Book: Фиолетовый минор с предисловием



Предисловие

Александр Мюлькиянц пришел к прозе через архитектуру и музыку. Музыка-

лизация текстового потока прослеживается почти во всех его рассказах. Он, как и в

музыке, стремится возможно теснее слиться с произведением, его ритмом, иногда

умышленной фрагментарностью, передавая свою минутную взволнованность.

Вообще такое впечатление, что накопленный за всю жизнь бушующий поток

неосуществленных проектов, нереализованных коллажей и несыгранных мелодий

вылился вдруг в тихий ручеек прозы.

При чтении ее возникает чувство, будто разглядываешь фотоколлаж из фраг-

ментов реальности вперемежку со сновидениями; а в ушах постоянно звучат, пере-

плетаясь друг с другом, фразы музыкальных произведений.

Его образы и метафоры в тексте внезапны и точны, языковый поток пульси-

рует смысловыми синкопами, коллажи на обложке напоминают обложки джазовых

пластинок, а сюжет будто расщепляется на несколько партий для разных инстру-

ментов, импровизирующих на общую, не сразу уловимую тему в духе Чика Кориа

или Джарретта.

Светло-грустный «Фиолетовый минор» тонко скомпонован из воспоминаний,

контрастирующих со зрелыми философскими рассуждениями на тему дружбы. Мо-

нологи подкупают простотой и печальной мудростью: их хочется слушать, как ста-

рого друга, который говорит с тобой о твоих проблемах и на твоем языке. Манера

изложения очень непосредственна, кажется, что рассказчик обращается прямо к

нам и у читателя создается ощущение, что он хорошо знает автора. При этом чув-

ствуется, что рассказчик вещает не с объективной позиции, а все затронутые в

рассказе проблемы глубоко волнуют его самого.

Автор провел тонкую и достаточно опасную черту, черту между искусными

намеками на идею и недоговоренностью. Эта линия проходит через весь рассказ –

характеры не раскрыты, многое происходит за кадром…

Но все эти, на первый взгляд, минусы сыграли на руку. Они затрагивают сферу чув-

ственного восприятия.

В рассказе прослеживается поиск непознанной тайны природы, мистического

начала человеческой души, неподвластного сознательному контролю. Благодаря

своей заинтересованности психическим миром человека, автор делает ударение на

внутреннем восприятии, точнее на восприятии «внутренним» зрением: он не опи-

сывает предмет таким, каким его видит, и не изображает его искаженным; всему

этому он предпочитает выражать свое отношение к жизни, к пейзажу и к более аб-

страктным понятиям.

Концовка «Минора», подобно яркой вспышке молнии, озаряет все то, что

раньше таилось во мраке и картина сразу становится ясной. Финал раскрывает не

только смысл всего происшествия, но и всю жизненную реальность характера и по-

ведения героев.

Искать дорогу в постоянно изменяющемся мире, не теряя своей оригиналь-

ной мелодии – вот джаз автора, и нет смысла требовать от джаза практической по-

лезности.

Джаз существует для джаза. Как и каждый из нас – для себя самого.

Автор придал своему «Фиолетовому минору» те размеренные ритмы, которые чув-

ствует сам: также не спеша живет, именно так долго и внимательно ему хочется

слушать музыку, смотреть на человека, на пейзаж или даже в зеркало.

Он не боится не совпасть по ритмам с читателем. И ему хочется верить, что

чуткий и мыслящий читатель скажет: «да, именно так размеренно течет нормальная

жизнь!».

Генрих Гарбер

2

Александр Мюлькиянц

ФИОЛЕТОВЫЙ МИНОР

Москва

2006 г.

3

Разбудил меня настойчивый телефонный звонок.

Проснувшись не сразу, нехотя снял трубку:

– Алло, я слушаю вас.

– Шурик, здравствуй! Это Котик говорит.

– Здравствуй, мой дорогой, ты из Токио?

– Нет, я в Москве. Только прилетел и решил позвонить, извини, что

так рано.

– С приездом, как дела? Ты надолго, или как всегда?

– Всего на две недельки, и сегодня же вечером со студентами еду в

Питер. Почему я поднял тебя в восемь утра? Чтобы мы сегодня же встрети-

лись нашим боевым бакинским квартетом. Короче говоря, бросай на даче

все свои грядки, выгуливай собачку и вылетай, времени у тебя больше, чем

надо.

– А ребята, как, смогут?

– С Кимом и Врамом уже я договорился. Запоминай! Встречаемся

ровно в двенадцать, как всегда, на Новом Арбате, у ресторана «Шешу-

беш», обнимаю тебя.

Костя – это мой старый бакинский друг, давно уже живущий в Токио

– преподает в токийском университете историю Японии.

Посидели мы весело и уютно, утонув в неиссякаемых бакинских

воспоминаниях, вперемежку с новостями из Токио.

Перебирая далекие шестидесятые годы, кто-то после четвертой рюм-

ки заметил:

– Интересно, сколько же диссертаций можно было бы защитить вме-

сто ежедневных беззаботных прогулок по Торговой улице?

Мы заспорили и мнения разделились.

