар, как его лечат?

— Сначала идут в школу, потом сдают целую кучу экзаменов и становятся медиком!

— Гийом, я не шучу!

— Ладно. Все зависит от болезни. Чаще всего жар означает, что тело знает: внутри него болезнь, и пытается ее побороть.

— А если жар слишком сильный? Такой… ну, как будто внутри все горит?

— Это хуже. Иногда это из-за болезни, иногда — из-за инфекции. Например, ты упал и у тебя открытая рана. Если ее плохо обработать, в ней поселится инфекция.

— И что тогда делать, если она уже есть?

— Если рана инфицирована, нужно сделать укол антибиотика. Себастьян, а почему ты у меня все это спрашиваешь?

— М-м-м… просто так. А что потом?

— Потом рану чистят и, если она глубокая, накладывают швы.

— Сезар, он лечит овцам раны водкой…

— Твой дедушка все лечит водкой! Я, может, и не умею стричь овец, но если говорить о гнойной ране, то, поверь, антибиотики лечат ее куда лучше, чем сто граммов спирта!

— А если не делать укол? Если нет лекарства?

— Вот тогда дело плохо. Пациент может умереть.

Себастьян побледнел как полотно, и глаза его наполнились слезами.

— Мне нужен укол!

Отчаяние в голосе мальчика насторожило Гийома. Внезапно все встало на свои места. Он понял, что Себастьян скрывает от всех секрет, который слишком тяжел для него. На мгновение доктор даже решил, что мальчик подобрал раненого партизана. Но нет, этого не могло быть! В пещере сейчас никого! Из соображений безопасности сеть подпольщиков постоянно ужесточала дисциплину и контроль за каналами связи, но его бы непременно предупредили, если бы кто-то нуждался в проводнике! Пытаясь скрыть нарастающее беспокойство, Гийом спросил:

— Кто заболел, Себастьян?

— Я не могу тебе сказать! Ты тогда ее убьешь!

— Я никого не стану убивать, малыш, это просто смешно! Людей не убивают за то, что они болеют. Их лечат!

— Это не человек.

— Кто же тогда?

Глядя доктору в глаза, Себастьян проговорил срывающимся, робким голосом:

— Это Белль…

— Белль? Но кто это?

— Они ее почти убили, но она не злая…

— Ты говоришь… о Зверюге? Да? Себастьян, это же дикий зверь, никто не может сказать, как он себя поведет, особенно если он ранен! Скажи, ты же не подходил к нему?

— Ты ее не знаешь! Это мой друг! А ты, ты — врун! Ты всегда говоришь, что будешь лечить любого, даже боша! Я слышал, как ты это говорил Фабиану! А Белль ты лечить не хочешь!

— Успокойся, малыш, успокойся! Первое, что надо сделать, это рассказать все дедушке. Потом вместе решим, как быть. Где она прячется?

Себастьян понял — Гийом его больше не слушает. Он хочет убить Белль, как и все остальные. Гнев снова заполонил все его существо. Он выпрямился, сжал кулаки и выставил их вперед.

— Если ты кому-нибудь про нее скажешь, я всем расскажу, что ты водишь по горам людей, вот!

— Себастьян!

Удивленный злостью в голосе мальчика, Гийом хотел успокоить его, погладить по голове, но тот отшатнулся, встал так, чтобы до него нельзя было дотянуться, и вперил в доктора сердитый взгляд. В другой ситуации Гийом бы посмеялся, однако речь шла об очень серьезных вещах. Себастьян не понимал всей важности происходящего. Стоит мальчику обронить хоть намек, он, Гийом, пропал, а вместе с ним будет раскрыта и вся цепь подпольщиков — сначала ее прямые участники, те, что находятся сейчас в Сен-Мартене, а потом и остальные. Если цепочка оборвется, последствия будут ужасными…

— Себастьян, слушай меня внимательно! Ты отведешь меня к собаке, и там… там мы решим, что делать.

— Здорово! Ты вылечишь ее, правда?

— Не думай, будто я соглашаюсь, потому что ты меня напугал. Мы сделаем то, что нужно, а потом поговорим по-мужски. Согласен?

— Согласен.

— Теперь я зайду домой за чемоданчиком с лекарствами и предупрежу Селестину, что визиты на сегодня отменяются. Ты жди меня здесь и не напрашивайся на неприятности.

Себастьян быстро-быстро закивал. Ему очень хотелось попросить прощения за свои угрозы, ведь доктор спас его от Куан-Куана и той шайки, но Гийом же сам сказал «потом поговорим по-мужски», верно?

Успокоившись немного, Себастьян улыбнулся.


В узком окошке каменной хижины виднелся слабый свет. Доктор вошел в комнату, стремясь поскорее оказаться в тепле, но не успел ему порадоваться — настолько тошнотворный там стоял запах. На мгновение он замер, глядя на огромную псину, лежавшую в центре комнаты и прикрытую стареньким латаным ковриком. Он не успел повернуться, как Себастьян уже стоял на коленях возле собаки. Гийом понял, что мальчик совершенно не боится ее.

— Не бойся, Белль, это доктор, он тебе поможет, он тебя вылечит! Наверное, у тебя в ране инфекция, но он тебя полечит правильными лекарствами! Надо только сделать тебе укол, это неприятно, но ты ведь у меня храбрая девочка, правда, моя красавица?

Собака с видимым усилием подняла голову и лизнула ласкающую ее руку. Хвост дважды дернулся, но едва заметно, и животное снова погрузилось в апатию. Учащенное дыхание говорило о том, что у него сильный жар. Себастьян посмотрел на Гийома, ожидая поддержки и утешения.

— Ты ее вылечишь, скажи?

— Дай-ка посмотреть!

Доктор осторожно приблизился и приподнял одеяло, стараясь не делать резких движений. Животное пребывало в полубессознательном состоянии, и это ему не нравилось. К тому же у собаки был сильный жар. Когда доктор окинул взглядом это изнемогающее, словно молнией пораженное тело, ему вдруг стало стыдно. Пес выглядел крепким и в обычных обстоятельствах наверняка мог стать опасным противником, но сейчас, ослабевший, почти умирающий, он меньше всего походил на страшную дикую Зверюгу, о которой всем рассказывал Андре.

Шерсть у собаки была довольно-таки чистой, наверняка благодаря заботам Себастьяна. Еще Гийом увидел на полу сложенные стопочкой ленты ткани, металлическую коробку и перевернутую бутылку из-под водки, судя по всему, пустую. Все стояло рядком, чтобы легко было дотянуться, и свидетельствовало об огромном желании ребенка помочь своему лохматому другу. Каким чудом Себастьян понял, насколько важно соблюдать гигиену? Это растрогало доктора еще сильнее. Гийому приходилось присутствовать у постели умирающих, и он лучше, чем кто-либо, понимал, что чувствовал мальчик, его одиночество и страх, когда состояние собаки начало ухудшаться. Себастьян нетерпеливым вопросом оборвал размышления доктора:

— Как ты думаешь, в ране есть инфекция?

Вместо ответа Гийом потянулся было к бинтам, но собака подняла голову, заворчала и оскалила зубы. Она очень ослабела, однако все еще была способна укусить.

— Она не терпит, когда ее трогают, потому что ей раньше делали больно! Только мне можно…

— Тогда сними, пожалуйста, повязку, чтобы я смог осмотреть рану.

Не колеблясь ни секунды, Себастьян снял бинты и очень осторожно сдвинул испачканную гноем тряпочку. Шерсть была выстрижена неровно, однако не мешала видеть рану. А зрелище было не из приятных… Но удушливый запах гноя совсем не смутил ребенка. Себастьян думал только о том, что нужно сделать, чтобы ее спасти.

— Ну?

— Рана, честно говоря, могла быть и хуже. Пуля, судя по всему, не задела никакой важный орган, и вышла наружу. Самая главная проблема — это, как ты ее называешь, инфекция. Она меня тревожит. Слишком уж неприятный запах.

— Обычно она не пахнет плохо!

— Я знаю, малыш.

Гийом открыл чемоданчик и стал раскладывать свои принадлежности: средство для дезинфекции, бинты, перевязочный материал, ножницы, антисептик, шприц и ампулу антибиотика, который он приберегал для самых серьезно больных пациентов. Ему вдруг пришло в голову, что последний укол антибиотика он сделал Андре. Пастух, наверное, лопнул бы от ярости, если бы узнал, что сегодня тем же лекарством пользуют «бешеную Зверюгу», укусившую его за ногу!

— Она не даст тебе себя уколоть!

— Значит, делать укол будешь ты!

— Я?

— А здесь еще кто-то есть? Ты только что сам сказал: твоя собака никого, кроме тебя, к себе не подпустит, а я не могу позволить, чтобы она меня укусила. И не потому, что боюсь за себя, Себастьян. В ближайшее время мы готовимся сделать кое-что недозволенное, секретное, что может обернуться большой бедой. Поэтому всем нам надо быть очень осторожными. И я должен быть полностью здоров, чтобы «гулять с людьми по горам»! Ты же сам видел, верно?

Себастьян, понурившись, кивнул.

— Поверь, этим людям тоже грозит смертельная опасность, и нужно, чтобы я о них позаботился.

— А если у меня не получится с уколом?

— У тебя есть другие предложения?

Гийом поднял шприц и нажал на поршень, чтобы выпустить пузырьки воздуха. Лекарство брызнуло тоненькой струей. Убедившись, что все правильно, он передал шприц мальчику. Себастьян взял его двумя пальцами, судорожно сглотнул и спросил:

— И как делать?

— Уколоть лучше в ляжку, там, где потолще. Зажми кожу двумя пальцами и вколи иголку одним уверенным движением, спокойно и по прямой.

— Ей будет больно?

— Сейчас она в полузабытьи, так что не очень. Это нужно сделать, Себастьян.

Мальчик кивнул с серьезным видом. Ему бы хотелось, чтобы все уже закончилось, только это невозможно. Он должен сделать укол! В самое толстое место на ляжке… Себастьян ощупал лапу собаки и подумал, что кожа кажется такой толстой, как выделанная шкура. Странно было прикасаться к Белль, чтобы ее полечить, а не приласкать… И он зашептал — вполголоса, размеренно, без смены интонаций, хотя и не знал, что именно так успокаивают страждущих, вводят их в своего рода транс:

— Это лекарство, оно не делает ничего плохого, оно лечит… Я расскажу тебе, как нам делали прививки. Я не заплакал, а другие дети плакали… Это Гийом тогда ставил нам уколы. Ты ведь не захочешь, чтобы он тебя уколол, верно? Но ничего страшного в этом нет. Сейчас я оттяну кожу пальцами… теперь делаю укол…

Собака вздрогнула и жалобно застонала. Медленно выдавливая из шприца лекарство, Себастьян продолжал ее уговаривать. Гийом передвинулся поближе к очагу, где лежала толстая палка. Если пес вознамерится напасть, он всегда успеет до нее дотянуться…

— Ну вот, почти готово. Еще немножко… Всё! Мы справились! Получилось!

Мальчик аккуратно вынул иглу и передал шприц Гийому, а потом прижался лицом к шее собаки, которая снова задышала громко и часто, как локомотив.

— Теперь ты поправишься. Слышишь, моя красавица, ты поправишься…

Гийом мысленно подготовил целую речь, чтобы предупредить мальчика, но понял: слова ничего не изменят. Собака производила впечатление совершенно ручной. Он взял шприц, проверил, в порядке ли стеклянная колба, и продезинфицировал иглу.

— Теперь тебе надо ее перевязать, как я скажу.

— Я уже умею!

— Неужели? Ну что ж, мсье фельдшер, хочу вам заметить, ваша больная пахнет как сдохший хорек! Впредь рану будешь промывать дезинфицирующим средством. Потом положишь немного мази на компресс и наложишь компресс на рану. Я бы охотно ее расширил, но твоему псу и так пришлось помучиться.

— Она не мальчик, она Белль!

— Да, я знаю, но, если говорить в общем, она тоже пес.

— Ну конечно, а Лина — она, в общем, мужчина, да?

Гийом засмеялся, представив себе мужеподобную Анжелину — в костюме и с усиками.

— Ты прав. Это девочка. Из твоей старшей сестры получился бы неважный мужчина!

Он поставил на огонь немного воды в миске, потом стоял и смотрел, как Себастьян неторопливо, без малейших признаков волнения промывает рану. Когда почти все было готово, доктор проверил повязку и кивнул, приятно удивленный ловкостью мальчика. Его вмешательство не понадобилось. По правде сказать, Гийом испытал огромное облегчение, что всё вышло именно так. Теперь можно было не сомневаться в том, что Себастьян — мальчик рассудительный и ответственный.

— Следи, чтобы повязка всегда была чистой и сухой. Раз в два дня ее нужно менять и наблюдать за состоянием раны, а также ее запахом. Он должен стать слабее. Я скоро приду проверить, потому что может понадобиться еще один укол, но самое трудное ты уже сделал. Теперь главное — хорошо ее кормить, потому что она очень слаба, и особенно важно заставить ее много пить.

— А если она не захочет? Она с позавчерашнего дня ничего не ела… А может, и еще раньше, я уже не помню.

— Она захочет, как только начнет поправляться. Сейчас важнее всего, чтобы она пила.

— А молоко ей можно?

— Ты давал ей молоко? Очень хорошее решение. Да, молоко ей можно. Это предотвратит обезвоживание, и к ней быстрее вернутся силы.

— Что такое обезвоживание?

— Это когда в теле становится слишком мало воды. Можно прожить без еды несколько дней, но пить надо обязательно. Даже наша планета состоит больше из воды, чем из земли. И человеческое тело тоже. Поэтому, чтобы жить, необходимо иметь в теле нужное количество воды, понимаешь?

— Не очень.

Пока Гийом укладывал свои вещи, Себастьян с ноткой беспокойства спросил:

— Скажи, ты ведь не расскажешь про Белль? Никому?

— Никому.

— Я тоже никому не скажу.

— Я очень на это рассчитываю. Это необычайно серьезный секрет, Себастьян. Если ты кому-то расскажешь, что видел нас на горной дороге, на той, что тянется по хребту, могут погибнуть люди, понимаешь?

— Да, это я понимаю. Это понятнее, чем твои истории про воду в теле. Я ничего не скажу. Даю тебе слово. — И, чтобы скрепить пакт, Себастьян протянул доктору ладошку.

Они торжественно обменялись рукопожатием. Пришло время уходить. Гийом еще раз посмотрел на собаку. Казалось, она успокоилась и теперь крепко спала. Лекарства произвели свой эффект. Он уже открыл дверь, когда послышался звонкий голос Себастьяна:

— Скажи, а что это за люди, те, которых ты водишь в горы?

Доктор не ответил, только пожал плечами и притворил за собой дверь. На улице поднялся ветер и холод пробирал до костей. Все будет хорошо, лучше и желать нельзя. Эта раненая собака стала для них настоящей удачей. Себастьян так ею дорожил, что теперь доктор готов был поклясться: он никому его не выдаст. Сейчас ему предстояло придумать оправдание собственному отсутствию, которое бы удовлетворило Селестину. Доктор знал, строгая домоправительница потребует от него подробный отчет, почему он отменил визиты. Конечно, уходя, он сказал, что у него срочный пациент, но нет, Селестину так просто не проведешь! В своих расспросах она может дойти и до самого дьявола, если вовремя не удовлетворить ее любопытство. Поэтому Гийом решил сделать намек на встречу с Линой.

Достаточно будет смутиться и опустить глаза, когда Селестина начнет его допрашивать. Пожилой даме было проще представить, что он снова ходил на свидание, а не на одно из «этих собраний». Хотя бы раз участие в деятельности подпольщиков позволит ему скрыть другую правду… Мысли Гийома вернулись к собаке. Никому из пастухов и в голову не могло прийти, что одичавшая страшная Зверюга, которую они пытались убить, откликается теперь на ласковое имя Белль! А бедняга Андре! Он ведь клялся, что Зверюга хитрее и злее самого дьявола!

Рассмеявшись, доктор спугнул лисицу. Она выскочила из засады, быстро добежала до ближних деревьев и скрылась в укрытой снегом чаще.

6

Он стоял в полумраке, обдумывая свое решение. Может, все, что происходило в этом темном чулане, ему просто приснилось? Любуясь творением собственных рук, он испытывал гордость, к которой примешивался стыд за прошлые ошибки. Пьянство отняло у него способность мыслить здраво, и осознание этого жгло его изнутри почти так же сильно, как водка сейчас обжигала ему рот. Он с трудом сглотнул.

Перегонный аппарат был похож на уснувшее чудовище. Сезару был до боли знаком каждый его изгиб, каждый выступ, каждая трубка и песня пара, поднимавшегося над кипящей жидкостью и каплями стекавшего по сифонной трубке. Чтобы решиться, старик набрал в грудь побольше воздуха. У него не было выбора. Пришло время с этим покончить.


Этьен на улице уже начал терять терпение. Старик сказал ему: «Подожди, я сейчас!», но ждать пришлось долго, а день выдался холодным. Он еще раз осмотрел соломенную подстилку и поленца, которыми планировал обложить аппарат из соображений предосторожности, глянул на небо и крикнул в сторону дома:

— Эй, старик, ты там спишь, что ли? Может, тебе помочь?

— Не кричи, все в порядке. Торопиться некуда.

Дверь отворилась, и старый пастух вынес на улицу большой деревянный ящик.

— Ого! — восхитился мясник. — Дай-ка я сам!

— Я справлюсь, отойди!

Но Этьен успел подскочить и уже тянул ящик на себя. Поднаторевший в перетаскивании туш, уж он-то знает, как перенести на повозку ящик с самогонным аппаратом! Этьен аккуратно уложил груз на солому и обложил его поленьями, чтобы ящик не съехал в сторону, когда колесо наскочит на кочку. Сезар безучастно следил за происходящим. Он не испытал долгожданного облегчения, как ему мечталось. В душе образовалась пустота, словно старик потерял часть себя. Только теперь Сезар осознал, чем на самом деле пожертвовал. Наверное, сомнения отразились у него на лице, потому что этот увалень Шапюи вдруг спросил полувстревоженно-полунасмешливо:

— Ты уверен? Не пожалеешь?

— Давай плату!

— Там, в сумке!

Мясник вернулся к лошади и достал из седельной сумки пять новеньких коробок с патронами для ружья Лебеля.

— Как договаривались… Но знаешь, что мне сдается странным? На облаву ты с нами ходил, верно? И ружье у тебя боши отобрали, как у остальных, так ведь? Зачем тогда тебе патроны? Или у тебя есть еще ружья?

— Это уже мои дела.

— Да я так, к слову. Охотиться нам запрещено, дичи в горах навалом, так что с ружьем и патронами ты быстро наколотишь себе еще деньжат! Сможешь даже покупать у меня водку!

Радуясь своей шутке, мясник громко расхохотался, но старик по-прежнему хмурился, и вид у него был кислым, как если бы он уже и вправду жалел о своем решении.

— Ладно, поеду, пока на улицах немного народу. До скорого!


Сезар вернулся к стаду, перебравшемуся на южную сторону пастбища. На высотах слой снега был еще не слишком толстым, и овцы выискивали последние травинки. Какое-то время пастух наблюдал за спокойным движением стада, и сознание его было столь же пустым, как и его желудок. В горле уже ощущалась мучительная сухость. А может, это всего лишь иллюзия? Он вздрогнул, когда чей-то теплый влажный нос ткнулся ему в ладонь. Это Везунчик пришел поласкаться.

— Вот ты всегда со мной рядом, малыш!

Дикий козленок подрос, набрал силу и вес. В его плотном тельце таилась ловкость, недоступная ягнятам такого же возраста, которые до сих пор казались слабенькими и неуклюжими. Но каким бы он ни был крепким, когда придет время вернуться к свободной жизни, ему придется бороться за выживание, и эта борьба будет не из легких…

Сезар вспомнил, как радовался Себастьян в тот день, когда они спасли козленка. Тогда и началась эта история. А сегодня вечером он наверняка огорчится, узнав, что малыш вернулся к своим. Ничего, это пройдет. А может, так даже лучше. Новость заставит его проявить хоть какие-то эмоции. Мальчик перестал дуться, но до сих пор не разговаривал с ним и даже не смотрел в его сторону, отчего Сезар чувствовал себя большим предателем, чем те проклятые коллаборационисты. Эта глухая враждебность стала для него худшим из наказаний. На сердце у него было так тяжело, что он даже решился поговорить с Этьеном и предложить ему обмен. Сделка обещала быть выгодной: у него как раз закончились патроны. Да и он знал: договорившись, уже не пойдет на попятную, даже если пожалеет.

Старик наклонился и ощупал тело козленка, ища паразитов или ранку, но тот был в прекрасной форме. Что ж, тогда нет причин откладывать… Сезар поднял малыша над землей, чтобы прикинуть его вес, и прошептал:

— Идем, Везунчик! Пришло время отвести тебя домой!

Он отпустил козленка и пошел к овчарне. Малыш весело поскакал следом. Если бы Себастьян был сейчас с ним, Сезар объяснил бы ему, почему козленка нужно вернуть к сородичам. Почему природа всегда зовет к себе зверя, который родился диким? Старому пастуху нравилось разговаривать с внуком. Когда он что-то объяснял Себастьяну, у него появлялось ощущение, что его существование приобретает особый, более глубокий смысл. Даже одиночество он понял лучше, когда попытался объяснить его суть, и только тогда ему открылась вся его красота! Передавать знания — вот единственный способ никогда не остаться по-настоящему одиноким. Посредством слов между людьми устанавливается связь, живая связь. А теперь он все это исковеркал…


Они долго шли вдоль оврага, пока впереди не показалось плато. По мере того как они поднимались все выше, слой снега становился толще, но козленок скакал по-прежнему весело, и ни особенности рельефа, ни белоснежный покров на земле его не смущали. Временами малыш останавливался и оглядывался на Сезара, словно бы прося идти быстрее. Внезапно Сезар понял, что без Везунчика ему будет еще более одиноко.

Над горами уже повисли сумерки. Он было собрался повернуть назад, когда подумал, что проделать все это заново у него не хватит духу.

К счастью, первое стадо диких коз они увидели на скалистом склоне, неподалеку от соседнего пастбища. До самого конца осени козы бродили по гористым участкам в поисках пожухлой травы, чтобы с наступлением сильных холодов уйти в леса, где можно было объедать кустарники. А пока на участках склона, где ветер смел снег, для них еще было достаточно чабреца, привядшей, но все еще вкусной черники и ярких гроздей вереска.

В стаде было одиннадцать здоровых, упитанных, с блестящей шерсткой особей: пять взрослых самок, самец и пять «подростков» — три козочки и два козлика. Трое козлят одного с Везунчиком возраста жались к ногам матерей. Чуть поодаль стоял старый самец с тусклой, седоватой «шубой». Именно он пронзительным и дрожащим блеянием известил своих сородичей об опасности.

Стадо застыло, готовое в любой момент сорваться с места. Сезар очень медленно, чтобы их не спугнуть, присел на корточки. Везунчик тут же прижался к нему теплым бочком в ожидании ласки. Старый пастух вынул из кармана кусок соли и стал натирать им шерстку козленка, уделяя больше внимания шее, бокам и лобику, где уже наметились рожки. Этим нехитрым приемом он рассчитывал заглушить свой запах и вызвать интерес у диких коз, которые наверняка охотнее примут новичка, когда от него так вкусно пахнет солью. Управившись, старик подтолкнул козленка в сторону его сородичей.

— Теперь твой дом будет там. Беги скорее! Беги к своей семье! Ну же, малыш!

Козленок неуверенно шагнул к крутому склону. Малыш тоже ощутил странно знакомый запах. Он не был похож ни на запах старика с ласковыми руками, ни на запах его приемной матери-овцы. Ведомый инстинктом, он поднялся чуть выше и только теперь увидел коз, застывших на склоне несколькими метрами выше. Похоже, они стояли и ждали, когда он приблизится. Они почуяли запах соли.

На мгновение сцена застыла: человек у подножия горы, козленок-сирота, испугавшийся при виде незнакомых животных, и настороженное стадо. Но тут налетел холодный ветер, и растерянный малыш испустил такой душераздирающий крик, что одна самка осмелела, подошла и стала его нюхать. Сначала осторожно, потом жадно. Сезар усмехнулся. Его план удался! Козы окружили Везунчика и принялись с любопытством его обнюхивать и облизывать натертую солью шерстку. Еще минута — и все стадо унеслось к ближайшему оврагу и скрылось из виду.


Вернувшись в овчарню, Сезар ощутил такую давящую грусть, что недавно пережитое удовольствие забылось.

Как было бы славно, если бы Себастьян оказался с ним рядом! Смотрел бы на коз словно зачарованный и радовался хитрости деда… прежде он бы ни за что не пропустил такое! Старик подсчитал в уме. Со дня облавы прошло две недели, но малыш продолжал дуться. Иногда вечером ему приходилось делать над собой усилие, чтобы не схватить мальчика за плечи и не вытрясти из него остатки злобы и досады. Господи, как же он, Сезар, злился на себя за то, что обманул Себастьяна! Чувство вины терзало его так сильно, что он отказался от спиртного. Насовсем. Но как объяснить ребенку, что это было не предательство, а простая ложь, посредством которой дед хотел уберечь его от опасности?

Он решил: сегодня вечером расскажет мальчику — козленок ушел к своим сородичам в горы. Может, даже немного преувеличит страх и сомнения Везунчика… Себастьян успел привязаться к козленку, хотя в последнее время почти не ухаживал за ним. И все из-за этой чертовой одичавшей собаки!

История с уходом козленка пробудила в душе Сезара глухую тоску, которую он всегда испытывал, представляя, что однажды его малыш тоже отправится навстречу своей судьбе. Конечно, Себастьян пока еще маленький и, если можно так сказать, принадлежит ему больше, чем кому бы то ни было, даже если сейчас они и не очень ладят. Но что будет, когда мальчик, подобно Везунчику, вырастет и сможет летать на собственных крыльях? На примере козленка Сезар осознал неумолимость хода времени. Им с Себастьяном нужно как можно скорее помириться, чтобы не потерять ни одного драгоценного мгновения из тех, которые он еще может прожить вместе с ним, рядом с ним…


Рана Белль постепенно заживала. Гноя больше не было, и благодаря мазям Гийома она начала затягиваться. Зная, что собаке нельзя утомляться, Себастьян не оставлял ее без присмотра. Когда они вместе выходили на улицу, он старался до полного выздоровления Белль не показываться на открытых местах из страха, что кто-то может увидеть их. Охотники убили бы ее без сожалений, он в этом не сомневался. Из предосторожности мальчик закрыл вход в туннель. На первых порах он опасался, что собака возмутится, ведь она привыкла сама решать, куда и когда ей ходить, но, судя по всему, Белль чувствовала себя в хижине совершенно спокойно. Она ждала его прихода и всегда встречала с радостью.

Каждый день Себастьян приносил ей воды, молока и сыра, реже — кусок сала. И конечно, хлеб, который предварительно размачивал в молоке. Временами ему даже удавалось припрятать для своей подружки кусочек мяса. Белль поедала все и не капризничала. Растроганный ее послушанием, мальчик повторял услышанную от стариков поговорку:

— На войне как на войне!

Она звучала приятно для уха и хорошо подходила к ситуации. Собака всегда соглашалась и виляла хвостом.

Однажды утром Себастьян принес форель, пойманную им в ручье. Рыба, оцепеневшая от холода, стояла в тени камня. Он просто сунул руку в воду и схватил ее, даже не намокнув! В другой раз ему удалось стащить из кладовой два яйца, а Лина целый день потом удивлялась, куда они могли улетучиться. Сначала Себастьяну даже смешно было представлять яйца с крыльями, но потом он вдруг понял, что не просто их взял. Он украл!

Каждый день мальчик по несколько часов проводил в горной хижине. То, что они с Сезаром были в ссоре, даже облегчало задачу, потому что ему не приходилось врать. Он совсем перестал ходить к деду на пастбище. Вот только сердиться на Сезара у Себастьяна получалось все хуже. Это как с костром, который надо кормить дровами, чтоб он горел… Чувствуя, что его решимость слабеет, Себастьян вспоминал момент, когда Сезар вышел на них с ружьем, а потом тащил его в овчарню и запер там, словно дикого зверя. Он его обманул, обманул и предал!