Половина считала, что это была бессмысленная трата времени,

нескончаемая тусовка от нечего делать. Что гуляя, мы вечно кого-то иска-

4

ли, как бы боясь упустить в жизни очень важный момент. А двое других

уверенно заявили, что наше каждодневное общение друг с другом было

кропотливым сбором необходимого материала для одной большой диссер-

тации, именуемой «жизнь». Кто из нас был прав, не знаю, помню только,

что минут через сорок я решил отпроситься у тамады; к сожалению, необ-

ходимо было возвращаться на дачу: собачка одна, да и я не выспался. А

когда мне хочется спать, не хочется уже ничего. Природа по-видимому при-

стально отслеживает свои интересы и моментально мстит за недостаток

сна, еды, питья и так далее…

В вагоне метро маленькая девочка-первоклашка уступила мне место.

Это я еще был без очков и в новом костюме. Как только уселся, глаза за-

крылись сами. Интересно, предложила она мне сесть, как пожилому чело-

веку, или же, как нетрезвому дядечке? Спасибо конечно ей большое, но,

если как пьяному – она ошиблась. Я трезв был, как никогда. Мне просто

было очень хорошо. Я не часто пью и никогда не напиваюсь. Выпиваю ров-

но столько, сколько мне нужно, для того, чтобы чувствовать себя так, как

мне хочется, точнее, как сейчас.

Пить – это не только пьянеть. Это вид общения, поиск истины, при-

общение к всемирной душе. Трезвые люди – одномерны и скучны. Им не

понять великого перехода в третье измерение.

Возвращаясь к сегодняшней арбатской встрече, я лишний раз убе-

ждаюсь, что настоящая дружба формируется лишь в определенном воз-

расте, чаще в школьные и студенческие годы. А со временем в нас что-то

затвердевает, становится непластичным, и новые дружбы почти не образу-

ются, или образуются с большим трудом. В дружбе, как и в антиквариате

ценится давность. Но это уже другая тема.

5

На Ярославском вокзале, за пятнадцать минут до отправления, сел я

в пушкинскую электричку. В воздухе вагона висела тяжелая смесь из запа-

хов уборной и керосина. Добрых пять минут пришлось потратить, чтобы

открыть окно и впустить свежий воздух. Пассажиров в вагоне было чело-

век сорок. Всеобщий дух апатии и безразличия ко всему вокруг, казалось,

объединил разных людей в одно неделимое целое.

Старик в свитере из верблюжьей шерсти, сидевший рядом, читал

журнал «Огонек». Каждую очередную страницу он перелистывал так,

словно отдирал от бумаги липкую ленту. Происходило это с интервалами

минут в пятнадцать.

Тучная дама средних лет уставилась в одну точку с тем придирчиво-

злобным выражением на лице, с каким опытный музыкальный критик слу-

шает фортепианную сонату Бетховена. Я проследил за направлением ее вз-

гляда, но ничего, кроме воздуха, в заданной точке не обнаружил.

Время от времени по вагону разносился чей-то сдавленный кашель–

не приятный хрустящий звук, будто древней истлевшей мумии раскраивали

череп металлической кочергой.

Пять минут до отправления… Замелькали новые пассажиры.

Основательно потянуло ко сну. Но меня отвлекло странное явление: в

самом углу нашего вагона возникла туманная, двоящаяся фигура, я протер

даже очки… Фигура напоминала отражение в зеркале, причем, в зеркале,

склеенном из мельчайших осколков… Само существование ее в поезде ка-

залось нереальным, призрачным, а нерешительные, двойственные очерта-

ния растворялись в контурах внешнего мира… Не слышно было даже как

она вошла, в ее появлении было нечто магическое… Но необычный блеск,

вдруг ожививший неподвижные серо-голубые глаза, исключил мысль о ка-

ком-либо сверхъестественном явлении.

6

Туманная фигура стала медленно проявляться, будто кто-то подрегу-

лировал объектив фотокамеры…

Наконец высветлился молодой человек, на первый взгляд, лет трид-

цати пяти. Длинные, тщательно уложенные, светлые волосы, напоминаю-

щие парик, падали ему на плечи, закрывая уши. Нежное, красивое лицо,

показавшееся мне очень знакомым, было спокойно и грустно. Чувствова-

лось, что он был совершенно одинок и растерян в этом шумном, многолюд-

ном месте. Нетрудно было угадать по лицу ту пору жизни, когда уже завер-

шилась борьба молодости со зрелостью, когда каждое пережитое чувство,

болезнь оставляют свой след. Был он в фиолетовом бархатном камзоле, не-

смотря на жару, застегнутом на все пуговицы, белоснежной сорочке с жабо

и в прикольных светлых джинсах цвета волос. А в руках держал трость с

черным набалдашником в виде головы пуделя, и фирменный целлофано-

вый пакет, с изображением венского театра.

Спокойная поза и осанка были полны простого и естественного до-

стоинства. Одним словом – иностранец.

Что-то было в его облике добропорядочное и невероятно давнее,

напрочь отрешенное от нашего космического века, с его компьютерами,

всевидящими экранами и неврастенией…

Появление демонического незнакомца заинтриговало меня, но уста-

лость и слишком ранний утренний подъем давали о себе знать. Мне бы

сейчас наушники с джазом. Ни о каком чтении в электричке не могло быть

и речи.

Машинист, пару раз громко чихнув в микрофон, хриплым баритоном

объявил: «Наш электропоезд проследует по маршруту Москва – Пушкино.

Остановки: Москва-3, Маленковская, Северянин, Лосиноостровская, Мы-

тищи… Далее проследует со всеми остановками. В вагонах просьба соблю-

дать чистоту и порядок: не сорить, не курить. Осторожно, двери закрыва-

7

ются. Следующая остановка – Москва-3.» Жесткий хлопок стальных две-

рей прозвучал гонгом, возвещавшим начало представления.

«Добрый день уважаемые пассажиры! Хорошего настроения и счаст-

ливого вам пути! Вашему вниманию предлагаются высокоэластичные кол-

готки всех размеров, популярной Российской фирмы «Бригантина», ве-

сенне-летний вариант: «Катюша» – фисташкового цвета, «Валюша» – кана-

реечного, «Королева Марго» – цвета жухлого баклажана, «Юлия» – произ-

водства Украинской фирмы «Оранжевая принцесса» в сеточку. Кроме того,

имеется новинка с легким поддерживающим эффектом, астраханской фир-

мы «Бахча» – полосатые колготки цвета арбузных корок, есть с продоль-

ным и с поперечным рисунками. Кто заинтересовался, может прикинуть».

Но это еще не все. В вагоне лихорадочно затрезвонили, а точнее заиг-

рали, мобильные телефоны, предпочтительно сороковую симфонию и Ту-

рецкий марш Моцарта, как будто подъезжали мы к Зальцбургу, а не к Ма-

ленковской.

Забавно, что благодаря мобильникам, Моцарт вписался в нашу совре-

менную жизнь и стал, пожалуй, самым любимым композитором жителей

ближнего Подмосковья. Наш вагон стал напоминать общую кабину перего-

ворного пункта, где все одновременно громко говорили, будто друг с дру-

гом. А разговоры сводились примерно к одной теме: «Это я… уже еду в

электричке… подъезжаем к Маленковской… минут через семь буду… Ну,

давай! Пока!».

Выступление продавца колготок еще можно было бы пережить, но

вот в сочетании с телефонной болтовней – это было уже слишком.

«Платформа «Москва-3». Осторожно, двери закрываются! Следую-

щая остановка «Маленковская» – пробурчал машинист.

Тут полил непредвиденный дождь и пришлось закрывать все окна и

без того душного вагона.

8

«Добрый день, уважаемые москвичи и гости столицы! Хочу предло-

жить вашему вниманию светильник-прищепку, так необходимый в нашем

быту. Светильник можно носить на руке, ноге и даже голове. Представьте

ситуацию, вдруг вам понадобилось достать из глубокой темной антресоли

тяжелые вещи. Без всякого риска прикрепляете прищепку к головному убо-

ру и, став на стремянку, высвечиваете необходимые вам предметы: чемо-

дан, коробки и прочее. Светильник прост и удобен в эксплуатации, работа-

ет от двух пальчиковых батареек. Кто заинтересовался, может попробовать.

Светлого вам пути и доброго здравия».

Сложилось такое впечатление, что все промтоварные киоски столицы

сгорели, либо закрылись на капитальный ремонт. А их продавцы и владель-

цы ринулись в электрички Ярославского направления.

Сидевший в углу молодой незнакомец, утомленный, по-видимому,

непривычным спектаклем, на глазах постарел. Но, услышав Турецкий

марш, улыбнулся. Затем, словно спохватившись, достал из внутреннего

кармана камзола странный антикварный бронзового цвета мобильник, ско-

рее напоминавший подсвечник или флейту-пикколо. Из-за шума в вагоне,

удалось уловить лишь отдельные отрывки разговора: «Прилетел.. Вена…

гастроли… Москва… Зал Чайковского… тридцать минут… Мытищи.»

«Платформа «Маленковская», Осторожно, двери закрываются! Сле-

дующая остановка «Северянин».

«Добрый день, уважаемые пассажиры! День, правда сегодня хмурый,

но не падайте духом! А для того, чтобы скрасить непогоду и хоть как-то

развеселить вас в пути, разрешите предложить небольшую сувенирную

книжечку анекдотов республики Гвинея-Биссау (в переводе М.Задорнова).

Целых десять анекдотов, а цена всего десять рублей. Анекдоты чуть наив-

ны и чуть длинноваты, но зато доходчивы и очень смешны. Я вчера весь ве-

чер наслаждался ими. Сборник можно освоить буквально за двадцать ми-

9

нут, то есть как раз до станции Пушкино. Пушкинцы! Разбирайте, не пожа-

леете! Кто заинтересовался, может полистать. Счастливого вам пути, сме-

ха и веселья на всю жизнь!».

Затем замелькали шапки-паутиночки, фломастеры, богатырские

бюстгальтеры, шариковые ручки, батарейки и… я задремал…

Разбудили меня мягкие звуки гитарных аккордов. Спросонья, не мог

понять, где я и что вообще происходит. Помог мне все тот же знакомый ба-

ритон: «Осторожно двери закрываются! Следующая остановка «Строи-

тель».