Несмотря на то, что у мальчика постоянно находились занятия, Себастьян все чаще вспоминал о деде, и ему становилось стыдно. Сезар совсем перестал улыбаться. И самое худшее, отчего он всегда краснел, — это когда дедушка пытался привлечь его внимание, рассказывая о снеге, о больной овечке или планах большой прогулки. Стоило Сезару замолчать, в комнате тут же повисала тяжелая тишина. Дед ни о чем не просил внука, даже помочь в овчарне. Пару дней назад он заговорил о том, что надо было бы сходить в лес и выбрать красивую елочку к Рождеству, но Себастьян сделал вид, будто ничего не слышал. Вот только он не знал, как ему сохранить дистанцию. Сначала Лина согласилась, что Сезар поступил нехорошо, но теперь и она бросала на Себастьяна сердитые взгляды, не понимая, почему он так упорствует. Как только дед уходил на пастбище, Анжелина начинала стыдить Себастьяна или же задавала кучу обременительных вопросов. И называла его упрямцем. Однако то было не упрямство, но он не мог объяснить это сестре без того, чтобы не предать Гийома. И потом, ему нужно защищать Белль и держать деда от нее подальше столько времени, сколько он сможет. Если Сезар хоть на шаг приблизится к правде, он сразу все поймет. С его-то инстинктом охотника он тут же захочет убить Белль. А поскольку он не такой простофиля, как Андре и Фабиан, то не промахнется!

Часть 4

1

— Можете мне объяснить, как эти люди проходят?

Обер-лейтенант Петер Браун с силой топнул, и подошва его сапога отпечаталась в сугробе. Двое солдат смотрели на него расширенными от страха и растерянности глазами.

— Они что, невидимки? Как они проходят, я вас спрашиваю? Вам поручено следить за этим перевалом, объезжать окрестные фермы и расспрашивать местных жителей, но я начинаю подозревать, что вы занимаетесь совсем другими делами…

— Герр обер-лейтенант, мы исполняем ваши приказы!

— А это тогда что? — И Браун указал на цепочку следов, уходившую вверх, в горы.

На белоснежном покрывале из снега она напоминала пунктирную линию. Как следует рассмотрев следы, солдаты смогли различить отпечатки побольше, от грубых сапог, и поменьше — явно оставленные обувью, не приспособленной к долгим переходам по снегу. Если нужны были доказательства, то вот они, впечатаны в лед с такой же ясностью, как буквы в приказ из Комендатуры!

Солдаты с ошалевшим видом переводили взгляд со своего начальника на следы, и это вконец разозлило Брауна.

— Следы! Вы их видите?

Ханс активно закивал.

— И что они вам говорят?

— Прошу прощения, герр обер-лейтенант?

— Что вы можете сказать, глядя на эти следы?

— Ну… что здесь прошли люди. Не могу сказать когда, но думаю, вскорости после последнего маленького снегопада.

— Браво, Шульц! Прекрасный образчик дедукции! Разумеется, если бы эти храбрые туристы прошли через перевал в субботу, метель, которая была вчера ночью, замела бы все следы. А дальше что?

— Дальше, герр обер-лейтенант? Не понимаю…

— Вот это меня и бесит! Что еще вы видите?

— Гм… я вижу…

— Ничего! Ничего вы не видите! Ни на этом снегу, ни в медвежьей заднице! Хотя для вас это, на мой взгляд, одно и то же! Но я попытаюсь вам показать! Судя по следам, здесь прошло шесть человек и некоторые были в неподходящей для горной дороги обуви. Ну, какой из этого следует вывод? Фельдфебель Краусс, может, вы проявите большую смекалку, чем ваш товарищ Шульц?

— Я думаю, это были подпольщики.

— Подпольщики! Браво! И почему они здесь прошли?

— Потому что мы их не задержали?

— Снова в яблочко! Именно! А не задержали мы их потому, что вы — ни на что не способные болваны!

Эрих предпринял отчаянную попытку объяснить положение вещей. Обер-лейтенанта Брауна трудно было вывести из себя. Но когда он начинал злиться, то бывал беспощаден. Он заговорил рассудительным тоном в надежде умерить гнев начальника:

— Мы проводили рейды, герр обер-лейтенант, трижды в неделю, ночью и днем, как вы приказывали, чтобы застать нарушителей, когда они этого не ожидают.

— Что ж, вы своей цели не добились. Они всегда начеку. Мне плевать, когда вы проводите свои рейды и по какому маршруту. Я хочу поймать подпольщиков, а если схватить их не получится, то просто расстрелять их на месте! Я понятно выражаюсь, фельдфебель Краусс? Вам тоже ясно, ефрейтор Шульц?

Оба солдата опустили головы так низко, как только позволяли их воротнички-стойки, и прикрыли глаза. Ни дать ни взять, две черепахи, которые вот-вот спрячут головы в панцирь! Браун понял, что почти утратил над собой контроль, и заговорил более спокойным тоном:

— Не первый раз я приезжаю на это место и вижу следы беглецов. Другими словами, эти люди выжидают удобный момент между двумя рейдами и переходят через перевал Гран-Дефиле. Вы улавливаете связь? Если эти экспедиции подпольщиков и проходят успешно, то это не случайность, а следствие вашей некомпетентности.

Эрих не знал, как быть. Согласиться с доводами Брауна — он их накажет, начать оправдываться — обер-лейтенант сочтет его не только неумехой, но еще и гордецом. Оставалось только молчать. Браун между тем устремил задумчивый взгляд на горы. Похоже, он даже забыл об их с Шульцем присутствии.

Холод придавал тишине, властвовавшей в этих местах, особую глубину. Мысль, что здесь они подвергают себя смертельной опасности, мало-помалу обосновывалась в сознании Ханса. Его бросило в дрожь, когда завопил этот чертов Браун, но вой ветра представлялся ему куда более страшным, чем крики. У него раскалывалась голова, и на этом холоде боль только усиливала чувство страха. Стоило оказаться среди таких бескрайних просторов без ружья и бензина, чтобы неизбежно погибнуть в течение нескольких часов! Он никак не мог привыкнуть к этим проклятым французским горам. Да и те беглецы, наверное, уже давно замерзли там, на высоте три тысячи метров. Только сумасшедший может рискнуть отправиться в горы в такую погоду! Даже осенью это было опасно, но зимой…

Чтобы отвлечься, не сойти с ума, Ханс перевел взгляд на тропинку, а с нее — на перевал, за которым была граница с Швейцарией. Ветер подул с удвоенной силой, хлесткий, как плетка. Он бил по щекам, заставлял слезиться глаза. Нос его раздулся едва ли не вдвое, из него уже начало капать, но он не решался утереться. Уши он тоже давно перестал чувствовать. Какая глупость с его стороны — не надеть шапку с клапанами, закрывающими уши! Хансу жутко не нравилось, как он выглядит в такой шапке, но уж лучше быть похожим на козу, чем лишиться ушей! Интересно, а от сильного холода можно оглохнуть? А ведь сегодня понедельник… По понедельникам Браун обычно бывает в хорошем настроении. После обеда он отправлялся в Сен-Мартен за хлебом и, как правило, позволял своему водителю пропустить чарку в бистро. Скорее всего, ему просто хотелось побыть наедине с миловидной булочницей. Обычно с ним ехал только один солдат, поэтому, когда сегодня он приказал готовиться к выезду обоим, ему и Эриху, можно было сразу заподозрить неладное. Близилось Рождество, и он понадеялся, что им нужен помощник, чтобы собрать побольше продуктов. Может, обер-лейтенант решил заказать для своего взвода сладкие булки, сделать всем им сюрприз. Как бы ни так! Будь проклята эта проверка!

Когда Браун наконец шевельнулся, Ханс отступил было на шаг с тропинки, однако тот пошел вперед по следам беглецов. Но ведь чтобы дойти до перевала, понадобится несколько часов! Страх заполонил его, и Ханс почувствовал, что его вот-вот стошнит. Может, отказаться, сославшись на рану? Он слегка повернул голову. Эрих стоял и с невозмутимым видом смотрел на горы.

— Что ему еще взбрело в голову?

— Понятия не имею. Может, еще что-то нашел?

Обер-лейтенант успел отойти шагов на двадцать. Внезапно Ханс присел и задумался.

— У тебя есть план?

— Какой еще план?

— Ну, чтобы поймать беглецов. Ты слышал Брауна. Если это не прекратить, он зашлет нас к черту на кулички! Я не хочу на восток, мне и тут не особенно нравится. Нужно поймать этих беглецов!

— Ханс, ты что, думаешь, если мы будем чаще наведываться в горы, то найдем их? Нам, городским парням, соревноваться с местными?

— Беглецы тоже приезжают из городов — богатые евреи, которые не работали ни дня в своей жизни!

— Я говорю не о беглецах, а о проводниках.

— Почему ты тогда ему ничего не сказал?

У Эриха не было времени ответить. Обер-лейтенант возвращался, и, судя по выражению лица, настроение у него улучшилось. В руке он сжимал снежок, который в следующий миг метнул в сторону долины.

— Возвращаемся в Сен-Мартен. Мне не терпится повидаться с господином мэром. Придется пожертвовать малым… В конце концов, мух на уксус не ловят. Попробуем завоевать расположение мсье Комбаза!

И бросив короткий взгляд на Шульца, добавил:

— Утритесь, Шульц! Вы давно вышли из возраста, когда позволительно шмыгать носом!

2

После второго укола антибиотика жар у Белль прошел. Гийом трижды навещал их в горном убежище и только на четвертый сказал, что опасность миновала. Он принес с собой несколько косточек, остатки рагу с бататом и топинамбуром, и собака согласилась поесть из его рук. Она привыкла к нему и не ворчала, когда он подходил ближе. В последний его приход даже разрешила ощупать себе бок.

Побывав в полушаге от смерти, Белль утратила часть своей дикости. Даже когда Себастьяна не было рядом, она оставалась в хижине и не рвалась на волю, в горы. Несколько дней назад Себастьян снова открыл подземный ход со стороны дома и заставил ее пройти весь путь с ним вместе, чтобы она вспомнила, как спастись в случае опасности. Конечно, все инстинкты остались при ней, и однажды она уже убегала через туннель — в тот день, когда Сезар застал Себастьяна в хижине мокрым. И все же мальчик беспокоился, что однажды в убежище может забрести какой-нибудь пастух. Они проползли по туннелю дважды — с улицы в дом и обратно, и Себастьян повторил объяснения, указывая на ближайший овраг:

— Если за тобой погонится охотник, ты сможешь забраться в дом через подземный ход. Если кто-то придет в хижину, ты всегда успеешь вылезти наружу. Если тебя будут преследовать из гор, подожди, пока не начнется снегопад, и иди в убежище, тогда никто не увидит твои следы и не поймет, что ты тут. Ты все поняла?

Белль, лизнув его в лицо, улеглась возле очага. Гийом объяснил, что хромота у нее пройдет, стоит ей снова начать бегать, только надо следить, чтобы на первых порах она не очень утомлялась. Каждый день они уходили на прогулку все дальше, но собаке эта спокойная, можно сказать, комфортная жизнь, похоже, нравилась…


Себастьян приходил утром и обедал в хижине. Временами его помощь требовалась в булочной, реже — на пастбище, поэтому он покидал свою лохматую подружку после обеда или же незадолго до наступления темноты.

Утром он первым делом осматривал бок Белль, потом угощал едой, которую получилось собрать. Нередко мальчик лишал себя части ужина, но обмануть бдительность Лины удавалось не всегда. Да и Сезар в последние дни посматривал на него с подозрением. И вообще, в дедушке что-то переменилось. Он не засыпал в своем кресле как раньше, а оставался сидеть за столом — разговаривал с Линой и временами, будто ни в чем не бывало, задавал вопросы. Или говорил, что собирается ставить силки, и замолкал словно бы в ожидании ответа. Себастьяну приходилось стискивать зубы, чтобы промолчать. «Не нужны мне твои силки! — думал он. — Козленок ушел к своим? Ну и ладно! И сыры пусть зреют без меня! И овец в зимний загон ты тоже сможешь загнать без моей помощи…» Мальчик слушал всю эту болтовню и говорил себе: надо быть еще осторожнее. Дед наверняка подозревает, что он проводит свободное время в горном убежище. Но почему-то в открытую не просит о помощи. Он управляется в овчарне сам и ничего ему не запрещает, потому что ему стыдно! Что до самого Себастьяна, то его гнев и обида давно улеглись. Временами он, конечно, жалел, что не может спросить у деда, как проще всего убить зверя, не причинив ему страданий, или как расставить силок, чтобы наверняка поймать зайца. Вопросы готовы были сорваться с губ, особенно когда возникали в голове спонтанно, и тогда ему приходилось себя одергивать, вспомнив, что Сезар его предал. Но по мере того как шло время и приближалось Рождество, молчать становилось все труднее.


Однажды утром Себастьян вскочил с кровати и подбежал к окну — посмотреть на небо. Сам не зная почему, он решил, что сегодня будет самый лучший день — день полного выздоровления Белль. Они пойдут с ней в горы, туда, где меньше всего людей, и это будет как будто бы их первая настоящая встреча!

Подгоняемые упорным ветром, облака-барашки бежали по высокому небу. Сквозь утреннюю полупрозрачную дымку поблескивали словно кварц крыши деревенских домов. На холме, там, где начинались первые коричнево-зеленые ели в белых капюшонах, снег будто серебро переливался на солнце.

Радуясь предстоящей прогулке, Себастьян кое-как оделся и бросился на первый этаж. Лина как раз расставляла на столе миски. Рядом с его миской лежал большой ломоть хлеба, намазанный вареньем.

— Есть так хочется! А я могу потом еще взять хлеба?

— Конечно, если хочешь. Я отрежу, а ты сам намажь его вареньем. Мне нужно спешить в префектуру. Их не волнует, что у людей есть свои дела. Приходится все время оправдываться… Интересно, а когда нас занесет снегом, они сами будут приезжать проверять мои учетные книги?

— А ты их просто не слушай, и всё! Делай по-своему.

Анжелина, усмехнувшись, быстро перемыла посуду.

— Дельный совет. Но уж если не слушаться, то ради чего-нибудь более стоящего. Чего-нибудь, за что имеет смысл побороться…

— Ты о чем это?

— Ни о чем. Так, говорю глупости. А ты? Если тебя никто не заставляет ехать в префектуру, может, пойдешь поможешь дедушке?

— Нет.

— Почему?

— Потому что нет.

— Ты упрямый как ослик, Себастьян.

— Или как камень.

— Или как баран?

— Как страус! Лин, они какие — страусы?

— Как большая метелка для пыли!

Девушка мимолетным движением погладила Себастьяна по голове, подошла к вешалке, надела пальто и варежки, взяла свою сумочку и другую, побольше, которую носят через плечо, и дважды проверила ее содержимое. Всё, ничего не забыла…

— Я ухожу. Веди себя хорошо, Себастьян. И возвращайся не очень поздно, дома будет сюрприз.

— Правда? Какой?

— Если я расскажу, это не будет сюрпризом.

— Это сюрприз съедобный или сюрприз, чтобы играть?

— Сюрприз для глаз и для носа! — На сей раз девушка рассмеялась и весело добавила: — Да, для глаз и для носа, но не для рта и не для ушей.

— И что это означает?

— Что его нельзя есть и что оно не издает звуки. Всё, убегаю, я и так опаздываю!

— Лина!

Хлопнула дверь, а Себастьян остался сидеть в раздумьях. Что-то, что нельзя съесть и что не издает звуков… Надо же придумать такую трудную загадку! Мальчик вспомнил, что его ждет Белль, схватил хлеб, кусок сыра и обед, который Лина всегда готовила ему загодя. Он наполнил молоком из ведра старую фляжку, забытую Сезаром, и отметил про себя, что осталось не больше четверти. Сейчас овцы давали его очень мало. Но Белль поправилась, и это было уже не важно. Мальчик влил в ведро кружку воды. Теперь никто не заметит разницы…


Себастьян вернулся в шале с наступлением сумерек. Ему пришлось весь путь проделать бегом, чтобы Лине или Сезару не пришло в голову за ним прийти. Ночь была похожа на волка, который гонится за тобой каждый день все быстрее, по пути пожирая солнечный свет. Мальчик не боялся темноты, но сегодня не взял с собой лампы, и ему не хотелось сердить Лину. Только не в такой чудесный день!

Белль поправилась. Они дошли до горной дороги, той, что шла по хребту, а потом спустились в долину, в окрестности фермы семейства Дорше. На сей раз они не собирались ни у кого красть колбаски, просто в этих местах было малолюдно и тихо. Они, играя, бегали по снегу, потом пообедали хлебом с вареньем и сыром. Затем искали форелей в ручье, но ни одной не нашли. Потом гонялись друг за другом меж сосен, и ветки деревьев, склонившиеся до самой земли, то стегали их как плетки, то ласкали своими прикосновениями. Себастьян сделал снеговика и вставил ему шишки вместо носа и глаз, а Белль сидела и смотрела на него недоумевая. Но ей достаточно было ощущать радость мальчика, чтобы чувствовать себя довольной. Себастьян нашел сравнительно крутой склон, с которого было интересно съезжать на пустом рюкзаке как на санках. Белль бежала за ним следом и лаяла, а он вопил от удовольствия, но оба вздрогнули от испуга, когда над головами у них послышался крик орла. В убежище они вернулись усталые и продрогшие. Мальчик разжег огонь, прижался к Белль и заснул счастливый. Проснулся он, как раз когда пришла пора уходить.


За стеклом танцевали красноватые отблески огня в камине, и Себастьян вдруг вспомнил про обещание Лины. Сюрприз! Как она сказала? Что-то для носа и для глаз. Мальчик подбежал к двери и распахнул ее. Запах он почувствовал сразу — острый и сладковатый.

— Елка! Это елка!

Деревце стояло посреди комнаты и верхушкой касалось деревянного потолка. На полу Себастьян увидел коробку с елочными украшениями: фигурками святых, двумя гирляндами — плетеной из соломки, и второй, из блестящей красной бумаги, разноцветными фигурками из картона и глины, заботливо завернутыми в старые тряпочки стеклянными шарами, ангелами с крыльями из ваты, сосновыми шишками на атласных лентах и золотой звездой, которую его сестра смастерила из обертки от шоколада. На столе лежали красные яблоки. Они блестели, потому что Лина успела их натереть, и к хвостикам были привязаны петельки из шерстяных ниток. Это были рождественские яблоки — те самые, которые традиционно хранились на чердаке до декабря.

— Поможешь нарядить елку?

— А как же! Я могу повесить гирлянды, а потом шары, а потом ангелов?

— Конечно! Ну, понравилась тебе моя загадка? Сюрприз, на который смотрят глазами и который наполняет комнату приятным ароматом. Разве не так?

— Так! Ты — самая хитрая старшая сестра на свете!

Себастьян больше не чувствовал усталости, даже ноги перестали болеть. Забыв снять куртку, он подтащил к елке табурет и влез на него, сгорая от нетерпения.

— Я повешу один конец гирлянды, а ты повесь другой! Но командовать буду я!

— Слушаюсь, ваше величество!

— И смотри, чтобы ее было хорошо видно! Звезду наденем самой последней. Скажи, Лина, а как моя мама узнает?

— Что узнает, моя капустка?[21]

— Ну, какой я хочу подарок.

Холодок коснулся его щеки, и Себастьян понял, что это вернулся дедушка. Лина, почему-то побледнев, кивнула на Сезара:

— У дедушки спроси.

— Что спросить? — с тревогой произнес Сезар. Он подошел к огню и с притворно беззаботным видом стал греть руки.

— Ничего.

Себастьян, смутившись, повесил стеклянный шарик слишком близко к фигурке оленя. Сезар вырезал ее прошлой зимой из куска дерева в форме звезды.

— Ты уверен? Ты не хочешь узнать? — попробовал настоять на своем дед.

Так и не дождавшись ответа, он сел в деревянное кресло и тяжело вздохнул. Себастьян вдруг понял, что уже давно не видел деда пьяным или даже навеселе. Раньше, когда он выпивал лишнего, то становился настойчивым, но в этот вечер для настойчивости была другая причина. Однако упрямство победило, и мальчик, повернувшись к сестре, протянул руку за новой игрушкой.

— Лина, а как мама узнает, что я хочу часы?

Сезар снова заговорил как ни в чем не бывало:

— Понимаешь, часы — это не так важно, как мысль. Главное, она думает о тебе там, где она сейчас. Понимаешь?

Себастьян помотал головой. Нет, он не понял. Если бы он мог заговорить, не нарушив при этом обещания, он бы возразил деду: мама ведь должна приехать на это Рождество, поэтому ей не придется о нем думать. А купить ему подарок в Америке будет очень просто: наверняка в местных магазинах полно часов! Ведь у них добывают много золота, Сезар однажды ему рассказывал. Но если она не приедет… Тогда это будет еще одно невыполненное обещание. Еще одно… Только на сей раз все будет по-другому, ведь дедушка не пытался переменить тему разговора. Это хороший знак! И вместо ставшей уже привычной грусти мальчик испытал прилив энтузиазма.

Спрыгнув с табурета, Себастьян несколько секунд оценивал результат своих трудов. Игрушки на елке висели с одной стороны, словно медали на груди у старого генерала.

— Придется все начинать сначала! Почему ты не сказала, Лина?

— Чтобы растянуть для тебя удовольствие, Тину!

— Не называй меня Тину! Это имя для маленьких.

— Ладно, не буду, моя капустка! Ты ведь у нас уже очень взрослый.

— И капусткой меня тоже не называй! Я же не суп!

— Хорошо, что напомнил! Суп уже готов. Нарядим елку потом.


В этот вечер за ужином было весело. Целый день он играл с Белль, а еще была елка и обещание Сезара… Себастьяну хотелось, чтобы это никогда не заканчивалось. Или чтобы можно было заново проживать каждый час того замечательного дня снова и снова, до самой ночи. Мальчик точно не знал, когда приедет его мама. Может, в полночь, в момент рождения маленького Иисуса, а может, в рождественское утро…

3

Доктор шел медленно, чтобы его спутники не выбились из сил. С ними снова был ребенок. Семьи с детьми приезжали все чаще, и ему это не нравилось. Он понял бы, если бы это были мужчины — политики, раненые солдаты или юноши, которым грозит депортация на принудительные работы. Но женщины и дети, а временами даже старики, целые семьи! Это подтверждало самые ужасные предчувствия. Он пытался гнать от себя такие мысли, не заниматься анализом, однако ситуация явно ухудшалась. Никто, особенно отец или мать, не станет рисковать, отправляясь в середине зимы в горы с маленьким ребенком на руках, если только не бежит от другой опасности, куда более страшной. А по мере того как усиливались гонения на евреев, просьб провести группу через перевал Гран-Дефиле поступало очень много.

Доктор пришел за ними в местечко в нескольких километрах от Сен-Мартена. Они прятались в сарае. Гийом был для них предпоследним звеном в цепочке, которая вела к свободе, но беглецы этого не знали. Ему о них тоже было известно только то, что они приехали из Парижа. Однако человека, спрятавшего их в этом сарае, Гийом знал отлично. Приказ на случай, если одного из них задержат, был однозначен: бежать в горы. Можно сколько угодно клясться, что никого не выдашь, но на допросах случается всякое, и зачастую именно те, кто утверждали обратное, «ломались» самыми первыми.

Они отправились в путь вскоре после полудня, под защитой ненастья, и продвигались гуськом: Гийом впереди, за ним отец и девочка, которую он крепко держал за руку. Последней шла мать. Дождь, мелкий и холодный, ухудшал видимость до предела, так что их практически было невозможно заметить со стороны. Оставалось надеяться, что дождь продлится еще какое-то время. Все молчали, но в тишине было слышно дыхание путников, а иногда раздавался возглас удивления или боли, когда кто-то из них оступался и подворачивал ногу.

После последнего перехода, едва не закончившегося бедой, Гийом со всей возможной осторожностью (каждый раз говоря, что потерял свои) приобрел у пациентов несколько пар «кошек» — специальных подметок с шипами, которые посредством кожаных ремешков пристегивались к обуви. Он одалживал их беглецам, потому что обеспечить всех ботинками, пригодными для лазанья по горам, у него не было возможности. С такой экипировкой продвигаться по горным тропинкам становилось намного легче, особенно в окрестностях перевала. Но как только они оказывались на территории Швейцарии, Гийом, зная, что бедолагам предстоит пройти еще несколько километров, просил вернуть ему «кошки». С тем количеством людей, которых нужно было переправлять, ему понадобилась бы целая фабрика!

Когда они подошли к обрыву, доктор поднял руку.

— Старайтесь не поскользнуться! Мы пройдем через то ущелье, поднимемся на плато, а оттуда уже недалеко.

Это было не совсем правдой, но Гийом счел правильным их обнадежить. Отец семейства вздохнул, его жена энергично кивнула. Она очень боялась, что читалось в ее больших глазах. Гийому захотелось ее успокоить, но он сдержался. Нельзя было терять время. Да и, остановившись надолго, они могли замерзнуть или, что еще хуже, отчаяться. Доктор удивленно заметил: девочка наклонилась, чтобы посмотреть в пропасть, и не выказала при этом ни тени страха. В своем тоненьком промокшем твидовом пальтишке она дрожала от холода.

Они шли по горам не меньше двух часов. При нормальной погоде переход по времени был вдвое короче, но в таких условиях и эта скорость представлялась вполне приемлемой. Гийом спокойным, размеренным шагом повел их дальше по тропе, тянувшейся вдоль пропасти. Его спутники последовали за ним, стараясь не отставать. Если он замечал ямку или же скользкое место, то просто указывал на него рукой отцу, а тот уже предупреждал супругу.

Тропинка поднималась по склону Козлиной горки, вела в ущелье, а дальше змеилась меж россыпями присыпанных снегом крупных камней. Отсюда уже был виден выход из ущелья, приближавший их к цели похода. Ветер на открытом склоне бушевал с удвоенной силой, и было очень скользко. Хорошо, что от дождя ледяная корка размокла, поэтому идти стало чуть легче. Они шли по-прежнему молча, разве только иногда из-под соскользнувшей ноги срывался камешек, но и этот звук быстро тонул в свисте ветра.

Прошло еще полчаса. Подъем уже начал казаться усталым беглецам бесконечным. Ледяной дождь и вынужденное молчание оставляли их наедине с собственными мыслями, беспокойством и сомнениями. Правильно ли они поступили, когда выбрали побег? Наилучшее ли это было решение? Что произойдет, если их здесь задержат? Что, если задержат завтра? Можно ли доверять этому гиду? Сколько еще раз придется останавливаться для ночлега и отдыха? Выверяя каждый шаг, согнувшись чуть ли не пополам под порывами ветра, мужчина и его жена шли, и обоим казалось, будто они попали в кошмарный сон, застыли в пространстве. В те редкие моменты, когда гид останавливался и решал, какой путь выбрать, они поднимали глаза, и бесконечные дикие просторы за пеленой дождя представлялись им пропастью без конца и границ.

Пещера появилась перед ними, когда оба уже утратили ощущение времени и всякую надежду добраться до места назначения. Вход в нее казался черным и ужасным, словно каменный шрам на снегу. Мать даже вскрикнула от удивления, хотя им было приказано сохранять молчание. Девочка отпустила руку отца и вслед за Гийомом проскользнула в пещеру. С самого начала этого странного похода Эстер старалась быть послушной и говорила очень мало. То был единственный способ утешить маму с папой, какой она сумела придумать. От нее многое пытались скрыть, но она все равно знала. И, чтобы не поддаться всеобъемлющему страху, от которого у мамы делались такие испуганные глаза, а отец становился грустным и раздражительным, она шла туда, куда нужно было идти, без протестов и жалоб, слепо доверяя тем, кого любила. Это как игра в жмурки: глаза у тебя закрыты повязкой, и ты идешь туда, откуда слышится смех. Но даже ничего не видя, ты ощущаешь ласковые касания солнца, знаешь, что оно сияет в небе, скоро с тебя снимут эту повязку, и все вокруг будет залито ярким светом, словно он никуда и не исчезал.

Гийом зажег фонарь и вошел в пещеру. Снаружи казалось непросто предположить, насколько она глубокая. Внутри было сухо, хотя на улице упрямо лил дождь. Свет упал на стопку одеял, сделанный из камней очаг, сложенные горкой поленья и ветки, ведро и два мотка веревки. При виде всего этого отец испытал огромное облегчение.

— Здесь есть все нужное! — воскликнул он радостно.

— Это слишком громко сказано. Два-три дня здесь можно прожить без проблем, и дров на это время должно хватить. Я принес еще немного. Если не делать этого в каждый приход, наступит день, когда придется нести двойную норму.

С этими словами Гийом сбросил со спины рюкзак и вынул три огромных полена. Мужчина смотрел на него с изумлением. Он настолько устал, что не смог бы, наверное, поднять с земли даже коробку со спичками. Гид между тем продолжал, даже не заметив его замешательства:

— На случай рейда или плохой погоды это — идеальное укрытие. А теперь вам надо согреться. Здесь есть и еда. Вы наверняка проголодались.

Доктор присел перед кучкой хвороста, чтобы разжечь костер. Худшее, что может случиться в горах, — это если в группе кто-нибудь заболеет или травмируется. Сухие иголки вспыхнули, и пламя быстро перекинулось на сложенные конусом щепки. Девочка присела с ним рядом и вздохнула от удовольствия.

— Ты индеец?