Машинист, несмотря на хриплый голос, достаточно плавно сдвинул

электричку от первой платформы мытищинского супер-вокзала.

А в вагоне стоял симпатичный молодой человек, лет семнадцати, с

акустической гитарой. Из-за спины выглядывали две большие колонки, а

сам он был весь в каких-то проводах, микрофонах и наушниках. По осна-

щению он больше походил на космонавта или инопланетянина. Юноша

мягким бархатным голосом объявил, что собирается исполнить песню

Звездинского «Очарована, околдована». Все мы застыли – каждый в своей

позе, со своим выражением лица, будто в детской игре «замри-отомри»!

И полилась, как свежий ручеек, знакомая мелодия. Мне послышался мяг-

кий шелест волн, и нефтяным запахом теплого моря повеяло из далекого

прошлого… Закрытые окна в вагоне усиливали акустический эффект. При-

тихли все разговоры. Образовалась тишина, но не тягостная, когда нечего

сказать, а тишина переполненности, когда слова замерли в воздухе. Все

ушло на второй план: сырая погода, назойливые торговцы, затхлый запах и

даже сон. Волшебная музыка своей притягательной силой будто продезин-

фицировала весь вагон. Была в ней какая-то магнетическая власть – после

10

первого же куплета вынудила отключиться: забыть все обиды, болезни, крушенья, невзгоды и только слушать, слушать ее.

К платформе «Строитель» наш фиолетовый маркиз, самозабвенно

слушавший молодого музыканта, стал заметно нервничать… в глазах его

появились слезы… Еще мгновение и он, не дослушав мелодию, резко встал

и, уважительно похлопав гитариста по плечу, вышел из вагона походкой

столетнего старожила, который помнит и знает все обо всем и которого, ка-

жется, невозможно удивить ничем.

Он исчез так же неожиданно, как и появился. А музыка продолжала

звучать.

Меня поразил сидящий напротив мужчина, видимо свеженький пас-

сажир из Мытищ. У него был дефицит веса килограммов в двадцать. Он не

просто худ, а истощен, как после болезни. Волосы – цвета песка, темнее,

чем пшеничные. Блондин на переходе в шатена. Он был не молод и не стар.

Лицо – словно из жести. Не будь он столь смешон, то наводил бы ужас.

Под окостенелым лбом щурились, ничего не выражая, китайские глаза, точно у кукол, выставленных в витринах магазинов – искусственные глаза,

притворяющиеся живыми. Провалившийся нос. Рот с поджатыми губами

был раскрыт и хранил тайны, подобно отверстию почтового ящика. А вот



уши у него – это мини-локаторы, граммофонные трубы с фантастическими

изгибами. Чуть ли не сама судьба со всеми ее завихрениями и водоворота-

ми бурлила перед моими глазами. И эти непростые уши даже двигались в

ритм мелодии. Судя по тому, как мытищинец не просто слушал, а сопере-

живал, съежившись и жутко гримасничая – это был большой ценитель му-

зыки.

Верно говорят, что не следует судить о человеке по его лицу – оно

позволяет лишь строить предположения.

11

Больше всего меня тревожило, что гитарист не уложится по времени

до Челюскинской, но случилось наоборот: песня кончилась раньше и ему

пришлось дважды повторять последний куплет.

Он очаровал, буквально околдовал своим исполнением. Вагон взо-

рвался аплодисментами. Через мгновение все задвигались.

Я встал.

- «Жизнь – свалка. И только искусство примиряет человека с жиз-

нью» – произнес сидящий напротив ушастик.

Перед самой остановкой электрички начинаю нервничать. Мне захо-

телось продлить этот концерт: «Не выйду из вагона и все!.. Имею я право

хоть раз в жизни проехать свою станцию?»

Но хриплый баритон оказался сильнее: «Станция Челюскинская.

Следующая станция Тарасовская. Осторожно, двери закрываются!».

Я буквально вывалился из вагона… поезд плавно тронулся… Чув-

ствую, у меня там что-то осталось… Я кого-то потерял… Стою растерян-

ный, слишком близко к краю платформы. Баритон это видел, по-видимому

наблюдая за мной в зеркало, и не решаясь прибавить ходу. Хриплый, хрип-

лый, а дело свое знал.

Решив не сбивать график движения, я отошел от края платформы - от

греха подальше. Машинист, дважды предупредительно просигналив лихо

увел электричку с музыкантом… далее везде.

Иду по краю платформы и мечтаю: прямо здесь бы мне рояль, или

хотя бы пианино – попробовать вернуть умчавшуюся мелодию. Молодой

музыкант наверняка исполняет ее сейчас для пассажиров следующего ваго-

на. Интересно как там его примут? И в чем, вообще, секрет его успеха?

Мне показалось, что в искренности, профессионализме и задушевно-

сти, в желании с кем-то поделиться. Казалось, в нем скопилось так много

неизрасходованных чувств, музыки, энергии и нежности – намело целый

12

плодородный слой. Упадет зерно в благодатную почву – и сразу, как в

мультфильме, взрастет волшебный куст любви. Но это пока только лишь

мнение толпы, ему же в жизни еще предстояло самое сложное – умение

очаровывать и околдовывать примадонн.

Осторожно спускаясь на привокзальную площадь, я остолбенел, буд-

то наступил на оголенный провод и через меня пошел ток. Рядом с помой-

кой, прямо лицом к платформе, как ни в чем не бывало, стояло… черное

пианино… Может это галлюцинация, но все равно это – пианино.

Оно стояло гордо, такое красивое, ухоженное, но где-то угрюмое и обре-

ченное. Черный цвет и капли дождя, стекавшие с крышки, усиливали кар-

тину грусти. Пианино, видимо, понимало, что кончилась сладкая жизнь.

Наступил новый этап: кто его подберет? Опять новый хозяин. Неизвестно,

что за человек и зачем оно будет ему нужно?

Показалось, что оно застонало: «Вот уж никогда не думало, что так

все обернется, ведь я еще в блестящей форме: и звук и даже внешний вид.

Ведь моим звуком когда-то восторгались в классах музыкальных школ и я

никогда не расстраивалось, если со мной бережно обращались. Последняя

же хозяйка моя – чучело гороховое, ничего в жизни не понимала, у нее ведь

было полное отсутствие музыкального слуха. Как только она умудрилась

кончить училище? Когда она на мне бренчала, меня просто трясло, а стру-

ны и даже дека краснели от стыда. И учеников набирала таких же бездар-

ных и делала из них уродов. Именно она, а не муж, решила от меня изба-

виться и выдворила на помойку. Неблагодарное существо! Ладно, хватит

ныть! Такова жизнь! Может все к лучшему. Обрету нового хозяина, бог

даст, более чуткого и музыкального…».

Судя по тому, что пианино не успело промокнуть, на аукцион его вы-

ставили совсем недавно, чуть ли ни к моему приезду. Я осторожно подо-

13

шел, приоткрыл крышку и ахнул – «Красный Октябрь», а главное – все

клавиши на месте. Сейчас бы только вымыть руки… Оглянулся…, взял

пару аккордов…, звучит как «Бехштейн». Нет, я так просто его не остав-

лю. А что же делать? Забрать сюда на дачу? А где ставить? Если бы рояль,

под ним хоть спать можно. И потом, после первой же зимовки в летнем

доме, его пришлось бы возвращать на эту же помойку. Отвезти в Москву?

Но при наличии у нас электропианино и двух синтезаторов, это чревато

тем, что моя терпеливая супруга через ЖЭК просто выпишет меня из домо-

вой книги. А не хотелось бы!

Вопрос остался открытым.

Я пришел к несколько упрощенному варианту решения проблемы:

где бы ни стояло пианино – на нем не медля надо играть! А там будет вид-

но.

Подошел к помойке, нашел ящик, сел и заиграл Звездинского. На ми-

нуту представил себе картину. Прямо у платформы «Челюскинская», в

самом начале Проспекта Старых Большевиков, на грязном ящике, возле по-

мойки, сидит пожилой дядечка, в довольно-таки приличном костюме и иг-

рает на пианино «Красный Октябрь» пьесу «Очарована, околдована». Если

бы я еще исполнил «Интернационал» или «Вихри враждебные» – это про-

звучало бы, как триумф победы социализма в одном, отдельно взятом по-

селке.

Увлекшись игрой, примерно через пять куплетов почувствовал, что

мне что-то мешает, ну просто не дает сосредоточиться, то ли звонок, то ли

Моцарт… Стоп! Так это же в моем же внутреннем кармане разрывается

мобильный телефон. Перестаю играть… пауза… взрыв жидких аплодис-

ментов.

Я чуть было не упал с ящика от неожиданности… Добираюсь, нако-

нец, до телефонной трубки.

14

– Я слушаю вас.

– Шурик? Это Котик говорит. Ты доехал?

– Почти.

– Что значит «почти»? Я час звоню тебе на дачу, никто не берет труб-

ку. А что там за аплодисменты, ты на концерте?

– Почти.

– Где ты?

– Угадай с трех раз.

– В Зале Чайковского что ли?

– Почти.

Мои сомнительные ответы, похоже, привели его в легкое замеша-

тельство, но ничего больше спрашивать он не стал.

– Котик-джан! Не волнуйся, я уже в «Челюскинской», по дороге до-

мой. Приду – обязательно позвоню. Спасибо тебе.

– Через час уезжаю в Петербург, постарайся застать меня, обнимаю.

Я попробовал продолжить концерт, но увы… пальцы перестали слу-

шаться, мелодия упорхнула. Я закрыл крышку. Опять зааплодировали. Как

только я встал, все стихло. Остались лишь одинокие хлопки. Я обернулся.

Передо мной в толпе стояла женщина, примерно моего возраста. Она была

маленькая, беленькая, обесцвеченная так, будто ее только что вытащили из

перекиси водорода. Я улыбнулся ей. Она перестала хлопать и подала мне

руку.

– Вы прелестно играли!

– Спасибо!

– Я вас узнала: мы сотрудничали в прошлом веке в строительной

комиссии Правления нашего дачного кооператива.