— Почему ты так решила?

— У меня есть… у меня была книжка про индейца. Он тоже умел разжигать огонь с помощью одного только камня!

— Мне, как видишь, для этого нужны спички.

— Все равно здорово! Папа никогда ничего такого не делает!

— Наверняка он умеет делать многое другое.

— О да! Он умеет проектировать мосты!

Гийом собрался было ее перебить, потому что не хотел ничего знать о своих подопечных, но девочка замолчала сама и начала смотреть на огонь с таким восторгом, что у него замерло сердце. Мужчина между тем уже укутал свою жену в одеяла и принялся рыться в карманах. Достав кошелек, он спросил неуверенно:

— Мне сказали, это стоит три тысячи. Так?

— Три тысячи?

— За переход. Мне сказали, что такова цена.

— Значит, вас ввели в заблуждение. Спрячьте деньги, они понадобятся вам по ту сторону границы.

— Вы уверены? Спасибо. Я не знаю, как…

— Оставьте. Вы поблагодарите меня в Швейцарии.

— Когда мы выступаем? Завтра?

— Нет, завтра точно нет. Пойдем, как только путь будет свободен. Но сначала я должен узнать, когда это случится.

— А как все это происходит? Вы… простите меня, мсье, но все это так запутано! От самого Парижа нас передают от человека к человеку…

— Молчите! Я предпочитаю не знать ничего. Я представляю, что это тяжело, но выбора у нас нет. Чем меньше я обо всем этом знаю, тем меньше риск, что проговорюсь.

Прежде чем мужчина успел ответить, раздался странный звук. Не изнутри пещеры, а снаружи… По склону покатились камешки, и как будто бы послышались шаги. Кто бы это мог быть?

Гийом знаком попросил беглецов спрятаться за выступом в дальней части пещеры, где была самая густая тень. Но вокруг лежали одеяла, горел огонь, поэтому особой надежды укрыться от чужих глаз не оставалось. Доктор быстро вытащил из переметной сумки пистолет, проверил дуло, вставил пулю и выскользнул наружу. На это ушло не больше минуты.

Чуть выше по склону стоял мужчина. Его униформа почти сливалась с серой пеленой тумана.

— Добрый вечер, доктор!

Говорил он шепотом, чтобы обитатели пещеры не услышали. Гийом поставил пистолет на предохранитель, сунул его за ремень, подошел к немцу и пожал ему руку. Потом прислушался, желая убедиться, что никто из членов семейства не вознамерился выйти вслед за ним. Но было тихо, только над снегами со свистом носился ветер. Дождь закончился, и в сумерках черты лица обер-лейтенанта Брауна казались высеченными из мрамора. Гийом тоже перешел на шепот, чтобы не потревожить беглецов:

— Все в порядке?

— Да. Они уже тут?

— Мы только что пришли.

— Долго же вы добирались!

— Думаете, легко идти с детьми? Эти люди никогда в жизни не видели гор, разве что на фотографиях!

— Не нервничайте, все в порядке.

— Я совершенно спокоен. Когда нам можно будет идти дальше?

— Послезавтра на рассвете. Рейдов на это время не запланировано. Мои люди будут сидеть в тепле и попивать шнапс, присланный фюрером к Рождеству.

— Значит, послезавтра? Прекрасно.

Доктор попытался подобрать слова благодарности, которые прозвучали бы искренне. До последнего времени он сохранял бдительность и по мере возможности проверял сведения, которыми снабжал его обер-лейтенант. Гийому хотелось дать обер-лейтенанту понять, что ситуация изменилась и он теперь ему доверяет. Ничего не придумав, доктор удовольствовался констатацией факта:

— Наверное, трудно водить своих за нос?

— Да, нелегко. Но, по-моему, я неплохо справляюсь с ролью офицера, рьяно следящего за исполнением приказов. Недавно мои люди получили, как вы, французы, это называете… ах да, выговор. И теперь они уверены, что я готов преследовать евреев даже во сне!

Похоже, вспоминать об этом ему было в удовольствие. Гийом какое-то время наблюдал за Брауном, пытаясь понять, что им двигало.

— Вы рискуете все больше и больше.

— Меня это не пугает.

Что-то странное было в его тоне, и они оба надолго замолчали. Гийому вдруг до смерти захотелось закурить, однако он сдержался. Запах может выдать человека так же верно, как свет полной луны ночью… Да и родители девочки уже наверняка начали беспокоиться, почему он так долго не возвращается. Если кто-то из них выглянет из пещеры и увидит немца, ему придется долго все объяснять и успокаивать их. Он уже повернулся уходить, когда Браун заговорил снова:

— Здесь и в самом деле очень красиво.

— Вы еще не видели эти горы летом! На склонах — россыпи лиловых и желтых цветов, прозрачный свет, тишина такая, что, кажется, к ней можно прикоснуться, вдалеке сверкает большое озеро… Я обожаю этот край!

— Я вас понимаю.

— Когда война закончится, я хочу, чтобы мы с Анжелиной поженились здесь, в маленькой часовне О-Грайон.

Гийом взглянул на собеседника, но тот задумчиво смотрел в сторону горизонта. Ему вдруг стало стыдно: принимая во внимание обстоятельства, его ревность была неуместной. И все же подозрение снедало его изнутри. Браун неравнодушен к Анжелине, доктор готов был в этом поклясться. Оставалось только догадываться, знает ли о том сама Лина, а если знает — что она об этом думает. Однако что-то подсказывало Гийому: она знает. Это было заметно по волнению, которое девушка выказывала каждый раз, когда речь заходила о еженедельных визитах немца в булочную…

Из темноты до них донесся вой, и мужчины вздрогнули. Браун спросил шепотом, с оттенком уважения:

— Что это такое?

— Волк.

— Mein Gott! Никогда раньше не слышал… Если, конечно, не считать лая тех, что работают в СС.

Улыбка у него получилась похожей на гримасу. Гийом пожал плечами.

— Пойду успокою семейство! Вы меня подождете?

— Возвращайтесь быстрее, скоро совсем стемнеет.

На первый взгляд, в пещере не было никого, кроме мужчины. Он стоял по центру, у самого очага. Наверняка решил, что, если в их укрытие ворвется патруль, немцы сразу арестуют его и, в случае удачи, забудут обшарить пещеру. Чистейшей воды наивность. Или, может, слепое стремление не поддаваться отчаянию? Преследованиям евреи подвергались уже давно. Речь шла о выживании, и едва ли не каждый день им приходилось чем-то жертвовать ради спасения жизни. Они лишались дома, работы, должностей, денег, всех материальных благ, а иногда и своих любимых и близких. Гийому стало стыдно, что он заставил бедолаг так долго ждать и волноваться, и он поспешил их успокоить.

— Все хорошо. То были дикие козы. Сейчас мне нужно уйти, но я очень скоро вернусь. Мы пойдем дальше через два дня, утром 25 декабря, так что будьте готовы.

— Это точно?

— Насколько можно планировать что-то в горах. Я приду завтра, и мы обсудим все детали перехода.

— А если… если что-то произойдет? Несчастный случай… Если мы захотим с вами связаться?

Мужчине, по-видимому, приходилось прилагать огромные усилия, чтобы не попросить Гийома остаться и объяснить все как можно подробнее. Что ждет их дальше, когда и кому им снова придется доверить свою жизнь, зная: сами они сделать ничего не могут, разве только молиться. Он не был наивен и понимал, что слишком много говорить опасно, но ужас ожидания пересилил все остальные страхи. Он задыхался, охваченный паникой. Гийом понял все это за секунду. И нарочно сказал строгим тоном, надеясь, что этого окажется достаточно:

— Мсье, выслушайте меня внимательно! Лучшее, что вы сейчас можете сделать, — это как следует отдохнуть. Не теряйте веры в успех нашего маленького путешествия. Через два дня вы будете в Швейцарии, в безопасности. И снова сможете жить нормально. Остальное — все детали перехода — оставьте это мне. Понимаете, что я хочу сказать?

Мужчина молча кивнул. Плечи его поникли, и он обреченно опустил голову. И в этот миг доктор на интуитивном уровне понял, почему лично он пополнил ряды Сопротивления. Чтобы самому никогда не испытать такого унижения, ведь это хуже, чем лишиться всякой надежды, и этой покорности судьбе, вынуждающей принять самое страшное.

Сделав вид, будто очень торопится, он отвернулся от мужчины, его жены и дочки, которые уже вышли из своего укрытия. И он не видел, как Эстер помахала ему на прощание рукой, потому что слезы слепили его.


Когда пришло время свернуть с тропы, тянувшейся над обрывом, стало совсем темно, и Гийому пришлось зажечь фонарь. Браун следовал за ним уверенной походкой, словно ходил по этой дороге раз сто. Для человека, родившегося и выросшего на равнине, он был отличным ходоком! Доктор мысленно улыбнулся. Странная это, вероятно, была картина! Бош и проводник беглых евреев идут по горной тропинке как добрые товарищи! А еще он подумал, что одного толчка хватило бы, чтобы кто-то из них полетел в пропасть.

На вершине холма они остановились. До овчарни Сезара оставалось несколько сотен метров, до Сен-Мартена — около часа пути. Немцу предстояло пройти через лес к асфальтовому шоссе, где он оставил свою машину.

Он с удовольствием вдыхал холодный воздух. Ветер понемногу разгонял тучи, и в просветах на бархатной канве неба уже проглядывали звезды. Погода завтра обещала быть от личной. Браун вздохнул, как если бы чувствовал себя очень усталым. Из-за зубца ближней горы вдруг выплыла огромная круглая луна. Казалось, она немного подумала, не вернуться ли ей в объятия тумана, потом медленно, почти лениво, поднялась вверх и исчезла за облаком.

— Скажите, обер-лейтенант Браун…

— Доктор, я предпочел бы, чтобы вы называли меня Петер, когда мы с вами на общем тайном задании.

— Тогда зовите меня Гийом. На тайном задании? Вы это так для себя называете?

— Да. Это еще один способ ведения войны. Но это война не солдат, а всех людей доброй воли.

Гийом, улыбнувшись, кивнул. Он прекрасно понял Брауна. Если бы не этот конфликт, они, возможно, стали бы друзьями. Однако месяц назад, когда обер-лейтенант явился к нему в дом, он был готов убить его. Эта их совместная вылазка рассеяла остатки недоверия, которые не могли побороть все остальные доказательства доброй воли Брауна, предоставленные им раньше. Петер прав: дело не в том, кто ты по национальности, бош или француз, подпольщик или солдат, и какими путями борешься за дело, которое считаешь правым. События развивались с такой быстротой, что создавалось впечатление, будто тебя затягивает в водоворот.

Обер-лейтенант Браун пришел к нему однажды ноябрьским вечером, когда Гийом уже собирался закрывать кабинет. К счастью, Селестина как раз ушла в гости к дочке, жившей на другом конце деревни. Браун не стал угрожать, не задал ни единого скользкого вопроса. Просто положил на стол перед доктором листок бумаги со списком имен. Гийом узнал имена трех мужчин и двух женщин, которые, как он предполагал, тоже работали на сеть, переправлявшую беглецов за границу. Первое имя не оставляло никаких сомнений. Это был его руководитель, действовавший под псевдонимом Маркиз. Гийом уже думал, как ему выкрутиться — бежать или убить фрица, когда последний заговорил о Сопротивлении. К тому же не о подпольном движении французов, а о своем собственном. О Сопротивлении обер-лейтенанта вермахта, которого ужасали преступления, совершаемые армией его соотечественников, и человека, с отчаянием взиравшего, в какую пропасть вот-вот низвергнет его страну безумие фюрера.

Браун сказал, что самым сложным для него было выбрать подпольщика, которого он сможет уверить в своей готовности сотрудничать, из тех, чьи имена стали ему известны. Прежде чем предложить помощь, он решил выявить всю цепочку людей, помогавших евреям, коммунистам и беглецам, готовым на все, чтобы покинуть пределы оккупированной Франции. Опасность его задумки состояла в том, что он проводил свои расследования в атмосфере полнейшей секретности, без ведома начальства. Подчиненные-солдаты не доставляли ему особых проблем. Было достаточно притворяться грозным и отчитывать их за недостаток рвения. Больше шума, чем действия… В помощники он выбрал двух самых отъявленных болванов во взводе. Краусс был неглуп, но любой приказ исполнял без размышлений, и это делало его идеальным объектом для манипуляций. Что до Шульца, то по своей тупости он, наверное, не смог бы отличить лошадиный круп от головы.

Все это обер-лейтенант Браун объяснил доктору в тот вечер. Результаты своего расследования он предоставил ему, ничего не попросив взамен, кроме соблюдения тайны. И, что еще лучше, предложил поставлять доктору всю информацию, к какой получит доступ. Чтобы доказать свою добрую волю, он принес полное досье, содержавшее приказы, личную переписку, фотографии и детальный план немецкого гарнизона в долине, его штатное расписание, информацию о личном составе и его численности, о вооружении, текущих операциях, а также расписание и маршруты патрулирования… В общем, здесь были все детали — от самых безобидных до самых важных. И эта груда документов казалась слишком настоящей, чтобы быть правдой!

Разумеется, первой реакцией Гийома стало сомнение. Какими бы убедительными не казались его объяснения, бош вполне мог устроить ему ловушку. Доктор трижды сообщал ему о вымышленном переходе группы, и каждый раз в горах не было ни намека на патруль. Гийом, подпольный псевдоним Лепик, передал всю информацию своему начальнику Маркизу, и тот попросил уточнить многие детали, что обер-лейтенант и делал по мере возможности. Приходилось признать очевидное: Браун был совершенно искренним. Когда же в разговоре он упоминал об убийствах, лицо его совершенно менялось. Никто не смог бы так искусно изобразить отвращение и ужас…

— Пора…

— Для следующей встречи сигнал тот же?

— Один ставень закрыт, один открыт, каждый понедельник. А в случае острой необходимости?

— Лучше бы этого избежать, но если понадобится, приедете ко мне в гарнизон и скажете, что хотите меня видеть по поводу аусвайса.[22] Вы — доктор, так что предлог вполне благовидный. Или можете сказать, будто приехали за талонами на бензин. Это будет еще лучше.

— Хорошо.

— Удачи вам на послезавтра, Гийом!

— Спасибо, но я ничего не слышал. Пожеланием удачи можно накликать беду.

— Странные обычаи у вас во Франции…

Оба вздрогнули, услышав жуткий вой. На этот раз он раздался близко. Слишком близко! Гийом выругался.

— Они собираются напасть!

— О чем вы?

— Волки! Вой идет со стороны пастбища. Пастбища Сезара! Мне нужно туда!

— Подождите, я с вами!

— Нет! Если нас кто-то увидит вместе, мы оба пропали. Я управлюсь сам, у меня есть пистолет.

— Будьте осторожны!

Но Гийом уже скрылся в ночи. Его фонарь подпрыгивал в темноте словно блуждающий огонек. Петер подумал, не последовать ли за ним, несмотря на все запреты. Волки? Любопытно было бы на них посмотреть!


Услышав первое завывание, она вздрогнула, зарычала и завертелась волчком. Потребность сразиться с извечным врагом воспламенила кровь. Стая была уже близко. Верная своему инстинкту и генам, Белль через подземный ход выбралась из хижины. Она уже сталкивалась с этой стаей и знала ее запах. Однажды летом они едва не сцепились. Белль охотилась на зайца, когда ее обоняние уловило знакомый запах опасности. И только появление людей отсрочило стычку.

Она бежала к альпийским пастбищам, позабыв о дергающей боли в плече. Энергия пульсировала в ее жилах. Снег сгладил многие неровности рельефа, и двигаться было легко. Спустившись со склона, Белль обогнула покрытые инеем густые заросли рододендронов. Отсюда начинался лес, куда они приходили вместе с мальчиком, а за ним — пастбища и овчарня.

Когда она выскочила из-за деревьев и понеслась вниз по некрутому склону холма, волки были уже у самого загона. Только деревянная ограда отделяла их от перепуганных овец, которые с истошным блеянием принялись бегать по кругу. Временами овцы задевали боками загородку, и та трещала, а волки, выстроившись полукругом, казалось, только и ждали, когда хлипкое ограждение поддастся.

Пату прыгнула в самую середину полукруга, так, чтобы оказаться между отарой и волками, поближе к самцу-вожаку. Шерсть у нее на холке встала дыбом, зубы оскалились, а из глубины чрева вырвалось такое страшное рычание, что сомнений в ее намерениях не оставалось: это будет битва не на жизнь, а на смерть!

Гийом был уверен, что станет свидетелем жуткой резни. Рычание не умолкало, и создавалось впечатление, будто все окрестные горы стали сценой адского сражения. Вскарабкавшись на холмик неподалеку от пастбища, доктор удивился, увидев, что успел вовремя и волки до сих пор не напали. Потом он разглядел белое чудовище и не сразу узнал в нем подружку Себастьяна.

Белль и шестеро черных волков стояли друг перед другом. Слюна капала у нее изо рта, и она попеременно то рычала, то лаяла, рассчитывая устрашить противника. Волки же рычали намного тише и глуше и, как подумалось Гийому, более угрюмо. И хотя численное превосходство было на их стороне, они сохраняли дистанцию.

Должно быть, собака почувствовала присутствие человека, потому что она зарычала еще громче и шагнула навстречу двум ближайшим волкам. Те сразу же поджали хвосты и попятились. Как только собака оказалась на нужном расстоянии, стая пришла в движение и начала ее окружать, в то время как волчица с двумя волчатами-подростками попыталась проникнуть через заграждение с дальней его стороны. Гийом, зачарованно взирая на происходящее, силился понять, как пату удается сдерживать целую стаю хищников. Только ярость была ее защитницей, потому что волки все еще колебались. В природе иногда оказывается достаточно и угрозы, даже если она не более чем блеф… Страшная и разъяренная, Белль не отступала ни на шаг. Гийом, ошеломленный зрелищем, боялся шевельнуться, чтобы не нарушить шаткое равновесие, установившееся между собакой и волками. И, если быть до конца откровенным, ему хотелось посмотреть, кто победит, собака или волки?

Белль угадала намерения волчицы. Мгновенно позабыв о вожаке и двух молодых самцах, изготовившихся было к атаке, бросилась к ней и прогнала. Все это время овцы блеяли так, что сердце разрывалось. Они все кружились и кружились, все сильнее напирали на загородку, не понимая, что это — верный путь к погибели. Ужасный удар обрушился на загородку, и волки приблизились, сжимая «тиски».

Гийом очнулся от летаргии, закричал в надежде заставить хищников отступить, обежал одного из волков и прижался спиной к ограде. Отара замерла. Крики и запах хищников ввергли ее в еще большую панику. Голос человека означал защиту, но инстинкт толкал их вперед, заставлял искать спасения в беспорядочном бегстве. Овцы снова пришли в движение, и за считаные секунды сгрудились по центру загона. Воспользовавшись моментом, Гийом перепрыгнул через ограду. Прежде всего, чтобы успокоить отару! Если овцы все же вырвутся на волю, волков ожидает отличная трапеза. Внезапно отара волной подалась в его сторону. От нее отделился баран и толкнул доктора так, что тот покатился по земле. Нога его застряла в яме между землей и доской. Боль в лодыжке была настолько острой, что Гийом пронзительно вскрикнул, и овцы опять побежали по кругу. Благо, что они снова сгрудились в центре загона. Когда Гийому удалось встать, опираясь на здоровую ногу, он успел увидеть, как Белль кинулась на вожака волчьей стаи. Сигналом к атаке послужил его крик. И в тот же миг, словно по мановению волшебной палочки, отара успокоилась и настала ошеломительная тишина.

Волки бросились к лесу. Ночь поглотила их в одну секунду. Белль, у которой шерсть на загривке все еще стояла дыбом, помчалась было за ними, но, уверившись в своей победе, вернулась к Гийому и остановилась в паре шагов от него. Медленно, почти против воли, она успокоилась. Рычание затихло, шерсть снова стала гладкой, и собака, усевшись, поежилась. Гийом не знал, как ему быть. Не набросится ли она и на него тоже? Порыв ледяного ветра заставил его принять решение. Он перевалился через ограду, цепляясь за нее руками и стараясь повернуться так, чтобы вес тела пришелся на здоровую ногу. От усилия на лбу у него выступил пот. На всякий случай он заговорил мягким голосом:

— Это я, Белль, ты меня узнала? Я поранился, так что бояться тебе нечего. Если ты не испугалась стаи волков, то я тем более с тобой не справлюсь.

Собака слушала его внимательно, и спокойствие животного представляло поразительный контраст с его недавней яростью. Пока мужчина, хромая, шел вдоль ограды, чтобы потом прислониться к стене овчарни, она не шелохнулась. Счастье, что санки оказались на месте — Сезар поставил их у стены просохнуть.

Это был его единственный шанс добраться до Сен-Мартена. Надо только преодолеть луг, а потом съехать вниз по склону горы, благо, не слишком крутому, молясь про себя, чтобы санки не натолкнулись на камень или же не попали в яму. Выбери он вариант без саней, пришлось бы пробираться через лес, потом идти по извилистой и каменистой тропе Глантьер. Гийому случалось кататься на лыжах, но никогда — на санках, тем более таких высоких и среди ночи.

Он вспомнил о том, что уронил фонарь, потому что устремился к овцам, но не стал искать его. Ему бы управиться с санками, о фонаре можно забыть! Небо постепенно прояснялось, и на нем появилась полная луна. Конечно, было бы разумнее остаться на ночь в овчарне Сезара и дождаться утра. Если бы не обещание, данное беглецам, доктор именно так бы и поступил. Как же теперь он ругал себя за то, что отказался от помощи Петера Брауна! Лица беглецов снова встали перед глазами, когда он принимал решение. Ему не понравился взгляд отца семейства. Слишком много недоверия, отчаяния, сомнений… То был взгляд человека, способного на любое безумие в случае, если он сочтет себя преданным или загнанным в ловушку.


Перейти через луг оказалось намного сложнее, чем предполагал Гийом. Некоторые участки были не слишком покаты, и ему приходилось отталкиваться руками. На спусках ему тоже доводилось несладко: теперь уже нужно было притормаживать руками. Для себя он решил, что больную ногу будет нагружать только в самом крайнем случае. Если он сломает и берцовую кость, то погибели не избежать.

Добравшись до южного края луга, откуда начинался спуск в долину, доктор остановился отдышаться. Сердце его билось слишком часто, он это знал. Еще не поздно вернуться в овчарню. Это было бы трудно, но возможно. Но если он начнет спуск, придется идти до конца. Восемь часов он провел на воздухе, сначала спасая людей, потом — овец. Боль в щиколотке беспокоила его все больше. Он оглянулся и увидел, что собака идет следом. Все то время, пока он тащился по снегу, она следовала за санями на безопасном расстоянии. Он спросил себя, почему она это делает. И заговорил, чтобы подбодрить не столько ее, сколько себя:

— Ладно, если я еще здесь посижу, то точно засну. Ну что, едем?

Перевалить санки через небольшую насыпь оказалось труднее, чем он мог представить. Гийом попробовал подняться на руках, но это было трудно, а ему нужно беречь силы. Тогда он пополз по снегу, волоча за собой сани на веревке, которая была привязана к передку. Снег набился ему в рукава и противно кусал кожу. Он закашлялся, застонал и уткнулся лицом в сугроб. Силы уже начали оставлять его. Нет, он не собирается умирать вот так — от изнеможения, только потому, что у него ушиблена нога и ему не удается перебраться через дурацкую насыпь высотой не больше человека, стоящего на коленях! Слезы обожгли ему лицо, и это помогло успокоиться. И в тот самый миг он ощутил прикосновение чего-то теплого и мягкого. Собака стояла над ним и обнюхивала его лицо. Он сжался, ожидая наплыва паники, но слишком устал, чтобы чувствовать что-то, кроме опустошенности.

Собака подошла к передку санок и опустила голову. Веревка дернулась, упала доктору в руку, и он почувствовал толчок. Белль тащила санки! Механически, не понимая, что и как он делает, Гийом взобрался на них.

Белль потянула снова. Одного рывка хватило, чтобы перевалиться через насыпь. Санки оторвались от земли, и Гийом закрыл глаза.

4

Смутное беспокойство снедало Сезара. «Наверное, все дело в полной луне!» — подумал он. Его бабушка, та, что умела заговаривать ожоги, говорила: луна сильно влияет на настроение. И шутливо добавляла, что у горцев эта особенность проявляется еще сильнее, чем у тех, кто живет на равнинах.

А еще ему безумно хотелось выпить. Каждый день он прилагал массу усилий, чтобы не поддаться неотступному соблазну. Всего лишь капельку… Одну только чарку после обеда, в качестве дижестива…[23] Одну-единственную, ну пожалуйста… Нет! Решение принято, и он не собирался уступать той части себя, которую ненавидел.

Сезар повернулся и посмотрел на Анжелину, склонившуюся над шитьем. Себастьян сидел рядом с ней. Лицо у него было мрачным, и он старательно пытался не смотреть на деда. Сезар громко вздохнул, показывая, что расстроен, но Себастьян еще ниже склонился над своей рождественской аппликацией.

Вдруг с улицы донесся чей-то крик. Сезар решил, что это, конечно, завывает ветер, или, быть может, его собственный желудок.

«Эй! Сезар! Себастьян!»

Мальчик быстрее всех сорвался с места, подбежал к двери, распахнул ее, и они увидели самую странную упряжку в своей жизни! Сезар схватил ружье, но то была скорее дань предусмотрительности, чем необходимость. Себастьян успел выскочить на улицу.

Белая собака-пату выпустила изо рта веревку, и мужчина на санях помахал им рукой. Старик узнал доктора. Мальчик уже стоял на коленях рядом с псом и обнимал его за шею. Рука Сезара рефлекторно дернулась, поднимая оружие, но он вовремя сдержал свой порыв. Себастьян смотрел на него так, что старик в нерешительности замер. Раньше, чем он успел хоть что-то сказать или сделать, Лина оттолкнула его от двери.

— Гийом, ты ранен? — дрожащим голосом спросила она.

— Ничего серьезного, вывих. Господи, я уже думал, мы никогда не доберемся! Видел бы ты, что она сделала!

— Кто?

— Белль, собака Себастьяна! Если бы не она, я бы не добрался до деревни живым. Она везет меня от Гралуара!

— Но как ты туда попал ночью?

— Я зашел к тебе на пастбище. На отару напали.

Сезар ошарашенно смотрел на доктора, не в силах связать факт нападения с присутствием здесь Зверюги. Мысли его перепутались от удивления. Потом в мозгу что-то щелкнуло.

— Моя отара? Она снова напала на овец?

Гийом в ответ лишь улыбнулся.

— Это не она напала на твоих овец, Сезар, а волки. А она, рискуя жизнью, встала на защиту отары. Видел бы ты, как это было!

— Чертовщина какая-то!

Себастьян смотрел на Сезара и ждал чуда. Дедушка утратил свою всегдашнюю уверенность. На его обветренном лице появилась робкая улыбка, и он сделал жест, который мог означать только одно: он просил у внука прощения. Себастьян улыбнулся в ответ, и весь тот яд, что копился в душе последние недели, вдруг испарился в одно мгновение как роса на солнце. Чувство облегчения затопило обоих, и старого пастуха, и ребенка.

Анжелина не упустила ни единой детали из этой немой сцены, но прежде следовало позаботиться о Гийоме, а уже потом радоваться примирению деда и внука. Она подставила доктору плечо и помогла ему пройти на кухню. Он оказался тяжелее, чем девушка предполагала. Она невольно вздрогнула, подумав, что он рисковал жизнью. Когда указала ему на кресло у очага, Гийом, остановившись, шепнул:

— Нам надо поговорить.

— Это так срочно?

— Более чем! Но только наедине.

— Ты не сможешь вернуться домой сегодня. Ты остаешься ночевать у нас.

— Нам нужно поговорить, повторяю еще раз!

— Неужели это не может подождать до завтрашнего утра?

Гийом задумался, и лоб его пересекла морщинка. Он уже хотел попросить Лину спуститься к нему позже вечером, но потом передумал из опасения, что она может неверно истолковать его намерения. В любом случае нужно подождать до утра, чтобы понять, как поведет себя больная нога. Да, завтра утром он уже будет знать, что ему делать.

— А как же Селестина? Она же с ума сойдет, если я не вернусь ночевать!

— Я отправлю к ней Себастьяна. Правда, Тину, ты же сможешь сбегать в деревню и предупредить Селестину, чтобы она не волновалась?

Брат не ответил. Он только что вошел в шале, держа за шею собаку, поэтому не видел и не слышал ничего, кроме своей подруги. Белль, Белль у него дома!

Успокоенная его присутствием, собака стала с любопытством принюхиваться. Уютная комната, елка, запах супа — все было для нее в новинку. Белль подозрительно посмотрела на старика, но тот отложил ружье, и она окончательно успокоилась.