– Я помню это были семидесятые годы. А вы хорошо выглядите!

15

В этот миг все в ней вздрогнуло и осветилось, будто сразу и резко за-

жгли в ней свет.

– Как говорила моя мама: «Пятьдесят лет – хороший возраст, но это

понимаешь только в шестьдесят». Кстати, моя мама была очень близка с

вашей тещей, мы тогда жили на Блюхера.

Неожиданно заморосил мерзкий дождь. Бессовестно прервав свет-

скую беседу у помойки, я протянул руку маленькой женщине, как первой

скрипке; откланялся со зрителями, как на сцене в былые времена, и

медленно поплелся домой.

Удаляясь, затылком чувствовал – пианино смотрит мне вслед и дума-

ет: «Эх, ты… музыкантик… не рискнул меня приютить!» Я и сам о себе

подумал: «Эх, ты!..».

Я настолько привык играть для себя, в лучшем случае для нашей со-

баки, что сегодняшняя скромная аудитория была для меня роскошью. Му-

зыкант, конечно, может не зависеть ни от кого, играть себе одному и сохра-

нять самоуважение. Но самоуважения недостаточно, необходимо уважение

аудитории. Копить и творить – это полсчастья. А вторая половина – делить-

ся с другими… Дарить свои чувства, свою музыку…

Дождь усилился… Вокруг все бежали, суетились, прятались, откры-

вали зонты. А я шел себе – медленно и с удовольствием. И почему-то стало

легко и беспечно, как в молодости, и даже раньше, в детстве, когда все

живы и вечны, и никто не умирал. Способность размышлять вернулась ко

мне чересчур поздно, как свойственно тем людям, которые являются раба-

ми своих чувств.

Что же делать? Мысли заметались в моей голове, как мыши в убор-

ной. Какой выход? Кому предложить инструмент? Стоп!.. Стоп!.. Стоп!..

Фридрих! Я, весь взмокший, побежал по проспекту…, улица Свободы…,

16

Конституции…, знакомые ворота. Я так неистово колошматил калитку, что

из дома моментально выскочил внук Фридриха.

– Дядя Саша, здравствуйте! Сейчас позову деда, он на втором этаже

смотрит телевизор. Появился Фридрих в плавках. Обратив внимание на

мой истерзанный вид, просто испугался:

– Саша, что случилось?

– Красный Октябрь… пока не забрали… надо скорее… на помойке…

нельзя упускать! Я был так взволнован, что толком ничего не мог сказать.

– Ты можешь внятно объяснить, что произошло?

– Постараюсь сосредоточиться. Слушай меня внимательно. На по-

мойке у станции стоит изумительное пианино «Красный Октябрь» в пре-

красном состоянии, я проверял. Надо немедленно забирать.

– Какого цвета?

– Черного.

– Надо с женой посоветоваться, заходи.

– Нет, я подожду у ворот. Согласовывай, только в темпе.

Через пять минут выходит унылый Фридрих в спортивном костюме,

обвязанный широким поясом, с капроновой веревкой в руках.

– Ну, как совет в Филях?

– Слушай, ты мне жить не даешь спокойно. Идет фильм Параджано-

ва «Цвет граната», а ты пристал со своим пианино. Пошли за повозкой к

соседу.

– К какому еще соседу?

- Не волнуйся, здесь рядом через дорогу, ты его знаешь – Коля.

Я остался ждать у соседских ворот. Я не просто ждал, а существовал

под высоким напряжением ожидания. Я устал, весь взмок, звенел каждый

нерв. Спасти меня могла только определенность.

17

Фрид появился довольно-таки быстро, с великолепной тележкой,

длиннющей, как лимузин, низкой и, главное, на резиновом ходу.

Мы галопом устремились к станции. И замелькали в обратном по-

рядке знакомые улицы: Конституции, Свободы, проспект Старых Больше-

виков, любимый наш гастроном, не менее уважаемое Правление.

В душе моей зажглась радость, веселая сосредоточенность и азарт.

Должно быть, похожее чувство испытывает гончая собака, верно идущая

по следу.

А вот и улица Коларова…

Издали почувствовал я что-то неладное. Секундой позже отреагиро-

вал Фридрих:

– Слушай, Саша! Кажется нас кто-то опередил.

Вдали два человека с веревками суетились у инструмента. Мы уско-

рили шаг. Когда мы приблизились к платформе, два здоровенных детины,

как бы дожидаясь нас, с грохотом завалили связанный «Красный Октябрь»

на крохотную повозку. И все разом рухнуло. Как будто лавина сошла с

горы с тихим зловещим шорохом и все срезала на своем пути. Уныло зазве-

нели струны.

Мужики, заметив нашу серьезно экипированную экспедицию и удру-

ченный вид, едко улыбнулись.

– Фридрих! Разворачивай без остановок свою коляску!

– Послушай, может, мы еще договоримся с ними.

– О чем?

– Ну, мало ли?

Обратно мы шли медленно и молча, уныло волоча за собой длинню-

щую подводу.