— Садись тут!

Мальчик указал собаке место возле сверкающей елки, недалеко от очага, но не слишком близко к Сезару. Команду он сопроводил ласковым поглаживанием и добавил тихо:

— Тебе еще придется приручить дедушку, но, думаю, полдела уже сделано. Ты ведь защищала его отару…


На рассвете Лина постучала в дверь. Гийом уже давно проснулся, и по его огорченному лицу она сразу поняла, что с ногой дела неважные. Он положил ее на табурет, намереваясь осмотреть, и вид щиколотки ничего хорошего не предвещал.

— Себастьян проснулся?

— Да. Я никогда не видела его таким счастливым. Его собака спала внизу, в гостиной. Если бы ему позволили, он взял бы ее в кровать вместо подушки!

— Теперь ты сможешь его послать? И попроси, чтобы принес мне из дому шину. Селестина знает, где я их храню.

Анжелина вышла поговорить с Себастьяном, но когда он спросил, можно ли ему взять с собой Белль, ответила отказом. Если его увидят в деревне в такой компании, начнется паника. Лучше уж подождать, пока Сезар объяснится с мэром и остальными пастухами.

Сезар вышел из своей комнаты как раз в тот момент, когда Себастьян уходил. Белль лежала на прежнем месте и теперь не сводила со старика внимательных глаз. Дед и внук робко улыбнулись друг другу. То была неуклюжая попытка восстановить утраченное доверие. Сезар держал кусок дерева, но Себастьян не обратил на это внимания.

— Я бегу к Селестине!

— Беги, малыш.

Анжелина, которая уже вернулась в спальню на втором этаже, услышала, как хлопнула за мальчиком дверь. Сезар наверняка принялся разводить огонь в очаге. Взглянув на Гийома, девушка поняла: этим ощущением стеснения в груди обязана тому факту, что они остались наедине. Он уже оделся, но плохо застегнутая рубашка чуть приоткрывала торс, а у нее самой поверх длинной ночной сорочки был накинут только толстый шерстяной жилет. Надеть чулки она не догадалась. Анжелина заставила себя не двигаться, но рука ее дрожала, когда она поправила волосы, которые, как ей думалось, были перепутаны и выглядели ужасно.

— Он ушел.

— Не знаю, смогу ли я ходить. Даже если поставить шину, вывих серьезный. Черт! Как не вовремя!

— Я знаю, ты не сможешь сделать то, что задумал. Надеюсь, ты сам это уже понял?

— У меня нет выбора.

— Гийом! Ты можешь хотеть подняться на перевал или даже взлететь в небо, однако ноги тебя не понесут, а крылья, к сожалению, не вырастут. Будет лучше, если ты отправишься домой.

— Говорю тебе, я должен вернуться! Там ждут люди! И ты должна понимать, в каком они состоянии…

— Не знаю, что там у них, но ты… Я не доктор. Но даже я вижу, что ты не сможешь идти. Где они прячутся?

— В пещере возле Козлиной горки. Если я хорошо наложу шину, то смогу ходить.

— А потом ты упрекаешь меня, что я упрямая! Пока ты одумаешься, я успею сварить кофе. Тебе помочь спуститься по лестнице?

— Нет.

— Тогда вперед!


Девушка сбежала вниз по лестнице. Эта глупая бравада Гийома огорчила ее. Но еще сильнее она расстроилась потому, что он не выказал ни малейшего волнения. Не заметить, что она пришла к нему в комнату в ночной рубашке и с голыми ногами! Ну конечно, мсье ведь думает только о своем Гран-Дефиле! Уговорить его получится не сразу… однако случай был слишком хорош, и она не собиралась его упускать. Еще посмотрим, за кем останется последнее слово — за хромым доктором или за ней…

Одного взгляда на Белль, лежащую под елкой, оказалось достаточно, чтобы к Анжелине вернулось хорошее настроение. Собака и в самом деле была очень красивая. Когда девушка подошла ближе, она комично закатила глаза, чтобы видеть ее и не поднять при этом головы. Просто лежала и с вежливым любопытством следила за людьми, ходившими взад-вперед по комнате. Судя по всему, она уже успела в ней освоиться.

Лина, кивнув, поздоровалась с Сезаром и прошла к печке. Вопреки своим утренним привычкам, старик сидел в кресле и вырезал что-то из куска дерева. Время от времени он с искренним восторгом поглядывал на собаку.

— Ты не идешь к отаре?

— Позже.

— Ты совсем не волнуешься?

— Я удивлюсь, если волки вернулись. Это не в их обычае.

Пряча улыбку, Анжелина приподняла чугунную заслонку, бросила в печь поленце, пучок лучинок и чиркнула спичкой. Пламя жадно лизнуло дрова. Девушка подбросила несколько поленьев потолще и кусок угля. Потом налила в чайник воды и поставила его на горелку.

— Если ты решил остаться, почему бы тебе не разжечь огонь в очаге?

Она указала на корзинку с сухой травой и лишайником, с помощью которых можно было разжечь оставшиеся со вчерашнего вечера угольки.

— Сейчас, я хочу закончить…

— Знаешь, я очень рада. Эта ваша ссора длилась слишком долго. Надеюсь, теперь ты наконец поговоришь с ним. Ты же видишь, какие последствия бывают, если слишком долго молчать?

Сезар смущенно пробормотал что-то себе под нос, но слова девушки его растрогали. Чтобы отпраздновать их примирение и сделать приятное гостю, вместо обычной смеси цикория и ячменя Лина решила сварить настоящий кофе. Она берегла немного для рождественского утра. В банке осталось достаточно и для Рождества. Стоило густому, ни с чем не сравнимому аромату коснуться носа, как у нее потекли слюнки.

Скрипнули ступеньки, и на лестнице показалась сначала неестественно прямая нога, а вслед за ней и Гийом. Он прыгал на одной ноге и помогал себе руками — одной держался за перила, второй упирался в стену.

— Пахнет вкусно!

— Это предвкушение Рождества! Как ты думаешь, сможешь дохромать до церкви в сочельник?

Шутка осталась без внимания, потому что открылась дверь и вошел Себастьян. Щеки его порозовели от холода. Первая улыбка мальчика предназначалась Белль. Собака встала и подбежала к нему, виляя хвостом. Одного взгляда на их взаимную радость Сезару хватило, чтобы понять, как страдал Себастьян в день облавы. Это объясняло многое…

Ночью старый пастух успел обдумать немало. Он понял, что доктор наверняка сыграл в выздоровлении собаки свою роль. Необычное поведение Себастьяна в последние несколько недель, еда, исчезавшая слишком быстро, пропажа яиц и молока — все эти маленькие странные мелочи предстали перед ним в новом свете. Не один раз ему казалось, будто Себастьян хитрит, хотя раньше он этого за мальчиком не замечал. Но старик молчал, чтобы не ухудшать ситуацию. Оказывается, причина всему в том, что внук прятал Белль! Забавное имя для такой громадины…

Следом за мальчиком вбежала Селестина — прическа растрепана, на лице застыло выражение тревоги. Набором шин добрая женщина потрясала как оружием, а стоило ей увидеть собаку, и голос ее сорвался на крик:

— Только такого чудовища нам и не хватало! Куда вы подевали доктора? Не говорите мне, что оно его съело!

Себастьян увел собаку в сторону, давая возможность пожилой даме спокойно пройти. Гийом поспешил встать, чтобы показать — с ним все в порядке, но обмануть Селестину было не так-то легко. Заметив, в каком состоянии его щиколотка, она испустила вопль отчаяния:

— Что с вами стряслось?

— Ничего страшного. Маленькая неприятность, которая быстро заживет, как только я наложу шины.

— Вот я сама их и наложу!

— Селестина! Это просто вывих, и руки у меня на месте. Выпей лучше кофе! Чувствуешь запах?

— Запах запахом, но мне сейчас не до кофе!

И все же ее удалось уговорить присесть за стол и выпить кофе в приятной компании. Сезар так и не поднялся с кресла. Он по-прежнему обстругивал свою деревяшку, но никто и не подумал его упрекнуть. Анжелина принесла ему кружку, и он быстро выпил свой кофе, почти не почувствовав вкуса. Гийом тоже постарался управиться побыстрее, чтобы заняться своей ногой. Справился он за несколько минут. Как только каштановые дощечки легли на место, доктор поставил ногу на пол и, превозмогая боль, похромал к входной двери. Возле вешалки у стены стояли три крепких посоха. Головки были резные: одна в форме головы серны, вторая — овчарки-пату, третья — птицы.

— Сезар, можно я одолжу один?

— Но как ты…

— Еще я позаимствую у тебя Анжелину. Пусть убедится, что я могу ходить.

— Можешь делать что хочешь. И она тоже.

Лина вскочила из-за стола, оставив Селестину одну, но с чашкой кофе, до которого, похоже, никому не было дела.


— Даже не спорь, Гийом! Посмотри, в каком ты состоянии! Если ты спустишься со склона, не разбившись, уже хорошо!

— У меня нет выбора. Ты не видела этих людей! Отец… Я обещал ему, что сегодня утром вернусь.

— Остается одно решение, и ты прекрасно знаешь какое!

— Об этом не может быть и речи!

— Нет может! И это единственное, что следует сделать. Я сама их поведу! Я хорошо знаю путь через Гран-Дефиле!

— Ты никогда не ходила по нему зимой!

— Ходила!

— Это было до войны! То совсем другое дело! Это не прогулка ради удовольствия!

— Я прекрасно справлюсь, Гийом.

— Говорю тебе, это слишком опасно. Лина, если что-то случится… Я себе не прощу!

— Ты никогда мне не доверяешь!

— Это неправда, и ты прекрасно знаешь. Я не скрывал от тебя, чем занимаюсь. И когда ты захотела помочь…

— Ты начал с того, что воспротивился!

— Это было давно. Теперь я не против. Ты занимаешься продовольствием, передаешь послания. Разве это не доверие?

— Тогда почему ты не скажешь мне, кто сообщает тебе, когда в горах можно ждать патрули? Уже четыре раза ты вел группу так, будто заранее знал, что их не будет. Только не притворяйся удивленным, я не слепая и не идиотка!

Анжелина говорила наугад, но по тому, как Гийом вздрогнул, поняла — удар угодил в цель. Он упрямо ответил:

— Чем меньше ты будешь знать, тем лучше.

— Прекрасно! В таком случае…

Не обращая внимания на призывы Гийома, девушка быстрым шагом направилась к шале.

— Постой! Мы не закончили разговор!

Ответом ему был щелчок двери. Гийому пришлось ковылять обратно в дом. Первое, что он увидел, когда вошел, были походные ботинки, брошенные посреди комнаты. Остальные смотрели на него с любопытством и тревогой. Очевидно, решили, что влюбленные из-за чего-то поссорились.

— Она очень рассердилась?

— Немного. Твоя приемная дочка упрямая, как камень!

Анжелина появилась на пороге своей комнаты в теплой одежде. На ней были штаны, шерстяная рубашка и толстый свитер. Спускаясь по лестнице, она надела шапку и села на скамейку, чтобы завязать шнурки ботинок. Себастьян глядел на нее, поглаживая Белль. Собака казалась сонной, она единственная из всех равнодушно смотрела на всю эту беготню. Девушка прошла мимо Гийома так, словно он был невидимым, надела парку[24] Сезара с мутоновой поддевкой.

Понимая, что она вот-вот уйдет, Гийом предпринял последнюю попытку:

— Анжелина, я тебе запрещаю… — И сразу же понял, что допустил бестактность. До этого момента девушка делала вид, будто возмущена, но такие слова огорчили ее по-настоящему.

— Ты мне запрещаешь? Ты, Гийом Фабр, ты мне запрещаешь?

— Перестань! Я не хотел. Есть правила, и их надо выполнять…

— Не тебе решать, что мне делать в моей жизни!

В гневе она сказала те же слова, что и ее брат. Дверь хлопнула уже во второй раз, и всем показалось, будто земля под ногами вздрогнула. Ошеломленный Гийом покачал головой:

— Она сама не знает, что делает!

5

Жюль Целлер спал плохо, и все-таки здесь, в пещере, он чувствовал себя в большей безопасности, чем в номере отеля или в задних комнатах домов, где им приходилось останавливаться во время пути. Из Парижа они уехали месяц назад. Тут, в самом сердце горы, овеваемой всеми ветрами, опасность исходила только от сил природы. И он поймал себя на мысли, что с удовольствием провел бы здесь несколько дней, просто чтобы отдохнуть телом и умом, забыть хоть на время о погоне по пятам. Он стал опасаться, что еще немного — и страх лишит его рассудка.

Когда жена проснулась, он уже успел разжечь огонь и приготовить кашу из растопленного снега, муки и сушеных фруктов. Луиза улыбнулась мужу, и его сердце сжалось. Так она улыбалась в счастливые дни, когда им ничего не угрожало.

— Можно подумать, что мы в пещере Робинзона Крузо!

— Скорее уж Снежной королевы!

— Замерзла?

— Нет, совсем нет. Я спала как ребенок.

— Иди к огню! Ты, наверное, проголодалась.

Луиза посмотрела на дочку, которая выбралась из-под груды одеял и ласково ей улыбалась. Кто-то кашлянул, и Жюль пролил чуть ли не половину содержимого своей миски на пол. На пороге пещеры стояла женщина. Протянув к беглецам руки, чтобы их успокоить, она быстро заговорила:

— Все в порядке! Меня зовут Анжелина. Я принесла вам еду.

— А где наш проводник? Гийом, тот, что привел нас сюда? Он обещал вернуться!

— Теперь я ваш проводник. У Гийома проблемы, и я его заменяю. Он успел вам сказать, когда планировал отправляться?

Мужчина задумался, взвешивая все «за» и «против». Можно ли доверять этой девушке? Но есть ли у него выбор?

— Завтра на рассвете.

— Значит, идем завтра, как только рассветет.

Жюль хотел было возразить, но жена подошла и сжала ему руку, призывая к молчанию. Она улыбалась все так же робко и доверчиво, как в старые добрые времена. Девушка ей понравилась. У нее был прямой открытый взгляд, и еще в ней угадывалось то позитивное начало, которое только женщины умеют чувствовать друг в друге. И Жюлю внезапно стало спокойно — без всякой, казалось бы, причины. Может, он попросту израсходовал весь свой запас страха, так что не осталось ни унции? Вежливым жестом Жюль пригласил девушку войти.

Эстер подошла ближе, но смотрела она не на незнакомку, а в сторону выхода. Лина, присев, взглянула на девочку.

— Сколько вам лет, мадемуазель?

— Восемь.

— Я знаю одного мальчика, которому тоже восемь лет!

Девочка не ответила. Рот ее приоткрылся от изумления. Анжелина обернулась посмотреть, что могло так удивить ее. На фоне пятна дневного света вырисовывалась маленькая голова с взъерошенными волосами.

— Себастьян!

Голова тут же исчезла. Жюль Целлер спросил себя: в здравом ли уме здесь все местные? Для удаленной пещеры у них с утра было уж слишком много гостей! Девушка направилась к выходу.

— Я скоро вернусь!


Снаружи никого не оказалось. Только параллельно ее отпечаткам на снегу тянулась цепочка других, поменьше.

— Себастьян, выходи!

Вместо лица мальчика из-за камня показалась морда Белль. Лине пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Хорошо хоть вся отара не пошла за ними следом…

— Тину!

— Не называй меня так! — Мальчик выглянул из-за собаки и сконфуженно улыбнулся.

— Возвращайся в шале, быстро!

— Лина, ну пожалуйста!

— Ты еще слишком маленький! Здесь опасно.

— Ты мне всегда говоришь, что я слишком маленький, но на самом деле ты мне просто не доверяешь! И Сезар тоже! И даже Гийом! А когда я открываю ваши секреты, тогда, конечно, мне говорят: ты большой и должен держать язык за зубами! Я все ваши секреты знаю, все!

Этот протест напомнил ей ее собственные слова, сказанные Гийому, и в возмущении брата она узнала свое возмущение. Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы посвящать его в дела местной ячейки Сопротивления, но раз он уже тут и поздно притворяться…

— Так ты знаешь, зачем я здесь?

— Гийом помогает людям проходить через горы, через Гран-Дефиле. Это я понял. И нельзя, чтобы немцы их сцапали!

— «Сцапали» — плохое слово. Ладно, можешь остаться, но только до вечера. Вечером вернешься домой отмечать с дедушкой Рождество.

— Чтоб мне лопнуть!

— И никому ни слова! Никому! Даже кюре или кому-то из детей, или…

— У меня все равно никого нет. Кроме Белль. Но она уже и так все знает, так что это не считается.

Собака подтвердила слова мальчика коротким потешным «вауф-вауф!». Со стороны пещеры донесся переливчатый смех. Когда стало ясно, что девочка себя выдала, она покраснела и подошла ближе. Любопытство пересилило робость. Как зачарованная она смотрела то на мальчика, то на собаку, и ее маленькое личико светилось от удовольствия. И тут собака сделала то, чего девочка не ждала, — подошла ее понюхать. Эстер отшатнулась.

— Не надо ее бояться! Она совсем не злая.

— Это твой пес?

— Да. Только это девочка. Ее зовут Белль.

— А я Эстер.

— Смотри, Белль, это Эстер! Она добрая и тоже девочка, как ты.

Себастьян, выпрямившись, расправил плечи, потому что, по его представлениям, именно так полагалось держаться в городе и во дворцах. Девочка казалась ему настоящей принцессой.

— А меня зовут Себастьян.

Он, немного подумав, решил, что все правила галантного обхождения соблюдены. В любом случае, он все равно не знал, как вести себя с детьми своего возраста…

— Только не трогай ее, она не любит, когда ее трогает кто-то, кроме меня. А вообще она очень ласковая и жутко умная, вот увидишь!

Жюль и Луиза Целлер вышли из пещеры, щуря глаза словно после долгого сна, и замерли на пороге. Они увидели ясное бескрайнее небо, укрытую снегами землю и горы — величественные, с резкими очертаниями. А еще — двоих детей, которые смотрели друг на друга, забыв обо всем на свете. И это зрелище, как ничто другое, вселило в Жюля Целлера надежду. Луиза, прижавшись к мужу, вздохнула. Жюль поспешил вернуться в пещеру, чтобы никто не увидел, что он плачет.


Когда у них спросили позволения, родители Эстер рассудили так же, как и Анжелина, — они разрешили. Эстер очень понравилось ее имя — Анжелина! Это было имя ангела, который пришел их спасти. И ангел сказал, что, пока с ними Белль, детям ничего не угрожает. А потом пообещал: сегодня, в сочельник, принесет им сюрприз.

Жюль и Луиза смущенно заулыбались. Муж и жена забыли обо всем, даже о календаре. Слишком давно они потеряли счет дням, слишком давно их мир пошел вверх дном. Они осознали это сегодня утром, когда увидели, как радуется их девочка встрече с мальчиком, который разговаривал и вел себя словно настоящий горец. Смутно родители понимали: нельзя лишать Эстер этого подарка — единственного, который могли подарить ей на Рождество 1943 года… Они просто разрешили ей пойти поиграть.

Все страхи рассеялись на солнце, таком ярком!

Эстер стояла, раскинув руки, чтобы обнять побольше света, и жадно вдыхала прохладный воздух, позабыв о том, что застегнула не все пуговицы на пальтишке. Ей пришлось заставить себя поесть каши. Она слишком торопилась идти играть, чтобы быть голодной. Ботинки у нее — маленькие и тонкие, поэтому Себастьян дал ей свои толстые шерстяные гетры.

Краем глаза он следил за каждым ее жестом. Он чувствовал себя ответственным за нее. Белль, взглянув на Себастьяна, тявкнула. Собака недоумевала, почему они не идут играть.

— Тише, Белль! Нас никто не должен услышать! Будем играть в прятки!

Дети одновременно сорвались с места, но Себастьян дал девочке обогнать себя, чтобы она не огорчилась. Потом он научил ее делать круглые, но не очень плотные снежки, и когда они накатали себе по паре десятков, каждый выбрал позицию — он пониже на склоне, чтобы дать ей преимущество, она — чуть выше, на ровной площадке. Они бросали друг в друга снежки, пока «боеприпасы» не закончились. Белль бегала от мальчика к девочке и, щелкая зубами, старалась схватить снежные мячики. Заигравшись, она толкнула Эстер, поймала последний снежок, проглотила его и громко чихнула. Девочка, упав на попу, расхохоталась.

— Я ее совсем не боюсь! Ты видел?

— Я видел, что она проглотила снежок, который летел в тебя! Она тебя спасла!

— Вот и неправда!

— Вставай! Бежим к тому камню!

— К какому? Здесь полно камней! Ты жульничаешь!

Они забыли, что надо вести себя тихо, забыли о войне и строгом мире взрослых. Все это просто перестало существовать. Эстер бежала впереди неловкими маленькими шажками, и Себастьян, с легкостью догнав ее, взял за руку, чтобы помочь. Задыхаясь от смеха и быстрого бега, девочка попробовала возразить:

— Разве это бег наперегонки, если ты меня держишь за руку?

— Если я отпущу, ты и за час не доберешься!

Они добежали до валуна и, усталые, прижались к нему спиной. Эстер, закрыв глаза, подставила лицо ласковому солнцу. Она сунула в рот немного снега, и он быстро таял на языке. Улыбка освещала ее фарфоровое личико. Себастьян смотрел на нее, потрясенный белизной ее волос и тонкостью черт. Она была похожа на эльфа. На девочку-эльфа!

Позже, ниже по склону, он нашел стаю глухарей, горделиво разгуливающих по снегу, и показал, как нужно подкрадываться с подветренной стороны, чтобы не побеспокоить птиц. Эстер слушалась с полуслова, не возражала и не жаловалась на холод, хотя уже успела замерзнуть. Они просто гуляли молча.

Южный склон был залит солнечным светом, и заледеневшие букеты рододендронов сверкали, словно посыпанные золотой пудрой. Им повстречалась еще пара тетеревов и стая куропаток. При виде этих белоснежных птиц девочка затаила дыхание. Один петушок, чтобы устрашить соперника, забавно взъерошил перья. Эстер едва слышным шепотом спросила:

— Ты видел? Он стал похож… на огромный ватный шарик! Как он это делает?

— У него под длинными перьями есть другие, короткие. Это называется пух. Он всегда их согревает, ну, как нас с тобой курточки.

— А летом? Ему жарко?

— Нет, летом пух выпадает. И перья становятся не белыми, а коричневыми.

— Перья меняют цвет?

Себастьяну нравилось, когда Эстер удивлялась. Она была из города и почти ничего не знала, но зато какая смелая! И очень красивая… Никогда раньше он не видел таких красивых девочек. Кроме Лины, конечно.

— На зиму он становится белым, под цвет снега. Тогда орлу его ни за что не увидеть! Если бы куропатки оставались зимой серыми, их бы всех сожрали!

— Забавно! А как ты думаешь, мы бы могли…

Внезапно она встревожилась — так же быстро, как налетает гроза, — и спросила тихо:

— А ты тоже еврей?

— Еврей? А что это такое?

— Ничего. Тогда ты наверняка ходишь в школу?

— Нет. А ты?

— Раньше ходила. Теперь — нет. — Она, нахмурившись, немного подумала и заговорила снова: — Скажи… если ты не еврей, то почему не ходишь в школу? Тебе ведь не приходится прятаться, правда?

— Нет конечно! Просто дедушка говорит, что лучше всему учиться в горах. Он не любит школы. Говорит, что там из ребят делают пушечное мясо и рабочих для заводов. А еще в нашей школе, в Сен-Мартене, есть шайка грубиянов, поэтому мне больше нравится быть здесь, в горах, с Белль.

— Мне тоже тут нравится. Я бы осталась…

— Так оставайся! Будем играть вместе, и я научу тебя всему, что знаю о глухарях, горных козах и овцах. И как определять время по солнцу. И как выслеживать зверя. И ловить рыбу. Ты умеешь ловить рыбу руками?

— Нет. А как это?

— Просто. Я покажу.

— Жаль, но я не смогу остаться. Мои родители не захотят. Нам нужно перейти через границу. И твоя мама нас туда поведет.

— Анжелина не моя мама. Она мне как старшая сестра. Видишь те горы? — Себастьян указал на горный хребет, протянувшийся к востоку. Белые вершины отчетливо вырисовывались на фоне ярко-голубого неба. — Через них надо перейти. А за ними — Америка!

— Неправда! За горами — Швейцария.

— Ты просто не знаешь! Говорю тебе, там Америка! Я здесь живу, значит, знаю лучше.

— Нет, нет и нет! Папа показывал мне те горы и сказал, что там, за ними, Швейцария, и там мы теперь будем жить. Зачем бы он говорил неправду? В Америку мы хотели поехать вначале. Но она не там, она за морем. Надо ехать в порт и сесть там на корабль. Здесь есть порт?

Когда девочка поняла, что Себастьян огорчился, ей стало его жалко. Пожав плечами, она сунула свои замерзшие пальчики ему в руку.

— Послушай, это неважно. Я ведь не знала ничего о куропатках… Какая разница, где эта Швейцария? Но ты ведь приедешь ко мне в гости, скажи?

— Ты умеешь писать?

— Конечно! Мне ведь уже девятый год. Я давно умею писать!

— Тогда можешь написать мне слово «Америка»?

Часть 5

1

Дети так быстро подружились, что растроганная Анжелина решила провести рождественский вечер в пещере, с Целлерами. Сезару, конечно, будет немного грустно одному, но так уж сложились обстоятельства. Чтобы успокоить собственную совесть, она дала себе слово по возвращении рассказать ему, что участвует в Сопротивлении и в чем заключается ее роль. Даже если он и догадывался, что приемная дочь делает что-то недозволенное, Анжелина не открывала ему правду, хотя сама часто упрекала старика в том, что тот не хочет открыть Себастьяну тайну его появления на свет.

У Анжелины был еще один серьезный повод уйти из деревни. Если она останется с Целлерами, то наверняка избежит неприятного разговора с Гийомом. Останься она дома, доктор наверняка попытался бы заставить ее передумать, но от одной мысли о новой ссоре на душе у нее становилось тяжело. Чисто с практической стороны такое решение многое упрощало. Ей не придется выходить из дому затемно, и они смогут отправиться с первыми лучами зари.

Сгрудившись у огня, взрослые обсуждали завтрашний поход. Было решено, что Жюль сложит самое необходимое в свой рюкзак. Остальное, пусть даже дорогое сердцу, придется оставить. Путешествовать в горах — совсем не то, что прохаживаться по платформе вокзала! В ходе своей одиссеи они уже лишились большей части личных вещей, но теперь приходилось еще облегчить багаж. Переход обещал быть трудным, и только тому, без чего обойтись невозможно, нашлось место в рюкзаках. Помимо одежды предстояло взять с собой три одеяла, веревки, ледорубы, запас еды и несколько поленьев на случай, если они окажутся в снежной ловушке. Заметив удивление супругов, Анжелина пояснила, что это элементарная предосторожность на случай экстренной остановки. Горы ошибок не прощают. Если с погодой повезет, к вечеру они окажутся на месте, однако полагаться на это не стоит. Настроение гор можно пытаться предугадать, но лучше просто относиться к ним с уважением. Вдобавок к паре «кошек», полученных от Гийома, Анжелина каждому выдала снегоступы. Маршрут этот не был размечен, и по нему гораздо чаще ходили козы, чем люди. На ровных участках, где снег лежал толстым слоем, пройти без снегоступов не представлялось возможным. Для Эстер нужно было раздобыть крепкую и теплую обувь: о том, чтобы отпустить ее в тонких кожаных ботиночках, нечего было и думать. Лина пообещала принести старые сапожки Себастьяна.

Жюль согласился со всеми предложениями девушки. Он был очень рад, что наконец у них появился план и есть над чем поразмыслить. Он задал множество вопросов относительно маршрута, высоты, на которую придется подняться, и опасностей, которые нужно избегать.

— Мы пройдем через перевал Гран-Дефиле. Вот, смотрите!

Девушка вывела его из пещеры и указала на горный массив, вырисовывавшийся на фоне голубого неба. При свете дня горы казались далекими и вполне проходимыми, напоминавшими шапки взбитых сливок на торте.

— Это будет непросто, потому что на перевале очень ветрено, но мы справимся.

— А нет другой тропы, не на виду? Если мы пойдем вверх по тому склону, нас будет видно издалека!

— Это единственная проходимая тропа.

— Не поймите меня неправильно, мадемуазель Анжелина, вы производите впечатление человека честного и рассудительного, и я вам доверяю, но почему вы уверены, что немцы не устроят засаду в горах? Не настолько же они глупые! — Лицо Жюля Целлера исказил страх.

Глядя на него, Анжелина сделала над собой усилие, чтобы сохранить спокойствие. Он не должен был знать, как ее мучит тот же вопрос! И он еще считает ее рассудительной! Только теперь, когда решение уже было принято, она осознала, какую ответственность взвалила на себя. Передавать послания, поставлять хлеб — все это было несерьезно. Девушка знала: если ее арестуют, неприятностей не избежать, и ее, возможно, даже посадят на несколько месяцев в тюрьму, но это не имело ничего общего с тем, что она намеревалась совершить. Такой поступок мог стоить ей жизни. За помощь евреям в пересечении границы расстреливали на месте… Ширились слухи, будто немцы больше не стесняются арестовывать священников, женщин и стариков. Многочисленные поезда увозили людей в лагеря, мирных жителей расстреливали за каждую попытку покушения на офицера вермахта, все более кровавыми становились расправы над маки. Анжелина не имела понятия, кто поставляет их ячейке сведения, но успех похода полностью зависел от достоверности этой информации. Наивная, она поддалась порыву, ни о чем не спросив Гийома! Хотя нет, во время ссоры он сказал, что завтрашний день выбран неслучайно. Теперь ей оставалось только отогнать собственные сомнения и постараться успокоить человека, опасавшегося за жизни своих близких. Одно Анжелина знала наверняка: сейчас, когда она познакомилась с Целлерами и их девочкой, она не сможет отступиться. Так или иначе, но она поможет этой семье бежать. И девушка спокойным голосом сказала:

— Они не могут патрулировать весь регион днем и ночью. Сегодня вечером — сочельник, даже для них. Все будет хорошо. Мы со всем справимся, и завтра вечером вы уже будете в Швейцарии. Договорились?

Наполовину успокоившись, Целлер кивнул, но было ясно, что для уверенности он бы хотел услышать что-то более конкретное. Анжелина вскочила на ноги.

— Я скоро вернусь и принесу вкусный сюрприз и суп с ветчиной. Мы тоже будем праздновать Рождество! Последите, чтобы дети не простудились, они уже долго играют на воздухе. И скажите им про ужин.

Она схватила свой посох, помахала на прощание и ушла. Близился полдень, нужно было еще предупредить Сезара, приготовить ужин и снаряжение. Не говоря уже о булочной и заказах, которые необходимо разнести. Все должно быть как обычно. Жермен наверняка уже управился со своей частью работы и удивится, если она опоздает. В случае необходимости он должен подтвердить ее алиби. Сегодня они испекли для немцев хлеб из белой муки и булочки не с сахарином, а с медом. Булочную она закроет раньше обычного, под предлогом подготовки к праздничному вечеру. Анжелина подумала, не зайти ли к Гийому, но одернула себя: снова будет спор или даже хуже. Он попытается ее отговорить, и сомнения только ослабят ее. Нет, самое простое в такой ситуации — продолжать притворяться обиженной!


После ухода проводницы Целлеры начали собирать вещи. Ошарашенные событиями последних дней, они метались между надеждой и страхом, что все это может кончиться трагедией. До сих пор осторожность спасала им жизнь, но они уже в самом конце пути, и завтра, если захочет Господь, их ребенок будет спасен! Переход обещает быть трудным, Анжелина не стала этого скрывать, но только мысль о том, что она пойдет с ними, их и успокаивала. Слушая, как она рассказывает об экипировке и маршруте, они перестали чувствовать себя марионетками, предоставленными всем капризам судьбы. Даже когда девушка приказала им оставить в пещере все их скромные пожитки, чтобы не обременять себя в пути, это показалось им вполне разумным. Получив ответы на свои вопросы, они теперь могли все обдумывать, строить предположения и предвосхищать будущее.

Когда пришло время обедать, супруги отправились на поиски детей. Эстер и Себастьян были так заняты разговором, что не услышали, как они подошли. Жюль и Луиза остановились неподалеку. Эта картина растрогала их много больше, чем все, что они видели с начала войны. Эстер вела себя, как раньше, когда ходила в школу и дружила с другими детьми. В то мгновение они осознали, что у этого кошмара все-таки будет конец. Уже много месяцев они прятались, стараясь не замечать всех ужасов оккупации, только бы остаться в живых. Все, что они делали, имело одну цель — выжить и защитить дочь любой ценой. В один момент родители хотели отдать Эстер на воспитание в семью добрых католиков, пусть даже это и означало навсегда ее потерять. Они чувствовали себя словно загнанные звери, которым нет покоя ни днем ни ночью, им приходилось постоянно врать и прятаться. Они забыли, что это такое — жить. Даже спарывая с одежды желтую звезду, незадолго до бегства из столицы, Жюль и Луиза Целлер не ощущали себя настолько свободными, как теперь. Благодаря Анжелине к ним вернулось чувство собственного достоинства, но именно радость Себастьяна и Эстер подарила им настоящую надежду.


Это было истинное чудо! Круглое, с золотистым поджаренным верхом, пахнущее пряностями и, совсем чуть-чуть, — ванилью! У всех сразу потекли слюнки.

— Пирог!

— Никогда не видела такого красивого!

— Это чистейшей воды сумасшествие! Так мило с вашей стороны!

— Мадемуазель…

— Здесь не место для церемоний, тем более в сочельник! Зовите меня Лина. Пирог я испекла еще вчера. Кусочек отложу для нашего дедушки, а остальное мы с удовольствием съедим вместе!

— Анжелина!

Мужчина встал и галантно поклонился молодой горянке, которая в ответ расхохоталась — до того мсье Целлер показался ей похожим на светского льва, приглашающего даму на танец. Даже в теплой зимней одежде Жюль Целлер выглядел очень представительно.

Эстер попыталась привлечь внимание Себастьяна, разделить с ним свою радость, но мальчик сидел и смотрел на огонь. Пещера волшебным образом преобразилась. В честь рождения Иисуса они зажгли все свечи, которые удалось разыскать, и теперь маленькие огоньки танцевали вдоль каменных стен. Они закутались в одеяла и сели вокруг костра. Через входное отверстие виднелось небо в россыпях звезд — многие тысячи сверкающих иголочек, от вида которых начинала кружиться голова. Не хватало только елки, но Эстер подумала: можно обойтись и без нее. Достаточно уже того, что родители смеются, а ноги и руки у нее так отяжелели от усталости, будто по ним струилась не кровь, а сироп. А еще с ними был этот мальчик, Себастьян. Он знал почти все, вернее, почти все о природе и обо всем живом. Его собака умела бегать по снегу и слушалась хозяина без слов, как по волшебству. Сейчас она лежала рядом с мальчиком и грызла кость, принесенную Анжелиной специально для нее. Эстер в нетерпении наморщила нос. Она знала: начинать кушать раньше, чем остальные получат свой кусочек, невежливо, поэтому сглотнула слюну. Ее кусок пирога был просто огромным! Девочка почти забыла вкус шоколада, но запах сдобы всколыхнул в памяти довоенные воспоминания о полдниках с чаем и булочками. Это было так давно… Она украдкой посмотрела на кусок Себастьяна, вздохнула и тут заметила, что у мальчика из кармана торчит клочок бумаги. Днем она вырвала этот листок из своего дневника и написала на нем слово «АМЕРИКА» заглавными буквами, чтобы его проще было прочитать. Ее мама воскликнула: «Счастливого Рождества!». Эстер закрыла глаза, чтобы лучше ощутить вкус первого кусочка. Восхитительно!


Анжелина тоже заметила — настроение у Себастьяна неважное, однако решила, что это от усталости. Ее маленький брат ел без удовольствия и все время о чем-то думал. Полдня они с малышкой Эстер играли вместе, а потом, пока она разогревала суп, занимались чем-то очень секретным в дальнем уголке пещеры. Теперь мальчику предстояло вернуться в Сен-Мартен. Девушка отрезала Сезару большой кусок пирога, по-прежнему испытывая чувство вины за то, что оставляет старика одного, положила угощение в картонную коробку, в которой пирог «приехал» в пещеру.

— Уже поздно. Отнеси это дедушке и поцелуй его за меня. Если он спросит, почему я не пришла с тобой, скажи, что у меня важное дело и его надо закончить. Так я решила отметить в этом году Рождество. Хорошо?

— Ты ему не сказала, где мы?

— Нет. Он наверняка думает, что мы с тобой у Гийома.

Озадаченный Себастьян кивнул. Уже пришло время расставаться, а он целый вечер думал о своем. Мальчик очень вежливо попрощался с Жюлем и Луизой Целлер, потом с серьезным видом пожал ручку Эстер. Девочка показалась ему похожей на птенца — такая же маленькая и хрупкая. Ему хотелось поцеловать ее в щеку, но он не осмелился, потому что остальные украдкой поглядывали на них. А еще — из-за нее самой и ее робкой улыбки. На душе вдруг стало грустно, подступили слезы.

Белль вскочила, готовая его сопровождать, и весело замахала хвостом. Себастьян, выпустив руку девочки из своей, вышел из пещеры.

2

Сен-Мартен в рождественский вечер выглядел очень нарядно. Во всех домах за окнами горели свечи и лампы, а у некоторых — цветные фонарики. В ночной темноте, в сердце дикой долины, поселок казался кусочком звездного неба, упавшим на землю.

Много раз за вечер Сезар подходил к окну, поджидая возвращения Себастьяна. Может, Лина взяла его с собой на ночную мессу? Раньше она этого не делала, но ведь и Рождество она никогда не праздновала без него, Сезара! Перед тем как уйти в булочную, она сказала, что сегодня будет ужинать не дома, не уточнив, где именно. Может, у Гийома? Старый пастух подозревал нечто иное, но ему не хотелось даже думать об этом. Было бы странно, если бы она не отослала мальчика домой… Или, может, им так весело, что они все про него забыли?

Под елкой лежала деревянная фигурка, перевязанная красной лентой, — овчарка-пату с поднятой вверх мордой, размером с ладонь. Вылитая Белль… Ее шелковистая шерсть угадывалась в тонких бороздках резьбы — старик тщательно и терпеливо прорезал каждую. Этой работе Сезар посвящал все свое свободное время. Конечно, приходилось ходить к отаре в горы, чтобы убедиться, что поблизости нет волков. На всякий случай он переместил свои капканы. В итоге фигурка получилась великолепной. Это был его способ попросить у внука прощения. Вот только мальчика дома не было, и он выглядел глупо — с подарком и в полном одиночестве!

Сезар подошел к окну и подумал, что сейчас не меньше десяти вечера. Анжелина нашла еще время сварить ему куриный бульон, прежде чем убежать бог знает куда! Ни за что он к нему не прикоснется! Интересно, началась ли уже месса? Но в церковь он не пойдет. Только не туда! Святоши-кюре и ханжи-прихожане собрались там и молятся Богу, который оставляет людей гнить в грязных траншеях и убивает матерей, не заботясь о том, что станет с сиротами!

Пока Сезар бушевал, Себастьян прошел мимо шале и, следуя за Белль, направился вглубь деревни. Они миновали освещенные переулки, пересекли кладбище и пробежали мимо церкви, где отец Муазан занимался последними приготовлениями к приходу своей паствы. Один мальчик из хора не явился, и кюре распекал другого, чтобы успокоить нервы.

Они шли молча в тени домов по неровной, укрытой снегом мощеной дороге. С крыш и сливных труб свисали гроздья сосулек, и в свете свечей казалось, будто они колышутся. Дверь одного дома открылась, послышался смех, и кого-то позвали по имени. Чтобы остаться незамеченным, Себастьян ускорил шаг. Он не видел ни огней, ни рождественских венков на входных дверях. Он думал только о буквах, написанных Эстер, и пытался запомнить слово целиком, хотя память уже начала затуманиваться.

Школа — одно из немногочисленных зданий деревни, где было темно. Семья учителя жила в долине, и он уехал туда на праздники.

Себастьян вошел в коридор и только тогда зажег масляную лампу, которую принес с собой. На стенах он увидел прикрепленные кнопками бумажные звезды и детские рисунки. В конце коридора была двустворчатая застекленная дверь. Он подбежал, повернул дверную ручку и вошел в класс. На стене позади учительского стола висела огромная черная доска. Чья-то рука написала на ней красивым округлым почерком фразу, которая показалась Себастьяну похожей на праздничную гирлянду. Эстер рассказывала, что бывают буквы прописные и печатные, заглавные и обычные, а еще — знаки пунктуации. Благодаря ей он сейчас чувствовал себя увереннее, чем мог бы. Мальчик прошел между партами, радуясь, что Белль рядом. В комнате пахло чернилами. Луч света от лампы упал на большой рисунок, растянутый между двумя деревянными планками, соединенными за концы веревкой. Вся эта конструкция висела на гвоздике. Эстер объяснила ему, как выглядит карта, но он бы и сам догадался. Это была она, карта мира!

Сердце билось так сильно, что у Себастьяна перехватило дыхание, но он все равно взял учительский стул, подтащил к стене и, не задумываясь, что совершает акт святотатства, сорвал карту.

Когда он расстелил ее на полу, очертания мира уже не казались ему такими уж впечатляющими. Мальчику пришлось походить по карте, чтобы найти искомые буквы. Листок, что дала ему Эстер, немного помялся, но слово «АМЕРИКА» все еще было отлично видно. Под этим словом она написала «ФРАНЦИЯ». Его Себастьян знал и раньше, слово показал мальчику Сезар. Найти его на карте оказалось просто, потому что школьный учитель отметил его маленьким синим флажком. Если Сезар сказал правду, это должно быть где-то рядом…

Себастьян увидел сразу несколько слов, которые начинались с буквы «А». «АЛБАНИЯ». Чуть дальше — «АЛЖИР», еще дальше — крупный рисунок и надпись «АВСТРАЛИЯ». Страх комком подкатил к горлу. Что, если он не найдет? Лампа освещала разноцветные пятнышки стран, голубые озера океанов. Он вспомнил, что говорил Гийом о воде и планете. Еще один большой рисунок в форме рожка, раскрашенный зеленым, коричневым и желтым. И наконец буквы «А», «М», «Е»… АМЕРИКА!

Нашел!

Но энтузиазм тут же исчез. Это было хуже, чем упасть в ледяную реку. Учить буквы, чтобы потом увидеть это? Эстер оказалась права. Америка его мамы была совсем не там, где показывал Сезар, не за горами. Америка — это страна на другой стороне огромного синего моря!

Разочарование было велико, и Себастьян заплакал так горько, что заболело в груди. Он оплакивал смутные воспоминания о лице матери, свои обманутые надежды ощутить ее запах, оказаться в ее объятиях. Плакал потому, что всегда чувствовал себя непохожим на других, маленьким дикарем и, как они еще его называли, — цыганом. И потому, что все рассказанное Сезаром о маме оказалось враньем. Что же получается? Его дедушка всегда только и делал, что врал ему? Зачем он обещал, будто мама вернется? Он ждал ее годы, много лет! И верил в Америку!

Плач мальчика встревожил Белль, и она тоже заскулила. Потом подошла и несколько раз глухо тявкнула. Себастьян не шевельнулся, и тогда она попыталась оттолкнуть его руки от лица своим мокрым носом. Когда и это не вышло, стала лизать ему лицо. Через время рыдания утихли, и она легла перед мальчиком, словно бы приглашая последовать ее примеру. Себастьян лег рядом и прижался к ней всем телом. В классе было очень холодно. Он долго вздыхал, но потом погрузился в дрему, а Белль охраняла его сон.

3

Настенные часы показывали три часа ночи, однако нужно было иметь орлиное зрение, чтобы рассмотреть часовую стрелку в клубах дыма. Хауптман раздобыл на черном рынке упаковку сигар и только что раздал их под пьяные приветственные крики товарищей.

Подавляя тошноту, Петер Браун пытался выглядеть оживленным. Его сотрапезники шумели, блюда на праздничном столе пахли отвратительно. На них уже начал застывать жир, и ему пришлось отвернуться, чтобы его не вырвало. Единственное, чего ему хотелось, — выйти на улицу, подышать горным воздухом, чтобы просветлело в голове, вернуться к себе в комнату и лечь спать.

Лейтенант Эберхард затянул «Лили Марлен», остальные охотно подхватили. Фельдфебель Эрих Краусс посмотрел на Брауна и поднял бокал в знак приветствия. Петер кивнул. Настойчивость подчиненного его раздражала: Эрих весь вечер не спускал с него глаз. На последнем куплете Эберхард встал. Он хотел сказать тост, но в итоге просто опустошил бокал и поперхнулся, однако настроение у него не испортилось.

— Что-что, а вино французы делать умеют!

Унтер-офицер Фукс поморщился. Он был из тех, кто охотно участвует во всех «особых операциях», и Браун боялся его как чумы.

— Зато вояки из них неважные!

— Рано радоваться! Поговорим, когда в стране не останется ни одного их проклятого маки!

— Давайте хоть на сегодняшний вечер забудем о войне, правда, герр обер-лейтенант? Фукс, ты проштрафился!

— Только этого не хватало!

Несмотря на всю браваду, участники застолья испытывали своего рода ностальгию. Все, кроме Фукса, который жил войной, мечтали об увольнительной. Ходили слухи, будто союзники активнее бомбят их родную землю, и в сердцах солдат, занимавших оккупированные территории, поселился страх. В настоящее время их семьи уже не были в безопасности. И самое худшее, что могло с ними произойти, — это, бесспорно, утрата уверенности в победе. Победные коммюнике звучали все более лживо. О том, что в Советском Союзе ситуация сложилась катастрофическая, уже знал самый последний ефрейтор. Войска рейха потерпели поражение под Сталинградом, не говоря уже о битве под Курском летом 1943 года, когда наступление немецких войск было полностью остановлено. Вопреки пропаганде, сомнение начало свою подрывную работу. В то время как генералитет хвалился победами на восточном фронте, в рядах офицеров и младшего состава распространялась информация совсем иного толка. Даже речи фюрера, когда-то вдохновлявшие всю страну, уже не могли побороть всеобщий скепсис, и только немногие упрямцы продолжали провозглашать неотвратимую победу Третьего рейха.

Брауну донесли, что ряд офицеров, близких к штабу, осмелились озвучить «свои тревоги». Стало известно, будто и некоторые высшие армейские чины начинают критиковать слишком безрассудную политику фюрера. Петера Брауна эти новости радовали, однако он опасался хаоса, который мог вспыхнуть в любой момент.

В области надбровных дуг начало покалывать, словно иголочками. То был верный признак близкой мигрени. Браун встал и подошел к окну. Сквозь туман можно было различить очертания горного хребта. Самая высокая вершина возвышалась над остальными словно указующий перст. Очень скоро Гийом проснется и через несколько часов будет со своими подопечными там, высоко в горах…

— Обер-лейтенант!

— Слушаю вас, Шульц.

— Если бы вы были жидом и хотели пробраться в Швейцарию, когда бы вы это сделали?

Вопрос застал Петера врасплох. Кровь застыла у него в жилах. Он тряхнул головой, выигрывая несколько секунд. У него появилось ощущение, будто страх лучится из каждой поры его тела, и он спросил себя, не чувствуют ли этого остальные. Но уже в следующую секунду им овладел гнев, возобладав над приступом паники. Что задумал этот болван Шульц? Только опьянение могло подвигнуть его так фамильярно обращаться к старшему по званию! Браун попытался придумать угрозу, которая оказала бы действие, но Шульц доверительным тоном продолжал:

— Если бы я был жидом, я бы сделал это рано утром на Рождество, когда все заняты своими делами. Потому что, если бы я был одной из этих крыс, мне было бы плевать на рождение Иисуса, разве нет?

Краусс в знак согласия стукнул кулаком по столу, лицо его сияло.

— Ханс прав! Ночь сегодня ясная — лучшее время для рейда! Что скажете, обер-лейтенант? Съездим, посмотрим?

— Куда, фельдфебель?

— На перевал Гран-Дефиле!

Поддержка товарища по оружию приободрила Ханса. Он встал, покачиваясь, и трясущейся рукой вскинул воображаемую винтовку.

— Проклятые крысы! Я сам всех перестреляю! На этот раз никто не перейдет границу!

— Обер-лейтенант? — Фельдфебель Краусс ожидал ответа. В отличие от Шульца, он был совершенно трезвым и смотрел на вышестоящего офицера с едва заметной усмешкой. Казалось бы, он ждал, что Браун начнет возражать. То был дерзкий, молчаливый вызов.

Петер попал в ловушку. Он готов был поклясться, что Хансу эта идея пришла в голову спонтанно, в момент пьяной экзальтации, но Краусс прекрасно понимал, чем это может закончиться лично для него. Должно быть, во время их последней вылазки на Гран-Дефиле гнев начальника его напугал, и теперь он хотел либо отыграться, либо продемонстрировать свое усердие и тем самым избежать наказания. Петер подумал, что нужно было отправить этих двоих на дежурство. Фельдфебель был дисциплинированным подчиненным, но отнюдь не идиотом. Наверное, он заметил что-то подозрительное в его действиях и теперь хотел вывести начальника на чистую воду. Но не ясно, руководствовался ли он подозрениями или же хотел выслужиться, однако в любом случае положение сложилось крайне непростое. И выбора у него не оставалось. С тяжелым сердцем Браун дал свое согласие.

— Поезжайте! Устройте засаду на перевале. Рапортуйте ежечасно. Я останусь здесь и буду руководить операцией. Если потребуется, присоединюсь к вам.

— Будет сделано, герр обер-лейтенант!

Браун смотрел им вслед. Краусс почти тащил на себе своего пьяного товарища. Это он, а не ефрейтор Шульц, представлял собой опасность.

После разговора Браун окончательно протрезвел, но мигрень только усилилась. Среди бутылок с вином и перевернутых — из-под коньяка он нашел графин с водой и выпил немного в надежде, что обруч, сжавший ему виски, ослабнет. В ведре с растаявшим льдом плавали полуторалитровые бутыли из-под шампанского. В голове теснились разрозненные мысли, немилосердные к его боли. Он понимал — нужно спешить, но сначала ему предстояло обеспечить себе алиби. И только потом он отправится к пещере. Надо предупредить Гийома прежде, чем группа двинется к перевалу. Рассвет наступит через два часа. Если ему повезет, он успеет к пещере вовремя.


Чернильно-черное небо на востоке начало потихоньку бледнеть. Сезар встряхнулся. Тело занемело, ведь он всю ночь просидел в кресле возле очага. Все кости болели, в комнате было холодно. Из суеверия он дал огню догореть и не стал разжигать новый.

Напившись воды из кувшина, старик надел парку, взял посох и вышел. От волнения во рту чувствовался привкус железа. Сезар, выругавшись, подумал, какую выбрать дорогу, и в конце концов пошел привычным путем — тем, что вел в горы. Может, Себастьян остался на ночь в овчарне? Не пройдя и двадцати метров, он увидел в темноте следы, покрытые тонкой пеленой снега, — собаки и Себастьяна. От облегчения голова пошла кругом даже скорее, чем от хорошего глотка полынной водки. Малыш прошел тут! Старик наклонился, чтобы лучше рассмотреть отпечатки ног и определить, как давно их здесь оставили, и только потом пошел дальше.

До самой школы ему никто не встретился. Следы обрывались возле застекленной двери, на последней ступеньке лестницы. Сезар попытался понять, что могло заставить Себастьяна искать здесь прибежища. Нет, он и вправду стареет! Столько ошибок он наделал за последнее время! Лина права. Мальчику нужно получить настоящие знания, а не слушать бредни старого сумасшедшего!

Учитель не ленился смазывать дверные петли — дверь открылась без скрипа. В коридоре пахло воском. Сезар прошел мимо пустого помещения и в классной комнате увидел то, что искал. Мальчик спал, прижавшись к Белль. Собака проснулась в ту секунду, когда старый пастух прильнул лбом к дверному стеклу. Она не шевельнулась, просто лежала и спокойно смотрела на него. Себастьян расположился на полу, на каком-то чудном коврике. Присмотревшись, Сезар узнал карту мира, а потом разглядел и клочок бумаги, на котором было написано «АМЕРИКА». Вместе со слюной он сглотнул тошноту, порожденную чувством стыда. И медленно попятился, чтобы не разбудить ребенка.

На этот раз он точно знал, что ему делать.


Сначала Сезар окликнул жильцов дома, чтобы не пугать их понапрасну, и только потом постучал. С этими бошами можно запросто окочуриться от страха или схлопотать апоплексический удар! Ставень приоткрылся, и из окна высунулась взъерошенная голова Марселя. Он жестами дал понять, что спустится через минуту.

Вид у господина мэра был такой, что сразу становилось ясно — накануне он неплохо отпраздновал. Странно, замечать такие вещи начинаешь, когда у тебя самого голова ясная, как вода в ручье! Сезар подумал, что раньше он бы не заметил разницы. Он сразу перешел в наступление, чем окончательно сбил растерянного Комбаза с толку:

— Я пришел купить у тебя твои часы.

— Мои часы?

— Те, что с компасом. Золотые.

— Сезар, ты соображаешь, что говоришь?

— Твои часы. Знаю, они стоят целое состояние. Я не вчера родился, Марсель, и видел кое-что, кроме моей овчарни. Я знаю, что и сколько стоит. И у меня есть, чем…

— Да подожди ты! Зачем тебе часы? Компас — да, полезная вещь, но золотые часы! Зачем тебе часы? Бесполезная роскошь. Что ты с ними будешь делать?

— Я знаю, что с ними сделаю. Твое дело — сказать цену. Мы поторгуемся и ударим по рукам.

— Входи! Но только не думай, что сможешь меня разжалобить. Мол, сегодня Рождество и все такое…

— Я ни во что не верю, Комбаз, и меньше всего — в чудеса!

Оба, рассмеявшись, отправились в кухню варить кофе из цикория. Одно было ясно: этот Сезар, может, и сумасшедший отшельник, но вести деловой разговор умеет!


Когда Сезар вернулся в школу, уже рассвело. На сей раз он толкнул дверь и вошел. Мальчик открыл заспанные глаза, которые тут же расширились, стоило ему узнать деда.

— Де!

— Я принес тебе подарок. Сказать по правде, у меня их даже два, но один я забыл дома под елкой. Он подождет, пока ты вернешься. Вот, разворачивай!

И он протянул внуку что-то, завернутое в папиросную бумагу красивого кремового цвета (то была обертка от чулок мадам Комбаз). Себастьян посмотрел на деда с удивлением, однако подарок взял, еще не понимая, чего от него ждет.

— Разверни! Это тебе.

Бумага разорвалась в руках мальчика, и показались натертые до блеска часы. Все еще не осознавая, что происходит, Себастьян машинально открыл крышку — он видел, как это проделывал мэр. Появился циферблат с длинной заостренной минутной стрелкой и короткой часовой. На втором, сером, стрелка указывала на север.

— Кто тебе их дал? — Себастьян сердито посмотрел на старика. — Это не мама дала, и она не в Америке! Почему ты мне врал?

— Часы от меня, так мне будет легче с тобой поговорить. — Он помолчал немного, словно не знал, с чего начать, потом, понурив голову, заговорил тихо, но решительно: — Твоя мама умерла, Себастьян. Очень-очень давно. Она была цыганкой. Я подобрал ее восемь лет назад в горах, на снегу. Роды уже были близко, и я отнес ее в ту хижину, в убежище. У меня бы не хватило сил донести ее до овчарни, да и времени уже не было — ее чрево уже не могло тебя удерживать. Я помог ей произвести тебя на свет. Она была так слаба, что смерть стала для нее облегчением, но как только ты вышел из ее чрева, она взяла с меня клятву, что я о тебе позабочусь. А потом закрыла глаза, и… Я похоронил ее рядом с домом. Я тебе покажу.

Себастьян словно окаменел, глаза его были закрыты. Сезар добавил ласково, почти шепотом:

— Как только я взял тебя на руки, то полюбил, как любят своего родного ребенка. Как та овца и дикий козленок, помнишь?

— Почему ты врал? — Голос был пустым, лицо мальчика — бледным как смерть.

То был удар в самое сердце, но Сезар ответил:

— Потому что мне было слишком тяжело рассказать тебе все это. Но надо было, теперь я это понимаю. Однако ты рос, и все становилось хуже и хуже. Однажды ты у меня спросил, я запутался в словах и в итоге соврал. Потом уже не мог забрать свои слова обратно. Прошлой ночью я многое понял, я много думал, Себастьян. Все эти недели думал, пока ты со мной не разговаривал. И я ни в чем тебя не упрекаю. Правда на твоей стороне.

— Почему ты сказал, что она уехала в Америку?

— Потому что это первая страна, которая пришла мне в голову! Это было глупо, а еще глупее — показывать тебе на горы и врать, будто Америка прямо за ними. Мне казалось, ты забудешь…

— А почему ты говорил, что она думает обо мне, когда она была уже мертвой?

— Потому что это, малыш, правда. Так я пытался объяснить тебе то, что выше нас всех — мужчин, женщин и даже кюре. Твоя мать всегда рядом с тобой, она везде, Себастьян. Она в горах и в этом клочке земли. Твоя мать — ветер, который касается твоей щеки, снежинки у тебя на кончиках пальцев, трава, что щекочет тебе ноги… Пускай твоя мама и умерла, но ее любовь к тебе, она продолжает жить. Она с тобой, куда бы ты ни шел. Всегда.

Понурив голову, мальчик тихонько плакал. Его плечи больше не дрожали от рыданий. Это было похоже на волну, которая приходит, чтобы напоить ссохшуюся землю. Страх успокаивался — этот неописуемый ужас, мешавший дышать, стоило ему подумать о матери либо попытаться вспомнить ее лицо. Страх отступал. Первое женское лицо, которое он увидел в жизни, — лицо его приемной сестры, Лины. И вдруг, как ни велико было его горе, что-то сломалось в груди и дышать стало легче.

Когда слезы иссякли, он протянул руку Сезару, давая понять, что простил его за все. Старый пастух ждал, сколько было нужно, — молча, не пытаясь утешить мальчика. Теперь, когда правда была открыта, к нему вернулось самоуважение.

— Давай вместе пойдем в овчарню!

— Сейчас?

— Да. Я очень скучал по тебе все это время, и мне будет так приятно. И овцы наверняка тебе обрадуются. Тем более скоро наступит время, когда ты не сможешь ходить со мной так часто.

— Почему?

— Пора записать тебя в школу. Ты хочешь?

— Не знаю… Наверное, да.

4

Анжелина разбудила Целлеров, которые уснули поздно: они перешептывались едва ли не до середины ночи. Девушка сама спала плохо, и снились ей сплошь патрули да аресты.

Угли почти прогорели, и Анжелина подбросила дров, чтобы было чем разогреть заранее приготовленную Луизой густую кашу. Пламя занялось сразу. Анжелина поставила кастрюльку на огонь и принялась растирать себе руки. Теперь, когда уже никто не мог ее остановить, Анжелину начали одолевать сомнения. Что, если немцы все же патрулируют горы? Может, Гийом и получал сведения из надежного источника, но никто не был застрахован от предательства. Вдобавок, если случится что-то непредвиденное, она не знала, у кого искать защиту. И во всем виновато ее упрямство! Они могли бы поговорить, пусть даже потом случилась бы новая ссора. Слишком поздно! Пришло время отправляться. Если она отложит переход хотя бы на день, информация утратит свою ценность.

Чрезмерно сытная каша вызывала тошноту, но они заставили себя ее доесть, даже Эстер, которая ощущала, насколько напряжены взрослые. Наверняка сегодня им уже не удастся поесть ничего теплого… Спали они одетыми, в панцире из пальто, накидок, шалей, шапок и гетр. Луиза разрезала старый замшевый пиджак мужа на широкие ленты. Они обмотают ими ноги, и будет теплее. Закрепить ленты она решила булавками и порадовалась, что захватила их с собой. Для Эстер Лина принесла из дому похожие обмотки, только кожаные. Рюкзаки уже были готовы. Все надели снегоступы. «Кошки» понадобятся позже, на крутых склонах. Взволнованная Эстер подошла к Анжелине, уже стоявшей возле выхода.

— Луиза, пора! Скоро шесть. Настало время уходить. Через час начнет светать.

— Наши вещи… Вы можете оставить их себе. Или отдайте кому-нибудь. Распорядитесь ими, как сочтете нужным.

— Об этом не беспокойтесь. Небо проясняется. Нужно идти, пока погода хорошая!

— А что, может быть метель?

— Не сегодня. По крайней мере, я на это надеюсь.


Они углубились в темноту. Сначала им предстояло подняться по склону к первому ущелью, тому, что отделяло Козлиную горку от другой долины, а потом продолжить путь по дороге, протянувшейся по гребню хребта. Слой снега казался толстым, но это была только иллюзия, и в снегоступах они продвигались сравнительно легко. Жюль шел перед Эстер, стараясь делать шаги помельче, чтобы она могла идти по отпечаткам.

Через час они приблизились к плоскому участку маршрута, за которым начинался последний подъем. В сотне метров выше по склону виднелась Козлиная тропа. Они облегченно вздохнули. Вместе с движением вернулся и оптимизм. Лина наблюдала за небом, как ее учил Сезар. Похоже, погода обещала остаться ясной, и хотя дождь из соображений маскировки был предпочтительнее, она с удовольствием вдыхала чистый воздух.

— У нас все получится.

Девушка замерла, не успев сделать и шага: кто-то карабкался по склону к пещере. Гийом? Невозможно! У доктора повреждены связки, и он хромает, а этот мужчина шел быстро и ровно. А еще Гийом ни за что бы ни надел эту серо-зеленую форму…

Анжелина побледнела так резко, что Целлеры это заметили и тоже обернулись. Луиза вскрикнула от страха:

— Господи, немец!

— Скорее! Нам нельзя останавливаться! Пройдем через ущелье, а оттуда уже недалеко до горной дороги! Если поторопимся, есть шанс, что он нас не догонит!

Она задыхалась от гнева. Человек, карабкавшийся по склону, поднял голову. Это был обер-лейтенант Браун. Почему-то она чувствовала себя так, будто он ее предал. Бош тоже ее узнал, потому что замахал руками, и эхо донесло до нее обрывок ее имени: «…желина! Вернитесь!»

Он размахивал руками как утопающий, и на долю секунды она уже решила остановиться. Создавалось впечатление, будто обер-лейтенант пытается что-то сообщить. Но, может, только для того, чтобы задержать их и заманить в ловушку? Теперь он продвигался еще быстрее, и она увидела, что на ногах у него снегоступы. Надо же! Освоился на местности, предатель!

Лина сделала Целлерам знак следовать за собой и с удвоенной яростью атаковала склон. Жюль взял дочку на руки и, не жалуясь, следовал за ней. Луиза замыкала цепочку. Зов долетел до них снова. На этот раз удалось различить слова. Но произнесены они были с немецким акцентом, который для Целлеров означал смерть: «Вернитесь, Анжелина! Вернитесь! Подождите!»

Луиза споткнулась и на полметра съехала вниз. Жюль вернулся, чтобы помочь ей встать, но она только помотала головой. Зрачки ее глаз были расширены, взор затуманен слезами ужаса.

— Нам никогда не добраться…

Ответом ей стал гром, и Лина с удивлением подумала, откуда могла ударить молния, но тут же одернула себя: это не могла быть гроза — небо ясное и чистое. Когда же она поняла, сердце замерло у нее в груди. Все вокруг словно остановилось, как если бы мир на секунду застыл в состоянии равновесия. Слова ее прозвучали сухо и отрывисто:

— Бегите к той отвесной стенке! Быстрее! Быстрее!

Они пробежали последние метры, отделявшие их от каменной стенки, влекомые отчаянием, и прижались к ней, едва переводя дух. Земля задрожала, и над ней снова прокатился глухой рокот, казалось, поднимавшийся из самых ее недр. На скалистом отроге горы, нависавшей прямо над ними, появилось облако пара, и волна воздуха прокатилась сверху вниз, а вслед за ней — белая страшная масса, над которой вздымалась пенная дымка. Внезапно горы вздрогнули. Стена снега обрушилась вниз с такой яростью, что разум затуманился и отказался верить глазам: лавина прошла едва ли в трех метрах от них — неудержимая, чудовищная в своей мощи, и ее дыхание, ледяное, как сама смерть, на несколько секунд вызвало у них удушье.


Петер Браун успел лишь заметить, что мир опрокидывается, и уже в следующую секунду его накрыло лавиной. Он даже не попытался от нее укрыться. Беззащитный на открытом склоне, с тяжелыми снегоступами на ногах, он закрыл глаза в последний момент, скорее рефлекторно, а не для того, чтобы не видеть этого белого монстра, приготовившегося его поглотить. Первое, что он почувствовал, был толчок воздуха, потом снежная масса погребла его под собой и он провалился в темноту.

Услышав шум, Сезар с Себастьяном сразу поняли, что именно произошло. Они как раз подошли к ущелью Глантьер. Оставалось только повернуть, и перед ними открылась Козлиная горка. Собака обогнала их, стремительная как молния.

— Белль! — Себастьян так испугался, когда она скрылась из виду, что даже остановился. — Почему она убежала?

— Она почувствовала опасность. Не волнуйся, она знает, что делать.

Они ускорили шаг и скоро вышли к склону. Сомнений не осталось: на южном склоне, том, что вел к Гран-Дефиле, появилась огромная «морщина» из снега, перемешанного со льдом. Белль уже была у ее границы и яростно раскапывала снег. Сезар выругался.

— Там кто-то есть! Она почуяла!

Только сейчас они увидели женщину, спешащую к ним вниз по склону. Оценивая масштабы лавины, они не обратили внимания на маленькую группу людей, нашедших себе укрытие возле отвесной стенки примерно посередине склона.

— Лина, откуда ты здесь? Я думал…

В одну секунду Сезар осознал все, что не хотел замечать: эти заговорщические лица, непонятные прогулки, слишком полные корзины, буханки хлеба, которые вдруг появляются в доме и исчезают по ночам… И доктор Гийом, болван, шумел и размахивал вчера своим костылем, когда надо было все рассказать! С чего бы этим чертовым сопротивленцам понадобилось посылать его дочку вести людей в Швейцарию? Мужчины могут уходить в маки и делать все, что им заблагорассудится, но его девочке пусть дадут жить спокойно!

Сезар побежал, и усилие немного притушило его гнев. Когда же он поравнялся с собакой, то попросту упал на колени от усталости. Себастьян был уже тут и подбадривал свою любимицу. Белль ожесточенно раскапывала снег. Старый пастух подумал, что раненый должен быть близко к поверхности, иначе бы собака так не волновалась, однако эта мысль оставила его равнодушным. При виде Анжелины он забыл обо всем на свете, даже о том, что надо спасать чью-то жизнь. Он указал на гору, на беглецов, которые боязливо жались друг к другу. Было ясно, что они здесь чужие. И наверняка, горожане.

— Объясни мне, что происходит! — сказал он девушке, которая, задыхаясь, наконец добежала до них.

Лина ответила сухо, без малейшего стеснения:

— Поговорим об этом позже. Там, под снегом, человек. Немец. Он нас преследовал.

— Немец? Что ты такое говоришь?

— Офицер Браун. Тот, что приезжает за хлебом каждый понедельник. — Она говорила сквозь зубы, стараясь не поддаваться панике.

А у Сезара не было времени ее расспрашивать: собака заскулила и удвоила усилия. Показалась рука, потом плечо. Лина и Себастьян бросились помогать Белль откапывать неподвижное тело. Освободив голову, они насколько могли осторожно извлекли его из снежного плена. Брауну повезло, что он оказался на периферии лавины. Она натолкнулась на какое-то препятствие и отклонилась вправо. Черты его застыли, глаза были закрыты — лицо более чем когда-либо казалось высеченным из мрамора и… похожим на посмертную маску… Сезар принялся растирать ему щеки, но реакции не последовало. Тогда он несколько раз быстро и отрывисто стукнул немца в грудь. Старик уже собирался сделать немцу искусственное дыхание, когда тот шевельнулся, потом закашлялся и, отплевываясь и ругаясь по-немецки, попытался подняться.

— Все хорошо, не шевелитесь! Спокойнее, офицер! Лучше бы вам помолчать. Сначала отдышитесь. Вам нужно беречь силы. Мы сходим за помощью.

Но Браун не хотел ничего слушать. При виде Анжелины он все-таки заставил себя сесть, потом схватил ее за руку и притянул к себе. Она, не отрываясь, смотрела на него.

— Мадемуазель, вам нельзя на Гран-Дефиле! Мои люди… Я не мог им помешать! Они вас там ждут. Где доктор? Он сказал, что сам поведет людей!

Анжелина едва не засмеялась от изумления. Так это Браун — информатор Гийома? Немец? Вот почему в последние недели Гийом водит так много людей! Вот почему он так полагается на полученные сведения! Получается, все это время, каждый понедельник… Интересно, а о ней они говорили? Если Брауну известно, что и она тоже помогает участникам Сопротивления, то как же, наверное, он потешался над ее наивностью! Обер-лейтенант немецкой армии и доктор Гийом! Немец и участник Сопротивления! Но почему от нее это скрывали?

— Так это вы? С самого начала это были вы, правда?

Глаза его внезапно затуманились, и ей пришлось призвать на помощь все свое возмущение, чтобы не поддаться волнению — он был от нее так близко… Не отдавая себе отчета в своих действиях, она протянула руку и коснулась его лица. Щека была холодная как смерть. Он вздрогнул, а девушка покраснела. Чувство облегчения едва не заставило ее потерять голову. Браун не был им врагом. Он был на их стороне! И это все объясняло! Или почти все… Их молчаливое взаимопонимание, его снисходительность к ее выпадам… И эти визиты каждый понедельник. Они были продиктованы не служебным рвением, а чем-то гораздо большим. Браун, похоже, прочитал мысли девушки. Ее имя он произнес с такой нежностью, что у нее замерло сердце:

— Анжелина…

— Почему вы ничего не сказали?

— Чтобы защитить вас. Я не хотел… чтобы вы думали… что я прихожу ради этого…

Сезар перебил их, хмыкнув от нетерпения. Раз этот тип цел, пора было уходить, и быстро! Бош, да еще дружелюбно настроенный, — это не сулило ничего хорошего. Эти мерзавцы обычно ходят целыми шайками, так что скоро явятся и остальные. Да еще и Анжелина смотрит на него с таким сладким лицом…

— Думаю, сейчас не время для разговоров. Вам, господин офицер, если не хотите тут замерзнуть, надо добраться до деревни. В наших краях холод убивает быстро! А тебе, Лина, если я все правильно понял, нужно решить, что делать.

И он кивком указал на Целлеров, которые на попах решили спуститься со склона. Он усмехнулся, не зная, жалеть их или над ними смеяться.

— Не слишком-то они проворные…

Анжелина словно бы очнулась ото сна. Им нельзя было терять ни секунды. Петер наверняка знает, что Гийом намеревался делать, если путь окажется закрытым.

— Теперь мы не можем пройти через Гран-Дефиле, потому что там ваши… солдаты. Хотя туда бы мы все равно не добрались из-за лавины — пришлось бы делать огромный крюк. Шум, скорее всего, уже привлек внимание патруля, и мы не сможем вернуться в пещеру тоже, она слишком близко. Что нам теперь делать? Как думаете, нам удастся спрятаться в деревне на время, пока переполох уляжется? Мы могли бы выйти этой ночью…

Браун с мрачным видом покачал головой.

— Если мои люди никого не дождутся на перевале, они начнут обыскивать окрестности. И найдут ваши следы, потом пещеру, а после отправятся в Сен-Мартен. Вам нужно исчезнуть!

Сезар, спокойствие которого представляло разительный контраст к тревоге остальных, повернулся к востоку и указал на гору, казалось, она бросала вызов пропасти:

— Значит, остается только Бау.

— Ледник? Но там полно расселин!

Себастьян, который до этого слушал и пытался понять, что происходит, воскликнул:

— Белль сможет их отыскать! Ты же слышал, как она вела Гийома!

— И ты, конечно, тоже хочешь поучаствовать в прогулке? Нет, Тину, ты вернешься домой с Сезаром!

Целлеры как раз подошли ближе и услышали ее последние слова. Они испуганно созерцали странную картину, представшую их глазам. Раненый в серо-зеленой униформе сидел на снегу и, похоже, совершенно спокойно разговаривал с остальными. Ни Анжелину, ни мальчика, ни старика его присутствие абсолютно не стесняло. Анжелина знаком дала понять, что бояться нечего, и повернулась к пастуху.

— Что ты об этом думаешь?

— Себастьян прав. Волки умеют обходить опасные места, а у этой собаки чутье не хуже.

— Если собака поведет нас к Бау, Себастьяна придется взять с собой. Иначе она просто нас бросит. Ты разрешишь ему пойти?

— Думаю, у нас нет выбора. Разве не так? — Старик опустился на колени возле внука. Лицо Сезара по-прежнему было серьезным и спокойным. — Послушай меня, мой мальчик. Мы с твоей сестрой прошлым летом там уже были, так что она должна помнить дорогу. Когда вы пройдете через ущелье, ты увидишь камень, похожий на оленя. Это и есть граница. В тех краях говорят, что Большой Олень охраняет людей, которые чтут горы. Ты будешь осторожен, обещаешь?

К изумлению Целлеров, немец заговорил на правильном французском. Еще немного, и можно было поверить, будто происходящее ему не безразлично и он хочет помочь. Немец указал на вершину, возвышавшуюся над тенями и освещенную первыми лучами рассвета.

— В той стороне мои люди никогда не были. На Бау за вами никто не пойдет. Старик прав, Анжелина, это единственный возможный путь. И проблема не только в этих… в этих людях. Если вас арестуют, может произойти страшное. Это касается и детей тоже. Штурмбанфюрер Штрауб… он сторонник жестких методов.

Петер замолчал. Было видно, что силы покидают его. Сезар не стал скрывать свое беспокойство:

— У тебя нет сухой одежды, чтобы дать ему?

— У нас только самое необходимое. Тебе придется решать это самому. Можешь сходить в пещеру, там есть одеяла. Подожди… У меня осталось немного водки! Если бы твоя фляга была при тебе, ты бы ее уже вынул, я права?

Лина склонилась над Брауном, и снова при виде его бледности ей стало не по себе. Усилия, которые он прилагал, чтобы оставаться в сознании, совершенно вымотали немца.

— А вы?

— Я что-нибудь придумаю. Скажу, что хотел вас задержать и что пастух спас мне жизнь. Пока вы в безопасности, я могу врать. Но они не должны вас найти. Поторопитесь, Анжелина, умоляю!

Не отвечая, она достала флягу из кармана, однако Браун замотал головой, и в голосе его снова зазвучали металлические нотки, свойственные немецкой речи, которые так раздражали девушку. Раньше, но не сегодня.

— Я не хочу водки. Она вам пригодится. Идите!

Анжелину раздирали противоречивые чувства. На мгновение их взгляды встретились, и каждый прочел в глазах другого сожаления и желание. Что бы ни случилось в будущем, их пути расходились здесь и сейчас. Анжелине хотелось с ним попрощаться или хотя бы попросить прощения за былую грубость, но она сдержалась. Вокруг столько людей… Она просто взяла его за руку и тихонько ее пожала. Немец улыбнулся в ответ. Девушка встала.

— Отлично! Себастьян, пойдешь с собакой впереди. Луиза, Жюль, в путь!

И они двинулись вверх по склону. Ошеломленные Целлеры последовали за своими проводниками. Немец позволил им уйти! Они избежали худшего и теперь снова направляются к границе!

Браун перевалился на бок, и по его телу прошла судорога. Интуиция подсказывала ему, что они с Анжелиной больше не увидятся. Сердце его сжалось от тоски. Сезару пришлось на него прикрикнуть, чтобы заставить подняться:

— Уж постарайтесь мне помочь, офицер! Я не так молод, поэтому не могу нести вас на руках. Нам надо добраться до Сен-Мартена. И на вашем месте я бы не отказывался от глотка водки!

Старик помог немцу встать на ноги, и они начали медленный спуск по тропинке.


На вершине холма появились две тени — над тем самым местом, куда обрушилась снежная масса. Как и опасался Браун, Ханс и Эрих услышали шум лавины. Они уже возвращались ни с чем, когда гул лавины напугал их настолько, что они два километра бежали, пока не взобрались на возвышенность, откуда хорошо просматривалась вся долина.

С такого расстояния понять, что именно произошло, было невозможно, но только происходило что-то очень странное, это уж точно. Двое ковыляли по направлению к деревне, а небольшая группа людей успела скрыться за сугробами. Наверняка это и были те самые беглые евреи или коммунисты! Обезумев от радости, Ханс и Эрих переглянулись и принялись обсуждать планы на будущее. Этот болван обер-лейтенант так обрадуется, что наверняка отпустит их в увольнительную! Ведь они обнаружили террористов, которые думают, что им дозволено нарушать порядки рейха! После такого подвига никто не усомнится в их отваге!

Отметив на карте направление, выбранное группой беглецов, Ханс принялся настраивать радиопередатчик. Холода он больше не чувствовал, — только обжигающий энтузиазм победителя. Он поедет в Париж, в город света и легкомысленных женщин!

Чудо, но линия оказалась свободна.

— Беглецы обнаружены над Сен-Мартеном. Они направляются на восток, к швейцарской границе. Идут к ущелью Бау.

Радиограмма пришла в штаб и была передана по назначению. В отсутствие Брауна, руководившего операцией, сообщение получил Хауптман, который и поспешил довести его до сведения штурмбанфюрера Виллема Штрауба, известного своей страстью к «операциям на местности». Он внушал подчиненным трепет, поскольку имел обширные связи в высших кругах СС, но дело было серьезным, и младший офицер решил: ради такого его стоит побеспокоить.

Сначала Штрауб разозлился, что его разбудили, едва он успел заснуть, но стоило ему прочитать радиограмму, как на лице его заиграла улыбка. Он поспешил спуститься в зал с картами, чтобы внимательно изучить маршрут. Солдаты сообщили точные сведения, и он легко отыскал бороздку на рельефе. По этому пути и шли беглецы. На карте она была тоненькая, не больше пары миллиметров. Так вот где террористы уже много месяцев переходят через границу! В этом месте наблюдение не велось, прежде всего, из соображений труднодоступности. Швейцария так близко! Штурмбанфюрер презрительно сплюнул. Независимость этой страны размером не больше носового платка была вызовом верховенству рейха.

По его приказу взвод лыжников начал подготовку к экспедиции. Сам он рассчитывал возглавить ее. Что до офицера Брауна, которого пока так и не нашли, то с ним он разберется потом, когда поймает террористов. Наверняка сидит в каком-нибудь борделе и попивает себе вино!

5

В царстве льда, под порывами ледяного ветра, Белль шла первой, следом за ней — дети, а затем Жюль и Луиза. Анжелина предпочла остаться в конце цепочки, чтобы вовремя увидеть возможных преследователей. Через равные промежутки времени она оборачивалась и осматривала склон, каменные россыпи и впадины на местности, в которых могла притаиться засада. У нее было ужасное чувство, что солдаты могут напасть ниоткуда, поймать их в ловушку. Никогда в жизни ей не было так страшно.

Подъем оказался не слишком крутым, и они решили идти в снегоступах. Из-за постоянных ветров слой снега здесь был не особенно велик, чтобы затруднить ходьбу, и теперь, когда Целлеры приспособились к темпу, группа стала набирать скорость. Несмотря на жестокость окружавшей их реальности, воля к жизни толкала всех вперед.

Белль бежала во главе процессии, обнюхивая землю, и возвращалась к группе, чтобы убедиться: они идут в правильном направлении. И все-таки Себастьян заметил небольшое волнение собаки, и его это совсем не обрадовало. Можно было подумать, будто Белль пытается заставить их идти быстрее, как если бы она знала, что дальше оставаться на леднике опасно.

К двум пополудни они присели под высоким сугробом перекусить хлебом и сыром. Молоко оказалось таким холодным, что было больно зубам. Целлеры ели без особого аппетита, но Анжелина объяснила: наихудшее, что может произойти с ними, — это приступ слабости в то время, когда нужно будет идти без остановок. Они обменялись буквально парой фраз, стараясь не пугать детей. Но уже во время этой остановки каждый из них ощутил неуверенность, подспудный страх, в котором никто не хотел признаваться. Никто не заговаривал о немцах или том странном человеке, пострадавшем во время лавины. Анжелина молилась про себя, чтобы не испортилась погода. Жюль и Луиза — чтобы только этот кошмар закончился. Время шло, а они уже не знали, какого ада им бояться больше — преследователей-немцев или этого ледяного, продуваемого всеми ветрами ландшафта. Они то и дело посматривали на дочь, силясь понять, насколько она устала, но не осмеливались спрашивать об этом. Девочка была бледна, однако решительности ей не занимать. Свою силу она, казалось, черпала из мужества маленького горца, и когда отец предложил пойти с ней рядом и помогать, Эстер отказалась:

— Себастьян мне помогает. Он говорит, куда ставить ногу. А когда я устану, меня потащит Белль. Я просто уцеплюсь за нее, и всё.

Ведомая слепым доверием, Эстер шла следом за Себастьяном. Ей хотелось сказать папе, чтобы он не волновался, но только толку от этого все равно бы не было. Отец уже и так беспокоился слишком сильно.


Ближе к четырем часам дня с запада начали наползать облака, и опасения Анжелины только усилились. Горизонт неудержимо темнел. Возле вершин, уже почти слившихся с небом, собирались темные тучи. Они скользили по небу словно армия теней, и девушка подумала о лавине, едва не поглотившей их этим утром. Черные полосы, тянувшиеся от туч к земле, наводили на мысли о потоках воды, куда более грозных, чем потоки снега. Приходилось признать правду: если начнется метель, они окажутся в смертельной опасности. Пока они шли, им было тепло, и Анжелина даже чувствовала, что потеет, но она понимала: стоит только остановиться, как холод нападет с новой силой. Счастье, что они взяли с собой запас дров и пищи. Это давало им хотя бы маленький шанс.

Боши наверняка шли за ними по пятам. У них была отличная экипировка, не говоря уже о хваленой немецкой дисциплине. Закаленные в боях солдаты преследовали группу женщин и детей, если, конечно, не считать бедного Жюля, который совсем не походил на альпиниста. Да, их вела собака. Это было их главное преимущество. Мало того, что она помогала им избегать опасности на местности, она могла вести их, если на горы опустится туман. Девушка пыталась подбодрить себя этими мыслями, перечисляла про себя все хорошее, что только могла. Тучи были еще далеко, им повезло. И, спасибо Господу, дети шли хорошо. Не Себастьян удивлял ее, а маленькая Эстер, которая при всей своей внешней хрупкости оказалась очень выносливой. Складывалось впечатление, будто она черпает мужество в присутствии своего друга.

Внезапно девушка услышала странный шум и снова обернулась. Позади было невозможно ничего различить, кроме движущихся теней. Анжелина прошла пятнадцать метров, отделявших ее от головы группы, попутно кивнув Целлерам. Муж с женой взялись за руки, но у них уже не было сил поддерживать друг друга морально. Они ответили на приветствие вымученными улыбками, больше похожими на гримасы боли. Дети по очереди посмотрели на нее, и Себастьян поднял руку, показывая, что все нормально. Прищурившись, он спросил:

— Все хорошо?

— Мы идем слишком медленно. Как думаешь, вы можете чуть ускориться? Совсем чуть-чуть?

Мальчик кивнул, но без уверенности, и ничего не сказал. Он подумал об Эстер, однако не решился возразить сестре. Она тоже выглядела встревоженной. Анжелина ласково обратилась к девочке:

— Дай мне руку, хорошо? Вместе мы сможем идти быстрее.

Эстер протянула ей руку в варежке. Лицо у нее было таким бледным, что Анжелина задыхалась от сострадания. Но теперь каждый жест имел значение, каждое решение принимало жизненную важность. Нельзя было выказывать свою тревогу. Если сейчас девочка сдастся, они все погибнут. И Анжелина проговорила натянуто радостным тоном:

— Скоро стемнеет. Как только я увижу подходящее место для стоянки, мы остановимся и отдохнем!

— Нам придется ночевать здесь? А как же граница? Может, мы все-таки дойдем? Если не будем пока останавливаться? — сказал приблизившийся к ним Жюль.

Лина сделала над собой усилие, чтобы не накричать на него, не запретить задавать идиотские вопросы. Но, окажись она на его месте, не знай она ничего о горах, она наверняка поступала бы так же. Она бы предпочла поверить в какое угодно чудо, лишь бы не думать о том, что придется провести на леднике долгую ночь! Ничего, людям часто приходится совершать над собой усилие и делать то, что прежде казалось невозможным. Девушка посмотрела на Жюля сурово, стараясь взглядом донести невысказанную вслух мысль.

— Мне очень жаль, однако это невозможно. Мы еще не прошли участок с расщелинами, и в ночное время туда лучше не соваться. Мы выступим на рассвете. Как только пройдем перевал, можно будет считать, что вы спасены. Но самое трудное еще впереди.

— Сколько нам еще идти?

— Всё, пора двигаться и найти место для отдыха. Быстрее!


Карательный отряд под командованием Виллема Штрауба находился меньше чем в четырех часах ходьбы от того места, где они были. И они только что обнаружили их следы.


В сердце ледяной ночи с густыми сумерками сражался огонек костра. Стараясь подольше сохранить пламя, Анжелина понемногу подбрасывала дрова, чтобы хватило согреть руки и лица, а также поесть в тепле. Она посмотрела на небо и не увидела ничего, кроме теней. Тучи закрыли собой звезды и превратили мир в черный колодец. Ветер, принесший первые хлопья снега, пробирал до костей. Он пришел с запада, а значит, предвещал бурю.

Невзирая на то что на леднике они были слишком открыты непогоде и опасностям, Анжелина дала сигнал к остановке. Нужно было подкрепиться и немного поспать. В любом случае, дров у них было мало, едва хватит на три-четыре часа. Скоро ночь сомкнется над ними и поглотит до завтрашнего дня.

Они прошли первые отроги ледника и теперь находились на плоском участке — морене, полностью покрытой льдом. Белль провела их туда через овражек, образовавшийся в результате эрозии. Жюль занялся возведением снежной стены-барьера, а женщины принялись готовиться к ночлегу, доставать одеяла и еду.

Стараясь отогнать тревогу, Анжелина сосредоточила свое внимание на детях. Эстер спала глубоким сном, прижавшись к Луизе, баюкавшей ее с мечтательным, почти отсутствующим видом. Собака лежала рядом с ними. Наверное, решила, что в защите нуждаются самые слабые. Жюль набрал снега и принялся его растапливать. У них оставался хлеб, сало и сыр, но нужно было пить теплую жидкость, пока это возможно.

Согрев руки, Себастьян проверил шрам под лопаткой у собаки. Он выглядел чистым и сухим. Затем осмотрел подушечки на лапах, помассировал лапы до самых плеч. Хоть Белль и привыкла выживать в тяжелых условиях, ей приходилось тратить много сил, а рана была еще очень свежей. Мальчику показалось, что Белль слегка прихрамывает, однако он не был в этом уверен. Растирая своей лохматой подружке лапы, Себастьян стал напевать песню об улетевшей птице, но тихо, чтобы не разбудить Эстер.

Ужин был готов. Луиза разбудила девочку. Они поели и запили еду горячей водой с медом. Едва оторвавшись от миски, Эстер снова погрузилась в сон. Ее родители вскоре тоже задремали. Анжелина и Себастьян какое-то время сопротивлялись сонливости, не решаясь однако обсуждать ситуацию, чтобы не заразить друг друга своими страхами. Белль, широко зевнув, прикрыла глаза. Похоже, холод нисколько ее не тревожил. Если она и беспокоилась, то о маленькой девочке. Она понюхала личико спящей Эстер и лизнула ее в щеку. Луиза, очнувшись от дремы, устало улыбнулась. Холод парализовал ее мысли. Все силы уходили только на борьбу с желанием сдаться. Она снова погрузилась в полузабытье, похожее на черную холодную воду. Анжелина и Себастьян тоже уснули.

Ближе к полуночи Эстер проснулась, потому что хотелось пить. Тут же стряхнули с себя сон все остальные. Холод понемногу брал их в свои тиски. Начался снегопад. Ветер, ослепляя, швырял хлопья снега в лицо. Как ни рылась Анжелина в рюкзаке, там не оказалось ни поленца, ни даже щепки. Догорало последнее бревно, девушка решила закипятить воду с горсткой молотого корня цикория. Эстер попросила кушать и с аппетитом съела ломоть хлеба с салом. Голод пришел вслед за утомлением, но и оптимизм тоже. Странный это был ужин посреди ночи! Ее родители поддерживали друг друга как могли.

— Я так проголодалась, что могла бы проглотить куропатку!

— Что ты такое говоришь, Эстер?

— Она говорит про куропатку, мсье. Мы вчера их видели, там, возле пещеры.

— Ты много знаешь для такого юного возраста…

— Это потому, что я местный. Здесь такое все знают.

Жюль кивнул. И, робко глянув на Анжелину, задал вопрос:

— Когда выступаем?

— Через пару часов. Будем надеяться, ветер стихнет, иначе мы окажемся в настоящем пюре из снега. Земля здесь очень обманчивая, много опасных мест…

— До этих пор особых проблем у нас не было…

— Нет. Но это был самый легкий участок. И нас ведет собака, я ей доверяю. Она выбирает наиболее надежный путь. Здесь ничего нельзя делать наугад, это верная смерть!

— Временами мне хочется, чтобы все люди имели такое же благоразумие!

Само словосочетание — «благоразумие гор» — заставило Анжелину улыбнуться, но голос Жюля быстро вернул ее к реальности:

— В ваших горах, может, и легко погибнуть, но они не жестоки, они не наносят удар без причины. Можно умереть из-за собственной недальновидности, однако умирать без всякой причины — вот что страшно! Просто потому, что ваше общество…

Он стиснул кулаки и опустил голову. Анжелина сказала мягко:

— Им тоже придется трудно в пути.

— Да, конечно.

Тоненький голосок девочки отвлек их от тяжелых мыслей.

— Ой, как здорово! Словно гусеницы, от которых идет свет!

— Не гусеницы, а светлячки! Где ты их видишь? Небо затянуто тучами, и… — Едва слова сорвались с губ, Анжелина вздрогнула, но не от холода. Разве только страх можно сравнить с куском льда…

Эстер смотрела не на звезды и не на угольки. Она глядела в темноту, вниз по склону. Вереница светящихся точек тянулась сквозь бурю.

— Господи, немцы! Они нас нашли!

Жюль вскочил на ноги, тело его сотрясала дрожь. Лицо стало мертвенно бледным.

— У них фонарики, и они приближаются! Видите, там, движущиеся огоньки?

— Наверное, они на лыжах. Нужно уходить. Сворачивайте одеяла, я займусь провизией. Себастьян, гаси огонь! Если нам повезло, они нас не заметили. И засыпь кострище снегом!

— Надеваем «кошки»?

— Пока еще нет. Удобнее будет в снегоступах.

— А спрятаться не получится?

— Нет. Они идут по нашим следам.

Луиза, поднявшись, обняла дочку за плечи. Анжелина не стала ничего отвечать. Эстер высвободилась из объятий матери и подошла к Себастьяну. Он помог ей надеть снегоступы, потом улыбнулся, чтобы подбодрить девочку. Она совсем не боялась, когда он был рядом! И собака их защищает! Белль уже стояла, помахивая хвостом, и Эстер решила для себя, что ей будет спокойнее, если она пойдет рядом с собакой.

Жюль поспешно запихнул в рюкзак одеяла.

— Недавно вы говорили, что идти ночью слишком опасно! Но ведь теперь, в пургу, расселины и ямы замело, и это еще опаснее!

— Я знаю. Но лучше уж я поборюсь с природой, чем с бошами! В такой снегопад есть шанс, что они пройдут мимо, не заметив наши следы.

Паника охватывала Анжелину, стоило только посмотреть вниз. Вереница фонариков двигалась с поразительной скоростью. Эти проклятые боши, что, на гусеничном ходу, что ли? Брат отвлек ее от размышлений:

— Думаю, у меня есть идея.

Он вытряхнул на снег содержимое рюкзака, который Лина только что уложила, и, прежде чем она успела возразить, вынул два мотка веревки и с победным видом сунул ей под нос.

— Ты собираешься карабкаться по отвесному склону?

— Нет конечно! Глупая! Я хочу привязать себя к Белль. Вторую веревку, она длиннее, я обвяжу вокруг пояса, и вы будете все за нее держаться, так никто не потеряется. Альпинисты тоже так делают, только мы на гору не полезем. Это чтобы не заблудиться в тумане, понимаешь?

— Хорошая мысль… Но собака…

— Что? Ты не веришь Белль?

— А если она упадет в расселину и утащит нас за собой?

— Она не упадет. И вы всегда можете бросить веревку.

— Мы — да, но ты не сможешь! Я не желаю, чтобы ты рисковал жизнью, Себастьян! Если кто-то и должен рисковать, то я. Я сама захотела… Это я вас веду!

В голосе Анжелины зазвучали пронзительные нотки. Чувство вины доставляло ей почти столько же мучений, как и страх.

— Я ей доверяю. Я знаю Белль, она не заблудится. Сейчас я пойду и поговорю с ней. Получается, это из-за тебя мы теперь задерживаемся!

Не дожидаясь ответа, Себастьян ушел. Собака сидела у края площадки. Казалось, она уже учуяла приближение чужаков. Мальчик присел перед ней на корточки.

— Послушай меня, моя Белль! Там, внизу, боши, и они хотят убить Эстер. Они хуже, чем волки. И родителей ее они тоже убьют. Такие они, эти боши. Убивают старых, маленьких — им плевать, кого расстреливать. Я думаю, мы сможем отвести их в надежное место, такое, как тот домик, где ты была, пока болела. Но сам я туда точно не дойду. Ты больше меня и сильнее. И ты чуешь все ловушки! Я знаю точно, ты сможешь выбрать самую лучшую дорогу. Только сквозь весь этот снег тебя трудно увидеть, ты же белая! Если бы я знал заранее, я бы вымазал тебя грязью, но уже слишком поздно. Ты белая, снег тоже белый, и нам нужно сделать что-то, чтобы не потеряться, хоть это может тебе и не понравиться.

Не переставая говорить, мальчик вынул из-за спины веревку, и собака, которая до этой секунды внимательно его слушала, отпрыгнула в сторону.

— Я знаю, тебе это не нравится! Тот злой пастух, он тебя привязывал и бил, но я ведь твой друг, ты помнишь? — И Себастьян попытался накинуть веревку собаке на шею.

Белль застыла на месте, мышцы ее напряглись как тетива лука. Она заскулила, гибким движением скинула петлю с шеи и с упреком посмотрела на мальчика.

— Ладно! Я понял. За шею ты не хочешь. И ты права. Я бы тоже был недоволен, если бы на шею мне привязали веревку. Но есть еще один способ. Давай попробуем, ладно? — Он снова подошел к собаке, протянул веревку под лапами и завязал на спине узлом, не слишком слабым, но и не тугим. Все это время он приговаривал монотонно, так же, как в те дни, когда приходилось ее лечить:

— Все хорошо, ты у меня красавица, белая как снег! И ты нас проведешь по леднику, спасешь нас от бошей, и однажды весь мир узнает, что ты — лучшая собака в наших горах, и Сезар сумеет защитить тебя от всех охотников на свете…


Они шли уже целую вечность, заключенные в кокон из снега, и ветер швырял острые снежинки им в лицо и глаза. Мир вокруг превратился в заледеневшую пустыню, лишенную всяких очертаний, если не считать склона, по которому они должны были подняться любой ценой. Собака вела их вперед, и как ни усердствовала буря, ни разу не дрогнула и не растерялась. Временами Белль останавливалась понюхать лед, выискивая возможные разломы в горной породе, а иногда ее, дергая за веревку, останавливал Себастьян. Он проверял направление по компасу. Анжелина объяснила ему, где находится перевал относительно севера. В течение этих драгоценных двух-трех минут остальные отдыхали и убеждались, что все члены группы в порядке.

Несмотря на метель и страх, к Жюлю Целлеру вернулась вся его решимость, сил у мужчины словно бы прибыло. И эта решимость толкала его вперед. Он шел, упрямо выставив лоб, буквально пробивая себе путь сквозь бурю. Закутанный в шарф по самые глаза, ослепленный снегом, он время от времени тер лицо, потому что на бровях и волосах повисали сосульки. Анжелина поставила его последним в цепочке, чтобы он мог присматривать за женой, двигавшейся в метре перед ним. Луиза продвигалась вперед размеренным шагом и не сводила глаз со спины девушки-проводника. Она держалась за веревку, думая о том, что ее дочь тоже держит ее в своих ручках, в трех шагах перед Анжелиной. И только эта мысль поддерживала ее силы. Пока идет Эстер, будет идти и она… И пока они двигаются вперед, пусть даже медленно, немцы их не догонят, а значит, все будет хорошо. Посреди ледяного хаоса и ночи, холода и завываний ветра дочь стала для нее обещанием чуда. Напрягая все силы в попытке спасти ее, женщина даже перестала ощущать холод. Толстые шерстяные гетры защищали ноги от влаги, но мороз кусал ступни сквозь тонкие подошвы ботинок. Неважно, она готова терпеть боль! И даже когда эта боль становилась невыносимой, Луиза не останавливалась, она упрямо смотрела в спину Анжелины.

Девушке тоже начало казаться, будто она наяву переживает кошмарный сон. Анжелина следила за девочкой, поддерживала, чтобы та не споткнулась, и временами посматривала на Себастьяна, шедшего во главе группы. Даже если они старались не натягивать веревку, он наверняка ощущал ее давление. Он шел, наклонившись, и крепко держал в руках веревку, которая связывала его с Белль. Эта его идея оказалась спасительной, равно как и возможность проверять направление по компасу. И все же ни то ни другое не утешало Анжелину. Доверив свою жизнь собаке и маленькому брату, она утратила уверенность в собственных силах, которая существует при необходимости принимать решения. Временами перед глазами девушки появлялось лицо Гийома, его ласковая, чуть грустная улыбка. И сердце Анжелины сжималось от ужаса. Какой же глупой и упрямой надо быть, чтобы его не послушаться! Сомнения и сожаления наваливались на нее, по крайней мере, в минуты, когда метель давала им передышку. То была постоянная борьба тела и разума, воли и неуверенности, усталости и мужества. И каждый раз, когда Себастьян останавливался свериться с компасом, она спрашивала себя, хватит ли у них сил двинуться дальше. Счастье, что Эстер требовалась помощь. Девушка подталкивала ее, переносила на руках через препятствия. Мужество девочки было поистине поразительным.

Эстер считала свои шаги до двадцати пяти, а потом повторяла снова и снова. Один, два, три, четыре… Иногда она сбивалась со счета и тогда спотыкалась, или, наоборот, спотыкалась и пропускала цифру. Было непонятно, что от чего зависит, но только считать на ходу казалось намного легче. Себастьян порой оглядывался, и она представляла себе, что под шерстяным шарфом он улыбается. Он казался ей смешным — забавный маленький человечек, постепенно превращавшийся в снеговика. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Когда они переберутся через горы и придут в Швейцарию, первое, что она сделает, — это погреет ноги в теплой воде. А потом посидит в горячей ванне. И пусть вода будет такой горячей, чтобы она вышла из нее красная, как вареный рак или как очищенный помидор, и чтобы кончики пальцев были сморщенные, как у старой мумии… Двадцать четыре. Двадцать пять. Двадцать пять — это было ее любимое число. Чтобы не переходить дальше, она начинала счет сначала. Один. Два. Три…

Когда подъем стал слишком крутым, Себастьян дал знак, что скоро будет остановка. Он указал Белль на высокий сугроб, который мог заслонить их от ветра. Под защитой ледяной глыбы путники попадали на колени и какое-то время просто дышали, не в силах произнести ни слова. Никому не хотелось показывать, насколько он устал. Мальчик снял снегоступы и надел «кошки». Они несли их так, чтобы при необходимости можно было их быстро надеть — в кармане или же на веревке, на шее. Они привязали ощетинившиеся стальными зубьями подошвы к своим ботинкам и сгрудились, присев на корточки, стараясь хоть как-то согреть друг друга, прежде чем снова отправиться в путь. Пытаться узнать, далеко преследователи либо близко, было бесполезно. Вокруг не видно ничего, и только ветер стегает по щекам хлопьями снега. Анжелина, наклонившись к Себастьяну, прошептала так тихо, чтобы Целлеры не услышали:

— Как думаешь, стоит идти дальше?

Мальчик ответил спокойно, с высоты своих восьми лет:

— Думаю, стоит. Все равно у нас нет дров, чтобы развести костер. Если останемся, замерзнем до смерти. А Белль знает, куда идет.

— Ты выдержишь?

Себастьян только кивнул в сторону девочки. Эстер закрыла глаза. Мать прижимала ее к груди и баюкала. Ее глаза тоже были закрыты, как если бы она надеялась почерпнуть силу у земли, отодвинуться подальше от злобного неба.

— Эстер идет, хотя она к этому не привыкла. Сейчас тебе лучше будет пойти впереди нее, там крутой подъем, и ты сможешь держать ее за руку. Думаю, она очень устала.

— Конечно. Как я сама об этом не подумала… — После недолгого колебания слова все равно сорвались с губ Анжелины: — Мне страшно.

Себастьян ничего не сказал. Он встал, и Белль мгновенно повернулась носом к вершинам, показывая, что готова идти. Веревка совсем не стесняла ее движений, но позволяла чувствовать мальчика, идущего сзади. Так было легче все внимание направлять на поиски безопасной тропы. Расщелины и ямы пахли головокружением — запах едва уловимый в этом снежном буране. Но собаке все легче удавалось почуять почти осязаемое присутствие пустоты. Странное ощущение появлялось у нее в лапах, стоило только приблизиться к зоне риска. И тогда она сворачивала в сторону, увлекая за собой остальных. Они не сводили глаз с ее хвоста-маяка, танцующего в мареве снега. Белль была для них теперь не просто пастушьей собакой, но их проводником, их единственным шансом уцелеть, и все они слепо на нее полагались.


Чтобы подняться по последнему отрезку склона, им понадобилось два часа. Анжелина вела девочку за руку. Вдвоем идти было труднее, чем в одиночку, но зато она забыла про страх и концентрировалась на каждом своем шаге. Когда же они оказались на вершине, буйство ветра многократно усилилось. Нить жизни, связывавшая их в самом сердце бури, не только не давала им потерять друг друга, она вселяла в них решимость идти дальше. Если один спотыкался, остальные его поднимали, а когда накатывала усталость, веревка становилась источником живительной силы и словно сама собой влекла их вперед. Даже тут, посреди этого ада, где дыхание смерти ощущалось особенно близко, они не расставались с надеждой.

Начало светать, но путники не сразу осознали, что прошли через ночь. Небо прояснилось, и прямо перед ними на глазах разгорался свет, такой яркий, что стало ясно — они двигаются в правильном направлении! Этот свет напомнил им, что у всего есть начало и конец. Они продвигались вперед, шаг за шагом, ценой огромных усилий, и они были живы. Замерзшие, утомленные, однако они по-прежнему стояли на ногах. И уже почти готовы были поверить, что боши затерялись в метели.

Когда ущелье Бау останется позади, они спустятся в небольшую ложбину и пройдут вдоль озера Дьявола — оно располагалось на такой высоте, что, по народным поверьям, только фея могла искупаться в нем и не превратиться в сосульку. Потом им предстояло пройти по тропинке вдоль отвесной скалы и подняться по крутому склону к ущелью Орла. За ущельем тропинка расширялась и змеей опускалась в высокогорную долину. Там, за ближайшими деревьями, — граница со Швейцарией. Никто и не подумал оградить ее колючей проволокой. Места здесь были безлюдными, посещаемыми только мулами и их хозяевами — старыми горцами, которым что граница, что линия горизонта — всё одно!

Так думала Лина, любуясь первыми лучами рассвета.

6

Взвод продвигался все медленнее. Впереди шли штурмбанфюрер Штрауб и проводник-баварец, в активе которого, по его собственным словам, было множество покоренных вершин. Сложившееся положение отнюдь не являлось блестящим: ослепленные вьюгой, оглушенные ветром, солдаты уже начали сомневаться в том, что Провидение на их стороне. Когда снежная буря обрушилась на них посреди ночи, Штрауб, вместо того чтобы дать сигнал к возвращению, приказал ускорить шаг. У них было отличное зимнее снаряжение, и все же солдаты устали. Что до Ханса и Эриха, которых причислили к экспедиции против их воли, то они едва держались на ногах.

По правде говоря, многие сомневались, что им удастся настигнуть евреев. Наверняка их скрюченные тела уже заносит снегом где-нибудь на леднике! Даже если с ними идет опытный проводник, никому не устоять в таких условиях без подготовки и тем более специального снаряжения. Перейти швейцарскую границу обычно пытались евреи-горожане или же интеллектуалы-коммунисты, реже — богатые представители буржуазии. Но штурмбанфюрер ничего не желал слышать. И пока он шел вперед, никто не осмеливался протестовать.

Виллем Штрауб не смотрел на небо и не слушал предостережений. Сомневаться — не в его характере. Это был атлет с железной волей и выдержкой, привыкший беспрекословно исполнять приказы. Со времен поражения при Сталинграде в нем кипела ярость. Он считал, что, прежде чем заняться пораженцами, отравлявшими атмосферу в вермахте, нужно уничтожить врагов первого порядка — армии союзников, террористов, коллаборационистов, евреев, поляков, красных, партизан и тех, кто наживается на войне.

Когда ему сообщили, что обер-лейтенант Браун попал под лавину вследствие опрометчивого решения в одиночку поймать беглецов, Штрауб решил подхватить эстафету. Рождественские праздники наводили на него тоску, и эта маленькая охота давала возможность встряхнуться и размять ноги… К тому же это будет лишний повод позлить чересчур образцового обер-лейтенанта, раздражавшего его своей подчеркнутой вежливостью и мягкотелым гуманизмом. Что ж, на сей раз Браун все-таки сел в калошу!

Штрауб потребовал привести к нему солдат, которые подали сигнал тревоги, и в рекордные сроки организовал экспедицию: в одиннадцать часов взвод вооруженных лыжников вышел на горную тропу. Краусс и Шульц заявили, что первые следы были ими найдены на тропе, ведущей к ущелью Бау. Ветер начал крепчать, но Штрауба это не тревожило. Евреи были всего лишь на четыре часа впереди. Трое взрослых и двое детей. По всей вероятности, семья. Во главе группы шла собака. Она наверняка принадлежит проводнику. Нужно будет спросить у Брауна, известно ли ему, кто это может быть. В конце концов, это ему было поручено наладить контакт с жителями окрестных деревень…

Сначала Штрауб предположил, что операция будет закончена к вечеру, но позднее, когда ветер и снег стали по очереди заметать следы, он обрадовался, как любой хороший охотник, обнаруживший дичь, которая стоила того, чтобы ее выследить. И вот, по прошествии пятнадцати часов после старта, они двигались по пустынной местности и в полной темноте. И все из-за этого проклятого баварца, неспособного правильно истолковать следы, труса, который шарахается от каждой расселины и ямы! Ну ничего, с этим болваном он разберется по возвращении. Собака беглецов наверняка куда лучший проводник. Только благодаря этой зверюге их будущие жертвы сохраняют преимущество во времени!

Для спокойствия у штурмбанфюрера был повод: в этой местности существовала только одна дорога, ведущая к границе со Швейцарией, и проходила она через Бау. Беглецы были впереди и наверняка недалеко. Штраубу временами казалось, будто он их видит — бегущих по снегу неуклюжих крабов. До сих пор им удавалось ускользать от него. Но это не продлится долго! Он знал, какая сила пробуждается в человеке, когда тот попадает в безвыходное положение. Даже у самых слабых открывается второе дыхание. Матери превращаются в диких зверей, защищая свое потомство. Он стал свидетелем таких сцен… Эти люди, там, высоко в горах, могли лишиться только одного — своей жизни, но вместе с тем у них все еще был шанс спастись. Если же он их настигнет, смерть неминуема. Он прекрасно это понимал, и все же их упорство злило его. Повернуть назад сейчас означало бы признать, что горстка гражданских оказалась упорнее и выносливее, чем взвод солдат вермахта! Нет, он поймает их, чего бы это ни стоило! Он их отыщет и вернет назад, живыми или мертвыми. После этого никто не осмелится сунуться в горы на его территории! Ущелье Бау станет местом его триумфа.


Через каждый час отряд останавливался на десятиминутную передышку. Пока баварец сверял направление, солдаты выпивали по глотку сладкого чая, правда, уже холодного. Проводник отчаялся найти какие бы то ни было следы. В полной темноте и при такой погоде это было невозможно. Штрауб же надеялся, что с рассветом буря стихнет.

Небо уже начало проясняться, ветер понемногу терял свою силу, в тяжелых тучах на мгновение появился просвет, через который можно было увидеть усеянное звездами небо.

Холод стоял жуткий, и наваливавшаяся на плечи усталость едва не стала фатальной для солдата, замыкавшего цепочку. Когда его товарищ по оружию (а это оказался не кто иной, как Краусс) обернулся попросить у него флягу с коньяком, Шульц исчез. Его обнаружили распростертым на льду на отдалении в пятнадцать метров. Обернись фельдфебель Краусс на две-три минуты позже, и Хансу пришел бы конец. Нога его попала в рытвину, он споткнулся и упал. Ему быстро перевязали ее и заставили глотнуть спиртного. Штурмбанфюрер согласился сделать получасовую остановку, чтобы этот болван немного пришел в себя. В душе он негодовал, потому что понимал — беглецы здесь, совсем рядом.

Ханс чувствовал себя отвратительно. Паника еще не отступила, а теперь к ней добавился и страх. Из-за него колонна остановилась, так что у бедняги были все шансы оказаться в штрафном батальоне. Говорили, будто Виллем Штрауб беспощаден с теми, кого считает слабаками… Проводник сказал, что впереди — зона расселин, самая опасная на маршруте. Кто бы мог подумать! Ханс вообще удивлялся, как до сих пор стоит на ногах! Он попытался разглядеть хоть что-то в молочной дымке рассвета. Ущелье должно быть где-то совсем рядом, самое большее — на расстоянии километра, и Краусс только что сказал, что они скоро выйдут на более ровный участок, тогда идти станет легче. Затем им останется подняться на последнюю высоту.

Когда полчаса истекли, Шульц, хромая, присоединился к отряду. Он выбрал себе место между Крауссом и крепким парнем, фигурой напоминавшим медведя, который между тем волновался не меньше остальных. Каждый спрашивал себя, что с ними будет, если они в самое ближайшее время не найдут беглецов.

Карательный отряд снова отправился в путь.


Анжелина несла Эстер на спине. Малышка потеряла сознание час назад. Она боролась до последнего. Шла вперед и не жаловалась. А потом неожиданно, когда как раз дошла до своего любимого числа, в голове все перемешалось и она провалилась в черную дыру. Объятия снега показались ей приятными, словно мамина ласка.

Ей растирали руки и лицо, ее трясли, заставляли сосать кусочек льда, и она стала смеяться, а потом заплакала от утомления. Тогда ей положили в рот кусочек замерзшего и безвкусного сала, но она его проглотила, потому что не могла жевать. Есть Эстер не хотела и даже холод перестала чувствовать. Хотелось только спать. Жюль предложил Анжелине нести ее на спине по очереди. Конечно, мужчине говорить такое было неловко, однако он понимал, что далеко с добавочным грузом на плечах ему не уйти. Анжелина отказалась. Ему и так приходилось помогать Луизе, которая тоже подавала тревожные признаки слабости.

Затишье продлилось недолго. Оставалось только утешать себя мыслью: ветер здесь такой сильный только потому, что ущелье близко. Они шли еле-еле, сгибаясь под ударами снежной бури и борясь с отвратительным ощущением, будто топчутся на месте. Когда подъем становился слишком крутым, они помогали друг другу с помощью веревки или же удара ледоруба. Луиза много раз поскальзывалась, но Жюль ее подхватывал, и она снова машинально, ценой невероятного напряжения, шла вперед. Отныне их мир сжался до размеров этого белого ада, продуваемого жестокими ветрами. Все ее мысли были сосредоточены на механическом усилии: поднять одну ногу, потом другую, не споткнуться, и снова одну ногу, и снова другую… У нее даже не осталось сил тревожиться за дочь. Карабкаться наверх… Одна нога, другая…

Белль шла осторожно, опустив нос к земле. Она обнюхивала лед, лапой пробовала снег и чуть сворачивала в сторону, но все равно неуклонно стремилась к вершине. Она почувствовала близость разлома в горе, который люди называли ущельем, и, ведомая инстинктом, шла туда вопреки всем ветрам и вела за собой вереницу путников. Себастьяну, который был связан с ней веревкой, она помогала идти и в буквальном смысле этого слова.

Разлом появился из тумана в последний момент. Они очень устали, и все же от открывшегося вида перехватило дыхание. А потом пришло отчаяние.

Через головокружительную пропасть, преграждавшую путь к ущелью, протянулся язык льда, казавшийся слишком хрупким, чтобы по нему можно было пройти.

Белль замерла у обрыва и посмотрела на Себастьяна. Мальчик онемел от ужаса. Побуждая его поторопиться, собака нервно тявкнула. Мальчик порылся в кармане и достал свои часы с компасом. Открыл, посмотрел, пожал плечами. Анжелина подумала, не заткнуть ли уши, чтобы не слышать, что он скажет. Держать Эстер на плечах было тяжело, но у девушки и мысли не возникло избавиться от маленького неподвижного тела.

— Направление правильное?

— Ущелье прямо перед нами. Но выбирать нам не из чего, тебе не кажется?

— Этот мостик слишком хрупкий, надо поискать другой путь. Идем!

Она указала семье место под сугробом и предложила немного отдохнуть.

— Мы с Себастьяном пойдем посмотрим, нет ли поблизости другой тропы.

Целлеры тут же упали на землю, пьяные от усталости, в то время как Анжелина, Белль и Себастьян уже исчезли в метели.

Они вернулись меньше чем через четверть часа обескураженные. Найти ничего не удалось. Трещина расширялась в обе стороны, зияющая словно пасть огромного ледяного чудища.

Им предстояло попытаться по этому хлипкому мостику перейти через пропасть. Другого решения не было.

Белль, казалось, всячески побуждала их поторопиться.

— Надо разбудить Эстер!

— Я уже проснулась и теперь могу идти.

Неожиданная остановка привела девочку в чувство. И теперь, когда она смотрела на этот невероятный мостик, переброшенный через пустоту, ее сердце сжималось от страха. Но она старалась не выказывать своей боязни, наоборот: снова встав на землю своими ногами, встряхнулась, желая показать, что вполне может идти.

Себастьян присел на корточки перед Белль и обнял руками ее лохматую голову. Взгляд у собаки был беспокойным. Мальчику пришлось за нее уцепиться, чтобы она не вырвалась раньше, чем нужно. Ее нервозность тревожила Себастьяна. Он слишком хорошо знал, какое у нее чутье, и, кроме того, он и сам ощущал настоятельную потребность двигаться вперед. Если Белль беспокоится, значит, на то есть своя причина.

— Ты пойдешь первой, только очень осторожно!

Он поцеловал собаку в нос и встал в нескольких шагах от обрыва, освобождая ей путь. Приободренная Белль сделала один осторожный шаг, потом другой. Мостик выдержал. Слушая ободряющие слова Себастьяна, она двинулась дальше. Когда же треть моста была пройдена, собака неосмотрительно ступила на узкий участок, не проверив его на крепость. Порыв ветра лишил ее равновесия, и задние лапы соскользнули туда, где снег еще не успел заледенеть. Белль попыталась выпрямиться, но было поздно: она почувствовала, что падает в пустоту, и за ледяную стенку обрыва ей не зацепиться. В одно мгновение собака исчезла, поглощенная пропастью.

Веревка тут же натянулась, дернув вниз и Себастьяна. Он вскрикнул, упал на снег и стал съезжать к обрыву. Анжелина вскочила. Она успела броситься на брата и затормозить движение. От страха девушка зажмурилась и, только когда руки Жюля Целлера обхватили ее плечи, побуждая встать, нашла в себе силы шепнуть:

— Веревка! Нужно перехватить веревку!

Жюль принялся обвязываться веревкой, в то время как Луиза удерживала мальчика. Как только все было готово, он стал подтягивать животное наверх — осторожно, чтоб веревка не причинила боль. Белль на другом конце ни разу не тявкнула. Себастьян не решился окликнуть ее из страха, что драгоценное равновесие нарушится. Сестра заметила, какой он бледный, и сказала так спокойно, как только смогла:

— Тину, слушай меня внимательно! Мы будем потихоньку вытаскивать вас с Белль. Каждый раз, когда потянем веревку, ты отступай на шаг от края, хорошо?

— Я тоже хочу помочь!

— Это лучшее, что ты можешь сделать. Мы держим тебя крепко, и если ты поскользнешься, то в пропасть не упадешь. Эстер, и ты потихоньку отходи. Дети отходят, взрослые тянут!

— Давай, Себастьян!

В отличие от мальчика, Эстер привыкла слушаться без возражений. Она уже успела убедиться, что в случае опасности умение действовать быстро может оказаться решающим. Себастьян встал на ноги, и она сжала его руку так крепко, насколько позволяли толстые варежки.


В первые несколько секунд Белль кружилась в пустоте, открывшей под ней свою гигантскую прожорливую пасть. Веревка, крепко обхватившая ее торс, — вот единственная точка опоры, которая у нее оставалась. Инстинктивно собака поняла: шевелиться не следует. Напуганная, она висела спокойно, не издавая ни звука. Белль знала: там, на другом конце, — мальчик, и он о ней позаботится. Он ни за что ее не бросит. Мужчина и женщины заговорили высокими, встревоженными голосами. Наконец Белль услышала знакомый голос. Она перестала вращаться и теперь просто тихо раскачивалась из стороны в сторону. Каменная стена была в нескольких сантиметрах от ее носа. Но, несмотря на желание карабкаться вверх, собака не шевельнулась. Веревка впилась в тело, однако сейчас это ощущение казалось приятным. Пока между ней и мальчиком существует эта связь, пустота ее не проглотит!

Движение возобновилось, однако на сей раз Белль не крутилась, а начала медленно подниматься. Еще немного — и собака увидела замерзший край обрыва. И тут движение прекратилось. Она в ловушке, а ведь спасение было так близко! Когда она уже приготовилась к прыжку, голос ребенка остановил ее:

— Белль, подожди немножко! Мы сейчас тебя вытащим. Ты почти наверху!

Веревка снова пришла в движение, и руки мужчины подхватили ее под бока. Она безропотно позволила тащить себя. Но стоило ее лапам ступить на землю, как она забыла все свои страхи. Мальчик смотрел на нее, и глаза его блестели.

— Вот и хорошо, моя Белль, моя красавица Белль! — От счастья и волнения он плакал.


Они перешли через пропасть друг за дружкой, зная, что на счету каждая секунда и любое движение может либо стать спасительным, либо привести к смерти. Собака прошла первой с предосторожностями, которые в иной ситуации могли показаться комичными. Себастьян боялся, что она откажется, но Белль не колебалась ни секунды. Анжелина последовала за собакой. Девушка перешла через ледяной мост несколькими широкими шагами и остановилась на самом краю обрыва. Жюль перебросил ей веревку, а сам крепко стиснул в пальцах свой конец и тоже подошел к краю. Так образовалась «нить жизни», которая обещала хоть немного облегчить переход Луизе и детям. Эстер перешла через пропасть легко и быстро. Ее мать следила за ней глазами, готовая броситься вперед. Но не успела она испугаться, как девочка позвала ее радостным голоском:

— Я перешла! Теперь ты, мамочка! Это легко!

Луиза шла решительным шагом, не глядя под ноги, чтобы забыть, что умирает от страха. Со времени их отъезда из Парижа, в самые ужасные моменты, страх смерти был для нее стимулом. На сей раз он снова помог ей совершить невозможное. Как только под ногами оказалась твердая почва, она упала на колени. Ее тело сотрясала неконтролируемая дрожь.

Пришел черед Себастьяна. Мальчик перешел через ледяной мост за девять шагов. Он очень устал. Когда был уже на середине моста, у него вдруг все поплыло перед глазами, и он чуть было не остановился. Ему ужасно захотелось свернуться клубком в тепле, где не дует ветер, и отдохнуть. А еще у него сосало под ложечкой от голода.

Жюль намотал веревку на запястье и шагнул вперед. Жена и дети стояли рядом с Анжелиной, по-прежнему крепко держась за свой конец веревки. Ветер никак не хотел успокаиваться. Когда Целлер оказался над пропастью, у него мелькнула мысль, что можно просто соскользнуть вниз и этот ад закончится. Это было бы так легко, принесло бы такое облегчение… К реальности он вернулся, когда жена и дочь уже обнимали его. Он так и не понял, как сделал эти несколько последних шагов. Анжелина воскликнула дрожащим от волнения голосом:

— У нас получилось!

Себастьян подбежал к Белль и обнял ее. А потом с нетерпением закричал:

— А боши? Ты забыла про них?

— О нет! Луиза, вы не могли бы подать мне мой ледоруб?

Анжелина взяла орудие и вернулась к мосту. Лицо ее светилось злой радостью.

— Что ты делаешь?

— Выигрываю для нас время, Тину!

Девушка собралась с силами и ударила ледорубом по ледяной дорожке. Кусок льда откололся и полетел в пропасть. Лицо ее покраснело от усилия, но она все била и била — с размаху, яростно, отчаянно. Страх смерти, холод, ужасное чувство, что на тебя охотятся, как на дикого зверя, — все это вырвалось наружу, передалось рукам и сделало их силу поистине титанической. Хватило нескольких хороших точных ударов, и лед, трескаясь, начал обваливаться, кусок за куском. Жюль взял второй ледоруб, присел на краю пропасти и тоже принялся наносить удары, вкладывая в них свою горечь и побежденный страх. По его лицу текли слезы. И вдруг трещина пробежала по ледяному полотну моста, чтобы вскоре расшириться под их удвоенными усилиями. С сухим щелчком лед поддался, и половина моста полетела вниз. Анжелина издала торжествующий вопль. Там, где минуту назад был мост, теперь торчал маленький обледеневший трамплин, обрывавшийся в пустоту.


— Вы слышали?

— Что?

— Крик. Кричала женщина. Они там, впереди!

— Может, это зверь?

— Козел? Или, может, мне просто показалось? Или это ветер кричит голосом беглой еврейки? Знаете, где я был в прошлом году, унтер-офицер? Под Сталинградом! Это вам о чем-нибудь говорит? Если я сказал, кричала женщина, значит, кричала женщина!

— Приказывайте, штурмбанфюрер!

Мужчины стояли лицом друг к другу чуть поодаль от колонны. Остальные воспользовались этой минутной передышкой, чтобы сгрудиться и согреться. Силы у всех были на исходе, и каждый надеялся, что сосед найдет в себе мужество обратиться к командиру. Но никто не решался стать тем безумцем, который бросит вызов штурмбанфюреру Виллему Штраубу.

Ханс еле стоял на ногах. Он не спал больше сорока часов и переживал самый страшный кошмар в своей жизни. Эти проклятые горы всерьез вознамерились его прикончить. Он умрет здесь с отмороженными ногами и носом! Он слышал, будто холод еще хуже чумы. И только уверенность, что его бросят, если он поддастся слабости, заставляла Ханса передвигать ноги. Он уже успел, сам того не замечая, оставить на тропе свои лыжи, которые только мешали карабкаться вверх по склону. Никто на это не обратил внимания, кроме Краусса, но и у него уже не было сил бороться.

— Не думаю, что меня хватит надолго, — сказал он зло.

— У нас нет выбора. И все это твоя дурацкая идея, Ханс!

— Это не я, это все Браун виноват! А ты еще его уговаривал! Я был пьяный как свинья, он бы меня не послушался, если бы не ты!

— Может, и так, но вот что мы имеем в результате!

— Медали нам точно не получить! Мы находим ему его жидов, и вот что получаем в благодарность! Я никогда ничего такого не хотел! Мы здесь все передохнем!

— Заткнись, Ханс!

Краусс кивком указал на штурмбанфюрера, который направился к ним. Странно, но Штрауб улыбался. Солдаты даже не попытались встать по стойке «смирно», однако он этого и не заметил. Обычно он наказывал и за куда меньшие оплошности. В голосе его звучали победные интонации:

— Они в наших руках! Они прямо перед нами, на расстоянии менее двухсот метров. Будем действовать наверняка: всем перестроиться в шеренгу и двигаться вперед. Мы возьмем их в тиски. Расстояние между людьми — от трех до пяти метров, но вы должны видеть друг друга. Сейчас не время теряться! Выполняйте приказ!

Неожиданная удача вернула солдатам силы. Если командир окажется прав, они наконец-то смогут вернуться в долину и забыть про этот белый ад!

Виллем Штрауб пошел впереди, влекомый нетерпением, а также инстинктом охотника. Видимость была практически нулевая, но теперь это не имело значения: беглецы совсем близко, он, казалось, чувствовал запах их страха. Он доверял своему чутью. Наверное, стоит пристрелить проводника и оставить его труп на леднике, чтобы напугать остальных. Штрауб нервно засмеялся. То была радость безумца, к которой примешивались удовлетворение и жажда крови. Кто-то должен заплатить за эту изнурительную прогулку…

Эйфория командира передалась солдатам. Они шли за ним, выстроившись в шеренгу. Охота на людей… Всем хотелось побыстрее с этим покончить.

А ветер все бесновался, швырял им в лицо ледяную крупу, мешал дышать, кусал за руки. Он нападал словно бы со всех сторон одновременно — с неба и со стороны промерзшего склона, разгонялся и ударялся о людей — жалкие препятствия перед лицом его безграничной мощи. Парадоксально, но это бесконечное кружение создавало иллюзию абсолютной неподвижности или ходьбы на месте. Однако солдаты упрямо шли вперед, повторяя про себя слова Штрауба.

Внезапно снежную бурю пронзил крик испуга и тут же оборвался, а следом за ним и второй. Солдаты замерли на месте, начав инстинктивно искать глазами командира. Штрауб застыл как вкопанный. Когда же он обернулся, лицо его было бледным, словно снега вокруг.

— Перекличка! Быстро!

— Эберхард!

— Дитрих!

— Фойербах!

— Краусс!

— Шульц!

— Вебер!

— Брюннер!

— Кеслер!

— Фукс… Штурмбанфюрер, по-моему, не хватает Глааса и Фогеля! — Голос унтер-офицера Фукса дрожал.

— Это невозможно! Они тут! Черт, ищите их!

Штрауб нашел глазами проводника. Тот стоял в двадцати метрах от него и махал рукой.

— Командир! Они упали! — И баварец указал на мостик над пропастью.

Когда они подошли ближе, стало видно то, что от них скрывал туман: зияющая пропасть, колоссальная черная черта на белоснежном фоне. На свежевыпавшем снегу две параллельных цепочки следов обрывались в эту пустоту. Чуть подальше они увидели другие следы — там прошла группа беглецов. А еще дальше — ледяной выступ, похожий на испорченный зуб.

Штрауб, упав на колени, издал жуткий вопль, который все никак не кончался. Шульц у него за спиной потерял сознание.

7

Как только они прошли через ущелье Бау, буря угомонилась.

Это было похоже на чудо. Полоска молочно-белого света вдруг появилась над тучами, и через них пробился первый луч солнца. Мало-помалу небо прояснялось, стихал ветер. Белль остановилась. Она часто дышала, опустив хвост. Впервые с тех пор, как они отправились в путь, собака подала признаки усталости. Себастьян встал на колени рядом с ней и отвязал веревку.

— Она тебе больше не нужна.

Окинув взглядом окрестности, он увидел камень, о котором говорил Сезар. Глыба напоминала оленя, только надо лбом у него торчали два странных камня, похожих на сосиски. Себастьян с криком сорвался с места, и Эстер, заразившись его энтузиазмом, побежала следом. Взрослые с удивлением смотрели, как дети спускаются по заснеженному склону. Белль весело скакала вокруг мальчика и лаяла. Они переглянулись — усталые, бледные, в присыпанной снегом одежде. Им до сих пор не верилось, что страшное позади. Анжелина нервным смехом прервала это состояние оцепенения:

— Вот мы и на месте! Только подумайте — мы в Швейцарии! Вы спасены! Спасены!

Луиза беззвучно заплакала. Похоже, она еще не до конца понимала, что происходит.

— Эстер… Она вырастет, и все будет хорошо?

Жюль взял руки жены в свои, осторожно снял с них варежки и поднес к губам.

— Конечно, любовь моя. Эстер вырастет, а мы состаримся вместе.

Анжелина из деликатности решила оставить их наедине, но Жюль окликнул ее:

— Это благодаря вам, Анжелина! И если у нас родится еще девочка… мы назовем ее в вашу честь!


Дети взобрались на огромный валун, чтобы полюбоваться долиной, раскинувшейся у их ног. Один только замерзший ручей нарушал сверкающую белизну пейзажа. Петляя, он стремился к небольшому ущелью, потом исчезал под массой голубоватого льда. Местами снег сверкал так ярко, что приходилось щуриться. Высоко в небе закричала хищная птица, и ее тень на мгновение упала на снег.

— Ты такой представлял Америку? — весело спросила Эстер.

— Это не Америка. Это Швейцария. Ты была права.

— Какая разница, правда ведь?

— Правда. Даже хорошо, что ты будешь недалеко. Однажды я приду к тебе в гости.

— Обещаешь?

— Чтоб мне лопнуть!


Они пришли в условленное место, запоздав на двенадцать часов. Высокогорное убежище находилось за перевалом Гран-Дефиле, но со швейцарской стороны. В хижине нашлись дрова, джутовый мешок со сладким бататом и миска свежего молока. Все это, очевидно, предназначалось беглецам. Человек, который должен был их встретить, судя по всему, устал ждать и ушел, но догадался оставить им немного еды. Теперь можно было поесть и, главное, развести костер!

В уголке комнаты, недалеко от очага, стояло три двойных койки. Они развесили на них для просушки свою одежду, а сами закутались в еще теплые одеяла, уже успевшие высохнуть перед огнем. Почти сразу все пятеро провалились в похожий на состояние комы сон.

На следующий день Анжелина, которая понятия не имела, кто помогает Гийому здесь, в Швейцарии, размышляла о том, как связаться с проводниками, когда послышался протяжный оклик: «Оэ-э-э!», сразу выдавший в госте местного жителя. Девушка, выбежав из хижины, увидела пастуха с крепким посохом. «Вылитый Сезар в молодости! Такой же коренастый и крепкий. И взгляд такой же подозрительный…» — успела подумать она.

— Это вы люди из Сен-Мартена?

— Это мы.

Пастух одобрительно присвистнул. Казалось, он очень удивился, увидев их живыми и здоровыми.

— Я видел ваши следы! Вы прошли через ущелье Бау?

— Да.

— А где Гийом?

— Я вместо него.

— Вы? И вы прошли через Бау? В такую пургу?

— Да, благодаря собаке. Она нас вела. — И Анжелина указала на Белль, лежавшую на солнышке.

Собака, услышав, что говорят о ней, вежливо помахала хвостом, потом лениво поднялась и подошла ближе.

— Она спасла нас всех. Без нее мы бы никогда не дошли.

Собака встала на задние лапы и лизнула Лину в лицо. Не выдержав ее веса, девушка, расхохотавшись, упала. Такого проявления привязанности и дружелюбия Анжелина удостоилась впервые. Белль полюбила и ее тоже!

Супруги Целлер и дети, выйдя на порог, тоже начали смеяться. Пастух снова присвистнул. Ему с трудом верилось, что эти люди смогли перейти через горы в такую страшную непогоду. Он подал Анжелине руку, чтобы помочь подняться, и спросил:

— Вы возвращаетесь сегодня?

— Пока еще нет. Я вам объясню… Дети, вы не могли бы подождать меня вон там, на поляне? Нам с мсье нужно поговорить.


Пришло время расставаться. Себастьян и Эстер шли рядом друг с другом, но не решались взяться за руки. Они знали, что увидятся нескоро. Эстер изо всех сил сдерживала слезы. С момента, когда они перешли границу, она чувствовала себя счастливой и легкой как перышко. Казалось бы — несколько крошечных шагов, и мир вокруг вдруг меняется до неузнаваемости! Ее родители тоже изменились. Настроение у них было немного странным — они и радовались и грустили.

Эстер, остановившись возле источника, присела на разогретый солнцем камень. Все тело у нее болело, даже пальцы на ногах, и временами ей казалось, будто она по-прежнему мерзнет. Но сейчас эта боль была почти удовольствием. Она взглянула на Себастьяна. Он просто стоял рядом и молчал, даже не смотрел на нее. Эстер, пряча улыбку, опустила голову. Мальчики более неуклюжие, чем девочки, она давно это заметила.

— Знаешь, я тебя не забуду. Никогда.

— И я тебя тоже. Но только нам и не надо забывать, потому что мы скоро увидимся, правда ведь? Швейцария — это же не так далеко, как Америка!

Он подмигнул, давая понять, что шутит, а она привстала на цыпочки, потому что он был выше на голову, и прижалась губами к его холодной щеке. А потом, стесняясь своего румянца, позвала Белль, которая поспешила присоединиться к ним.

— Ты очень большая, но я тебя теперь не боюсь. Еще ты очень красивая, и из всех собак на свете ты — самая смелая!

Анжелина, улыбаясь, шла к ним навстречу. Для Эстер пришло время вернуться к родителям.


— Я не могу возвратиться с тобой домой, Себастьян. Скажи, у тебя хватит сил пройти через Гран-Дефиле одному?

— Но почему ты хочешь остаться с ними? А как же я?

— Я не останусь с Целлерами. Я попробую попасть в Лондон. Если в деревне узнают, что это я вела беглецов, меня сразу бросят за решетку. Я и раньше была у бошей на подозрении. Мне хочется помочь выиграть эту войну, Себастьян. Я поговорила с Целлерами, и все то, что происходит… Нельзя смотреть на все это, опустив руки, понимаешь?

— Ну да. Думаю, да. Но только ты уже делала смелые вещи там, в Сен-Мартене.

— Я скоро вернусь, обещаю. Как только кончится война. Ты точно не боишься?

Мальчик с серьезным видом кивнул. Он немного помолчал, чтобы слезы, которые сдерживал с трудом, все-таки не полились из глаз, сглотнул и сказал тихо:

— Не беспокойся, ведь со мной Белль!

Сестра смотрела на него, и глаза ее блестели от слез. И Себастьян узнал этот взгляд, исполненный любви, который запечатлелся в его памяти. Только он думал, что то был взгляд его матери… Анжелина заботилась о нем с момента его рождения. Всегда была рядом — внимательная, нежная. Он вдруг понял, сколько всего не успел ей сказать, а теперь она уезжает в другую страну! Сначала Эстер, теперь Лина! Думать об этом было так грустно…

Угадав его чувства, Анжелина ласково привлекла Себастьяна к себе. Утешить его она не могла, поэтому просто взъерошила ему волосы. Себастьян не стал возражать. Он шмыгнул носом, сердито пнул ногой камешек, запрыгавший по дороге. Белль понеслась за ним следом, решив, что это такая игра. Она поймала камешек, вернулась и положила его к ногам Себастьяна, склонив голову и потешно высунув язык, словно улыбаясь. Ей не терпелось повторить все снова. Но у Себастьяна не было настроения играть. Он пожал плечами и снова всхлипнул. Лина заговорила неуверенно, как человек, который тщательно подбирает слова:

— Если бы не ты и твоя собака, мы бы никогда не перешли через границу. Теперь, Тину, я могу тебе это сказать: я очень опасалась, что мы не доберемся до ущелья! Если бы Белль не вывела нас к тому ледяному мосту, если бы не учуяла немцев, если бы просто выбрала другую дорогу, мы бы все уже умерли.

— А я знал, что она найдет дорогу. Пойми, Лина, Белль — это не просто собака, которая тебя слушается. Она…

И мальчик замолчал, будучи не в силах описать словами эту странную связь, установившуюся между ним и собакой.

— Думаю, я понимаю, о чем ты.

Они немного помолчали, наслаждаясь этим новым взаимопониманием. Что ж, придется дождаться конца войны, прежде чем они увидятся снова. Движение возле хижины, в двухстах метрах ниже по склону, привлекло ее внимание: Целлеры стояли на пороге хижины с рюкзаками на плечах. Уже веселее Анжелина спросила:

— Ты понял, как идти?

— Через ущелье Корвье, потом через Гран-Дефиле и в долину! После ущелья Бау это будет детская прогулка!

— Чистая правда! Особенно когда рядом Белль! Тину, послушай… Скажешь Сезару, что я… что я его люблю. А Гийому… Ты просто скажи ему…

— Что ты и его любишь, да?

Рассмеявшись, они обнялись. На сей раз ни Себастьян, ни Анжелина не стали скрывать своих слез. Пастух подошел к Анжелине, когда Себастьян уже собрался уходить.

— Этот мальчик пойдет домой один?

— Он не один.

И девушка кивнула на Белль, оглянувшуюся, чтобы убедиться: она идет с той же скоростью, что и Себастьян.


В чистом небе, испуская пронзительные крики, кружил орел. Погода обещала быть великолепной. Анжелина встала на каменный выступ, балконом нависающий над долиной. Она крепко держала Эстер за руку. Целлеры стояли позади них и улыбались. У всех четырех сжималось сердце, когда они смотрели вслед мальчику и его собаке. Они уже казались маленькими темными точками в самом конце синей линии — так выглядела с расстояния цепочка их следов на девственно-чистом снегу.

Себастьян надел снегоступы и шел бодрым шагом, хотя снег доходил ему почти до колен. Собаке бежать было легче, и она уже успела обогнать его на несколько метров.

Внезапно мальчик остановился, и его лохматая спутница тут же развернулась и подошла к нему. Анжелина, встревожившись, прикусила губу. Эстер затаила дыхание и, сама того не замечая, протянула в сторону Себастьяна руку.

Себастьян повернулся к ним. Отсюда его лицо казалось светлым пятнышком под темным шерстяным капюшоном. Невозможно было рассмотреть его выражение, но Эстер и Анжелина догадались, что он улыбается. Он обнял собаку и помахал свободной рукой в знак прощания. Потом повернулся и пошел вниз по склону. Впереди него весело скакала Белль.

ЭПИЛОГ

Весна в 1944 году пришла позже обычного. Казалось, природа, как и люди, уже устала от этой бесконечной войны. Но наверстать опоздание она успела в считаные дни. На фоне прозрачного неба буйство красок особенно радовало глаз — нежная зелень лиственниц и красноватые тона шишек, белые и желтые тона анютиных глазок, ярко-голубые — гречавки и лиловые — крокусов. Снег сошел, и освободившиеся от его плена склоны покрылись молодой травой. И только в горах кое-где остались пятна льда. В ярких лучах солнца они напоминали пятна золотого света.

Послышался лай, а потом — отрывистое, возбужденное тявканье. Сезар присел перед овчарней и произнес вслух не то ворчливо, не то шутливо:

— Вот упрямая башка! Тебе их не поймать, зато перебудишь все горы!

Он уже успел понаблюдать за собакой, и одного воспоминания о том, как она охотится на сурков, было достаточно, чтобы его развеселить. Конечно, он никогда не потешался над Белль в присутствии Себастьяна. Мальчик считал собаку образцом совершенства во всем, и горе тому, кто пытался ему возражать!

Белль обожала охотиться на сурков. Она тщетно пыталась поймать хоть одного с того времени, как снега растаяли и грызуны начали выбираться из нор. Но зверьки оказались слишком проворными и хитрыми даже для нее. Раз за разом собака упорно разрывала нору, пока не застревала в ней наполовину. Тогда она вылезала унылая, с грязной мордой. Но рядом возникал еще один сурок, и Белль снова бросалась за ним как умалишенная!

И вдруг тональность лая переменилась. Значит, Себастьян уже близко. Каждый день повторялась та же история.

Пастух подставил лицо солнцу. На душе у него было спокойно и радостно. От земли пахло весной — так, как он любил. Вместе с Себастьяном они пойдут смотреть на ягнят. Но только когда мальчик сделает уроки. Знания — это святое! На мгновение настроение Сезара омрачилось. И чему они там только учат этих ребят! Ну да ладно… однажды придет день, и все изменится к лучшему. Война закончится. Скоро. И, став мужчиной, Себастьян сам выберет себе будущее.

Заслышав серебристый смех внука, Сезар прищурился от яркого света. Сначала он увидел белую собаку, которая весело неслась к овчарне, потом из сосновой рощи вышли Себастьян и мальчишки с фермы Дюкросе. А, про них-то он и забыл! Трио неразлучных друзей! Сезар понял, что не сегодня и не завтра они с Себастьяном спокойно пойдут на рыбалку. Сказать по правде, его это совсем не огорчило. Ничего. Главное — чтобы мальчик был счастлив.

Помахивая хвостом, прибежала Белль. Она благонравно уселась рядом со стариком, словно бы желая показать, что умеет вести себя как положено овчарке-пату. С тех пор как она начала помогать Сезару с отарой, они прекрасно ладили.

Сезар почесал Белль за ухом и поднялся навстречу Себастьяну.

Примечания

1

Детеныш муфлона — барана, обитающего на горных склонах. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Пату — разговорное название породы пиренейской горной собаки. (Примеч. пер.)

3

Бош (разг., пренебр.) — немец. (Примеч. пер.)

4

Наружу! (нем.) (Примеч. пер.)

5

Маки — партизан.

6

Круг, образованный грибами. (Примеч. пер.)

7

В последний момент (лат.) (Примеч. пер.).

8

Черт побери! Это всего лишь птица! (нем.) (Примеч. пер.)

9

Невозможно! (нем.) (Примеч. пер.)

10

Красавица (фр.). (Примеч. пер.).

11

Во Франции и Бельгии — мелкая территориально-административная единица.

12

Ворон (нем.). (Примеч. пер.).

13

Мерзкий мальчишка! (нем.) (Примеч. пер.)

14

Его еще можно достать! (нем.) (Примеч. пер.)

15

Перестань кричать! (нем.) (Примеч. пер.)

16

Сопляк (нем.). (Примеч. пер.).

17

Проклятая псина! (нем. и фр.) (Примеч. пер.)

18

Прекратите, солдат! (нем.) (Примеч. пер.)

19

Игра слов. Намек на движение Сопротивления во Франции в период фашистской оккупации 1940–1944 годов. (Примеч. пер.)

20

Игра слов, в данном случае с использованием первого слога фамилии. Во французском «куан-куан» — это звукоподражание утке, аналогично русскому «кря-кря». (Примеч. пер.)

21

Уменьшительно-ласкательное прозвище маленького ребенка (фр., разг.). (Примеч. пер.).

22

Удостоверение личности (нем.). (Примеч. пер.).

23

Спиртного напитка, употребляемого для улучшения пищеварения.

24

Куртка с капюшоном без застежки, надеваемая через голову.


home | my bookshelf | | Белль и Себастьян |     цвет текста   цвет фона