18

Фридрих свернул на улицу Карбышева, а я пошел дальше по про-

спекту. Мне стало зябко. Захотелось пожаловаться… Но кому? Жаловать-

ся можно заинтересованному в тебе человеку. Например, маме. Но ее давно

уже нет.

Как только я вышел на улицу Тухачевского, Стинг залаял. Подхожу к

калитке, лежит мой верный страж, высунув нос из-под ворот. Не успел я

переступить границу участка, как он бросился, как безумный, чуть не сбив

меня с ног. Такую радостную встречу я, честно говоря, не планировал. Но у

собаки была своя программа и я знал, что пока весь комплекс не выполнит-

ся, он не успокоится.

В обязательный репертуар входили: стремительный бег по газону во-

круг кухни, радостный лай, прыжки с поцелуями в обе щеки холодным но-

сом, в общем, полный комплект всевозможных средств выражения собачье-

го счастья.

Естественно, он был искренне рад моему приходу. И в то же время

оценивал сложившуюся ситуацию, как возвращение блудного сына. В его

умных глазах затаился вопрос: «Признавайся-ка, где это ты так долго гу-

лял?».

Тут я вспомнил, что обещал позвонить:

– Котик, добрый вечер!

– Послушай, дорогой мой, куда ты пропал? Я уже забеспокоился. Ты

уехал с Арбата ровно в пять часов, а доехал только в девять. Где ты был,

если не секрет?

– Если я начну тебе сейчас рассказывать о своих приключениях, то

ты, во-первых, мне не поверишь, а, во-вторых, рискуешь опоздать на свой

поезд. Давай-ка лучше я сосредоточусь и постараюсь написать тебе в То-

кио подробное письмецо.

– Какой ты, однако ж, интриган!

19

– Не говори, а кто это ценит? Слушай! А студенты-практиканты у

тебя кто – мальчики или девочки?

– И те и другие.

– А кого все-таки больше?

– Пять ребят и шесть девушек.

– Слушай, а может мне подъехать тебя проводить?

– Ни в коем случае!!!

– Это была шутка.

– Ценю твой юмор. За мной как раз приехали.

– Я тоже побежал, успеть хочу полюбоваться в поле закатом. Счаст-

ливого пути! Приедешь, позвони.

– Непременно.

Далекое расстояние и долгое отсутствие вредно действует на дружбу,

как не стараемся мы это скрыть. Ибо те, кого мы не видим, будь это даже

ближайшие друзья, постепенно, с течением лет, высыхают в абстрактные

понятия, благодаря чему наше к ним отношение, к сожалению, становится

чисто традиционным.

Я плюхнулся на диван, закурил, включил телевизор, поскакал с кана-

ла на канал – и выключил. Нужна была МУЗЫКА, причем немедленно, как

наркоману героин.

Включил магнитофон и поставил первую попавшуюся кассету. Билл

Эванс со Скоттом Лафаро заиграли «Вальс для Дэбби».

Терраса словно уплыла в прошлое: я снова дышал воздухом шестидесятых,

возвращался в тот мир, где родился… Пусть бы он даже тиной морской по-

крылся от собственного несовершенства и безысходной скуки – это был

единственный мир, к которому я принадлежал.

Откупорил банку с пивом и сделал большой глоток. Теперь вот полная гар-

мония!

20

Чудесное время года, за окном волшебный пейзаж – предзакатные су-

мерки сразу после дождя, бархатные звуки «Стенвея». Время течет куда-то

мирной, прозрачной рекой. В длинном, во всю стену, зеркале отражалось

мое лицо. В какое-то мгновение взглянул на себя. Показалось, что за мной

кто-то наблюдал…, но не придал этому значения… За спиной еле слышно

плескались волны…

Начало чудиться, будто кроме меня, развалившегося здесь на диване,

на Свете есть еще один я, который сидит сейчас в приморском кафе за роя-

лем, также как я слушает музыку, запивая пивом и, жмурясь от удоволь-

ствия, поддразнивает слушателей своими мягкими аккордами… И главное,

при этом, думает обо мне, одиноко сидящем здесь на диване… Дикое чув-

ство, словно я соскочил со своей реальности непонятно куда и перестал

быть собой.

Помотав головой, стряхнул наваждение и, дослушав концерт в «Вил-

ледж Вангард», вышел на участок. Стинг, со звонким лаем, выбежал сле-

дом. Кто-то вдалеке упражнялся на пианино. Звук такой, как если бежать

вниз по поднимающемуся эскалатору.

Две унылые, носатые вороны, примерно моего возраста, усевшись на

крыше сарая, оглашали окрестности бессмысленным карканьем. Хотя – кто

знает? – возможно, они и вкладывали в свое пение какой-то смысл. С точки

зрения ворон, может быть это я выглядел самым унылым и бессмысленным

объектом в округе.

Приближаясь к полю, я всегда ощущал трепет: это было предвкуше-

ние красоты, страха, восторга, удивления. Красота – это какая-то особая

субстанция… торжество природы…, когда глаз отдыхает, даже не отдыхает

– поражается. Смотришь и думаешь: Не может быть! Так не бывает!

21

Стинг, услышав волшебное слово «закат», буквально рвал поводок от

восторга.

Мы вышли в поле. В небе царил хаос: видно шла серьезная подготов-

ка к финалу, напоминающая настройку инструментов в оркестровой яме.

Боясь упустить малейшие изменения картины заката, я мигом наме-

тил выигрышную точку и уселся на влажной траве.

Передо мной развернулась сказочная панорама тихого летнего вечера: ни

малейшего волнения в воздухе, дождя будто бы и не было.

Еще мгновение… и занавес лениво открылся. Небо стало тревожно-

розовым… Низкое багровое солнце целенаправленно двигалось к гори-

зонту. Я был зрителем в театре, где с помощью схваченных на лету движе-

ний и жестов природы, разыгрывалась целая небесная пантомима. Кому-то

удавалось, будто взмахом волшебной палочки приводить в движение живо-

писные сюжеты Куинджи.

Это солнце-властелин, как опытный дирижер, помогало облакам-

исполнителям творить чудеса: то сверкать, то приглушаться, то замолкать,

а то и входить в симфонию, как намек со всевозможными расшифровками.

Глаза буквально не успевали улавливать всю волшебную палитру декора-



ций. А освещенные уходящими лучами облака продолжали плести на небе

несуразные, фантастически мрачные картины одиночества, ревности,

безысходности…Судя по их невеселым гримасам, все участники сегодняш-

него спектакля были твердо настроены на беспросветный, глубокий ми-

нор…

Я сидел на траве в позе Будды, боясь пошевелиться. Образы, создава-

емые моим воображением, ежеминутно таяли, растворяясь в сияющих об-

лаках.

На горизонте появился прозрачный туман, очень низкий, золотистый;

он ничего не скрывал, а только смягчал очертания деталей. Все совершен-

22

но затихло кругом, не слышно было ни единого звука, кроме стрекота вы-

соковольтных проводов. Даже насекомые и те, казалось, исчезли.

Заходящее солнце прощальной лаской коснулось порозовевшего

леса… но вот это розовое сияние померкло, соскользнуло с деревьев

медленно, неохотно, как ребенок, которого наступивший вечер заставляет

расставаться с весельем улицы…

Утомленный трудовым днем, гигантский огненный шар неторопливо

заплыл за горизонт… Погасла последняя багровая, узенькая, как щель, по-

лоска на самом краю горизонта, между сизой тучей и Землей. Закат сгу-

стился, как огромный синяк, и темные фиолетовые вены расползлись от

него по изувеченному небу. Пронесся легкий, свежий ветерок, будто пе-

чальный вздох Вселенной.

Тоскливо чирикнул сидящий высоко на проводе воробышек… Тиши-

ну прорезал далекий тревожный гудок товарного поезда, следовавшего

мимо без остановки… Жалобно завыл мой Стинг… Повисли в воздухе

унылые сигналы застрявших в пробке автомобилей…

Все, что происходило на свете до сих пор, словно собралось вместе,

сжалось в единой точке – и растворилось бесследно в угрюмом небе…

Оно все поблекло, стало каким-то жалким и беззащитным… Мне послы-

шался сиротливый церковный звон из Черкизово…

Вся эта стихийная полевая разноголосица вылилась в динамическую,

всеохватывающую, полную драматического напряжения, знакомую симфо-

нию. И зазвучала волшебная музыка, полная тревог и смятений. С каждым

тактом она все более напоминала стремительный поток. Возникли ассоциа-

ции, связанные с образами поющих на сцене людей, объединенных в хоро-

вую капеллу… Послышалось дыхание заключительных аккордов… Все

свечи погасли… Последние звуки растаяли в воздухе… Это был финал…

23

недосягаемое безграничное полотно… отзвуки красочного небесного ше-

ствия моцартовского реквиема.

В висках у меня застучало, ладони стали влажными, и истерзанный

этой лихорадкой, я встал, но не в силах был сделать и шага.

Я смотрел вдаль. Мне казалось, что в мире не может быть ничего

прекраснее сегодняшнего заката. Я наслаждался просто тем, что дышал, и

покой умиротворял меня. Сладко теснилась грудь, вдыхая этот особый, то-

мительный запах поля – запах спокойного летнего вечера.

На склоне лет мы острее воспринимаем окружающий мир. И даже

унылый ландшафт часто видится нам прекрасным и неповторимым.

Нет ничего убедительнее природы. Итальянский гений может сочинить ле-

генду об Отелло, гений англичанина вывести его на сцену, но только при-

рода может в одном единственном взгляде воплотить ревность с блеском и

совершенством, недоступным ни Англии, ни Италии.

В сравнении с красотой Земли любая беседа кажется безделицей. Ведь

беседа – это не только мысли, выраженные словами; можно беседовать и

молча, без слов.

Так беседуют с природой чаще всего люди моего возраста. Ловлю

себя на том, что человеческое общение стало меня угнетать, казаться сует-

ным,; и что побыть одному порой интереснее, чем в компании с любым со-

беседником.

Для меня гораздо предпочтительней приласкать стройные клавиши

рояля, пригладить лохматого нашего пса, или же полюбоваться в поле не-

повторимым закатом.

Москва. 2006 г.

24



home | my bookshelf | | Фиолетовый минор с предисловием |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу