Book: Осада (СИ)




Кирилл Берендеев


ОСАДА




Пролог


Последние три недели июля выдались исключительно жаркими. И до этого не баловавший дождями воздух раскалился от нахлынувшего с Сахары зноя. Антициклон медленно окутал всю Европу. В течение семнадцати дней температура устанавливала все новые и новые рекорды. Столбик термометра, быстро одолев тридцатиградусную отметку, вплотную приблизился к сорока, а двадцать седьмого и двадцать девятого превзошел и этот психологический рубеж. Но и ночами жара не отпускала город. К наступившему безветрию добавился смог от разгоревшихся на востоке области торфяников; сизая гарь заволокла все Подмосковье; после рассвета и до самого вечера, при слабом ветерке с восхода становилось трудно дышать. Кажется, торфяники уже не тушили, не хватало нарядов; МЧС едва справлялось с сотнями вызовов.


И так по всей России, да и не только в России: измученная зноем Европа корчилась в пламени наступающих пожаров. Достаточно сказать, что Португалия потеряла девяносто процентов пробковых лесов, там температура не опускалась ниже тридцати пяти даже ночью. Днем же пустынный воздух разогревал средиземноморское пекло почти до пятидесяти. Нет, в Испании, Греции, и Турции этот показатель был бит. Курорты этих стран, еще в начале лета ломившиеся от туристов, ныне обезлюдели, как обезлюдели и крупные города. Каждый спасался, как мог, уезжая на север или поднимаясь в горы. Кто же не мог: не располагал средствами или силами, – вынуждены были подчиняться настойчивости погоды. Ведь недаром первого августа, в день, когда антициклон, дал трещину, уступая место долгожданному шторму с Атлантики, освободился ото льда северный морской путь – почти на месяц раньше обычного.


Как странно слово «обычного», ведь на памяти человека он стал появляться лишь с две тысячи седьмого года. Сперва на пару недель, потом на месяц… и вот теперь проход уже стал привычным делом; второго числа караван судов отправился месить шугу Ледовитого океана из Белого моря к Берингову проливу, добираясь к городу Ном.


Впрочем, еще двадцать восьмого июля, измотанные жарой европейцы, наконец, услышали долгожданные слова синоптиков об урагане Константин, зародившемся в сотне километров от Азорских островов, и теперь стремительно набиравшем мощь, и обещающим долгожданные дожди и смягчение жары. Его визит в Москву был запланирован на пятое число.


Пока же Европа, словно ведшая – и проигрывавшая – войну с невыносимой жарой, подсчитывала убытки и людские потери. Регион от Атлантики до Урала, объединенный, будто мечтами де Голля, антициклоном из Сахары, но и вовлеченный с ним в незримую битву, за три недели противостояния потерял двести десять тысяч погибшими, в основном, стариков и малых детей. А еще приближался Константин, собирающийся внести свою лепту в общее число жертв и разрушений.


Казалось, этим летом небеса устроили подлинное испытание настойчивому, лезущему на рожон человеку, возомнившему себя царем природы, в очередной раз доказывая сомнительность присвоенного звания и ниспровергая с престола. На который он в минуты забывчивости, – когда опасность минует, и вокруг расцветет первозданное благолепие тишины и покоя, – внове подогреваемый обретенными возможностями, усердно пытался забраться….


Так случилось бы и в этот раз, когда мертвые стерлись из памяти, превратившись в сухую статистику, а живые, восстановив с грехом пополам нанесенный стихией ущерб, вернулись к обыденному бытию.


Но вот только нынешние мертвые стираться из памяти не пожелали. Быть может, позже. Но не в этот раз.



1.


Первого числа я встал с чугунной головой и через не могу принялся готовить нарезку новостей, пришедших за ночь по лентам ИТАР-ТАСС и из Интернета. После получения нашей страной собственного кириллического домена появился еще один повод для отделения российского сегмента от глобальной паутины, ну, и надлежащего контроля над ним; чем мой непосредственный начальник не преминул воспользоваться, издав указ №2438 «О порядке допуска к ресурсам глобальной сети Интернет». Подобные указы вскоре вышли и в ряде других стран, к примеру, Туркмении. Так что некогда единая сеть, казалось, надежно опутавшая весь мир, на глазах превращалась в лохмотья.


Распечатав новости, я добавил в папку еще несколько курьезных случаев. Англичанка нашла в изрядно запущенном саду своего загородного дома жилище эстонца-крановщика, обитавшего там уже два года. Индийская попрошайка, выйдя на пенсию, положила на свой счет четыре ведра собранной за годы мелочи, сколько это в рупиях, еще только предстоит узнать, – пересчет ведется третий день. Житель пригорода Денвера продал право назвать своего будущего сына за пятисотдолларовую карточку на бензин. Ураган «Константин» дошел до пятой категории и, пройдясь по острову Уайт, сейчас бесчинствует в северо-западной Франции, есть жертвы и множество разрушений. В Центральный район его приход ожидается уже вечером четвертого.


В наших подборках: нынешней ночью на острове в Нижних Мневниках открылся храм Ктулху, найдется время, непременно зайду на первую же литургию, как большой поклонник Лавкрафта…. Так и необычный случай сразу на двух кладбищах Ярославля. Сторожа обнаружили осквернение нескольких десятков совсем недавних захоронений. Вернее, не то, чтобы осквернение: могилы, по словам не слишком трезвых очевидцев (странно, как они могут напиваться в такую жару), были словно взорваны изнутри. Земля разбросана, крышки сорваны и разбиты.


Покумекав недолго, я решил данную статью в подборку не включать. Во-первых, мало чего им душной темной ночью привидится, а во-вторых, самому президенту эта тематика не очень по душе. В том году он потерял дочь. Нелепая авария служебной машины, врезавшейся в грузовую «Газель». Лишний раз бередить рану….


Я собрал папку и, прежде чем отправиться к самому, черкнул себе на заметку связаться с корреспондентом, беседовавшим со сторожами обоих кладбищ, и уточнить все подробности. Меня, как человека в высшей степени бездушного – по выражению первого помощника руководителя Администрации президента Диноры Назаровны, – только таким пронять и можно. Особенно учитывая специфику читаемой мной литературы и просматриваемых фильмов, от которых эту почтенную женщину натурально бросало в дрожь. Но ничего не поделаешь, приходится работать вот с такими помощниками, назначенным на сию высокую должность, после очередной перетряски штата, самим главным. Тем более, когда этот бывший щелкопер тридцати лет дважды в день, утром и вечером, без задержек принимается «начальником Кремля».


Я ее понимал. Поэтому, ежеутрене и ежевечерне, проходя с папочкой в кабинет номер один, заглядывал и к ней, здороваясь и интересуясь текущим самочувствием.


Так было бы и в этот раз. Но только кабинет Диноры Назаровны оказался пуст. Света, ее секретарша, болтавшая с кем-то по внутреннему телефону, не имела возможности трепаться на два фронта, посему узнать от нее я смог лишь, что начальница звонила утром, сказавшись больной, просила все дела передать своему заму. Как долго это «до поры» продлится, Света сказать не могла.


Удивленный таким поворотом дела, я пошел дальше. Динора Назаровна мне казалось эдакой несгибаемой железной леди, пересидевших всех в администрации. Шутка сказать, начав свою карьеру еще при первом президенте, кажется, году в девяносто третьем (тогда я только окончил школу) она в отпуск-то выходила всего пару-тройку раз, а за время нашего двухлетнего знакомства так и вовсе постоянно бдела на посту. И вдруг….


Сам не заметив как, я добрался до кабинета. Вытряхнув из головы сомнения, шагнул в проем двойных дверей.


Денис Андреевич нехотя перебирал бумаги на подпись. Очевидно очередная партия одобренных Федеральным Собранием указов, коими он занимался с утра пораньше и перед уходом попозже. Хотя пораньше и попозже понятия относительные – президент появлялся в Сенатском дворце в одиннадцать, уходил около десяти, предварительно плотно поужинав. Про супругу его, вечно занятую благотворительностью, дурного слова никто не говорил, но отношения между ними последнее время из рук вон. Иначе как еще объяснить столь поздние уходы мужа с работы – он прибывал домой как раз, чтобы посмотреть на сон грядущий какой-нибудь боевик, начало как раз в одиннадцать, и спать, спать. Пока снова не позовет служба.


Денис Андреевич аккуратно отложил стопку листов – я успел прочесть название верхнего «О внесении изменений в Указ Президента Российской Федерации от 13 октября 2004г. №1313 «Вопросы Министерства юстиции Российской Федерации», в Положение, утверждённое этим Указом, и о признании утратившими силу некоторых актов Президента Российской Федерации». Судя по толщине стопки, поправок в новый указ набралась не одна сотня.



– Я слушаю вас, Артем, – мягко произнес президент. В кабинете было прохладно, стандартные двадцать три градуса, что в сравнении с окружающей корпуса жарищей просто райская благодать. Однако президент снял пиджак, оставшись в рубашке с коротким рукавом. И теперь, вертя в пальцах «Паркер», внимательно смотрел на меня.

– Извините, Денис Андреевич, отвлекся, – я выложил перед ним раскрытую папку и, как обычно, принялся комментировать скрепленные листы. – Это обзор сегодняшней прессы, так… вот, интересовавшее вас продолжение статьи в «Известиях», как вы и просили. Это подборка мнений редакций о вашем предстоящем визите во Вьетнам. Это насчет поставки вьетнамцам партии «Сухих». Это довольно старые переводы статей, двухдневной давности, на ту же тему, из китайских источников, к сожалению, аппарат весь в отпусках, не успеваем быстрее. Комментарии специалистов о проблеме украинских гастарбайтеров. Реакция украинских газет на ваше заявление о введении дополнительных акцизов на вино-водочную продукцию, перевод Сергея Балясина.

– Это ваш новенький?

– Да, я просил за него, он блестяще владеет славянскими языками, – в кои-то веки устроил старого знакомого подруги по протекции.  С подругой мы давно разошлись, а вот с Сергеем, скорее, наоборот….

– Артем, а сколькими  языками вы владеете? – неожиданно спросил Денис Андреевич.

– Шестью. Английский, французский, испанский, итальянский, латынь и немецкий.

– Последний, как говорил премьер, больше со словарем.

– Извините, но с Виталием Васильевичем мне работать не доводилось, так что это наговор. Хотя… он прав, иногда приходится заглядываться надолго. Но я подтянусь. Честное слово.

Он кивнул, снова улыбаясь. Мне всегда нравилось, когда Денис Андреевич улыбается, он сразу становился лет на пятнадцать моложе и как-то… несерьезнее, что ли. На минутку ставит себя на ваш уровень и – снова возвращается к себе.

– А как столько языков… давно хотел спросить. Не путаются  в голове?

Я посмотрел на него – нет, совершенно серьезен. Президент с грехом пополам владел только английским, вызубренным в школе да институте. Меня же родители, по странной прихоти, с пеленок обучали мертвой латыни и живому русскому. Зато столь раннее изучение латинского дало неоспоримое преимущество перед однокашниками – все прочие романские языки давались куда легче.

– По первым годам, конечно, путались, вы же знаете, меня с детства приучали к латыни. Тогда я мог начать фразу на одном, а закончить на другом языке. Родители меня поправляли, а я не мог понять, чего еще хотят. Ведь понимают прекрасно. Так что окончательную расстановку в языках сделать помогли приятели по песочнице. Отделив мертвый язык от живого.

Он кивнул.

– Со мной так не случилось. Не сказать, что не повезло. С детства воспитывали в другой ипостаси, прививали любовь к чтению, к родному языку. У меня ведь мама учительница словесности была, – он снова вздохнул и тут же произнес другим голосом: – Ладно, давайте вернемся в наше время. Что у вас дальше?

Я немедленно собрался и продолжил обзор. Денис Андреевич поблагодарил, сам занялся содержимым папки. Он переложил бумаги, а затем резко спросил:

– Что это?

К нашему общему удивлению, под статьями обнаружилась моя записка по поводу странностей в Ярославле. Я не успел произнести ни слова, Денис Андреевич взял в руки листок бумаги, быстро прочел мою записку. И удивленно воззрился на меня.

– Я не совсем понимаю.

– Прошу прощения, – действительно, как я мог так опростоволоситься. – Это совсем не относится к делу, случайно попала, видимо, завалилась между бумагами при распечатке. Я готовил любопытные статьи, там…

– Я не понял, что здесь любопытного.

– Еще раз простите, Денис Андреевич, это мне узелок на память.

– Из текста ясно, что речь идет о массовом гробокопательстве. Сразу на двух кладбищах.

– Денис Андреевич, я не совсем уверен, что речь идет именно о гробокопательстве. Дело в том, что информация пришла в пять утра, не знаю, что наплел корреспондент, но только оба сторожа, с того и другого кладбища были… не в себе после вчерашнего, мягко говоря.

– Подождите, Артем. Я совсем не об этом. Вы читали сегодняшний «Хабаровский вестник»? Вижу, что нет. А я просмотрел. Видите ли, вон та штука – президент тыкнул пальцем в сторону ноутбука, лежащего на краю стола, – она не просто так, для господ журналистов. Я действительно ей пользуюсь. Пусть не всегда, но порой хочется отследить события самому. Уж извините, Артем, пока есть время, покопаться в Сети.

Я не знал, что сказать на это. Впрочем, президент не сделал паузы:

– В девять утра местного времени на сайте появилась маленькая заметка. О массовом осквернении могил на одном из городских кладбищ. В том числе даже тех, где даже памятников еще не стояло, – нездоровый румянец залил его щеки. – Я ждал вашего появления, Артем. Ждал, что вы расскажете мне подробнее о Хабаровске. Однако, оказалось, акция спланирована в разных городах, да еще и разнесенных за тысячи километров друг от друга. Я не знаю, как это объяснить. Может, вы поможете?

Полминуты спустя я только плечами пожал.

– Может, акция сатанистов или, скорее, запрещенных движений…

– Артем, – он мягко покачал головой. – Ну, вы сами подумайте. Этих, скажем так, еретиков, осталось дай бог дюжина на страну. Что они могут сделать – разве что провести хакерскую атаку на сайт президента. А потом гордо сесть под жидкие хлопки оппозиции из Лондона. Нет, тут нужны веские причины, чтобы и подготовить и организовать подобное кощунство. Одновременно в Ярославле и Хабаровске, вы сами посмотрите, какой размах.

Президент молча пододвинул мне свой ноутбук с хабаровской заметкой. Я почитал, сравнил. Вернул ноутбук и коротко сказал:

– Грузинское подполье.

Он стукнул костяшками пальцев по столу.

– Громкие слова. Но, возможно, вы кое в чем правы. Подполья у нас нет, мы не… ну вы понимаете. А вот активисты «Свободной Грузии» да, действуют. Раньше только на Кавказе, хотя два года назад был случай синхронно в Рязани и Воронеже. Тоже взрывы на кладбищах, правда, в вечернее время, перед Яблочным Спасом. Видимо, ошиблись с часами. Поставили на одиннадцать, детонатор в тот же вечер и сработал.

– Я об этом не слышал.

– Извините, Артем, даже вам не положено тогда было слышать. Активизация грузинских боевиков не входила в наши планы по дальнейшему освоению Южной Осетии. Нельзя, чтобы одна информация нашла на другую и породила непозволительные слухи.

– Я понял.

– Очень хорошо, что поняли. А сейчас вам будет поручение. Немедленно выезжайте в Ярославль и сегодня же привезите мне первые наработки. Поднимите УФСБ на местах, пусть закроют кладбища, но только без обычного шума. И еще, поищите, вдруг где подобное случилось, но для нас пока не стало известным. Все эти акции, да еще сейчас… а если боевики вылезут с заявлениями…. Все это надо пресекать в корне. Лишний повод беспокоить Европу да еще перед самым началом операции, весьма нежелательно. Вы же понимаете, Артем, это может отразится на наших дальнейших действиях самым неблагоприятным образом.

– Разумеется, Денис Андреевич. Только… может обеспокоить Виктора Васильевича или Владислава Григорьевича?

– Никаких звонков ни премьеру, ни директору ФСБ я делать не буду, пока лично не пойму, в чем тут дело. Так что выезжайте немедленно. Через три часа я требую первый отчет.

Сегодня обычной синекуры не будет. Это я понял. Последняя попытка.

– Денис Андреевич, только одно «но». Учитывая навыки езды, мне придется взять шофера, – он молча кивнул. – И побольше аспирина.

– И тем и другим вас немедленно обеспечат. Можете не сомневаться, – он приподнял трубку «вертушки» с гербом, я кисло улыбнулся в ответ.



– Разрешите идти, господин президент?

– Вот это уже другой разговор. Идите, молодой человек, и исполните свой долг перед родиной…. Кстати, из какого это фильма?

– Я вам доложу, как только получу первую информацию, господин президент, – устало ответил я и отправился к выходу.

Однако, стоило мне только пересечь порог, как скорость передвижения заметно возросла. Подгоняемый президентским посланием, в свой кабинет я уже ворвался, перегнувшись через стол, схватил трубку с гербового телефона. Торопливо пролистал справочник, прямого номера не нашлось из-за очередных перетрясок в аппарате, пришлось звонить через секретариат.

– Добрый день! Соедините с начальником. Беспокоит Артем Торопец, помощник президента. Да и побыстрее…. Добрый день! Я хотел бы поговорить с начальником… нет на месте? Срочно дайте его мобильный – это помощник президента Артем Торопец…. Ах вот оно что, отошел… хорошо, я не буду вешать трубку.


2.



– Сестра, отойди от окна.

Она оглянулась. Чуть отогнутая занавеска заколыхалась, отпущенная ее рукой.

– Отойди, не испытывай судьбу.

– Уж кто бы говорил, – резко ответила она брату, не тронувшись с места. Манана пристально посмотрела на четырех мужчин, сидевших за столом в темной узкой комнатке маленького дома на самой окраине села. Ее младший брат, Бахва, нервно потирал руку, ту самую, простреленную еще во времена первой войны, Михо и Нодар, самые старшие в отряде, сперва играли в карты, но теперь, когда вечер сгустился в непроницаемую темень ночи, сидели, поглядывая то на часы, то на посверкивающий в бледном свете луны образок, пред которым давно не теплилась лампада. Прямо под ней, по привычке упершись подбородком в спинку стула и широко расставив ноги, сидел Важа, безусый еще юноша, только что присоединившийся к ним.

Дом, в котором они коротали дни и ночи, принадлежал какому-то абреку из Сванетии; они укрывались здесь уже третьи сутки. Изредка выходили: узнать новости, прикупить провизии, просто размять ноги. И за редкими разговорами с местными все пытались выяснить, когда же наступит время действовать сообща, так, как прежде, в дни наступления на Сухуми, в первую войну. Но те молчали, переводили разговор на пустое и не старались хоть в чем-то помочь пришлецам. Отнекивались даже дальние родственники Важи, седьмая вода на киселе, перебравшиеся еще до войны, Великой отечественной, в эти края. Сам Бахва, как командир отряда, дважды говорил с отцом семейства, почтенным стариком лет восьмидесяти, призывал вспомнить и ту войну, и эту, и даже с немцами, но тот лишь качал головой и повторял только одну фразу: «больше никого не отдам». Бахва медленно, стараясь угодить старику, говорил о русских захватчиках, попиравших землю Абхазии; в ответ старик молчал, понурив седую голову, будто и не слышал сидевшего с ним мужчину. И под самый конец беседы, как бы давая понять, что она окончена, раз и навсегда, снова произнес ту фразу, четко и ясно. На русском языке. От неожиданности Бахва вздрогнул, он никак не ожидал услышать здесь русскую речь, да еще от такого уважаемого человека, но после замешательства, пришел в себя, и простился.

На улице его догнала одна из внучек Отари Георгиевича. На вид, одного с Бахвой возраста. Та, что всегда молча сидела в комнате, ни разу не сказав ни единого слова.

– Не надо больше приходить к деду, – произнесла она. – Ты только тревожишь его.

– Я и должен тревожить его, если мы не будем…

– Ты не должен. Он отдал все, что имел. Кажется, лучше и остановиться на этом, – не дожидаясь ответа, девушка повернулась и медленно пошла прочь.

Бахва вернулся в настоящее, бросил взгляд на часы и снова попросил:

– Сядь, сестра, тебя могут увидеть.

– Кто, местные? Да пускай, можно подумать, они прежде…

– Нас могут увидеть те, кого они покрывают. Нам с самого начала сообщили, что через перевал к селу подтягивается колонна русских. По легенде, это передислокация, возможно, она еще будет прочесывать склоны на той стороне ущелья, где прежде сосредотачивался отряд Данилидзе. И, судя по тому, что нас здесь не ждали и желают как можно скорее выпроводить, напрашивается только один вывод.

– Данилидзе давно ушел. Мы тоже успеем уйти. У нас половина ночи впереди, – тут же встрял Важа.

– Мы не можем уйти без Серго, – тут же произнесла Манана. Ее рука невольно коснулась снайперской винтовки, этот едва различимый в кромешной тьме жест, тем не менее, заметили все. – А он готовит русским фейерверк.

– Он задерживается на два часа, – Нодар поднял голову. Словно до этого он все играл в преферанс и считал карты. И только сейчас отвлекся. – Мы можем подождать Серго и на дороге

Манана снова отогнула занавеску, выглядывая на дорогу. Луна не была видна на черном полотне неба. Небосвод, истыканный блеклыми звездами, скудно освещал извилистую грунтовку, уходившую в холмы. Там дальше, за холмами, находилось деревенское кладбище, за время прошедших боев сильно увеличившееся – не потому ли горцы так упорно молчали и отводили взгляды, встречая на единственной улочке диверсионную группу. Оттуда должна войти в село рота мотострелков в сопровождении бронетранспортера.

Быстрый перестук босых ног по сухой, твердой, как асфальт, деревенской улочке заставил вздрогнуть и напрячься. Манана подняла винтовку и чуть приоткрыла окно. Пока просто выглядывала бегущего в сторону дома абрека. И резко опустила винтовку.

Вслед мужчины услышали дробный перестук детских ножек по камням у ограды, по мощеной дорожке к дому, по ступенькам дома. Наступившее молчание, бегущий переводил дыхание. И, наконец, осторожный стук в дверь.

– Важа, – донесся девичий голосок, – Важа, ты тут?

– Цацо? – изумленно произнес Важа, подходя к двери. – Цацо, ты что здесь делаешь?

Он все же открыл дверь, нервно вцепился в Цацо, вглядывался в глаза. На вид девчушке было лет четырнадцать от силы, мешковатое платье, верно, перешедшее «по наследству» от старшей сестры и наспех повязанная косынка, прикрывавшая растрепанные со сна волосы.

– Дедушка велел передать тебе… вам. Только что приехал дядя Абессалом, его по дороге останавливали русские. Они у самого села почти. Вам уходить надо. Они предупреждены, что вы тут. Ваш друг Серго Кавтарадзе … я права, да? Он схвачен. Ими схвачен, дядя Абессалом только узнал об этом, и сразу к дедушке, а тот просил меня, я еще телевизор смотрела, хотя мама и говорила, чтоб так поздно не…

– Когда его поймали?

– Я не знаю, честно, клянусь. Он ведь что-то плохое сделать русским хотел, так?

Бахва вытер ладонью лицо. Встряхнул черными кудрями, в которые, несмотря на тридцать, уже вкрались седые пряди.

– Они его наверное, не скоро отпустят. А вам уходить обязательно надо,  – продолжала девчушка.

– Уходим, – кивнул Бахва. – Спасибо тебе, Цацо, и дедушке твоему спасибо передай. – Он снова взглянул на часы. – Ступай.

Топот девичьих ножек затих на сонной улочке. В этот момент они услышали странное. Взрыв, не взрыв, скорее, хлопок. Точно невдалеке кто-то бухнул надутый бумажный пакет. Манана метнулась к окну, выходящему на дорогу. Звук шел оттуда, из-за холмов.

Через несколько секунд раздался еще один. И еще.


Мужчины переглянулись.



– Что видишь, сестра?

Она покачала головой. Опустила М-16 с инфракрасным прицелом и вглядывалась так, сощурив глаза.

– Ничего. Это за холмом. Может, на кладбище. Может, еще дальше.

– Значит, Серго… – Нодар не договорил. Поднялся. – Нам пора уходить. Ничего мы здесь больше не насидим.

Несколько хлопков последовали один за другим. Сколько их уже было – десять, двадцать? Все четверо мужчин подошли, сгрудились у окна. Пытались высмотреть нечто, скрывавшееся от их взора за холмами.

– Откуда у него столько… – начал было Важа. Но не закончил. Потому как вслед за его словами случилось странное.

До слуха находившихся в доме донесся выстрел. Затем заговорил автомат. Мужчины инстинктивно рассыпались по дому, занимая укромные позиции для отражения возможной атаки. Манана присела возле окна, вглядываясь в новенький прицел. Грунтовка с кладбища была залита ровным зеленым сиянием, но ни одной движущейся цели, ни одного яркого пятна. Только звезды, истыкавшие небесное покрывало.

– Кого ж они там нашли? – Нодар переполз к Манане, та пожала плечами. – Ничего по-прежнему?

Та только кивнула в ответ. К первой автоматной очереди прибавилась другая, затем еще одна. В деревне заливисто залаяли собаки. Залаяли и тут же замолчали, селяне так же тревожно, как и пришлецы, вслушивались в ночь, гадая, что же происходит всего в паре километров от их дома. Чем кончится внезапно начавшийся бой, что принесет победа той или другой стороны. И какой стороны – судя по плотности огня, отступать была не намерена ни одна. В ход пошел четырнадцатимиллиметровый пулемет с бронетранспортера. А затем ударила пушка. Оглушительный грохот сотряс долину. В доме абрека зазвенели стекла.

– Да кто же там? – произнес молчун Михо, истово вцепляясь в автомат Калашникова, отбитый в бою. Верно, сейчас тот же вопрос приходит ко всем разбуженным отчаянной схваткой жителям села. Встает ночной чернотой, не давая найти ответ.

Бухнул еще один пушечный выстрел. Бой разгорался нешуточный. Грохот стоял такой, что в горке с полки посыпалась посуда.

– Уходим. Все, Манана, уходим, ничего ты больше не высмотришь, –Нодар обладал тем авторитетом бывалого воина, вроде и уставшего от сражений, но регулярно в эти сражения попадающий, что с ним не спорили – особенно в такие минуты. Михо выбрался первым. За ним последовал командир. Манана ушла последней. Ее ждал только Важа, остальные устремились вниз, к маленькой речушке, что в полусотне метров внизу.

– Мне все-таки кажется, что Серго, – начал он, подавая Манане руку. Она отстранилась. Важа помолчал, а затем бросился вдогонку. Через минуту он нагнал отряд. По броду они пересекли реку и стали карабкаться по крутому склону противоположного берега. Звук боя здесь был особенно хорошо слышен. Манане показалось, что она различает даже отчаянные крики умирающих. Вопли о помощи, подавляемые огнем безо всякого сожаления. Чтобы создать такое противодействие колонне, по всем законам тактики боя требовалось внезапное нападение как минимум втрое превосходящих сил. От силы двух рот отчаянных, но хорошо вооруженных смельчаков, воспользовавшихся ловушкой Серго, устроенной на кладбище, теми противотанковыми и противопехотными минами, что он расставил на дороге, наброситься на не пришедших пока в себя мотострелков, подавляя малейшее сопротивление.

Пушка выстрелила последний раз одиноко, беспомощно. Словно застеснявшись этого неуместного одиночного выстрела, никак не могущего помочь своим. Через час последний раз застрочил и захлебнулся крупнокалиберный пулемет. Бахва подвинулся ближе к сестре. Манана медленно, точно против своей воли спускалась с гребня, все ближе и ближе к полю боя, пытаясь разглядеть хоть какие детали яростного сражения. Он осторожно тронул сестру за плечо.

– Я видела одну цель. С четверть часа назад.

– А почему не сказала?

– Потому что это не имело значения. Кто-то пробежал с кладбища, затем остановился, и… – она замолчала. – Даже не знаю, как сказать. Не то бросил автомат, не то… попытался сдаться, что ли. Потом упал. Знаете, так резко упал, как будто на него навалились сверху.

Она молчала слишком долго.

– И это все? – спросил Нодар потирая макушку. Верно, разыгрывалось давление.

– Все. Упал и умер…. Вот. Еще движение, – Манана уже не отрывалась от оптики М-16. – Странное. Может, мотоцикл. Такой, с коляской, чтоб мог ехать пустым. У русских есть мотоциклы в сопровождении, кто-нибудь в курсе?

– Манана, ты насмотрелась фильмов про Великую отечественную, – хмыкнул Нодар. – В горах мотоциклы – это быстро движущиеся мишени. Наверное, почудилось.

– Нет, не почудилось. Оно продолжается. Что-то движется по дороге обратно. Медленно, но движется. Примерно, километр в час… – она пригляделась. – Что-то разреженное.

– В каком смысле разреженное? Можешь описать точнее?

– Некая группа. Извини, Бахва, я не могу описать. Хочешь посмотри сам.

Он взглянул в прицел, смотрел долго, но так ничего не увидел. Вернул винтовку Манане.

– Долго здесь торчим, – напомнил Нодар, запивая аспирин глотком из фляжки. – Через два часа будет светать. А эти все никак не успокоятся.

Они прислушались. Внимательно анализировали каждый выстрел, каждую очередь. Да, теперь среди автоматных очередей стали слышны отдельные пистолетные выстрелы. У роты кончались патроны.

– Видимо, скоро добьют, – подвел итог Бахва. – Хорошо бы поглядеть на наших спасителей.

Еще через час автоматы прекратили свой истеричный треск. Только редкие пистолетные хлопки. После каждого, с непривычки, от наступивших промежутков ватной всеобъемлющей тишины Важа невольно вздрагивал. Он пытался сосредоточиться, успокоиться. Но каждый выстрел напоминал ему давние кадры, выложенные в сети. Неизвестный снимал на камеру расстрел абхазами пленных грузинских ополченцев. Двое в камуфляже и с закрытыми черными платками лицами обходили ряд поставленных на колени пленных. Руки каждого скованы пластиковыми наручниками, видимо, добытыми в бою – русские таких не применяют. У одного в руке автомат, он тыкал дулом в головы пленных и что-то бормотал на абхазском. Каждый из пленных дергался при этом прикосновении, переживая свою смерть. А следом шла смерть настоящая. Офицер в чине лейтенанта, стараясь держаться спиной к камере, подносил к затылку ополченцев свой Макаров и стрелял. Голова дергалась и стукалась о каменную стену – со странным деревянным звуком. Затем наступала очередь следующего. Всего таким образом на видео было убито шестнадцать человек.

Им часто показывали эту запись. Последний раз всего полгода назад.

В этот момент зашевелился БТР. Грозно рыкнул мотором, в наступившей тишине, звук разнесся по долине, загулял в ущельях гулким эхом. Кто-то крикнул, так что слышно было даже группе: «На борт, быстро на борт!» – так, словно речь шла о спасении утопающих. Мотор заревел, БТР двинулся к селу, через мгновение показавшись в прицеле Мананы. И в тот же миг грохнул чудовищный взрыв. БТР вздрогнул, словно смертельно раненый зверь. По инерции проехал еще метра два. И новый взрыв, перевернувший его на бок, распоровший будто консервную банку. И поставивший точку в жизни всех, цеплявшихся за железного зверя, словно за соломинку.

– Серго, – медленно произнес Нодар. – Его работа.

– Я подойду ближе, надо посмотреть, кто воевал с русскими.

– Сестра, не дури.

–  Но уже все кончилось, брат. Русских больше нет.

– Все равно, лучше обождать, пока мы не выясним, кто это так быстро с ними разделался.

Они еще продолжали спорить, когда над головами пролетел вертолет. Знаменитая «Черная акула», выпускаемая в случаях самых экстраординарных. За всю историю конфликта их могло бы набраться с десяток. Сейчас, надо полагать, как раз такой случай, ведь другой надежной всепогодной и круглосуточно работающей «вертушки» у русских попросту нет. А машин всего три на вооружении, их Генштаб не скрывал этого.

«Черная акула» сделала вираж над полем боя, винты завращались еще быстрее, так что, когда вертолет пропадал за холмами, он становился не слышен. После второго захода «Акула» пропала надолго из поля зрения. Манана подняла оптику винтовки к глазам и долго выглядывала вертолет.

– Неужто сядут? – удивленно произнес Михо.

– Не похоже, – возразил Нодар. – Не будут рисковать. Скорее, попросят подкрепления.

– Да, улетают, – Манана опустила винтовку. – Видимо, опоздали.

«Черная акула» еще раз крутанувшись над полем битвы, рванула на север и в то же мгновение пропала с глаз. Бойцы проводили ее молча.

– Похоже, все-таки полетела за подмогой, – несмело предположил Бахва. И поднявшись, оглянулся. Следом за ним поднялись и остальные члены отряда. – Ладно, давайте рассуждать логично. Ведь просто так такие машины не бросают в бой. Жалко, если собьют. «Акулы» хороши во внезапной атаке, раз она столько времени кружила над полем и не сделала ни одного выстрела…

–  Но и наши не стреляли.

– И это верно, Важа, – ответил вместо командира Нодар. – Сколько там могло быть наших – две или три роты, как мы сначала предположили. Возможно, после такого жаркого боя, осталась одна. А не исключено, что и от роты всего пара взводов.

– Хорошо, – подытожил Бахва, – представим, что так и есть, что бойцов осталось мало, и они разбежались, кто куда, и вертолет не стал их достреливать. Тогда через несколько часов русские сбросят десант. Пускай до утра вертолеты в воздух не поднимутся, но все равно они скоро будут здесь.



– Согласен. Что ты предлагаешь? – Михо отложил автомат и внимательно вглядывался в лицо командира. Пытаясь, кажется, разобраться в нем самом больше, нежели в его словах.

– Надо быстро и четко разобраться в ситуации. У нас три часа, максимум, четыре. Как я полагаю, за это время реально дойти до кладбища, покрутиться и сваливать к хребту.

– Если только старейшина не намерен был с самого начала нас просто сдать при удобном случае.

– Михо, а ты с самого начала ему не верил. Я сразу понял.

– Разумеется. Родственники так себя не ведут.

– Послушайте. Мы ближе всех оказались к месту гибели российской колонны, нам и карты в руки. Осмотримся и доложим обо всем в центр…. А если уж на то пошло, Михо, я верю Отари Георгиевичу. Просто потому, что таким людям надо верить. Вообще, Михо, надо верить людям.

– Ты говоришь, как последний философ.

– Все равно надо идти, – Нодар поднялся на ноги, до этого он привычно уселся на первый же камень и весь разговор слушал вполуха. –Штаб надо поставить в известность, сейчас любая информация нужна как воздух.

Михо не ответил. Раз большинство решило идти, он молча перебросил Калашников за спину и принялся карабкаться по склону холма.

К полю боя они добрались только через полтора часа, точнее, через час тридцать пять по часам командира. И оглядываясь по сторонам – первой шла Манана – выбрались из придорожных кустов на грунтовку.

Первое, что они увидели – и что придало им решимость – был уничтоженный БТР, чья изувеченная осколком мины пушка по-прежнему грозно взирала в сторону кладбища. Другие мины на дороге присутствовали, в том числе и противотанковые, в тех местах, где и должны быть, а вот противопехотных «лягушек» они не увидели. Скорее всего, на них все же напоролись русские. Или напавшие на колонну. Хотя странное они место выбрали для атаки. Поле продувалось всеми ветрами, так что лишь редкие пихты, а ближе к речушке, заросли дикого кавказского рододендрона, смогли уцепиться и выстоять в бесконечном споре с холодными горными ветрами. Кусты были изрыты, вскопаны бесчисленными воронками. Но больше всего досталось кладбищу. Лишь в дальней его части, находились кресты, не иссеченные пулями и не поваленные разрывами гранат или снарядов.

Бойцы, теперь уже не скрываясь, лишь изредка посматривая в сторону севера, вышли к полю боя. Запах над ним стоял просто чудовищный, Важа едва сдерживал в себе рвотные позывы. Словно вся группа разом оказалась посреди вскрытых могил и разбросанных по дороге мертвецов, кои не один год гнили в гробах.

– Странно, что засада засела на самом кладбище, – медленно произнес Бахва, изучив диспозицию. – Как-то… не по-людски это. Да и неудобно.

За изуродованным бронетранспортером располагались, сбившиеся друг к другу, шесть «Уралов», перевозившие солдат. Важа залез в один из них, вытащил оттуда пустой Калашников, подал Бахве. Тот удивленно смотрел на приклад, залитый кровью, облепленный волосами с чьей-то русой головы – похоже было, им дрались до последнего, не желая принимать свою участь.

Этот русоволосый человек в форме десантника, лежал рядом с машиной. Хорошо, упал лицом в землю, иногда лучше не видеть, на что способна человеческая ярость. Крови подле головы не было, Важа согнулся над ним, но тут же выпрямился, все тот же запах тошнотный запах исходил и от тела. Еще его неприятно поразили изувеченные руки, уже успевшие почернеть, и тело, изрешеченное пулями. В рассветный час, когда светило только еще собиралось подняться над горизонтом, вид умершего десантника был особенно страшен.

– Знал, что русские войска давно сгнили, но что это не оборот речи, – Важа покачал головой.

Ему никто не ответил, никто не спешил к его находке, когда других, не менее странных кругом во множестве. Группа рассредоточилась по полю боя и уже позабыла про грозный север, на светлевшие быстро горы. Бойцы брели от одного убитого до другого, нагибались, спешно отходили, не выдерживая жуткой мертвецкой вони, разбредаясь меж тем, все дальше и дальше друг от друга.

– Странно, – Бахва бормотал про себя, словно рядом с ним еще находились бойцы его отряда. – Очень странно. Сестра, ты сколько насчитала убитых?

Не заметив ее рядом, он поднял глаза, помахал рукой, привлекая внимание. Спросил жестами.

Действительно, Манана все это время вела методичный подсчет. Она дошла уже до противоположной окраины кладбища и показала на пальцах – шестнадцать человек. Плюс еще фрагменты тел, человека три или четыре, может больше, трудно понять. Бахва удивленно поднял брови. И решительно прошел к самому центру сражения, к «Уралам». Заглянул в каждый.

– Итог, – буркнул он себе под нос, старательно прикрывая лицо носовым платком – тридцать убитых.

И это несмотря на то, что все вокруг залито кровью. Берцы потеряли прежний цвет хаки, став темно-бурыми. Бахва еще раз посмотрел вокруг себя, затем решительно прошел на кладбище. Но среди разрытых могил, изуродованных крестов, разбитых памятников, не оказалось ни одного погибшего. Ни единой капли крови.

Бахва вернулся на дорогу и подняв обе руки. Щелкнул пальцами, привлекая всеобщее внимание. И помахал кистями рук к себе, призывая группу собраться.

– Времени нет, скоро здесь будет десант. Что скажете про поле боя? По мне так загадок куда больше, чем ответов.

– Согласен, – коротко произнес Нодар, еще раз осматривая дорогу. – Для такой адской перестрелки, для всех этих воронок уж слишком мало жертв. Сколько мы ждали конца боя – часов пять?

– Не меньше. Тут стреляли почти в упор. Били из всех видов оружия. И лишь двадцать трупов.

– Как максимум я дала бы тридцать пять.

– И это на роту русских и как мы предположили две или три роты нападавших. Трупов которых я вообще не увидел, – Нодар нервно почесал щеку, облизал пересохшие губы, и снова пальцами провел по скуле.

– Если не одно «но». Я заметил четверых десантников, которых тут, у мотострелков вообще не могло наличествовать. Причем той самой псковской дивизии, что штурмовала Кодори три года назад.

– Я не обратил внимания на нашивки. Ты точно…

– Абсолютно. Хотя нет, одному десантнику изуродовали голову до состояния огрызка именно прикладом Калашникова. У нас на вооружении их давно нет. Короче, били, чтобы убить. Видимо, у русского в фургоне, где он так жестоко отбивался, не осталось патронов. У десантника тоже.

– А что они не поделили меж собой?

– Хороший вопрос, Важа. Вот только ответ на него мог бы дать либо тот, либо другой…. Все, нам пора уходить. Десант скоро будет.

Но уйти так просто не получилось. Со стороны деревни неожиданно донеслись хлопки ружейных выстрелов. И бойцы замерли, вслушиваясь в зарево снова разгоравшегося боя.


3.



– Чума, ты тут, что ли? Вот ведь тьма, как у негра в заднице… – он поднялся с груды тряпья, огляделся, не понимая, что его разбудило. Из-за этой треклятой жары даже на кладбище нет покоя. – Чума, слышишь меня? Куда тебя понесло? Я… – в кустах послышался шорох. Странный, непривычный. Впрочем, здесь все непривычно – живому-то.

Косой медленно поднял с земли суковатую палку. Нерешительно пошел к кустам.

Там явственно что-то шевелилось, по первым минутам, да еще с полудремы непонятно было, что это за существо там шебуршится, возможно, собака. Коли так, подумал Косой, лучше уж самому проверить, а то ведь потом прокрадется и все припасы сожрет. Особенно, коли там не одна. Сами набросятся, потом опять в больницу ложись. Как в тот раз, когда это было,… он точно не помнил, постоянные провалы в памяти выдавали странные картины, бессмысленные фрагменты мозаики, казалось, вовсе не относившиеся к этому человеку. Впрочем, этим человеком, без прошлого и без будущего, он стал сравнительно недавно. А до этого…

А до этого одна чернота.

Косой снова позвал коллегу-собутыльника, и снова не получил никакого ответа. Он вздохнул, и решительно вломился в кусты. Что-то шарахнулось от звука ломающихся веток, с некоторым облегчением он подумал, ну вот, хоть этот неведомый боится меня. Он заглянул через кусты на заросшие ряды могил, покосившиеся кресты, оббившиеся памятники. Сумрачно, звезд не видно, да еще и густой березняк так разросся, что закрывает кладбище покровом еще большей таинственности. Но нет, возившийся у дальней ограды был явно человеком. Косой прищурил левый глаз, правый видел совсем плохо, наверное, скоро закроется окончательно. Именно из-за бельма на глазу он и получил свою кличку. От Чумы, своего единственного друга на этом свете. В новом мире.

Который, как раз, вот там и ползал, в кустах у неизвестной могилы, совершенно непонятно почему. Косой позвал его. Ругнулся как следует, чтоб проняло сильнее и снова позвал. Но без толку. Все еще держа палку в руке, Косой подошел к товарищу. Да, при близком рассмотрении оказалось, что это действительно был Чума. Только странный какой-то. К тому же с рукава дырявой рубахи у него текла кровь.

– Ты чего тут, …, делаешь? Ползаешь, как неродной, …. Как этот, …, Маугли, ….

Чума обернулся. Странное выражение лица, а еще больше – какие-то непонятные подергивания всем телом, несколько напугали Косого. Он отстранился.

– Ты чего это …? Совсем, …, сдурел. Что с тобой?

Чума не отвечал. Прекратив дергаться, он начал подниматься. Но  неожиданно поскользнулся и упал. Косой схватился за здоровое плечо товарища, попытался поднять, Чума был грузным, неповоротливым человеком, но больше от одышки, да еще от надетого на себя тряпья. Потому и казался куда как шире в плечах и крепче. Как объяснял сам, для хулиганов маскарад. Во-первых, вонь, а во-вторых, если придут какие привыкшие с другой свалки, захотят его выселить, то сперва пусть увидят его одежки – может, посчитают крепышом.

Чума бормотал что-то невнятное и пытался подняться. Косому после немалых трудов удалось поставить товарища на ноги. Чума огляделся, покачал головой, взглянув на руку.

– До крови прокусил, зараза. Вот ведь, …, человек вроде, а как собака. Сам набросился…. Ничего не делал, он взял да налетел. Я только и успел, что плечо подставить. А он, …, вцепился. Драл так, я стряхнуть его, …, не мог.

– Кто? – не понял Косой.

– Да этот, …, который налетел. Сторож, …, что ли. Все тут сбрендили от жары.

– Слышь, ты это… дай посмотреть кровь… ну, рану то есть.

Чума отстранился.

– А чего зенки таращить-то. Будто увидишь чё. Царапина.

– Может сыскать?

– Тоже отметину получить хочешь? – Чума хотел еще что-то добавить, но неожиданно резко замолчал и снова сел. Косой обернулся.

Неподалеку послышался какой-то странный хлопок. Косой вспомнил – вот это именно то, что его и разбудило. Громкий хлопок в ночи, он ворвался в сон и вытряхнул его буквально за шкирку в черную реальность кладбищенской полуночи. После третьего хлопка послышался еще один странный звук. Шебуршание, то самое, что он услышал, подойдя к кустам. И еще – теперь к нему добавился звук, какое-то невнятное бормотание. Даже не бормотание, набор звуков, точно младенец гулил. Но как-то не по-доброму, как обычный младенец, а нехорошо, тягомотно, с таким напряжением, точно самый простой звук давался с невероятным трудом.

Косой оставил Чуму и снова двинулся к кустам.

– Сдурел ты, что ли. Куда на рожон попер-то? Это ж та самая …, которая меня кусала. Она…

– Она? – переспросил Косой.

– Ну, он, он, …, мужик. Доволен. Сам хочешь получить. Ну, подставляй жопу свою засраную, посмотрим, прокусит или нет.

Чума даже привстал, когда понял, что Косой поднял палку и двинулся к аллейке с твердым намерением разобраться с ночным кусачим гостем.

– Слышь, я ж пошутил. Не дури. Лучше к сторожу отведи. Косой, слышь, чего говорю. У меня башка кружится.

Но Косой уже никого не слушал и ничего не слышал. Он попер, как танк, выставив вперед свое оружие, намереваясь и за себя и за трусливого Чуму навалять этому паразиту так, что мало не покажется. Косой вышел на аллейку, шагнул к памятнику, и в ту же минуту провалился по пояс в яму. Ударился о какую-то деревяшку, так, что сперва не понял, что хрустнуло, хребет его или же доска. Оглянулся, пошевелился, нет, цел. Быстро выбрался на поверхность, не понимая, как тут образовалась яма, вроде ж могильный ряд. А когда понял, то услышал бормотание прямо перед собой.

Кусты раздвинулись, и человек в строгом черном костюме с темным, почти черным лицом, запавшими глазами, почти не открывавшимися под прикрытыми веками, прошагал мимо него. Странно прошагал, неуверенно подволакивая левую ногу, и словно, не понимая, что с ней не все в порядке, всякий раз с усилием опирался на нее и оттого резко клонился в сторону, словно кланялся вбок. Косой разом замолчал, проглотил сбившееся дыхание и сглотнул комок, подступивший к горлу. Сердце заколотилось бешено, он готов был и его утишить, кабы знал, как.

Человек в черном костюме качнулся вбок, проходя в полуметре от ямы, еще чуть – и он соскользнул бы прямо к Косому, чья дубинка валялась на другом конце воронки. Его рука, нелепо описавшая полукруг, ударилась в лицо, мазнула чем-то, и отпрыгнула, словно резиновая, оставив после себя запах земли, прелой тряпки и… Косой вздрогнул всем телом, не выдержал, вскрикнул. Почуяв запах свежей крови. Запах, от которого тело его вздрогнуло, а мозг затуманился. Он осознал одномоментно, чья была кровь на руке только что прошедшего человека в черном костюме, и, осознав, стал торопливо счищать грязными пальцами налипшую на щеку кровь.

Тем временем, человек в черном костюме остановился, верно, услышав его вскрик. Ноги Косого стали ватными, не заметив как, он снова стал сползать в могилу, тихо, очень тихо, стараясь съежиться, стать совсем незаметным, неразличимым на фоне кусков дерна, травы, песка и досок, – просто еще одна драная тряпка, сваленная в яму за ненадобностью. Человек обернулся всем телом, медленно, всякий раз припадая на ногу и раскланиваясь. Рука прыгала туда-сюда. Летала свободно, точно желая немедленно покинуть своего хозяина.

Косой дернулся в яме, но пошевелиться не смог, песок просыпался на голову, много песка, точно укрывая его от взгляда человека в черном костюме.

А тот сделал шаг вперед. Снова в полупоклоне дернулся, рука неловко мотнулась. И Косой потерял сознание.


4.


В отделе снабжения  мне выделили спецсвязь, трубку неудобную, зато гордость отечественных нанотехнологий, самых больших в мире, Семена Позднякова, шофера высшей категории надежности, возившего прежде самого премьера. И какой-то несолидный «Ниссан Патфайндер», пусть и с мигалкой и номерами гаража администрации. Оставалось только расписаться в получении всего и отправиться за Семеном и внедорожником в гараж.


Поздняков оказался человеком неразговорчивым, но степенным и уверенным в себе – именно такие люди и задерживаются в водителях администрации главы государства или самого премьера. Мы молча тряхнули друг другу руки, я залез на переднее сиденье и еще раз предупредил ярославских службистов о своем скором прибытии – чтоб у кладбища никаких митингов. Семен разводил пары и просматривал систему навигации – к моему раздражению, это был еще один образец изделий нашей оборонки. Не сказать, что совсем корявый, но все равно ГЛОНАСС поймал два спутника только через пятнадцать минут нервного ожидания на палящем солнце.


На небе сегодня впервые появились облачка, пускай мелкие и беззащитные, зато первые. За эти дни небо приобрело цвет застиранной половой тряпки. По радио и телевизору едва не ежечасно предупреждали сколь опасен московский воздух, где бы вы ни находились, сколь полезно приобретение и установка хоть каких-то кондиционеров, из ассортимента торговых центров (доставка и установка бесплатно) и сколь чудовищно непоправимый ущерб своему здоровью вы нанесете, ежели начнете по нынешней погоде открывать на ночь окна.


Однако, за городом дышалось, судя по всему, легче. Окон мы не открывали, пусть на небе и появились первые облачка, и температура в ожидании урагана Константин, немного отползла от сорокоградусной отметки. Я следил через мобильник, как стараниями ФСБ с новостных лент вычищается вся информация об инцидентах на кладбищах в Ярославле и Хабаровске. Через час пути мне позвонили и доложили о ликвидации всех сообщений – оказывается, какой-то местный кабельный канал в Хабаровске успел сделать сюжет о вандализме. Хорошо, службисты успели до эфира. С сотрудниками телестудии сейчас ведется работа.


Я поблагодарил за оперативность и снова бросил взгляд на часы. «Ниссан» шел ходко, под сто пятьдесят, ко времени, обозначенному Денисом Андреевичем, успевали точь-в-точь. Я все же сказал Позднякову, чтоб добавил еще чуть, а сам перезвонил своему заму Сергею Балясину. Попросил его прошерстить за сегодняшний день весь российскую сеть, на предмет выявления любой информации из любого города страны о подозрительных действиях на кладбищах.



– Перезвони через час, – добавил я под конец.

– Я даже быстрее перезвонил, если б ты уточнил, что именно искать.

– Не могу, Серег, пока сам не знаю точно. Вандализм, порча памятников, свежих захоронений. Но ты подключи к этому делу еще кого из управления, только особо не распространяйся.

– Что, вообще знаками изъясняться? Ладно, понял, даже знаками не велишь. Сделаю. Да, насчет секретности, со мной работает Лена Осокина, ты ее знаешь. Она мониторит, я звоню по второй линии. А где ты сам-то сейчас?

– Почти в Ярославле, хотя это тоже секретно.

– Да ладно дурить, – он повесил трубку прежде, чем я успел объясниться.

На самом въезде в город он снова перезвонил: убийство бомжа на кладбище в Ижевске.

– Уточни, – попросил я. Семен меж тем, снова включил  «крякалку», разгоняя возникшую на дороге пробку.

– Точной информации нет. Вроде покусан неизвестным.

– Сергей, только не «вроде». Позвони в прокуратуру, в милицию, уточни, бога ради, – он вздохнул нарочито громко и отключился.

Город встретил нас рытвинами и колдобинами на въезде и удушливым липким гудроном вместо асфальта. Осташинское кладбище располагалось почти в центре, немного пропетляв по магистральным улицам, мы неожиданно выскочили сперва к дачным участкам, а затем добрались до ограды.

Все кладбища похожи друг на друга – бетонные плиты ограды, местами слегка покосившиеся, железные ворота и маленькая калитка для прохода пеших скорбящих. Сейчас же ворота закрывал не только замок, но и УАЗ ДПС, рядом с ним, стояло несколько человек, прячась в тени развесистых дерев, размахавших ветви из-за ограды.

Наше прибытие резко изменило из настрой. Горожане, числом около десятка, доселе сидевшие или стоявшие у стены рядом с единственным торговцем, предлагавшим свой нехитрый набор пластмассовых венков, немедленно вышли к «ниссану», едва только Семен припарковался. Я был встречен недовольно загудевшей толпой. Меня приняли за городского чиновника, поскольку в мой адрес немедленно понеслись требования «все наладить, как было, ведь это же безобразие».

Тем временем, Семен, получивший выучку в частях ФСО, оттер от моего тела нескольких особенно рьяных. Однако, народ неожиданно начал множится, будто материализуясь из расплавленного воздуха. Шум и гам, вкупе с невыносимым смогом, от которого я, защищенный и дома, и на работе, и в машине надежной охраной кондиционеров, давно отвык, произвели пренеприятное действие – мне стало дурно. Голова, и так с утра чугунная, закружилась, я вцепился в кого-то из горожан, он нервно стряхнул меня со своей рубашки и громко брякнул: «Да он же пьяный, кажись». По толпе точно ток прошел – кольцо вокруг меня напряженно сжалось, тут уж спешившие на помощь милиционеры вряд ли бы помогли.

Я достал из нагрудного кармана рубашки корочку, помахал ей. И произнес, пытаясь смотреть в глаза первому встречному, только чтоб не упасть ему под ноги:

– Помощник президента Артем Торопец. Прибыл из Москвы разобраться в текущих делах. Немедленно пропустите.

Толпа пошатнулась, поехала в стороны. Я вздохнул полной грудью, закашлялся с непривычки и продолжил:

– Кладбище сегодня открыто не будет. По техническим причинам. Так что расходитесь, не мешайте работе.

Странно, толпа, увеличившаяся за эти минуты раз в пять, расходиться не спешила, напротив, число туземцев только росло. Среди собравшихся пошел какой-то странный ропот, спустя минуту выразившийся в вопросе:

– А вы по нашим делам приехали или административным?

– Я прибыл по личному указанию Дениса Андреевича. Разобраться в вашей ситуации, и как только разберусь…

Вот тут начался гвалт. Каждый воспринял мой ответ на свой счет и торопился ознакомить меня с делами, касавшимися оного аборигена, его нелегкой долей, и долговременной войной то с коммунальщиками, то с собесом, то с приемной горсовета. Я понял, что, ляпнув лишнее, попал в дурацкую историю. Вот приехал барин. Барин всех рассудит.

– Хорошо, – решительно произнес я оглядываясь нервно. Передо мной уже колыхалось людское море, – я прибыл всего на пару часов. Так что сейчас напишите заявления по форме и сдавайте вот им, – я кивнул на милиционеров. – Я прочту по дороге и передам Денису Андреевичу.

Передо мной уже возник план, связанный с этими заявлениями. Очень неплохой план, учитывая постоянный рост доверия к Денису Андреевичу со стороны потенциального электората, которого погонят на выборы весной следующего года.

Толпа рассредоточилась. Кто-то недовольно забурчал.

– Что, подписываться надо?

– Обязательно.

Какая-то неловкость возникла. Народ в массе своей решил сдавать мне анонимки.

– Вы уедете, а нам здесь еще жить и жить, – донеслось из самых дальних рядов.

– Денис Андреевич прочтет и разберется, кому здесь жить – вам или вашему начальству. Кто у нас ваше начальство выбирает – вы или он?

Подействовало. Народ занялся доносами, а я благополучно прорвался на кладбище. Там меня уже встречали двое из УФСБ по Ярославлю. Молодые парни, моего возраста, в штатском, но почему-то в черных костюмах, будто отстали от какой-то процессии. Прели в них, наверное, невероятно. Я пожал руки, представился еще раз, попросил показать и уточнить, где сторожа и корреспондент. Оба переглянулись.

– Корреспондент у нас, дает показания. Если хотите, можете затем подъехать, переговорить с ним. А сторож, он тут один, как вам сказать… словом, еще в себя не пришел. После ночных видений.

– Так, где он?

– В вытрезвителе под нашим контролем. Как придет в себя, мы дадим вам знать.

Я заглотал еще две таблетки и последовал по темным аллеям кладбища. Вели меня недолго – уже на следующем повороте показалась изувеченная плита некоего Васнецова, умершего два года назад. Вокруг царил порядок, соседние памятники в порядке, но эта плита была сорвана с места, ограда изуродована, а место захоронения – как лучше объяснить? Его как будто взорвали. На месте могильного холмика на метр вглубь уходила воронка, вокруг комья разбросанной земли, куски досок, вероятно, от крышки.

– Как мы вам уже докладывали, очень похоже на взрыв. Что странно, так это выбор могилы, – младший по званию, осторожно перелез через погнувшуюся оградку, и отряхнул брюки.

– Кто он такой, вы не уточняли?

– Минутку, сейчас сделаем запрос. Мы пока других проверяли, с нерусскими фамилиями, – лейтенант достал из кармана мобильный. Через минуту стали поступать данные. – Васнецов, Игорь Васильевич, сорок девятого года рождения, местный житель, работал учителем географии в школе №24, с семьдесят второго года и до момента смерти. Скончался от обширного инфаркта. Антиобщественного поведения за ним не замечено. К уголовной и административной ответственности не привлекался.

– Обычный человек. Сколько ему… шестьдесят было на момент смерти, немного. Пьющий?

– Нет. Я же говорил, в вытрезвитель не забирали, милицию домой не вызывали, – теперь я догадался, что они подразумевали под антиобщественной деятельностью. Мне почему-то показалось, экстремизм. Но это уже сила привычки. Хотя у них должна была сформироваться та же подозрительность, наверняка, сперва прогнали через свою базу. – Мы сейчас восстанавливаем картину происшествия, надо сказать, единственная зацепка – годы смерти. Выбирали только тех, кто похоронен от трех лет до нескольких дней. Даже вчерашние могилы тронули.

– Сколько вчера было захоронено?

– Трое. И всех вскрыли вот таким диким способом. Можете взглянуть, участок будет как раз за поворотом.

– А всего могил вскрыто?

– Девяносто три. Еще не все кладбище осмотрено, ведь есть же подхоронения, а иной раз и они тоже…

– Подозреваете бритоголовых?

– Сперва подозревали. Пока не проверили фамилии захороненных. Девяносто процентов русских, а остальные – любой национальности, из тех, что здесь проживают. Есть даже два вьетнамца. Мы предполагаем возможность заблаговременной подготовки.

– А как вы это себе представляете? Приходить каждую ночь, бурить свежие могилы… или может взрывчатку в течение последних лет прям в гробы закладывали?

Оба переглянулись, не зная, шучу ли я.

– Если вы настаиваете, проверим здешнее бюро ритуальных услуг, с кем работало, на кого, чья крыша, всех работников за последние годы.

– Тоже ищете грузинский след?

Старший пожал плечами.

– Сейчас все его ищут. Грузины они такие – как ни высылай, непременно кто-то останется. Здесь работал один Адамидзе, замдиректора кладбища, но после абхазского конфликта вынужден был уволиться.

– Тогда как объяснить тоже на другом кладбище?

– Да проще некуда – эта фирма монополист в Ярославле и области.

– Но не в Хабаровске.

– А что в Хабаровске?

Оба парня сделали лишний шаг и повернулись ко мне. На лицах сосредоточенность, чувствуется, что они сразу все ухватили и теперь оценивают масштаб.

– Тоже самое, что здесь. Вандализм. И примерно в тех же масштабах, и тоже на новых захоронениях.

– Я понял, – это уже старший. – Мы проверим Адамидзе. Для грузин кумовство настолько естественно, что даже такому удивляться не приходится. Тем более, учитывая, что они всюду пролезть могут. И своих протащить, даром, мы их три года вытряхнуть из России пытаемся.

– Так они двести лет сюда наезжали, – усмехнулся я. И тут только обратил внимание на памятник, стоявший неподалеку. Вернее, на дату смерти, случайно выхваченную глазом из череды других дат, и спустя какое-то время, совсем недолгое, бросившуюся в глаза своей несуразностью.

– Подождите. Ну-ка посмотрите вот сюда. На Киселева.

Оба синхронно повернули головы по направлению моего пальца. Небольшой гранитный памятник, овал эмали с лицом молодого человека. Киселев Олег Георгиевич, девяносто третьего года рождения. Умер год назад. Надпись под датами «Прости нас, сынок». Обычная, ничем не примечательная могила, если б не крупные числа, выбитые в граните, прошел бы мимо, не обратив внимания.

– Его не тронули, – заметил я. – Поищите, кто это.

– Ученик десятого класса, сорок второй спецшколы города Ярославля с углубленным изучением английского языка. Полных шестнадцать лет. Покончил с собой из-за развода родителей. Обычный парень, правда, из благополучной семьи. Отец владеет мастерской шиномонтажа. Мать работала в мэрии. Сейчас уволилась, сразу после смерти. На текущий момент… минуточку, она тоже умерла. Три месяца назад. Покончила с собой, приняв дозу снотворного, откачать не успели. В предсмертной записке сказано, что вся вина на смерти Олега лежит именно на ней.

– Где ее могила?

– Дальше. Я так понимаю, ее не подхоронили не случайно. Видимо, отец паренька… – оба остановились, как вкопанные.

Покосившийся железный крест с датами, написанными кладбищенской службой ритуальных услуг, взрытый холмик, разбросанные комья земли.

– За могилой никто не следил, – медленно произнес я, подходя ближе. – совершено не понимаю, почему она, но не ее сын. Оба ведь покончили с собой. Кстати, как он умер?

– Выбросился из окна десятого этажа. Раскроил череп. Мгновенная смерть.

– А она просто уснула…. Нет, не вижу логики. Может быть, молодых не трогали?

– Нет, – снова старший. – Тут и дети похоронены недавно. И все равно – вскрыты. Вот ведь мерзавцы.

– Затребуйте директора, пускай по книгам пройдется и выяснит, какие захоронения последних двух-трех лет не тронуты, – я прыгнул вниз и позвал остальных последовать примеру. Они оказались расторопны, эти два лейтенанта. Мне даже не пришлось ничего особенно делать. Пяти минут не прошло, как взмокшие как мыши под метлой особисты закончили махать лопатами. Домовина была очищена от земли. Чистая, не тронутая тлением домовина, даже красный креп подгнить не успел. Изнутри она была обита белой тканью, местами порезанной и загрязненной лезвиями лопат. В отличие от нее крышка гроба была выбита этим неведомым взрывом, вырвана вместе с гвоздями, расколота по досточкам.

– Замечательно, – пробормотал, потрясенный увиденным старший лейтенант. – Гроб цел, но крышка разбита в щепы, земля выброшена…. Взрывотехники на глаз установили, нужно минимум килограмм тротила, чтобы устроить подобное.

– Фантастика в другом. Вы где-нибудь видите тело?

Все соседствующие захоронения оказались изуродованы в точности так же, как и могила матери Олега. Три или четыре десятка, затем, ровный крест еще одной позабытой могилы, и дальше, соседние участки, на которых не осталось живого места. Хотя нет, слово «живой» для кладбища как-то мало подходит.

– Как после бомбежки, – пробормотал я. Голова закружилась. – Ребят, воды бы, аспирин запить. Голова просто разваливается.

– Идемте к нашей лаборатории, это через два участка. Заодно у них поспрашиваете, что да как. Вдруг, что еще отметите, что мы не успели.

Я кивнул и поплелся дальше, к «Газели», снаружи украшенной вывеской «Мебель в каждый дом».

Экспресс-экспертиза ничего не обнаружила. Никаких следов, даже эфирных, примененной взрывчатки. Словно гробы рвались сами по себе. Вернее, словно у них само по себе срывало крышку с невероятной силой, уродуя могилу. Взрывотехник ФСБ, приятный мужчина средних лет с щегольской бородкой, показал мне результаты, сопровождая комментариями, в которых было больше черного юмора, чем я мог переварить.

– Знаете, это как будто пробка из бутылки шампанского. Такое впечатление, что в гробу некоторое время под влиянием неестественных причин образовывался некий взрывчатый газ, который и вышиб крышку. Хотя, лучше предположить, что тело само выбило крышку, так проще объяснить отсутствие малейших повреждений домовины.

– И куда делось после этого.

– Куда делось, – он хмыкнул. Сколько ни копали ребята из ФСБ, в экстренном порядке все последующий час с четвертью, но ни одного тела в разрушенных могилах не нашли. Ни фрагмента, ни клочка одежды. Я нервно постучал пальцами о крышку какого-то прибора. Время шло, а Денису Андреевичу я так и не позвонил.

– Не представляю, с чем я в Москву обратно поеду.

– Да ни с чем! – он хлопнул руками по бедрам. – Вот что мы накопали на обеих кладбищах, с тем и вернетесь.

Запиликал мобильный. Я извинился и выкатился из «Газели», вытирая пот, теперь ливший с меня градом.

– Да, Сергей.

– Только что стало известно о похожих случаях в Самаре, Воронеже, Магадане и Архангельске. Президент, видимо, отчаявшись дождаться от тебя каких-то результатов, связался с директором ФСБ и уж не знаю, что ему сказал. Все кладбища, на которых имели места случаи подобного рода, закрываются вплоть до особого распоряжения. УФСБ на местах начало сплошную проверку.

– Серег, что с Ижевском?

– Пока информация скудная. Но две новости сообщу. Кладбище, на котором покусали бомжа, хотя и закрыто, но подхоронения есть. Несколько штук разорены известным нам способом. И второе: покусанный бомж только что скончался в больнице.

– От чего?

– Диагноза до сих пор нет. Но вот что странно: его органы просто перестали работать. Понимаешь, к чему я клоню – тело вот так вот разом прекратило жизненный цикл. Не находишь странным?

– Ты думаешь, одно с другим связано?

– Артем, даже не могу сказать. Лично меня это удивило. А для тебя я констатирую факт, – и гудки на прощание.

Едва разговор закончился, ко мне подошел руководитель группы. Или старшой, как его здесь называли, мужчина около сорока, средней комплекции в чине майора. Тоже в черном костюме, который не желал снимать, несмотря на красное от пота лицо.

– Знаете, кое-что начинает просматриваться, по крайней мере, на первый взгляд, – начал рассказывать он. – Во-первых, пожарники, скончавшиеся во время тушения склада химреактивов, это было три дня назад. От них мало что осталось, хоронили в закрытых гробах. Трое рабочих, сгоревших там же. Два десятка самоубийц, часть повесилась, часть бросилась с крыш домов. Трое из Абхазии, груз номер двести, ну вы понимаете. Тоже не вскрывали. Две девочки десяти и двенадцати лет, жертвы маньяка – там месиво осталось от тел.

Он помолчал, пристально глядя на меня.

– Нечему было выбрасываться, если я правильно понимаю. Значит, только целые тела.

– Именно, только целые. Причин, по которым они покинули свое место обитания, я не вижу.

– Я тоже. Однако, какое-то объяснение обязательно будет. Необходимо взять под контроль всех возможно причастных к действию. Побеседовать со всеми, от рабочего до директора, включая вольнонаемный персонал.

– То есть, вы предлагаете задержать человек пятьдесят гуртом. Больше, если считать и соседнее кладбище. Вид это будет иметь просто потрясающий, в лучших традициях.

– Я настаиваю именно на таких мерах. Кладбище, разумеется, останется закрытым. Могилы, разумеется, следует привести в порядок.

– Простите, и каковы же будут причины задержания? –  лицо майора было непроницаемо, но как же ему хотелось бросить перчатку мне в физиономию!

– А вы будто не понимаете. Первые трое суток без причин, закон вам это позволяет, а тем, кто останется, предъявите обвинения в экстремистской деятельности.

– Мы не прокуратура.

– Вы ее вполне можете и подменить. По вашему обвинению можно держать до полугода и продлевать сроки задержания неограниченно, если следствие забуксует. Вы со мной говорите так, словно, действительно не хотите исполнять свои обязанности.

– Это будут уже не мои обязанности. Мои, видимо, заключаются в том, чтобы привести кладбище в божеский вид и похватать ваших подозреваемых.

– Вы не представляете, сколько может знать человек, который долго здесь работал. Или работал в нужное время и в нужном месте. Который просто махал лопатой в определенный час, и то он вам распишет в деталях такое, чего не найдут и за год все ваши масс-спектрометры. Вам только надо будет вытряхнуть из него все эти данные, просто вытряхнуть, вы меня понимаете? Или вы боитесь запачкаться? Потерять честь, да? – я поперхнулся, закашлялся. Майор все это время смотрел на меня со странным выражением лица, скрестив руки. Я надтреснутым голосом извинился. Майор молча кивнул, принимая извинения.

– Мы соберем всех за сегодня – начало завтра, – быстро произнес он, глотая слова. – О первых результатах известим завтра днем, когда поднакопится материал для предварительного анализа. Но если вы хотите получить весь этот разнобой…

– Нет, оставляю его на вас. Мне нужны выжимки для доклада Денису Андреевичу.

– Я прекрасно понимаю. Со своей стороны заверяю, что сделаю все возможное, – он перешел на казенный тон, давая понять, что дальнейший разговор будет снова неприятен нам обоим.

– Благодарю вас, – буркнул я в ответ. – Всех благ, – и я быстро пошел к выходу из кладбища. По дороге вынул из кармана «кирпич» спутниковой связи, позвонил президенту. В нескольких словах обрисовал довольно бестолковую картину происходящего. Намеченные планы на завтра и возможности разрешения. Денис Андреевич слушал молча, не перебивая. Наконец, он произнес:

– Значит, вы возвращаетесь ни с чем.

– Феномен требует пристального изучения, вы же сами понимаете, с подобным мы сталкиваемся первый раз. Я опасаюсь, что первые результаты будут не так скоро, как того бы хотелось.

– Артем, вы разговаривали с Сергеем? Если нет, сообщаю вам, что подобные, как вы говорите, феномены, случаются чуть не повсеместно. Как вы понимаете, валить все на чьи-то происки уже бесполезно. Судя по охвату, это даже жарой объяснить нельзя. Я отдал распоряжение, во избежание огласки и возможных кривотолков, закрыть все оскверненные кладбища, – я молчал. – Вы понимаете, чем грозит подобная мера? Их число перевалило за полсотни, – шелест листов, – нет, уже подбирается к сотне. К сотне, Артем, вы осознаете масштаб?

– Я понимаю, Денис Андреевич. Уверяю, что сделаю все, что от меня зависит, и может быть даже больше, – в ответ президент лишь хмыкнул, малейшая ирония сейчас неуместна. Я сменил тон: – Я найду вам аргументы завтра же.

– Мне бы вашу уверенность в завтрашнем дне. Я собираюсь переговорить с премьер-министром, понимаю, он будет крайне недоволен ходом дела, и возможно…

Сердце екнуло.

– Так вы с ним еще не общались? И пока он не в курсе?.. Бога ради, Денис Андреевич, повремените беседу. Это же единственный шанс.

– На что шанс, я вас не понимаю, Артем?

– Вы можете подождать до моего прибытия, и я все объясню?

– Хорошо, только я не понимаю.

– Прекрасно, Денис Андреевич. Тогда подождите меня. Через полтора часа я буду в вашем кабинете.

– Не понимаю вас, Артем, но если вы привезете что-то стоящее…

– Разумеется, Денис Андреевич, разумеется, – я выключил «кирпич» и рысью бросился к машине. Врезался в поджидавшую меня толпу, вырвал у постовых увесистую пачку собранных заявлений, поблагодарил всех за участие, пообещал, что Денису Андреевичу будет небезынтересно выяснить об их житье-бытье, и, невзирая на протесты не успевшего еще накляузничать населения, скрылся в прохладной благодати салона внедорожника.

– Есть серьезные результаты? – спросил Семен, выворачивая от кладбища и стараясь не задеть яму прямо перед воротами.

– Не то слово, – согласился я. – Просто бомба. Лишь бы Денис Андреевич не был против.  Лишь бы не был против.



5.

Первым очнулся Бахва. Он обернулся к сестре, та сосредоточенно вслушивалась в череду выстрелов, доносившихся от невидной за холмами деревни. Важа напрягся, как-то странно дернул головой. А через секунду он уже бежал по дороге мимо сожженных автомобилей, воронок от гранатных разрывов, тел погибших, бежал, что было сил, направляясь к охваченной суматошной стрельбой, еще не проснувшейся деревне.

Нодар бросился за ним. Незамедлительно последовал и Михо, но Важа бежал, вкладываясь в каждый прыжок, в каждое отталкивание ног, он парил над дорогой, мчался, что было сил, спешил, как никогда раньше.

И все же его сумели настичь. Важа уже выбежал с территории кладбища, и только тут Нодар ударил его кулаком в спину, набросился, повалил наземь, остановил стремительное продвижение.

Важа ругался, отбивался, пытался хоть не идти, так ползти, но тут подоспел Нодар. Вытащил Важу, поднял его. И что было силы залепил пощечину. Голова мотнулась, Важа всхлипнул и замер.

– Еще раз учудишь такой спектакль…, – дальше можно было не продолжать. Важа потряс головой, обмяк, смирился. Телом, но не духом. Поскольку через минуту, он затараторил, нервно покусывая губы в промежутке меж фразами.

– Вы с ума сошли. Что мы тут будем сидеть? Или вообще домой пойдем? Там же… там же мои родственники. Отари Георгиевич, Нато, Тенгиз, Нино, Цацо…. Мы что вот так просто уйдем. Ведь мы же не знаем, что там происходит. Мы же сюда пришли тоже, чтобы узнать. Ведь надо же и туда значит….

– А ты сдурел, парень, – наконец подал голос Михо. – И только не надо устраивать истерики. Если мы не уберемся через пять минут, десант нас встретит уже здесь. Так что не валяй дурака, утри сопли, и пошел за нами. Не дури, я сказал. Ты меня понял? Понял, я тебя спрашиваю? Важа!

Он тяжело качнул головой. В тот момент она весила не меньше тонны. Отер лицо тыльной стороной ладони. Выдохнул с усилием, стараясь придти в себя, вернуться в прежнего Важу, того самого молодого человека, что с таким восторгом принял предложение Бахвы стать одним из них. Придти на место погибшего Зураба. Тоже молодого паренька, откуда-то из Сванетии, по неосторожности попавшего под огонь снайпера. Говорят, он умер сразу. Две пули – одна в грудь, другая в голову, и обе принесли смерть.

Странно, ему это показалось знаком. Каким-то чуть не посланием свыше. Вот так вот умереть – это ведь просто, достойно, и главное, быстро. Не страдая и не мучаясь. Как другие. Он почему-то посчитал, что именно такая судьба ему и будет уготована. Он почему-то уже тогда, три месяца назад видел свой фатум на несколько лет вперед – и эти несколько лет были исполнены именно партизанской борьбой за освобождение Грузии от русских оккупантов. Почему не быстрее? – на этот вопрос он не ответил бы. Может, сказал что-то про судьбу, про погибших знакомых, добавил несколько слов банальной пропаганды, должной воспламенять сердца, холодить разум и выводить все новых и новых бойцов на бой с извечным врагом.

На протяжении последних двадцати лет. Еще до его рождения. Может, именно поэтому он и считал своей вековечной судьбой борьбу – именно потому, что все эти годы Россия считалась врагом.

– Важа, успокойся. Сделай глубокий вздох и задержи дыхание, – это уже спокойный голос Нодара. – Михо, отстань от него.

Тот отшатнулся по инерции в сторону, его подхватил Нодар. Важа кивнул тому, все в порядке, все позади. Вздохнул, как просили. И затем медленно выдохнул. Нодар стоял рядом, внимательно вглядываясь в его лицо. Важа посмотрел ему в глаза и тут же опустил очи долу. Ему стало не по себе. Немного стыдно за свой поступок. Особенно перед ним. Дело даже не в том, что Нодар старший в отряде. Просто… это трудно объяснить. Но от него исходит такая уверенность, такое незыблемое спокойствие, даже в самой критической ситуации, что…. Даже трудно поверить, что этот человек тоже пришел мстить – за убитую далеко в России семью. Когда-то давным-давно. И с тех пор бродит по Абхазии, Осетии, Сванетии, с одним, другим отрядом – последние два года он в составе группы Бахвы. Никогда не лезет в командиры, но всегда советует – ненавязчиво и осторожно. К нему, именно такому, давно привыкли. С ним считаются, его уважают. И не только за количество убитых русских, но вот за это спокойствие и умение подбодрить, поддержать.

Важа вздохнул и оглянулся. Кажется, он с отрядом всю жизнь бродил по горам северной Грузии. Вспышка прошла, страсти отпустили. Кивком он поблагодарил Нодара, слов не нашлось в этой ситуации.

– Хорошо, идемте, – глухо сказал Важа. – А где Манана?

И в этот же миг одиночный выстрел донесся с кладбища. Все четверо резко обернулись.

– Манана? – изумленно произнес Бахва, сощурившись, пытаясь разглядеть фигурку сестры, зачем-то зашедшую на территорию развороченной обители мертвых и что-то там изучающую. М-16 она держала наизготовку, готовясь стрелять в кого-то лежащего.

Бег обратно дался куда тяжелее. Они запыхались и с трудом переводили дыхание, когда подошли к ней.

Манана взглянула на Важу. Тот молчал.

– Так что случилось, сестра?

– Странное, брат. Видишь этого десантника? – она ткнула винтовкой в простреленную бритую голову. Пуля вышла из затылка, аккуратно раскроив череп – даже капли крови не было видно. – Он вышел из земли.

– Не понимаю тебя.

– Он выбрался из земли. Это как… даже не знаю, с чем сравнить. Я услышала хлопок, слушайте, вы же были в двухстах метрах от меня, неужели ничего не слышали? – Бахва покачал головой. Нодар пожал плечами. – Земля будто расплескалась с этим хлопком, я посмотрела, а он уже стоит. Один. Безоружный. Я даже не поняла, откуда он взялся, видимо, прятался до этих пор, а увидел, что я осталась одна, ну и решил устроить представление. Пошел на меня, неспешно так, я… знаете, я была как загипнотизированная его движением. И все без звука, молча. Его немного пошатывало из стороны в сторону, наверное, от того взрыва, а потом…. Я выстрелила.

– Он действительно безоружен, – произнес Бахва, оглядывая мертвого. – Хотя… может это его винтовка.

Позади убитого лежала снайперская винтовка Драгунова, СВД. До блеска вычищенная, смазанная, словно на парад. Да и сам десантник тоже как на парад приготовился – в новой форме, в блестящих берцах, малиновом крапе ВДВ. Бахва перевалил его на спину – грудь украшали ордена и медали в порядочном количестве.

– Снайпер, – изрек Бахва. – Да еще какой снайпер. Манана, руби еще одну засечку. Михо поищи по карманам, вдруг, документы у этого франта найдешь. Выяснить бы, что это за птица.

Шум боя в деревне внезапно смолк. Все резко подняли голову.

– А ведь он из той же псковской дивизии, – заметил нашивки Нодар. – Интересно, зачем он нацепил на себя столько наград.

– Очень интересно, согласен. Но все потом. Теперь в лес, и уходить, пока телефон не заработает. Вот тоже дали «Моторолу», знай, ищи место для связи.

– Найдешь, – примирительно сказал Нодар. – Помнишь, как в нескольких километрах к югу у тебя неплохо ловилось?

Бахва кивнул. Теперь путь отхода был намечен. Группа медленно двинулась прочь от селения.


6.


В дверь позвонили, когда Стас уже собирался уходить. Мама копошилась на кухне, собирая ему в дорогу; он посмотрел в глазок, вздрогнул, помешкал несколько секунд. Но все же открыл.


На пороге двое в милицейской форме. За спиной одного болтался автомат, второй держал планшетку с завернувшимися, затрепанными листами.



– Белоконь Станислав Борисович, – не то вопросительно, не то утвердительно произнес он. Стас медленно кивнул, и тотчас узнал говорившего.

Подобное забыть трудно. Это был тот самый капитан, что  с таким усердием три или четыре года назад резиновой дубинкой отбивал ему почки в милицейской машине.  По дороге в участок. Тогда на допросе Стас потерял сознание, его пытались откачать, как могли, лили в лицо воду, хлестали по щекам – он это вспоминал как дурной сон. Затем, видя, что из пленника больше ничего не выбьешь, отправили под конвоем в больницу. Все время выздоровления рядом с ним дежурил кто-то из младшего состава, в форме, как будто напоминая, кто он и почему под столь серьезной охраной. Затем, едва он смог ходить, состоялся суд. Долгий, бессмысленный процесс, тоже прошедший, словно бред наркомана, и ныне вспоминавшейся разве что в тяжких снах горячего, обжигающего лета. Сперва ему дали полгода колонии, потом суд второй инстанции обжаловал и смягчил приговор: год условно.  И два года условно тому, кто сейчас стоял перед ним. Прокуратура хотела подать протест, но кто-то надавил, очевидно, очень высокий, и третьего испытания не случилось. Он вернулся в больницу, где и добрался до конца лечения. А теперь вот вернулся на то же место работы. Ему даже увеличили оклад.

Казалось, после суда всё и успокоилось. Год прошел в ожиданиях, второй и третий, поневоле заставляли медленно забывать обо всем минувшем. И вот сегодня, второго августа, день в день….

Словно кошмар, извлеченный бессонницей жаркой ночи из самых темных глубин сознания.

Милиционер повторил его имя-фамилию. Стас медленно, через силу, кивнул. Сердце оборвалось, застучало дробно и словно, остановилось. Услышав голоса, в прихожую вошла мама. И тоже узнала.

Мертвенная тишина разлилась по квартире.

– Нет! – вскрик. – Не пущу!

Она попыталась встать между сыном и вошедшими, но второй милиционер, тоже капитан по званию, немедленно преградил ей дорогу.

– Извините, но это профилактическая работа…

– Знаем мы ваше профилактическое. Что с сыном сделали, уроды, он же год из больницы не вылазил. Сейчас только на лекарствах живет. Вам этого мало? Вовсе хотите угробить?

– Постойте, я же сказал, он…

– Уйдите, ироды, уйдите подобру-поздорову, – она попыталась вырваться из рук милиционера, но ее обхватили, ровно стальными обручами. Дверь квартиры напротив приоткрылась на ладонь, а затем так же тихо снова закрылась.

– Это профилактическая проверка. Мы вынуждены задать вашему сыну, являвшемуся активистом «Движения против нелегальной эмиграции» несколько вопросов.

– Движение давно распущено.

– Официально. Но нам известно, что вы собираетесь временами.

– Это мои друзья. Я прихожу к ним, они ко мне.

– Нам все это придется запротоколировать. Собирайтесь и идемте.

– Я пойду с ним!

Тот капитан хотел покачать головой, но его опередили.

– Если вам так угодно, звоните адвокату. Он имеет право присутствовать при допросе.

Мать как-то разом сникла. Слово «адвокат», чуждое, пришедшее вместе с этими людьми, тогда, три или четыре года назад, для нее до сих пор означало только одно – беду. Какую на сей раз? – кто знает. Да и неважно, ведь просто так не придут. Значит, теперь уже никогда не оставят в покое.

Стасу почти не надо было собираться – только ботинки зашнуровать. Выпил валидол, на всякий случай, сердце теперь в жару пошаливало. И нацепив на голову бейсболку, кивнул своему мучителю, готовый идти.

Мать хотела что-то сказать на прощание, какие-то слова. Не находились, взяла его за руку, поцеловала в щеку, прижала к себе. Милиционеры молча смотрели, застыв у самого порога. Стас сам разжал объятия.

– Не надо, мама, – кажется, он произнес именно те слова, когда первый раз встретился с ней в больнице. Слезы блеснули и тут же исчезли. Мать закрыла лицо рукой, отвернулась. Потом снова обняла.

Милиционеры все так же стояли, словно истуканы. Смотря на прижавшихся друг к другу и точно не видя прощания.

Потом она припомнила про таблетки.

– Через адвоката, – тут же ответил тот капитан. – Все это решается через адвоката. Вы же помните процедуру.

Последние слова он подчеркнул особо. Мать взглянула на него, он медленно отвернулся, а затем бросил беглый взгляд на часы, нежданно сверкнувшие золотом. Прищурив глаза, Стас присмотрелся, благо часы оказались в полуметре от лица. Дорогая модель, с тремя циферблатами и фазами луны. В прошлый раз у капитана были другие, кварцевые «Кью энд Кью». Он их хорошо запомнил, как-никак, капитан разбил похожие часы об его лицо. Эта промашка потом  сказалась на результате процесса. С тех пор обращать внимание на детали стало его привычкой.

Только теперь капитан будет куда осторожнее.

Стас быстро, словно подгоняемый сзади идущим, спустился по лестнице, его мучитель вышел первым. Милицейский «козел» стоял поодаль, у самого въезда во двор, видимо, чтобы не бросаться в глаза из окон его квартиры – уж что-что, а место расположения оной эти двое прекрасно изучили. Но, к его удивлению, оба милиционера направились к частному «Лендроверу». Нет, не частному, судя по буквам Е КХ в номере, автомобиль принадлежал человеку из службы безопасности. В народе, присвоенные ФСБ  буквы расшифровывали «еду, как хочу». И уж это воистину было правдой.

Увидев номера внедорожника, к которому его подпихивали оба мента, Стас похолодел и замер. Ноги отказывались идти в сторону машины. Пока его мучитель не подтолкнул молодого человека к распахнувшейся двери, из которой выбрался мужчина в штатском. Белые рубашка-поло и брюки эфэсбэшника придавали ему странный вид. Особенно на фоне строгого черного внедорожника.

Представитель службы безопасности сам подошел к растерявшемуся Стасу и взял его за руку. Примерно так, как учитель берет расшалившегося ученика, норовя сделать строгое внушение.

– Станислав Борисович, – тихо произнес он. – У меня к вам будет несколько конфиденциальных вопросов. Которые, с вашего разрешения, мы постараемся прояснить. И как можно скорее.

– Вы меня задерживаете? – с трудом произнес Стас, неожиданно резко оглянувшись. В окнах второго этажа качнулась занавеска.

– Прояснить и вернуть домой. К маме, – добавил эфэсбэшник каким-то странным голосом. – Надеюсь, вы будете с нами сотрудничать.

– Я… – в горле пересохло. Он старался, но не мог произнести ни слова. Службист снова пришел ему на помощь:

– Значит, будете. Вот и хорошо. Это, знаете ли, очень облегчит нашу работу. А нам предстоит серьезная работа. Очень серьезная.

Стас обмяк настолько, что службист вынужден был буквально запихнуть молодого человека на заднее сиденье внедорожника. Усевшись сам, он закрыл дверь.

– Все, спасибо, – произнес эфэсбэшник служителям правопорядка. – Я вас больше не задержу. Можете идти на другие адреса.

Тот капитан хотел что-то сказать, но службист его уже не слушал. Наклонившись вперед к водителю, он произнес: «Пора», – и снова откинулся на спинку сиденья. «Лендровер» резко рванул с места, выворачивая на Московский проспект.


7.


В половине первого дня, в двенадцать двадцать шесть, отойдя от деревни километров на пятнадцать, они остановились на привал. Преследования не было. Бахва долго искал, где бы связь работала. Нашел на одном из холмов, среди развалин хижины чабана – вечного скитальца по горам и ущельям, не то вслед за покорным стадом, не то в поисках заблудившихся, отбившихся от него.


А затем все улеглись спать. На часах остался Важа, теперь была его очередь стеречь товарищей.  Винтовку положил подле руки и замер. Рядом с ним лежал телефон, аккумуляторы опять разрядились, приходилось ждать, пока солнце нагреет батареи, зальет в них хоть немного своей энергии. Пока появится первые два деления на шкале зарядки, означающей, что можно будет связаться с Кутаиси. С их далеким штабом, которого они почитали почти за бога – всевидящего и всезнающего. Отправившего их на задание и могущего решить те проблемы, с которыми довелось столкнуться. Объяснить те странности, что видели они в пути. Посоветовать и приказать. Туда, на окраину Кутаиси, в неприметный дом на тихой кипарисовой улочке, по которой редко проедет чужая машина, и стекалась вся информация о боевых действиях диверсионных групп не только в нынешних анклавах России, но и в пределах самого противника – в Ингушетии, Карачаево-Черкесии, Чечне и Дагестане. А так же других крупных городах страны. За двести лет куда только не расселились грузины по пределам некогда единой, громадной империи, куда ни ехали они, в поисках лучшей доли. Где ни пытались найти. Но все равно принуждены были вернуться обратно.


Важа снова бросил взгляд на телефон. Вроде все, пора будить командира. Пока он рассуждал о прошлом и настоящем – странно, что почти никогда о будущем, – индикатор зарядки уже дорос до третьего деления. Три часа дня. Пора.


Бахва проснулся разом, осмотрел спящих, молча, кивком поблагодарил Важу, и обошел развалины хижины. Тот пошел было следом, но вспомнил о своих обязанностях и снова сел среди лебеды, слившись с бурьяном.


Бахва набрал номер. Через два гудка, как положено, трубку сняли. Он взглянул на часы, запуская таймер. На все про все у него полторы минуты. После этого группе предстоит быстро сниматься и уходить как можно дальше от района переговоров. Шифрованные переговоры по спутниковому прослушать невозможно, но вот отследить беседующего на своей территории и поднять штурмовики – дело пяти минут. Если он не успеет, попадет в «ситуацию Дудаева». Первый президент Чечни, уже будучи в бегах в южных районах своей родины, недоступных русским, слишком увлекся беседой со одним из полевых командиров. Целых десять минут. Русские успели поднять штурмовик и выпустить две ракеты «воздух-земля».


Теперь они наловчились укладываться в пять. Так случилось год назад с группой Гагошидзе. Он говорил четыре минуты – и половина группы полегла под ударами ракет. Не успела выйти из радиуса поражения.



– Батоно Ираклий, – произнес он. – «Топаз-три».

– Слушаю.

– В квадрате двадцать пять карты три сегодня утром произошел бой между колонной русских мотострелковых войск – рота солдат на шести грузовиках «Урал», и БТР сопровождения – и неизвестными. Русские частично истреблены – тридцать убитых, – частично взяты в плен. Бой продолжался с часу десяти до пяти сорока утра. На стороне русских, в качестве приданого сопровождения, принимали участие бойцы псковских ВДВ. Количество неизвестно. Нами найдено три трупа. Один из них, последний из состава колонны, попытался вступить в бой, но Манана Матиашвили убила его. Снайпер при полном параде, без документов. Имеет  множество наград, в том числе Мужества, святого Георгия всех четырех степеней, «За военные заслуги».

– Среди вас есть раненые?

– Пропал без вести Серго Кавтарадзе. Возможно, убит во время минирования дороги в квадрате двадцать пять. Труп не найден, – как он ни старался голос дрогнул. Собственно, ради него, Бахва так рвался на место сражения. С Серго его связывали пять лет, и эти пять лет невозможно вот так вырвать из сердца.

Хотя заставили же они Важу….

– Возможно узнать, кто это был?

– Попробуем. Понадобится время до следующего сеанса. Ваши данные первые о боестолкновении в этом квадрате.

Бахва удивился – даже боги в отделе стратегического планирования операций и те до сих пор не наслышаны о подобной резне. Странно. Очень странно.

– После около шести пятнадцати село Мели квадрат двадцать шесть, подверглось обстрелу. Возможно, тех же частей, что напали на русскую колонну. Бой продолжался минимум час, до того как мы ушли.

Минута прошла, осталось совсем немного.

– Информация – только что в квадраты двадцать пять и двадцать семь высадился десант. Шесть вертолетов «Ми-8». Предположительно, две роты спецназа. Вероятно блокирование села Мели до выяснения обстоятельств. Задача вашей группы меняется. Вам надлежит проследовать в квадрат тридцать два, высота десять-двадцать одна, и вести наблюдение за действиями русских войск у Мели, до шести тридцати, второго восьмого. После вас сменит группа Нугзара Багхатурии. Связь только после прибытия в схрон девять, – секундная пауза, словно отсечка для нового абзаца. – Вопросы?

Пятнадцать секунд. Бахва заколебался. Потом решительно произнес, кашлянув:

– Я вас понял, батоно Ираклий. Группа возвращается.

Связь прервалась. Бахва уже привычно посмотрел на небо и бегом вернулся к своим.  К этому времени группа была на ногах.

– Мы возвращаемся, – кратко произнес он.


8.


Директива номер двадцать один из Генштаба пришла позже планируемого времени – только в восемнадцать часов спецрейсом из Москвы. Размашистая подпись президента датирована четырнадцатью сорока пятью. Четыре часа ушло на доставку фельдъегерской почтой, противоестественно, что так долго. Прошлая директива добиралась значительно быстрее. Он взглянул на последнюю строчку. Номер директивы – пятый. Всего экземпляров – двенадцать, из них четыре останутся навсегда запертыми в сейфах Генштаба.


Начав просматривать директиву с конца, генерал-полковник Корнеев, оглянулся на дверь, за которой только что скрылся фельдъегерь. Странно, но по прибытии пакета, он моментально встал из-за стола, и встречал гостя из Москвы прямо в дверях. Не садясь, расписался в получении. И вот теперь продолжал стоять у окна, нервно курить сигарету, затягиваясь с силой, смотрел за уходившим к машине фельдъегерем, не в силах подготовиться к чтению документа.


Наконец, услышав шум отъезжающей машины, резко опустился в кресло. И, как в омут, погрузился в чтение.


Командующему Северо-Кавказским военным округом надлежит незамедлительно выполнить следующие задачи по развертыванию вверенных ему сухопутных сил на исходных рубежах.  К развернутой девятнадцатой гвардейской мотострелковой дивизии, передислоцировать сорок вторую мотострелковую дивизию пятьдесят восьмой армии, а так же: сто тридцать первую и сто тридцать шестую гвардейские отдельные  мотострелковые бригады и двести пятую отдельную мотострелковую бригаду, и шестьдесят седьмую зенитно-ракетную бригаду в район поселков Ильич, Кучугуры и Сенной. Время развертывания – до двенадцати дня восьмого числа. Корнеев подумал: Генштаб, верно, перестраховывается размазывая войска по Тамани. Слишком уж накалена обстановка между двумя странами. Одно неосторожное движение – и может случиться новая Южная Осетия.


Туда же, в район Тамани восьмого числа с пятнадцати до пятнадцати тридцати прибудут части семьдесят шестой псковской десантно-штурмовой дивизии, для, как сказано в документе, «первого этапа продвижения войск на территорию противника». На развертывание у нее всего полтора дня, впрочем «воздушные пехотинцы» привыкли и не к таким срокам, справятся. при поддержке авиации и артиллерии им предстоит первыми выдвигаться и захватывать важнейший стратегический объект первых часов наступления – косу Тузла. Диверсионные группы, к моменту начала операции, должны будут завершить демонтаж значительной части железнодорожного полотна, между поселками Суворово и Красноперекопск, а так же автомобильных мостов между поселками Чонгар и Медведевка, и переправу на железной дороге Чонгар – Джанкой.


Про дорожное полотно на перегоне Суворово – Медведевка ни слова. Оно и понятно, и с одной и с другой стороны бронетанковые войска перебрасываются исключительно по железной дороге, а данное полотно при всем желании не вместит поток колесных БМП и БТР – уж слишком узко, да и за последние годы износилось, а капитальный ремонт трассы проводится именно сейчас. Иными словами, военная техника просто напорется на дорожную. Генерал хмыкнул: все готовятся к этому конфликту, вот только каждая сторона по разному.


Источники в Крыму сообщают – главные силы противника еще не переброшены на полуостров и по-прежнему остаются в готовности номер один в пределах мест постоянной дислокации – в Очакове, Николаеве и Кировограде. Первый этап переброски, по заверениям разведки, должен начаться никак не раньше двадцать второго числа.


Почему-то украинский Генштаб просчитывает ту же тактику наших войск, что и в отношении Грузии. Несмотря на очевидное беспокойство на границе. Хотя ведь и с Грузией было то же самое. Конфликт тлел долго, очень долго, и лишь когда нервы у президента Грузии сдали, началась долгожданная обеими сторонами война.


Тогда все было закончено за пять дней, как решил президент. Сравнительно малой кровью. И только под селом Мели псковские десантники потеряли почти роту убитыми в кровопролитных боях с местными формированиями, поддерживающими так называемое «правительство Абхазии в изгнании». Фактически это была единственная серьезная стычка во всей войне. В остальных случаях грузины просто бежали с поля боя, бросая бронетехнику и стрелковое оружие. Даже в Южной Осетии, где численность войск с обеих сторон была примерно равной.


Тогда он командовал операцией по освобождению этих республик, провел ее в меру сил, за что его наградили орденом «За заслуги перед отечеством» второй степени – третья у него уже была, а четвертую вручать вроде стыдно. Признаться, к этим побрякушкам на мундире, регулярно выдаваемым президентом по случаю и без случая, он относился без почтения.



– Ладно, вернемся к нашим баранам, – буркнул сам на себя Корнеев, прикурив третью подряд сигарету и продолжив просматривать директиву.

Сама операция под кодовым названием «Перекоп» должна начаться десятого числа ровно в четыре утра московского времени. В три по Киеву. Он снова поморщился. Кадровый военный в третьем поколении, он никак не мог отделаться от странности подобного рода совпадений. Хотя нет, конечно.  Из нынешних начальников Генштаба едва ли кто помнит войну. Он не исключение – родился в пятьдесят втором, в Очакове, – тоже определенный парадокс. Рос у причала, как и отец его и дед. Отец успел дослужиться до капитана второго ранга, но в пятьдесят шестом скончался. Война догнала. Сын же пошел в сухопутные войска. Деду, оставшемуся молодым мичманом, сложившим голову на первой мировой, это отступление от традиции пришлось по душе. Не стыдно за фамилию. Старую русскую фамилию Корнеев, жизни положившую во имя отечества. И для него это не пафосные пропагандистские слова. Это долг и честь, это его жизнь и память его предков. И это его сыновья, один из которых пошел в ВДВ, другой в артиллерию, сюда, в Ростов, и теперь будет сражаться под началом отца. В новой кампании. Оба молодцы, сыны, оба уже капитаны. Вот только никак не дождется пока от них внуков. А поторопиться бы стоило. Так уж получалось, что век Корнеевых не столь долог.

Десятого в четыре утра псковские полки, оккупируют косу Тузла, не давая пограничным войскам уничтожить переправу через Керченский пролив. Затем, при поддержке авиаполков, в четыре тридцать, в бой вступит сорок вторая мотострелковая дивизия. А следом, в полдень по Москве, через пролив переправятся девятнадцатая дивизия и мотострелковые бригады пятьдесят восьмой армии. К исходу дня керченская механизированная бригада, контролирующая город, а так же украинские  и татарские бандформирования должны быть рассеяны, проход на Феодосию открыт, следом, до конца дня, в дело вступает резерв в виде шестьдесят седьмой зенитно-ракетной бригады и огнем по целеуказаниям уничтожающей остатки сопротивления в городских окраинах и предместьях.

Во всех крупных городах Крыма, исключая Ялту, Евпаторию, Феодосию, вышеуказанный Керчь и Судак, там и так действуют дружины народной самообороны, как только войска войдут в город, они постараются организовать беспорядки, стихийные митинги и акции гражданского неповиновения, способствующие продвижению войск и препятствующие действиям противника. Что касается последних городов, с ними придется разбираться отдельно и на полном серьезе – силы украинских и татарских националистов там весьма солидны. Что же до столицы, Симферополя, то в базирующаяся в нем артиллерийская бригада точечно подавляется штурмовым авиаполком, спешно переброшенным в Новороссийск.

Одновременно с атакой на Тузлу, гарнизон Севастополя, усиленный за счет внедрения под видом туристов, диверсионных и штурмовых групп в количестве пятисот человек, блокирует подступы к городу. Черноморский флот выходит к Евпатории на рандеву с украинскими военно-морскими силами.  Хотя эти силы не столь серьезны, фрегат «Гетман Сагайдачный» ныне проходит капитальный ремонт; а все, что осталось и подготовлено к бою так это: четыре корвета, три десантных корабля; два артиллерийских катера; два ракетных катера; и противодиверсионный катер «Феодосия». Против этого будет брошена армада: крейсер «Москва», два больших и шесть малых противолодочных, три сторожевых и семь больших десантных кораблей. В район порта уже вышли три подводные лодки, дожидаясь основных сил, еще пять подойдут вместе с десятью тральщиками и вспомогательными судами. После уничтожения украинской эскадры, начнется захват города силами Черноморского флота при поддержке восьмого и десятого авиаполков.

Вся эта катавасия должна начаться сразу после того, как Севастополь девятого числа в десять утра по Москве, объявит себя независимым от Украины и готовым войти в состав России, а спешно собравшийся парламент Крыма одобрит это решение и обратится к Верховной Раде с требованием признания независимости полуострова. По всему городу пройдут заранее спланированные стихийные митинги, в ходе которых власть перейдет под командование пророссийского правительства города. Украинский гарнизон получит ультиматум, немедленно разоружиться и сдаться.

В полночь президент вызовет к себе посла Украины в России и сообщит ему об объявлении войны. Примерно через час с аэродромов в Энгельсе поднимется стратегическая авиация тридцать седьмой армии, получив задание бомбить военные и военно-транспортные аэродромы на территории противника близ городов Очаков, Николаев, Донецк, Иванофранковск, Харьков, Львов, Запорожье, Мариуполь, Житомир…. «Число бомбардировщиков условное», гласило предупреждение. Удивительное дело, генерал вспомнил последнее совещание у президента, прошедшее как раз накануне, но этот антиквариат, созданные еще в конце шестидесятых, давным-давно исчерпал все мыслимые сроки годности, но оставался основной ударной силой российской авиации дальнего радиуса поражения. Хуже того, поставить на колесо некоторые из бомбардировщиков удалось совсем недавно, только после того, как в ходе многолетних усилий была восстановлена, технология замены отдельных запчастей двигателей.

Хорошо, если большинство из указанных в списке  бомбардировщиков смогут доползти до целей и поразить их. Пока же они доползают –штурмовые авиаполки Курска и Белгорода начнут уничтожение ПВО противника, чтобы дать старичкам возможность спокойного пролета над всей территорией Украины. А за три часа до этого новороссийский флот снимется с якорей и отправился в порты Феодосии, Ялты и Судака. К моменту его прибытия, назначенному на полдень, штурмовые авиагруппы из Анапы и Новороссийска должны уничтожить ПВО и береговую охрану противника в этих городах.

В шесть утра четырьмя самолетами Ил-76 должен быть переброшены части двести тридцать четвертого гвардейского Черноморского десантно-штурмового полка в район Красноперекопска, и шестью «Илами» в район Медведевки, с тем, чтобы занять позиции для круговой обороны до подхода основных сил, при стечении обстоятельств, указанных Генштабом, он обещал быть через пять дней. Благо центральная и северная часть полуострова состоит в подавляющем большинстве из русскоязычных жителей, всегда ратующих за сближение с Россией.

Окончательно боевые действия должны были закончиться, через семнадцать дней после вступления России в войну. Разумеется, официально; позднее неизбежно начнется партизанская война татарских и украинских националистов. Начнется переброска добровольческих частей из восточной и западных областей Украины. И если первые будут отправляться защищать ставший российским Крым, то вторые всячески вредить этому – ну как сейчас грузинские формирования.

В докладной записке, полученной Корнеевым позавчера весь этот план действий излагался пускай схематично, но достаточно подробно, чтобы сделать простой вывод – существование единой Украины после удара России по Крыму с его последующей неизбежной аннексией, станет невозможной. Максимум через два года она расколется на два государства – одно под протекторатом Евросоюза и НАТО, другое со временем – деваться все равно некуда, а буферной зоной быть крайне опасно – отойдет к России.

Во время последней встречи с президентом Корнеев задал ему вопрос о реакции Европы на предполагаемые события в Крыму. Марков тогда ответил не задумавшись. Все решено, сказал он, мы намекнули лидерам Франции, Германии и Польши о такой возможности, в наиболее тактичной форме, намек они поняли. Президент Польши, кажется, был даже доволен. В конце концов, западная Украина попадает именно под его протекторат. Они еще вспомнили историю, поговорили о повторении пройденного. Президент Франции вспомнил, некстати, о наполеоновских войнах и восстановлении целостной Польши, на что канцлер Германии ответила Березиной и «Битвой народов».

Денис Андреевич усмехнулся, вспоминая те исторические баталии.

– Европу исправить невозможно, – сказал он тогда. –  Объединить ее можно только силой или слабостью.

– Что вы имеете в виду под слабостью? – спросил Корнеев.

– Слабость всех стран к разделу одной для всеобщего блага, – и президент снова заулыбался. – Не вам мне пересказывать все полторы тысячи лет подобных слабостей.

Генерал-полковник кивнул. Именно в тот день он понял, что войны за Крым не избежать никакими силами.

Тот разговор состоялся в мае. В Новороссийске, куда президент прибыл на учения Черноморского флота. Последней генеральной репетиции новой маленькой победоносной войны. Ведь это свежая традиция российских войск, заложенная прошлым президентом и успешно продолжаемая нынешним – выигрывать маленькие войны.

Почему-то Корнееву показалось, что президент хочет как можно дольше пробыть в городе. Он остался и на стрельбы, хотя в Москве его ждал премьер, и на показательное десантирование. И даже на праздничный салют, посвященный хорошей погоде и хорошо проведенным учениям. И еще долго разговаривал с ним, откладывая и откладывая свое возвращение. Словно сам Кремль тяготил его.

Корнеев перелистнул документ, добираясь до последней страницы. Короткий столбец с сухой утвержденной статистикой предстоящих боев.

«Всего военнослужащих, задействованных в операции – 55000 чел.

Бронетехники: танков, САУ и гаубиц – 430, БМП и БТР – 1210, установок типа «Град» – 70, ракетных комплексов – 20,

Авиации: включая бортовые вертолеты ГРКР «Москва» – 388 единиц,


Судов, в том числе вспомогательных – 71 единица».


Пустая строка. И далее:


«Допустимые потери:


Безвозвратными военнослужащих – 300 человек.


Безвозвратными добровольцев и волонтеров – 1200 человек.


Санитарными военнослужащих – 1300 человек.


Санитарными добровольцев и волонтеров – 4000 человек».


Следом стояла размашистая подпись президента и время проставления подписи. Он затушил сигарету и снова подумал, как же должно быть медлил президент, прежде чем поставить автограф под этой сухой сводкой.



9.


Всегда хорошо возвращаться домой, когда знаешь, что тебя там кто-то ждет. Тем более приятно вернуться после суматошного, нервного дня, задерганный, только приходящий в себя после нагоняя – и обнаружить, что твоя обычно холостяцкая квартира отнюдь не пуста. В прихожей выразительно на самом проходе, стоят знакомые туфли крокодиловой кожи с серебряной пряжкой. А на столе в гостиной, в полумраке ночника, в ведре стоит запотевшая бутылка брюта, бросая слабые отсветы на стену. А вокруг нее разложена закусь из ресторана на первом этаже.


А на диване сидит та, на приход которой ты не надеялся. Вообще не ожидал увидеть в ближайшие дни.



– Не ожидал, – шепнула она, едва я переступил порог гостиной. Я медленно стянул пиджак, успевший за сегодняшний день мне опротиветь, перемазанный грязью, пропитавшийся потом и запахами тлена. Надо переодеться, а этот «Дольче и Габбана»  отправится в помойку.

– Не ожидал, – прошептал в ответ я, бросая пиджак в коридор. – Как ты… откуда?

– Только приехала. Решила устроить сюрприз. Даже своих еще не оповестила. Ты первый.

Она подошла, обняла меня. И отстранилась.

– Ты грязный, – шутливо заметила моя возлюбленная. –  Я звонила тебе на работу, там сказали, ты в командировке. А твой мобильный не отвечал, абонент недоступен. Где ты был?

– Страшно сказать. В России.

– Шутишь?

– Серьезно. Шеф погнал в Ярославль, а потом за мою инициативу еще и дал нагоняй.

– Бедный, – она поцеловала в щеку. Я потянулся к ней. – Нет, сперва приведи себя в порядок. А то от тебя таким русским духом пахнет…

Я вздохнул как можно более убедительно.

– Все шуточки. А я сегодня за весь день даже не присел за свой стол. То Ярославль, то какой-то беспредел грузин в Абхазии, то совещание с Генштабом – приперлись лампасы в полном составе, ждал под дверью часа полтора. А потом этот нагоняй.

– Хорошего человека обидеть всякий может. Грузины разные, генералы…. Ладно, иди в душ, я тебя буду ждать.

Я думал, она зайдет ко мне, но все время пребывания в душевой слышал только песни Шаде. Музыка проникала под дверь и сливалась с шумом падающей воды. Зато, выбравшись в гостиную, немедленно попал  к ней в объятья. Она молчала, дожидаясь моего полного возвращения. Хотела не только видеть, но и слышать меня.

– Ты чертовски соблазнительна, – отзвучал последний аккорд. – Поставь, пожалуйста, какой-нибудь диск из моих.

Она охотно поднялась. Игриво покачивая бедрами, подошла к музыкальному центру.

– «Герой асфальта» подойдет? – я кивнул, она положила винил пластинки на круг и завозилась с тонармом. – Слушай, я уж забыла как это делается. Почему у тебя такой антиквариат собран?

– Это издание прошлого года. Если ты не в курсе, то сообщаю: есть специальный магазин на Петровке, где для гурманов продают пластинки. А слушать русский рок в формате МП3 это просто кощунство.

– Назад к природе, – улыбнулась она. И тут же добавила: – Садись за стол, все давно остыло.

– Надеюсь кроме нас с вами, – до ее слуха донеслось пение «Санта Лючия» Робертино Лоретти, она удивленно воззрилась на пластинку, я улыбнулся. Предвкушая.

– Странный этот русский рок, – бокалы сошлись, зазвенев глуховато. – За здоровье и долголетие, и, конечно, любовь.

Я присоединился к тосту. Робертино, бедняга, замолчал, убитый хлестко прозвучавшим выстрелом. И по прошествии нескольких секунд тишины началось. Поддержка басов была поднята до упора, так что посуда зазвенела, когда Холстинин и Дубинин ударили по гитарам, Удалов замолотил по барабанам, а Кипелов закричал:

«Твой флаг поднят вверх,


Идет жизнь без помех


Вперед!


Все взял, что хотел,


А то, что не успел,


Не в счет…».


Несколько минут мы просто молча слушали, затем она попросила сделать потише. Я взял пульт.



– Валерия, ты ничего не понимаешь в русском роке. В отличие от нашего президента. Жаль, что он ничего не понимает во мне.

Сидр ударил в голову, тихо так, неприметно. Не сразу сообразишь, что начал хмелеть. От шести-то процентов.

– А что он не понимает? – спросила она.

– Практически все. У меня была такая идея, такая…

Прибыв из Ярославля, я еще долго ждал, когда кабинет освободится. Сперва заседание Генштаба, едва не в полном составе прибывшего к Денису Андреевичу: из переговорной высыпалось  с два десятка лампасов разной ширины и цвета. Наконец, президент их выгнал. Всех, кроме министра обороны, он, плюс его зам – спец по Кавказу, ушли в кабинет еще на полчаса. Судя по беседе – я так и торчал у дверей – президент несколько раз звонил в Абхазию и получал неприятные сводки. Серьезные потери наших войск, более подробно я узнал позже, когда Денис Андреевич, наконец, выпроводил гостей окончательно, а я получил доступ в кабинет.

Мой доклад о ситуации на кладбищах Денис Андреевич выслушал вполуха, вероятно, Сергей опередил новыми подробностями. Заметил только, что положение серьезное, и пока народ безмолвствует, но это только до поры до времени. Немедленно я согласился:

– Даже если вы приказом закроете все кладбища до единого, шум будет, но мы сможем его компенсировать. По этому поводу я вам и звонил.

– То есть, вы мне сейчас хотите изложить ту идею, о которой так восторженно отзывались в дороге?

– Именно. Все просто. Вот в этой папке у меня собраны с полторы сотни образцов vox populi из Ярославля. Все на ваше имя, как на последнюю надежду народа русского.

Денис Андреевич посмотрел на меня пристально, но ничего не сказал. Только жестом пригласил сесть за стол переговоров – тет-а-тет. Признаться, подобной чести я удостаивался впервые.

– Я заведу речь о предстоящих весной выборах, – Денис Андреевич, недовольно посмотрел на меня, непроизвольно дернув скулой. – Вы в них, конечно, не собираетесь участвовать. Я хотел бы вас переубедить.

– С помощью этих листов? Знаете, между мной и Виктором Васильевичем давно уже все обговорено.

– Я об этом прекрасно знаю. И, тем не менее, сделаю отчаянную попытку, которую вы должны будете оценить, – президент от этих слов поморщился.

– У вас четверть часа, – наконец, произнес он глухо.

Я постарался уложиться.

– Вы прекрасно знаете, что действия господина Пашкова на посту премьер-министра, мягко говоря, из рук вон. Трижды он своими словами и действиями обрушивал фондовый рынок, а затем, в прошлом году фактически заставил Центробанк девальвировать рубль еще на двадцать процентов. И это при весьма благоприятной макроэкономической конъюнктуре. Так что в настоящее время, Виктору Васильевичу доверяют рекордно малое количество россиян – всего двадцать пять процентов. Уверяю вас, данные опроса еще завышены, поскольку в последние годы жители России не шибко стремятся афишировать свои взгляды. Вам же тридцать пять процентов. И этот перекос, обнаруженный в конце прошлого года, только растет. Ваш рейтинг… Простите, какой пост вам был обещан с самого начала?

– Спикера Совета Федерации, – после минутного колебания ответил президент. – И заметьте, Артем, я совершенно не против…

– Я понимаю. Сорок два процента россиян считают, что вам, Денис Андреевич, следует баллотироваться на второй срок. И их число растет, начиная с февраля, когда нынешний спикер Совета Федерации озвучил мысль, пригласив вас в свою партию.

– Давайте дальше, или, кроме статистики, у вас нет ничего?

– Два слова. Россияне доверяют вам, потому что вы, на их взгляд, успешнее вашего предшественника. Как ни парадоксально, вы стали значимой фигурой вопреки, а не благодаря. Вас уважают на Западе и на Востоке, хотя первых вы шантажируете топливом, вторых – запретами на ввоз товаров или закрытием предприятий. Американцам так и вовсе обещаете обрушить рынок, в основе которого вложения наших фондов. Вас почти не трогают либералы, хотя именно вы их загнали за Можай.

–  Россия на том и стоит. К несчастью. Не я это придумал, но мне надо это исполнять. А охоты исполнять у меня все меньше и меньше.

– Да, термин «Россия в кольце врагов» придумали до вас. Но при вас в него поверили и с ним сжились. Почему я решил собрать глас народа? – да просто потому, что президент Марков остается последней надеждой россиян. В назначенного вами губернатора они не верят, считая, что вами руководит Пашков, а вот вам, парадокс, доверяют, считая вас самостоятельным. На этом можно сыграть.

– Это какая-то шизофрения выходит, – буркнул президент.

– Парадокс россиянина. Классический случай жизни за царя. Это у народа в крови со времен оседлавшего славян Рюрика.

– А вы будто не из наших мест.

– Я поляк, вообще-то. Условно, человек сторонний, хотя и коренной москвич. Так вот вам реализация моей идеи. – Президент хотел что-то возразить, но промолчал.  – После завоевания Крыма, ваш рейтинг возрастет многажды, как после успешной кампании в Грузии. Поддержать его, это практически все, что вам останется.

– Если помните, ту войну начал не я, хотя многие западные СМИ…

– Но сейчас вы будете на коне от начала и до конца. Вы объявите войну, вы призовете армию на помощь многострадальному народу русскому, уж не знаю, что записано в вашей речи. И вы примете ключи от Севастополя, – судя по реакции Дениса Андреевича, я влез в секреты Генштаба куда глубже, чем следовало. – Что же до Пашкова, вы, как обычно, обяжете его заниматься вопросами размещения беженцев. А потом сделаете пару замечаний по его работе, он страсть как этого не выносит. Знаете, опросы показали, что прошлый ваш удар кулаком по столу в отношении премьера народу понравился. Это когда он рубль обвалил.

– Девальвировал, и сделал очень удачно.

– Наши люди окончательно убедились, что Пашков ни к черту премьер. Да вы и сами это знаете. Так что вам, Денис Андреевич, до полной победы осталось отчитать, как следует, премьера, когда дела в Крыму немного устаканятся, а потом повторить, незадолго до выборов. Повод – вот у меня в папке. Вы сделаете заявление, мол, мне все больше и больше стало приходить заявлений от граждан, недовольных делами правительства, все чаще и чаще тревожные письма ложатся на мой стол. И в этой обстановке я просто обязан разобраться до конца, сделать соответствующие шаги, принять меры… и тут же возглавляете «Справедливую Россию». Как и Пашков, не вступая в ее ряды.

Президент кашлянул, но сдержался. Я продолжил:

– Остальное дело техники. Вам не надо будет сгонять граждан на митинги в поддержку, заставлять их восторженно кричать: «Денис Андреевич, мы с тобой!». Более того, вы удивитесь количеству таких вот самопальных собраний за вас. «Единая Россия», конечно, будет препятствовать им, что есть сил, может даже, не обойдется без насилия, но ведь как же это будет вам на руку. К выборам в Думу рейтинг вашей партии зашкалит, а противника обвалится. Что же до будущих перевыборов, не думаю, что Пашков согласится противопоставить себя вам после такого поражения. Если же попробует – отставьте его. Дабы он не использовал административный ресурс, – я усмехнулся. – Ведь все по правилам, так положено, вы даже можете выйти в отпуск на время кампании. Нет, вы только представьте лицо Пашкова, когда он получает приказ об отставке!

Денис Андреевич долго молчал. Как-то подозрительно долго. А потом спросил, не поднимая головы, глядя на руки, сложенные по привычке, на коленях:

– Скажите, Артем, вы долго размышляли над этим проектом?

– Вчерне, мне виделось это едва не со времени поступления на нынешнюю должность. Но полностью сформулировать все это для себя я смог, только когда, по вашему указанию, побывал в России.

– Простите, где?

– В Ярославле, – президент невесело усмехнулся. Закивал. – Народ, узнав, что я ваш посланник, забросал меня петициями. Он жаждал ответа, и я не мог оставаться в стороне.

– Артем, прекратите этот пафос. Я понял, что вы решили воспользоваться ситуацией.

– Я не понимаю, Денис Андреевич.

– Видите ли, Артем, – он вздохнул. – Я действительно собираюсь сложить полномочия в мае следующего года, а затем принять предложение Виктора Васильевича. Свое в этом кресле я отсидел, и более возвращаться не собираюсь. Вы полагаете, что я возьму вас с собой в другую синекуру, но там и труба пониже, и дым пожиже. А вам, конечно же, требуется иное. Вы и так стремительно взлетели, вам хочется продолжения банкета. А начинать отступление и возвращать позиции ой как не хочется, это я прекрасно понимаю. Я ведь и сам долгое время чувствовал себя не в своей тарелке здесь, – Денис Андреевич хлопнул по подлокотникам. – Я привык сидеть там, где вы, с противоположной стороны переговорного стола. Привык не спрашивать, но отвечать. И больше года переучивался. Больше года. Прекрасно зная, что предложенное мне время истечет, и я снова вернусь по вашу сторону стола. Виктор Васильевич оказался прав, когда предложил меня на роль президента. Да именно на роль.

– Просто потому, что вы собираетесь…

– Артем, давайте так. Вы рассказали мне свою историю, я поведаю вам свою, – я подавленно кивнул, Денис Андреевич неспешно продолжил: – Я никогда не замахивался на высокие посты, меня назначали. Меня вели вверх, можно сказать, мне повезло, что так сложилась судьба, и я стал первым лицом. Я старался, как мог, где-то исправляя ошибки моего предшественника, где-то стремясь не допустить изменения статус-кво. Но оставаться в этой должности… вот смотрите, Артем, что мы наделали. Фактически втянули Россию в международную изоляцию, лишили ее статуса стороннего наблюдателя в разрешении международных споров. Почти сразу после моего вступления в должность, началась война с Грузией. Затем армяно-азербайджанская война, где нам снова не довелось быть миротворцами. Теперь, под занавес, крымская война. Я оказался плохим президентом именно потому, что с самого начала был несвободен. Я сделал слишком много скверного от своего имени, но не по своему хотению. И именно поэтому хочу уйти.

– Денис Андреевич…

– Именно поэтому. Не Пашков учинил войну с Грузией, но он стремился к ней. Не он хочет войны с Крымом, но это в его интересах. Для него нынешнее положение России идеально. Жить в окопах, за железным занавесом, при случае шантажируя остатками нефти и газа, продавая оружие направо и налево очень удобно. Но не для меня.

– Но вы ввязались во все это.

Денис Андреевич вздохнул.

– Да. И это главная моя вина. Именно я ввязался. Но, черт возьми, я побоялся отказаться. Такова ирония, я хотел этой должности, и я страшился ее. Теперь только страшусь. Потому и готовлю себе запасной аэродром, устраиваю все эти перестановки. Пускай приходит Пашков, снова натягивает вожжи и пожинает плоды моей и своей деятельности. Я действительно устал. Уж извините за утраченные перспективы, – неловко улыбнувшись, он развел руками. Я  медленно поднялся, собираясь уходить.

– И последнее, – я повернулся к Дмитрию Андреевичу. – Вечером у меня снова будут, как вы говорите, «лампасы». Пока Диноры Назаровны нет, при необходимости я прибегну к услугам Светланы, а вы можете быть свободны.

– А что с Динорой Назаровной? – неловко переминаясь перед президентом, спросил я.

– Вы не в курсе? Артем, я… признаться, я удивлен. Она никогда не делала тайны из своей болезни. У нее рак, и уже довольно давно. Сейчас Динора Назаровна в больнице, проходит курс лечения. Все же странно, что вы, столько времени общаясь с ней, так и не узнали…

– Прошу прощения, – пробормотал я, двигаясь к выходу. Совершенно раздавленный последними словами Дениса Андреевича. – Завтра я буду как штык.

И попрощавшись, покинул Кремль. Промчался вихрем вечерними улицами старой Москвы, стремясь как можно скорее добраться до дома. Вдыхал запахи тления, исходящие от костюма, и мне казалось, что так пахнет не он, а воздух улиц, по которым я проезжал. Что весь город пропитан этим запахом.

Только сейчас я смог от него, наконец, избавиться. Только сейчас, свершив обряд омовения и уткнувшись лицом в волосы моей любимой. Запах выветрился из памяти, и больше не напоминал о себе.

– Ты ешь, ешь, – вытряхнула меня из нелегких дум Валерия. – Тебе надо привести себя в порядок. Ты и так натерпелся сегодня.

В это время, с каким-то сарказмом, незаметным прежде, Кипелов пел знакомые строки: «Жанна из тех королев, что любит роскошь и ночь. Только царить на земле, ей долго не суждено». Я подошел к музыкальному центру и снял тонарм с дорожки.


10.


Возвращение оказалось трудным. Шли кружным путем, чтобы избежать возможных налетов. Впрочем, на удивление группы, за ними никто не охотился. Штурмовики даже не вылетели отбомбить район выхода спутникового телефона в эфир. Не успели или были заняты чем-то другим – пока оставалось вопросом.


К семи вечера удалось подойти к дороге в деревню. Как и ожидалось, она была блокирована бронетехникой. Военные сидели на броне, курили, неспешно прогуливались вдоль участка меж деревней и кладбищем. Будто чего-то ждали. Какой-то полковник, прибывший на место на «Хаммере», шугал тутошних майоров и разбирался в карте местности. Но вот когда к нему подошел человек в штатском – в модном черном костюме – тот сразу прекратил распекание подчиненных и внимательно стал слушать короткие рубленые фразы службиста.


Бахва обернулся к своим.



– Тут без КГБ опять не обошлось. Ищут грузинский след.

– Вполне логично, что ищут, – заметил Нодар, как-то излишне спокойно, что только раздухарило Бахву.

– Слушай, но ведь ситуация дикая. Сам посуди: некое формирование вдрызг разносит русскую колонну, при этом берет множество пленных и не теряет своих. Манана, ведь ты не видела трупов?

– Брат, но ведь их элементарно могли забрать, – медленно произнесла Манана. И добавила, чтобы закрыть тему: – Я поднимусь на холм напротив кладбища. Оттуда прекрасный вид, после сообщу, что они делают.

– Скорее всего, они ждут сигнала сверху, – заметил Нодар. – После того, что случилось с колонной, вряд ли они пойдут на опрометчивый штурм. Проще не дать партизанам выйти из села, чем самим туда соваться.

– Или вызвать авиацию.

– Михо, это перебор. Там же десятки заложников.

– Важа, для русских ничего не перебор, – словно учитель, объясняющий сложности предмета недалекому ученику, медленно проговорил Нодар. – Как будто не знаешь, как они со своими заложниками расправляются. Вспомни тот же Беслан. Пожгли школу из огнеметов и вошли победителями террористов.

– Там были ингуши.

– Тогда «Норд-Ост». Потравили всех и вошли победителями…

– Прекрати, – устало сказала Манана. – Я пойду, брат.

Она кивнула и молча – так уж поведено, верно,  у всех снайперов, всех стран мира, ушла. Растворилась среди рододендрона и редких пихт и елей, будто ее и не было никогда. Оставив четверых мужчин наедине с собой и своими неспешными думами.

В восемь, когда уже начало понемногу смеркаться, группа обстоятельно расположилась на высоте. Бахва обозрел село, отлично открывавшееся ему с этой позиции, затем перевел бинокль на соседний холм. Манана улыбнулась, и стала знаками объяснять, что ей удалось увидеть за время наблюдения. Трупы, вокруг которых суетились гэбисты, выволочены на обочину, всего убитых оказалось сорок девять. Четверо десантников, пятеро местных жителей, двадцать мотострелков – вид некоторых был просто ужасен, сестра, следуя давней привычке не показывать на себе, утверждала на ближайшем камне, тела буквально распороты очередями. Остальные как раз оказались повстанцами. С теми же жуткими ранениями – некоторых натурально собирали по частям.

Он кивнул и перевел бинокль на село. В нем происходило что-то странное, никак не поддающееся логике. Впрочем, события последних суток вообще не вписывались в привычные рамки. Все – и жители, и пленные мотострелки, и сами повстанцы, кстати, в очень немногочисленном составе, бродили по деревне Мели совершенно безоружные, не обращая внимания ни друг на друга, ни на блокирующих их русских вояк. Да и русские сами вели себя крайне странно. Вместо того, чтобы воспользовавшись каким-то всеобщим похмельем, ворваться в село и начать резню, освобождая пленных и приканчивая на месте ошалевших от удачи повстанцев, внимательно наблюдали за всеми перемещениями, но двигаться в село не спешили. Будто чего-то опасались, словно заразиться вот этой абсолютной безучастностью, нетрезвым бездельем, враз охватившим всех, блокированных в деревушке.

У Бахвы даже пробежала мысль, что жители договорились выдать повстанцев и заложников, и потому все ждут какого-то назначенного часа, чтобы начать операцию по освобождению. Или поддавшись всеобщему безучастью, сдаться в плен. По крайней мере, нечто подобное пытался прочесть на ничего не выражающих лицах повстанцев Бахва. Землистых, почерневших от въевшейся грязи, давно не мытых лицах, лишенных всякого выражения, будто стертого некой высшей силой.

Но то же самое выражение присутствовало и на лицах жителей села, разве что выглядели они свежее, а оттого в них присутствовала хоть какая-то искра человечности.

И еще одно, на что Бахва обратил внимание с самого начала, но, поддавшись магии пустых лиц, не сразу осознал. Многие – в том числе и пленные русские и сами повстанцы, да и жители деревушки, имели ранения, в том числе, довольно серьезные. Но никакой медицинской помощи им оказано не было. Ни повязок, ни шин, ничего. Более того,  никто на это, в том числе и сами пострадавшие, кажется, утратившие всякие человеческие эмоции, не обращали внимания, бродили, то сбиваясь в группы, то снова в беспорядке расходясь, по единственной улочке в селе, в каком-то вроде как полнейшем беспорядке. Однако со временем, после нескольких часов бдения, Бахва стал постигать скрытый от глаз смысл перемещений. Жители заходили в дома, возможно, их собственные, иногда в гости к соседям, иной раз просто собирались на улице. Вроде как говорили о чем-то, тогда к ним подходили и пленные и ополченцы. Но стоило группе стать большей человек двадцати, все немедленно расходились по сторонам. Жители снова шли в дома, ополченцы пытались следовать за ними, но удерживаемые некой неведомой силой, останавливались, не в силах перешагнуть порог. В равной степени и пленные – они лишь бродили бестолково по селу, мыкались у ворот, но ни постучать, ни зайти внутрь, не спешили.

Словно вся деревня разом сошла с ума.

Последние слова Бахва произнес вслух, сам того не заметив. Михо взял свой инфракрасный бинокль. Долго возился с настройками потом столь же долго наблюдал. Когда темень подошедшей ночи окончательно накрыла село, он выругался тихонько, с силой встряхивая прибор.

– Что еще? Не порть, и так все плохо работает.

– Да ни черта не работает. Инфракрасный режим, я имею в виду.

Бахва глянул в бинокль Михо – село предстало ему в зеленоватом свете. Движение в нем не прекращалось, командир отряда замечал его, но бинокль никак не хотел выдавать тех, кто совершал эти перемещения. Словно инфракрасные лучи не могли пройти через одежды собравшихся.

Бахва перевел взгляд на русских солдат на въезде. Их командиры так же смотрели в бинокли, вероятно так же недоуменно трясли и разглядывали свою оптику, и о чем-то совещались меж собой. Русские видны были как на ладони. Каждое действие, каждый шаг или жест.

– Инфракрасный режим в порядке. Только почему-то в селе не работает.

– Тебе не кажется странной такая избирательность?

– Кажется. Возможно, они закрылись мокрыми, только из колодца одеждами.  Как раз на случай чего-то подобного.

– Или все умерли.

– Очень смешно, Михо.

– Взаимно, командир. Я вот что думаю, командир: часа через четыре, максимум пять, когда русские угомонятся и попривыкнут к тому, что ни черта не видят в деревне, горцы просто уйдут. Часть пленных возьмут, а остальных оставят на месте.

Бахва вздохнул. Положив бинокль на камень – так он стабилизировал картинку лучше – принялся внимательно изучать позиции русских вокруг села. Оцепление было не то, чтобы внушительным, но достаточным для того, чтобы не дать даже единственного шанса выбраться. Русские были повсюду, занимали все тропы, все господствующие высоты, чудо еще, что им не пришло в голову чуть отойти и взять под контроль этот холм.

Теперь в бинокль Михо смотрел Важа. Что-то пытался разглядеть в селении, быть может, кого-то из своей дальней родни – но сделать это при том, что каждый житель стал практически неразличим для инфракрасной оптики, не представлялось возможным. Наконец, он оставил бесполезное занятие и подполз к Нодару, о чем-то с ним беседуя. Тот несколько раз пожимал плечами, затем коротко прошептал:

– Видимо, прорываться они будут, используя живой щит. Это единственное, что мне приходит в голову.

– А мне сейчас пришло другое, – Михо отстранил Важу, и наклонился к Нодару. – Есть версия, что это сговор с русскими.

– Не понял, – встрял Бахва.

– Никаких партизан не было. Колонна только сделала вид, что попала в засаду. Это легко – стрелять в никуда, особенно когда на борту твоего грузовика уже есть мертвяки. А затем русские засели в селе. Иначе, почему они так уверены в происходящем, что даже не выставили посты и ходят безоружные. Маются без дела. Да просто им уже действительно нечего делать – все, что могли, весь этот спектакль, они завершили. Осталось объявить, что подлая Грузия послала тучу наемников резать села и убивать мирных русских вояк, защищающих таких же мирных грузин.

И Михо замолчал, переводя дыхание после столь необычно долгой для него речи. Бахва молчал так же. Важа оглянулся на Нодара, но тот упрямо покачал головой, хотел возразить, но невдалеке зашелестели ветви кустов. Бахва обернулся и тотчас опустил ствол автомата Михо.

– Манана, – произнес негромко он. Через минуту она была в окружении своего отряда.

– Вы так оживленно о чем-то спорили, – сказала она, стараясь перевести дыхание в промежутках между фразами, – удивляюсь, как русских не разбудили. У них уже отбой давно, а вы их беспокоите.

– Что ты увидела там, что так радуешься? – довольно холодно спросил брат. Манана пожала плечами

– Русских здесь человек двести. Или больше. Вероятно, основную часть просто десантировали с вертолетов. Между прочим, часть сидит прямо под этим холмом, вам не видно, около дюжины спецназовцев, и чего-то ждет. Огня не разжигают, но оружие наготове.

– Я обратил внимание, что русские чего-то ждут. Но скорее всего, рассвета, поскольку оптика ничего не может поделать с обитателями Мели.

– Вот парадокс: село будто вымерло, и в то же время продолжает жить.

– Скорее уж, село готовится к встрече с русскими войсками. Причем с распростертыми объятиями, – тут же откликнулся Михо.

– Ты думаешь, это очередная подстава? Вот не уверена. С чего бы это русские стали минировать подходы к селу?

Мужчины переглянулись.

– Минировать? Когда?

– Еще до нашего подхода. Я обратила внимание, как осторожно обходят стороной тропы и как далеко расположены позиции русских. Подчас в самых неудобных для атаки местах. Значит, минные поля просто закрывают дорогу партизанам, и они это знают. Потому и шатаются без дела, ожидают глубокой ночи, когда можно будет хотя бы попытаться разминировать проход, – Манана замолчала, озирая сгрудившихся вокруг нее мужчин, – Полагаю, их заперли в селе, и те об этом знают. Брат, а ты что видел?

В двух словах Бахва постарался передать увиденное еще вечером в деревне. Манана слушала, потом вынесла неутешительный вердикт:

– Знаешь, брат, иной раз мне кажется, они уже сдались. И если за сегодняшнюю ночь ничего не произойдет, тогда выходит, что они просто ждут завтрашнего утра, чтобы протянуть вперед руки.

– Но движение не прекращается до сих пор. И это странно. Если внимательно всмотреться, то можно увидеть….

– А ты как бы вел себя, когда назавтра тебя отправят в Сухуми?

При слове «Сухуми» Бахва непроизвольно вздрогнул. Под столицей Абхазии располагался огромный фильтрационный лагерь и тюрьма для военнопленных.

После этих слов наступила томительная пауза. Долго никто не посмел нарушить нависшую тишину, медленно опустившуюся им на плечи, и прижимавшую с силой к земле.

– Так что нам все равно придется подождать до завтра, – тихо  произнесла Манана. Она корила себя за напоминание о Сухуми. Во время войны их двоюродный брат Тенгиз исчез именно там. Стоит ли говорить, что Бахва, ее младший брат, воевавший в тех же местах, но сумевший уйти от пленения, теперь стал тенью возмездия? Стоит ли упоминать, что именно из-за него, брата, Манана отправилась в ополчение и в итоге вошла в одну с ним группу? Что слова, разве они передадут тяжесть мыслей, давящих на мозг при упоминании одного только слова. – Как ночь пройдет, так и будем действовать. А сейчас давайте выбирать, кому предстоит поспать.

Мужчины зашевелились, зашептались, словно слова эти вывели их из гипнотического воздействия тишины. Наломали веточек и стали тянуть. И когда первую короткую вытянул Важа, случилось неожиданное. Внезапно пискнул и зашелся в эпилептическом припадке звонка спутниковый телефон.

Бахва вздрогнул всем телом, вздрогнули и остальные, Манана торопливо взялась за винтовку, Михо за автомат, пытаясь разглядеть реакцию русских на прошедший со спутника сигнал. Темнота, прежде их союзница, стала внезапно предательски опасной.

– Что там? – буркнул он.

– Ответ на мой вопрос, – ответил Бахва. – Я запрашивал Кутаиси информацию об убитым Мананой краповом берете. Я подумал, что так смогу узнать что-то о войсках сопровождения колонны. Мне не ответили, но вот теперь решили… нет, не теперь. СМС было отправлено еще в восемь вечера.

– Так что? – нервничая, она озиралась по сторонам, но никакого заметного движения не видела. И это еще больше ее тревожило.

– Странное дело. Этот самый Оноприенко Федор Тимофеевич, семьдесят восьмого года рождения, оказался единственным полным георгиевским кавалером за всю новейшую историю России. И похоронен три года назад, как раз на этом кладбище. Убит нашим снайпером, кстати.

Манана изумленно уставилась на брата.

– Тут еще указано, что тело похоронили здесь, поскольку родственники не забрали на родину. Возможно, просто никого не было.

В этот момент до их слуха донеслись уже знакомые хлопки. Сразу четыре штуки. И еще три – секундой позднее.

11.


Дверь камеры открылась, внутрь впихнули нового подозреваемого. Белобрысый, с выгоревшими на солнце волосами, молодой человек лет двадцати пяти, в цветастой рубашке-поло, белых в тонкую бежевую полоску брюках, немного попачканных землей и светлых кожаных мокасинах на босу ногу. В серой камере, с темным кафелем пола и потолком в рыжих потеках он казался совершенно неуместным явлением. Стас пристально посмотрел на него. И получил столь же пристальный взгляд в ответ.


Сколько они молчали, играя в гляделки – трудно сказать. Вошедший выиграл, Стас вынужден был отвести взгляд. И едва только отвел, прибывший представился:



– Валентин Тихоновецкий, корреспондент газеты «Ярославский вестник», до выяснения. А… вы Станислав Белоконь, я прав?

– Откуда вы меня знаете?

– Меня вы не помните? Три года назад я брал у вас интервью. Вы тогда еще состояли в движении против нелегальной эмиграции. Были активистом.

– Вас сюда специально ради этого прислали?

Молодой человек усмехнулся.

– Считаете меня подсадной уткой? Да бросьте, Стас, давайте серьезно. Кстати, перейдем на «ты», помните, такое здесь правило.

Стас пожал плечами. В самом деле, в местах заключения, даже пускай это будет изолятор временного содержания, по-старому, КПЗ, все обращаются друг к другу на «ты». Вне зависимости от прежнего звания и места работы. Такая уравниловка – но только до той поры, пока человеку не определилось место в новой жизни.

Интересно, как этот журналист поведет себя, доведись ему и вправду попасть в СИЗО? Повадки он знает, но вот что случится на самом деле с ним в первый раз, когда его лично назовут «пряником» и дадут погоняло?

– Знаете, я ведь действительно, в определенном смысле, по вашей милости здесь. Только несколько иначе, чем вы представляете…. Да, так мы на «ты», я забыл. Ну и парилка же тут, – он вытер мгновенно вспотевший лоб воротом рубашки. Стас искоса смотрел на журналиста. Он уже успел притерпеться к той невыносимой жаре и духоте, что была в камере.

– Ты ведь работаешь на кладбище, – продолжил терзать вопросами Тихоновецкий. Стас не ответил, но Валентин не отступал. – Вчера вечером я отправился лепить репортаж об открытии одного клуба, «джинса», если честно. В смысле, проплаченная статья. Я распинаюсь о достоинствах, а мне за это двести евро в карман. Мероприятие затянулось, честно признаюсь, к выпуску номера я опоздал. Хозяин узнал и немедля выпер. Обратно дорога шла через кладбище…

– Может, хватит трепать? Скажи еще, без машины приперся.

Тихоновецкий пожал плечами.

– Да, без машины, моей «семеркой» только у клубов сверкать. Не баварская же. Короче, иду, а с кладбища мужик выбегает, пьянющий, и ко мне. Говорит, будто начали взрывать что на кладбище. Я от него отмахивался, но без толку. И тут сам взрывы услышал. Глухие такие, будто… петарды вдалеке бухают. Как на Новый год.

– И что нашел?

– Ты там еще не был?

– Откуда, только собирался. Меня за шкирку утром взяли и вот до сих пор торчу. Матери бы как сказать, что я здесь. А то она опять по моргам.

Его собеседник посуровел лицом. Очень профессионально изменилось выражение его физиономии – Стас моргнуть не успел, а на лице у Тихоновецкого отобразилось почтительное сочувствие.

– Да, эти сволочи, что угодно могут…. Ладно, у них тут небось, повсюду жучки понатыканы. Если меня выпустят, я позвоню, телефон только скажи, мобильник, у меня отобрали.

Стас продиктовал. Журналист положил вырванный из записной книжки листок в нагрудный карман цветастой гавайской рубашки, враз прилипшей к телу. Стас только теперь сообразил, почему на Тихоновецком такой нелепый наряд – своеобразный пропуск в тот мир, где он должен был заработать на статью.

– Как только отпустят, звякну. Фу, ну и духота, как тут дышать вообще можно… Да, продолжу. Со сторожем я зашел на кладбище и действительно обнаружил несколько вскрытых могил. Так, точно их взрывали. В темноте не разобрать особо, но я снял на мобильный, а тут этому алкашу позвонил собутыльник с другого кладбища, так что я схватил такси и помчался туда. Там тоже самое. Я немедленно в редакцию. У нас как принято – статья, раз уж номер ушел, выкладывается в Интернете. Так что я буквально на коленках настрочил, присовокупил фото, выложил. Затем решил связаться с теми, кто еще мог знать о происшедшем, вытащил из постели директора, сперва одного, потом другого, потом решил добраться до работников, первым мне на глаза попался ты… но тут статью хакнули, а пока я разбирался, что да как, за мной пришли. Просто как в восьмом, когда меня у твоей постели повязали.

Стас кивнул, смутно припоминая. К нему тогда много кого приходило. Большей частью милицейские чины, следователи, да еще знакомые – и его девушка, конечно. Журналистов несколько действительно брали интервью, потом приходили извиняться. Дескать, прости, друг, отказ вышел. Статья не пошла в печать. Больно серьезные ребята против тебя стоят. Они приходили, даже когда мать была возле него, говорили не стесняясь. Может быть, и вот этот говорил тоже. Доводя мать до бессильных слез.

Это уже после процесса местная пресса неделю носила его на руках. Победитель милицейского произвола – и тут же: милиция очистилась от оборотней. Как будто тот капитан куда-то делся. Нет, он даже пришел за ним на этот раз. Прекрасно зная, чего будет стоить и ему и особенно его матери его визит. Наверное, только так и мог отомстить за прошлое унижение.

– Слушай, а тебя за что менты загребли? За прошлое?

Стас скрежетнул зубами.

– Вроде того. Только сперва гэбист тряс. Спрашивал какую-то чушь несусветную…. Прикинь, ко мне приперся тот капитан, что в кутузке мне печень отбивал – дескать, пройдемте, поговорить надо. Маскарад устроил, жилы решил потянуть еще раз.  А потом выяснилось, что это он не для себя, сука, старается. Для гэбиста. Тот уже в машине сидел, папочкой тряс.

– О чем спрашивал?

– Про какую-то грузинскую мафию – у нас на кладбище одно время директором Адамидзе был. Еще до меня. Решили, что вандализм устроили именно черные, дескать, за отъем территорий отомстить.

– Бред, действительно.

– А меня на полном серьезе трясли. Вот только недавно отпустили. Весь день допрашивали, крошки хлеба не дали. Потом сюда перевезли и оставили.

– А где допрашивали?

– В УФСБ по области. Не знаю, что за здание, где-то на окраине. Недалеко отсюда. Да, – хмыкнул он, – и от кладбища моего тоже.

Тихоновецкий живо потер ладони.

– Отличная статья выйдет. В печать не пойдет, сразу скажу, но вот в сети постараюсь выложить.

– Только они, сволочи, могут удерживать любого до трех суток без предъявления обвинения….

– Э, батенька, – возразил Тихоновецкий, – это ментура. А ты нарвался на что посерьезнее. Кстати, не совсем понятно, чего тебя в КПЗ перевезли, может, все их тайные тюрьмы переполнены.

Стас попытался засмеяться. Не получилось. Шутка слишком уж походила на правду.

– Так что, – продолжил журналист, – держать они по закону об экстремизме, а видимо, именно это тебе и шьют, могут до трех месяцев. Понимаю, новость не из приятных, но и меня сюда притащили по тому же вопросу. Сперва менты трясли по поводу кладбища. А потом уже гэбня понаехала. Эти уже про тебя вспомнили. Тоже собирались отпустить, но кто-то наверху отмашки не дал.  Так что я у них торчу покуда не решится вопрос. Вроде и отпустить надо, и вроде отпустишь, а он, борзописец, начнет строчить. Слушай, наверное, наверное, они меня к тебе посадили не случайно. Если верно предположение, что тут жучков понатыкано, тогда мы должны о чем-то в разговоре  обмолвиться очень, для них, важном. Правда, я не знаю,  о чем.

Стас несколько недоуменно посмотрел на журналиста.

– Ты хочешь с ними сотрудничать?

– Я хочу понять, почему мы здесь торчим, как два графа Монтекристо.

– Очень романтично, – буркнул Стас.

– Это профессиональное. Видишь ли какая штука вырисовывается, судя по всему им, ну не знаю, гэбистам, ментам, нужно от нас что-то, чего они сами еще не понимают. И это как-то связано со случившимся на кладбищах. У меня есть подозрение, что не только в Ярославле такая штука происходит, а значит, дело рассыпается. Ты-то сам что на этот счет думаешь?

Стас пожал плечами.

– Да ничего. У меня до сих пор голова от вопросов гудит. Хорошо ли я знаю Адамидзе, имел ли контакты, когда, где, почему. Да, самое интересное, начали с того, почему это я поперся на кладбище работать.

– Да, в самом деле, почему?

Стас помялся немного, не зная даже, как лучше сказать. И что лучше сказать человеку, с которым он разговаривал второй раз в жизни. Вернее первый – вот так, по душам.

– Из-за девушки. Наверное, глупо звучит, но… она здесь. Ну, ты понимаешь, о чем я. Словом, я как узнал, что есть вакансия, сразу и подрядился. Кем, не имело значения.

Тихоновецкий разом оборвал себя и молча глядел в сторону железной двери с углублением глазка. В камере стояла тишина со двора, куда выходило окно, так же не доносилось ни звука. Город уже спал. И только они, превознемогая сон, еще беседовали друг с другом.

– Главное, быть поближе. Просто быть, ухаживать, подметать, смотреть, чтоб не забросили чего. Ну знаешь, как это часто бывает у дворников – на пустующую могилу непременно наваливается всякий мусор.

– Давно она? – спросил Тихоновецкий.

– Два года как.

– Мои соболезнования.

– Спасибо. Хотя… знаешь, я как-то привык к ней… такой. Не знаю, зачем я это все говорю. Если спросишь, как мне сейчас, скажу, что хорошо. Вот так вот. Наверное, это заболевание, Фрейд чего-нибудь по этому поводу наверняка написал.

– Не думаю. Да что говорить, все мы немного того… по Фрейду. Вот я, к примеру, не доверяю часам мобильного телефона, хотя они показывают абсолютно точное время, поэтому и ношу обычные. Наверное, потому и не доверяю, что кварцевые бегут вперед и их можно отвести назад, подставить.

Стас кивнул.

– Понимаю. А сколько сейчас?

– Без пяти два. Сутки на ногах, а спать почему-то не хочется. А ты как, может я надоел своей трепотней.

– Нет, напротив. Я тоже не хочу спать, – хотя он откровенно клевал носом, несмотря на дикую жару КПЗ. – Лучше поговорить.

– Да лучше. Особенно тут. О чем тебя еще гэбист спрашивал кроме кладбища? Старое вспоминал?

– Ты будто готовишь статью.

Тихоновецкий улыбнулся.

– Я же журналист. Привык уже. Прости, если задаю дурацкие вопросы.

– Да нет, нормально. Интересовался здоровьем даже. Они вообще поначалу очень приветливые, а потом, как начнут трясти – уже не остановишь никакими судьбами … – по телу пробежала предательская дрожь. Стас остановился, несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь.

Теперь  к старым кошмарам добавилось беспокойство за мать. Как там она сейчас? Ведь тоже не спит, звонит в милицию, в больницы, по знакомым. После того суда у них много было знакомых, жаждущих оказать посильную помощь – да что-то дальше этой показной жажды не заходивших. Особенно их много появилось уже после процесса. Наверное, сейчас они и забыли о деле Белоконя. А вот теперь им некстати напомнили. И что дальше – бросали трубку, бормотали извинения, соглашались и снова залезали в теплую постель, чтобы напрочь выкинуть ночной звонок из головы?

– А когда прибыл сюда, хоть что-то спрашивали?

– Нет. В том-то и дело, что нет. Просто посадили в камеру, сержант,  вообще как истукан. Вытряхнул все из карманов, довел, запер и все. Ах, да на прощание велел ждать. Можно подумать, что другое остается.

– Просто Кафка какой-то.  Жаль, здесь лампочка не выключается.

Некоторое время они молчали. Было слышно, как на улице промчалась машина, и отъехав от отделения до самого конца улицы, неожиданно включила сирену. Оба непроизвольно вздрогнули.

– Меня вот так с помпой брали. Две машины в засаде ожидали, – вспомнил Стас, снова пытаясь унять дрожь.

– Меня проще. На митинге стукнули по голове дубинкой – пришел в себя в автозаке. Отказался подписать заявление, что мол претензий не имею, а морду разбили на улице – еще раз по голове. Очнулся в общей камере. Правда, всегда довольно быстро отпускали. Типа, разбирались, что пресса.

– Это помогает.

– Иногда напротив. Если всегда будешь разоблачать и изобличать – просто надоешь. Мне кажется, некоторые газеты только потому и держатся, что изобличают и разоблачают постоянно. Вот та же «Новая» – тираж у нее никакой, а злобы выше крыши. Кто ее читает, не знаю. Но не закрывают, думается, по одной простой причине – слишком уж наглая и… подлая, что ли. И заодно олицетворяет всю оставшуюся оппозицию. Честно, я беседовал с несколькими ребятами оттуда – вроде ничего, но почитаешь, что пишут… точно не в себе. Может, на индейском кладбище редакцию построили?

Стас улыбнулся против воли. Где-то невдалеке открылась дверь. Быстрые шаги по лестнице в их подвал, все ближе, ближе. Оба, не сговариваясь, стали медленно подниматься с места.

В замке повернулся ключ, дверь медленно отворилась. Некто безликий произнес из темноты коридора:

– Тихоновецкий – на выход.

Вздох облегчения; вздох разочарования.

– Держись, – произнес Валентин. – Я все помню.

Он похлопал себя по карману цветастой рубашки – там лежал листок с номером телефона матери Стаса.

– Давай, поторапливайся.

– Совсем на выход?

– Совсем, – хмуро ответил невидимый. Дверь бухнула, закрываясь. Снова повернулся ключ, отрезая Стаса. Его проблемы, его горести, его тревоги и надежды оставляя ему одному.

Тихоновецкого провели коридором к выходу. Разом повеяло прохладой, Валентин даже вздрогнул от ветерка, донесшегося из распахнутой двери и проникшего под рубашку, пропитавшуюся потом. Будто на улице не тридцать. Дежурный выдал ему телефон, память с видеосъемкой кладбища, была вытерта подчистую.

– Со вторым что делать? – спросил, наконец, молодой сержант. – Мне указание всех подозреваемых выпустить.

– Он не подозреваемый, – ответил дежурный, ожидая, когда Валентин распишется в гроссбухе. – На него жалоба поступила от Велесова. При задержании оказывал сопротивление…. А вам, молодой человек, здесь больше делать нечего. Давайте, давайте, – оба поднажали и выпихнули Тихоновецкого на улицу.

Велесов, знакомая фамилия. Валентин покопался в памяти, не нашел, достав мобильник, вгрызся в Интернет. Ах, ну конечно, это тот самый капитан, которому дали два года условно по делу Станислава Белоконя. За избиения. Значит, он снова работает тут. Очень хорошо.

Он сделал звонок в редакцию. Василий Перебейнос, модератор сетевого выпуска «Ярославского вестника», сонно буркнул что-то в трубку.

– Слышь, Вась, у меня бомба.

– Утром бомбить будешь. Лично главному в глазки. Нас одна зараза сверху хакнула, все твое по кладбищу потерли, сколько я не выставлял.

– Но сейчас речь не обо мне. О Станиславе Белоконе, если не помнишь, наша газета его три года назад защищала от милицейского произвола. Его избили до больницы и потом не давали врачам работать. Пост установили, а избившему капитану Велесову Степану Аркадьевичу дали два года условно. Так он не успокоился. И вот сегодня снова отправил Белоконя за решетку. Я с ним сидел, меня только выпустили, его нет, капитан жалобу состряпал о побоях при профилактическом задержании. Ну как тебе?

Модератор помедлил.

– Если без твоей подписи, то пойдет.

– Плевать на подпись. Я сейчас накропаю, и пошлю.

Тихоновецкий вышел на проспект, ловить такси. Город спал сном праведника, только через полчаса ему удалось остановить потрепанный «Жигуль». За это время он успел позвонить матери Стаса, обстоятельно передать все, что ему было известно, и как умел, успокоить.

В «Жигулях» ему позвонили из клуба. Сам хозяин. Валентин дернулся, но деваться было некуда.

– Считай, повезло, – произнес владелец. – На нас менты местные наехали, у кого-то из клубившихся наркоту нашли. Грозятся закрыть.

– Кто грозится?

– Да местные, говорю, из двенадцатого отделения. Как будто нарочно приперлись на открытие, сволочи.

– Из двенадцатого, – Тихоновецкий чуть не взвизгнул, произнося этот номер. – Считайте, вас отмазали. Штука евро, и милиция придет с повинной и будет слезно просить прощения.

– Ты в уме, вообще?

– Еще бы, – Тихоновецкий не стал объяснять, что только что выбрался именно из этого отделения. – Есть у меня одна маза, как их атаку отбить.

– Дам полторы, если отобьешь, – отрезал владелец. – Но быстро. А то сюда еще и наркоконтроль нагрянет, и пойдет веселуха. А мне шум не нужен. Если кто-то из своих кокс нюхал, я его и так придушу.

Связь на этом прервалась. Тихоновецкий раскрыл мобильник и стал быстро строчить статью, сперва одну, а затем другую, в качестве продолжения темы. Обе он подписал фамилией Перебейнос.


12.


Автомобиль «Порше Кайенн Турбо» небесно голубого цвета, пронесся по набережной. Взвизгнули тормоза, задымили покрышки, добавляя в марево бессонной московской ночи порцию гари, когда машина свернула у железнодорожного моста на Хамовнический вал и, виляя из стороны в сторону, двинулась к Новодевичьему монастырю. Прокатилась через две сплошные, вылетела на пустую встречную полосу, и тут же вернулась обратно. Глухой удар потонул в истошном реве тормозов. Чье-то тело грузно шлепнулось об асфальт. Прокатилось, распростав руки в стороны, точно кукла из папье-маше, и замерло. «Порше» остановился.


Некоторое время движения не было. Только взгляд, прикованный к неподвижно лежащему пешеходу, переходившему в неурочный час и в неурочном месте, взгляд, из-за тонированного стекла «порше». Долгий, пристальный, ждущий. Наконец, дверь со стороны пассажира открылась. Девушка, лет двадцати двух самое большее, медленно выбралась в ослепительную неоновую ночь города, ничем не отличавшуюся от дымного, прокопченного дня, и стуча туфельками на металлических шпильках, подошла к недвижимому седому мужчине лет около семидесяти в строгом дорогом костюме. Осторожно коснулась плеча лежащего, вздрогнула – ей показалось, что мужчина пошевелился. Снова впилась взглядом в его затылок, – она все никак не решалась обойти тело и посмотреть в лицо сбитого ей пешехода. Но нет, никакого движения не было. Только едва заметный ветерок пошевелил растрепавшиеся после падения волосы.


Вдоль монастырской стены проехала еще одна машина, тоже внедорожник, на этот раз «Лексус». Чуть притормозил, но затем водитель резко передумал, и помчался к набережной на прежней скорости.


Она снова коснулась плеча. Потрогала, даже решались немножко потрясти. Потом чуть сильнее.


Тело перекатилось на спину, открывая девушке лицо. Она вздрогнула, шарахнулась в сторону. Затем, не веря своим глазам, нагнулась, коротенькая юбочка-волан от Анны Молинари, сильно задралась, обнажая краешек ягодиц. Не обращая внимания, девушка нагнулась еще сильнее. Пальцы скользнули по плечу лежащего, дотронулись до лица. И тут же отдернулись, почувствовав неприятный холод.



– Умер, – прошептала она в отчаянии. – Умер дедушка. Как же так…

Еще одна машина проехала по набережной.

– Я же тихонько. Я же почти выровняла…. Дедушка, ну зачем ты стоял на полосе? Почему не отошел? Я же могла бы и мимо проехать.

Ей снова показалось, что тело дернулось, и она замолчала. Затем выпрямилась, не зная, что предпринять, огляделась по сторонам. И снова присела перед недвижным телом.

– Дедушка, если ты не умер, ответь, ну пожалуйста.

Долгое молчание. По набережной реки Москвы шорох шин. Нет, такие не останавливаются, она знала. Те, кто ездят столь поздно и в таких дорогих авто никогда не останавливаются. Она снова прикоснулась к щеке лежащего, на сей раз ее пальцы, попривыкшие к ледяному холоду тела, скользнули к шее, пытаясь найти пульс. Она смутно представляла, где его точно искать, может быть, потому и не нашла. Поднялась, пытаясь утереть слезы, медленно отступила к «порше». Потом, что-то решив про себя, быстро произнесла:

– Дедушка, ты не волнуйся, я быстро. Я сейчас приеду. Ты не говори, что я сбежала, я сейчас вернусь. Честно. Прости, у меня мобильник сдох, а то я бы позвонила сразу, не сомневайся.

Цокая каблучками, она добежала до раскрытой двери, забралась на пассажирское сиденье, хлопнула дверью. И торопливо прокричав что-то в окно, за ревом двигателя не слышно было, бросила «порше» вдоль железной дороги в сторону Комсомольского проспекта. Затем свернула на Большую Пироговскую улицу.

Возле входа на кладбище стоял передвижной пост ДПС. Белая «ауди» и двое разморенных жарой милиционеров неспешно коротали часы, остававшиеся до конца дежурства. На промчавшийся мимо на недозволительной скорости дорогой «порше» они и обратили внимания, но мимолетное, проводили глазами. Но тут внедорожник развернулся, ослепив патрульных фарами, снова пересек две сплошные, все так же визжа тормозами. Быстро приблизился. Остановился. Свет, как нарочно, продолжал слепить, один из милиционеров быстро склонился над окном «ауди», доставая с заднего сиденья автомат, другой отошел в сторону, пытаясь разглядеть водителя.

Дверь «порше» резко открылась, зацокали каблучки. Оба патрульных вздохнули с некоторым облегчением и поспешили навстречу. Девушка буквально упала в объятия одного, споткнувшись на ровном месте. Тот покачал головой. Пахло от нее, дай боже.

От объятий она освободилась довольно быстро и тут же выпалила:

– Идемте со мной, там дедушка упал….

– Сбили?

– Да не то слово! Он как раз у разделительной был, шатался то туда, то сюда, вот я пыталась его объехать, а он как нарочно прям под машину….  И не пойму дышит, не дышит.

– Вам пить бы поменьше, – но первый постучал пальцем по виску.  Второй скорчил презрительную мину, но ничего не сказал.

– Где случилось происшествие?

– Да тут недалеко, идемте, – она проворно побежала вперед, словно спасалась от погони, но надолго ее прыти не хватило. Снова едва не упала. Патрульные были вынуждены отвести ее в свою машину. Тот, что был менее опытен в делах высшего света, подогнал «порше» следом.

Вот только тела на месте не оказалось. Девушка вздохнула с облегчением.

– Ну слава богу. Значит, Борис Николаич жив. А я-то испугалась. Он нарочно меня так. Дедушка как отлетел от машины, шлепнулся, еще долго так, противно, по мостовой катился, у меня сердце зашлось. А потом затих, и главное, я еще пульса нигде у него не нашла.

– Там искали-то? – с неохотой процедил второй патрульный, оглядывая пустую улицу.

– Еще б не там, я помню. Вот тут и искала, – девушка ткнула себя в шею и охнула, поцарапавшись собственным ногтем с изящной монограммой черным лаком по серебряному.

– Может, вы его где в другом месте сбили?

– Ну конечно! Я хорошо помню – вон фонарь с мешком, вот ремонт на тротуаре, а вот мои следы. Вот, видите. Я тормозила. А Борис Николаич…

– Да какой еще Борис Николаич? – не выдержал второй. – Родственник ваш, что ли?  – и вполголоса своему напарнику: – Посмотри морду «порше», есть ли царапины.

– Да он всем нам дедушка. Первый президент это был, Борис Николаич. Что вы его не знаете, что ли? До него родились? То есть после него…. В смысле….

Оба патрульных переглянулись. И не выдержав, рассмеялись.

– Он же сколько… почти лет пять как вот за этой стенкой лежит. Да здесь, вы что сами не в курсе. Он в седьмом умер.

– Что вы мне мозги компостируете? Я ж его только что сбила. Вот вам крест, – впрочем, креститься не стала, только рукой дернула неопределенно. – Что вы меня за дурочку держите. Да вы права такого не имеете! – взвизгнула она неожиданно. – Вы что не знаете, кто я? Не знаете?

– Знаем, Милена, конечно, мы вас знаем. Как не знать, каждый ваш шаг в каждом телевизоре, – заверил первый.

– А раз знаете, поэтому должны верить! Обязаны. Я к вам не просто так. Я человека сбила и добровольно…. Кто еще к вам бы подбежал?

Второй подошел к коллеге, прошептал, оглянувшись на знаменитость.

– На бампере и радиаторе свежие царапины. Возможно, либо сбила кого-то, либо во что-то въехала. Наверное, на набережной, а подумала, что…

– Да чего вы там шепчетесь. Вот мои следы. Видите? Ну, что я говорила, а вот… вот, я даже вижу, – она снова наклонилась так, что милиционеры немедленно прекратили совещание и вытаращились на длинные загорелые ножки, хорошо освещаемые соседним фонарем. Милена что-то подняла с земли. И резко поднявшись, вытянула руку с зажатой в ней находкой: – Вот! Пуговица. Мужская. Костюмная. Ну был же здесь Борис Николаич, был. Да подойдите вы сюда и посмотрите.

– Простите, госпожа Паупер, – произнес второй, несколько взбудоражено, тотчас, как по приказу, подбегая к ней. – Я был уверен, что Борис Николаевич уже давно как умер, а вы мне можно сказать, глаза открыли. Позвольте пуговичку посмотреть?

Она вложила находку ему в ладонь. И тут же сильно притянула постового к себе, дыша в лицо перегаром.

– Ну, теперь не будешь от меня бегать? Не будешь? Выслушаешь, как было дело, да?

Освободиться он уже не пытался: что-то препятствовало. Наверное, вид ее обнаженных ножек все еще стоял перед глазами. Искушая.

– Конечно. Обязательно выслушаем. Пройдемте в машину. Там удобнее. Составим протокол…

И двинулся было к машине, оставленной как раз на стыке Большой Пироговской и Хамовнического. Затем обернулся. И гламурная девица и его напарник: оба смотрели на постового квадратными глазами.

– Слышь, сержант, ты брось дурить, – зашептал ему в ухо первый, торопливо оттаскивая от Милены. – Какой протокол? Ее мамаша полпред президента на Кавказе. Наш шеф только назначен самим Марковым, а ты тут будешь что-то показательное устраивать, да? Ты это брось. Понял?

– Верно, – Милена снова перехватила милиционера у его товарища. – Мы просто обсудим происшествие. Ведь дедушка Борис Николаич куда-то ушел, значит, что он жив и здоров и сейчас над нами потешается.

Тот в ответ кивнул, медленно проглотив комок в горле.

– А ты, товарищ милиционер, – она обернулась к первому постовому. – Я с усатыми людьми тяжело разговариваю, так что ты уж проверь, что там за стенкой. Вдруг это я с ума сошла, а наш дедушка лежит, как ты говоришь, семь лет, и лежит? – она рассмеялась хрипло. Но патрульный что-то сообразив, внезапно решил  ее послушать. Он решительно зашагал к воротам кладбища, оставшимся в паре сотен метров позади. Оба проводили его долгим взглядом. Когда он все же дозвонился до сторожа, и принялся что-то ему объяснять, они, не скрываясь, рассмеялись. Словно заговорщики.

– Вот дурик, а? действительно решил проверить, не лежит ли он там, когда я его только сбила. Ну, хорош же твой напарник.

Сторож приоткрыл калитку, оба скрылись, растаяли в узком проеме темноты.

Милена отвела назад и впихнула патрульного в свой «порше» на заднее сиденье. Сняла розовый топик, обнажив маленькие груди. И уселась на колени к постовому. Сержант протянул руки, но коснуться нежных грудей дивы не смел.

– Теперь время у нас есть. Ты не думай, я тебя не забыла, это ты меня бросил. Столько времени болтал… и вообще. Мог бы сразу дать понять. Мы же….  Да ты не дергайся, потрогай сперва. Вдруг что-то не так? – и она снова хрипло рассмеялась. И добавила восторженно, когда он залез под юбку: – Не так, да, не так. Ничего там нет, не ищи. Я всегда хожу готовая, никогда не знаешь, где приспичит. Забыл? А тут после такого, конечно, нужна разрядка.

И снова засмеялась  хрипло – когда все кончилось.

В этот момент их уединение было грубейшим образом нарушено – дверь на заднее сиденье открыл второй патрульный. Милена повернулась к нему всем телом.

– А, ты вернулся, быстро. Но все равно опоздал. – И целомудренно стала надевать топик, впрочем, позабыв отвернуться.  Постовой поспешно отстранился, а затем резко произнес товарищу:

– Давай поднимайся. У нас неприятности.

– Из-за меня? – томно спросила Милена, зевая и потягиваясь устало. Вместо ответа патрульный просто вытащил своего коллегу на свежий воздух, стукнул ему по загривку и потянул к воротам, пока тот торопливо приводил себя в порядок.


13.



– История имеет нехорошее свойство повторяться, – изрек Нодар. – Если очередные повстанцы положат очередных русских, считайте меня пророком.

– Поклоняться не будем, – ответил Михо, вглядываясь в бинокль. – Пока не вижу ни одного.

– Если принять один хлопок хотя бы за одного солдата, получается уже взвод. А сколько в прошлый раз таких хлопков было?

– Примерно столько же, – заметила Манана. – Я пойду. Мне оттуда виднее. Тем более, заваруха начнется.

– Нет. Сестра, будет лучше, если ты останешься с нами.

– Повторяю, для командира особенно. Не вижу ни одного. Русских вижу, движение на кладбище вижу, но самих восставших, увы.

– Если в тот раз они оказались невидны для оптики русских, то учинить разор могли и человек пятьдесят. В такой темноте-то. Да если быстро действовать. Бегать, с место на место.

– Снайпер не бегал, брат. Он просто шел на меня, безоружный. Как те, в селе.

А через миг до ушей группы донесся взрыв первой противопехотной мины. Бахва и Михо немедленно перевели бинокли на деревню. Манана взяла русский пост в перекрестье прицела. Лишенные ночного зрения Нодар и Важа ждали результатов осмотра. Последний нетерпеливо мял пальцы и утирал лицо тыльной стороной ладони.

Наконец, Михо произнес одно слово:

– Самоубийцы.

– Смертники, – поправил его Бахва, отведя бинокль в сторону попятившихся русских. Даже его, видавшего виды на двух абхазских войнах, потрясло увиденное. Он отвернулся, но от зрелища так просто было не избавиться.

– Смертники? – повторил Важа, оглядываясь, пытаясь так, одними глазами высмотреть, что же происходит в Мели. – Что там? Ну что?

Из села шла толпа, незримая ни простым взором, ни в инфракрасные бинокли, толпа, различаемая лишь по тому, как она затеняла едва заметные белесые камни да поблескивавшие в свете звезд металлические столбики заборов. Из кого именно она состояла, кто ее гнал – не различить было в кромешной тьме.

Кто-то из русских крикнул идущим навстречу. Пытался предупредить? – с высоты не поняли его торопливых слов. Впрочем, толпа тоже не поняла, продолжая движение. Говоривший, отошел на шаг, стал что-то показывать жестами, потом хлопнул себя в грудь. В его руке уже был автомат, он снова хлопнул по груди и выставил дуло автомата навстречу шедшим.

Никакой реакции. Следом до высоты донеслось резкое передергивание стволов десятка-другого автоматов. Последнее предупреждение – потом одиночный выстрел в воздух.

– Странно, что они не стреляют, – механически произнес Бахва, до боли в глазах вглядываясь в темноту выходивших из села.

– Странно? – Важу колотило. – Мне не странно. Мне кажется, и ты бы не стал бить по своим, – и резко замолчал. Точно почувствовав неладное.

Русские резко отступили, скорее, бросились прочь от выходивших из села. Первый идущий напоролся на мину, установленную в десяти шагах от дома абрека, у самого конца забора из проржавевшей рабицы, символически ограждающей участок заброшенной территории. Ослепительная вспышка – ему оторвало ногу, ведь, противопехотные мины и не должны убивать, только калечить. Человек покачнулся, но не упал, следом за ним, близко, слишком близко, шли другие, подхватившие его тело, восстановив потерянное было равновесие и давшие возможность двинуться дальше. Словно он не чувствовал дикой боли от разорванной плоти.

Человек сделал еще один шаг вперед. Вернее неловкий прыжок. Новый взрыв – ошметки брызнули во все стороны, тело, лишенное ноги по колено, безвольно рухнуло вперед – и в этот момент его снова подбросило – на следующей мине. Его место уже занял следующий. Новый взрыв – на сей раз лишивший идущего сразу обеих ступней. Человек упал, напоровшись на следующую мину, взрыв, грудь разворочена, позвоночник разорван, а по затихшему телу уже проходят следующие в этой колонне самоубийц. А где-то там, в селении, толпа, остановившаяся у самой границы заминированной зоны, ожидала, когда можно будет двинуться дальше.

– Что же это творится? – с трудом выдавил из себя Важа, он получил бинокль об Бахвы, и разок глянул на происходящее. Только раз. И теперь сидел с закрытыми глазами, содрогаясь от каждого нового взрыва.

– Наверное, пленных выбросили, – неуверенно произнес Нодар.

– Выбросили крайних, – пробормотал Важа. Зубы стучали, мешая говорить. – Тех, кто живет в селе. Я могу назвать по именам тех, кого выбросят в первую очередь….

– Помолчи, – Нодар притянул его к себе. – Не наговаривай.

Русские отошли еще дальше. Кто-то торопливо выбрался на броню подбитого БТРа, оглядываясь. Что-то крикнул в сторону своих, позади него завозились несколько человек, передвигая какой-то неуклюжий тяжелый предмет.

Кто-то из выходивших потерял равновесие на останках товарищей – два новых взрыва пробили брешь большей ширины. Толпа забеспокоилась, от нее донесся странный шум, какое-то громкое  не то гудение, не то рев с закрытыми ртами. Словно шедшие на смерть не могли ничего сказать, неведомой силой лишившись дара речи. Еще два новых взрыва – еще один смертник проложил дорогу пошире, теперь толпа выходила колонною по два. И выходя растекалась, двигаясь по всей ширине дороги, направляясь, с той же молчаливой нерешительностью, к медленно пятившимся прочь русским бойцам. Кто-то из них, тот, что первый предупреждал о заложенных минах, снова стал что-то говорить.

Наконец, его оттащили. Русские продолжали упорно отступать перед выходившими из Мели.

Автоматная очередь ударила где-то в районе кладбища. Оттуда же донеслись пистолетные выстрелы – громкие, четкие, должно быть, стреляли из Стечкина. Послышался хлопок подствольного гранатомета – и залегшая на высоте группа увидела яркую вспышку разрыва гранаты, озарившую развороченное кладбище и несколько человек, без оружия, в комбинезонах цвета хаки, подходившие к занявшим дорогу русским спецназовцам. Столь же медленно и неторопливо, как и те, кто выходил из села. Взрыв осветил их – у одного идущего не хватало руки, у другого грудь закрывала полусгнившая перевязь, начавшая осыпаться от удара взрывной волны и при следующем взрыве обнажившая рваную рану, не затянувшуюся, а воспалившуюся, зачервивевшую. Следом шел человек в национальном костюме – старик, седой как лунь, которому явно не место в начинавшейся мясорубке.

– Что это, – пробормотал Михо, разглядывая подходивших к русским. – Это и есть партизаны?

Манану затрясло. Бахва потянулся и прижал сестру к себе. Смотреть на начавшуюся бойню она не могла более. Но чем сильнее прижималась к брату, тем больше ругала себя за эту естественную, в общем-то, слабость. Не только женщины, любого человека, оказавшегося на месте группы. Сколько бы войн он ни прошел, в скольких переделках не поучаствовал.

Манана была старше Бахвы на два года, она всегда считала себя старшей в семье, несмотря на то, что после смерти отца, главным  в семье стал именно он. Несмотря на то, что и сейчас главный он. Для нее Бахва навсегда останется младшим братом, за которым в давно минувшем детстве был нужен глаз да глаз. Не потому ли она всегда ходила за ним? Будучи сильной, куда сильнее всех его сверстников – сказались гены отца, но еще больше собственное упорство, а постоянная работа по дому любого превратит в неслабого физически человека, – именно Манана вызволяла младшего брата из драк и потасовок. Он сопротивлялся, ох как же он сопротивлялся. Пытался доказать обратное, чаще всего неудачно. Но, срывая попытку за попыткой, не утрачивал упорства. И теперь своего добился, став хоть в чем-то опытнее, сильнее старшей сестры. Наконец, показал ей место женщины в обществе. В их маленькой группе. Где она исполняла столь важную роль. Самую важную – если не брать в расчет командира. Став снайпером, она сама хотела доказать ему прежнюю свою роль – даже попросилась, во время всеобщего призыва, в регулярную армию, ей долго отказывали, но потом, когда грузинские части вышибли из Кодори, когда в буферные зоны вошли европейцы, и грузинам оставалось только вот так мстить – ей дали форму и вот эту винтовку. Стрелять она умела, еще в школе выбивая десятки на занятиях по военному делу. Девочки вообще-то не должны были участвовать, но она упросила военрука. Показывала сверстникам, что и она, девочка, может не уступать мужчине в истинно мужском деле. А Бахве… ну с братом все давно было понятно.

Они так и шли по жизни – Бахва ушел на войну, она пыталась догнать его, но тогда, несмотря на всю тяжесть боев и горечь потери части Большой Грузии, ее не взяли. Отказал военком, как выяснилось позже, втайне упросила мать. Тогда Бахва вернулся героем.

И наверстать упущенное старшая сестра смогла только сейчас. Вновь доказав и себе и всем остальным свое место – свое равное положение. Ах, до чего же не принятое в их обществе. Ее даже обвиняли в русизме, в том, что похожа на наглых русских женщин – настолько она показывала себя самостоятельной и равной среди мужчин. Она хотела другого – быть с братом. Где бы он ни был, быть с ним. Помогать ему. Заботиться о нем, пусть даже он против, пусть он возражает. Или, лучше, помогать ему так, чтобы он был если не благодарен ей, то просто не препятствовал – поскольку она выполняла свою работу.

Вот как теперь. В группе Бахвы, да его младшего брата, она выполняла самую важную работу. Ведь в ее обязанности входила, помимо истребления живой силы противника, и защита командира группы. Что может быть более удачной для старшей сестры?

– Тихо, – прошептал Бахва, обнимая ее голову. – Успокойся. Лучше не смотри. Скоро все кончится.

Он говорил, тихо шепча ей в ухо, а она, порывисто вздыхая, все еще вздрагивала при разрывах гранат и автоматных очередях. И лишь когда бой принял ожесточенный характер, когда взрывы и стрельба стала фоном – вот тогда подняла голову.

Теперь стрельба шла по всему фронту – и русские, не то, получив приказ, не то, поняв бессмысленность отступления, отстреливались трассирующими пулями, разрезавшими пространство длинными полосами. Они стреляли, не получая ни одного выстрела в ответ. Они отчаянно сражались с противником, который даже не думал обороняться. Который просто выдавливал их с занимаемых позиций. В темноте не разобрать было, каким образом, но солдаты старались держать дистанцию в десяток метров, обстреливая вышедшую из села колонну, оттеснившую части уже на сотню метров к кладбищу.

А на кладбище шел свой ожесточенный бой. С этой высоты его не было видно, но видимо, и там русских теснили, не применяя к ним ничего из известного оружия. Давили массой толпы, ее молчанием, ее упорством. Ее стремлением дойти до своих противников и… а вот, что будет дальше, можно было только догадываться. Давили уж тем, что толпа за эти растянувшиеся в бесконечность минуты автоматной и пулеметной стрельбы почти никак не уменьшалась. Черной массой продолжала медленно наступать на солдат, отгоняя их к кладбищу.

– Дайте уже свет! Свет! – донеслось с БТРа. Свет долго не давали, за это время стрельба немного поутихла, русские отступили еще на десяток-другой метров, а наступающие черной своей силой все так же беззвучно шли на огонь, не воспринимая автоматные очереди как нечто серьезное. Трассирующие пули входили в соединение с телами из толпы и исчезали. Словно пожранные неумолимо наступающей чернотой.

Наконец, стал свет. Прожектор, спешно установленный на броне БТРа, впился ярким лучом в надвигавшуюся толпу. Бахва выдохнул, Манана вскрикнула. Важа даже не обернулся. Бросив бинокль в самом начале перестрелки, он лежал, закрыв лицо руками. Тело колотила дрожь, унять которую уже невозможно было. Первое время его пытался расшевелить Нодар, но поняв, что это бесполезно, отстал. А затем занялся своим автоматом. Только бы не смотреть самому.

Толпа состояла из самых разных лиц, в ней, словно при вавилонском столпотворении, все смешалось, в одном ряду брели местные жители, пленные русские, и чуть подотстав, но так же подставляя грудь под пули, сами партизаны. А пули не щадили никого из вышедших из окружения. Не щадили, но и не могли остановить. Толпа двигалась уверенно, и те, кто был в ней, переносили попадания свинца стойко, словно их обстреливали бумажными комочками. Вовсе не обращая внимания на поражения, нанесенные собственным телам. Так, будто тела эти принадлежали кому-то другому, а они, люди, оставались лишь ладно сделанными марионетками, безропотно подчинявшимися приказу некоей высшей силы.

Они должны были быть давно уже мертвы. Мертвы несколько раз каждый. Пули попадали в грудь, уродовали руки, отрывали пальцы, распарывали живот, впивались в шею, плечи, разрывая артерии, вены, мышцы и сухожилия. И ущерб, понесенный шедшими из села от трассирующих пуль русских был прекрасно виден – как замершим, словно закоченевшим, в мистическом трансе оккупантам, так и тем, кто смотрел на них с высоты. Но даже в таком состоянии, бесконечно далеком от жизни, люди в толпе находили силы – или что у них оставалось вместо сил? – двигаться дальше. Более того, они открывали рты, пытаясь произносить что-то. Но вместо этого из горла доносился лишь невнятный булькающий шип. Некоторые, у кого руки были не слишком разорваны пулями, протягивали их вперед, благо расстояние до русских сокращалось с каждым шагом этой безумной, но отчего-то бессмертной толпы.

И замершие русские не могли отвести взглядов от плетущихся на них многажды мертвых людей, от их булькающего шипа, и от протянутых к ним рук. Они застыли, подобно изваяниям, стоило только прожектору осветить толпу. Они поняли, что с этой толпой справиться будет не просто очень тяжело – практически невозможно. Есть способ – они видели, как разрываемые противопехотными минами, тела не поднимались более, ибо нечему было подниматься. Но в эти мгновения, растянувшиеся в долгую минуту, они, кажется, забыли о самых первых шагах толпы за околицу – и о самых первых жертвах среди вышедших из кольца осады.

Кто-то из русских отчаянно прокричав несколько почти бессвязных слов, стал стрелять по ногам – один из толпы, все же, упал. Вздох облегчения, сменившийся вздохом отчаяния – ибо упавший, приподнявшись на простреленных локтях, ломая себе кости, стал медленно ползти к русским. А толпа, осторожно обходя его, продолжила, движение. Не заметив потери одного из членов своих. Как до этого не замечала ничего другого – ни мин, ни шквальной стрельбы, ни предупреждающих криков.

Оставшиеся до бронетранспортера несколько метров она преодолела почти без сопротивления – русские спешно откатились назад. Последними с БТРа соскочили солдат и его командир, устанавливавшие прожектор. Они как раз стаскивали с собой с брони тяжелый осветитель и аккумуляторы к нему. И если нагруженный тяжелой ношей успел выпрыгнуть командир, то солдат, закопошился. Тем временем, вскарабкавшиеся на БТР с великим трудом люди из Мели схватили его, сбросили наземь. Жадно приникли к телу, точно надеясь выпить все соки, словно упыри, почуявшие жертву. Русские качнулись вперед, но солдат уже поднялся. Распихав внезапно расступившуюся толпу, он бросился к своим. Кровь текла по плечам и шее, по груди и спине – рубашку с него сорвали; но он не обращал внимания на укусы, что они ему были, когда он, наконец, свободен, наконец, снова среди своих, где ему почти нечего бояться. Почти, и даже, быть может, меньше, чем его друзьям – ведь он был помечен толпой – и помеченного, она отпустила его на все четыре стороны.

Настроение русских немного возросло. Толпа перестала казаться такой уж неумолимо страшной. Ведь, в самом деле, она безоружна. Она почти ничего не может сделать с человеком. А то, что делает… возможно, это всего лишь ритуал, своего рода причащение….

Манана передернула затвор винтовки, загоняя патрон в ствол. Мужчины обернулись на нее. Она покачала головой.

– Не так, – пробормотала она, неясно к кому обращаясь. – Всё совсем не так.

– Ты о чем? – спросил брат. Но она не ответила. Прицелилась, выбирая среди русских спасшегося от толпы водителя. Тот, слегка пошатываясь, стоял за спинами товарищей, безучастно глядя на происходящее.

– Почему они не используют подствольники? – произнес Михо так, словно и сам не верил в способность гранатометов причинить людям из Мели вред, достаточный для их упокоения.

Кто-то из русских разрядил обойму чуть выше предписанного правилами боя – попав двоим в головы. Оба жителя деревни упали и уже не шевелились. Русские стояли и ждали, но ни один из пораженных в голову так и не поднялся.

– Стрелять по головам! Приказ всем – стрелять только в головы! – что было силы закричал командир, стараясь заглушить голосом шум стрельбы, донеся новое, важнейшее известие до подчиненных. Стрельба чуть поутихла – кажется, не все его слышали. Он повторил: – Внимание всем! Стрелять только по головам! Повторяю… – и в этот момент толпа смешалась с русскими.

Кажется, они не особенно сопротивлялись ей. Кажется, пока они не понимали до конца обряд причащения толпой, а потому, отмахиваясь от людей из Мели саперными лопатками, прикладами, штыками, получая в ответ укусы, они лишь входили в больший раж. Теперь они рубились стенка на стенку. И противники падали только с одной стороны. И все шло хорошо, если не считать этих причащающих укусов, которые получили уже несколько десятков человек. Все складывалось удачно – прожектор уже ни к чему, врагов видно и так, и справиться с ними оказалось простой задачей. Все так просто и так ясно, что можно забыть про нелепые укусы, про жалкие жадные руки, так смешно, карикатурно тянущиеся объять живых людей, привлечь их к своему жалкому, ничтожному, такому уязвимому бессмертию.

Манана стукнула по плечу брата. Бахва вздрогнул и посмотрел на нее. Та молча указывала вниз. Командир взял бинокль.

– Куда?

– На первого укушенного. Нет, чуть дальше.

Он недвижно лежал на земле. Прожектор, установленный чуть впереди, слабо освещал пространство вокруг. Кто-то из русских подошел к нему, что-то сказал, затем шутливо пихнул берцем в бок. А затем резко наклонился и стал судорожно щупать пульс. Через мгновение он подскочил, словно ужаленный, и бросился в сторону, ища врача. Чтобы удостоверить, что не все так просто, что дело куда серьезнее, что эта рукопашная битва….

Солдат медленно, с большим трудом поднялся на локтях. К нему подбежал кто-то из солдат, внимательно осматривая, ощупывая. И еще раз куда более пристально проделывая ту же процедуру. Непонимающе повернулся к подозвавшему, затем снова к солдату. Позвавший полкового врача стал горячо убеждать в своей правоте, но врач резко покачал головой.

И в это мгновение рядовой впился врачу в горло. Повалил его наземь, снова куснул. А затем поднялся, резко, будто на шарнирах и ухватился за подбежавшего товарища. Полковому врачу удалось сбить солдата с ног резким ударом ботинка в колено. Тот упал, но мгновение спустя снова начал подниматься. Однако, оба укушенных снова сбили его, положили на лопатки, позвали на помощь.

Помощь так же была покусана взбесившимся солдатом.

– Мертв, мертв, – донеслось до высоты с обочины дороги, из самого разгара схватки с обезумевшим. – Убейте же его!

Слова эти подействовали самым странным образом – врача стали оттаскивать от рядового, того, отчаянно, но довольно слабо, сопротивлявшегося, немедля сумели связать. Заткнули рот кляпом. Врача просто отбросили в сторону, тот выхватил пистолет, трижды выстрелил в водителя, попал в плечо и грудь, прежде чем его самого скрутили, уложив в дорожную пыль лицом. Солдат только дернулся, приняв пули. И снова возжелал подняться. Это ему почти удалось.

Бахва вскрикнул, не веря собственным глазам. Впрочем, за время всей ночи удивительного было слишком много, чтобы не перестать удивляться. Тем не менее, каждый новый случай, все более и более шокирующий, поневоле привлекал внимание, приковывал к себе взоры, – сколько бы ни были утомлены и без того взвинченные до предела человеческих возможностей нервы.

На рядового бросились снова – на сей раз, действуя куда слаженней. Русским удалось уложить наземь своего бывшего товарища без потерь, на сей раз он никого не смог покусать, никому причинить вреда.

Зато разобрать стало возможно его рану – рубашка слетела во время предыдущей схватки, а ныне водителя положили так, что Бахва мог спокойно обозревать места попадания пуль. Две из которых повредили плечо, а одна должна была по всем прикидкам пробить сонную артерию. Вероятно и пробила, но только вместо фонтана крови, долженствующего вырваться из поврежденного горла, Бахва увидел лишь глубокую рану и свернувшуюся черную кровь, больше похожую на слизь. Его передернуло.

– Он мертв, – произнес Бахва. Манана согласно кивнула.

Вот только солдат никак не хотел соглашаться с ними. Он упорно сопротивлялся попыткам обездвижить его, в очередной раз выплюнул кляп и снова попытался встать.

– Как и все, кто вышел из Мели, – хмуро добавила Манана.

– Но это немыслимо, – произнес Важа. – Это… бред, фантастика, дикость. Никакие берсерки не способны идти на автоматы с вываленными кишками.

– Согласен, – ответил Михо. – Это бред.

Четверо русских сошли с дороги на обочину – один из них взял с собой пулемет Калашникова – и залегли там, дожидаясь подхода толпы. Второй прожектор все же установили, и теперь оба они освещали место схватки очень хорошо.

Эти четверо рассчитывали остаться незамеченными, но, странное дело, едва только остановились выбрать позицию, несколько человек отделились от толпы и двинулись по направлению к ним. Через минуту их шло к отделившимся русским уже полторы дюжины. Затем еще и еще. Пулемет заработал незамедлительно. Русский, державший пулемет, даже не стал опускать на землю, схватившись за сошки, он водил дулом по неспешно бредущим к нему людям из Мели, только лента, почему-то лишенная обычной коробки, дергалась, поднимаясь к патроннику, и гильзы рассыпались, звонко стуча по камням. Люди падали, дергаясь, складывались, не доходя до него нескольких заветных метров. Они уже тянули к руки, раскинутые в любовном объятии нежелания смерти,  но русский все стрелял и стрелял. Лента продолжала дергаться, гильзы звонко рассыпаться, люди падать. Русский расхохотался, дико, в каком-то яростном восторге.

И в этот момент ленту перекосило. Пулемет замолчал. Истеричный смех разом прекратился. Русский беспомощно оглядел подходивших к нему мотострелков, затем, открыл пулемет, попытался переложить застрявшую ленту, что-то крикнул своим товарищам, выхватил пистолет, и продолжил стрелять.

Слишком поздно. Один из бредущих, буквально упал к пулеметчику, и таким образом достал его. Укусил, чтобы тут же умереть окончательно от короткой очереди почти в упор из автомата однополчанина, пришедшего на выручку, но чуть запоздавшего с выстрелом. Работать в темноте только при свете звезд, явно несподручно, но чертыхаясь, он все же нашел причину неисправности и сумел переложить ленту. Поднял пулемет сызнова и, сделав шаг вперед, глухо расхохотался. Прицелился, растягивая предвкушаемое удовольствие.

В шуме рукопашной битвы произошло нечто странное. Несколько русских, укушенных прежде людьми из Мели в суматохе и сутолоке боя, разом упали наземь. Затем еще и еще. Несколько десятков человек через пару минут повалились наземь без признаков жизни. Схватка разом прервалась. Обе стороны молча смотрели на упавших, не предпринимая никаких действий. Но только первое мгновение.

Затем застрочили автоматы, защелкали пистолеты, пытаясь оттеснить почти не убывавшую толпу. Всего в ней, как было видно с высоты, по самым скромным прикидкам шло не менее трех сотен человек. Еще около сотни лежало на земле, бесформенными грудами.

И вот теперь к ним прибавились еще несколько десятков русских, недвижно лежавших на утрамбованном грунте старой дороги. Автоматы застрочили яростнее, когда кто-то опустился на колени, проверяя пульс одного, второго. Поднялся, молча покачал головой.

Русские снова отступили, не поворачиваясь спиной к толпе и куда быстрее, чем требовалось. Командир вскарабкался на камни холма и оттуда руководил перестроением. Неожиданно к нему подбежал тот самый врач, первым диагностировавший смерть от укуса человека из толпы. В наступившей тишине, его последние слова отдались эхом по долине:

– … убивайте всех, без исключения!

В тот же миг его оттащили. Командир спрыгнул следом. А укушенные толпой, с остановившимся навеки сердцем, медленно поднимались – и уже вели за собой возросшую толпу. На тех, с кем еще несколько минут назад бок о бок сражались с ней. И тоже – безоружные.

– Ну! – крикнул врач. – Стреляйте же!

Стволы нехотя поднялись против своих же однополчан.

В самый напряженный момент прожектор мигнул и погас. Осталась только тишина. И шорох множества ног, медленно бредущих к своей цели.


14.


Отец Дмитрий пообедать пришел с опозданием, матушка уже начала волноваться. Мобильный телефон он после службы так и не включил, снова позабыв о его существовании. Из храма вышел сразу после окончания службы, и как пропал на два часа. Она собиралась звонить в храм, напоминать, когда муж неожиданно появился в дверях. Весь взъерошенный, с чужим бескровным лицом.


При виде его попадья невольно села.



– Что еще приключилось? – тихо спросила она.

Он сел устало, вынул платок, вытирая лицо: редкие уже волосы упали на взмокший лоб. Отец Дмитрий стригся довольно коротко, да и бородка у него была чеховская, так что не будь на нем рясы и скуфьи, меньше всего его можно было принять за дьякона.

– Маринка хотела поговорить, – наконец, произнес он, снимая легкие беговые кроссовки. – Не исповедаться, как она прежде делала, просто поговорить. Позавчера ее отец преставился, помнишь, я тогда так и не успел…. Хотя что он мне мог сказать – в белой горячке-то. Вчера похоронили, жара, ни души, только она да ее тетка, к которой переедет на первое время. Тетка мне прямо намекнула, что мол, лучше вас, святой отец, ей в родители никто не годится, а у нее самой забот полон рот.

И снова долгое молчание.

– Святой отец, – повторил он, разрывая тишину. – Как в мыльных операх этих. А я ведь даже написал на дверях, обращаться к священнику потребно батюшка, либо отец Дмитрий. Все равно. Некоторые никак не могут в толк взять, как это я вообще женат.

Она улыбнулась слабо. И приготовилась слушать, понимая, мужу надо выговориться, и монолог его перед остывавшим обедом, может быть долгим.

– Знаешь, Глаша, я…. – и закашлялся. Потом заговорил иначе: – Приход у нас небольшой. Сколько жителей в поселке – тысяч пять, вряд ли больше. Епархия зачем-то решила строить новый храм, ну на Поганковых болотах, знаешь, – она кивнула. – А кто туда ходить будет? По переписи они все православные, и на Пасху и Спас тут не протолкнешься, а как Великий пост – видимо, мусульмане.

Матушка подумала, что даже в такие минуты привычное остроумие ему не изменяет. В свое время, двадцать лет назад, так они и познакомились. Молодой семинарист, заканчивающий Академию, но еще не посвященный в сан, часто забегал за холостяцкими полуфабрикатами, перекидываясь с нею словечком. Вот так, слово за слово, они и прилепились друг к другу. Она вспомнила, как, смущаясь гуляла с будущим иереем, ее приветствовали знакомые, она краснела, хотя Дмитрий и был «в штатском» – трепаных джинсах и кепке. Потом было распределение, которого она очень боялась, ведь могут заслать неведомо куда. Выбору оба оказались не готовы, растерянно изучали бумагу: вроде и рядом от места жительства, да что там, рукой подать, да вот церковь уж больно немощная в приходе. Только с баланса государства.

Глафира вспомнила все это и улыбнулась.


Муж не заметил. Когда говорил, он мало что замечал вокруг.



– Странный мы народ. Называемся православными, отмечаем даты, поминаем Господа всуе, и корим друг друга за это поминание; научились, как в армии, на «Христос воскресе!» отвечать правильно. Но все ведь это напускное. Бог всегда таинство, и для каждого это таинство свое. Физики очень точно определили такое состояние Бога в душе человеческой словом «фридмон» – вселенная в микроскопе. По заверениям физиков, фридмон может быть очень разным. Да, и вселенная, и всего лишь одна звездная система. Или того меньше. Пустая комната. Вот видишь, и физика сгодилась для моих речений, – странно улыбаясь, произнес он. И тут же не давая попадье слова вставить, продолжил:

– Вообще, церковь наша женская по сути своей. Кто  к нам ходит: старушки, на которых Церковь все годы коммунизма и держалась, дамы, не сыскавшие себе мужа до сорока лет, и через церковь, надеющиеся на его отыскание. Девочки-поповны. Девушки, обычно не слишком красивые, чтобы найти себе парня по красоте своей, а вынужденные искать только по душе. А мужчин… их почти нет. Ему ой как должно припечь, чтобы все-таки придти в храм, послушать, выговориться. Хоть сегодня: трое мужчин и два десятка женщин, и это из пяти тысяч человек. А ведь сегодня праздник, Илья Пророк. И все равно.

Они помолчали немного. Отец Дмитрий подошел к жене, сел рядом на старый диванчик.

– Знаешь, я вот что думаю. Наверное, я возьму Маринку к себе, – попадья охотно кивнула, ей и самой нравилась эта девчушка, до чего же скверные родители ей достались, прости Господи. Она мелко перекрестилась и спросила, пока муж снова не погрузился в гнетущие воспоминания:

– Она быстро привыкнет, ведь часто дома-то у нас была, а сколько ночевала, пока отец в запое был. Она-то сама что говорит об этом?

– Ты знаешь, она только счастлива будет. Ведь, все время говорила, что она у нас отдыхает душой и телом. Отец ее часто бивал, а разговаривать с ним как об стенку горох, напьется и не вспомнит, – он вздохнул. – Я о другом сказать хотел. Что-то заговорился, задумался, прости, сама знаешь, бывает со мной. Но дикий же случай, даже не знаю, как описать. Вчера только похоронили его, а сегодня с утра могила оказалась вскрыта. Странным способом, будто тело выкопали, и увезли куда. Да, кстати, я, когда сообщил об этом в милицию, мне через полчаса перезвонили…. Прости, я совсем забыл тебе обо всем этом рассказать.

– Так сейчас рассказываешь, я не в обиде.

– Да, спаси тебя Бог.  Маринка, как про то прознала, немедленно ко мне примчалась. В разговоре… знаешь, она маленькая, одиннадцать лет, но вбила себе в голову, что именно она во всем виновата.

– Так в чем же она может быть виновата? – удивленно спросила матушка.

– Мол, она столько молилась, чтобы он умер, столько молилась, прости Господи, даже свечки ставила, – попадья побледнела. – Все это ее вина, что могила вскрыта. Он решил выйти, и ее наказать. Иногда кажется, что ей не одиннадцать лет, а пять. А иногда…. Позавчера, когда он умер, Маринка сказала мне, что теперь понимает: никакой дьявол Господу не нужен. Незачем…. Да, вот так и сказала, незачем. Будто ей сокровенные тайны мироздания открылись в тот день…. И прости, что я тебе скажу это…. мне кажется, наша церковь ей скоро покажется мала. Если уже не показалась.

Попадья не знала, как ответить на эти странные слова мужа. А он и не просил ответа. Посидев немного, он встряхнулся и поднялся с продавленного диванчика.

– Надо обедать, – и войдя на кухню, сев за стол, за давно уже остывшие щи, добавил: – Почему я задержался-то. Конечно, из-за слов Маринки. По дороге думал, ну и лишние версты три отмахал. Тут еще кое-что было: позвонили из службы безопасности, какой-то ответственный майор и попросил закрыть кладбище. Представляешь, закрыть кладбище. А у меня на вечер треба: причастить одну бабушку, пусть третий раз за месяц, но все же –попросить подождать неопределенный срок? Пока органы не уяснят для себя, что тут происходит.

Он помрачнел и добавил ошарашенной, притихшей попадье:

– Вечером службы тоже не будет. Служба безопасности к нам надолго припожалует. Как к отцу Роману из элитных «Соловьиных трелей»

– Тебя… допрашивать?

– Боюсь, дело нешуточное. Видишь ли,  Глаша, у него в точности тоже случилось. Да не одна могила, как у нас, а десятка два. И это на совсем молодом кладбище. Он говорил, с первого у него началось. А вот теперь продолжилось. И тоже ФСБ приехало и тоже кладбище закрыло. Его с самого утра трясли. Теперь, стало, моя очередь.

Он снова вздохнул. Матушка подошла к столу.

– Может, тебе разогреть. Холодные совсем.

– Не надо. Меня просили подойти, – он взглянул на мобильный телефон, спохватился, включил его, и пока тот включался, бросил взгляд на настенные часы с кукушкой, – через час в отделение милиции.

– Что происходит, – пробормотала матушка, садясь с ним за стол, и разглядывала мужа, пока отец Дмитрий бормотал молитву и вооружался ложкой. Потом быстро произнесла, едва он поднес ложку ко рту: – Ангела за трапезой.

– Невидимо предстоит, – ответил он столь же машинально и стал быстро хлебать щи. Затем оторвался на миг, их взгляды соединились – и тут же расстались – батюшка начал обедать.



15.

Ночь прошла в неге и забвении, сон оборвался телефонным звонком. Неприятным тарахтением мобильного, поставленного в режим вибрации. Валерия зашевелилась, но не подняла головы, когда я стащил трубку с тумбочки. Она перевернулась на другой бок, и снова задышала размерено.

Звонили из Администрации. Я поспешил выйти из спальни. Со сна мысли путались, в первые секунды мне показалось самое неприятное.

– Что случилось? – пробормотал я, пытаясь собраться с мыслями. Получалось плохо – с трудом верилось, что кто-то мог прибыть к месту работы в такую ранищу. Тем более, президент.

– Не по телефону. Денис Андреевич требует вашего личного присутствия на Новодевичьем кладбище. Нам только что стало известно, что осквернена могила первого президента.

Кажется, сам Семен Борисович, замглавы, тоже только что встал, разбуженный этой несуразной, невероятной новостью. Моя же голова прояснилась, я спросил, много ли еще оскверненных могил.

– Там все гораздо хуже…, вообще, там работает ФСБ, у них все подробности. Президенту докладывать лично, через аппарат секретаря. Всё.

И связь прервалась. Я медленно прошлепал в кухню, включил кофеварку, затем в ванную, под душ. Долго отмокал, приходя в себя. Выпил капучино с аспирином, все это заел вчерашним салатиком, и поспешил спуститься, поспешив расстаться. На полдороге вспомнил, что Валерия осталась одна, но возвращаться писать записку времени уже не было.

Серебристый «Фольксваген Фаэтон» снова понесся по городу, но уже в обратном направлении. Несмотря на ранний час, у входа на Новодевичье кладбище машин собралось немало. Все, как на подбор, принадлежащие ФСБ «тойоты», и только две «ауди» ДПС. Патрульные охраняли вход так, будто здесь только что ограбили банк, а они выставлены в оцепление, чтобы не растащили остатки.

В сторонке притулился знакомый «Порше Кайенн» небесно-голубого цвета. Кажется, внутри кто-то был, я подошел поближе.

За рулем сидел службист с видом человека, которому пребывание в этой машине доставляет немыслимые страдания. Впрочем, запашок тут и в правду стоял, хоть топор вешай. На заднем сиденье прикорнула моя Милена.

– Ну, здравствуй, красотка, – произнес я, заглядывая в приоткрытое окно. Милена даже головы не подняла. Службист резко выпрямился на сиденьи, посмотрел на подошедшего к «порше», я молча протянул удостоверение. Он кивнул и выбрался наружу.

– Ваша знакомая? – я кивнул. Службист нервно куснул губы, обильно покрытые потом, видимо, кондиционер в «порше» работал так себе. Да и был он в неизменном черном костюме «Боско ди Чильеджи», а жара уже начала наваливаться неумолимо. – Понимаете, какая тут история. Она, ну как вам сказать, сильно под газом.

– Думаю, мы с вами не больно удивляемся этому факту.

– Вы правы. К тому же сегодня ночью она сбила человека. Утверждает, что первого президента.

– Здорово шарахнула ночью. Мне сказали, что осквернена могила.

– В том и дело, что одно к другому. В могиле действительно никого нет, такое впечатление, что ее разнесло взрывом…

– Да, я понял, в курсе, давайте покороче.

Лицо его уже покрылось бисеринками пота. Видимо, дрянь костюмы делает «Боско», сплошная синтетика. А службистов обязали носить униформу от нового спонсора – как прежде наших спортсменов.

– Глупость несусветная, но ведь даже в ней своя логика. Могила пуста, а эта… гм, как бы помягче… утверждает, что сбила Бориса Николаевича, когда он переходил Хамовнический вал в районе ремонта трубопровода под стеной Новодевичьего кладбища. На месте происшествия милиционерами дорожно-постовой службы были найдены пуговица и остатки одежды. Лаборатория проверила их, – он сделал мхатовскую паузу. – Это действительно вещи из гардероба покойного первого президента. Пришлось снова допрашивать Милену, но вы же видите, в каком она состоянии.

– О, господи, без этого она не может… вы же ее знаете… – не понимаю, почему я отчитывался перед ним за свою бывшую любовницу.

– … и при том лезла ко всем безо всякой стыдливости. Особенно к встретившим ее сотрудникам ДПС…. Вот сейчас угомонилась и спит. Допрос придется провести позднее.

– Вы правы. Если вы не против, первые показания могу снять я. Да, вот что, мне не совсем понятна одна деталь в вашей экспертизе. Откуда вы взяли образцы, с которыми сравнивали?

Службист смутился.

– История тоже весьма неприятная. Видите ли, на радиаторе «Порше Кайенна» нашими специалистами найдены несколько седых волос. Версия сами понимаете, какая кривая, но после того, как выяснилось, что могила осквернена, нам пришлось потревожить родных…. Наина Иосифовна, к несчастью, в курсе. Она недавно уехала. «Скорая», сердце…

Мы оба помолчали немного. Службист пристально разглядывал свои ботинки. Я нервно барабанил пальцами по багажнику.

– Хорошо, – от моего голоса службист встряхнулся. – Я займусь Миленой, а вы…

– У меня отчет. Вам диктофон дать, или вы, как лицо официальное…

– Запишу на телефон, потом скопируете необходимое. Не уверен, что много пользы это принесет, но хоть что-то.

Он поблагодарил, вошел на кладбище, по дороге сказав что-то патрульным. Один из них дернулся и заметно побледнел. Судя по всему, мне и с ним придется побеседовать на ту же тему.

Я заглянул в «порше», включил кондиционер на полную мощность, и пока спящая красавица пробуждалась, позвонил домой.

К телефону никто не подходил, Валерия, верно, еще спала, досматривая последние сны. Вот странно, с ней я познакомился только благодаря исключительному, патологическому распутству ее младшей сестры. Полгода назад, всего-навсего полгода. А до этого полтора года терпел Милену. Никак не могу понять, что же я в ней нашел тогда. Разглядывая сейчас ее детское личико, с припухлыми губками и золотистыми локонами, спадавшими на грудь, я все пытался разглядеть ту, ради которой хотел свернуть горы и достать с неба звезду. Смотрел, но никак не мог увидеть. Словно передо мной была копия той девушки. Подделка.

На что я мог купиться в ней – на пустые разговоры бархатным голоском, о тряпках, красивых безделушках и новых фильмах? На девчоночьи формы? На ее секс, любовью это назвать трудно, больше напоминавший обычное спаривание – торопливое и мимолетное, до следующего приступа влечения? На ее измены, кажется, естественные для нее, без которых не обходилось с самого первого дня нашего знакомства? На ее положение молоденькой светской львицы в обществе? На ее деньги, наконец, ведь она дочь полпреда президента.

Наверное, я сильно изменился, за прошедшие со дня знакомства два года. Получил должность и закрепился в ней. Научился распоряжаться чужими деньгами, и чужими же биографиями. Выучил тот приказной тон, которым двигал, если не горы, то тела достаточно влиятельных людей, не желавших вступать в трения с Самим, ради его нагловатого помощника.

Во мне мало, что осталось от журналиста-международника и неплохого аналитика, как говаривал главный редактор моего журнала, пошедший на повышение в дебри управления информации Администрации; позже по его протекции совершил подобный рывок и я. А до той поры, как раз два года назад, сразу после ухода главного, был  спешно переброшен на светскую хронику. И однажды вынужден был отправиться на беседу с новоиспеченной звездой. Слушая диктофон на следующий день, я смеялся ответам Милены. А вот редакция хранила молчание. Интервью вышло на другой день на второй странице, что при прежнем главном, явилось бы нонсенсом.

А тем же вечером был звонок от самой звезды, прочитав интервью, она чем-то осталась недовольна и пригласила меня к себе. И по ее собственным словам, предложила сделать по-быстрому то, ради чего я и пришел.

Так что через день уже я мог попасть на вторую полосу собственной газеты.

Как раз в то время мой бывший начальник, уже в ранге главы управления пресс-службы и информации, был вызван президентом в Сочи и по прошествии четырех дней пригласил уже меня в Бочаров ручей. Предложил как своего заместителя президенту, помянув о цикле статей о российско-польских отношениях. После которых меня и спихнули в отдел звездных сплетен, от греха подальше. А вот Денису Андреевичу статьи понравились, хотя тон их был резковат. Он долго со мной беседовал о пустяках и о важном, и я буквально грыз ногти от невозможности предоставить на его суд свежий материал по заинтересовавшей его теме. О чем и обмолвился собеседнику. И вероятно, вследствие этой обмолвки сменил и профессию, и сферу деятельности. Перебравшись в управление под крыло своего начальника, а год назад, когда того отправили в отставку, занял его должность, к тому же став еще и помощником Дениса Андреевича.

Тем временем, Милена, наконец, открыла глаза, и потянулась. Затем увидела меня. Улыбнулась, знакомой детской улыбкой. А ведь когда-то я обожал ее такую – еще не успевшую проснуться. Она зажигала во мне неведомую прежде страсть – этот угловатый ребенок, никак не становящийся женщиной.

– Привет, красотка, – повторил я. Милена недовольно взглянула, очевидно, ожидая каких-то моих действий. Кофе, сигареты, тосты с джемом. Совершенно так же, как и год назад. Осталось дождаться нетерпеливых ее указаний, сделанных писклявым, чуть хриплым со сна голоском

– Я жду, – и потрясла головой, приходя в себя окончательно. Заметила, что находится в машине. – Мы разве с тобой вчера катались? Я не помню. Вроде одна была. Ты что же – бросил Вальку?

Следующие четверть часа я, теряя время и терпение, объяснял ей, что именно произошло нынешней ночью. Она только пожимала плечами, барабанила по банке джин-тоника, крепко зажатой в мелко трясущихся руках. Наконец, что-то прояснилось в ее затуманившейся головке, она произнесла:

– Да, Борис Николаевич. Конечно. Дедушку я сбила. Но он обманул, прикинулся мертвым. А потом ушел. Представляешь? Я патрульных разыскала, чтоб ему, типа, помочь. А он, блин, взял и ушел. Прикинь, какое гадство. Никак от него  не ожидала.

И тут же:

– А значит и ночью я не с тобой тогда. Мне почему-то показалось, что с тобой. Я еще удивилась потом, чего это ты такой робкий стал. Ну и ладно, – добавила она после паузы, разглядывая свой топик с символикой «Блюмарин». – Хорошо, они мне поверили тогда, дорогу обыскивали, особенно тот… ну с которым… он еще без усов был и на тебя похож…. Да, мы же пуговицу нашли. И они еще чего-то наковыряли с моего бампера. А еще банки не найдется? – она протянула мне пустую. Я покачал головой. – Обидно. А знаешь, почему я так рано из «Голицына двора» смылась? Жуткая история, но я тебе расскажу. Мы все-таки вместе были.

– Послушай, ты не могла бы…

– Потом, все потом. Прикинь какая вышла история. Я встретилась с Леночкой Домбаевой, ну с «Муз-ТВ», ты ее знаешь.

– Откуда?

– Она там ведущая, так что должен. Как будто телевизор не смотришь. Я хорошо помню, как по ночам таращился, когда это в Армении… как его Эчмиадзин… да? Когда его бомбили. Не отрывался до утра, вместо того, чтобы на меня…. А ты меня этим Эчмиадзином просто задолбал тогда.

Она была права. Телевизор и тогда, и теперь я смотрел практически в обязательном порядке, но в основном новостные каналы. Нет, еще мы вместе смотрели тогда ночные каналы и занимались сексом под фильмы нужного содержания. Она это очень любила. Сравнивать, как у них и как у нас. Находить недостатки. А потом требовать исправить.

– Давай вернемся к сбитому.

– Да, к дедушке. Знаешь, я вчера с Леночкой попробовала. Первый раз. Нам номерок дали в «Голицыном дворе». Леночка знает такие приемы. Голова кружится. Мы еще нюхнули ромашки потом, она поехала на эфир… кажется, или после него,… а я…домой, наверное. Я ведь домой ехала?

– Домой, – снятый ей пентхауз находился на набережной. Против воли я спросил, сам не понимая зачем. –  Чего это на тебя нашло?

– Что я дедушку сбила? Так он сам представляешь, по разделительной шатался. Я пыталась его дважды объехать, а он как неродной, все под машину норовил. А потом отлетел и так странно руками начал размахивать, когда катился к обочине. Я думала, все. У меня сердце в пятки, кажется…

– Я о Леночке.

– Ну в жизни же все надо попробовать. Разве нет? тем более внезапный секс, это же тренд сезона…. И, надо думать, и тебе было интересно с нами двоими тогда… тем более, сестрами.

Я пожалел, что вообще включил диктофон. Подобного ни ФСБ, ни кому бы то ни было вообще нельзя давать послушать.

– Он просто стоял посреди улицы или же шел откуда-то?

– Шел… стоял… Наверное, шел. Только странно, у него что-то с головой было, потому как… а знаешь, я только сейчас вспомнила, я же еще со Светкой Шульгиной, ты ее не знаешь, год назад хотела, а она меня развела тогда. Мы поцеловались, а она влепила пощечину. Прикинь?

– Я спрашиваю, что дедушка, шел откуда-то или нет.

– Не бесись. Я дойду до твоего дедушки. А Светка потом с Ритой Ноймайер трахнулась в «Обломове», публично, на спор, да мне еще докладывала, как это было интересно и весело…

– Мила, давай про дедушку, ты говорила…

– Да мне показалось, что он шел. Сперва шел, а потом остановился. Как меня увидел. Или еще раньше.

– С кладбища?

Она вытаращилась на меня.

– Какое кладбище? Там же стена.

Я понял, что большего от нее все равно не добиться, себе дороже. Потому предупредил Милену, чтобы она ждала меня здесь, никуда не выходила, ну хорошо, если по-маленькому, то быстро, а потом покинул ее, отправившись за угол. По пути позвонил Валерии, она наконец сняла трубку. При этом удивление в голосе звучало неподдельное.

– Артем? Я думала, ты в душе, как обычно.

– Я уже на кладбище. Кстати, вместе с твоей сестрой. Эта нимфоманка проторчав всю ночь в каком-то клубе, и по дороге ненароком сбила покойного первого президента. Теперь ее допрашивают сотрудники ФСБ.

Пауза. Валерия пыталась придти в себя.

– Я только проснулась. Слушай, ты вообще в порядке? И, кстати, что там с Миленой?

Пришлось объяснять поподробнее. Тем временем, я добрался до места, где Милена сбила президента – там все еще стоял сотрудник ДПС, а на асфальте мелком были отмечены два кружка. Сейчас уже пустые. Их он охранял, что ли. Позади него стоял заборчик из рабицы с трафаретной надписью «Прокладочные работы ведет СУ-42». Я подошел, молча махнул удостоверением и заглянул вниз.

– Ты не могла бы подъехать за сестрой? А то к ней ФСБ пристает с допросами. Толку никакого, но все же.

– Ну конечно, – фыркнула она. – С чего ради я попрусь туда. Или ты тоже во что-то вляпался?

– Нет, но…

– Тем более, не поеду. Лишний раз видеть эту… – дальнейшее мне было известно. Я особенно не и рассчитывал, что неприязнь сойдет на нет.

Я заглянул в раскоп.

– Валя, извини, я на минутку прервусь. Тут очень интересная идея возникла, насчет президента.

– Да уж, – немедленно отозвалась моя возлюбленная, – ты лучше прервись. Мне кажется, вы на пару косячок забили, перед тем, как позвонить.

На месте раскопа широкая труба, непонятного мне назначения, делала небольшой поворот градусов на двадцать и уходила в сторону Лужников. Врез, который сделало СУ, пришелся как раз на угол трубы. Спуститься туда было делом несложным – благо деревянная лесенка, позаброшенная строителями, оставалась на месте.

Я пробрался в трубу, чертыхаясь, по поводу выброшенного вчера костюма – если б знать наперед, он бы мне сейчас еще раз пригодился, а так пришлось портить совсем новый. И тут же столкнулся с охранением – двое в «Боско ди Чильеджи» немедленно тыкнули в меня «Макаровыми». Я развернул удостоверение. Через минуту пристального изучения изгвазданного меня – они таки успели приложить спиной к трубе, пока забирали документы, – я был принят за своего и доставлен к главному. Спецы в синих халатах что-то сковыривали со стенок трубы и лестницы.

– Здесь прошло, по крайней мере, человек сорок, – произнес неторопливо один, что постарше, лет эдак сорока; у него во лбу горела светодиодная лампочка, слепя всех вокруг. – А то и больше. Наследили порядком. И вот что любопытно, прошли именно с кладбища, и очень неаккуратно спускались в трубу. Как будто по принуждению. Порвали одежду, стряхивали ржавчину. Да и все дружно пошли в Лужники.

– Кроме одного.

– Именно. Вы, собственно, как узнали? – я объяснил. – Ну, напившаяся девка, конечно, не бог весть какой свидетель, но то, что она кого-то сбила – неоспоримый факт. Видимо, один…

– Борис Николаевич, – хмуро заметил я.

– Да, условно назовем его так…

– Не условно, а так, черт возьми. Эксперт сообщил мне результат.

– Я это и сообщил, – столь же неторопливо произнес спец, – Вероятность девяносто восемь процентов, – и в ответ на мои возражения неумолимо добавил. – Вам хорошо бритвой Оккама махать. А мы пока свой пласт не отработаем, будем считать удивительным стечением обстоятельств.

– Где они вышли?

– В другом врезе – сразу за Новолужнецким проездом. Уже на территории спорткомплекса. Их там искать – что иголку  в стоге сена.

– Послушайте, у меня доклад президенту и чем скорее, тем лучше. Видимо, его тоже разбудили, так что, сами понимаете.

– Понимаю. А вы сами сейчас куда решили отправиться в поисках фактов для доклада – туда или обратно?

– На кладбище.

– Рановато, конечно, – улыбнулся эксперт. – Но что с вами, молодыми, сделаешь. Идите.

Я поднялся по точно такой же лестнице, обогнул сложенный штабелем заборчик и двинулся искать первую же распотрошенную могилу.

Продолжалось мое блуждание в тиши и покое недолго, до второго поворота. Где я незамедлительно наткнулся на группу лиц, энергично копающихся в разоренном захоронении. Если в Ярославле этим занимались всего-то капитаны, то здесь, побросав пиджаки, вглубь пошли уже подполковники. Различить звание службиста по внешним приметам можно было и в штатской униформе. Неприметный значок на лацкане, форма узла галстука, его цветовая гамма и ворот сорочки – все это говорило многое о носителе костюма. Да и сам фасон творения итальянских дизайнеров тоже чин от чина немного видоизменялся.

У тех, кто ковырялся в могиле первого президента, было по три пуговицы на снятых пиджаках. Высший офицерский состав. К сорочкам, для уточнения числа звездочек, я еще не приглядывался.

Наверху их ожидал сам генерал-лейтенант ФСБ Нефедов Владислав Георгиевич, один из заместителей директора. Уже не в штатском. Рядом суетилась его камарилья, в том числе и оператор. Нефедов увидел меня первым и поздоровался вопросом:

– Торопец, вы что раскопали?

– К сожалению, никаких подробностей Милена сообщить не смогла.

Генерал поморщился.

– Вот девка. А вроде из приличной семьи. Отец у нее был человеком очень порядочным. А она… что значит, нет мужской руки. Мать теперь одна хозяйничает, не до дочек. А ведь я ее с самого детства знаю…. Да, вы сейчас к Денису Андреевичу?

– Так точно. Только мне сперва надо разобраться в деталях, что именно произошло здесь и…

– И где? – стрельнув в меня взглядом, спросил Нефедов.

– На других кладбищах.

– Пойдемте в сторонку, пока наши фиксируют.

Мы отошли примерно на полсотни метров от основной группы копавшихся в могиле службистов. Только тогда Нефедов остановился и обернувшись, словно за ним должны были непременно подглядывать, произнес.

– Дело дрянь, скажу вам откровенно. То, что наши эксперты ковыряются в ниточках, так просто по незнанию общей картины.

– Мне уже говорили о слишком густой завесе секретности.

– Вы были в Ярославле, мне докладывали. Как там?

– Картина в целом схожая. Особенно могилы – все словно вскрыты изнутри. И что касается их количества, оно только растет.

– Вот именно, что постоянно растет. Особенно в ночное время. Хотя… страна у нас необъятная, новости не сразу доходят. Да, что говорить, мы и так по самые уши вляпались в эту историю.

– Владислав Георгиевич, я не совсем понимаю.

– Вы совсем не понимаете, но, к сожалению, мне придется вас посвятить. Сразу предупреждаю, что услышанное вам не понравится. Уж извиняйте старика.

В кармане пиджака затрезвонил телефон. Я не хотел брать, думая, что это Валерия – надо было конечно, на каждого абонента ставить свою мелодию звонка, но вот поленился в свое время. После четвертого аккорда Нефедов категорически приказал ответить.

Звонил Сергей.

– Ты где пропадаешь, тут все на ушах стоят.

– На Новодевичьем. Из-за него стоите?

– Нет, хуже. Из-за Ижевска. Помнишь, я тебе рассказывал о покусанным неизвестным, а затем умершем и воскресшем бомже.

– Да прекрасно. Я тогда посоветовал…

– Неважно. Ситуация вышла из-под контроля. Покусанный бомж сбежал из бокса. Сейчас отрядили на его поиски половину личного состава. Он ведь кусается. Хуже того, так, как он кусается, люди умирают.

– От укусов?

– Именно от них. Ни от чего более. Все, кто был с ним, все скончались. Врач, медсестра, двое санитаров. Еще вчера. А сегодня…

– Ожили?

– Да. Их пока поместили в стационар, связали, и начали обследование. Обрадовать новостью не могу, но признаков жизни у них нет.

– Ты сказал, ожили.

Сергей посопел недовольно. Я включил динамик, чтобы и Нефедов слышал, о чем идет разговор.

– В том-то вся и закавыка. Формально они мертвы. Хотя мертвыми быть вроде не с чего. Но жизнедеятельность в их организмах полностью прекратилась, частично функционирует только головной мозг, знаешь., как будто в летаргическом сне. Просто поддерживая в себе некое подобие жизни. А затем отключился и он, и с этого момента формально они стали проявлять признаки жизнедеятельности. Тоже пытались укусить персонал, хорошо, санитары были наготове и не допустили подобного. Теперь дожидаются экспертов из Москвы. Крыло, где они находятся, на всякий случай изолировали полностью, сейчас решается вопрос об их переброске в столицу для полного обследования.

Я молчал, подавленный новостью. Затем, механически, влез в карман пиджака и достал баночку с аспирином. Выбросил таблетку на ладонь, проглотил, жаль, запить нечем.

– Самолет уже в пути. Через час будет на месте, полагаю, к середине дня их доставят либо в центр медицины катастроф, либо в исследовательский центр вирусологии и иммунологии при ФСБ. Пока вопрос решается…. Ты меня слушаешь?

– Да слушаю. Рядом со мной стоит Владислав Георгиевич. Он тоже внимательно тебя слушает.

– Все это я прекрасно знаю. Поскольку именно я отдавал приказ отправить «Як-40», так что живые мертвые отправятся в наш институт. Вы слышите меня, Сергей?

– Да, Владислав Георгиевич. Спасибо за информацию, – Сергей отключился. Я убрал мобильный, вытер с лица капли пота. Снова посмотрел на генерала. Тот опять оглядывался, но теперь я понял, что его интересует не предполагаемая слежка, а совсем другое. Он разглядывал соседние могилы, проверяя даты на них. Как я в свое время.

Разглядывание затянулось. Генерал не торопился излагать данные. А я… я почему-то не торопил его. Вслушивался в тишину Новодевичьего. Мне сказали, это как взрыв, значит, и ожидать следовало некоего грохота разверзаемой могилы. Именно его мы с генералом и поджидали в эти минуты, стоя друг к другу спиной и разглядывая даты.

– Я слышал, ваш отец умер три года назад, – неожиданно произнес Нефедов. Я кивнул. – Он где похоронен?

– Не похоронен. Он завещал кремировать себя. Прах находится у мамы дома.

– Считайте, вам повезло. Потому как если наши выкладки верны… в ином случае вам пришлось бы в ближайшие дни или недели несладко.

– О чем вы, Владислав Георгиевич?

– Я хотел бы вас ввести в курс дела. Начал как видите, издалека, но нельзя же вечно….  Это произошло в Абхазии, в Кодороском ущелье. Подробнейшая информация поступила сегодня утром. Полтора часа назад.

– Вы о нападении на колонну. Я вчера слышал от президента.

– О нападении, – генерал неохотно кивнул. – С продолжением, увы. Вот послушайте, что там произошло в последние сутки, и делайте обобщения с Ижевском.


16.


Телефон по-прежнему молчал. Корнеев прошелся по кабинету, подошел к окну, вгляделся сквозь пыльное стекло во двор. Вслушивался в тишину, разморенного городка, а сам, краем уха, все ожидал услышать звонок. Что же там случилось на этот раз? Неужели он просчитался, послав туда батальон. Мало? Неужто, снова мало? Нет, не может быть.


То сообщение о пленении колонны, как оплеуха. Второй быть не должно. Он не станет подставлять щеку, не из тех, другого пошива. Конечно, надо было собрать абхазских ополченцев, здоровых матерых мужиков, не вылезавших из окопов полжизни, ведь просились в помощь, даже не зная, о чем речь. Ведь это их земля, их конфликт, их не разрешенный и поныне гордиев узел противоречий. Нет, он снова бросает мальчишек. Этим профессионалам, как он по забывчивости называет их, всего-то по двадцать три – двадцать пять лет. Эти контрактники… смешно, после обучения в обычной армии, где и можно лишь узнать, как разбирается автомат и чистится сортир, подписывать контракт и после этого считать себя настоящим воином.


Жаль, он не имеет права распоряжаться судьбами тех, кто провел все эти долгие годы, полжизни, а то и жизнь, в состоянии готовности номер один. Кто воевал, крепко, серьезно, отчаянно, а потом еще долго прятал автомат за спинкой кровати, готовый когда угодно защитить свою маленькую родину от новой агрессии южного соседа. От которого никогда не знаешь, чего ожидать. Ведь теперь Грузия окончательно закрылась от мира, что там происходит – только ГРУ да ФСБ ведомо. Скупые вести приходят только от тех, кто сам переходит границу. Их свозят в Сухум, а там разбираются, отсеивают заведомую ложь от плевел правды, пытаясь воссоздать единую картинку. Получается плохо, если вообще получается. Нападение на колонну – лишний тому пример.


Но целое село вряд ли могло перейти на сторону Грузии. Тем более, в нем искони жили сваны. Тем более, именно под ним разгорелось самое ожесточенное сражение последней войны.


Телефон затрезвонил с удвоенной силой. Генерал-полковник вздрогнул, и быстро подошел к столу. Селектор щелкнул.



– Владимир Алексеевич, полковник Петренко на линии.

Он схватился за трубку, резко срывая ее с рычагов. Поднес к уху, сердце колотилось, секунду или две он восстанавливал дыхание, слыша, как нервно дышит и сам его собеседник.

– Корнеев на проводе, я слушаю, что у вас там? Почему задержка?

Слава богу, жив, неожиданно подумалось ему. Корнеев ужаснулся этой мысли, стараясь как можно скорее отогнать ее.

– Товарищ генерал-полковник, простите за опоздание, засевшие в Мели этой ночью совершили вылазку. Атака отбита. Есть потери.

– Подробнее, что случилось.

Петренко начал рассказывать. Быстро, но четко, хотя сам едва справлялся с охватившим при первых же словах волнением. Корнеев слушал молча, ни разу не перебив. Странные мысли бродили в голове, он старался не думать, вслушиваться в голос говорившего, но мысли никак не оставляли в покое, нашептывали, теребили, тревожили беспрестанно.

– Сообщите о ваших потерях, – не выдержал все же.

Петренко закашлялся, но быстро взял себя в руки.

– Тридцать восемь погибших, четверо раненых. Слава богу, своими.

Итого сто сорок девять за сутки. Это не кошмар. Это катастрофа.

К несчастью, не верить полковнику Корнеев не мог. Слишком хорошо знал. Слишком долго вместе работал. Да и головы Петренко не терял, чтобы ни происходило. Даже в этой дикой, совершенно фантастичной ситуации, подобной этой. Он трезво оценил неудачные первоначальные действия своих подчиненных, подробно рассказал, что представляют собой вышедшие из Мели. Он объяснил, как выяснилось, что вышедших из Мели можно отправить обратно на тот свет. Второй раз. И как после этого действовал его батальон, вместе с которым он отправился на место недавнего боя.

– Нам удалось, – продолжал Петренко, – уничтожить всех вышедших из Мели и снова перекрыть выход из села. Поэтому я прошу вас, товарищ генерал-полковник, распорядиться нанести ракетно-бомбовый удар по селу. Сейчас в Мели остаются еще около трехсот – трехсот пятидесяти… неживых. Я не могу рисковать жизнями своих солдат, посылая их штурмовать село, только ликвидация села предотвратит распространение всего этого…. – он хотел сказать, кошмара, но слово произнесено не было.

– Вы совершенно в этом уверены? – тем не менее, переспросил Корнеев. Он не привык сомневаться в словах полковника, но речь шла о приказе, отдать который стоило слишком дорого.

– В точности, товарищ генерал-полковник. И потому я еще раз прошу вас, отдайте приказ об уничтожении села Мели с воздуха. Повторяю, это единственный выход.

Корнеев по-прежнему молчал. Молчал и Петренко. Пауза продолжала тянуться, натягиваться, и уже позванивала в тревожном беспокойстве – еще немного и она разорвется.

– Я прежде переговорил с вами насчет пленных, – неожиданно произнес Корнеев. – Как я понимаю, взять их вам не удалось.

– Отчего же. Именно удалось. Семерых. Думаю, этого достаточно. Шестеро из Мели: местный житель, грузинский ополченец и четверо мотострелков. И еще один из тех, кто брал их в плен, к сожалению, – и неожиданно, совсем другим голосом. – Полагаю, проведение опытов поможет найти другие, более удобные, способы их уничтожения.

– Полковник….

Петренко ответил резко:

– Я сожалею, что вынужден вам напомнить, но все они мертвы. А на мертвых женевская конвенция не распространяется.

Корнеев встал, держа трубку правой рукой. Левой он уперся в крышку стола. Вытер липкое от холодного пота лицо ладонью.

– Хорошо, я отдам приказ. Через полчаса вертолеты будут над вами. Перегруппируйтесь, дождитесь конца бомбардировки и убедитесь, что ни одного человека… ни одного неживого, больше нет. Дождитесь прибытия бригады по уничтожению. Полагаю, их всех придется сжечь, – устало произнес он. – На всякий случай. А после сами с подробным докладом ко мне. И прошу вас, будьте осторожны. Очень прошу, – добавил он, медленно садясь, оседая в кресло.

– Так точно, товарищ генерал-полковник, – четко ответил Петренко, заканчивая разговор. Корнеев без сил положил трубку на рычаги. И несколько минут сидел, пустыми глазами глядя прямо перед собой. Но затем собрался, встряхнулся. Щелкнув кнопкой селектора, произнес:

– Василенко, мне нужен мониторинг по Абхазии. Любая информация о разрушениях на кладбищах республики. Подчеркиваю, любая.

– Так точно, Владимир Алексеевич.

Связь оборвалась. Корнеев снова остался один. Наедине с подступившими, обложившими со всех сторон, мыслями. От которых теперь уже точно некуда было бежать.


17.


Косой прятался до самой середины этого бесконечного дня. Сперва в том самом склепе, где они с Чумой заночевали, потом переменил диспозицию, когда человек в черном костюме ушел куда-то, а его место заняли другие люди – тоже в черном. Но не праздные гуляки, как этот чудик, а специалисты своего дела. Изучавшие могилы, в том числе и ту, куда провалился сам Косой, записывающие, докладывающие начальству. Косой поначалу принял их за милиционеров в штатском,  но потом убедился – нет, скорее всего служба безопасности. Только она умеет так безнаказанно совать нос куда угодно, даже в те места, где живому делать явно нечего. Уж что-что, а страх перед нежитью у них отсутствовал. В отличие от Косого, теперь в его воображении укусивший Чуму человек и представлял ту самую нежить. Где-то в глубине помутившегося рассудка, некая мысль подсказывала, что иначе быть не может, и он, лишенный прошлого и будущего, соглашался, ибо привык доверять тем мыслям, что навещали его опустошенную голову в минуты редких просветлений.


В этот раз мысли, прорвавшие завесу, советовали на время покинуть кладбище. Пока федералы не уйдут. Если, не дай бог, конечно, не сыщут его убежище, а следом, и его самого, ведь тогда можно будет загреметь за осквернение. Повесить на жалкого бомжа осквернение могил, даже таким нечеловеческим способом – проще не придумаешь. Правоохранительные органы никогда не церемонились с их племенем.


Службисты уходить никак не собирались пока, видимо, все же нашли – не то шмотки, не то Чуму – вот странно, он совсем забыл о своем товарище. Только сейчас дырявая память возвернула воспоминания о человеке, обучившим его новой жизни. Косой забеспокоился было, вылез из склепа. И в самый последний момент увидел, как совсем рядом прошел службист, волоча тряпки Чумы. Он забился в глубь склепа и заставил все мысли замолчать. Это единственное, что он мог сделать для собственной безопасности. Раз уж Чуму поймали, и раз все так скверно выходит, оставалось только надеяться, что он не сразу расколется и не выдаст своего товарища. Хотя надежда эта и была маленькой, и душу грела слабо, Чума боялся любой угрозы, так что Косому оставалось только тихонечко лежать в склепе, ходить под себя и вслушиваться в тишину.


Склеп, где он прятался от федералов, располагался всего в сотне метров от входа, он услышал как машина, шурша шинами, выехала с территории, а следом за ней, еще одна. Самих машин он не видел, только их шум слышал. Да еще скрип петель закрываемых ворот. Более чем странная прихоть службистов. А в том, что именно они закрыли кладбище, Косой никак не сомневался. Как и в том, что Чумы на кладбище он не найдет.


Косой подождал еще какое-то время. И только когда нетерпение стало невыносимым, выбрался из загаженного склепа. Извиняясь перед неизвестным, вернее, неизвестной четой, за свою несдержанность. Несколько раз поклонился им, прося прощения, а потом побежал к воротам.


Да, кладбище оказалось закрытым. Значит, выбраться можно через ту дыру, что в противоположной его части, у парка, Косой отправился туда. И, достигнув цели своего путешествия, отпрянул: за стеной находились люди. Четверо мужчин попивали пивцо, с таким удовольствием, что у Косого в глазах помутилось, и в горле ком застрял. Косой отошел от стены, невольно вспомнив о совместных с Чумой припасах. Нашел старый заброшенный склеп, заглянул внутрь – и едва не вскричал от радости.  Все пожитки, все припасы, оказались на месте. Ничего не тронуто. Он потер руки, влез внутрь и перепроверил. Но радость была недолгой, снова вспомнил о Чуме, – мало ли о чем его будут допрашивать, и как он себя поведет… да нет, как поведет, это понятно, стоит только начать допрашивать. Значит, надо перепрятывать.


Когда Косой нашел подходящий склеп, новенький, но тоже заросший травой, и перетащил туда нехитрую снедь и одежду, потихоньку начало вечереть. Он снова прошел к дыре в кладбищенской стене –  на его счастье «туристы» оставили свой пост. На земле виднелась только газета и, о, удача! – целых шесть, нет, даже семь, пустых пивных бутылок. Значит, ни стрелять, ни собирать, отбиваясь от себе подобных, ему не придется. И среди огрызков нашлась даже закатившаяся банка сардин, просроченная всего на неделю. Побрезговали, ну да он брезговать не привык.


Косой выбрался в город, освежился пивцом, погулял по парку, понежился на теплой скамеечке, подремал даже, пока его не прогнал милиционер. Настроение было прекрасным, радужным, он сызнова забыл обо всем, обо всех, он брел по парку с блаженной улыбкой на лице, и прохожие шарахались от него больше, чем обычно. Не привыкли видеть бомжей с улыбками.


Когда начало смеркаться, он заметил первые группы «сборщиков податей», оставшихся от посетителей парка, первых собратьев по кочевой жизни, ковырявшихся в урнах и контейнерах, палками ворохобивших траву в поисках незамеченных бутылок, и поспешил уйти. С этими типами у него тоже были стычки, еще до Чумы, когда он только осознал себя одним из их числа, и попытался прилепиться к ним, но был жестоко бит. Ведь эти, парковые, были своеобразной элитой их мира, в чей мир просто так проникнуть было невозможно, только по протекции. Они имели жилье, а некоторые, так вообще его снимали, они клянчили на остановках у площадей и торговых центров, они работали под чьим-то началом, и тот, давая место работы, не позволяя милиции, трогать их даже пальцем, обеспечивал, тем самым, их доходом – таким, что средняя зарплата ижевцев, которых они обирали, казалась им смешной. Это не изгои со свалки, это была целая структура. Со своими классами, с заведенным порядком, с установленным рабочим днем.


Косой поглядел на закатывающееся в перистые облачка солнце, и поспешил в убежище. В новом склепе, куда большем и удобном, нежели предыдущий, он почувствовал себя, в кои-то веки, в безопасности. Кладбище закрыто, и надежно охранялось – на входе стоял пост ДПС. Так что его уже не потревожат, может, даже несколько дней. Кладбище ведь старое, сюда уже давно не разрешают хоронить. В кои-то веки Косой почувствовал странное – он находится под защитой милиции. Он устроился поудобнее на матрасике меж двумя гробами, не очень приятное соседство, но Чума еще и потому и привел его сюда, чтобы развеять все, как он называл «детские бзики» своего товарища. А сейчас Косому, вымотанному прогулкой в парке, хмельной свободой и беспокойством утренних часов, как никогда раньше хотелось выбросить все естественные для человека страхи куда подальше и продрыхать как можно дольше. Он попрощался с Чумой на расстоянии, пожелав тому спокойной ночи, и немедленно заснул.


А проснулся глубокой ночью от громогласного хлопка, буквально сотрясшего склеп, и подбросившего Косого на ноги. Он откатился, сам не понимая еще, что произошло, к дальней стене склепа, пытаясь в мертвенном свете звезд, утыкавших небо – луна еще не взошла – разглядеть, что же произошло. Его била крупная дрожь, он пытался понять, откуда пришел этот звук, что предпринять, и стоит ли делать чего-то. С бьющимся сердцем ощупывал стену за собой, массивные каменные плиты с высеченными надписями. Минутами позже вспомнил о свече. Торопливо вытащил ее из кармана лежащей на полу куртки, зажег.


И увидел то, чего до него не суждено было видеть ни одному живущему.


Крышка нового, две тысячи шестого года  изготовления, гроба была откинута, лакированная поверхность, кое-где потрескавшаяся, бликовала, отражая огонь парафиновой свечки. Блики метались по стенам, потолку, слепили самого Косого, смешивались с тенями, разбегались по сторонам, и снова собирались воедино. Увидев отверзшуюся домовину, он невольно присел, свеча затряслась в руке, пламя тревожно заколебалось. Тени неистово заплясали по стенам, придавая внутренним покоям склепа еще большую мрачную таинственность.


Он попытался отползти от отверзшегося гроба как можно дальше. Сердце колотилось неистово, казалось, еще шорох, и оно разорвется, не выдержав нервного напряжения.


Шорох не замедлил с появлением. И происходил он из гроба, с коего только что с шумом слетела крышка и валялась теперь меж ним и стеной, изнутри обшитая белым бархатом.


Но сердце оказалось прочнее и выдержало. Косого трясло, дважды он едва не выронил свечу. Но продолжал смотреть. В этот момент за край домовины ухватилась рука. Почерневшая, словно обуглившаяся. Того, умершего в две тысячи шестом, который, уцепившись за края домовины, сейчас медленно восставал из гроба. Склеп позволил ему приподняться и сесть. Недвижные глаза, постоянно открытые, смотрели в никуда, взгляд упирался в стену, на зрачках бликовал огонь свечи, но мертвец даже не думал поворачивать голову.


Косой непроизвольно кашлянул, подавившись воздухом, все это время он сидел, затаив дыхание, и только сейчас легкие, готовые разорваться от нехватки кислорода, дали приказ мозгу вздохнуть.


Мертвец ловко перекинул ноги через домовину и, нагнувшись, словно, прыгая в воду, поднялся на ноги. Голова стукнулась о низкий потолок, с хрустом стукнулась, казалось, он проломил череп. Но нет, мертвец лишь нагнул голову, черные, вьющиеся волосы откинулись, обнажив за левым ухом давно заживший шрам, ныне ставший почерневший рубцом. В лицо Косому ударила тяжкая вонь разлагающейся человечины.


И тут только мертвец обратил на него внимание. Голова медленно повернулась к человеку, пустые глаза вперились в сжавшегося Косого. Лицо, прежде недвижное, теперь обезобразила улыбка, будто кто-то незримый дернул за веревочки, приводящие в движение уголки рта, улыбка расплывалась все шире и шире. Покуда не лопнула мягкая, податливая плоть, разрывая улыбку все дальше, дальше, до самых мочек ушей.


Косой подавился вскриком. Уткнувшись в стену, забился и закричал, неистово суча ногами, пытаясь хоть так отбиться от восставшего из мертвых. Но мертвец поднял руку, и Косой разом захлебнулся в крике, не зажмурился – все ждал окончательного и бесповоротного удара, присоединяющего его к восставшему. Но удара не было. Свеча капала на пальцы, обжигая парафином, глаза заслезились, сердце билось отчаянно, но каждым его ударом Косой видел лишь кровь, пробивавшуюся по сети капилляров в зрачках. И мутный силуэт мертвеца в черном парадном костюме. Даже когда мертвец повернулся к нему спиной и начал неловко, неуверенно, согнувшись так, что снова треснула плоть, выбираться из склепа. Заскрипела отодвигаемая решетка, мертвец снова булькнул, засипел. И вышел на аллею.


И только после того, как глаза окончательно перестали видеть что-либо кроме сетки капилляров в ореоле неяркого пламени, после того, как слух потерял шорох шагов, исчезнувший в ночи, а запах тления стал медленно улетучиваться вслед за своим владельцем, Косой понял, что на сей раз его отпустили. Ему повезло, и он остался в живых. Долго ли, коротко ли, не имеет значения. Он остался в живых – и это главное.



18.


Бой окончательно стих, когда начало светать. Последние выстрелы прозвучали в половине шестого, за час до появления группы, идущей им на смену. Пост возле деревни был восстановлен – в Мели еще находилось несколько сотен бывших человек. Их движение, не видное в глухой ночи, стало снова заметно с рассветом. Оно не прекращалось ни на минуту, видимо, все это время. Важа не отрываясь, смотрел на единственную улочку деревни, и все ждал, когда из дома абрека выйдет девушка, медленно забредшая туда несколько минут назад. Когда это произошло, Важа вздрогнул всем телом и отбросил бинокль.



– Это Цацо, – тихо пробормотал он. – Я уверен. Это Цацо.

И закрыл лицо ладонями. Когда Бахва тронул его, глаза Важи были полны слез.

– Они все… все…, – бормотал он тщетно пытаясь скрыть слезы и поворачиваясь в стороны но всякий раз взглядом натыкаясь на своих товарищей. Смотреть на деревню он не мог, а более взглянуть оказалось некуда. Он беспомощно махнул рукой, в этот момент на помощь пришла Манана. Прижала голову к груди, что-то тихо зашептала, словно баюкая. Бахва отвернулся, склонив голову, стал разбирать и собирать свой карабин М-4. Автоматическое действие, заменявшее бойцу перебирание четок. Важа всхлипнул негромко и замолчал. Манана отстранилась, он пробормотал: «спасибо», – неловко, несмело. Она осторожно потрепала молодого человека по жестким, кучерявым волосам.

Нодар осторожно коснулся ее плеча. Кивнул вниз – она присмотрелась. Да, он был прав, прямо под горой среди убитых лежал Отари Георгиевич. Иссеченное пулями тело старика лежало среди мертвых мотострелков. Словно и теперь, в другой жизни, он был с ними, представителями действующей власти, лишний раз доказывая тщетность похода группы в их село, пустоту дней, проведенных в Мели.

Нодар показал на Важу, Манана кивнула. Русские выносили трупы на дорогу, укладывали рядком, бросая, словно мешки картошки. Важа хотел посмотреть на происходящее, но Манана не дала, загородила собой обзор. В тишине прошел час, другой, но ни в обещанное время, ни позже Нугзар Бакхатурия, или кто-то из его группы, так и не появился. Они решили прождать еще полчаса, для разрешения всех сомнений, и затем уже сниматься, возвращаясь домой, в Кутаиси. На этом их задачи в тылу врага были завершены.

Через четверть часа Манана заметила нечто странное в действиях русских. Прежде они неторопливо перетаскивали убитых мертвых на дорогу, теперь же, спешно свертывались, оставляя даже посты на тропах из деревушки; солдаты грузились в «Уралы» и, не скрываясь, бежали.

В группе воцарилось тревожное недоумение. В самой деревне все по-прежнему: по дороге от дома к дому бродили неторопливо умершие. А русские уже покинули и территорию кладбища, кто не попал на броню, бежал за колонной. Последними отошли минеры – они вновь восстановили защиту от поползновений из села, наглухо перекрыв единственную дорогу, и теперь россыпью метнулись на ближайшие холмы, так стремительно, словно от этого зависела их жизнь. Михо поднял указательный палец вверх и произнес вполголоса одно-единственное, все объясняющее слово:

– Воздух, – прошептал он, осторожно подбирая автомат. Бахва снял с предохранителя карабин и, вместе с Важей, спешно стал спускаться с холма. Идти приходилось в обход, чтобы не заметили русские, находящиеся по ту сторону холма.

Тропа сделала резкий извив, поворачивая последний раз, и устремлялась вниз к реке, выводя их к месту рандеву с минерами. Шум над головой, вначале едва слышавшийся, подобный сонному шмелиному гудению, сейчас резко усилился, волной накрыл их, ударил по ушам. Бахва приказал немедленно скрыться под завесой рододендрона. Сам он, высовываясь из-за кустов, наблюдал за деревней. И уже не видел, что сестра, спрыгнув с тропы, под шум приближающихся вертолетов, стала заходить к русским с тыла, еще несколько шагов, и она, преодолев последние метры до речушки, оказалась на расстоянии крика до минеров. Которые, ничего не подозревая о засевшей грузинской группе диверсантов, сами торопливо переходили брод и начинали энергично размахивать белыми тряпками, подпрыгивать и что-то кричать, чтобы пилоты вдруг не приняли их за разбежавшихся мертвецов.

Бахва усмехнулся про себя. И вдруг увидел вертолеты. Два, четыре, пять «Ми-восьмых» неторопливо, с одной им присущей неловкой грацией раскормленных грузовиков смерти, подлетали к селу. Первый пролет – группа нервно попряталась в ближайшие кусты, Манана укрылась за листьями чертополоха, выцеливая русского, стоявшего по колено в воде и жадно пившего из речушки. Второй, помоложе и оттого беспокойней, по прежнему энергично махал платком, глядя на пролетавшие над ним вертолеты, и показывал на своего товарища, лишь раз вяло показавшего кулак с поднятым вверх пальцем и затем приникшего к кристально чистой воде речушки. Она взяла на прицел опытного, но в этот момент вертолеты, прогромыхав над головой, скрылись за холмами, оставив в воздухе звенящую тишину, напоенную знакомым шмелиным гудением. Пилоты пошли на широкий круг, выявляя все мертвые цели и всех, рассыпавшихся подальше от села, живых. А затем вернулись.

Первый залп – ракеты с шипом, с ревом сорвались с узлов подвесок и, окутав машину, мгновенно растворившимся за кормой вертолета облачком, ушли вниз. Грохот сотряс горы. Важа попытался броситься к краю тропы, чтобы увидеть уничтожение знакомого села, но Нодар и Михо не дали ему этой возможности, придавили к земле и долго держали. И когда следующий удар накрыл деревню, Важа попросил отпустить его голосом, в котором не было ничего, кроме полного опустошения.

Бахва смотрел, не отрываясь, как машины смерти, даровали смерть тем, кто внезапно потерял ее, завороженный тем, с какой легкостью можно превратить в пыль все то, что создавалось десятилетиями, и, быть может, веками пребывало в неизменности – и теперь несколько минут, и от прежнего Мели не останется ничего. И только слабая человеческая память еще будет какое-то время хранить воспоминания о селе.

Вертолеты, словно обожравшиеся падали стервятники, медленно кружили над селом. Ракеты у них закончились, над Мели теперь бухали пушки, разнося в щепы, в куски то, что еще сохранилось от села. От жителей его – от тех, кого по привычке еще можно было поименовать его жителями. Изредка строчила скорострельная двадцатимиллиметровая пушка с турели, ей вторили пулеметы. Над селом повисли тяжелые клубы дыма: что-то горело, смрад тянулся от села в сторону речушки, развеивался легким ветерком над кладбищем. Вертолеты кружили в небе, их винты разгоняли чад, поднимавшийся от развалин, их пушки, ухая, поднимали все новые клубы дыма, несшего в себе запахи земли, бетона, камней. Клубы долетали до холма, за котором скрывалась группа, и медленно оседали на листьях, покрывая их светло серым налетом вечности. Тонкой коростой, словно призванной защитить их, ныне прячущихся, хотя бы на время от той, что танцевала над Мели в сопровождении своих механических слуг.

И вдруг наступила тишина. Вертолеты поднялись над селом, и ушли на север.

Бахва поднял голову, пристально вглядываясь в небо. Непонятно было, что это – новый приказ, отменяющий старый или выполненное задание. Он посмотрел на часы – прошло всего пятнадцать минут  с момента прибытия вертолетов и до окончания их работы, и то, что он видел сейчас на месте села, казалось миражом. Странным наслоением чужеродной реальности, внезапно вторгшейся в обыденность Верхнего Кодори. Груды развалин, еще дымящиеся, развороченные сады; изничтоженные до основания, дома, вскрытые погреба, – ракеты целенаправленно пускались в фундаменты домов, чтобы уничтожить и тех, кто был в доме, и тех, кто пытался спрятаться в обычно прочном, надежном подвале, построенным специально на случай бомбардировки. Сейчас Бахва видел лишь дыры в земле, множество дыр, из которых исходил пар, и поднимались клубы дыма, уже не белесого, но черного, невыносимо зловонного. Такой запах может быть только на потревоженном старом могильнике.

Он снял бинокль и стал всматриваться в уничтоженное село. Вздохнул тяжело. Поднялся, и приказал своим выбираться из зарослей.

– Все кончилось, – чуть дрогнувшим голосом произнес он. – Пошли.

Группа медленно поднималась, выбиралась из зарослей. Мананы в первые несколько мгновений он не увидел, растерянно покрутил головой. И наконец, заметил – она продолжала смотреть в оптический прицел винтовки, хотя цель скрылась из виду. Лишь когда подошел Бахва она опустила ствол М-16 и повернулась к мужчинам.

– Русские отошли, – сказала она. – Я наблюдала за теми двоими, они пошли вниз по реке.

Договорить не дали. Знакомый, едва слышный полет шмеля. Группа неспешно спускалась к речушке, заросли кончились, теперь они находились на открытом пространстве.

– В стороны! – рявкнул Бахва.

Важа прыгнул метров с трех в реку, фонтаны брызг окутали его, на мгновение скрыв от глаз. Вертолет возвращался, стремительно пожирая разделявшее их расстояние. Бахва поднялся чуть выше по холму, Манана спрыгнула вслед за Важей. Нодар и Михо разбежались по тропе. Но и только – им обоим прятаться некогда.

Жужжание немедленно переросло в рев – и в то же мгновение вертолет пронесся над их головами.

Нодар сориентировался первым – он выхватил платок и немедленно замахал им. Не помогло, в просвете меж двумя ближайшими по течению реки холмами было видно, как «Ми-8» разворачивается, заходя на цель.

Михо повезло немногим больше, он успел, до подлета машины, скрыться за вылезший из земли камень, съежиться за ним, став недоступной мишенью. Нодару же осталось только бежать, быть быстрым и ловким, чтобы уйти в тень, стать невидным стрелку.

Крупнокалиберный пулемет саданул по речке, вздымая фонтаны брызг, затем по камням, по чертополоху, рубая листы в мелкие клочки, разрывая почву, разбрасывая ее по сторонам. Снова по камням. И затем по оступившемуся, отползавшему с полосы огня Нодару.

А через миг пулемет замолчал. Вертолет залетел за холм и перестал быть виден. И снова пулемет его заработал. На сей раз глухо, холм поглотил грохот. Удар снова пришелся по Мели.

– Манана, Важа, давайте по течению! – выкрикнул командир. Вертолет должен был выйти на второй круг. Михо выглянул из-за камня, вслушиваясь в далекий шмелиный гул.

Бухнула пушка, еще раз, затем, помолчав, еще. Тот маневр вертолетов был отсрочкой для мертвых, которые за это время должны были подняться и выползти из своих убежищ. Те, кто еще мог подняться и выползти, чтобы продолжить неустанное свое блуждание среди уничтоженной до камня деревушки.

Бахва успел переползти в кусты чертополоха, Манана и Важа, кажется, растворились среди камней, меж которыми прокладывала вода свой нелегкий путь к Черному морю. «Ми-восьмой» вынырнул, откуда никто не ожидал, прямо из-за их холма, обогнув тот по реке. На скорости, едва превышающей скорость пешехода, и на предельно низкой высоте, какая только возможна в горах. Видимо, он хотел вращением винтов сбить растительность на склоне, и таким образом попытаться найти других диверсантов.

Но вид одного только поверженного Нодара почему-то успокоил пулеметчика. Кровь и полная неподвижность заставили вертолет подняться. Через некоторое время «Ми-восьмой» ушел окончательно.

Бахва стремительно выскочил из своего жалкого убежища, бросился вверх по тропе, к Нодару. Его опередил Михо.

– Плохо дело. В бок вошло и голову, возможно, что-то серьезное задето, – сообщал Михо, осматривая и самого командира. – Ты-то сам как? Тоже покровавили?

Бахва только сейчас заметил, что с рукава течет кровь. Он разодрал рубашку, нет, всего лишь царапина – промыть да перевязать. Снизу послышался плеск – Важа и Манана возвращались. Пока они карабкались по склону к неподвижно лежащему Нодару, Михо быстро рубил саперной лопаткой ветви пихт, сооружая из них подобие носилок. Манана шла последней, по привычке глядя в оптику в сторону убегавшей реки.

– Подвел я тебя, – прохрипел Нодар, выплыв из тумана боли. – Извиняй уж, командир.

– Помолчи, – и, обернувшись, – Сестра, морфий, пенициллин и бинты.

Прозвучало, как в операционной. Хотя никто не заметил подобного каламбура. Пуля прошла насквозь, хоть это хорошо, но кажется, не без серьезных последствий. Он осторожно повернул Нодара – выходное отверстие, вернее, вырванный кусок плоти, находился так, что либо почка, либо селезенка вполне могли быть задеты. Да и состояние Нодара не вызывало оптимизма. Двигался он с трудом.

Михо подтащил сымпровизированные носилки, когда перевязка заканчивалась. Рану удалось зашить на пару с сестрой, Бахва уже имел опыт подобного, Манана постигала теорию на практике. Важа все это время стоял рядом, готовый помочь, но от одного вида проделываемых на Нодаре операций его мутило. Только когда пришло время перетаскивать Нодара на носилки, он с радостью вызвался нести товарища, вместе с Михо. Бахва, после недолгой размолвки с сестрой, согласился, что Манана пойдет первой, а он замкнет группу.

Солнце быстро карабкалось в зенит, жара наваливалась удушающая. Вроде как парило, видимо, менялась погода. Нодар попросил пить, Манана, обернувшись, лишь приказала смочить ему губы водой.

– Потерпи, сейчас нельзя.

Нодар медленно кивнул, подчиняясь. И замолчал, скривившись от внезапной боли – морфий, хоть и действовал, но не спасал.

Они перешли речушку и устремились в ивовые заросли. Спускаясь все ниже и ниже по течению, они не сбавляли шаг, хотя и понимали, что в любую минуту могут столкнуться с русскими, хотя бы с теми минерами, что прошли несколькими часами ранее по их маршруту. Солнце вышло в зенит, и начало опускаться, а они все шли. Нодар впал в беспамятство и лишь изредка кривился от боли, стараясь не вскрикивать. Тишину не нарушало ничего. Только шум речушки невдалеке от звериной тропы, которой они шли, да шорох листьев, разбуженных легким ветерком.

Нодар что-то сказал, пробормотал в полузабытьи несколько слов, Михо приостановился, узнать, что случилось. Идущая первой Манана внезапно дернула винтовкой, вскинула на уровень плеч. И произнесла отчетливо, на русском:

– Брось автомат. Руки!


19.


Денис Андреевич находился у себя и тотчас пригласил, едва только ему доложили о моем визите. Я еще раз бросил взгляд на часы, и вошел в кабинет, как в омут нырнул.


Перед тем, как примчаться в приемную, я заскочил в управление информации – узнать, что нового накопал Сергей и его команда. Приятного оказалось мало: за ночь число разоренных кладбищ увеличилось непотребно, перевалив тысячный рубеж. Хуже того, остановить поток самопальной информации, несмотря на подключение отдела «К» службы безопасности никак не удавалось. На сайтах обмена видео каждые четверть часа кто-то непременно размещал снимки сделанные камерой мобильного телефона, где, среди черноты и мрака отчетливо виделись, подсвеченные вспышкой, изуродованные могилы. Или панорамный обзор кладбищ, видимо, через дыру в заборе, с удивленно-восторженными или апокалипсически-мрачными комментариями.


В сети стали появляться и словесные описания безобразий на кладбищах. Их тоже терли, старательно, но они возникали снова и снова –интернетчики поняли, что имеют дело с системой, и начали бузить.



– Пока это только цветочки, – «утешил» Сергей. – Если не будет никакой информации, она будет размножаться в сети как угодно, где угодно и в неограниченных количествах. А люди склонны верить всякому. Помнишь, прошлогоднюю панику с сахаром? Отличная рекламная кампания, а ведь сработало тоже на контрасте. Дескать, страшный неурожай, правительство все вывезло за рубеж. И начинается истерика, взлетают цены, начинаются стихийные беспорядки. А потом оказывается, что «единственные уцелевшие пачки и даже почти по цене рыночных можно купить» – и далее название сети магазинов. Готовых к массовому натиску потребителей.

Да, это я прекрасно помнил. Сработано было безукоризненно, даже посадить тогда рекламщиков не смогли. Сам бы купился, коли оставался при газете. А то и присовокупил бы статейку.

– Что с ижевскими мертвыми?

– Скоро будут здесь. Палаты уже готовы к приему и обследованию.

– А в городе?

– А что в городе. Шум пока только в сети. Нам бы его там и сдержать, глядишь, полегче будет.

Я согласно кивнул. И отправился к Денису Андреевичу. Вид у президента был так себе – беспокойная ночь давала о себе знать. Он потирал всклокоченные волосы, создавая на голове еще больший беспорядок, и поднял покрасневшие от бессонницы глаза, только когда я остановился у стола.

– Что у вас, Артем?

Вкратце я изложил суть дела, картина получалась совсем безрадостная. Денис Андреевич потер ладонями глаза.

– В четыре встречался с директором ФСБ, мы с ним говорили о возможности закрытия всех кладбищ. Он мне напомнил о Константине. Будут еще жертвы и еще мертвые. Так что вся надежда на отловленных в Ижевске мертвецов, и на пленных в Верхнем Кодоре.

– Там боевые действия были, мне сообщали.

– Вот именно, – президент потемнел. – Почти полтораста убитых, больше, чем за все время противостояния с Грузией. И это ведь война не с живыми – с мертвыми.

Я вздохнул тяжело. Информация усваиваться не желала. Самые потаенные человеческие страхи становились наглой реальностью.

События последних двух дней наложили свой отпечаток – я стал меньше говорить и больше слушать. Начал понимать, что не стоит делать далеко идущих выводов. Бесполезно, все их рано или поздно перечеркивало новое сообщение. Еще неприятней, еще фантастичней предыдущих. Утреннее солнце било в окна, отражаясь от крышки стола. Мы сидели друг напротив друга и впитывали эту внезапно наступившую тишину, пили ее, точно бальзам, долженствующий пролить исцеление, взбодрить нас и немного утешить.

– Знаете, Денис Андреевич, мне все кажется, что я не проснулся. А вы и ваш рассказ, да и вообще все, что произошло, просто снится.

Он усмехнулся горько.

– Поверить в невероятное – казалось бы, как просто. И в то же время, поистине нереально. А ведь вот что странно, Артем. Вот вы верите в НЛО, внеземные цивилизации?

Я пожал плечами.

– Как-то не задумывался над этим. Наверное, до определенной степени. Ну что мы не одни во вселенной – пожалуй, сформулирую так.

– А почему?

Я снова пожал плечами, и тут же спохватился.

– Даже не знаю. Как-то само собой разумеющееся. Вселенная слишком велика, чтобы в ней мог зародиться единственный разум. Это, пожалуй, самый веский довод, из тех, что мне сейчас приходят в голову. Тем более, в последнее время ученые утверждают, что жизнь на Земле привнесена откуда-то извне. А теория панспермии как раз предполагает именно такой исход.

– И вы ей доверяете?

Я молча кивнул. Денис Андреевич помолчал.

– Знаете, я тоже в определенном смысле согласен – вселенная не может быть пустой. Но если представить бесконечное множество вселенных или многомерность, где каждое новое измерение вложенные одно в один как матрешки, без возможности пересечения, или теорию фридмонов, вселенных во вселенных, где внешний размер вселенной не зависит от внутреннего…. – он замолчал и неожиданно перевел разговор: – Я действительно говорю какую-то чушь. И уже забыл, что именно хотел сказать. Странная ночь…. Страшная ночь. И еще предстоит….

– Денис Андреевич, вам следует отключиться хотя бы на пару часиков. Невозможно все время быть в боевой готовности и ждать самого худшего. А ведь вы именно этого ждете, я вижу.

– Да, жду…. Вспомнил, я говорил об НЛО. Человек может верить во всякую глупость, хоть в зеленых человечков, хоть в снежных  – но ровно до той поры, пока напрямую не столкнется. А вот когда столкнется, тут все доводы разума восстанут. Нет, такого не может быть. Никаких других людей. Вспомнит про Христа, наверное. Если христианин. Ведь Он умер за нас, а не за них, так что…. Железный аргумент, конечно. А вот теперь мы столкнулись с тем, о чем каждый год снимается десяток фильмов, выходят книги, комиксы. Чуть не раскраски для детей дошкольного возраста. Фактически мы столкнулись с явлением зомби. И что же – вы можете поверить в зомби?

Я хмыкнул. Посмотрел на крышку стола, освещаемую отраженным светом восходящего солнца. Окна кабинета выходили на запад, но тень давно отступила, ушла.

– Зомби и инопланетяне это разные категории ужасов, Денис Андреевич, – ответил я. – Во вторжение НЛО на Землю легче поверить, поскольку мы, люди, всегда считали себя уязвимыми. Даже назвавшись человечеством, мы все еще верим, что нас кто-то способен сбросить с пьедестала, кто-то чужой, я хочу сказать. Вера в чужого, который нам отомстит за Землю или просто придет и вгонит за пять минут в каменный век, по крайней мере, имеет историческую основу. Верить в зомби любому светскому европейски образованному человеку смешно.

– А культ Вуду? Все эти сморщенные головы и булавки?

– Нет. Вуду это для нас Голливуд и прежде всего Голливуд. То есть сказка, пусть страшная, но сказка. От которой можно очнуться, выключив телевизор. Собственно зомби – те, которые созданы в двадцатом веке – есть не что иное, как наши фобии в отношении грудных младенцев. По Фрейду, кстати. Это как чудище обло, огромно, стозевно, илайяй.

– Вообще-то Тредьяковский писал про другое, про Цербера в «Телемахиде»… – Денис Андреевич был несколько ошеломлен. Я продолжил.

– Младенец – кстати, прекрасный ужастик про них есть у Бредбери, – грудничок и есть то чудище, что сосет соки из своей матери, что постоянно требует внимания, пребывает в бессмысленном движении, издает какие-то непонятные звуки и прочее и прочее. И за ним нужен непрерывный надзор, как бы что ни случилось. Особенно, когда он научится ползать. Особенно, если слишком рано.

Денис Андреевич покачал головой.

– Право, Артем, вы меня удивили. О такой трактовке я не слышал. А уж от Бредбери никак не ожидал.

– Да с этой точки зрения зомби не более чем та наша фобия, с коей мы сами способны справиться. А что касается поверить… как раз для веры она не предусмотрена.

Он кивнул.

– Да, коли так. Хотя под зомби сами же создатели подразумевают просто безмозглую толпу человеков, одурманенную телевизором, Интернетом, да чем угодно, хоть травкой. В разные годы ей придавали разные смыслы. То так пытались высмеивать коммунистов, то хиппи, ныне общество потребления. Да и сами зрители – они как бы должны были противопоставить себя толпе, ужаснуться ей. Понять, что они не часть ее, а некая особенность, та же вселенная, фридмон. Ну и так далее…. Артем, я достаточно аргументировано говорю? – я кивнул, президент продолжил: – Но в нашем случае все иначе. С одной стороны факты. Но с другой стороны, как можно поверить в зомби в такой жаркий, солнечный день? Немыслимо, просто немыслимо, – продолжал президент, стряхивая налипшие пряди со лба. – Вот придет ночь, да не просто полночь, а час волка, когда темень кажется непробиваемо черной, а рассвет – невообразимо далеким – и в этой бессонной ночи, в это время ожидания прихода солнца, когда умирает большая часть больных, так и не дождавшись утра, именно тогда в бессонном безумии можно представить себе все, что угодно. Все, что угодно, – повторил он, разом обессилев от неожиданно длинного сложного предложения – в которое, казалось, Денис Андреевич вложил всего себя.

– Ведь они и приходят ночью. Вернее, восстают, – осторожно заметил я, не глядя на Дениса Андреевича.

Президент молчал, а затем стянул галстук и бросил его на стол. Дернувшись как-то неестественно, словно, от враз пронизавшей его боли, он поднялся, и подошел к окну, закрыв шторы. Пришла полутьма, и какое-то облегчение – нет, не от перенасыщенного светом кабинета, скорее, оттого, что в этой слабой темноте, пронизанной спасительными фотонами, воображение человека, может победить его излишне твердые, крепкие как камень, доводы рассудка.

Денис Андреевич глубоко вздохнул и вернулся в кресло. И снова облегченно вздохнул. В полутьме комнаты его рубашка будто светилась белым, а вот лицо, казалось погруженным в тень.

– Так легче, вы не находите? – я немедленно согласился. – Я с вами хочу посоветоваться, Артем. Что же нам остается? Признаться в неизбежном или же придумать оправдание?

– Рассуждая логично…

– Артем, давайте хоть на минуту забудем о логике. Ну не стало ее сейчас, не стало. С начала нового месяца логика отменилась.

– Но ведь, согласитесь, Денис Андреевич, в появлениях мертвых есть и логика и закономерность. Они восстают, как и положено жителям темной стороны – ночью. Днем они отсиживаются где-то, а ночью совершают свои нападения. Все по законам жанра. Я вот, правда, припоминаю, что по тем законам, они должны были питаться человечиной и, собственно, именно поэтому охотиться за людьми… но что-то не слышал об этом от наших восставших.

Денис Андреевич посмотрел на меня.

– Вы так легко об этом говорите.

– Ничего подобного. Я просто убеждаю вас, что мертвые тоже имеют свои законы, и по ним действуют…. Хотя, со стороны это кажется глупым.

– Артем, ответьте мне на вопрос – вы верите в то, что вот в эти дни мы действительно стали свидетелями появления живых мертвецов?

Я покусал губы.

– Проще всего сказать «да».

– Проще? – удивленно произнес он.

– Да. Не так сложно. Другое дело поверить. Я полагаю, на это требуется время и… новые и новые подтверждения.

Президент отодвинулся к стене.

– Полагаю за этим дело не станет. Но если вы не верите, подтверждения могут не помочь, а если верите сразу, то они просто ни к чему.

– Денис Андреевич, вы о чем?

– Все дело в вере. Простой человеческой вере, – он встряхнул головой.

Президент замолчал, но я внезапно понял о чем, вернее, о ком, он говорит – о погибшей в автокатастрофе дочери. Нелепейшая авария на пустом шоссе. Тогда ей было всего шестнадцать.  Эксперты говорили о легкой водяной пленке, из-за недавно прошедшего дождя, о запоздалой реакции. А я вглядывался в его лицо, мертвое, безжизненное лицо, маску скорбного величия, и все ждал проявления хоть какого-то чувства. Но на публике он был непробиваем. И лишь однажды, когда через неделю, кто-то на пресс-конференции спросил его о случившемся – тогда как раз стали известны результаты деятельности экспертов и окончательно установлены и так понятные причины, – он неловко схватился за галстук. И срывая его на ходу, вышел, этим оборвав журналиста на полуслове.

– Если позволите, Денис Андреевич, я поверю потом. Когда увижу все своими глазами.

– Вам так действительно будет легче поверить? И вы поверите – немедленно, и не кривя душой?

– Да, поверю. Немедленно и не кривя душой.

– Хорошо. Спасибо, – Денис Андреевич хотел что-то сказать, но, вдруг решительно перебив себя, поднялся и снова раздвинул шторы. Застоявшийся свет потоком хлынул в кабинет. – Спасибо, Артем, – повторил он. – Я вас больше не держу.

Я растерянно поднялся.

– А что же насчет действий? Вы об этом хотели поговорить.

– Немного позже, Артем, сейчас вы можете быть свободны.

Растерянный, я вышел из кабинета. Но не успел закрыть двери, как Денис Андреевич позвал меня. Я обернулся – президент вытянул ко мне руку, пытаясь задержать. Но выглядело это так, словно стол придавил его и он просит о помощи, вытащить, выдернуть его из-за стола, освободить из мучающих тисков.

Мне внезапно стало понятно, почему Денис Андреевич никогда больше не станет главой государства, передав, как и положено, в мае будущего года свой пост Пашкову. Я вернулся.

– Артем, простите, совершенно вылетело из головы. С самого начала хотел спросить. Как там за рубежом – есть какие-то данные, схожие с нашими?

Я развел руками искренне досадуя – вот ведь не посмотрел. Даже странно, что мысль, о необходимости заглянуть на страницы зарубежных газет пришла в голову только через сутки – и то не в мою.

– Американцы придумали этот продукт, значит, надо обратиться к ним.

Денис Андреевич тут же включил ноутбук, открыл окошко поисковика.

– Проще всего посмотреть на Арлингтонском кладбище, там постоянно хоронят всех павших в Ираке и Афганистане. Graveyard, я не ошибаюсь.

– Cemetery, Arlington National Cemetery. Позвольте….

Денис Андреевич протянул ноутбук. Я набрал в поисковой строке название кладбища, добавив «осквернение могил» и тут же получил ответ. Причем сразу на два вопроса.

Во-первых, под первым номером появилась ссылка на «Вашингтон Пост», где эти словосочетания встречались очень удачно. А во-вторых, с сайта самой газеты статья была удалена. Но поисковик успел сохранить страницу в кэше и теперь я смог полюбопытствовать. В сущности, заметка ничем не отличалась от той, что оказалась вчера еще на сайте «Ярославского вестника». Только пафоса побольше – все же кладбище героев.

Я зашел на сайт Арлингтонского национального… да так и есть. С сегодняшнего дня временно прекращен доступ на территорию по техническим причинам. Администрация приносит извинения за временные неудобства. Все запросы направлять по адресу….

– Маленький камушек, а все же с души упал, – произнес президент, вздыхая. – Значит, не мы одни. Знаете, Артем, в ночь, когда я узнал о Новодевичьем, я как раз и подумал – неужто только на нас все это свалилось. Знаете, какого было – перед рассветом да с такой мыслью.

– Могу себе только представить, – выбравшись из США, я отправился в Великобританию. Странно, но с президентского компьютера попасть ни в «Таймс», ни в «Би-Би-Си» не удавалось, доступ перекрывался немедленно. Пришлось воспользоваться программой-маской. И вот, пожалуйста – на сайте «Саутгемптон Крониклз» забавная заметка. Денис Андреевич попросил прочесть, я подал ноутбук. Президент рассмеялся. И вернул компьютер.

Он перевел заметку электронным толмачом. Получилось еще забавнее. «Несколько десятков могил быть перевернуты, словно их раскопали много раз нетрезвые гробокопатели. Что им искать в юных захоронениях – оставаться неясно, но в раскопе тела не обнаружить нигде. Если это не последователь культа, то, возможно, чья-то жестокая шутка. Жители Нокервилля недоуменны – вандалы среди них не обнаружены. Жители предполагают, это люди, которые приезжать намеренно для проведения своих непристойных действий. Власть кладбища считает разрушение причиной быть Константин, несмотря на то, что он шел мимо как сорок миль от этих мест».

– Власть кладбища – очень точно выражено переводчиком, – заметил я, возвращая ноутбук.

– Вот именно, – согласился Денис Андреевич, не обращая внимание на протянутую книжицу, – вот именно. Сейчас Европа занята ураганом, а вот, когда они разберутся что к чему, им тоже будет не до веселья.

Надо сказать, заметка на сайте шла в колонке «Странные и забавные происшествия». У нас тоже вроде как начиналось именно с этого – странного и забавного. Покусанный бомж, ни с того, ни с чего скончавшийся. взорванные могилы – нечто необъяснимое. Если б не внимание Дениса Андреевича, вряд ли бы тогда следовало ожидать какой-то оперативности в прояснении этого вопроса. Но президенту известие виделось иначе. И этот случай в Ярославле – как разбередившаяся рана. Узнав о случившемся там, он не мог оставаться в бездействии. Словно еще раз доказывая что-то, ведомое только им двоим. Отцу и дочери. Ушедшей навсегда.

Как тогда казалось.

Я посмотрел на президента. Тот вынул платок, стер с лица крупные капли пота.

– Я планирую закрыть все кладбища, включая сельские и заброшенные, – глухо сказал он. – Сейчас переговорю с министром внутренних дел. А вечером придется созвать Совет Безопасности. Позвонить премьеру.

– То есть, вы ему еще не сообщали ничего? – президент качнул головой. – Где у нас самое серьезное положение?

– В ближайшем Подмосковье. В районе где расположены крупнейшие московские кладбища: Домодедовское, Хованское…. Там уже зафиксировано несколько случаев нападений.  Несколько десятков, – уточнил я. – Но это судя по записям в блогах и на сайтах. Управление «К» пока борется, но скоро информации придется дать ход. Volens-nolens.

– Придется. Завтра министр внутренних дел сообщит о принятых решениях. Это если ничего экстраординарного не случится. Иначе придется подключать внутренние войска.

– Возможно, – тихо произнес я. И снова связался со своим компьютером. Сергей сбросил последние данные: тысяча шестьсот пятьдесят три кладбища, семьдесят пять случаев нападений, половина в московском регионе. Есть обратившиеся. Три больницы частично закрыты, пациенты переведены в другие госпиталя. В Домодедове, Химках и Южном Бутове. – Пока надо доводить до сведения рядовых сотрудников милиции, с кем им придется иметь дело. Ну и конечно, персонал поликлиник и больниц.

Я снова протянул ноутбук президенту. Денис Андреевич взял его, осторожно, словно боялся раньше времени взглянуть на экран. А буквально впился взглядом.

– Что это? – спросил он. Перед ним была карта Подмосковья, где красными флажками обозначались города с разоренными кладбищами, синими – со случаями нападений, черными – с уже известными случаями перехода в стан мертвых. Москва на ней оказалась в плотном кольце красного, начинавшейся от МКАД и заканчивавшейся двадцатым – двадцать пятым километром.

– Осада, – медленно произнес я.

Денис Андреевич закрыл ноутбук и, что есть силы, сжал голову руками.



ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ



20.



– Брось автомат, – произнесла Манана, качнув винтовкой в сторону реки. Русский медленно распрямился. Неловко сделанная повязка на голове успела пропитаться кровью.

– В реку? И не жалко? – спокойно спросил он, ни взглядом, ни жестом не выдавая своего волнения. Ствол винтовки уперся ему в грудь, русский отступил на шаг и медленно отбросил автомат. Чистая вода речушки приняла его, было видно, как Калашников ложится на дно.

– Пистолет и гранаты. И нож. И другой, в правом ботинке.

Оружие поплюхалось следом. Вперед вышел Бахва, он решил допросить русского сам.

– Кто еще с тобой здесь?

– Никого уже. Ушли, – просто ответил русский, кажется, такое объяснение должно было расставить все точки над i.

– Куда?

– Операция закончена. Вы разве не видели? Вы же те самые наблюдатели, за которыми наши устроили охоту.

– Я жду ответа, – недовольно произнес Бахва. Кивнул сестре. Та подняла винтовку, нацелив ее на бедро русского.

– Сказать, что после вашего выстрела сюда прибегут толпы, значит, ничего не сказать. Река прочесывается. Вертолеты ушли на дозаправку. Не понимаю, на что вы еще надеетесь?

– Не твое дело. Отвечай.

– В места постоянной дислокации, в Абхазию. Осталась только моя рота и еще одна, для вашего поиска и уничтожения, – он произнес эти слова с тем издевательским спокойствием, которое пуще других выводит собеседника из себя.  Бахва не сдержался, и ткнул его дулом в солнечное сплетение. Русский отшатнулся, он, кажется, был готов к удару.

– Почему ты здесь?

– Я же сказал, моя рота…

– Я не верю….

– А как я тебе докажу?

Разговор немедленно зашел в тупик. Манана подошла к брату. Хотела что-то сказать, но неожиданно сама обратилась к русскому.

– Я верю, – четко произнесла она. Бахва хотел возразить, но передумал: не хватало еще внутренних склок при русском. – Почему ты остался здесь?

– Потому что наш стрелок с борта принял меня за мертвяка. Да, поскользнулся на камнях, пока поднимался…. Вот он и решил на всякий случай, – он взглянул на бледного, впавшего в забытье, Нодара – по лицу его медленно наливаясь, ползли капли пота. – И вас он простил. Кроме него.

– Хочешь сказать, тебя искать не будут?

– В такой неразберихе даже не знаю. Но вас-то они точно искать будут и ищут. Благо путь один. – Бахва вышел вперед, но Манана удержала брата.

– Очень хорошо, – произнесла она, убирая винтовку за спину. – Теперь повернись спиной. Руки за голову, – он выполнял все приказания спокойно, будто уверившись, что ничего серьезного с ним не будет. Бахва вышел вперед и обыскал русского. Из кармана рубашки вынул воинский билет.

– Куренной Иван Сергеевич, капитан Вооруженных Сил Российской Федерации, заместитель командира девятой роты сто пятого мотострелкового полка пятьдесят восьмой армии, – прочитал он, чему-то странно улыбнувшись.

– Ну, теперь я официально военнопленный, – усмехнулся русский, улыбнувшись в ответ. Словно играя с малыми детьми: вот сейчас они пошалят немного, а, когда им надоест, пойдут дальше. Он же займется своим делом, от которого эти малые дети его отвлекли ненадолго.

Бахва нервно дернул карабином, но с плеча не снял. Стоявший перед ним русский действительно являл тот тип человека, про которых прежде писали военные повести, а еще раньше – складывали былины. Широкоплечий, высокорослый, плотно сбитый, немногим за сорок, – русский выделялся среди подошедших к нему диверсантов столь разительно, что это отличие немедленно бросалось в глаза всякому – и уж тем более самим взявшим его в полон. И ростом, и косой саженью в плечах, уж на что не щуплые были и Бахва, и Михо, но в сравнении с Куренным казались недомерками.

– Манана, стереги его, а ты давай руки за спину.

– Ты хочешь взять его с собой? – неожиданно влез, до сей поры молчавший, Михо. Бахва молча кивнул. – Зачем, можешь объяснить?

– Ребят, а по-русски можно? – поинтересовался капитан. Он все еще улыбался. Михо покачал головой и снова повернулся к Бахве.

– Чем ты его вязать собрался, скажи на милость, у нас ведь ни одной веревки уже не осталось.

Бахва не растерялся.

– Он понесет носилки. Эй, Иван, давай вставай, и пошли! – крикнул он усевшемуся на землю русскому, начавшему перебинтовывать голову.

Последние слова Бахвы произвели неожиданный эффект. Едва он произнес их, все, как один, включая самого пленника, вздрогнули. Неожиданно, на каком-то генетическом уровне всем этим людям пришла на память другая война, всколыхнутая одной-единственной фразой из туманного прошлого, казалось, навсегда преданного забвению. Бахва неловко усмехнулся, подергал ремень карабина и добавил чуть тише, но тоже в тоне приказа:

– Вставай, капитан, пошли. Важа, отойди от носилок, теперь наш дорогой гость понесет раненого. Михо, ты пойдешь после Ивана, а Манана будет замыкать группу.

Привал был окончен. Русский впрягся в носилки и легко поднял Нодара. Куренной был на голову выше Важи, так что, поднимая носилки, они едва не опрокинули их. Бахва чертыхнулся, подбежал к ним. Осмотрел раненого. Нодар был очень плох, действие морфия заканчивалось, он начинал бредить.

– Михо, смени Важу.  Ты пойдешь рядом с носилками.

– Понял, – они поменялись довольно быстро, даже не опуская Нодара. И пошли через заросли ивняка. Иван шел первым, грудью пробивая себе дорогу, длинные хлесткие ветви, отогнутые его мощным торсом, возвращались стремительно, ударяя Михо по плечам, изредка по лицу. Он морщился, но терпел. Важа занял место после Михо. Следом шел Бахва, а шагах в десяти, поминутно оглядываясь и держа винтовку у груди, замыкающей брела Манана. Прошел еще час, прежде чем они достигли ложбины меж холмами, достаточно глубокой и пологой, чтобы можно было безопасно перетащить раненого на ту сторону и добраться, таким образом до схрона, сократив путь и, возможно, оторвавшись хоть немного от преследователей.

– Сворачивай, – приказал Бахва, едва только впереди замаячила ложбина. – Нам туда.

Иван обернулся. Покачал головой.

– Не самое удачное предложение. По ту сторону три дня как секрет стоит. Не пройдем.

Михо осторожно дернул носилки, тем самым приказывая остановиться.

– Не понял, – произнес он, – с чего ты о нас так озаботился.

– Скорее, о себе. Я иду первым, и еще неизвестно, за кого меня абхазы примут. Если им передали о вашей группе, будут стрелять, не разбирая.

– Значит, дорого вам аннексия далась, – злорадно произнес Важа. – Тяжело, небось, к Олимпиаде готовиться.

– До нее еще палкой не добросишь. А здесь был наш пост. Стал теперь их. Под шумок, когда заварушка с группой Данилидзе началась. Сегодня они еще одну группу выловили, так что их число там увеличилось точно.

Русский, сам того не сознавая, открыл им небольшую тайну, тщательно скрываемую Кутаиси. Ведь тамошние боги наверняка уже знают, что группа Нугзара Багхатурии попала в передрягу. Но так и не предупредили их о неприбытии товарищей на смену под Мели.

К ним присоединилась Манана, последние слова она слышала. И не останавливаясь, произнесла:

– Идем ниже, ничего не поделаешь, – и посмотрела на Нодара. Как-то странно. Затем проверила пульс. Долго проверяла.

Когда отняла руку, оставшимся в живых и так было все понятно.

Недолгая пауза, очень хотелось остановиться, с тем, хотя бы, что в суете и спешке они совсем забыли про своего товарища, не заметили его тихого ухода, ничего не заметили. Попросить прощения у него – пускай он и не услышит их. Так что больше у своей совести. Вот только останавливаться никак нельзя было. Глядя на Нодара, Манана сжала губы в тонкую бескровную полоску. Бахва закрыл глаза ладонью, Важа несколько раз глубоко вздохнул и выдохнул, но не смог удержаться и вытер лицо грязным рукавом. Казалось бы украдкой, но его жеста трудно было не заметить. И только Михо казалось, не отреагировал никак. Его жесткое лицо не изменилось, только затвердело, обожженное солнцем, еще больше, став похожим на гранитное изображение. Иван встретился взглядом с ним, русский хотел что-то сказать, но, увидев выражение лица диверсанта, не посмел тревожить вопросом.

– Идем, – тихо сказал командир. – Надо спешить.

И они снова двинулись в путь, продираясь через ивняк. Примерно через час Манана увидела позади какое-то движение, далеко, примерно в километре, на извиве реки. Теперь им надо было пересекать цепь холмов, подниматься из спасительных зарослей на лысые склоны, так что группа остановилась на недолгий привал. Хотя они и старались идти как можно быстрее, носилки все равно тормозили движение. Важа, сменивший Михо на середине пути, запыхался довольно быстро, голова кружилась от жары, лицо заливал пот, мышцы налились свинцовой тяжестью, руки, постоянно согнутые в локтях, готовы были опуститься и, что хуже, разжаться, еще раз причинив неприятности мертвому товарищу. А Иван тащил на себе ношу, кажется, не замечая ни ее, ни зноя. И лишь изредка оглядывался назад, когда носилки дергались – Важа пытался перехватить их немеющими руками, не желая сдаваться русскому и подводить своих в этом негласном сражении.

Через три четверти часа молочная кислота заполнила мышцы настолько, что Важа уже не смог выдержать темпа, и уронил носилки. Нодар вывалился, его спешно прибинтовали к носилкам снова, Михо опять сменил Важу на месте второго носильщика, и молодой человек, немедленно возглавил группу. И хотя в руках его была привычная винтовка, руки все равно дрожали, он старался не показывать виду, особенно командиру, потому и оторвался метров на десять от Бахвы.

Манана негромко свистнула, группа моментально остановилась.

– Шевеление у реки, – сказала она, винтовкой показывая на дальний извив. – Стоит чуть выждать, прежде чем пересекать холмы.

Иван что-то прикинул в уме.

– Вертолеты должны быть здесь с минуты на минуту, – неожиданно произнес он так, словно сам участвовал в операции грузинских диверсантов.

– Ты что-то предлагаешь? – спросил Бахва.

– Если вы не хотите сдаваться, тогда надо пересекать гряду сейчас.

– Я перевяжу Нодара, снова развязался, – произнесла, подходя, Манана.

– Оставьте чуть мне, – встрял Иван. – У меня снова кровь пошла. Лицо заливает. Да и голова кружится.

Странно слышать от него, какую бы то ни было, жалобу. Манана поднялась и кинув винтовку брату, подошла к пленнику, разбинтовала рану. Чистого бинта не сыскалось, она перевязала тем, что был, предварительно смочив спиртом глубокую колею, оставленную пулей. Кожа разошлась, хорошо бы заштопать рану, но времени нет. Она поймала себя на этой мысли, постаралась выбросить ее из головы. И все же.

– Ах, черт, Нодар! – Михо вскрикнул, больше от изумления, нежели от боли, отдергивая укушенную руку. Все немедленно повернулись к носилкам.

Нодар поднимался, медленно выпутываясь из бинтов. Кровь уже не текла, он принялся вставать с носилок. Важа судорожно сглотнул ком, застрявший в горле и шарахнулся в сторону.

– Нодар, как ты? – тихо спросил Бахва, приближаясь. Он обернулся к сестре, та замерла, не закончив бинтовать, Иван послушно держал свободный конец, ожидая конца перевязки. – Мы думали, ты уже… тебе лучше?

Тихое бульканье в ответ. Бахва склонился над Нодаром, и в этот момент Иван рванулся вперед и с силой сбил Бахву. Михо и Важа автоматически взяли на прицел пленника.

– Он мертв, идиоты! – рявкнул русский. – Они оба мертвы.

Стволы, направленные ему в голову, дернулись.

– Но его же ранили, а не… – Важа оглянулся. Перевел взгляд на Нодара. Снова на Ивана, в замешательстве перемещая прицел от одного к другому. И тут раздался сухой щелчок.

На лбу Нодара возникла аккуратная черная дырочка, он дернулся всем телом, и так и не выпутавшись из бинтов, грузно рухнул на носилки. Еще раз дернулся, видимо, сработал остаточный мышечный рефлекс, и замер окончательно. А винтовка Мананы, утяжеленная только что навинченным глушителем, повернулась к Михо.

– Манана? – изумленно произнес тот. И прибавил чуть слышно: – Подожди…

Снова сухой щелчок, и Михо, вздрогнув всем телом, неловко плюхнулся на Нодара.

Минутная пауза. Бахва медленно поднялся на ноги первым, следом за ним Иван. Командир не отрывал взгляда от лежащих, только в этот момент осознав, насколько, с уходом  старших, он остался один. Без помощи и совета, столь необходимого в долгом пути домой. Без  верной руки. Наедине с сестрою, молодым человеком и пленником. И теперь вся ответственность за каждый поступок группы возляжет на его плечи. Теперь только ему одному придется принимать любые решения и одному нести ответственность за них. И никто не мог ни подсказать, ни подбодрить.

До ушей донеслось странное царапанье. Он обернулся на Манану.

Та вынула из пояса нож и теперь аккуратно вырезала на прикладе М-16 зарубку. Несколько длиннее всех прочих и чуть в стороне.

– Манана? – спросил брат. Она не ответила, только яростно ткнула ножом в дерево, нож соскользнул, едва не пропоров ей руку. Брат подошел и отобрал опасное лезвие. Вгляделся в ее лицо. Глаза Мананы были сухи, лицо же страшно исказилось. Она пыталась плакать, но не могла. Точно всю свою боль, все слезы, вложила в эту последнюю, семнадцатую, зарубку.


21.


Сотрудник ФСБ, молодой человек лет двадцати с небольшим, нервно помялся и продолжил объяснять. Отец Дмитрий пристально смотрел на него, ему все еще казалось, что происходящее – несуразно затянувшийся розыгрыш, что-то вроде скрытой камеры. Он снова обернулся, и тут же услышал знакомое:



– Святой отец, ну послушайте же внимательно.

– Отец Дмитрий, – механически поправил батюшка, не в силах отделаться от назойливого ощущения невозможности происходящего.. – Я слушаю вас, внимательно слушаю.

– Тогда еще раз. На кладбище после вы уже не заходили?

– Нет. Я же сказал, стоило мне увидеть могилу, в которую вчера только положили отца Маринки…

– И никто ничего вам не сообщал?

– Нет, некогда было. Я сразу пошел на утреню, потом были требы, после поговорил с Маринкой, и затем в смятении, отправился домой.

– Да, мне все это сообщили. Значит, о других могилах вам ничего не было известно.

– Вплоть до того момента, как вы мне рассказали…. И потом я не пойму, как вы кладбище закроете? Что мне делать-то, как в последний путь проводить. У меня треба на сегодняшний вечер…

– Это не гарантия, вы уже говорили. А крематорий далеко?

– В Москве ближайший, – отец Дмитрий уже начал сердиться. – И потом нас учили предавать тело земле, а не огню. Мы не буддисты все же.

– Да, а у буддистов и бога-то нет, – быстро отчеканил лейтенант. – Но тут ничего не поделаешь, придется вам либо обождать…

– Обождать? Вы смеетесь? – лейтенант молчал. Зазвонил мобильный телефон. Проиграл первые такты «Оды к радости» Бетховена. Молодой человек немедленно схватился за карман, извинившись, отошел на шаг. Батюшка остался один.  Нет, не один, к нему уже подходила Алла Ивановна – Маринкина тетка. По написанному на лице раздражению можно легко догадаться, о чем пойдет разговор.

– Святой отец, – начала она безапелляционно, игнорируя слова батюшки. – Меня срочно вызывают в Москву. Марине придется остаться, с собой взять я не могу, говорила уже, а вот вы – вам и карты в руки. Если хотите, можете хоть сейчас готовить документы на удочерение, или опеку, я приеду, подпишу. Мой номер мобильного вы знаете.

Отец Дмитрий не понял – то был вопрос или утверждение. На всякий же случай достал телефон из кармана.

– Записан, – коротко проговорил он. Вместо привычных ФИО стояла надпись «мымра Алла Ивановна».

– Хорошо, Марине не надо будет вам передавать. Вот только не могу дождаться ее. Или она у вас уже?

– Нет. А где вы с ней…

– И не у меня, – «мымра» бросила взгляд на золотые часы: кварцевые, но явно не из дешевых. Да она и не привыкла одеваться в стоке. Один запах, отметил батюшка про себя, чего стоил. Алла Ивановна несколько раз приезжала в поселок – не то навестить Маринку, не то по своим делам. Но в доме родителей Марины ни разу не ночевала, разумно останавливаясь в гостинице. Всякий раз, встречаясь с ней, отец Дмитрий испытывал странные ощущения. Тяжелый запах ее духов вызывал странную реакцию – после встречи он всегда долго мыл руки, хотя и говорил себе – мол, грех вот так. Но ничего не мог поделать.

– Я так и подумала, что Марина к вам пошла, – продолжила она. – Хотя по идее должна была зайти в дом… она мне говорила, что страсть как боится оставаться там ночевать одна, с той поры как Алексей сдох.

– Да что вы говорите такое?

– А что думаю, то и говорю. Сволочью был, сволочью умер. Как и мамаша ее, оба теперь на одной сковородке жарятся.

Отец Дмитрий занес руку для крестного знамения, механически. Но был немедленно прерван.

– Вот только давайте без меня все это выделывайте. Терпеть не могу все эти поповские штучки. И в рясы наряжаетесь, и на каждый купол креститесь. Просто неприятно смотреть. И что дети потом подумают.

– Полагаю, нечто душеспасительное, – отрезал батюшка, начиная раздражаться.

– Вам и так уже все отдали, даже детей несмышленых. Вроде Марины. Ну, так вы ее с детства обхаживали, я тут уж ничего поделать не смогу.

– И на том спасибо.

– Вы всем малолеткам мозги и промываете. И что Земля на четырех апостолах держится, и что создана на той неделе. Они вам в рот смотрят да верят с охотою. А потом удивляются, почему другие не так говорят. И еще обижаются, когда правду слышат, а не вашу ахинею двухтысячелетней давности.

А она с пунктиком, заметил про себя отец Дмитрий. Может быть, не просто так сейчас выливает на него эти помои, может, что-то с ее собственной дочерью не так. Он не знал об Алле Ивановне ровным счетом ничего, Маринка не рассказывала, видно, тоже ее не жаловала. Да и то сказать, свидеться во время редких приездов не пыталась. Хотя одно время, когда Маринке стукнуло семь, и она пошла в школу, ее тетка старалась привлечь племянницу на свою сторону, как могла. Задаривала всячествами, куда-то возила. Отец бесился, едва встречал их вместе, вот только физически тетка была сильнее и давала отпор. Потом, когда мать Маринки умерла, Алла Ивановна сделала еще одну попытку. Хотела устроить племянницу, перешедшую во второй класс, в пансион – и снова получила отказ.

Несмотря на отца, пьяницу и дегенерата, не хочет Марина нормальную жизнь видеть, – кричала она батюшке в лицо. – Я не хочу измышлений, но это явно ваша пропаганда. Ваша и ничья иная.

А то, что отец Дмитрий хотел взять над ней опекунство, ибо отец Марины, кроме побоев, ничего не давал дочери, Алла Ивановна считала не меньшим злом для ребенка. О чем, не сдержавшись, вылила полным ушатом на него. И добавила сейчас.

Нет, подумалось, отцу Дмитрию, едва ли у нее есть дочь. Алла Ивановна была немолода, чуть за сорок, но то старание, с коим она пыталась вырвать Маринку из поселка, те чувства, что пыталась испытывать к ней тремя годами ранее, пытаясь заменить ей мать, живую или умершую, неважно, – все это говорило о глубоком душевном одиночестве «мымры».

– Последнее дело, когда попы в школу лезут, – резко продолжила она, никак не успокаиваясь. Уже и сотрудник ФСБ смотрел на нее с явным раздражением; закончив говорить, он хотел подойти к батюшке, да монолог Аллы Ивановны не давал. – Последнее. Хорошо, наш пансион частный, мы от программы нашего сдвинутого на религии государства не зависим. А то бы ведь ввели нам эти «Основы православия», эту пятиминутку ненависти, понесли бы грязь в чистые души. Вы ведь только тому и рады.

– Да, мы только тому и рады, – четко ответил отец Дмитрий. – Помимо вашего мнения ученикам небезынтересно и мнение Церкви. А час в неделю, это не так много.

Только тут он заметил странное в ее словах. «Наш пансион» – так вот, значит, с кем он имел дело все это время. Он усмехнулся даже. Менее всего Алла Ивановна походила на учительницу. Может она директор или завуч этого пансиона. У него в школе была такая завуч – тоже злая, как невесть кто, и жутко несдержанная, он только и запомнил ее фамилию – Петянкина. И ор в коридоре школы на еще одного ученика, попавшегося на беготне по коридору, на позабытом дома пионерском галстуке, – «голову бы ты лучше забыл дома, а не символ, идиот», – на отсутствие значка с юным дедушкой Лениным…. Последнее как раз про него. Он был во времена Петянкиной октябренком, сейчас даже странно это представить. Такой резкий переход из верования в веру. Или закономерно? Наверное, психологи составив подробный портрет отца Дмитрия, пришли к мысли, что быть может, именно завуч сыграла не последнюю роль в его перемене.

– С первого же класса? И для детей татар, евреев, калмыков тоже? Они чем перед вами провинились?

– Вы же вроде против религии вообще. Или для детей этих народов вы решили сделать исключение? – он никак не мог сдержать себя и продолжал этот разговор.

– Основы своей культуры – вот что обязан знать ребенок всякой национальности. И это прививать должны не попы, а родители, среда, общество. Да, учителя, в том числе. Но никак не духовная армия патриарха Кирилла со страхом божьим.

– Видимо, православие это уже не культура. И Андрей Рублев для вас пустой звук и Феофан Грек. А то, что вы творите с историей, уму непостижимо. Ваш «эффективный менеджер» Сталин это уже из ряда вон. Как и вся эта советская ностальгия.

– Будь моя воля, я запретила бы ходить в церковь по религиозной нужде всем, не достигшим совершеннолетия. Вот получил паспорт, вроде как стал самостоятельным человеком, даже голосовать с того дня можешь – тогда сам и решай. Что для тебя бог и где он.

Хвала Всеблагому, вмешался лейтенант. Он вежливо, но настойчиво покашлял за спиной разошедшейся тетки, а потом, когда это не возымело никакого действа, осторожно положил ей руку на плечо. Алла Ивановна вздрогнула, резко обернулась.

Лейтенант представился и попросил разрешения поговорить с батюшкой наедине. Алла Ивановна нервно дернула уголком рта.

– Говорите. Вы же одним миром мазаны. Скажите только, где моя племянница, я с ней так и не попрощалась.

Отец Дмитрий пожал плечами. Проглотил вставший комок в горле, но произнес относительно вежливо:

– Могу лишь предположить, что она пошла собирать вещи к себе домой. Чтобы после отправиться ко мне.

– Два часа как ушла из гостиницы, а все, что ей надо было собрать – узелок на память. Слушайте, если вы так спокойны… ну да, ваш бог же все видит. А мне, извините, пора, – и она резко развернувшись, пошла с холма, в направлении поселка.

До Маринкиного дома рукой было подать, десять минут хода. И пять минут до дома отца Дмитрия. Матушка сейчас на работе, значит, Маринка, потоптавшись у закрытой двери, должна была пойти в церковь, куда же еще…. Вряд ли она вернулась бы в гостиницу. Раз «мымра» говорит об обратном, значит…

– Постойте! – крикнул ей вслед батюшка, но Алла Ивановна не обернулась даже. Странно, отец Дмитрий давно не видел ее такой. И этот гнев… верно, больше всего страх за племянницу. Неужели сейчас она вдруг испытала то, чего не могла постичь прежние годы? О чем же они говорили с Маринкой вчера и сегодня? Что меж ними произошло? Ведь точно произошло, иначе и быть не может.

– Я должен вам рассказать кое-что, – произнес лейтенант.

– Хорошо, давайте по дороге. Алла Ивановна! – снова крикнул батюшка и снова не получил ответа. Женщина спускалась с холма стремительно, будто обретшая крылья.

– Это конфиденциальная информация, я не уполномочен разглашать ее кому бы то ни было, кроме вас.

Отец Дмитрий приостановился. Но потом решительно покачал головой.

– Знаете, если донесение столь секретно, давайте поговорим в церкви. Там нам никто не помешает. А сейчас, простите, я должен догнать.

– Время не терпит, – пробормотал лейтенант, догоняя батюшку.

– Послушайте, молодой человек, подождите пять минут, это ваш приказ выдержит?

Лейтенант серьезно кивнул. Отец Дмитрий поднажал, но догнать Аллу Ивановну, женщину спортивную, так и не смог. Догнал, лишь когда она поднялась по гнилым ступенькам крыльца, открыла незапертую дверь, вошла на грязную терраску, заставленную грязной посудой и бутылками. И охнув, замерла на месте, на входе в комнату. Схватилась руками за косяк.

Отец Дмитрий, тяжело дыша, вбежал на терраску, едва не столкнувшись с Маринкиной теткой. Следом, так и не запыхавшись, вошел лейтенант. И, разом оценив обстановку, отодвинул отца Дмитрия.

– Что… что это? – прохрипела Алла Ивановна, отодвигаясь ближе к двери, сталкиваясь с лейтенантом и шарахнувшись уже от него.

В комнате находилось трое. Людей? – вот этот вопрос и не мог постичь разум батюшки. На продавленных пружинных кроватях, с грязными простынями, сидели отец и мать Маринки. Уперевши пустые взгляды в распахнутую дверь, они безучастно наблюдали за происходящим на терраске. Казалось, никого не замечая, никем и ничем не интересуясь. Отец девочки, столь ненавистный Алле Ивановне, Алексей, которого похоронили только вчера, был в том самом сером костюме и несуразном красном галстуке – единственном, нашедшемся в его вещах. Яркое пятно галстука, не контрастировало, но сочеталось с пятном его губ, по которым медленно сочилась кровь, стекая на серый до синюшности подбородок, капая на ворот пиджака, на полосатую рубашку.

Мать, ушедшая в мир иной тремя годами ранее, сохранилась куда хуже. Гроб тогда выбрали самый дешевый, трухлявый, так что за время проведенное в глинистой тугой земле, она успела зачервиветь. И сейчас с почерневшим, провалившимся лицом, повернутым к двери, бессмысленно смотрела на ворвавшихся в ее дом, засохшими глазницами, веки которых, не сомкнувшиеся и при смерти, ныне окончательно лишились способности к движению.

Она сидела и медленно покачивалась из стороны в сторону. Хрипела что-то: сродни не то детской песенки, не то кабацкой. И  по ее подбородку текла медленно запекаясь, неправдоподобно алая кровь. Пятнала подол короткого темно-вишневого платья в мелкий цветочек, капала на пол, к лежавшей подле нее Маринке. Совсем рядом, у самых ног.

Отец Дмитрий сделал еще один шаг. Маринка, казалось, спала, – но на шее и плечах ее виднелись многочисленные укусы, оставленные теми, кого она именовала папой и мамой – а в том, что именно они кусали свою дочь, пока она не упала, бесчувственная, обессилев от боли, отец Дмитрий ни секунды не сомневался. Вот и сейчас, несмотря на дикость обстановки, несмотря на полный сумбур, царивший в голове, он решил вынести Маринку, отобрать ее у тех, кто даже после смерти не приносил ей покоя и как можно скорее показать врачу.

Ему показалось, или его трясли за плечо. Он обернулся. Лейтенант. К изумлению отца Дмитрия в руке у него вороненой сталью посверкивал пистолет Макарова с удлиненным магазином.

– Немедленно отойдите, – хрипло произнес молодой человек, стараясь отпихнуть батюшку. – Я вам пытался сказать, вы же не хотели слушать. Ну так: посмотрели и вон из комнаты.

– Я не понимаю… они же.

– Мертвы, – холодно бросил лейтенант, спуская предохранитель и передергивая затвор. – А теперь все живо вон из дома. Все, я сказал!

Его голос разом окреп, обретя непривычную прежде четкость и резкость, зазвенел металлом, Отец Дмитрий неожиданно для себя стал бормотать отходную молитву, словно надеясь, что эти слова, обращенные к Вседержителю, немедленно возымеют действие – он очнется от морока и увидит, нечто иное. Настоящее.

Алла Ивановна не стала дожидаться второго раза, выбежала на крыльцо. Но спускаться не стала.

Едва встал с кровати Алексей, как и его жена немедленно прекратила качаться и тоже поднялась – не с первой попытки, но все же поднялась. И тоже пошла на стоявших в дверях священника и службиста. Она, словно, будучи более сведуща в делах потусторонних, нежели молчаливый супруг ее, радостно зашипела, и пыталась изобразить на лице улыбку, вот только недвижные мускулы порвались от напряжения. Отца Дмитрия передернуло.

Лейтенант тщательно прицелился, придерживая пистолет левой рукой для надежности, направил дуло в голову Маринкиного отца.

– Что же вы… – точно в забытьи бормотал отец Дмитрий. Он попытался сбить прицел, указательный палец, лежащий на спусковом крючке дернулся, и первая пуля вошла в грудь Алексея.

Лейтенант резко развернулся.

– Я сказал… пшел вон отсюда! – рявкнул он, для наглядности сопровождая свои слова действием – схватил батюшку за ворот рясы и рванул назад. Отец Дмитрий здорово хрястнулся спиной о раму. Стекла зазвенели по всей террасе, но, как ни странно, ни одно не разбилось.

У батюшки перехватило дыхание. Не смотреть он был не в силах, словно в том была его епитимья – не пропустить ни единого мгновения из развернувшейся перед глазами невыносимой сцены.

Лейтенант снова нацелился, но в это время на него набросилась мать Маринки, как-то в одно мгновение собравшись, и пружиной преодолев разделяющие их два-три шага. Молодой человек отшвырнул ее в угол, она споткнулась о Маринкино тело и рухнула на кровать, стукнувшись головой о металл спинки. Кость черепа хрустнула, однако, это не помешало ей немедленно подняться – словно ничего и не случилось.

Лейтенант поднял пистолет – Алексей замешкался, неловко поднял руки, точно пытаясь обнять молодого человека – и в это же мгновение, когда до службиста оставался последний шаг, пуля, вошедшая в голову, остановила его продвижение. И только затем, запоздав на секунду-другую, отец Дмитрий услышал резко бухнувший в шоркающей тишине комнаты выстрел, заставивший его содрогнуться всем телом.

Лейтенант посторонился – тело отца грузно упало на пол лицом вниз. Он перевел оружие на поднявшуюся мать Маринки. Новый выстрел, батюшку снова пронзило током, три года как мертвая женщина в темном платье в цветочек медленно сложилась у кровати, рядом с Маринкой.

Которая неожиданно стала подниматься – с знакомым уже булькающим звуком. Отца Дмитрия заколотило – он понял, что свершилось непоправимое, что невозможное оказалось возможным, что сейчас это невозможное будет исправлено лейтенантом, как кажется, раз и навсегда. Он закричал истово: «Марина!», закричал так, как не кричал никогда в жизни. Лейтенант невольно обернулся на его крик. Марина поднялась – ее ничего уже не выражавшее лицо растянулось в знакомой улыбке, она ощерилась, словно дикая кошка – и бросилась на молодого человека. Вцепилась ему в руку, он уронил пистолет. Что есть силы, ударил ее ногой в пах, затем еще раз в живот, еще – в грудь. Выругавшись матерно, он с перекошенным от злости, охваченным невыразимым отчаянием лицом, поднял пистолет, переложил в левую руку и выстрелил.

Пуля прошла мимо. Он прицелился, нагнулся, почти приставив к лицу Маринки пистолет, и выстелил снова. Девочка упала на пол. Лейтенант еще раз поднес Макаров и снова нажал на крючок. И еще раз, никак не в силах успокоиться. А затем бросил пистолет на пол и обернулся.

– Довольны, святой отец?! – вскрикнул он, в голосе слышалось такое отчаяние, что  отец Дмитрий стал медленно подниматься, пытаясь подойти к молодому человеку и что-то сказать… что, он и сам не знал, но сказать, объяснить….

Лейтенант медленно опустился, осел на кровать – пружины противно взвизгнули. И долго сидел без движения. Наконец, когда отец Дмитрий решился подойти к нему, молодой человек пошевелился, нехотя согнулся и поднял с пола пистолет рукой, залитой кровью.

– Позвольте, – пробормотал батюшка, но лейтенант лишь вяло отмахнулся от него, послав отца Дмитрия по матушке. После дрожащими руками вынул из внутреннего кармана пиджака мобильный телефон, неловко тыкая пальцами в кнопки, набрал номер, стал дожидаться ответа.

– Лейтенант Голобородов, третий отдел, – глухо произнес он, когда произошло соединение. – Найдены и уничтожены трое мертвяков, двое восставших, один обратившийся, девочка десяти лет, – он помолчал, прежде чем продолжить. – К сожалению, я покусан. Да…. Разумеется. Спасибо. Извините. Да, конечно… Прощайте.

И передал трубку батюшке. На террасе послышались шаги: в дом вошла Алла Ивановна. Тихо, стараясь быть незаметной. К удивлению отца Дмитрия, связь еще работала. Лейтенант поднял на него глаза.

– Я вам должен был объяснить раньше, – пустым голосом произнес он. – Теперь…. Вы все видели.

– Она была мертва? – спросил отец Дмитрий, хотя и так уже знал ответ.

– Я тоже мертв, как видите, – продолжил лейтенант, снова впадая в апатию. – По вашей вине мертв, – но прозвучало это, при всем его старании, лишь как констатация факта – Я не закончил. Возьмите обойму, – батюшка безропотно взял, не зная, что с ней делать. – И кобуру. И без нее не ходите. Это приказ.

Лейтенант принялся медленно стаскивать с себя кобуру. Передал ее отцу Дмитрию. Тот несмело взял. И под пристальным взглядом лейтенанта стал надевать на себя.

– Не так, через плечо. Пистолет получите, когда я умру.

– Телефон… – неуместно напомнил батюшка.

– Телефон тоже ваш. Этот номер – горячая линия… звоните в случае необходимости в любое время суток. Если что. А мне… извините. Вы не могли бы отойти. И отвернуться. Пожалуйста.

Отец Дмитрий механически отшатнулся, сделал два шага назад, к терраске. Увидел, что лицо Аллы Ивановны исказилось, глаза заполнились слезами, он немедленно обернулся, пытаясь предотвратить… сам понимая преступную ненужность своего деянии, но… нравственный закон был сильнее нового закона жизни. К счастью не успел. Лейтенант вставил пистолет в рот и нажал на крючок быстрее, чем отец Дмитрий повернулся к нему. Молодой человек рухнул на кровать, пружины снова взвизгнули в наступившей тишине. Пистолет упал на пол, скатившись с колена.

Отец Дмитрий смотрел на него, покуда Алла Ивановна не подошла к телу, не взяла телефон в руки. В нем бился голос, кажется, единственное напоминание о еще существующем вне этих стен мире. Она сказала несколько слов, затем отключила связь и передала мобильный батюшке. Так же мимодумно отец Дмитрий положил его в карман подрясника – глаза его по-прежнему неотрывно смотрели на мертвого лейтенанта. Он очнулся только, когда Алла Ивановна  велела поднять оружие.

– На предохранитель надо поставить, – напомнила она. Но переключатель не хотел подниматься, а почему, оба не знали. Отец Дмитрий неловко запихнул пистолет в кобуру и, отступая, вышел на террасу. Там только смог повернуться. И побежать.

Путь до церкви занял, казалось, мгновения. Он взлетел на пустой холм, со стороны кладбища поросший вязами, и раскрыв дверь, бросился к алтарю. Остановился перед образами. В глазах прыгало, он с трудом нашел лик Спасителя, потускневший, увядший. Казалось, на старой трехсотлетней иконе Он сам превратился в ожившего мертвого.

Батюшка опустился на колени. Сердце трепетало, мысли путались. Образы, виденное совсем недавно смешивалось с образами иконостаса. Смешивались, покуда он уже не мог отыскать различия.

– За что, скажи мне? – через силу произнес отец Дмитрий. – Прошу, ответь, за что?



22.

– Ну что, ты ко мне или я к тебе? – вот примерно с этих слов все и началось. Оперман переоделся, сменив домашнюю рубашку на футболку и отправился в путь. До главного здания МГУ, где, в крыле общежития, обитал его приятель, Борис Лисицын, было не так далеко, полчаса на тридцать девятом трамвае, если подойдет быстро.

Они с Борисом были знакомы уже лет десять. Люди разные, тем не менее, быстро сошлись еще в самом начале века, и каким-то неведомым образом прилепившись друг к другу, продолжали держаться. Трудно сказать, что именно их связывало, больше разъединяло, однако, они умудрялись находить, и общие темы, и то, что их товарищество по-прежнему интересно обоим. Они различались даже внешне – Леонид высокий, стройный, с льняными, изрядно поредевшими волосами, удивительно смотрелся на фоне низкорослого крепыша Бориса, жаркого бронзовокожего брюнета. Хотя согласно их фамилиям, все должно быть наоборот.

Быть может, это тоже вносило определенную гармонию?

Трамвай ждать долго не пришлось. Минут через пять он подъехал, пышущий жаром вагон, чьи окна и люки были распахнуты настежь; подергавшись на стыках, рванулся вперед. А через минуту столь же резко остановился перед новым светофором, не решаясь проехать на желтый свет. Оперман с самого детства ездил на этом чуде транспорта, должен был привыкнуть, к его поспешной неторопливости, но так и не смог.

Он занимал старую квартиру в сталинском доме, оставшуюся от родителей, ныне упокоенных на Хованском кладбище. Невыразительная однушка с вечно текущими трубами, в ней все осталось с времен оных. Странное дело, старые вещи он старался не выбрасывать, даже если не мог измыслить им ровно никакого предназначения, просто оставлял «на крайний случай», складировал по антресолям, сам стараясь втиснуться в постоянно  сужающееся пространство; противоположность ему Борис, ну да, вечная противоположность, обладал только тем, в чем нуждался. А потому аскетическая, почти монастырская его обитель – комнатка на пятнадцатом этаже общежития, – выглядела почти нежилой.

Если бы не вымпел со свастикой в углу над рабочим столом. Он сразу бросался в глаза вошедшему, заставляя того неприятно поежится. Не был исключением и Оперман, впервые переступивший порог комнаты Бориса. Но  с тех пор столько воды утекло – он вроде бы притерпелся к более чем странному увлечению своего приятеля символикой времен Третьего Рейха. До сих пор не понимал, почему не разорвал отношения в тот же день, когда увидел свастику. У них случился не слишком приятный разговор о концлагерях, Леонид поспешил распрощаться, а потом неделю не переписывался с Лисицыным. И только, когда Борис позвонил сам, попросил прощения…. Словом, на следующий день пришел еще раз.

Как будто издевка над родней деда, сгоревшей в Треблинке.

Трамвай прибыл на конечную, площадь Джавахарлала Неру, до МГУ рукой подать. Но пересекши перекресток Оперман мимо остановки не пошел, там было невообразимое столпотворение студентов, Леонид, терпеть не могший каких бы то ни было сборищ, решил обогнуть толпу стороной. В памяти сразу всплыли кадры, как некий пацан, нанюхавшийся «кокса», влетел на своем «ниссане» именно в эту остановку, пусть и случилось это больше года назад. Суд шел вяло, долго, нудно студенты не выдержали, вышли на улицу протестовать, их митинг подавили немедля и с обычным остервенением. Если и сейчас назревает что-то подобное, лезть в петлю явно нежелательно. Мало что у него в паспорте могут найти малахольные менты. Они и так набраны из всех концов страны и мира, точно Иностранный легион. А потому зубами будут цепляться за свою должность, дающую безусловное смирение граждан и возможность почти полной безнаказанности во время несения службы и в свободное время. Что милиция коррумпирована и не предназначена к несению своих обязанностей, а московская особенно – об этом не говорил только ленивый. Да только где сейчас эти ленивцы – за оскорбление при исполнении мотают свои срока.

Лучше помолчать да пройти мимо. Целее будешь.

Он пошел аллейкой, свернул путаными проходами к главному зданию, и наконец, добрался до пятнадцатого этажа. Борис встретил его в коридоре, как обычно. Света на площадке лифта не было, приходилось встречать гостей, чтобы те не угодили в груды разваленного повсюду преподавательского барахла, не помещавшегося в комнатах.

– Народ от жары как с ума посходил, – заметил Леонид, садясь в кухоньке на предложенный табурет и отпивая глоток прохладного зеленого чая. Сразу полегчало.

– Я прочитал одно интересное сообщение на форуме, вернее, на нескольких форумах. Модераторы старательно удаляли их, но те все появлялись. В двух словах – это беженцы с кладбищ.

– Не понял? – Оперман потряс головой, сбрасывая налипшие на лоб волосы.

– У тебя знакомый есть в Ярославле, ты бы ему позвонил по этому поводу. А так, что я прочитал, вроде бы сказка, вот только фотографии… – Борис включил ноутбук, выискивая сохраненные материалы. Показал Оперману. Тот покачал головой и решил позвонить Тихоновецкому. Но телефон упорно отказывался отвечать, сообщая, будто абонент недоступен.

– Похоже, его уже загребли, – мрачно подытожил Борис. – Он часто в милиции оказывается?

– Постоянно. Раз в пару месяцев это точно. Настырный парень, вечно лезет не в свое дело. Одним словом, настоящий журналист.

– Сейчас таких наперечет, – Борис хмыкнул. – Всех давно почистили.

И замолчал резко. Тишина обуяла комнату.

В стране происходило что-то непонятное, непостижимое, происходило, похоже, не первый день, но что именно, оба узнать не имели ни малейшей возможности. И от незнания этого могли лишь строить невнятные предположения и размышлять за кухонным столом, выдвигая гипотезы самые невероятные. А когда это надоело, перешли к делам более привычным. Поговорили о кино, Борис занимался переводами немецких фильмов, язык он знал в совершенстве, когда к нему попадала копия, погружался в работу полностью, забывая о своих непосредственных обязанностях математика. В этот раз ему переслали фильм «Барон Мюнхгаузен» сорок второго года выпуска, к которому он со слуха писал субтитры.

– А первым я переводил документальный фильм «Вечный жид», – неожиданно вспомнил Лисицын. – Помнишь,  показывал.

– Да уж, конечно, помню…. А я еще критиковал Геббельса за тупость, – нежданно для себя разгорячаясь, отвечал Оперман. – На редкость убогая пропаганда. А ведь достаточно было сказать правду. И про закрытость еврейских общин, и про глухую ненависть ко всякому нееврею; ведь это единственная религия в мире, которая различает своих и чужих по национальности. Вон в Израиле до сих пор нет светских браков. То есть либо вы муж и жена по местным законам, либо вообще никто. Хотя нет, вроде бы есть соглашение с Кипром, но так это ж тот еще оффшор. А, вообще, если вспомнить правоверного датишника, который, дабы избегнуть всякого контакта с погаными гоями, в миру ездит только в перчатках, чтобы не осквернить руки прикосновением к тому месту, где прикасались нечестивые. Кстати, в Израиле они и живут на халяву.

– Не понял? – ожил Борис.

– Нигде не работают, ничего не делают, только Тору читают и лбом об Стену Плача стучатся. С гоями не разговаривают, сидят в своих кибуцах, им туда завозят все необходимое, чтобы не дай бог, не нарушить чего. Они, как опора нации, на полном пансионе у правительства, в Израиле специальный налог введен для всех остальных на содержание правоверных, – он ухмыльнулся, глядя на остекленевшие от удивления глаза Бориса. – Ну да Израиль-то религиозное государство, вообще, странно, что его хотя бы по спортивной части причисляют к Европе. Если вспомнить, что в субботу у них вообще ничего не работает, а уж по праздникам я просто молчу. Так что все эти экскурсы в жизнь правоверных евреев, которые там суть власть, двадцать раз перечеркнут все их полнощные стенания. Плюс еврейская энциклопедия, еврейские олимпийские игры и все прочее, чтобы только выделиться среди других и доказать собственную значимость. И ведь доказывают, стоит только появиться жалостному фильму о судьбе еврея, он в момент отхватывает гору наград. Я еще молчу про холокост. Фабрики дымили будь здоров, но теперь выясняется, что сжигали ну сплошь евреев, остальные вроде бы ни в счет.

– По мне так количество уничтоженных явно завышено победителями. По понятным причинам.

– Неважно. Стоит вспомнить, что нет такой страны, которая бы не устраивала еврейские погромы за последние две тысячи лет, все одним миром оказываются мазаны. Так что поддерживают, скрипя зубами. Вводят, что уж просто смешно и глупо, наказание за отрицание холокоста. Как за распространение свастики. Можно подумать свастику Гитлер изобрел. И у нас в церквах ее нет. Или в той же Европе. Или на керенках.

– Вот именно, – подхватил Борис. – На Гитлера модно сваливать все, что сами устраивали. Нашли козла отпущения. Ну как же, победителей не судят, только побежденных. И будто сами свои хрустальные ночи не устраивали. Да в то же время. Одну Францию вспомнить. Хотя вот парадокс, после его смерти, до девяносто второго года во  многих землях Германии правили именно нацисты и никто их не трогал. Те, кто работал в лагерях смерти, тоже остались при своем. А вот действительно неординарную личность предпочли сжечь во славу грядущего Хама. Так что теперь евреи считаются высшей расой, и попробуй их тронь. Задавят в момент, как палестинцев, которых за людей вообще никогда не признавали.

– А если вспомнить, что главный, после Пасхи, праздник у евреев – Пурим, праздник жребия, когда евреям персидский царь разрешили геноцид амаликитян.  Во время тех гуляний евреи уничтожили, это из книги Есфирь, до семидесяти пяти тысяч человек. Они до сих пор проводят гуляния с песнями и плясками по поводу этого геноцида, – он помолчал чуть и добавил: – А вот геноцид армян Израиль в жизни не признает. Ведь тогда придется делиться правами высших существ, а им это надо?

Оба помолчали, выдохшись. Затем попили чайку с пирожными.


Наступившее молчание прервал Борис:



– Вчера звонил отцу. Хотел съездить в отпуск в Самару, навестить. Не получилось, опять поругались.

– Из-за этого? – Оперман осторожно кивнул в сторону комнаты со свастикой.

– Не только. Он всегда терпеть не мог, когда я поступаю против его воли. Ну как же, поперся на матфак, когда надо было на юридический. В его фирму очередным консультантом или правоведом, или не знаю, на что он тогда рассчитывал, пятнадцать лет назад. Все равно его сожрали оба кризиса, не один, так другой. И теперь его бесит, когда я перевожу семье деньги. И еще больше, если вдруг запаздываю с переводом. А свастика… так предлог.

– Моя мама считала себя православной еврейкой. Даже выкопала какую-то организацию «Евреи за Иисуса». Очень молилась, особенно, когда совсем тяжко стало, отец продавал газеты в электричках, а я торговал книгами в спорткомплексе «Олимпийский». Это в девяносто третьем было. Отца избили за то, что влез не на свою территорию. Я разрывался между институтом и этой чертовой работой: книг до фига, а вот деньги мгновенно превращались в труху. Год такой, инфляция безумная. Не знаю, как мы это выдержали. Наверное, потому только, что мама раз сварила библию вместо супа. Уверяла, очень поможет в бизнесе, – он помолчал и продолжил, не поднимая головы. – В дурке она и года не протянула. А потом отец. Он ее очень любил. Не смог…. Да и мои взгляды его всегда пугали. Особенно, когда мама….

– Оба мы с тобой отщепенцы, – мягко, почти нежно, заметил Борис. Леонид кивнул неохотно, не пытаясь возразить. – Ты давно воюешь?

– С развала, наверное.

– Почти двадцать лет. Я гораздо меньше. Да, это срок.

– Это проклятье.

Он не ответил. С течением времени на город лениво наползали сумерки, обволакивая ненасытную утробу столицы, успокаивая бег транспорта и заставляя пешеходов расходиться по домам. В воздухе чуть посвежело, столбик термометра отлип от тридцатипятиградусной отметки и потихоньку пополз вниз.

– Сейчас в горах хорошо, – сказал Оперман. – Днем жарко, зато ночь прохладная. Когда я последний раз был в Сухуми, еще до всех этих войн….

Он не договорил, и стал прощаться. Борис проводил приятеля до лифта, они тряхнули последний раз друг другу руку и разошлись. Когда Леонид сел в трамвай, запад озолотился последними лучами светила.

Тридцать девятый привычно трясся, отматывая остановку за остановкой. Народу было уже немного, человек двадцать, час пик давно миновал. Когда он пересекал Профсоюзную, запад окончательно погрузился в темноту. Леонид не оглядывался, чтобы смотреть на закатившееся за дома светило, его мысли блуждали где-то далеко. Пока шум у турникета не заставил его вздрогнуть и оторвать взгляд от стекла. Какой-то пьяненький, плохо соображающий мужичонка пытался пролезть под рога турникета, водитель шумел на него, но мужчина в трепаном костюме не обращал ни на кого внимания. Пока не пролез окончательно, водитель попытался вытащить его назад, но тот, не долго думая, куснул его в руку. Шофер шарахнулся, крикнул матерно, а мужичонка бросился к ближайшим пассажирам и, словно контролер, принялся кусать всех по очереди.

Минута или больше была проведена в молчании. Никто не понимал, что происходит. Оперман сидел, как обычно, в самом конце салона, еще когда до него доберется мужичок. Внутренне он сжался, готовясь дать отпор. Представляя, как ударяет ногой по лицу мужичонки, внутренне содрогаясь от этого удара.

Наконец, неловкость, вызванная появлением безумца, оказалась преодоленной. Женщины, уже покусанные, набросились на него, кто-то подбежал к водителю, потребовал немедля открыть двери.  Или вмешаться, ведь буйный. Бешеный.

Трудно сказать, кто первым произнес это слово «бешеный», но только оно электрическим разрядом прокатилось по вагону, заставляя немедля всех подняться на ноги. Пассажиры повскакивали с мест, бросились прочь от мужичонки, стараясь не попасться под его злые зубы. А мужичок в ответ еще и царапался отчаянно, наконец, водитель остановил трамвай – как раз на следующей остановке. Открыл двери, народ в спешке покидал салон, но те, кто находились еще на остановке, не зная о происходящем, втискивались внутрь. Им кричали разбегавшиеся, водитель хотел было закрыть входную дверь, но неожиданно рухнул навзничь, как подкошенный, ударившись головой о стекло. Мужичонка преодолел половину салона и подходил к Оперману, Леонид обернулся, он оказался последним, кто еще оставался внутри. Кто никак не мог заставить себя подвергнуться общей панике уронить собственное бессмысленное, никчемное достоинство перед враз сошедшей с ума толпой. Наконец, он выскочил, когда мужичонка метнулся к нему. Выскочил, в этот момент задняя дверь захлопнулась, кажется, водитель, пошевелившись, задел кнопку. Он сейчас вставал, мало обращая внимание на потеки крови на лице, и медленно выбирался из вагона, направляясь к собравшимся на остановке. Непонятно, чего они ждали – следующего трамвая? Или маршрутки, если те вообще ходят в такой глухомани?

Оперман решил пройти остановку, как раз доберется до кольца, а там может его уже ждет другой трамвай. Но и на кольце творилось что-то странное, и там помимо нескольких обезумевших людей, и воющей толпы, уже находилась милиция, совершенно не представляющая что делать, кажется, просто потому, что не разумела по-русски. Наконец, раздался выстрел в воздух, бесполезно, это испугало только жильцов окрестных домов да выгуливавшихся перед сном прохожих. Он не выдержал и побежал прочь. Вскорости, он вынужден был перейти на шаг, затем остановиться. Но услышав новые выстрелы и крики, заставил себя побежать. И так всю дорогу до дома. Он вошел черным ходом, у подъезда тоже собралась какая-то толпа, лучше не рисковать, он и так натерпелся. С трудом поднялся на этаж, вызвал лифт и доехал, чувствуя как с непривычки дрожат колени. В квартиру он ввалился, видя перед глазами огненные круги и едва переводя дыхание.

С порога услышал звонок телефона. Не сразу сообразил, что это его мобильник. Еле продышавшись, поднял трубку.

Звонил Тихоновецкий. Извинился, что не мог перезвонить, сообщения о пропущенных звонках до него дошли, но тут такое дело было.

– Город с ума сошел. Люди друг на друга кидаются, – едва дыша, говорил Оперман, привалившись к стенке.

– Так ты не в курсе? – удивился Валентин. Странно, но голос его был спокоен. Оперман поинтересовался, в чем дело, неужто ему уже известны все ответы на вопросы. – Не все, но часть есть. Да это с первого числа началось, а может и раньше. Нет, наверное, с первого. Меня, за изучение феномена, ФСБ привлекло, так что дело серьезное.

– Да что за дело-то? – вспыхнул Оперман.

– А послушай, – и Тихоновецкий принялся рассказывать. Леонид, забыв про одышку, слушал, затаив дыхание, и про разоренные кладбища, и про исчезнувших мертвецов, нежданно объявившихся в городах и весях с намерениями весьма недвусмысленными.

– Так они знают и молчат? И будут молчать? – рявкнул Леонид, перебивая приятеля.

– Именно. Вроде как собирается спецоперация на кладбищах. Не точно, но очень вероятно, у нас в мэрии, я звонил, такие слухи ходят. Внутренние войска прибыли, сам видел. Вот тогда, может и доложат. Сперва об успехах, потом об угрозах.

– И сколько ж времени им еще разбираться во всем этом?

– А я-то откуда знаю? День, два, может несколько дней. И мой тебе совет, не высовывайся из дому, – оборвал Тихоновецкий вопли Опермана.

– А работа что? Псу под хвост?!

– Смотря что тебе дороже – работа или жизнь. И передай всем своим, чтоб держались от кладбищ подальше. И в темное время суток не выходили. Или только группой. Или… ну ты понял. Все, мне пора. Тираж подверстывается. Звони, если что.

И отключился, оставив Опермана созерцать в тупом недоумении трубку мобильного телефона, что он по-прежнему держал перед собой на вытянутой руке. Словно старался отгородиться таким образом от разом обрушившихся новостей. Объясняющих и запутывающих виденное.



23.

Без пяти восемь вечера Корнеева позвали в конференц-зал. К сеансу связи все было готово. Секретарь положил заготовленный доклад, генерал-полковник еще раз мельком просмотрел его. И добавил в самый низ написанное от руки – еще один листок всего с несколькими строчками. Шпаргалка, на тот случай, если он не решился сказать своими словами.

Ровно в восемь его соединили. На камере мигнул и загорелся красный огонек, большой монитор, стоявший в углу конференц-зала, ожил, показывая собравшихся в Зале заседаний Совета Безопасности. Камера, установленная, вероятно, на таком же жидкокристаллическом экране находилась в углу и показывала собравшихся в непривычном ракурсе – главные места занимал отнюдь не президент (он располагался сбоку, и Корнееву был виден его профиль) а министры обороны и внутренних дел. Все остальные расположились по бокам от них, приглашенные занимали одну сторону длинного стола, поскольку премьер-министр совещался с остальными так же в режиме телеконференции. Его кабинет на Селигере обнаружился через несколько секунд – небольшим квадратом в низу экрана. Пашков сидел за просторным столом, в тот момент, когда началась трансляция, председатель правительства говорил, лицо его шло пятнами, и, говоря, искал нужные листы, среди разбросанных по столу бумаг.

– … до сих пор не было доложено, – резко заметил премьер, обретая голос. – И ничего не сделали, сопли пожевали и размазываете ровным слоем….

Не было понятно, кого именно он распекал. Президент молчал, не глядя на экран, министры сжались. Корнееву показалось странным вот такое собрание – если все действительно так серьезно, то почему бы премьеру не появиться в Кремле лично, если же ничего существенного, зачем было вообще устраивать это заседание Совбеза.

– В конце-концов, это краеугольный камень нашей безопасности. А мы сидим, будто ничего не случилось и ждем. Снова милости от Запада?

– У них в точности та же ситуация, Виктор Васильевич, – наконец, президент позволил себя ответить.

– В таком случае, прекрасно. Если до каждого гражданина дойдет простой факт, что мы, как и все остальные, остались наедине со своими мертвыми, он не станет тратить время попусту на разные акции протеста. Теперь каждому надо стать стойким и  решительным. И слушать только тех, кто уполномочен давать разъяснения. Только их, поскольку больше никто не советчик, – последние слова премьер произнес, ритмично выстукивая при каждым указательным пальцем по столу. И закончив, снова пристально вгляделся в сидящих за длинным столом.

– Вы, вероятно, хотите… – начал президент, но Пашков его перебил:

– Денис Андреевич, я хочу одного – ответственности каждого. Ситуация очень сложная и развиваться может непредсказуемо. В этой связи чрезвычайная ситуация, о которой вы говорили в телефонном разговоре, уже не блажь, а единственный реальный способ спасения страны.

– Вы все же торопитесь, Виктор Васильевич, – мягко заметил президент. – Пока, конечно, нам мало что известно, но, как мне кажется, необходимо сначала выслушать людей, знающих о происшедшем не понаслышке.

– Вы имеете в виду командующего СКВО? Хорошо. Владимир Алексеевич, мы вас слушаем.

Корнеев не ожидал столь быстрого переключения на его персону, потому нервно заерзал в кресле, затем поднялся. Камера дернулась следом, пытаясь удержать в кадре его лицо.

– Я могу отчитаться за ситуацию в подведомственном мне регионе. Прежде всего, в Абхазии, – начал он. – Но, полагаю, по стране в целом ситуация сходна.

– Итак, Абхазия, – перебил его Пашков, немедля спутав мысли Корнееву. – Мне доложили об уничтожении в Кодорском ущелье села, пожалуйста, на этом остановитесь поподробнее.

– Село Мели, – произнес генерал-полковник, – этнически грузинское, состоит преимущественно из репатриантов из Сванетии. Население триста двадцать человек зарегистрированных, полагаю, еще можно добавить сотню или больше тех, кто незаконно перешел границу и оставался там на нелегальном положении – родственники, друзья и так далее. Жители Мели в целом лояльно относились к действиям военных. Однако, именно там первого августа произошел еще один трагический инцидент, который, по прошествии суток, можно рассматривать как… – он замялся

– Вылазку живых мертвецов, Владимир Алексеевич, давайте называть вещи своими именами.

– Хорошо, – про себя Корнеев так и не подобрал нужного слова, называя восставших простым местоимением «они». Этого «они» для генерала было вполне достаточно. Имена ни к чему, когда перед тобой появился враг, который не берет в плен, не соглашается на переговоры, не предлагает перемирий, не идет на уступки и не берет контрибуции. Эдакий давно лелеемый в мечтах и стратегических планах абсолютный враг.

Корнеев в деталях изложил ситуацию последних суток, сопроводив доклад полковника Петренко первыми выводами полевых экспертов, совсем недавно приступивших к работе на кладбище у разрушенного селения.

– Таким образом, – суммировал он изыскания своего подчиненного и исследования экспертов, – мы приходим к следующим неприятным выводам. Во-первых, еще какое-то время восстания будут продолжаться, все зависит от состояния конкретного захороненного тела. Если оно удовлетворительно, то несмотря даже на долгий срок, проведенный под землей, велика вероятность появления нового живого мертвеца.

– До какого же года хотя бы примерно могут восставать из мертвых? – спросил Пашков.

– За первые сутки восстали из захоронений трехлетней давности и моложе, за вторые – восьмилетней. Полагаю, далее пятнадцати лет если и продвинется, то число восставших будет исчисляться единицами. Именно поэтому мы и прогнозируем спад активности через трое суток.

– Как раз Константин пройдет, – недовольно произнес Пашков, – будет повод пересчитать жертвы и жертвы жертв. Кстати, Владислав Георгиевич, раз уж вашего шефа нет на месте, вы можете сообщить, что на сейчас выяснили ваши эксперты с телами?

– Разумеется, – Нефедов машинально поднялся, и заговорил, глядя прямо перед собой. Видимо, он не привык отчитываться перед камерой и потому не смотрел в нее, а немного выше и в сторону, словно бы представляя Пашкова во плоти. – Эксперты не установили какой-либо химической деятельности головного мозга, за исключением активности биополя. Оно, как ни странно, много выше, чем даже у живого человека. Однако, состояние мышц, сухожилий, принятых на опыты бывших врачей ижевской больницы и военных, взятых в плен под Мели, таково, что не позволяет им самостоятельно передвигаться, больше того, в одном случае мертвец ходил с оторванными от костей мышцами левой ноги, лишь немного ее подволакивая. Пока объяснений этому нет, надеюсь, что в самое ближайшее время будет.

– Пока вы проводите только подобные эксперименты? Мне бы хотелось знать, каким образом мертвецы определяют живых людей.

– В точности не известно. Скорее всего, реагируют на биополе. А поскольку у живых и мертвых структура его кардинально различна, то сами на себя они не нападают.

– Хорошо, – Пашков повернулся на стуле и нажал кнопку пульта дистанционного управления монитором. – Владимир Алексеевич, продолжайте ваши неприятные выводы.

– Во-вторых, – немного замешкавшись, произнес Корнеев, он не любил манеру премьера держать всех всегда наготове. – Да…, всякий умерший, не зависимо от причин и времени смерти, через час-два обращается в живого мертвеца. Исключение составляют только груднички до года-полутора.

– Подождите, – снова перебил его Пашков. Корнеев нервно дернулся, но снова выпрямился во фрунт перед камерой, точно пытаясь этим что-то доказать премьеру. – Об этом у вас будет разговор с Владиславом Георгиевичем. У вас еще есть неприятные новости?

– Да. Еще одна. Она составлена из рассказов очевидцев, и тщательно проверить ее пока не смогли. Живые мертвецы после смерти своей хотя и неразумны, но способны механически повторять действия из своего недавнего прошлого. Они помнят свои места жительства, отдыха, развлечений, адреса родных и близких. Пока наши эксперты не могут установить, в состоянии ли зомби общаться между собой.

Пашков недовольно постучал пальцами по крышке стола.

– Полагаю, это проверится само собой. Однако, не лучше ли не допускать такой возможности. Сейчас, как нам сообщил Андриан Николаевич, – министр внутренних дел кивнул, поднимаясь, – мертвецы проявляют активность пока только по ночам, с рассветом они стараются быть неприметными. Часть из них по-прежнему скрывается по кладбищам. Поэтому я еще раз предлагаю провести полномасштабную силовую акцию.

Вмешался Нефедов.

– Виктор Васильевич, мне кажется это неразумным. Мы подавим лишь частично очаги будущей опасности, но при этом можем потерять значительную часть личного состава. И кроме того, паника от проведения подобной акции может перечеркнуть…

– А вы что хотите, ждать? Мне кажется, мы и так довольно ждали.

– Но вот как раз об этом я и говорю – мы будем еще несколько ночей прочесывать кладбища, в поисках новых восставших, в то время как они, оставаясь невидимыми, будут сами охотиться на милицию и внутренние войска. Ночью подобные операции проводить смерти подобно.

– А вы предлагаете днем? При стечении народа? И что он вам скажет, если попадет под перекрестный огонь? Тем более, коли причины операции ему неизвестны.

– Именно. Вы же настаиваете на сокрытии.

– И это очевидно. Не раздавать же народу оружие, в самом деле. Вот это будет действительно смерти подобно.

Они помолчали, глядя друг на друга. Президент пока не вмешивался. Зато Пашков решил привлечь на свою сторону командующего.

– Владимир Алексеевич, вам кажется, есть что добавить.

Корнеев кашлянул. Выложил из папки свою шпаргалку.

– К сожалению, не по существу. Я бы хотел обратиться к Денису Андреевичу, – президент выглядел несколько удивленным. На время беседы Пашкова с генералами он словно бы выключился из беседы, уплыл в свои думы, и теперь был вырван из них самым неожиданным образом.

– Я вас слушаю, – тихо произнес он.

– Товарищ Верховный главнокомандующий, – слишком торжественно, но таков уж порядок обращения, ничего не поделаешь. – Принимая во внимание мои действия во время операции в Мели, приведшие к смерти почти ста пятидесяти человек из состава вверенных мне частей вооруженных сил, а так же гибель ни в чем не повинных жителей самого села, я хотел бы передать вам прошение об отставке, – президент замер. Подавшись к монитору, он смотрел на Корнеева, не отрываясь. Тот продолжал: – Я допустил непростительную ошибку, если не сказать больше, и, как офицер, после этого просто не имею права занимать столь высокую должность и прошу вашего разрешения покинуть пост.

Пауза, продолжавшаяся слишком долго. Все это время президент сидел, не шелохнувшись.

– Ни в коем случае! – почти выкрикнул Пашков, позабыв о протоколе. – Вы нужны нам здесь и сейчас. Вы забыли о своем долге. И о том, – немедленно добавил премьер, – скольких вы потеряли в Чечне. При штурме села Комсомольское. Да в той же Абхазии, под теми же Мели… или для вас порог в сто человек является принципиальным?

Корнеев не шелохнулся. Повисла неприятная пауза. Председатель правительства умел находить больные места и бить по ним со всей силой.

Президент, наконец, спохватился. Оторвался от камеры и поднялся. Следом, задвигав стульями, поднялись и остальные члены Совбеза.

– Владимир Алексеевич, – произнес он. – Я не принимаю вашего прошения. Более того, – чуть повысив тон, продолжил президент, – как Верховный главнокомандующий, я требую, чтобы вы остались.

Корнеев склонил голову. Внутри что-то оборвалось. Он вспомнил директиву по Крыму и медленно произнес:

– Да, Денис Андреевич. Я вас понял, я подчиняюсь вашему приказу.

– Денис Андреевич, – напомнил о себе премьер не дав появиться паузе. – Слово за вами. Что вы скажете о проведении силовой операции одновременно на всех кладбищах страны?

Связь зарябила и погасла. Корнеев встал и молча вышел из конференц-зала, по дороге разрывая шпаргалку на все более мелкие клочки.


24.


В церковь отец Дмитрий пришел как обычно, за час до утрени, с дурной головой, после бесконечных ночных кошмаров, смешавшихся с вечерней явью; одно плавно перетекло в другое.


Потихоньку стал подтягиваться народ, к семи часам в храме оказалось более сотни человек, а люди все подходили и подходили. Матушка оказалась права: послушать сегодняшнюю проповедь придут все, кто считает себя воцерковленным человеком, да еще и сверх того, кто специально поднялся узнать новости из первых уст. Единственным источником информации, волей-неволей, оказался отец Дмитрий. Отсутствие новостей в газетах и по телевизору только нагнетало и без того нервозную обстановку.


А обстановка, и в самом деле, была тревожная. Незадолго до утрени, отец Дмитрий, сколько ни искал, не мог найти милиционера, дежурившего в эту ночь вместе со сторожем у кладбищенских ворот. Сам сторож, заспанный и всклокоченный, заявил только, что «ночью опять пацанье гуляло», что до отсутствия приданного ему в усиление милиционера, то он заметил оное, когда его растолкал батюшка.


Меж тем, пора было начинать, но отец Дмитрий вынужден был еще раз обойти кладбище в поисках пропавшего. Не нашел, но обнаружил куда более неприятное – вскрытые могилы. Еще семнадцать штук.


Он хотел снять в ризнице кобуру, с которой матушка отправила его – строго обязательно – в церковь. Надев стихарь, он уже хотел расстегнуть ремни, но неожиданно передумал. Наглядная агитация, жутковатая, но от этого только более действенная. И вот в таком виде, при полном облачении, в парчовом ораре, расшитым золотом, в багровеющих поручах – и с кобурой, в которой матово поблескивал вороненой сталью Макаров, отец Дмитрий вышел на амвон.


Народ взволновался, многие перекрестились. Батюшка, казалось, не обращал внимания на шепоты среди собравшихся. Откашлявшись, как обычно, он набрал в легкие воздух и произнес трижды: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение», призывая собравшихся к тишине. И затем еще дважды: «Господи! устне мои отверзеши, и уста моя возвестят хвалу Твою», – и только после этого обыденного вступления, в храме наконец, так что отец Дмитрий мог спокойно начинать шестопсалмие.


И только, холодный, несмотря на душное, как в парной, утро, пистолет подмышкой тревожил его, поминутно напоминая о событиях вчерашнего вечера. Наконец, он не выдержал этого холода, сразу после молений, медленно достал из кобуры пистолет и поднял его вверх. Лучи жаркого солнца отразились от матовой поверхности стали, но не забликовали, сталь будто поглощала их, заряженный смертью Макаров оказался самым темным предметом во всем церковном убранстве.



– Я хочу говорить с вами о случившемся вчера происшествии, которому стал свидетелем, – сами слова, произнесенные священником, были не столько непривычны по содержанию своему, сколько по форме. Кто-то поднял мобильный телефон и стал снимать священника с пистолетом в руке. Рядом зашикали, но рука не опускалась.

– Это оружие, пистолет Макарова о двенадцати патронах, мне дал вчера один молодой человек, лейтенант федеральной службы безопасности. Перед печальной своей кончиной, о коей вам, вне сомнения, уже хорошо известно. Вчерашние события… – он сглотнул слюну, неожиданно поняв, как сильно хочет есть. Вот такая банальность, он должен говорить важнейшие слова, а в желудке бурчит и клокочет голод. Утром священнику не полагается завтракать, только после утрени и утренних треб, вчера же он едва прикоснулся к ужину. И теперь против него восстало собственное тело.

Отец Дмитрий постарался кратко, но достаточно выразительно описать события, в коих был не последним участником. К его изумлению, прихожане слушали, не перебивая, с вниманием. Ему казалось, сейчас будет шушуканье и смешки, но ничего подобного не случились. Народ безмолвствовал, будто бы ждал чего-то. Слов, не столько убеждающих, сколько успокаивающих.

И, поразмыслив об этом, отец Дмитрий, все так же держа пистолет над головой, заговорил о способах возвращений умерших в землю. Подводя итог сказанному, он вспомнил про сегодняшние взрытые могилы. Оглядел прихожан. Лучше бы вовсе не пускать их на кладбище, подумалось ему, ведь после службы многие пойдут уверяться.

Батюшка прогнал неприятную мысль и продолжил говорить, под недовольное бурчание собственного желудка. Дверь снова хлопнула, сколько раз во время его речи, в церковь попытались проникнуть еще кто-то, но теснота не позволила. Кажется, батюшка увидел мельком милицейскую форму. На душе полегчало. Значит, пора заканчивать, и подойти к милиционеру, выяснить, что же случилось на кладбище этой ночью и по какой причине милиционер вынужден был исчезнуть с поста.

Следом за милиционером – теперь его потрепанная мятая фуражка явственно виделась отцу Дмитрию, – вошли еще несколько человек, присоединяясь к толпе в притворе. Народ недовольно задвигался, кто-то возмущенно произнес несколько слов, на него зашикали, потом кто-то кашлянул. Ойкнул. Потребовал объяснений.

– Да что же это вы делаете? – вскрикнула женщина.

По толпе будто разом прошел разряд. Вся масса отшатнулась от притвора, но деваться ей некуда было, а посему, находившиеся в притворе двинулись следом за остальными, прокладывая себе дорогу к алтарю.

Нет, со смятением в душе, с колотьем в сердце, понял отец Дмитрий, не к алтарю, но к другим людям, к его прихожанам, ко всем, кто вошел, кто оказался в церкви. Будто в ловушке, специально и тщательно подготовленной для чудовищного действа.

В глазах помутилось. Он видел сейчас то самое, что вчера вечером. Вне всякого сомнения, кошмар повторялся. Многократно усиленный, и от повторения своего в таких масштабах и в таком месте, он заставлял тело отца Дмитрия сжиматься в ужасе, трепетать и тщетно пытаться обернуться к знакомой иконе – чтобы вот сейчас вопросить Его, нет, вытребовать ответа.

Неужели придется стрелять? – подумалось ему в этот миг. Туда, в толпу, в тех, кто пришел в дом Господа, чтобы превращать живых в себе подобных. Творения Божии в насмешку над оными.

Он отступил на два шага и резко повернулся к иконостасу. Отыскал лик Спасителя. Темнота лежала на лике, весь иконостас был залит светом, но по старой иконе наискось прошла тень. Отец Дмитрий вздрогнул, подошел еще ближе. И тень вздрогнула вослед – только сейчас он понял, что тень эта исходит от него.

Из толпы донеслись крики ужаса, он обернулся. И замер.

Люди кружили по пространству церкви, спеша укрыться друг за другом, но по причине страшной толчеи и суматохи были настигаемы и с упоением кусаемыми восставшими из могил. Их ворвалось осквернить святую обитель, совсем немного – шестеро. Патронов в Макарове должно хватить.

Вот только они уже покусали еще человек двадцать. А это значит…

Но как же стрелять по ним? В отце Дмитрии все противилось самой мысли о поднятии оружия на всякого человека, тем более в святом месте. Он был типичным непротивленцем, мятущимся и нерешительным. Когда его лет семь назад как ограбили, он не сопротивлялся налетчику, послушно выворачивал карманы подрясника, хотя тот не угрожал ему ничем, кроме собственных крепких кулаков. Однако же, самая мысль сцепиться с ним, привлечь внимание к своей персоне и своей проблеме, отчего-то казалась батюшке вовсе немыслимой, и неизвестно какая больше – первая или вторая. Он не мог даже поднять руки, чтобы ударить мерзавца, силы разом покинули отца Дмитрия, и лишь, когда грабитель отвалил, не особо торопясь уйти, батюшка кинулся в церковь замаливать сковавшую его нерешительность и безотчетные страхи перед грубой силой с наглым прокуренным голосом.

Тогда ему помогли, нашлись свидетели, более того, преступник сам вернул ему деньги и телефон. На следующий же день, а до того, батюшка пребывал в тихой прострации от случившегося, и уподобившись заведенной игрушке, исполнял свои обязанности – спасение его добра состоялось лишь благодаря усилиям попадьи, пошедшей на переговоры с грабителем.

Они встретились на тихой поселковой улочке, как было обговорено заранее, молодой детина вернул добытое и попросил прощения, вряд ли искренние, но батюшка механически произнес заветное «ступай с миром». Будто и в самом деле освободил от тяжкого греха и направил на путь истинный.

Батюшка дернулся от пришедших воспоминаний, но переживать сейчас времени не было – толпа из наоса устремилась к алтарю. Всякие законы мирские преодолены оказались и порушены во имя собственного спасения, все условности отброшены, толпа, боясь уйти через заблокированные зомби двери храма, метнулась в алтарные помещения, ища иной выход, сквернословя и топча друг друга. Вот только выход из церкви проектировался один, и то, что многим показалось сокрытой от глаз возможностью спасения, на деле вышло гибельным тупиком. Мертвецы последовали за обезумевшими людьми, ринувшимися через царские ворота, кто в ризницу, кто в жертвенник, кто-то попытался найти убежище за святым престолом, в кивории. Иные искали выходы через узкие стрельчатые окна – храм был выстроен в византийском стиле. Вот только дотянуться до них, даже с алтарного возвышения, даже ступив на преграду, составляло большой труд, а неуправляемая, утратившая всякий разум толпа, шарахаясь по запретной территории, препятствовала самой себе уйти от неизбежного.

Отца Дмитрия стерли с пути, смяли и отбросили в сторону, он сильно ударился об иконостас, зашатавшийся от удара и топота множества ног. Ему подумалось, не стоило так бояться троих, стоявших на страже у дверей, если рвануться всем миром, наверное, можно выбраться на свободу. Только как странно мыслить о возможности выйти из церкви, как обрести свободу.

С этой мыслью, батюшка поспешил в алтарь. В ризнице к узкому окошку примыкал шкаф с священническими одеяниями, его сдвинули поближе крепкие мужские руки, подставили стул, а другим стулом пытались высадить витраж в металлической оправе. Мягкий металл поддался, окно отворилось. В него едва удавалось протиснуться, но это был выход. Тем более, что мертвые были рядом, все время, пока двигали шкаф, выбивали витраж, и карабкались, они находились поблизости, они наступали на пятки бежавшим, они кусали и царапали всех, кто оказывался в пределах досягаемости. Их били стульями, тяжелыми образами, кто-то в отчаянии пытался размозжить голову своему противнику семисвечником, не найдя выхода за престолом. И он сумел сделать это, череп с хрустом треснул, мертвый рухнул замертво сызнова, а бивший, изрядно уже покусанный, восторжествовал, узрев недолгую свою победу.

Отец Дмитрий попытался остановить, как мог, своих прихожан. Он убеждал, он возопиял, наконец, он кричал на них. Но ответа не добился, на батюшку не обращали внимания ни живые, ни мертвые. Тогда он выскочил на амвон – и там люди все кружили в неистовом хороводе.

Только сейчас он вспомнил о пистолете, по-прежнему сжимаемом в руке.  Только сейчас смог направить в сторону стоявших недвижно фигур у притвора – ни одна из них не шелохнулась, будто не верила в самую возможность выстрела. Отец Дмитрий стрелял и раньше, в школе, из пневматической и мелкокалиберной винтовки и на сборах – из автомата и пистолета. С тех пор он все забыл. Как казалось ему.

Но только, когда рука поднялась, выведя мушку на уровень глаз, а подушечка указательного пальца мягко легла на спусковой крючок, бережно нажала, батюшка вспомнил все. И выстрелил.

Отдача рванула пистолет вверх, пуля прошла над головой мертвого. Он медленно пошевелился. И отделившись от стены, пошел к отцу Дмитрию. Батюшка выстрелил вторично, снова мимо. Волнуясь, торопясь, он прицелился в третий раз, шепча молитвы, призывая Всевышнего ниспослать ему твердость и спокойствие, и ничего больше, патронов ему хватит. И, едва пробормотал «аминь» и нажал на крючок третий раз, на улице заработал пулемет.

Пули зло впились в двери храма, в кирпичи кладки. Завизжали, отскакивая от четырехсотлетних стен. Толпа рванулась прочь от притвора, пулемет молотил все отчаянней, неотвратимей. Все больше пуль влетало через распоротые двери в предел храма, вот уже и один из стоявших у входа дернулся дважды и, странно кивнув головой, рухнул на пол.

Остатки толпы бросились из наоса в алтарь, танец окончился. Пуля, выпущенная из Макарова, нашла свою цель, мертвец пошатнулся, сделал неловкий шаг вперед и медленно осел. А через мгновение батюшка оказался и вовсе один – последнего мертвеца разрубила надвое очередь грохотавшего подле церкви пулемета. В тот же миг и замолчавшего.

Отец Дмитрий, не понимая, что делает, выскочил в притвор, и отчаянно голося, выскочил на ступени.

Перед ним стоял милицейский уазик, на заднем сиденьи которого был установлен пулемет Калашникова; удобно устроившись за ним, в открытую дверь стрелял еще несколько секунд назад один из милиционеров. Рядом с ним, за капотом уазика с автоматами в руках стояли еще двое сотрудников. А подле батюшки, на крыльце, лежало семь трупов. Давно уже мертвых, как понял отец Дмитрий, едва взглянул себе под ноги.

– Вы целы? – не перестав целиться, спросил его пулеметчик. Отец Дмитрий кивнул. – Уверены? Подойдите, вас осмотрят.

Он покорно подошел. Беглый взгляд, старший лейтенант, забросив автомат за спину, осмотрел его руки, шею, затылок и отпустил.

– Сколько там народу?

– Около сотни, может больше. И шестеро мертвецов… было. Осталось три. Боюсь, много покусанных.

Старший лейтенант кивнул, дернув щекой.

– Скверно. Я как чуял. Скажите им, чтоб выходили по одному. Нас на осмотр всех не хватит, Бужор, вызывайте подмогу. А пока пусть выходят, руки за голову и строятся у стены. Будем ждать.

– Чего? – не понял отец Дмитрий.

– Сами знаете, чего, – ответствовал лейтенант и крикнул в мегафон: – Господа прихожане, немедленно покиньте храм. Стрельба закончена.

Последняя фраза резанула слух отца Дмитрия. Он хотел что-то сказать, но младший лейтенант Бужор, вышел из-за уазика и направился к церкви сказать то же самое простым человеческим языком. И тут увидел вылезавших в окно людей.

– Назад! – крикнул он. – Выбирайтесь через дверь, – ему стали кричать о мертвецах, бродящих в алтаре, но лейтенант оставался непреклонен. Направив дуло автомата, он потребовал еще раз спускаться и выходить через дверь. С неохотой ему подчинились, в этот момент с противоположной стороны церкви послышался глухой удар и крик. Бужор бросился туда, мимо восточной стены, проверяя нет ли где еще разбитых окон. Нет, только со стороны ризницы, один из прихожан неудачно прыгнул и, видимо, сломал себе ногу. Бужор подошел поближе, приказал людям немедленно забираться обратно. Он нагнулся к пострадавшему, хотел помочь, но тут же отшатнулся, увидев на руках длинные царапины. И не раздумывая, выстрелил в истошно кричавшего человека.

Это убедило вылезавших лучше всяких других доводов. Они немедленно попрятались внутри, и только продолжавшаяся возня убедила лейтенанта, что схватка не закончена, и что необходимо как можно быстрее вмешаться, упреждая новые жертвы.

Старший спросил его о причине выстрела, Бужор доложил, заметив, что в церковь войти придется как можно скорее.

– Царапины могли быть и от стекла, – медленно, как бы про себя, произнес старший лейтенант, оглядывая церковь, и не замечая посеревшего лица Бужора. – А могли и от…. Да, надо входить. Нестеров, будь наготове, – пулеметчик кивнул. Старлей снова крикнул в мегафон: – Мы сейчас войдем, прошу не паниковать, выйти из алтаря и рассредоточиться по стенам. Попытки выбраться через окна будут пресекаться. В ваших же интересах успокоиться и выполнить приказание. Повторяю…

Он отнял от губ мегафон, только когда вошел в притвор – акустика в церкви позволяла, не напрягая голоса, командовать толпой,. Отца Дмитрия неведомая сила втянула в церковь следом за милиционерами. Он хотел напомнить молодым людям, что негоже находиться в храме Божьем в головных уборах, но передернутые затворы заглушили мысли.

Милиционеры стояли в притворе, разглядывая убитых мертвецов и стоящих по стенам людей, в основном, женщин и стариков, которые неохотно, но все же покинули алтарь. Мужчины остались внутри, возня в алтаре еще продолжалась, старлей крикнул еще раз, наконец, на амвон стали выбегать молодые люди. Всякий резко останавливался на ступеньках солея, увидев дула автоматов, направленные в грудь. И затем нерешительно спускался на наос, опустив голову и выбирая себе место у стены.

– Церковь не покидать. Сейчас сюда подъедет ОМОН, так что волноваться больше нет причин. Мертвецы еще там?

Никто не отвечал, и так было понятно.

– Магомедов, – скомандовал старлей. Третий вошедший решительно двинулся по солею в пределы алтаря. Однако перед царскими вратами остановился. Помялся и только затем проник в алтарные пределы. Схватил кого-то за шиворот, и выдворил наружу.

– Святое место, – буркнул он негромко. – Чего стоять, был же приказ.

Мужчина растерянно выбежал на амвон, и снова замер. Рубашка его была разорвана, пропиталась кровью. Милиционеры навели автоматы, но тут же опустили их – стрелять в церкви они не решались. Батюшка немедленно схватил мужчину за рукав и провел в наос. Многие шарахнулись в стороны. Но многие, не понявшие еще толком проблемы, приняли его в свои ряды.

Магомедов исчез из виду. Еще несколько человек тем же способом были выдворены в пределы наоса. Затем донеслось чертыханье, звуки ударов, и, короткая очередь.

– Аскер?

– Порядок, Борис. Свои кидаются.

Кто-то в наосе вскрикнул испуганно. Отец Дмитрий обернулся: сперва один, а затем еще несколько человек, стоявших у стены, попадали, как подрубленные колосья, на узорчатый гранитный пол.

– Аскер? У тебя много? – нервничая крикнул старший. Ответа долго не было. За это время еще двое упали. Толпа шарахалась от каждого в стороны, ее смирение, да и терпение самих милиционеров было уже на исходе.

–  Секунду, здесь непонятно. Кажется, прячется кто-то.

– Нестеров! – крикнул старлей. – Сюда. Ион, тела оттаскивай к алтарю. Сергей, помогай. Аскер, быстрее. У нас проблемы.

– Догадываюсь, – еще трое выбежали на амвон, да там и замерли,  увидев десяток трупов, собравшихся кучками людей, пытающихся сторониться друг друга, да в тесноте не могущих этого сделать.  Спускаться не решались ни в какую, несмотря на уговоры батюшки, на угрозы Бужора. Еще несколько стоявших у стен упали, в разных местах. Сторониться было уже негде и некуда, толпа запаниковала, люди снова заметались по сторонам.

– Всем оставаться на местах во избежание неприятностей! – крикнул он. Но толпа ревела, шумела, заводилась. И рванулась на одинокого лейтенанта. Тот не задумываясь, поднял автомат и полоснул очередью поверх голов.

Изнутри алтаря, в унисон, донеслась очередь. Еще одна. Прихожане в ужасе шарахнулись обратно, упавшие спешно поднимались и отбегали. В царских вратах показался мертвец. Толпа ахнула и вздохнула с некоторым облегчением: пройдя шаг, тот упал замертво. Следом вышел Магомедов.

– Там десять трупов, – произнес негромко он старлею, вернее, пытался произнести негромко, но каждое слово в церкви отдавалось громогласным эхом, разносясь и умножаясь под сводами. – Я их проверил. Все чисто.

Бужор и Нестеров торопливо стаскивали упавших и укладывали их рядком у амвона. Старлей махнул рукой.

– Батюшка, остановите своих, пока мы займемся.

Отец Дмитрий покорно сошел в наос и попросил выйти на середину всех, кто получил укус или какое иное повреждение от мертвецов.

– О чем я говорил сегодня на утрени, – добавил он. Несколько человек повиновались, вышли на середину. – Еще, пожалуйста, – попросил батюшка, – выходите все. От вас зависят жизни ваших близких.

– Выходите, – добавил старлей. – Все равно мы ничем вам уже не поможем. А вы навредите еще о-го-го как.

Один из стоявших упал, остальные попытались метнуться к стенам, но батюшка словом, и старлей автоматом удержали их на месте.

– Выходите. Ничего уже не поделаешь. Ничего, – повторил он, вложив в голос столько металла, сколько смог. И повернулся к батюшке.

Один из лежащих у алтаря начал подниматься.

– Вам достаточно одного примера или нам подождать? – спросил старлей у замершей в диком, парализующем ужасе толпы. Ответа не было.

Нестеров и Бужор прикладывали дуло ко лбу или затылку упавших и стреляли, затем к ним присоединился Магомедов, оглядывающий черным глазом толпу. Убивали ритмично, споро, словно давно привыкли к такой процедуре. Убитых поворачивали головой на север, для отличия.

Батюшка подошел поближе и принялся читать на исход души. Хотя на душе скребли кошки. Что считать временем смерти, когда человек только был укушен мертвецом или же неизбежно скончался от укуса, а может, еще и в то время, пока он пребывает между смертью и восстанием еще разрешено читать канон на разлучение души и тела – только непонятно, разлучается ли вообще душа человека отныне. И если разлучается, то когда? Неужто лишь насильственно. И это значит, что все восставшие обретают свои души сызнова – в негодные подгнившие тела, пожранные червями, иссушенные временем?

Но с течением времени, моление отца Дмитрия, успокоило и его самого и собравшихся. Он читал псалтырь и понемногу забывался за произнесением канона, и не прерывался даже, когда новые и новые тела падали на пол. А лишь начинал заупокойную молитву по окончании каждого псалма. И это размеренное «Помяни, Господи Боже наш…» гипнотизировало и самого батюшку и всех, находившихся в храме.

– Работает ОМОН! – рявкнули снаружи. Батюшка прервался на миг, когда внутрь ворвалось с десяток автоматчиков, но, поворотив голову, он снова принялся за недоконченный псалом, и стоявшие вслушивались в голос отца Дмитрия, а убивавшие старались делать свою работу в промежутках между чтением.

Краем глаза он заметил, что старлей вышел и теперь совещается с кем-то из прибывшего начальства. Наконец, среди собравшихся уже не осталось пострадавших от действий живых мертвецов, люди больше не рушились замертво на пол, и довольно долго.

Отец Дмитрий завершил чтение по усопшим, оглянулся. Ряды стоявших у стен заметно уменьшились, вряд ли половина осталась от прежнего числа. Он перевел дыхание, подошел к старшему лейтенанту, – прибыли грузовики, омоновцы начали выносить трупы.

– Пора отпускать.

– Да, конечно, – но прибывшее начальство перестраховалось и прождало еще час, пока не убедилось в том, что подобное не повторится. За это время были две тревоги, но обе ложные – старушки, уставшие стоять столько времени в духоте, упали в обморок. Последнее обстоятельство, кажется, сыграло свою роль: оставшихся в живых, стали отпускать по домам.

– И будьте осторожны, – произнес старлей, когда последний прихожанин покинул церковь. – В поселке неспокойно. Сами понимаете.

– Там тоже?

– Да, там тоже. Везде тоже. Надо слушать телевизор, наверное, будет какое-то обращение. А церковь придется закрыть.

Отец Дмитрий мелко закивал. Бросил взгляд на Спаса. Икона снова показалась ему темнее прочих. Или устали глаза. Или он сам – батюшка только сейчас понял, что едва держится на ногах. Он оглянулся. Разгромленная церковь показалась ему изнасилованной. Сорванные иконы, разбросанная повсюду утварь, лужи крови на полу, следы от пуль. И он, стоявший прямо под барабаном в полном облачении, рядом с омоновцами, тоже в полном облачении – в касках, бронежилетах, с автоматами наизготовку. Все это казалось дурным сном, от которого нет и не будет освобождения.

Церкви сделали аборт, выбросив из лона ее Святое Присутствие. И теперь она, лишенная сути своей, казалась пустой и ненужной.

– Вас подбросить? – спросил незаметно вошедший старлей. Он кивнул, пытаясь закрыть обломки дверей. Оставил это занятие и прошел в уазик. Возле церкви остался дежурить Магомедов. Посмотрев на молодого человека, цепко державшего автомат, батюшка отвернулся. Закрыл глаза и тут же открыл их. И зашарил в поисках валидола. Хотя это вряд ли поможет. Но хоть немного.


25.


Сразу после первого заседания Совбеза Пашков вылетел в Москву. В десять утра следующего дня те же собрались там же. Словно и не расходились никуда. Совещание началось с доклада Нефедова. Он сообщил последние данные по событиям в поселковой церкви, подвергшейся нападению живых мертвецов. Семьдесят два убитых и двое раненых. Живых мертвецов уничтожено одиннадцать. Церковь закрыта на неопределенное время, с тамошним священником ведется беседа.



– Теперь по стране в целом, – продолжил он. – Данные сейчас будут показаны. Артем, пожалуйста, сообщите о потерях и покажите карту.

Торопец, отвечавший за информационную подпитку, запустил программу. Члены Совбеза молча смотрели на экраны стоявших перед ними жидкокристаллических мониторов, как специально, черной пластмассы. Артем вывел список жертв на одиннадцать десять по Москве, затем, подождав минуту, показал карту России, на которой красными оспинами отмечались места нападений живых мертвецов, каждый миллиметр диаметра круга обозначал число жертв.

– Увеличьте карту Подмосковья, – потребовал Пашков.

Оспин вокруг Москвы было множество. И наиболее крупные из всех. Торопец перевел карту в режим реального времени – кружки задергались, обновляясь. Число жертв, отмечаемое на счетчике в верхнем правом углу, немедленно поползло вверх. В Балашихе вспыхнул новый огонек – сразу семнадцать погибших. Неподалеку зажегся еще один. Монино.

– Денис Андреевич, мы получаем данные с задержкой. В некоторых поселках еще продолжаются бои. В том числе в поселке, где вспыхнуло сражение в церкви, сейчас найду на карте…

– Бои? – переспросил Пашков, нервно кашлянув. – И что там?

– Милиция перегруппировывается, ожидая подхода свежих сил.

– Вы имеете в виду операцию «Смерч»? – тут же уточнил Нефедов.

– Совершенно верно. Зачистка кладбищ, о которой мы говорили еще вчера вечером, была бы только на пользу.

– Сама идея посылать отряды едва не на верную гибель, в стан врага, это просто преступление. Тем более, милиция у вас укомплектована все больше молодежью из стран ближнего зарубежья да уклонистами от армии. И стрелковые занятия проводятся раз в год и из рук вон плохо. Вчера вы слышали Корнеева – мотострелки, при всем их вооружении едва справились с мертвецами под Мели. Почему же вы хотите бросить пацанов в пекло?

– Потому что мне распоряжаться больше некем, кроме как этими пацанами. И если вы имеете в виду внутренние войска, то уверяю вас, там служат не только молодежь, но и опытные, проверенные….

– Где проверенные? В схватках с бабульками? – Нефедов начал закипать.

– С экстремистами, – холодно отрезал Пахомов.

– Это вы рассказывайте журналистам. И потом ЧОПы, составленные из ваших бойцов, вели себя нынешней ночью просто отвратительно, большей частью просто ретировались.

– Мне все ясно, – премьер не дал министру внутренних дел слова сказать. – Теперь предупреждать придется абсолютно всех. По телевидению, радио. По сети в том числе. Сегодняшняя ночь показала какой мы храним секрет полишинеля.

– Виктор Васильевич, если вы спросите моего мнения, я буду против возможной раздачи оружия населению.

– Валерий Григорьевич, до такой глупости еще надо додуматься, – и вернулся к Нефедову. С преувеличенной вежливостью попросил продолжить.

Нефедов кашлянул, вставая. Проще перечислить кладбища, на которых не случалось восстаний из мертвых. По стране их около тысячи, все давно заброшены. Кстати, одно из них Катынь, и, на наше счастье, оттуда не поднимется ни один поляк.

– А как Борис Николаевич? Найден? – снова встрял Пашков.

– К сожалению, нет. Вот Солженицын уничтожен еще вчера вечером, я докладывал. К сожалению, нам неизвестно, что происходит в самом монастыре, после рейда монахи заперлись в Донском намертво, не выдают тела, не сообщают о других жертвах или восставших. К слову сказать, есть несколько мест в Москве, куда нам так же отказано в доступе. Это в том числе и Елоховский собор, где, как вам известно, в восьмом похоронен Алексий Второй. Что произошло с ним, а так же с прочими недавними захоронениями, нам неизвестно. Возможно, оставшиеся в живых монахи попросту их прячут.

– Где еще проблемы?

– В вотчине сектантов-перерожденцев на Алтае, а так же среди последователей Грабового. То есть по всему Пермскому краю, частью, в Мордовии. Многие из сектантов считают восставших мертвецов перерождающимися в новую жизнь, о которой писал их безумный наставник. Посему приносят себя в жертву, дабы вкусить новой жизни. Поскольку они ушли в села и катакомбы, вот даже археологов выгнали из раскопа в Саранской горе, и ни в какую не общаются ни с властями, ни с прессой, количество жертв у них не определено.

– Считайте, все, – заметил Пашков. – Что еще?

– РПЦ собирает Собор. Первое заседание намечено на понедельник. На нем будет определяться отношение самой Церкви к происходящему, ну и возможно, изменения в канонах.

– А что значит «изменения в канонах»?

– Это с моей подачи. Я беседовал с епископом Всеволодом, возглавляющим отдел внешних сношений, рассказал об интересном феномене, обнаруженном в лаборатории этим вечером. Мы установили, что сразу после укуса, потенциал биополя человека начинает стремительно уменьшаться, возможно, вследствие этого, жизненные процессы останавливаются. А затем потенциал биополя возрастает внезапно и в среднем на полтораста – двести процентов против обычного, и становится одинаковым для всех живых мертвецов. Сразу же после вторичной смерти исчезает столь резко, точно его выключили. В связи с этим моим рассказом у отца Всеволода возник ряд сомнений касательно читаемых канонов во время заупокойного богослужения. Вопрос жизни и смерти ему кажется открытым в данном случае. Вполне возможно, выяснится, что душа не покидает тела как принято считать. Или, более того, нисходит в восставших.

– Вы проводили опыты с электромагнитными полями? – прервал президент, поморщившись.

– Да проводили, но результат отрицательный. Остановить или истребить с его помощью мертвецов не получается. Возможно, просто не удается подобрать нужные характеристики….

Некоторое время разговор крутился вокруг проводимых опытов, потом вернулся в плоскость принятия экстренных мер. Словно собравшиеся разом вспомнили, ради чего и оказались в зале заседаний Совбеза.

– Я отдал распоряжение начать освещение в СМИ нависшей угрозы. Отмечая в первую очередь, тот факт, что эта проблема общая, и нас она коснулась в той же степени, что и остальные страны.

– Кроме Индии. Извините, Денис Андреевич, но Индии это не грозит. У них сожжение мертвецов обязательно уже три тысячи лет. Я сверялся, это единственная страна, которая страдать будет в минимальной степени. Конечно, у них мусульманское и буддистское население присутствует, но в той мере, что справиться с ним не составит труда.

Недовольное молчание было ответом замдиректору ФСБ.

– С населением? – уточнил Марков.

– Даже если и так, – не отступил Нефедов. – Вы же знаете, что иноверцев, особенно мусульман, в Индии ненавидят, достаточно повода. И вот он, пожалуйста.

– В прессу это не пойдет, – пообещал доселе молчавший министр информации.

–  Можно подумать, этот факт вы сумеете вычеркнуть из справочников. Индия, в отличие от прочих, не закрыла свои сетевые пространства. Ей все происходящее едва ли не на руку. Она может остаться единственной сверхдержавой.

Снова долгая неприятная пауза. Нефедов будто нарочно раз за разом говорил на больную тему. В прошлом году Индия разорвала несколько выгодных военных контрактов с Россией, слово за слово, обе стороны разругались вдрызг. А потому министр обороны постарался взять инициативу в свои руки и прекратить неприятный разговор.

– Мое мнение – немедленное введение ЧП, – сухо сказал Грудень, поднимаясь и недовольно поглядывая на Нефедова. – Мои помощники подготовили доклад, но, читать я его не буду, слишком долго, а мы и так уже сидим больше часа. Я согласен с Виктором Васильевичем, надо было начинать еще вчера, жаль что не сложилось, – президент был явно шокирован, что его протеже вдруг принял сторону председателя правительства. – Но время еще есть. Привести войска в готовность номер один, подтянуть к крупным городам и административным центрам, органы МВД начнут зачистку кладбищ. Плюс к этому усиленное патрулирование улиц в ночное время и группами не менее трех человек. Кроме того, закрыть церкви, торговые центры, рынки, развлекательные учреждения, усилить охрану стратегических объектов и сопровождать городской транспорт, кроме метро, нарядами сотрудников в штатском и….

– Валерий Григорьевич, вы уж, пожалуйста, не в свои сани не садитесь, – воскликнул Пахомов. – С церквями, дико, но ладно, я согласен. А насчет торговых центров, извините. Вы что же думаете, народ все это время будет святым духом питаться? Мне кажется, тут лучше проявить мягкость. Ведь надо же что-то оставить людям духовное, какой-то, не тронутый кошмаром уголок. Хоть театры и кино.

– Насчет торговых центров, согласен, погорячился. А как вы думаете охранять театры и кино? Из каких средств изыскивать людей – когда вступит в силу режим чрезвычайного положения? Ведь вся милиция будет выгнана на улицу.

– Я согласен с Андрианом Николаевичем, – быстро произнес президент. – Закрытие объектов ничего нам не даст, кроме волны народного недовольства.

– А милиции элементарно не хватит, чтобы все и повсюду охранять, – тут же возразил Грудень. – Вы и так, Андриан Николаевич, привлекаете в свои ряды всех подряд, чтобы только дыры заткнуть.

Пахомов неожиданно не нашелся, чем крыть, наступила неловкая пауза, которую замял председатель правительства:

– Вам непременно надо выступить, Денис Андреевич, и сегодня же. Дальше тянуть нельзя.

Марков замялся. Неожиданно вспомнил, что не прошло и ста дней его президентства, как на Россию наползла война за Южную Осетию и Абхазию. Тогда для него это было ударом под дых. Пашков буквально вынудил его выступить перед населением – через восемнадцать часов после начала грузинской агрессии. Время до этого выступления Денис Андреевич провел в каком-то полузабытьи. Вот и сейчас – три ночи прошло, а он снова медлит с принятием решения. Снова ждет слов премьера. Снова оттягивает неизбежный момент. И втайне ужасается его последствиям.

Он вздохнул. В сущности, все слова, что он должен произнести, уже подготовлены и лежат в папке, прямо перед ним. Надо только воспользоваться трудами референтов. Этого от него ждут. Он огляделся, перевел взгляд на премьера.

Пашков смотрел на него, не отрываясь. Ладонь поднята над столешницей, готовая снова стукнуть по столу. Ему как-то проще, для него естественней находится в критических ситуациях. Тогда зачем же он поставил в самый критический момент именно его, а не другого своего премьера, более жесткого, более прагматичного. Способного к подобным действиям – сразу же и без колебаний. Что он хотел показать? Ведь и так всем понятно, кто царствует в этой стране, а кто правит.

И никак Голиаф не может спрятаться за спиной Давида.


Президент медленно поднялся. Следом сделали это и остальные.



– Завтра с ноля часов московского времени на территории России вводится режим чрезвычайного положения, – произнес он, ни на кого не глядя, уткнувши взгляд в нераскрытую папку. – Запрещаются массовые акции, отменяются развлекательные мероприятия, приостанавливается на неопределенный срок работа летних кафе, закусочных и палаток, закрываются все стройки и мероприятия по реконструкции. Кинотеатры, театры, концертные залы и прочие места досуга так же приостанавливают свою работу. Милиция берет на себя контроль на входе и выходе в местах массового скопления народа: в торговых комплексах и на рынках. Патрулирование окраинных и спальных районов крупных городов берут на себя внутренние войска, особенно в ночное время. И самое главное – защита медицинских и учебных учреждений, особенно дошкольных. И разумеется, усиленное, патрулирование мест массового скопления людей, особенно близ вокзалов и станций метро. Прежде всего, это касается обеих столиц. Для воинских частей, расквартированных в городах, усиленная охрана территорий. Для прочих частей, в сельских районах и поселковых – гарантированная с их стороны безопасность ближайших населенных пунктов. Кроме того, я пришел к выводу о необходимости проведения операции «Смерч». Андриан Николаевич, озаботьтесь.

– Сделаю все возможное, Денис Андреевич.

– На одну ночь преступность может почувствовать себя спокойнее, – все же произнес негромко Нефедов. И смолк под взглядом президента.

– После зачистки кладбищ, вся информация сразу ко мне. И главное, Глеб Олегович, – министр информации вытянулся. – Донесите до всякого жителя мысль, что государство никуда не делось, и оно позаботится обо всем. Уже начало.

– Понял, непременно, Денис Андреевич.

– Далее, – Марков нервно кашлянул перед тем, как продолжить. – Моим указом с ноля часов сегодняшнего дня вводится план «Зима».

Пашков оторвался от монитора, число установленных жертв в правом верхнем углу перевалило за семь тысяч. Повернулся к президенту.

– Передайте вашему помощнику, чтобы вывел план на экран.

Марков немного замялся.

– К сожалению, он не оцифрован. Я могу выдать вам копию позже. У меня всего одна…

– Тогда в двух словах.

– План разработан еще в конце восьмидесятых, во времена «звездных войн» для подготовки возможной ядерной войны с США и предполагает перед возможным нанесением удара, превентивные действия. А именно: быструю распродажу имеющихся на рынке активов через подставные фирмы, ликвидацию фирм-посредников и совместных предприятий, или продажу долей в них, а так же, продажу всего недвижимого имущества, с целью перевода освободившихся средств в драгоценные металлы и камни, товары первой необходимости, разумеется, оружие.

– Это то, о чем вы вчера говорили.

– Совершенно верно. Мазовецкий мне еще не докладывал, что сделано с прошлого заседания.

Марков сел, следом за ним, сели и остальные, грохнув стульями. Щелкнул селектором, набрал номер телефона. Министра экономики на месте не оказалось, секретарь сообщил, что он на встрече с председателем Российского союза промышленников и предпринимателей.

– Полагаю, крупнейшие биржи еще будут работать несколько дней, а то и недель, – премьер почесал бровь и взглянул на президента. Тот по-прежнему не отводил взгляда от экрана. – Торопец, что у нас?

– Вот только что поступила информация – за вчера-сегодня выведено активов на пятьсот четырнадцать миллиардов рублей. Золота и платины и прочих драгметаллов из них куплено на сто двадцать миллиардов, в том числе сделан заказ на десять миллиардов рублей осмия. Драгоценных и поделочных камней на восемьдесят. Остальное пока в пассиве. Я вижу, у Мазовецкого есть планы приобретать продукты питания…. Простите, я влез в его компьютер.  Он не отключен.

Нефедов хотел что-то сказать, но решился только после долгой паузы.

– Денис Андреевич, полагаю, теперь уже нет необходимости в разработке наших планов по Крыму?

– Полагаю, что именно теперь и есть, – немедленно возразил Пашков. Но Нефедов упорно смотрел на президента. Наконец, дождался ответа от главы государства.

– К сожалению, Владислав Георгиевич, все планы остаются в силе. Еще какие-то вопросы, – после полуминутной паузы, Марков произнес: – Все, тогда заседание окончено. Всем спасибо.

Марков сел в кресло. Собравшиеся начали медленно расходиться, переговариваясь вполголоса. Нефедов задержался в дверях, неловко потоптавшись на месте. Президент кивнул, он вернулся.

– Влад, прошу тебя, пусть твои ребята прочешут весь Питер, но найдут ее. Понимаешь, найдут. И успокоят. И сделают все, как было. Чтобы даже намека не было, понимаешь?

Нефедов медленно кивнул. Присел за стул напротив стола своего однокашника.

– Я тебе обещаю. Не думаю, чтобы она…

– Она может пойти домой. Понимаешь, скорее всего, пойдет домой. Влад, прошу, там же Маша, – Марков едва сдерживался. И вздрогнул, когда ладонь Нефедова накрыла его ладонь.

– Не переживай, Денис. Я дал слово.

– Спасибо.

– Не раскисай, держись. Никому мучиться больше не придется. Я обо всем сообщу в конце дня.

Президент кивнул. Нефедов поднялся. Медленно вышел и закрыл за собой дверь. Марков уронил голову на сложенные на столе руки и закрыл глаза.


26.


Город разом затаился, замер, насторожился. Словно уже был готов к чему-то подобному.


Оперману на работу было выходить поздно, весь день он просидел у компьютера, одновременно слушая радио. Ничего, пока совсем ничего. Только вести с полей да сообщения о делах президента. Ближе к вечеру собрался Совет безопасности. Но что на нем обсуждалось, какие были приняты решения, да что вообще происходило в его зале – оставалось тайной за семью печатями. На всякий случай Леонид связался с Борисом, тот как раз вернулся с лекций.



– Полный ноль. Студенты стоят на головах, говорят, в общежитии, которое на улице Кравченко, было что-то похожее. Как говорил твой Тихоновецкий, не то живые мертвецы пробрались, не то… слушай, я в толк не возьму, неужели все это так серьезно?

– В том и дело, видимо, очень серьезно, – мрачно изрек Оперман. – Раз и ФСБ трет всю информацию, и по городу бродит невесть что.

– По городам, – уточнил Лисицын. – В Ярославле, сам говорил, та же картина. Бред, разве нормальный человек может в это поверить.

– Когда-то люди верили и в Страшный суд и в конец света и ангелов видели…. Почему бы не поверить в восставших из ада?

– Да просто потому, что это…. Знаешь, – совершенно другим голосом произнес он. – Нам сейчас невозможно во что-то поверить. Всем нам. Мы в принципе изверились.

– Ты говоришь о нас, имея в виду…

– Да не только страну, если на то пошло. Если в мать Терезу еще можно было поверить, то во все остальное…. Все остальное было опошлено и… и просто перестало существовать. Было выжрано изнутри. А на вырученные деньги снято продолжение, – Борис помолчал. – Сейчас веруют только в прибыль. А что до бога…

– Никогда не замечал за тобой особой веры в бога, если честно.

– Я и сам за собой не замечал. Просто обидно, наверное. Да и… когда не во что верить, человек верит в первое попавшееся. В нашем случае, в златого тельца, в общество потребления, в… вот странно, действительно, становлюсь протестантом каким-то. Знаешь, у меня отец верил в бога, не так, чтобы очень, но в церковь обязательно ходил. Потом, когда занялся бизнесом, и получил первые миллионы, ну да в те времена все были миллионерами, инфляция, он начал жертвовать храму. Храм, правда, не построили, но он был так горд этим, так доволен, что дает богу, а тот, взамен, обеспечивает его материально. Кажется, он едва ли не вслух говорил о такого рода сделке. Мне это всегда казалось дикостью, мы спорили, ссорились, и, в конце концов, вовсе перестали слушать и понимать друг друга. Тем более, я был в Москве, он остался в Самаре, так что достучаться шансов становилось все меньше. Я сегодня ему звонил, – неожиданно добавил Борис. – Бесполезно. Он не стал со мной разговаривать. А я просто хотел предупредить насчет восставших.

– Я так и понял. И все же, мне всегда было интересно, во что же ты веруешь? – но Борис только покачал головой – разговор шел по видеосвязи.

– Я и сам не могу сказать. Просто по Есенину: «Стыдно мне, что я в бога верил, горько мне, что не верю теперь». Если и верю, то в абстрактную мировую справедливость, до которой человек вряд ли когда дорастет.

– Я раньше верил в бога. Что ты, лет в четырнадцать или пятнадцать, еще при Союзе, очень хотел стать священником. Пока не понял, что это на самом деле. Пока они не полезли из всех щелей и не начали свой крестовый поход. Сейчас все только и кричат, что православие спасет Россию, что только ему она обязана своим поднятием с колен…. В первую голову, патриарху, конечно, кенару нашему певчему.

– Да, его «десятиминутки ненависти» каждое воскресенье очень возбуждают народ. Рейтинг, я слышал, не падает уж лет десять.

– Мне кажется, дело не в православии вообще. Народу все равно, православный он или буддист. Он в царя больше верует. В правильного и праведного начальника, который все сделает и разрешит за него, – Оперман вздохнул. – На самом деле, я точно такой же. Раз живу здесь и все жалею, что Советский Союз прекратил свое существование.

– Наверное, и я такой же. Раз жалею, что Третий Рейх, о котором знаю только то, что сам себе придумал, рассыпался, превратился в труху. А ведь это была мощнейшая держава, которая обеспечивала безработных делом, строила дороги, по которым немцам до сих пор стыдно кататься, столь они хороши, производила технику, которой пользуются и поныне. И за милую душу захватывала земли, поначалу вовсе без войн, крови и насилия. Недаром Гитлер оказался человеком года по версии журнала «Тайм».

– Как и Сталин.

– Да. Каждый строил великую империю. А народ с замиранием сердца смотрел на это строительство и верил, что будет жить долго и счастливо.

– Пока интересы не сошлись на Польше, которую пришлось поделить. А дальше была война.

– Да, война, – кажется, Борис хотел еще что-то добавить, Леониду показалось, что он произнес слово «Треблинка», но, может, это всего лишь его разыгравшаяся фантазия и приглушенные тона комнаты, маскировавшие произнесенные вполголоса фразы. Лисицын повернул камеру ближе к окну и сидел боком за столом, так, что свастики не было видно.

Они помолчали. Война, необъявленная, непризнанная, началась двумя днями ранее и продолжалась поныне, но об этой войне власти старались не говорить вслух, старались стереть всякую информацию, удалить все слухи и домыслы – будто одним этим они способны одержать победу. Борис расспросил Леонида о вчерашнем происшествии, поинтересовался, пойдет ли он сегодня в ночное дежурство. Придется, ответил тот, деньги надо зарабатывать, а на случай я возьму такси.

Но такси не ловилось, а тот частник, что решился остановиться подле Опермана, убедившись, что разговаривает с живым человеком, а не с выбравшимся с кладбища, заломил такую цену, что Леониду волей-неволей пришлось идти на трамвайную остановку. Работа располагалась недалеко, возле «Серпуховской», на улице Щипок – склады одной крупной компании, занимавшейся торговлей электроники и бытовой техники и обслуживающей несколько десятков магазинов по всему городу. Вечером надо было получить товар, задекларированный как одно, а ранним утром, повысив разряд его ценности, разложить по прибывающим грузовикам. И уже тогда свершалось главное превращение – скрепки, карандаши, бумага превращались на складе в телевизоры, магнитофоны, компьютеры и отправлялись в магазины радовать ассортиментом и новизной покупателей, охотно сметавших их с прилавков. Особенно сейчас, в период распродаж.

Вечерело, он вышел заранее, без четверти восемь, а народу на улице осталось уж совсем немного. Да и тот был пуганым вчерашним днем. Лишь немногие бодрились, прочие старались держаться поодиночке, провожая всякого встречного, поперечного долгим взглядом. Когда неясно, кто может оказаться врагом, всякий человек оказывается под подозрением. Страх завис над городом. Как тогда в сентябре девяносто девятого, когда в столице каждую третью ночь взрывали одну из многоэтажек. Время с двенадцати ночи до пяти утра было особенно трудным, но коли пережил его, значит, еще жив. Можно не опасаться взрыва – вплоть до следующей ночи. А тогда, забравшись под одеяло, в полудреме, нервно подергиваясь от всякого шума или шороха, спохватываясь, когда полуночник выбросит помои в мусоропровод, ждать и ждать спасительного рассвета. Воистину спасительного, ибо только он – какая тут милиция, внутренние войска, армия, прочесывавшие город в поисках неуловимых террористов, – только рассвет освобождал от мучительного, невыносимого ожидания безвестности. А когда взрывался новый дом, люди, выжившие, пережившие ночь, даже вздыхали облегченно – пронесло. В этот раз не их. Значит можно надеяться, что следующей ночью ничего не будет. Обычно ведь взрывают только через две на третью. Страшно не ждать, но так хочется надеяться, что у них кончится запасенный гексаген, и они уйдут из Москвы. Или просто уйдут – в России много городов, и всех их надо пугать тоже.

И когда взорвали дом в Волгодонске, Москва вздохнула с облегчением. Значит ушли. Значит, теперь по всей России, а не только в столице. И скорее не в столице, почти наверняка.

Он все это пережил, перечувствовал. Сам отправлялся на дежурство хороводить вокруг дома, вместе с другими жильцами, они, незнаемые или знаемые плохо, казались друг другу пособниками, если не взрывателями. И водя хороводы, они следили друг за другом. Проверяя подвалы, проверяли и соседей – а не оставили ли что, не подложили ли. Нет ли где мешков с гексагеном, не пронесли ли детонатор.

Тем временем, черные ходы заколачивались или ставились на магнитные замки, в подъездах появлялись консьержи, обычно, студенты или сами жильцы, покрепче. Случались скандалы, о том, кто куда и когда пошел. Доходило и до мордобоя.

Сколько продлилась эта истерия – он уже не помнил. Месяц, если не больше. Покуда не прекратились взрывы, окончательно и бесповоротно. Не изъяли тонну или больше найденного по подвалам гексагена, это сколько ж еще можно было взрывать, покуда успокоительными речами и докладами не ввели в привычный транс москвичей, уверив их, что все хорошо, что больше взрывов не будет.

Тихоновецкий рассказывал, что активность восставших повышалась именно ночью, в самом деле, день не время для мертвых. И хотя доказательства только устные, со слов очевидцев, этого вполне хватало. Да и сам Оперман убедился, что ночь принадлежит не москвичам. Вернее, другим москвичам, о которых все забыли и поминают лишь на их дни смерти, не чокаясь. Теперь они пришли напомнить о себе.

Машины не останавливались перед голосующими, более того, одна попыталась совершить наезд на старика, слишком медленно переходившего дорогу. Да восставшие вообще ходят медленно, от них можно легко убежать. Но они не прекращают движения никогда, они не знают усталости. И, кажется, от них невозможно спрятаться. Перед выходом Леонид еще раз просмотрел Интернет – ничего. Всякая информация по-прежнему усердно затиралась. Ее становилось все больше, сохраненной в кэше поисковика, самой безумной, самой невероятной, но и управление «К» тоже не дремало.

И уже неизвестно было, кому и чему верить.

Леонид пришел на остановку, трое мужчин, ожидавших трамвая, отодвинулись, стараясь приглядываться к каждому стоявшему. Интересно, подумалось ему, как же они будут входить в трамвай. Невдалеке послышался знакомый перезвон – вот это сейчас и выяснится.

Входили один за одним, с интервалами, постоянно оглядываясь и разглядывая пассажиров вагона, получая в точности такие же взгляды в ответ. Нетрезвая женщина, заплетаясь в ногах, попыталась успеть на трамвай – народ среагировал немедля. Водитель так же не стал рисковать – Оперман уже читал, сегодня утром были нападения на водителей, нападения не только мертвых, но и живых, просто потому, что те пытались пропустить «не тех» пассажиров. В метро тоже творилось невесть что. Оно и понятно: подземка перевозила в день восемь миллионов человек, и отсортировать живых от мертвых не представлялось возможным. Пускай даже ввели усиленные сверх всякой меры патрули, теперь милиционеры ходили по четыре человека, едва не спиной к спине, защищая не окружающих, но больше друг друга. Как и в девяносто девятом, полагаться можно было только на себя. Пока власть молчала, на нее или ее слуг рассчитывать не стоило.

В вагоне Леонид попытался сесть на заднее сиденье, ему немедля уступили место две девицы, прошедшие чуть вперед. Обстановка была напряженная. Все молча глядели друг за другом. Выискивая подозрительных. Даже когда уже стало понятным, что подозрительных вроде бы и нет. Но это въелось, вошло в привычку. Иначе в Москве не выжить.

Когда объявили улицу Щипок, Леонид сошел, за его спиной вздохнули с некоторым облегчением. Он подумал, а какого же ехать в час пик, но не стал развивать эту мысль. Поспешил к складу, позвонил, ему немедля открыли. Шеф с ходу сообщил, что «до выяснения обстановки» половина машин сегодня не придет. Придется выкручиваться, чем есть.

– За прошедшие дни и так продажи упали, в магазины не ходят, несмотря на скидки, – подвел итог он. – Как понимаете, от этого зависит не только репутация магазина, но и зарплата сотрудников.

– Но ведь есть охрана, – произнес кто-то из грузчиков.

– А есть и эти… не пойми кто. Восставшие. И они страшнее любой охраны. Кстати, кто у нас на дежурстве сегодня? Передайте, чтоб проверили оружие и держали наготове. Мне тут только не хватало… – продолжать он не стал, все и так поняли. И с приходом первой фуры, принялись за работу.

В эту ночь фур пришло всего девять. Даже меньше, чем грозились. Полночи народ маялся без дела, когда прибыли грузовики, до Опермана донеслись истерические смешки. Шеф немедля примчался к водителям.

– Это что, все? А где остальные?

– Частью не вышли на работу. А еще у них самих все забито. Да и кому сейчас нужны ваши плазменные панели, когда…. – шеф резким ударом кулака по металлической колонне прервал водителей.

– Значит так. У нас план. Будете возить, сколько привезли, на складе это оставаться не должно. И так проверки чуть не каждую неделю. Так что руки в ноги и без разговоров. И я вас жду через час.

Но через час никто не приехал. Шеф звонил по магазинам, звонил начальству, но «серый» товар остался на складе, как он тому не противился. В девять он вынужден был распустить ночную смену.

Утром столица немного преобразилась, возвращаясь в привычный ритм суматошного нервического мегаполиса. И взглядов было немногим меньше и шарахались чуть реже. Может, просто устали за ночь, как и он. Леонид почувствовал легкое головокружение от постоянной тревоги, сопровождавшей его всю прошедшую ночь и ныне не оставлявшую в покое. Он сошел на остановке, спохватился, что не доехал одну, но вернуться назад ему не дали – едва он обернулся, трамвай немедля закрыл перед его носом двери. Усталый, он доплелся до дома, еле волоча ноги. Сердце непривычно колотилось. Да, так он долго не протянет, надо как следует отдохнуть, ведь завтра ему снова на работу, снова в то же время. Дети, игравшие во дворе, заметив его, подняли вой – ну да, теперь он и сам походил на восставшего. И даже слова протеста не убедили мамаш. Он снова вошел черным ходом.

И как вошел, не раздеваясь, завалился спать. Проснулся от телефонного звонка, тяжелые занавески остались спущены с вечера, солнечный свет в комнату не проникал, потому о времени можно было только догадываться. Звонил Лисицын.

– Ну как жив? Смотрел телевизор?

– Я сплю, – устало произнес Оперман.

– Извини, но все равно, только послушай. Наконец-то спохватились и сообщают. Что и как. Любой канал включай, там передают выступление президента. Он уже обещал изгнать мертвецов с кладбищ. И еще много чего. Послушай, не забудь.

– Вот приехал барин, – но на душе, в самом деле, полегчало. Оперман вздохнул с видимым облегчением.

– Да приехал, – настойчиво продолжал Борис. – Но ты послушай. Это по всей стране происходит, масштабы такие, что войска подключаются. Спецоперация будет, так что скоро страхам нашим конец. Меня правда, менты побили, заразы, не знаю, за кого приняли, но хоть хорошо, что их заставили делом заниматься. У вас стреляют? У нас, в МГУ, вовсю  территорию зачищают. Эта пальба, просто музыка.

– Да, все же мы, на самом деле, очень русские люди, – Леонид попрощался, отключил телефон и с легким сердцем лег досыпать. Теперь он мог себе это позволить.



27.

Я уже собирался уходить, когда аппарат правительственной связи неожиданно ожил. Признаться, я редко им пользуюсь, а меня по нему беспокоят еще реже. Но мир перевернулся, так что удивляться не приходилось.

– Артем, это Юлия Марковна, – чеканный женский голос, оповестил, что мне звонит мать моей любимой. – Будь добр, объясни, что за петрушка у вас там творится.

– Извините, если вы имеете в виду Милену, то она не у меня, – госпожа Паупер прежде звонила мне, когда мы с Миленой были еще вместе и когда ее младшая дочь, выключив мобильник, снова пропадала невесть где. Она считала меня присматривающим, хоть в какой-то мере, за младшей, ведь официально я считался ее любовником.

Интересно, года два назад ее спросили, что она может сказать по поводу очередной выходки своей младшей, сейчас не упомню какой именно – может, когда она, напившись, устроила стриптиз на сцене клуба. Или была выужена спасателями из развороченного супермаркета, в чью витрину въехала на полной скорости. Или устроила матерную перебранку в эфире радиостанции. Госпожа Паупер помолчала недолго. А затем ответила: как мать, она конечно, против всего того, что вытворяет ее дочь. Но как представитель власти, она не может позволить себе позволить какие бы то ни было запреты в отношении Милены, ибо свобода волеизъявления всякого человека в нашей стране охраняется конституцией, пусть даже это и дочь представителя президента.

Больше вопросов ей задавать не стали.

– Я не имею в виду Милену, хотя…нет, это позже. Ты лучше скажи, что это решил устроить наш премьер. Я встречаюсь с представителем французского банка, все уже готово к заключению контракта, а тут мне звонит Шохин и требует, чтобы я немедленно прекратила переговоры. Это миллиардные вливания, беспроцентный кредит на строительство четырех пятизвездочных гостиниц и всей инфраструктуры, и я это должна бросить, согласно какому-то плану «Зима». Вы что успели и с Францией переругаться, пока я в Сочи вам олимпиаду делаю?

– Юлия Марковна, каюсь, план «Зима» выкопал я, и представил на рассмотрение президента. Он согласился.

– А Пашков?

– И Виктор Васильевич одобрил. Тут дело не во Франции. Мы выводим и натурализуем активы и пассивы во всех странах мира. Еще с ночи. Постойте, разве вам не сообщили?

– Шохин мне сообщил только, что я должна сорвать сделку. Как президент нашего Союза промышленников и предпринимателей, а так же именем президента и правительства. Нес какую-то чушь, я не поняла и половины. А смотреть телевизор – это, прошу прощения, для бедных. Мне даже потом перезвонили – кто-то из твоих подчиненных, сообщил, что полная информация стекается к тебе. Предупредил об осторожности, о том, что на трассах минимальная скорость передвижения не ниже восьмидесяти, и ни в коем случае не опускать стекла, не останавливаться, особенно, в случае наезда на пешеходов – так, можно подумать, кто-то делает иначе.

– Юлия Марковна, это действительно для всех. Я сам побывал в Ярославле, поэтому уверяю вас – такое творится по всему миру. В том числе и у вас, – на минутку я призадумался. – Вы сейчас откуда мне звоните?

– Из Сочи, я же говорю, у меня сделка сорвалась.

– Точнее, из новой олимпийской резиденции, я прав? – она буркнула что-то невнятное. – Там вы еще кладбище разворошили.

– Два кладбища, местный стадион, колхоз, четыре деревни… не понимаю, зачем тебе все это?

Я вспомнил, что «Фигаро» тогда назвала госпожу Паупер «олимпийской принцессой на костях».

В трубке отчетливо раздался выстрел. Затем автоматная очередь.

– Юлия Марковна…

– Артем, подожди, – скрипнул стул, она встала, видимо, подошла к окну. Шоркнула отодвигаемая занавеска. Стрельба не прекращалась.

– Юлия Марковна, немедленно отойдите от окна! – прокричал я. – И предупредите охрану, если она не знает, стрелять надо в голову. В голову, вы слышите?

Она молчала. Но связь не прерывалась. Как не прерывалась и стрельба.


И вдруг все разом затихло.



– Юлия Марковна! – еще раз крикнул я. Сердце нехорошо екнуло.

– Что кричать, я слышу. Какие-то отморозки напали на охрану. Стекла здесь пуленепробиваемые, да и как иначе – Кавказ. Сколько терактов было.

Ее голос даже не думал дрогнуть хотя бы раз за все последние минуты. Нет, она говорила настолько спокойно, что меня самого пробрала дрожь.

– Утройте охрану, или лучше, уезжайте немедленно. Хотя бы в Бочаров ручей. Те, кто к вам прорывается, читать не умеют. Предупреждений не слышат. Пуль не боятся. Они мертвые, вы понимаете меня, мертвые.

– Артем, уж от тебя истерики я никак не ожидала, – как ушатом ледяной воды на голову. – Охрана и так надежная, здесь их двадцать человек, куда уж больше. Лучше скажи, с чего бы это Кремлю так беспокоиться из-за мертвецов. Да пускай и восставших. Или есть причина посерьезней?

– Серьезней нет.

– На самом деле насколько «больше тысячи летальных исходов», о которых дозволено говорить?

Я быстро взглянул на экран. Цифра в левом верхнем углу снова дернулась, изменившись.

– На десять.

Многозначительная пауза. Госпожа Паупер прочистила горло и коротко произнесла:

– Тогда не стоит впадать в панику. Я понимаю, Пашкову неймется, опять надо себя показать. Но ведь всему есть предел. – она взяла себя в руки и продолжила уже более спокойным тоном. – А за меня волноваться нечего. Вот этих только что постреляли, четверо их было, сейчас охрана оттаскивает трупы. В эту крепость они не проберутся. С таким расчетом и строили, чтоб никто не пробрался, а уж тем паче безоружный и мертвый.

– Вы слишком легкомысленно относитесь к угрозе, – и снова пауза.

– Эта угроза для населения, а не для нас. Сам посуди, Артем, чего ты испугался: кучки безмозглых трупов? У тебя дом принадлежит Администрации и охраняется не какой-то шушерой с Казанского вокзала, а внутренними войсками. Простой гость только под конвоем попасть может. Или может, в  Кремль они проберутся? – даже не смешно. А больше ты нигде не бываешь. И по городу носишься с мигалкой и на указанной скорости, нигде не останавливаясь. Так с чего эта истерика?

Я молчал. После смерти мужа госпоже Паупер в наследство досталась только его известность демократа первой волны и кристально честного предпринимателя, его огромные долги после дефолта, двое детей и отвернувшиеся знакомые. Она все вернула сама. Кроме Милены. Наверное, это и есть цена за несгибаемый путь к успеху. За попытку забраться в такие выси, о которых и не мечтал ее покойный супруг, мэр Новгорода Великого и организатор «Демократического единства». Это цена, которую она выплачивает ежедневно – что-то сродни бесконечного выкупа. Или, говоря языком бульварной литературы, долга за проданную душу.

– Ну, всё, теперь порядок? – голос немного оттаял. Задумавшись, я даже не заметил, что госпожа Паупер дала мне минутную передышку. – Давай теперь оставим мертвецов и вернемся к плану «Зима». Поясни мне его суть. Раз уж ты явился автором.

– Не я, Юлия Марковна, это советский план на случай ядерной зимы, – я постарался покороче рассказать его суть и сообщить, что президент взял из него. Она слушала, изредка задавая вопросы. Наконец, произнесла:

– Спасибо, Артем, я поняла. Буду считать, что это действительно серьезно. Нет, для населения, а раз мы от него все-таки зависим…. – короткая пауза, шутки так и не получилось. – Давай поговорим о Милене. Раз уж ты с нее начал разговор. Вы опять сошлись?

– Нет, – я не знал, как лучше ответить на этот простой вопрос, и потому ограничился односложным отрицанием.

– Понимаешь, – помедлив, произнесла она. – Я не могу ей дозвониться. Второй день автоответчик бормочет про «аппарат выключен или находится вне зоны доступа». Возможно, она сменила номер или, что хуже, внесла меня в черный список. Ты знаешь, где она может находиться?

– Наверное, в «Обломове». Сегодня у них короткий день, вернее, вечер. До полуночи. Попробуйте позвонить туда.

– Позвонить… – недоуменно протянула она. Точно мысль звонить в ночной клуб, представляться и попросить поискать среди тусующихся свою дочь, казалась чем-то невероятным. Из-за необходимости представиться. – Да, хорошо. Я попробую. У тебя есть их телефон?

Я продиктовал. Вроде бы настала пора прощаться, но госпожа Паупер все медлила. И, наконец:

– Мне сообщали, с ней было неприятное приключение на Новодевичьем. Ты там был…. Это так?

– Да. Она… – я даже не представлял, что сказать. И, главное, как. – У нее там ночью встреча была… неприятная. Возможно, поэтому…

– Я слышала. Мне сообщали. Если ты думаешь, что Милена от этого вдруг станет тихоней, запрется в четырех стенах и перестанет подходить к телефону – уволь. Значит, за два года ты так ее и не узнал. Хорошо, я позвоню по телефону, узнаю, может она действительно там и просто дуется на меня, что я мешаю ей жить. До свидания.

– Возможно, – пробормотал я зачастившим гудкам. И медленно повесил трубку.


28.


Только вечером Тихоновецкий смог попасть на прием к редактору. Тот словно нарочно весь день избегал его, уехав по неизвестным делам, и пригласил поговорить лишь под конец рабочего дня.


Редакция же бурлила, подобно гейзеру. Когда появились первые сообщения с информационных лент, всех как прорвало. Наконец, власти разрешили писать на злободневную тему, заметки о которой были заготовлены многими журналистами, и лишь дожидались нужного часа. В двенадцать пополудни, отмашка была дана, и редакция заработала в авральном режиме. Телевизор не выключался ни на минуту, сообщения о восставших из ада транслировались в режиме реального времени без перерыва по всем каналам, включая даже музыкальные и анимационные. Ничего удивительного, репортеры с ТВ тоже засиделись – за столько-то лет застоя им едва ли не впервые выдали карт-бланш на освещение ситуации в стране. Конечно, не в полном объеме, и с сознательно заниженными цифрами как количества восставших, так и потерь со стороны населения, но зато с полным доступом к любому чиновнику самого высокого ранга. О свидании с коим многие и думать забыли. Выступившего в полдень министра внутренних дел буквально затерзали вопросами – он просидел в пресс-центре до четырех часов. И то едва ли смог утолить информационный голод бесчисленного количества изданий, получивших аккредитацию – в большом зале буквально яблоку негде было упасть, стулья вынесли, чтобы могли поместиться все желающие.


Ничего удивительного, что завтрашний номер «Ярославского вестника» целиком был отдан на откуп живым мертвецам. Тихоновецкий тоже успел приготовить заметку, касательно разоров двух кладбищ первого числа, деятельности ФСБ и своего заключения под стражу по этому поводу, но заместитель отложил ее до приезда главного. Валентин вынужден был томиться, в ожидании появления шефа. Около пяти тот прибыл, вызвал к себе зама, и только затем вызвал Тихоновецкого к себе в кабинет.



– Как ты понимаешь, – произнес главный, указуя на стул и закуривая. – Твои статьи, хоть и подписаны модератором, в номер не пошли. И не потому, что ты подумал, – главный встал, и прошелся по комнате. – Дело куда серьезнее.

– А куда серьезнее? – нерешительно спросил он.

–  Голосок задрожал? – усмехнулся главред. – У меня тоже, когда позвонили из прокуратуры и потребовали тебя. Это хорошо, ты на работе не появился. Съездил к ним сам. Сунулся в логово, – главред пытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкая, будто приклеенная к лицу.

– Из двенадцатого отделения?

– Разумеется. Кому ты еще на хвост наступил? Имел долгий разговор со следователем, милый молодой человек сообщил мне, что на тебя поступило заявление от капитана… ну, обойдемся без фамилий. Он утверждает, что ты  препятствовал ходу дела против одного из экстремистски настроенных молодых людей, в том числе сделал ряд попыток напасть на капитана и своей немыслимой физической силой уничтожить важные улики. По всей видимости, сообщил мне приятный молодой человек, ты и этот парень находитесь в сговоре. Именно по этой статье он и хочет дать делу ход. Коли журналист не исправится, и не уберет статьи, дав им опровержение.

– Я понял, – буркнул Тихоновецкий, ерзая на стуле. – Илья Ефимович, извините, что из-за меня вы…

– Да брось ты это. Извиняться и хорохориться будешь, когда гроза пройдет. Прокуратура пока ждет твоих опровержений, у тебя сутки на раздумье.

– Они ведь Белоконя так и не выпустили.

– Ясно дело, не выпустили, я и гадать не стал. А милому молодому человеку я сообщил, что Тихоновецкий к ним на прием ни сегодня, ни завтра попасть не сможет. Он отправился в командировку в Москву. Если желают, пусть связываются с тамошними коллегами и отыскивают его. Я нашел спасительную работку.  Поедешь на первое служение в храм Ктулху.

– Илья Ефимович, спасибо вам большое за предложение, но мне очень неловко, что вы ради меня подставляетесь в очередной раз.

– Стерплю. И еще раз, спасибо будешь говорить, когда все утрясется. И если… тьфу-тьфу, как бы не сглазить, конечно. А делаю я это из соображений меркантильных, ты же знаешь. Ты парень пронырливый, глазастый и сообразительный, а у нас таких наперечет осталось. Особенно после чистки.

– Вы тогда меня тоже вытащили, – тихо произнес он.

– Вытащил, это мягко сказано, – ответствовал редактор. – Так что не дури, катай опровержение и дуй в Москву. И чтоб к ночи тебя уже тут не было. Или ты тоже не в теме?

– Слышал, но… признаться, краем уха. Его ж вроде освятили или что-то вроде того.

– Просто открыли. Я сам не здорово понимаю, что это и для кого, но всех, кто чего-то понимал, у нас вычистили в том году, когда дочка губернатора под коксом въехала в автобусную остановку. Ей ничего, а три гроба заготовили, два митинга разогнали, и нашу газету едва не прикрыли. Так вот, если ты там тоже вляпаешься в похожую историю, я защищать не буду. Я с трудом выбил приглашение.

– Илья Ефимович…

– Собирай манатки и катись отсюда на всех парах. Чтоб духу твоего не было. Все, свободен. Прибудешь, отзвонись, что все нормально, а то ведь по дороге живые мертвецы бродят, не забывай. Да и где ты остановишься, опять у знакомого? Потому как место в отеле я тебе забронировать уже не могу.

– Понимаю. Попробую уломать как-нибудь.

– Деньги… да в бухгалтерии я провел тебя вчерашним днем, так что получи и распишись, – Илья Ефимович достал из кармана перевязанные резинкой пятидесятирублевые банкноты и вручил Валентину. – И давай, давай, двигайся.

Поблагодарив главреда, Тихоновецкий пулей вылетел из редакции. Прикинув, что на своей «семерке» город покинуть ему будет, возможно, тяжеловато, если прокуратура взялась за его дело, он из дома позвонил знакомому, попросил одолжить «Хонду Аккорд».

– Нужно немного гламура, – объяснил Валентин. – У тебя тачка прокачана здорово, с картинками, а я на освящение храма Ктулху еду.

– Вот блин, – донеслось в ответ, – слюной захлебнешься, пока тебя дослушаешь. Я давно мечтал туда попасть, сам знаешь, как Лавкрафта уважаю. Подфартило, смотри, не облажайся. Ты когда будешь?

– Уже через час. Только перекушу.

– Перекусывай, что угодно, но только поторопись. Мне ребенку сказку читать на ночь. С выражением, иначе не уснет.

Через десять минут он приехал к знакомому, сменил машину. «Хонда» шла ходко, легко. Выехав на Угличскую улицу, он свернул на проспект Толбухина, в это время суток уже освободившийся от пробок. У площади Свободы, он остановился в кафе, перекусить. Разговоров только и было о живых мертвецах. Телевизор не выключался. Народ пристально смотрел Первый канал, шептался и косился по сторонам. Наверное, из-за этого на улицах и было так мало народа. Вот только в магазин спорттоваров выстраивались очереди.

Валентин взглянул на часы. Максимум к одиннадцати, даже если будет еле ползти, он успеет добраться до своего московского приятеля, Лени Опермана, у коего обычно и останавливался во время своих московских вояжей. «На ночь ты мне не помешаешь, – сказал он бодро. – Я сегодня работаю в темное время суток». Тихоновецкий отнесся к этому как к многозначительной шутке, они поболтали еще немного, приятель перед выходом пообещал оставить ключи у соседки.

Пробыв недолго в кафе, – часть проглотил на месте, часть взял с собой, – он продолжил путь. И неожиданно остановился у поворота на улицу Салтыкова-Щедрина. Странное движение привлекло натренированный глаз. Припарковавшись, он увидел группу из семи-восьми человек, дружно топающих по безлюдной улице в направлении того самого злосчастного двенадцатого отделения. Именно топающих – столь нескладно, как только выучившиеся ходить дети, они передвигались по проезжей части, перегородив всю встречную полосу. Освещение на улице было слабым, странная группа скрылась в темноте. Тихоновецкий, недолго думая, развернулся через две сплошные и проехал за ними.

Группа успела разрастись до дюжины человек. Все они, сплошь мужчины в потрепанных одеяниях, изрядно пошатываясь, доплелись до входа в отделение и вошли внутрь, действуя словно единый, правда, очень расшатанный механизм. Тихоновецкий припарковался невдалеке. Благо, время пока позволяло. По сообщениям из Интернета, из рассказов собратьев по перу, успевших опросить свидетелей, он мог составить дальнейшую картину происходящего. Но слухи одно, а виденное своими глазами, совершенно другое. Валентин решил дождаться, когда все и начнется. А потому заготовил телефон, и стерев все лишнее на карте памяти, снял вход группы живых мертвецов в здание РОВД. И теперь ждал их возвращения.

Его размышления прервал пистолетный выстрел, какой-то бесконтрольный неясный шум, доносящийся сразу из нескольких окон отделения, даже в этот час распахнутых настежь и прикрытых лишь плотными жалюзи, сквозь пластины которых едва проникал неоновый свет. Звуки отчаянной борьбы, звон стекла и новый выстрел. Его заглушила автоматная очередь. Пули шарахнули по жалюзи, разрывая пластины, и ударили по забору, что находился на противоположной стороне улицы – об этой бесконечной стройке новой школы Валентин писал уже не раз. Тихоновецкий машинально пригнулся, а затем, решил откатить машину на безопасное расстояние, поближе к перекрестку. Но сил опустить телефон, оторваться от съемки, не было. Как не было и помощи.

Вот машина, что свернула было на улицу Салтыкова-Щедрина, спешно вырулила обратно и помчалась дальше по магистрали. Редкие прохожие, двигавшиеся по проспекту Толбухина, лишь ускоряли шаг, не поднимая головы, спешили по своим делам дальше. За все это время по улице никто не решался проехать или пройти. Милиция так же не подъезжала – Тихоновецкий не мог понять, что же происходит, не может быть, чтобы никто не пошел на помощь, чтобы никто не вызвал эту самую помощь.

Три четверти часа минуло, он не поверил, пока не взглянул на часы дважды. Ни одного патруля. А мертвые уже стали выходить из отделения. Всей знакомой группой, к которой только прибавилось еще несколько милиционеров в форме и штатском. Сойдя с крыльца, толпа неожиданно рассеялась. Часть разошлась по дворам, часть двинулась дальше по улице, а остальные, в том числе милиционеры, пошли к проспекту Толбухина. Один остановился и, недолго думая, приблизился.

Тихоновецкий поднял стекла и заблокировал двери. Мертвец в милицейской форме подошел к машине, Валентин не выдержал. Всхлипнув, сдал назад, одной рукой все еще продолжая снимать. Только потом схватился за руль, когда колеса стали тереться о тротуар. И закричав, бросил машину вперед. «Хонда» ударила мертвеца точно по бедрам, он сломался, перелетел через капот и рухнул наземь. Тихоновецкий немедленно сдал назад, сотрясаясь вместе с машиной, когда тело лежавшего оказалось под колесами. Затем вперед. И еще раз назад. И еще раз вперед.

И только когда «Хонда» стукнулась о тротуар прямо перед распахнутой настежь дверью РОВД, Тихоновецкий остановился. Тяжело дыша, сквозь пелену, затуманившую глаза и разум, старался рассмотреть, что же происходит позади него, старался увидеть распростертое на тротуаре тело, которое он так старательно давил последние пару минут. Мертвец не шевелился. Он боялся выйти из машины, чтобы проверить. Боялся других мертвецов, могущих подойти в любую минуту, затаившихся где-то и только ждущих этого мгновения, чтобы отомстить за гибель.

Прошло минут десять. Милиция все не появлялась. Мертвецы тоже. Тихоновецкий  понемногу успокоился. Сообразил, что ему бы не помешало оружие. В отделении ведь шел бой, значит, сейфы вскрыты. Он тут же рванулся наружу и  с минуту не мог понять, почему не открывается дверь. И только затем отключил блокировку.

Стас. Это вторая мысль, пришедшая ему в голову, когда он уже выбрался наружу, взяв с собою мобильник. И вошел в отделение на плохо гнущихся ногах.

Прошествовал мимо пустой кабинки дежурного, оглядываясь по сторонам. В отделении все было разгромлено,  раскурочено, словно не тихие мертвецы пришли, а банда отморозков. Кругом валялась бумага, разбитые доски, стулья, столы, упавшие стеллажи. Пистолет.

Валентин спешно поднял его, вытащил магазин – пустой. Где-то у них должен быть сейф. И ключи от камер.

– Стас! – крикнул он. – Станислав, ты здесь? Это я, Валентин Тихоновецкий, журналист, и я еще жив.

Тут только ему пришло в голову что Белоконь сидит в отделении с первого числа и понятия не имеет, что произошло в мире за прошедшие дни.

– Стас, все в порядке, все ушли! – снова крикнул он, уже начиная сомневаться, что опальный молодой человек еще в отделении.

Но нет, Стас отозвался. Из той самой камеры, куда бросили и его после короткой беседы с дежурным следователем.

– Я тут. Менты… как ты сюда попал?

– Я сейчас открою, – ключи, похожие на те, что он видел на дежурном, проводившим его в камеру, валялись в коридоре, неподалеку от дверей в камеры. Возможно, кому-то из оборонявшихся пришло в голову завербовать новых бойцов. Вот только он опоздал.

А вот и открытая оружейная – пистолетов тут не было, только автоматы. И рожки и цинки с патронами. Некоторые вскрыты. Валентин не сразу сообразил, какой цинк ему нужен.

Стас снова окликнул его, спросил, что происходит. В другой камере тоже зашевелились, поинтересовавшись, «чем этот шухер закончился» и крикнув еще: «давай освобождай, журналист, из застенков гестапо». Последние слова сопровождались истеричным смехом, он понял, что в камерах находятся не только мужики, но и девицы, последний улов отделения.

Двенадцать патронов вошло в обойму, он собрал Макаров и пошел освобождать Стаса, желая, чтобы тот оказался в камере один. На его счастье, так и случилось. Когда он открыл дверь, то нашел Белоконя сидящим едва ли не в той же самой позе, что и при первой встрече – будто Валентин только вошел и вышел.

– Приветствую, – он крепко пожал руку пленнику. Стас не выдержал, поднялся и обнял Валентина. На глаза навернулись слезы. – Ну ладно, потом, все потом,  нам пора.

– Э, про нас, про нас-то забыл, – женские голоса из камеры напротив.

– Начальник девочками не интересуется, – хохот из соседней камеры. – И услышав удаляющиеся шаги, – Мужик, не дури, открывай двери. Чего за избирательность устроил. Вызволяй так всех, а не только своего дружка.

– Не мешай влюбленным, – хихикнули из женской камеры.

Валентин остановился.

– Вы сегодняшние новости слушали? Вам лучше оставаться здесь. Безопасней. Этот налет ведь не банда устроила. Вам повезло, что до вас у них сил не хватило добраться. Так что ждите, я сейчас кого-нибудь вызову.

– Мужик! – в ужасе воскликнули из мужской камеры, – не дури, блин. Ты чего творишь? Мужик, стой!

Валентин остановился. Развернулся и пошел открывать оставшиеся  камеры. Мимо Стаса пронеслись две девицы, одна успела потрепать ему волосы и заметить походя «какой красавчик», затем прошествовал краснолицый мужичок средних лет, весь в наколках и немного поддатый.

Выходя, Тихоновецкий позвонил в ОВД. Долго не подходили к телефону. Тихоновецкий кратко сообщил о нападении банды живых мертвецов, об уничтожении отделения, отказался представиться и прервал связь. Стас слушал его с нескрываемым изумлением. Он уже не решался даже спросить, что же происходит.

– Пойдем быстрее, – передернув затвор, Тихоновецкий оглядел пространство вокруг «Хонды», заметил раздавленного в приступе неконтролируемой ярости и страха мертвеца, признаков жизни тот не подавал. Спустился и запихал Стаса на пассажирское сиденье. – По дороге все объясню.

– Куда мы хоть едем? – спросил Белоконь.

– К тебе домой, разумеется. Мать, небось, с ума сходит.

Стас впервые за долгое время нашел в себе силы улыбнуться. Хоть одна весть оказалась хорошей.



29.


Менее всего я ожидал этого визита.



– Здравствуй, красавица, – произнес я, разглядывая пришедшую. Милена сильно изменилась с того дня, когда я последний раз ее видел, у стен Новодевичьего. Осунулась, побледнела. Под глазами появились круги.

– Не рад? Я тебя не задержу долго, если не хочешь, – сказала она, проходя. – Не могу быть одной, а в компании получается того хуже.

Только сейчас я понял, что вижу светскую львицу без косметики. Даже не светскую львицу, просто усталую девушку, затюканную последними событиями. Такую, которую я увидел первый раз – когда она пригласила меня к себе, еще в качестве сосланного в колонку звездных сплетен, журналиста. Милена предстала предо мной как есть – возможно, в тот момент она обнажилась куда больше, чем скинув легкий халатик, под которым ничего не было. Она проверяла меня… почему до этой простой мысли я додумался только сейчас? Она хотела видеть меня тем, как я представился ей – ведь перед этим мы говорили о моей работе, я честно признался, откуда я свалился на ее голову, что задаю столь странные вопросы. Но в тот день я исправился, принял привычное для нее обличье. И тем не менее, был радушно принят в ее объятия, ни к чему не обязывающие обе стороны. Потому ли, что не оправдал ожиданий, или потому, что я стал таким, каким и должен быть. Или она понадеялась, что еще увидит меня в истинном обличье? И долго, очень долго ждала, когда я сниму маску. Пока не поняла, что я лишь сменил ее на другую. Куда более серьезную.

И тогда с легкостью душевной отдала меня своей сестре.

Милена сняла туфли, выискивая взглядом свои пушистые тапочки с помпошками. Заглянула в шкафчик для обуви, короткая юбочка соблазнительно потянулась вверх. Она обернулась.

– Ты мне не ответил, – напомнила она. Я встрепенулся.

– Да, рад, конечно. Тапочки в левом отделении, наверху.

Сейчас, в эти минуты, я тоже был без маски, и тоже усталый, подавленный. Вот мы и встретились такими, какими и должны были предстать друг пред другом два года назад. Неужели столько лет и столько событий понадобилось, чтобы обе маски были сброшены одновременно.

Милена прошла в гостиную, я последовал за ней.

– У тебя бедно как-то, – произнесла она, оглядываясь. – Я уж забыла. Нет, сабли на месте висят, их я помню, – Милена заглянула в мельком в спальню. – Все занимаешься? И как?

– Пока мой учитель меня больше тыкает, чем я его. К тому же сегодня занятие пропустил, – она вошла в гостиную и снова огляделась.

– Уж очень все просто. Не свойственно твоему положению…. – Я пожал плечами, она продолжила. – Это мне квартиру подарили в конце восьмого, битком набитую антиком. Мать решила вложиться. Наверное, не зря. Он вроде как снова в цене.

– Он всегда в цене, – я вспомнил, как был поражен, когда впервые попал к ней. Словно в музей. А Милена водила меня по бесчисленным комнатам, покуда я окончательно не заплутал. И только тогда вывела в гостиную, где я и взял интервью. А на следующий день взял и саму хозяйку.

– Поставь музыку, только попроще, – попросила она. – Не твой антикварный металл. И, пожалуйста, не слова о мутантах.

– Ты хотела сказать, о мертвецах.

Она скривилась.

– Поставь романсы какие-нибудь. «Я ехала домой» в исполнении Чайки у тебя есть?

В их среде жуткой популярностью вот уже почти год пользовались русские песни и романсы конца девятнадцатого – начала двадцатого века. Естественно в современной обработке, их ускоряли, ломали до четырех четвертей – чтобы можно было танцевать, обрабатывали электронной музыкой. Пели в стиле хип-хоп, техно-панк, ар-эн-би, иногда наговаривали рэпом. Этот Чайка был самым известным из всех – сладкоголосой птицей гламура неопределенного пола и возраста.

– Знаешь, Чайки у меня нет. А вот песня нашлась, – в моей коллекции были и диски с довольно редкими записями. Романсы я не то, чтобы любил… просто, когда сбрасывал маску сам, становилось потребным послушать что-то тихое и умиротворяющее. – Как тебе Агриппина Гранская?

– Не слышала. А ты все-таки в курсе последних трендов.

Я улыбнулся.

– Стараюсь. Садись на диван, располагайся поудобнее.

Первые круги слышалось только тихое шипение старой записи, которую любезно отреставрировали в студии. Наконец донеслись первые гитарные аккорды.

– Моно? – поразилась Милена, оборачиваясь. Я присел рядом.

– Извини, тогда стерео еще не было.

«Я ехала домой, душа была полна


Неясным для самой, каким-то новым счастьем.


Казалось мне, что все с таким участьем,


С такою ласкою глядели на меня…».


Она затихла. Пошевелилась и стала вслушиваться. Голос Гранской не был сильным, эта воронежская певица начала прошлого века брала другим, неуловимым. Обычно это называется вкладывать в песню душу, но я бы не хотел говорить затертые слова в минуты звучания ее голоса.


Я оглянулся на Милену. Она смотрела на музыкальный центр, не отрываясь. Потом, по прошествии какого-то времени, оборотилась ко мне. Глаза блеснули. Она положила голову на мое плечо и спросила, что будет дальше. Когда я сказал, что ничего, запись кончилась, надо перевернуть пластинку, на другой стороне «В лунном сияньи…» – и хотел встать, но она удержала.



– Пусть останется на другой стороне. Не надо. Потом.

Какое-то время мы просто сидели, слушая тишину. На улице зажглись огни, освещая оранжевым светом тротуары и стены соседних домов.

– Спасибо, – наконец, сказала она. Я только плечами пожал. – А ты, наверное, часто ее слушаешь?

– Время от времени. Под настроение.

– Значит, у тебя тоже бывает такое настроение. Ты никогда… – и неожиданно сменив тему, продолжила: – Под гитару я еще ни разу не слышала. И так медленно. Знаешь, я хотела поехать в «Обломов», но он сегодня до одиннадцати работает, из-за комендантского часа. Там как раз Чайка должен был выступать.

И замолчала на полуслове. Молчал и я. Говорить было не о чем, но как ни странно, в этот раз наступившая тишина нисколько нам не мешала. Милена смотрела в окно на огни большого города, потом перевела взгляд на музыкальный центр, слабо светившийся призрачным голубоватым светом. Неожиданно произнесла.

– Переверни пластинку. Я хочу дослушать.

Я поднялся. Исполнил ее просьбу, и вернулся на диван. Милена склонила голову на мое плечо. Спросила едва слышно:

– А какой это год?

– Четырнадцатый. Тысячу девятьсот.

– Я поняла. Наверное, люди тогда были другие. Странно смотреть сейчас на них. Вроде бы и предки, и вроде бы… как другая цивилизация…. У тебя есть ее фото?

– К сожалению, нет.

– Я о ней никогда не слышала. А в сети?

– Почти ничего, только что она обладала нежнейшим сопрано и скончалась в двадцать пятом, в воронежских коммуналках. Чудом сохранившиеся записи мне удалось найти в Воронеже. Их пришлось отреставрировать. У меня есть еще «Ямщик, не гони лошадей», написанный ее мужем, Яковом Фельдманом, на стихи приятеля Николая фон Риттера. Это был хит пятнадцатого года, а в следующем даже сняли фильму…

Гранская запела негромко: «В лунном сияньи снег серебрится…». Милена порывисто вздохнула и прижалась ко мне. Ком сдавил горло. Как же я мечтал о таких минутах – два года назад. Как ждал их. И как обманывался всякий раз, встречаясь с Миленой тихими августовскими вечерами, когда неугомонная столица, наконец, затихала, а она приходила ко мне – перед тем, как отправиться на очередную тусовку.

Или я сам обманывал себя – или, обманув раз Милену, не мог ждать от нее повторного снисхождения. Мы встречались на пороге, торопливо целовались, спешили в постель – и вскоре, не проходило и часа, она оставляла меня. Спеша к другому или другой. Для нее это не имело значения. Удивительно, я всякий раз надеялся, что мимолетность наших свиданий будет, когда-нибудь прервана. Что Милена останется, не только до утра, просто однажды вечером придя в мой дом, останется. Зарубкой на сердце. Щемящей болью утраты. Хоть чем-то.

Наверное, лишь когда Милена привела с собой сестру, тогда и появилась первая робкая зарубка. Не знаю, почему согласилась Валерия на этот маленький эксперимент с младшей, ведь она и тогда не слишком с ней ладила. Может, тоже пыталась снять свою маску.

И так вот, столкнувшись втроем в постели, нам суждено было разойтись совсем иным составом. Милена снова осталась одна – не представляю и сейчас, что она подумала, когда уходила, оставляя меня и сестру. Или под маской это не так чувствуется? Или из-под маски это не так заметно? – другим маскам, лишенным всякого выражения.

В тот день мне показалось, что моя встреча состоялась. И я поспешил забыть об устроившей эту встречу, избавиться от надсадного желания видеть, слышать, чувствовать. Она не ответила, только вычеркнула себя из моей телефонной книжки, и меня из своей. Как бы ставя точку.

Которая сегодня оказалась многоточием.

Тонарм плавно поднялся над пластинкой и величаво вернулся на исходную позицию. Милена повернулась ко мне. Лицо ее, залитое синеватым сиянием, исходившим от музыкального центра, казалось призрачным. Словно ее на самом деле здесь нет, а есть лишь видение усталого мозга, возжелавшего таким способом утишить мои тревоги.

Какое-то время мы просто сидели вместе. Затем Милена поднялась.

– Давай, я разогрею. Если у тебя есть чего.

– Должна быть запеканка вчерашняя. И лечо. Твоему избалованному вкусу подойдет вместо ананасов с шампанским?

Она рассмеялась.

– Я думала, ты ужинаешь в ресторане. Нет, только не туда, я не хочу сегодня от тебя уходить. Ты позволишь? Совсем, до утра, позволишь?

Она спрашивала разрешения. Она, Милена Паупер, просила остаться на ночь. Я грустно улыбнулся и кивнул в ответ. Мы перебрались в кухню.

– Надеюсь, твоя домработница нам не помешает.

– Вообще-то горничная или официантка, но я никого не заказывал.

– Тем хуже для них. И все же удивляюсь я на тебя. Сам не то поляк, не то литовец, а говоришь, как москвич. Горнишная.

– Я и есть поляк. Просто предки перебрались в Москву при Лжедмитрии, – она только рукой махнула.

– Доставай пищу. После таких песен я проголодалась. И… холодно у тебя.

В самом деле, Милена подрагивала. Точно скаковая лошадь перед стартом. Я внимательно вгляделся в ее зрачки. Немного расширены, но может, это с темноты.

Она все же заметила.

– Тоже подозреваешь. Да ничего со мной сегодня еще не было. Не нюхала, не пила. Ты прям как моя мать. Не хочется с ней даже говорить из-за этого. Хотя и так с ней говорить не о чем….

– Твоя мать сегодня мне звонила.

– Твою мать! – зло произнесла она и тут же смолкла. – Ну ее к черту, – тихо добавила Милена. И села за стол напротив меня. – Не хочу сейчас ругаться  из-за нее. И ты зря напомнил, лучше бы завтра рассказал.

– Она беспокоилась. Хотела тебе позвонить.

– Все, я для нее умерла. Забудь.

Я вздохнул и пожал плечами. Поставил запеканку в микроволновую печь, стал раскладывать приборы. Милена поднялась, решив мне помощь, но, едва не грохнув вазу с фруктами, снова села, поняв, что в холостяцкой квартире суетиться должен только ее хозяин. И молча смотрела, как я сервирую стол. Изредка вздрагивала, но старалась себя сдерживать. Чтобы не было снова никаких разговоров. Как тогда, в прошлой жизни, когда я спрашивал, сколько времени она употребляет кокаин. И требовал немедленно перестать валять дурака и нюхать всякую дрянь, пускай модную и стоящую бешеных денег. Мы, конечно, ругались, – а что еще могли сделать в такой ситуации. А потом, поругавшись и помирившись, Милена не любила долгие ссоры, пили коньяк. Мне почему-то казалось, что изысканный виноградный алкоголь лучше, нежели «золотая пыль».

– Из выпивки у меня только початый брют, – я вынул из холодильника бутылку темного сидра. Милена покачала головой.

– С Валькой пили? Нет, не надо. Сок найдется? Или минералка какая.

Минералка нашлась. Я налил бокал, но Милена так к нему и не прикоснулась.

После ужина мы еще недолго посидели перед телевизором. Перед самым началом комендантского часа я уже начал зевать. Милена свернувшись калачиком и укрывшись половиной покрывала, подремывала, сидя рядом со мной на диване. После ужина я уговорил ее принять аспирин, и теперь, осторожно ощупывая руки, убедился, что они потеплели.

Наконец, я не выдержал. Сославшись на усталость, попросил изволения отправиться на боковую. Она странно улыбнулась, но согласилась:

– Надо же, первый раз ложусь такую рань.

– А мне еще и вставать ранищу. Я тебе разберу в гостевой, ничего?

– Конечно. Разумеется. Как скажешь, – она сама клевала носом и ничему не возражала. Стояла в уголке гостевой комнаты и уперевшись в дверной косяк, смотрела, как я достаю отглаженные простыни и неловко стелю кровать. Иногда мне казалось, она хочет сказать что-то, но всякий раз встречаясь с ней взглядом, я натыкался на смежающиеся веки.

Я отправился к себе. Когда веки уже смыкались, под тяжестью первых сновидений, Милена пришла. Белый силуэт на фоне темных обоев. Обогнула кровать и легла с другой стороны. Подушку притащила с собой.

– Знаешь, я так не могу. Прости, конечно. Но я в одной комнате, а ты в другой…. Мне холодно там. Очень. И еще… – не закончив мысли, она забралась под пододеяльник и, съежившись, приткнулась ко мне. Я повернулся, чтобы ей было удобнее. – Будем сегодня как брат и сестра. Если так можно. Только ты Вальке не говори. Если поймет, что ты изменил…

– Но мы же….

– Мы именно изменяем, именно… – пробормотала она и, не закончив фразы, тихонько засопела.

Я осторожно повернулся на спину, оглядывая тонкую полуобнаженную фигурку. Снова улыбнулся тихонько. Усталость взяла верх – я больше не помнил ничего, последовавшего за этой улыбкой, провалился в небытие, из которого меня вывел запах нарезанного ананаса.

Я осторожно поднялся, Милена тоже проснулась – японский будильник пробуждал безболезненно, беззвучно, но и безотказно. Если только не заложен нос. Она принюхалась, открыла глаза, недовольно взглянула на меня, на время.

– Боже, какая ранища. А чем это пахнет, ты успел приготовить завтрак в постель? Или это твоя горничная постаралась? – она нарочито произнесла «горничная» через «ша».

– Это будильник. Чтоб мозги прочищались запахом, а не диким звоном.

– О, господи! – неожиданно воскликнула Милена. – Я сон видела. Совсем забыла сказать. Плохой сон.

Я одевался, торопливо застегивал рубашку, бреясь по дороге в ванную.

– Мне последнее время тоже дурные сны снятся.

– А мне нет. Это первый с тех пор, как мы…. Словом, нехороший сон. Раз приснился, значит, есть к чему.

– Мила, ложись и досыпай, чего тебе ершиться. Может следующий будет куда симпатичнее.

– Ты со своим говором нарочно, да.

– Ты просто забыла уже, как я говорю.

– Нет, – она резко села в постели, упавший на колена пододеяльник обнажил маленькие груди. – Ничего я не забыла. Мне ты приснился. До этого никогда не снился, слышишь, никогда.

– Ты мне говорила…

– Мало что говорила. Я не сплю, включи кондишн и выветри этот ананас, дышать нечем. Ты мне приснился, совсем один. В каких-то горах, в комбинезоне, с автоматом. И совсем один. Только горы, какая-то река, пустая дорога из конца в конец – и ты. Все, больше никого не было. Это ужасно, я хотела проснуться, но не могла, я чувствовала, что нужна тебе, но была бессильна сделать хоть что-то. Я… была нужна тебе, а ты был совсем один.

Она молчала, молчал и я, не зная, чем ответить. Потом, не видя моей реакции, Милена продолжила совсем иным голосом:

– Ты думаешь, это просто так? Думаешь, я, еще до того как придти к тебе, обнюхалась вчера. Или чушь несу, потому что не проснулась?

– Последнее вернее. Мила, успокойся и ложись. Ничего со мной не случится. Я в Кремль и сразу обратно. Вечером буду.

Она помолчала.

– Вечером меня не будет. Я ведь тоже работаю.

Я сперва не понял, о чем она. Потом догадался. Сел рядом, выключив медленно жужжавшую бритву, в которой начал садиться аккумулятор.

– Моя жизнь – работа. Моя роль – работа. Я вся сама по себе работа. И я сама это выбрала, это мой крест, и не надо меня за это жалеть или проклинать, – зло говорила Милена, не повышая голоса. Но от этого ее полушепота меня пробрала дрожь.

– Куда ты сегодня? – тихо спросил я.

– В храм Ктулху. Буду проводить церемонию освящения на пару с попиком-расстригой. Он оформился священником при этом храме. Я… не знаю, вроде как тоже жрица…. Как будто из другой жизни….

– Наверное, действительно из другой. Мила, может, ты не будешь…

– Может, ты не будешь? – вопросом на вопрос ответила она.

– Прости.

– Нет, это ты меня прости, – немедленно ответила она. – Это сон. Это все дурной сон. Просто… знаешь, я очень беспокоюсь за тебя. Я… даже не знаю, как сказать, я… – и, не договорив, закончила совсем по-другому: – Уходи. Пожалуйста, не мучь, уходи. Только… будь осторожен.

Она зарылась в подушки, закрылась ими, прикрыв свое худенькое тело. Оставляя меня наедине с завязыванием галстука. Я медленно вышел из спальни. Вспомнил, что так и не почистил зубы, вот парадокс, совсем забыл, вернулся в ванную. Когда шнуровал ботинки, услышал шорох, донесшийся из спальни.

Милена вышла, закутавшись в пододеяльник с головой. Посмотрела на меня заспанными глазами. И произнесла едва слышно:

– Хочешь, я сама повинюсь перед Валькой?

– Ты о чем?

– О вчерашнем.

– Но ведь вчера не было того, за что ты могла бы повиниться.

– Ты тоже так думаешь? – я не ответил. Она кивнула: – Хорошо, я ничего ей не скажу. Или скажешь ты. Она ведь не поймет.

Помолчав недолго, и снова не дождавшись ответа, она пожелала мне удачи, и вернулась в спальню. Я вышел, осторожно закрыв за собой дверь.


30.


Голова кружилась. Мысли путались. Образы прошлого и настоящего менялись перед глазами, подобно огням пролетавших фонарей.


Стас сбился, смешался. Казалось, он все еще находится там, в КПЗ, и в то же время, едет – куда? – ах, да, домой, наконец, домой. Как странно, как же всё странно. Точно дурной сон, начавшийся с нападения неизвестных на отделение и все продолжавшийся. Или томительное многосуточное ожидание в камере перед этим было всего лишь сном, из которого его вывел бой в РОВД и прибывший Тихоновецкий? Или сон сменился другим сном, когда он, на краткое время проснувшись, перевернулся на другой бок? Или во время сна он заснул еще раз?


Стас и верил и не верил Валентину. Не мог не верить, но и поверить был не в состоянии. Молча слушал, потом пытался возражать. И замолчал, когда Тихоновецкий включил телевизор в «Хонде» и очередной новостной выпуск – они шли по всем каналам практически беспрерывно, в основном, передавая речь президента, данные о погибших за последние дни, а так же напоминая о бдительности и осторожности на улицах. Будь то Москва или самое дальнее село – неважно. Угроза для всех одна – настойчиво вбивали ведущие новостей эту нехитрую мысль. Стас, привыкший не доверять ведущим новостей, повернулся к Тихоновецкому.



– Насколько же это все серьезно? – спросил он.

Валентин хмыкнул.

– Сейчас покажу, – они свернули на проспект Ленина, теперь до дома Стаса оставалось всего ничего.

Когда они пересекали площадь Карла Маркса, мимо пронеслась милицейская «ауди», следом за ней еще одна, а после четыре грузовика солдат в полном вооружении. Стас механически дернулся, пытаясь спрятаться за Валентином. Колонна проскочила мимо, не снижая скорости, сзади ее сопровождали еще два сине-белых «уазика» и еще одна «ауди». Ехали в направлении Угличской улицы, судя по всему, на Леонтьевское кладбище.

Проводив колонну взглядом, Тихоновецкий посуровел.

– Видишь, куда менты бросили все свои силы. Сейчас по кладбищам ударят. Поздновато, но хоть что-то сделают. Теперь я понимаю, почему они на вызов так неохотно отвечали. У нас в городе и окрестностях действующих кладбищ сколько? Четыре, по-моему. Да, четыре. Плюс еще закрытые, но на которые подхоранивают. Если посчитать, сколько умерло за последние пять лет, и хотя бы половина из них поднялось – это целая армия будет. А ты говоришь.

– Я просто спрашиваю. Мне вообще непонятно всё. Начиная с допроса и кончая заточением.

– Да я понимаю. Можно подумать, кому-то сейчас легко воспринять все это всерьез и не считать себя потом сумасшедшим. Кстати, если не возражаешь, я все же зайду к тебе. На всякий журналистский случай.

– Господи, да конечно. Наоборот, буду только рад. Да и мама подавно, – Стас догадался для чего Валентину визит в его квартиру, значит, новое интервью, но все равно кивнул. После чего хлопнул себя по лбу, только сейчас вспомнив:

– Слушай, мы же мои вещи там забыли. Вот ведь зараза!

– А мудрая мысля приходит опосля, – хмыкнул Тихоновецкий. – Что-то ценное оставил?

– Нет, – он стал припоминать, шарить по карманам. Ключи нашлись сразу. – Только ценные вещи. Бумажник, мобильник. Все, кажется.

– Ну, бумажник ты только пустой бы получил. С полтинником на развод. А мобильник… если что, я тебе новый куплю.

– Ты же говорил, что никто за мной больше охотиться не будет.

– Если соваться не будешь. Тебя просто признают живым мертвецом.

– Я не совсем понимаю, с чего это вдруг?

– Да с того, что все остальные тоже присоединились к этому мертвому воинству. Так что и ты не будешь исключением.

– А свидетели?

– Какие свидетели? Где они их найдут? Все, приехали.

Машина вывернула в проезд меж домами, припарковалась у подъезда. Стас выскочил первым, Валентин завозился. Странно, но «Хонда» отказывалась вставать на сигнализацию. Брелок испортился, или в самой машине находилась некая тайная кнопка, случайно нажав которую, он отключил механизм. Приятель говорил о чем-то подобном, тогда, у «ракушки», отдавая ключи, но сейчас, после всех происшествий, у Тихоновецкого все его напоминания вылетели из головы. Он тыкал пальцем в большую красную кнопку, «Хонда» попискивала в ответ, но не более того. Батарейка села? Совершено непонятно.

Стас не стал дожидаться, потоптавшись немного и видя, что дело у Валентина не клеится, он поспешил к подъезду. Лифт снова не работал, но разве это могло задержать? Не помня себя от радости, он взлетел на этаж.

И замер, достав ключи.

Снизу виднелась косая полоска света. Дверь не была закрыта. Стас похолодел. Самые черные мысли промелькнули в голове. Как же так, неужто вот так вот? И теперь снова обратно?

Он остановился, ключ замер в десяти сантиметрах от двери. Его слышали, его топот разнесся по всему дому. Значит, бежать бесполезно, его ждут внизу. Если уж устроили засаду, как в прошлый раз, три года назад, то из нее просто так не уйдешь. Они будут всюду. Достанут. Найдут.

Сердце заколотилось бешено. Но ведь он только что от них, только что, наверное, четверти часа не прошло. Он взглянул на руку, но часы показывали время, а не промежуток, прошедший с момента его освобождения. Он потряс головой. Валентин сказал, отделение разгромлено. Все умерли. И ушли. Бред, ушли и умерли, но ведь, он там никого из ментов не увидел. Только поддатого мужика, освобожденного Тихоновецким, и двух воровок. Вряд ли они донесли на «политического». Хотя пропаганда по ящику и призывала всех граждан стучать на «экстремистов», подобных Стасу. Телефон доверия ФСБ украшал самые видные места любого города.

Он осторожно начал отворять дверь. Полоска света расширилась. Стало понятно, что это горит настольная лампа на кухне. Обычно там, за кроссвордами, сидит мама. У них был условный сигнал, выработанный сразу по его освобождении – если что не так – включать верхний свет и никогда настольную лампу. Мама не могла забыть.

Дверь предательски заскрипела. Он замер на мгновение, а потом распахнул ее. Быстро вошел в крохотную прихожую, держа дверь открытой. А почему она вообще оказалась открытой? Он огляделся по сторонам, нет, в самой прихожей никто скрываться не мог, тут два человека помещались с большим трудом, пережидая друг друга, чтоб дотянуться до вешалки.

Из комнаты донесся шорох. Скрип давно рассохшегося паркета – кажется, от окна.

Он не выдержал и негромко крикнул в темноту:

– Мама?

Ответа не было. Вернее, был, но странный. Шорох шагов и непонятный всхлип. Будто кто-то пытается говорить, сквозь подступавшие к горлу рыдания. Стас ворвался в комнату. Ошеломленный, замер на пороге.

У окна стояла Надежда. В том самом темно-синем платье, которое он так любил.

И это уже был не сон. Стас смотрел на нее, не отводя взгляда, она в точности так же смотрела на него. Оба молчали.

– Надя? – наконец, решился он. Она не ответила. Только шагнула вперед. И осторожно, медленно, как-то неуверенно развела руки, как тогда, в прежние годы, готовая обнять, готовая принять его к себе.

И Стас, не понимающий ничего и разом понявший все, шагнул к ней в объятия. Не задумываясь больше, отбросив пустые прежние сомнения, страхи, беспокойства. Отбросив все и позабыв обо всем. Ведь теперь ничего не имело значения. Надежда, Надя, Наденька, была здесь, она пришла, странно, но все время, все последние годы, все последние ночи в КПЗ, он думал об этом, он видел это во снах, он мечтал. Глупо было надеяться, глупо мечтать, грезить – и столь же глупо было не поверить теперь в происходящее. Да, это уже не сон. Это именно та явь, о которой ему с такой настойчивостью талдычил Тихоновецкий. Только теперь Стас поверил ему. Поверил безоговорочно, без оглядки. И столь же безоговорочно, и так же без оглядки шагнул навстречу Надежде, распростершей свои бессмертные объятия. Прижался к ней, пахшей землей и прахом. Обнял с силой, так что ветхое темно-синее платье порвалось под его ладонями.

– Надя, – снова прошептал он. – Ты пришла за мной, Надюшенька. Ты пришла.

Он боялся посмотреть ей в лицо, боялся увидеть искаженные тлением черты. Объятия девушки сомкнулись. Он почувствовал прикосновение мертвых губ на шее. Слабый укус. Он даже засмеялся, когда ощутил его. Значит, теперь они снова вместе. И ничто не разлучит их. Только выстрел в голову. Впрочем, это для них обоих не будет иметь уже никакого значения. Она приняла его в свое царство. Он, кажется, столько лет дожидавшийся именно этого, с охотой вошел в это царство. Теперь осталось совсем немного. Чуть-чуть подождать, когда тело умрет и воскреснет. И она примет его, обессмертив их и любовь их навечно. Пока выстрел в голову не разлучит их. Если будет кому разлучать их выстрелом в голову.

Тихоновецкий поднялся, тяжело дыша, на этаж, остановился перед распахнутой настежь дверью.

– Стас? – осторожно спросил он.

– Не входи, – донесся ответ. – Прошу, не входи. Все кончено.

– Что кончено?

– За мной пришли.

– Кто? – он ворвался в прихожую, взгляд немедленно остановился на лежащем в коридорчике, теле матери Стаса. Тихоновецкий вздрогнул, тоже разом все поняв. Заглянул в комнату.

– Она, – Стас обернулся, улыбаясь. По шее текла кровь, медленно застывая, впитываясь в распахнутый ворот грязной рубашки. На лице застыло странное выражение покоя. Казалось, он не мертвый еще, только укушенный, уже умер. Обрел, наконец, вечный покой, и с лицом навечно успокоившегося, смотрел сейчас на журналиста.

Тихоновецкий взвизгнул что-то непонятное самому, хлопнул ладонью по макушке, провел рукой по волосам. Дыхание вырывалось из груди с трудом, он хватал воздух ртом, с силой проталкивая его в легкие. Он заковырялся и вынул из-за ремня Макаров. Стас только покачал головой. И повернулся так, чтобы телом своим защитить Надежду. Единственное, что у него осталось.

Тихоновецкий отступил из комнаты. Шаг за шагом добравшись до двери, он оступился, задев за порожек, выскочил наружу и бегом помчался вниз. Бросился в машину, снова недовольно пискнувшей так и не включенной сигнализацией, и, дернув рычаг коробки скоростей, с места в карьер выбросил «Хонду» подальше от мертвого дома.

Стас услышал визг покрышек сорвавшейся с места «Хонды» и улыбнулся. Слабость наваливалась неотвратимо.

– Не бойся, – прошептал он. – Теперь мы останемся вместе.

И его Надежда булькнула что-то неясное в ответ, что-то, понятное лишь им двоим, и поддержала, когда он, умерев, начал падать на пол. И подняла, когда он снова ожил – став таким же мертвым, как и она.


31.


Косой проснулся от странного шороха. За прошествующие несколько суток, он успел отвыкнуть, от человеческих шагов, и разговоров вполголоса. Он выполз из склепа, осторожно приотворив скрипучую ржавую решетку и стал вглядываться в ночную темень. Небо было по-прежнему ясным и чистым, вбирая в себя зной разогревшейся за день земли. Яркий месяц, набравший рост до полукруга, медленно сходил за горизонт, освещая кладбище тепло и мягко, как солнце сквозь пелену облаков. Ветви деревьев еле колыхались, легкий, едва заметный ветерок, гулял по аллеям, далеко разнося шумы и шорохи, заставившего Косого проснуться и насторожиться. Невдалеке он снова услышал негромкую команду. И топот ног. Быстрый стремительный, принадлежащий обычным людям. А отнюдь не тем, с кем в последнее время довелось ему сосуществовать бок о бок.


Что они забыли на кладбище, закрытом еще три дня назад? Пришли намеренно, нет не может быть, чтоб устраивали на него облаву, он слишком осторожно себя вел, с той поры, как закрыли кладбище, вообще не покидал его пределов.


Косой встряхнулся, снова вгляделся в мелькнувшие на дальней аллее тени. Не разглядеть, бельмо мешает. Только команда, довольно резко прозвучавшая: «рассеяться!», заставила его вздрогнуть. Значит, милиция. Но все же, чтобы именно за ним устроена облава? – бред какой-то. А, если не за ним, то для чего же?


Ответ ему был дан незамедлительно. Невдалеке прошуршали знакомые шаги, никуда уже не спешащие.  Один из его знакомых, если позволено так выразиться. Их тут несколько, его знакомых. Товарищей по затвору, никуда не выходящих, словно сторожащих кладбище изнутри – от посягательств подобного рода пришельцев. Его они не трогали. Бродили мимо, всегда останавливаясь перед ним, что-то булькая бессвязно. Иногда пытались коснуться волос, рук, ног. Косой боялся этих прикосновений, старался не даваться. Но иногда приходилось и он вынужден был, замерев внутренне, сжавшись, казалось, до размеров трепещущего кролика, проглатывая подступающее отвращение, терпеть эти прикосновения – мягкие, неловкие, но всегда осторожные и, по счастью, безболезненные.


Словно мертвецы играли с ним. Или пытались вспомнить какого это – все еще быть живым. Любопытствовали. Присматривались.


Вчера, как раз перед тем, как он вроде бы увидел Чуму, с ним приключилась странная история. Он брел по аллее, вообще, он редко совершал прогулки – этим занимались живые покойники, караулившие кладбище. Косой предпочитал уединение склепов. Точно поменялся местами с мертвыми – теперь он находился взаперти, а они бродили мимо него, изредка останавливаясь перед решеткой. Затем уходили снова и снова останавливались. Возможно, они пытались привыкнуть к нему.


Вчера под вечер, он брел по кладбищу и внезапно натолкнулся на перекрестке на очередного живого приятеля. Следом за ним, метрах в двадцати, маячил еще один – именно он одеянием своим, намотанным на тело всевозможным тряпьем имел сходство с Чумой. Разглядеть поближе Косой не мог, на всякий случай окликнул бывшего своего товарища, хотя и ответа ожидать не стал – знал уже, что мертвые не отвечают. Вроде как поздоровался. И прошел дальше, вдоль аллейки. Краем глаза заметив, что мертвец устремился за ним – чего раньше никогда не делал. Обычно днем, при свете солнца, они ходили по строго определенному маршруту, вот тот, с кем он встретился, предпочитал совсем старую часть кладбища, заросшую надежными раскидистыми елями, чей лапник скрывал почти полностью солнечный свет – Косой давно обратил внимание, что свет для мертвых не слишком приятен. Сейчас он изменил своему обычному маршруту, неожиданно отправившись на солнцепек.


Он оглядывался до тех пор, пока не наткнулся на еще одного мертвого. Пытался обойти, мертвец не дал, он повернул назад, продрался через кусты и заброшенную могилу, вышел на новую аллейку, споткнулся о корень сосны, поднялся. И побежал. Мертвые неторопливо следовали за ним. Кажется, именно они хорошо понимали, что делают, – в отличие от самого Косого, который бестолково петлял по кладбищу, до тех пор пока не уперся в глухую стену. И не обнаружил за спиной десяток неспешно бредущих живых трупов.


Вот тогда он действительно испугался. Как в тот раз, когда, устроившись поудобнее в склепе, он обнаружил внезапно, что его хозяин решил восстать из мертвых и присоединиться к остальным. И заметив пришельца в своем вечном убежище, решил полюбопытствовать – тогда впервые – что это за существо такое – живой человек. Косой отделался изгаженными штанами. А после еще долго приходил в себя. И лишь следующая встреча с хозяином склепа, а затем и с его хозяйкой, очнувшейся на другой день, немного успокоила его. Он понял, что смерть к нему пока не придет.


Усомнился в том вчерашним вечером. Тогда, прижавшись к стене, он не знал, что делать – не то пытаться прорвать шаткий строй, не то перелезть через бетонную ограду. Выбрал последнее – но смог лишь дотянуться, подпрыгнув, до края забора. На большее не хватило сил. Он свалился вниз, тут как раз подоспели мертвецы. Окружили, обступили. Он не стал подниматься, сжался, ожидая, чем закончится дело.


Несколько мертвецов нагнулись над ним, чуть теплые, нагретые зноем, руки ощупывали его. Осторожно касались одежды. Затем лица. Он зажмурился, плотно-плотно закрыл веки – как, должно быть, делал  в детстве, норовя сбежать от своих страхов. Чьи-то длинные волосы коснулись его носа, губ, он почувствовал резкий запах тления и закричал. Попытался подняться. Но его удержали.


Мертвая женщина, та самая, супруга хозяина склепа, склонилась над ним, водя костлявыми пальцами, с полопавшейся кожей, по щеке. Длинные волосы расплелись, распутались, и теперь склонившись, она касалась ими его лица. Косой открыл глаза и смотрел за ее движениями. Затем перевел взгляд на женщину. Пустые глазницы ничего не сказали ему, самый вид их был неприятен, он поспешил отвести взор. И лежал, не зная, что она ему уготовила. Что-то необъяснимо мерзкое грезилось ему.


Она медленно легла с ним рядом. Косой отстранился резко, но тут же спина уперлась в ноги стоявших вокруг мертвецов. Женщина приблизилась. Руки обвили его шею. Он снова закрыл глаза – тлетворный запах вызывал безумный животный страх. Тот самый страх живого перед мертвыми, от которого не было ни спасения, ни убежища.


Мертвецы, все сплошь мужчины, стояли вокруг плотным кольцом и безмолвно наблюдали. Впрочем, они никогда не произносили ни единого слова, но при этом прекрасно понимали друг друга. Вот теперь они ждали окончания действа, не глядя друг на друга, но лишь на него и обнявшую его женщину.


Мертвая крепко прижалась к нему. Вбирая его тепло, его дыхание, биение его сердца. Пожирая его лицо пустыми глазницами. Так, как обнимает в порыве страсти только любовница – пускай она и мертва вот уже лет десять.


Что-то хрустнуло – и в тот же миг объятья разжались. Мертвецы помогли ей подняться. И разошлись, оставив его одного – с трепещущим сердцем, с замершим дыханием, со следами ее платья на одежде. Растерянного, жалкого, ничтожного, скрючившегося подобно младенцу, выброшенному из утробы. Все еще ждущего нового кошмарного действа со стороны мертвых. Но так и не дождавшегося.


Косой медленно поднялся. Огляделся. Мертвые вернулись к своим мертвым делам. Он немного успокоился, узрев привычный порядок вещей в ставшем привычном для него мирке кладбища. Через несколько часов, когда начало темнеть, он нашел и нагнал ту самую женщину, что обнимала его, подобно любовнице. Но на этот раз ничто не смогло остановить ее, свернуть с пути. Косой вынужден был ретироваться. Снова забиться в свой склеп и сидеть в нем, ожидая невесть чего. Мимо проходили другие мертвые, жизнь, с уходом солнца, становилась активней, насколько это можно было сказать о неживых. Мертвые привычно разглядывали его, недвижными никогда не моргающими глазами, касались решетки и отходили. Покуда он не забылся беспокойным сном. Из которого его и вырвали прибывшие на кладбище живые. Около десятка, а то и больше милиционеров, устроивших облаву.


Не на него. На мертвых.


В кладбищенской тиши послышалась автоматная очередь. И мертвец, шагавший по аллейке, резко дернувшись, рухнул недвижно. Мимо него пробежали две тени, затем еще две. Милиция была в касках, бронежилетах, – вооруженная так, словно собралась штурмовать хорошо укрепленную крепость, а никак не старое городское кладбище.  Тени мелькали повсюду. И из разных углов кладбища стали доноситься автоматные очереди.


Одновременно с первым выстрелом, на кладбище зажглись мощные прожектора, ослепляя, кажется, и самих наступавших и превращая знакомый вид кладбища в неведомые готические пейзажи – в мертвенно белом, но немыслимо ярком полыхании света. На некоторое время автоматная стрельба затихла, но потом возобновилась – правда, не столь интенсивно. Судя по всему, противник успел попрятаться. Прожектора скользили по аллеям, останавливаясь вблизи склепов, – и тогда по ним прицельно велся шквальный огонь.  Мертвецы старательно избегали лучей. Прятались за деревьями, укрывались меж надгробий. Но прожектора, установленные на тележки, двигались куда быстрее обитателей кладбища, а потому, долго скрываться удавалось немногим. Театр военных действий медленно перемещался к дальним участкам кладбища. К тому месту, где прятался Косой.


И, тем не менее, они пытались отвечать. Надежно укрытая группа живых мертвецов, дождавшись прохода тележки, напала на омоновцев. Совсем недалеко от того склепа, где прятался Косой, если бы он высунулся сильнее, смог бы увидеть весь бой от начала до конца. Вернее, короткую схватку – мертвецы набросились сзади, милиционеры смешались, затем начали отвечать. Однако, часть из них была уже укушена или поцарапана. Возникла минутная пауза – когда милиция осознала, что среди них есть не просто потери, но потенциальные враги. И тогда огонь начал вестись уже друг по другу, на некоторое время стрелявшие позабыли про мертвецов, а когда вспомнили, те нанесли новый выпад.


Стрельба уже шла отчаянная, прожекторы полыхали, освещая картину боя урывками, лучи метались из стороны в сторону, пытаясь отыскать сразу всех нападавших, пытаясь понять, кто же из товарищей станет следующим нападавшим. И поняв, высветить его, заставить замереть на месте. И тогда стрелять, стрелять до тех пор, пока голова не превратится в кровавое месиво.


Именно в тот момент, когда бой достиг своего накала, решетка склепа отворилась. Тихий скрип и знакомый, очень знакомый запах, отличаемый им даже среди прочих мертвецов.


В склеп, склонившись, заглянула та женщина, что несколько часов назад пыталась приласкать его. Косой отлепился от стены, пытаясь разглядеть ее в свете мечущихся прожекторов.



– Что… что случилось? – произнес он, словно позабыв, что ответа не будет. Женщина потрясла головой и уселась рядом с ним. Кости скрипнули, платье снова стало рваться по швам.

Он спохватился и закрыл решетку склепа. А когда вернулся, прожектор упал на ее лицо. Косой немедленно закрыл глаза рукой.

– Прячешься? – спросил он. – Правильно прячешься, иначе менты тебя ухлопают. Правильно, – в шуме стрельбы его голос тонул, он говорил вроде бы как обычно, но едва слышал себя.

Женщина дернулась, но лицо ее даже не повернулось к Косому. Он не мог понять, слышит ли она его. Понимает ли. Вообще, способны ли мертвецы слышать. Или видеть. Ведь она, с вытекшими глазами, а, все же, каким-то образом бродит по кладбищу. Вот разыскала его склеп. Вернее, свой, в котором ее оставили, казалось, насовсем.

– Ты к себе пришла? – снова задал вопрос он. – Или ко мне? Ну хоть как-то ответь, только чтоб понятно было.

Женщина будто услышала его слова. Она подняла руку, закрыла лицо, потом отвела и опустила на его колено. И тут же убрала.

Что это могло означать? Что она знает его и что он тоже должен знать ее? Или всего лишь просьба укрыть ее как-то? Косой терялся в догадках. Он позабыл о бое совершенно, в эти минуты думал только о той, которая пришла к нему. Ведь ни одна женщина, кроме нее, не приходила к нему. Тем более, на свалке. Те женщины изгнали и его, и Чуму, ну ладно, Чума был импотентом, но ведь вроде он не был. Косой жаждал их объятий, хотел бы иметь связь, пусть непрочную, пусть на один раз, но хоть какую-то. Он возжелал, но был немедля отвергнут. Даже теми, кто получал право лишь кормиться на свалке, не проживая в кривых картонных домиках на ее территории. Даже для них он имел статус неприкасаемого. Коему оставалось лишь кладбище, одиночество и самоудовлетворение.

И вот вчера к нему пришла мертвая. Не то нашла, не то пожелала быть с ним. Кто же она такая, весь вечер гадал Косой, неужели его супруга – из той, неведомой прошлой жизни? Но ведь она упокоилась вместе с мужем – одинаковые фамилии на склепе ясно давали понять именно это. Может, любовница? Скорее, близкая знакомая. Или бывшая супруга, да, бывшая, ведь все возможно. О себе он не знал даже имени и фамилии. Странно, что способность к аналитическому мышлению осталась – и теперь, вот как сейчас, поражала Косого причудливыми извивами построений.

Кем же он сам был прежде? – ужели настолько иным, что вся его нынешняя природа: пить водку с пивом, материться через слово, давить вшей по мере появления и ловко прятаться от ментов в самых неожиданных местах, – вся она внедрена в его сознание первым и единственным приятелем по новой жизни Чумой. В чистое, словно бумага, сознание, на котором Чума вольготно устроившись средь крестов, повествовал неофиту мудрости бездомной жизни, поражая его примерами, отвратительными и притягательными в своей бесстыдной откровенности. А Косой внимал, чувствуя, как заполняется мозг новым знанием, усваивал уроки, подобно прилежному ученику. И через пару месяцев был способен сдать выпускной экзамен на выживание в условиях бездушного брезгливого города.

– Кто же ты? – спросил снова Косой, тоскливо смотря на мертвую. Та не поворачивалась. Но снова закрыла лицо рукой и снова опустила ее на колено. – Может, ты просто  гулящая девка, которой и после смерти мало, дешевая потаскуха, …, которая нашла для себя живого. Ты же видишь, – продолжил он, заводясь, – я к другой не пойду. Мне идти не к кому. Ты это понимаешь, …, прекрасно понимаешь. Вот и цепляешься, думаешь, сможешь удержать убогого. Да у тебя лица-то нет. Ты ж забыла, что вся твоя красота давно сгнила и потрескалась. И между ног у тебя ветер воет.

И резко замолчал. Женщина внезапно поднялась. Так резко, что стукнулась головой о низкий свод склепа.

– Ты куда? – Косой поднялся за ней. – Подожди. Слышь, ты это, ну… прости что ли. Я ж не это… – слова испарились, пелена снова окутала его, он не мог и слова связать. – Я не хотел обидеть. Чего ж от меня хочешь. Ну прости, подожди, в самом деле, прости. Я…

Она открыла решетку, выползла наружу. И только тут Косой понял, почему, и немедленно заткнулся.

Мимо, негромко переговариваясь, прошли трое омоновцев, подсвечивая путь налобными фонарями; небольшие фонарики укреплены были и на автоматах. Женщина, ступая совершенно неслышно, подходила к ним чуть сбоку и сзади, наискось.

– А потом двинем в обход старых участков, – распорядился один из них. И тут же обернулся, словно почувствовав. Не раздумывая ни секунды, открыл огонь. И не прекращал стрелять секунды три-четыре, пока рожок не опустел.

– Вот сука, – смачно ругнулся он, подходя к убитой женщине. – Не, сдохла, гадина. Я ей всю морду разворочал. Всё. Надо тащить к остальным. Скажи, старое кладбище, а столько мертвяков ходит, … их всех.

– Сержант, ты бы поменьше выражался. Кладбище все же, – произнес его товарищ.

– … кладбище! – ответил он громко. – Мы уже четверых потеряли, а ты, …, кладбище!

– За … я тебе морду наквашу, – дернувшись вперед, ответил второй. Третий омоновец, до сих пор остававшийся в стороне, с трудом разнял товарищей, напомнив о бдительности.

– Да тут бдеть, не перебдеть, – зло ответил сержант. – Из всех углов валятся, гады, чтоб им…

Сержант подхватил мертвую за ноги и потащил за собой. Черный след протянулся по аллее.

Запахло паленым мясом. Косой заставил себя подняться и выполз из склепа. У входа омоновцы разложили кострище, и, плеснув изрядно бензином, подожгли тела, устроив общую тризну. Косой молча смотрел на разгоравшийся пламень. И по прошествии долгого времени заметил, что все это время безмолвно плачет. Уже сам не понимая, о ком.


32.


Нефедов сидел в гостиной Марии Александровны и беспокойно поглядывал на молчащий телефон. Сама хозяйка дома находилась в кухне, когда она вошла, Нефедов заставил себя взглянуть на супругу президента. Свою однокашницу.



– Влад, что все-таки случилось? Я же чувствую, ты здесь неспроста.

Он кивнул, не решаясь назвать ни одной причины. Наконец, произнес:

– Денис беспокоится о тебе. Послал меня, проведать. Он хочет, чтобы ты вернулась в Москву.

– Вернулась? Влад, здесь же мой дом. И его дом. А там – только работа и… то, что сейчас происходит. Честно, не понимаю, что сейчас происходит. Может, ты объяснишь.

Он покачал головой.

– Рад бы, да сам бессилен.

– И это при том, что ты замдиректора самой страшной службы в России? – она улыбнулась тихо.

– Уже директор. С сегодняшнего утра.

– Что же молчал все это время? Мы бы хоть отметили. А из тебя слова лишнего клещами не вытянешь.

– Прости, Маш, я….

– Как там Денис? – неожиданно спросила она. – Мы почти неделю не виделись.

– Скверно, – не стал скрывать Нефедов. – Маш, ты бы поехала. Я могу увезти тебя с собой.

– Знаешь, я не решаюсь оставить родителей. Вот сразу как немного успокоится… – и замолчала на полуслове. Они обменялись взглядами, Мария Александровна потупила взор, засмущавшись.

Нефедов сызнова выглянул в окно. Маленький незаметный домик в три этажа, верхний переделан в пентхауз, имел выход на крышу, на крохотную терраску, с которой открывался прекрасный вид на здание Адмиралтейства; Большая Нева здесь делала изгиб, и золотой шпиль виделся прекрасно. Если бы не это и не охрана в парадном и на последнем этаже, трудно догадаться, что здесь проживают родители первой леди. И что сама первая леди гостит у них уже несколько дней. На улице она практически не появлялась, никаких мероприятий с ее участием не проводилось, город будто поглотил ее. И только блестевший как игрушка рядом с парусником «Седов» кортеж из трех машин на набережной лейтенанта Шмидта позволял коренным петербуржцам и гостям Северной Венеции догадаться, что прибывшие в одну из квартир этого здания – гости самого высокого ранга.

Одна из машин надежно перекрыла въезд на двадцать первую линию, другая остановилась у соседней линии. Если генералу не удастся уговорить Марию Александровну покинуть город, их сменят другие машины. Куда незаметней, но с тем же количеством стрелков. Стрелки разместились и на крышах соседних домов, всего шесть человек. Все прибыли на место еще до появления кортежа, все проверенные люди из спецназа ФСБ. За них Нефедов ручался, как за себя. Объяснив задание, он еще раз уточнил, насколько важно, чтобы Мария Александровна ни о чем не догадалась. И только после этого выбрался из микроавтобуса, где проходил инструктаж, вошел в парадную и позвонил в квартиру на третьем этаже.

Все время, пролетевшее с того момента, он старательно изображал старинного гостя, скрывая истинную цель своего пребывания. Вот только выложенный на стол мобильный телефон его выдавал – уж слишком большое внимание Нефедов уделял аппарату. Порой куда большее, чем самой хозяйке.

– Даже не знаю, когда теперь успокоится, Маш, – родители оставили из наедине, словно влюбленную парочку, а сами удалились в другой конец квартиры, собранной из когда-то огромной коммуналки. – Мне кажется, это надолго. По крайней мере, на несколько месяцев. Может, до самого нового года. Я не могу сказать точно, но переждать не получится. Двенадцатого у тебя встреча с…

– Помню, – она кивнула, недовольно вздохнув. – Влад, пойдем на кухню, кажется, плюшки уже готовы.

Это почти ритуал из времен тридцатипятилетней давности. Когда и он, и она ходили в один класс, жили в соседних домах, он на двадцатой линии этого же Васильевского острова, она на двадцать третьей. Совсем рядом с Горным институтом, куда он, будучи еще подростком, так хотел поступить. Все же оба его родителя были геологами, а это накладывало свой отпечаток. Он приглашал домой свою подружку, показывал огромную коллекцию камней от агатов до яхонта, собранную во время бесчисленных поездок «в поле» – от Кольского до Камчатки, от Армении до Таймыра. Долго рассказывал о каждом. Она держала тяжелые камни, теплые от человеческих прикосновений, разглядывала мутные жилы и вкрапления, а он тайком сжимал ее пальцы, дыхание смешивалось, волосы соприкасались…

Два года они проводили вместе почти все время. Когда летом родители уезжали в очередную экспедицию, все лето они находились на даче у бабушки, в Бологом.

Он присел диванчик у стены, снова посмотрел в окно. Чайник засвистел, закипая. И тут же стих. Мария Александровна  поставила вазочку с вареньем на стол, вытащила противень. Аппетитный запах распространился по всей квартире.

– Все не съешь, гость дорогой, – улыбнулась она. – Я ведь еще и родителям должна оставить.

Она проживала в те годы в такой же вот бесконечной коммуналке, всякий раз он терялся, когда выискивал нужный звонок и ужасно смущался, когда отрывали незнакомые лица. И кричали в бесконечный шум человеческого общежития: «Кажись, к Вяземским гости припожаловали. Опять звонком ошиблись. Не четыре, а пять раз надо звонить, юноша, сколько можно повторять». Сколько там было семей, он так и не запомнил, наверное, не меньше десяти. Вяземские жили в самом дальнем конце коридора, он пробирался мимо сваленных зимних вещей, выставленных детских велосипедов, запасов маринада и консервов – к двум белесым облезлым шкафчикам, к последней двери; туда, где обитала Мария и ее родители, соседнюю занимала бабушка, блокадница, персональный пенсионер республиканского значения, именно благодаря ей, через три года Вяземские получили новую квартиру у недавно открытой станции метро «Черная речка», на улице Савушкина.

Все их беседы в той коммуналке сопровождал бесконечный шум, изредка грохот, но куда чаще ругань и плач детей. Мария не обращала никакого внимания на все внешние звуки, она родилась и выросла здесь, а когда приходил он, забывала и о времени. Иногда ее звали к телефону – они снова шли вместе к аппарату, висевшему рядом с кухней, поговорив, она отмечала минуты в висевшем рядом гроссбухе, под пристальным взглядом кого-то из соседей, именно таким образом распределялась между жильцами абонентская плата за связь с внешним миром. «Это хорошо, что телефон есть, вот у Семенова тоже в такой коммуналке и вовсе приходится на улицу бегать». Она говорили с таким выражением на лице, словно говорила не об обшарпанном эбонитовом аппарате одним на всех, а неком сокровище, доступным лишь избранным семьям ее коммунальной квартиры. Он никогда не мог забыть и другого выражения на ее лице: удивления, едва не ужаса, когда они впервые прибыли в Бологое, и сидели за столом с бабушкой, пили чай, – его родители тогда уехали в Саяны, – слушали пение птиц. Во время чаепития Мария несколько раз зажимала уши и вертела головой. «Никак не могу привыкнуть к тишине, – наконец, сказала она. – Как будто что-то давит».

– Ты как всегда прекрасный кулинар, – сказал Нефедов почему-то вполголоса, попробовав плюшку. Такие угощения всякий раз сопровождали его визит в коммуналку. Словно в качестве компенсации. Это потом, когда Мария переехала на улицу Савушкина, они стали предназначаться другому. Почему он не мог уговорить ее не менять школы? Ведь не так далеко. Почему не настоял? Да и потом, разве могли их отношения скукожиться до редких мимолетных встреч просто потому, что ему стало добираться до нее не пять минут, а двадцать. И что он больше не видел ее на уроках.

Ведь не может же быть, что раз увидев на прогулке с другим, просто не сделал ни единой попытки избавиться от соперника. Только потому, что посмотрел ей в глаза и, поздоровавшись и познакомившись с ухажером, поспешил прочь, по делам, которых не было. Это потом в ЛГУ, когда они снова оказались вместе… почти вместе….

– От мамы, сам знаешь. Это ты всю жизнь на полуфабрикатах….

– Сейчас нет, у нас прекрасная столовая.

Она вздохнула.

– Ты бы женился, что ли.

Нефедов кивнул, сам зная, что обещание это невыполнимо. Знала и она. И причину понимала. Хотя и не хотела принимать. Вот он и в очередной раз ответил ей так, как отвечал всегда:

– Постараюсь. – И она ответила схоже:

– Знаю я твое «постараюсь», – и чтобы не смущать его больше, перевела разговор: – Как там наши-то, Влад? Ты последнее время их чаще видишь, чем я.

Наши, это министр финансов и полпред президента в Центральном федеральном округе. Эггер Роберт Романович и Жиркевич Ольга Константиновна, те кто учился вместе с Нефедовым и Вяземской в «А» классе. Из той школы, а затем и университета, где учились Вяземская и Марков прописку в Москве получили секретарь Совбеза Белов Сергей Сергеевич, министр внутренних дел Пахомов Андриан Николаевич, председатель Счетной палаты Абрамов Алексей Иванович, управделами президента Фирсов Николай Анатольевич, и руководитель Администрации президента Досталь Семен Борисович. По этому поводу родился анекдот: «Маркова сильно обидели на сайте «Одноклассники». Поэтому он ушел оттуда и в отместку создал своих одноклассников – в Кремле».

– Сегодня как раз всех увижу. Расширенное заседание Совбеза.

Она кивнула.  И снова заговорила о муже.

– Знаешь, он звонит поздно и… почти не говорит. Только слушает. Как тогда, во время войны с Грузией, – помолчав, она добавила: – Влад, тебе не за мной, за ним присматривать надо. Обещаешь? – Он медленно кивнул. – Ведь нам сейчас надо вместе держаться.

– Когда ты к нему приедешь?

– Не обижайся, не с тобой. Послезавтра, может, в воскресенье. У меня ведь тоже есть обязанности.

– Я понимаю.

Звонок прозвенел, как всегда, неожиданно; даже когда его ждешь и прислушиваешься к каждому шороху, он все равно заставляет вздрагивать. Так и в этот раз. Нефедов едва не подпрыгнул на диванчике и бегом устремился в гостиную, где оставил мобильный.

– Объект в поле зрения, – донесся голос руководителя операции. – В двух кварталах. Направляется к дому. Одна. Прохожих мы удалили, как только ее вычислили. Сейчас ей займутся снайперы. Владислав Георгиевич, могут быть слышны хлопки. Я перезвоню через пару минут.

– Я понял, спасибо, – он отключил связь. И ответил на немой вопрос Марии. – Служба. Даже теперь не дают покоя.

В этот миг хлопок как раз и раздался, негромкий, едва слышный. И все же, Нефедов вздрогнул. Подошел к ней и проводил обратно в кухню. Главное, чтобы она сейчас не выглянула в окно и не увидела. Не поняла, по-прежнему пребывала в неведении. В золотой клетке, которую так старались создать для нее двое мужчин.

Мария села напротив, стала вспоминать друзей и знакомых, приглашенных ее мужем во власть. Президенту требовались люди, способные помочь по старой дружбе, а таковых среди прежнего окружения он не находил, хотя и пробыл год на посту сперва главы федеральной службы по науке и инновациям, а затем два года сразу вице-премьером, вознесшись, как и сам Пашков, из глубин чиновничьего аппарата.

В итоге он сумел создать свой лагерь «одноклассников», в противовес тем уроженцам Питера, которых привез Пашков с собой, будучи еще на первом сроке. И сейчас последнее продвижение – Нефедов стал главой ФСБ.

Хлопков больше не было. Значит, попали с первого выстрела, сейчас эвакуируют тело. Нефедов немного расслабился. Мария никогда не жаловала политику и стремительно продвижение мужа по карьерной лестнице ей не нравилось. Она всегда была домашней, а те светские приемы, встречи, поездки, входившие в обязанность первой леди, всегда давались ей тяжело.

Телефон звякнул еще раз.

– Владислав Георгиевич, вам пора, – он положил телефон в карман.

– Мне надо ехать, – тихо сказал он, поднимаясь. Мария напряглась.

– Так скоро, я думала, посидишь еще. Мы только начали вспоминать своих….

– В три заседание Совбеза, я же говорил. Может, все-таки…

Она не ответила. Вышла в коридор проводить. Нефедов попрощался с родителями, отец Марии сердечно пожал руку, как в былые времена, на прощание, твердое мужское рукопожатие, сулившее так много двенадцатилетнему пацану. Мать приглашала прибыть как-нибудь еще, просто так, безо всякого дела, ведь будет же у него когда-нибудь отпуск. Конечно, он обещал. Конечно, они знали, что обещание напрасное.

Он вышел из парадной, лимузин подъехал к самой двери. Но садиться он не спешил, повернулся к копошащимся во дворе людям у неприметного внедорожника «мицубиси». Зачем-то его потянуло в ту сторону, он подошел. Посмотрел, как быстро трое в черных костюмах полагавшихся им по контракту, укладывали в черный мешок тело девушки в простом светлом сарафане, с янтарными бусами на шее. Лицо ее было безмятежно, застыв когда-то в вечном покое. Несколько лет назад. И только сейчас его снова потревожили. И если прежде гример привел, как мог в состояние, близкое к прежнему, проломленную грудную клетку, то теперь, чтобы зарихтовать аккуратную дырочку во лбу, гримера не полагалось.

– В крематорий? – спросил он зачем-то.

– Конечно, Владислав Георгиевич. Вы не беспокойтесь, могила уже исправлена, все в полном порядке. Так и скажите Денису Андреевичу.

А прах исчезнет, вернется к праху, рассыплется, растворится, в бесконечном обращении элементов меж живым и неживым; он, сперва обнаружив в себе мертвое, когда-нибудь непременно составит нечто важное в чем-то полном тепла и жизни. В луговой траве, например. В тонкой березке, выросшей на месте тайного захоронения. Почему-то Нефедову виделось это обращение именно так – тонкая, сгибавшаяся под сильным ветром березка на среди безбрежного моря травы. Почему-то хотелось верить именно в такой исход. Жаль только, поделиться своими верованиями ему было не с кем. Тем более, с человеком, пославшим его сюда.

Нефедов очнулся от дум, оглянулся по сторонам и пошел к машине.


33.


Схрон отыскался скоро. Погода менялась уже заметно, воздух будто сгустился, замер, насытившись неимоверным зноем. Прохлада реки, оставленная четыре часа назад, казалась иллюзией, навеянным жарким ветром, дувшим с равнин, со стороны Гори. Мандариновая роща, где они укрывались от вертолетов, манившая прохладой едва поспевших плодов, исчезла в далеком прошлом как фантом, как мгновенное сновидение посреди раскаленного полудня.


Чтобы добраться до схрона, пришлось идти далеко в обход, устал даже Иван. Когда впереди вновь замаячили заросли лавровишни, он только вздохнул. Зато Бахва воспрял духом, эти места он помнил по прошлой своей «экспедиции» в Кодори. Пробравшись через заросли, они минуют холм, за которым будет настоящий реликтовый лес. Насколько он знал, местные жители не решались заходить в эти леса, чудом сохранившиеся с ледниковых времен. Какое-то суеверие охраняло их от посягательств топора – не то злые духи, не то незнаемые звери. И потому добравшись до шумного леса, где грабы и тисы вымахивают на головокружительную высоту, метров до тридцати, а меж ними встречаются величавые дубы и буки, можно перевести дух и немного расслабиться.


Они вскарабкались на холм, увитый кустарниками и смогли лицезреть внезапно раскинувшийся перед ним величественный лес – верхушки его перед холмом казались частью зарослей, столь были высоки. Важа присвистнул. Иван вздохнул и покачал головой, вглядываясь в раскинувшиеся перед ним темные заросли, встречавшие всякого путника непроходимой стеной кустарника.


Войдя в лес, они долго смотрели вверх, на уносящиеся ввысь стволы. И изредка на павших гигантов, преграждающих им путь. На бреши, образовавшиеся на месте рухнувших недавно тисов, которые спешили занять другие, молодые деревья, отчаянно стараясь вырасти, опередив бесчисленных конкурентов. Затем Бахва, по одному ему памятному маршруту, вывел из на схрон.


Внутри, на уровне земли, находились четыре двухъярусные кровати, цинки с патронами, ящики с провизией, и даже синяя кабинка биотуалета в дальнем углу. Последний насмешил Ивана.



– Не думал, что вы такие экологи.

Ему никто не ответил. Пленника отвели к дальней кровати, группа стала потихоньку распаковываться. Важа остался немного в стороне, поглядывая за пленным, он не торопился расшнуровывать берцы. Иван же чувствовал себя спокойно, если не сказать, уверенно: скинув ботинки, он снял и промокшие носки, положил на сушилку, которая немедленно среагировав на «русский дух», в противовес ему принялась распространять приторные запахи хвои.

– Константина переждем здесь. Выйдем после, время позволяет, – Бахва последнее время говорил только на русском, это начинало надоедать.

– Курить есть? – спросил Иван. Бахва покачал головой. – Жаль.

Манана поставила винтовку в угол, расстегнула рубашку, поднявшись на верхний ярус, легла. В схроне было нежарко, немного душновато, из-за отсутствия проточной вентиляции. Положив руки за голову, она попыталась немного подремать.

– Я хочу у тебя кое-что поспрашивать. Благо время есть, – Иван покряхтел, устраиваясь поудобнее на кровати.

– Ничего, если я лежа? – все-таки его нахальный тон цеплял. Бахва дернул щекой, но сдержался.

– Плевать, – он сел рядом. – Рассказывай, что вы делали в Мели.

– Это даже не секрет. Вы сами все видели. Нашему полку, была поставлена задача оказать содействие выдвинувшейся роте, попавшей в переплет. Кстати, я полагаю, вы были в Мели, так что знаете, куда она направлялась и зачем.

– Знаем, – холодно ответил Бахва, никак не ожидавший, что допрос будет вестись с обеих сторон одновременно. – Но вопросы задаю по-прежнему я.

– Мы попали в переплет, и на своей шкуре постигли, что именно произошло с девятой ротой. Запросили подкрепления, которое и закончило операцию. А так же обнаружило вас.

– Где вы дислоцируетесь?

– В Чхалте.

– Кроме вашего мотострелкового полка, какие там еще группировки?

– Рота спецназа ГРУ. Хотя ее собираются перебросить в Омаришару, но я не уверен в точности.

Бахва посмотрел на лежащую на верхнем ярусе сестру. Манана не шелохнулась. Важные данные, о перемещениях спецназа мало кому было известно даже в Кутаиси. Иван же рассказывал об этом походя.

– Только рота?

– Уверен. В Омаришаре и окрестностях ваши шалят, назревает спецоперация, если вам так интересно, могу сообщить, что она явно выйдет за пределы Абхазии. Потому туда и перебросили ГРУ, а не ФСБ.

– Каковы ваши дальнейшие действия по завершении операции в Мели?

– Отход на зимние квартиры, в Чхалту, – Иван пожал плечами. – Вся операция и заключалась в освобождении роты.

– Кто остался в Мели?

– Судмедэксперты из ФСБ и их спецназ, примерно взвод. Задание по-моему, очевидное – разобраться в ситуации и доставить пленных в Сухум.

– Пленных?

– Живых мертвецов, – Ивана передернуло, Бахва с некоторым злорадством отметил, что железное спокойствие, наконец, дало трещину. – Для опытов.

– Мы будем проходить через трассу Южный приют – Мачара. Насколько хорошо она контролируется?

– Она в ведении абхазов. Трасса… – Иван хмыкнул. – Да зимой ее под снегом не найдешь.

– Я спрашиваю про ополчения.

– С ними мы не связываемся. Поэтому ничего сказать не могу.

– Насколько серьезны разногласия?

– Вас увидят – будут стрелять, даже если я заору, что русский. Если вы собираетесь там пробираться, я лучше здесь дождусь, когда вас поймают.

– Там же ваша база. В Чхалте.

– За пределами Чхалты мы нежеланные гости. А то, что все тропы в горах отданы на откуп абхазам, это явный просчет нашего командования. Не удивлюсь, когда они под поднявшийся шумок, заявят о выходе из состава.

Столь резких слов от Ивана никак не ожидали. Бахва какое-то время молчал, затем произнес:

– Значит, дорогу вы не контролируете.

– Советую другой маршрут. Только одно «но», – Иван повернулся к Бахве, они встретились взглядом, и командир тут же ответ глаза. – Я бы хотел узнать побольше о вашем командире. О Нодаре.

Наступила неловкая пауза. Просьба русского мало казалась странной, скорее, просто нелепой.

– Командир отряда я, – ответил Бахва. – И был им. Нодар… – он помолчал чуток. – Мой лучший друг и помощник. Спец по взрывотехнике. Что еще тебе понадобилось узнать о нем?

– Немного больше твоих слов. Я все же нес его. Спасал жизнь.

– По твоей милости, между прочим…

– Важа, помолчи. Жизнь ему ты не спасал, это был способ заставить тебя двигаться с нами, – Манана повернулась, облокотившись, она внимательно прислушивалась к неожиданно повернувшему разговору.

– Хорошо, не ему. Тебе, – столь же резко ответил Иван на очень хорошем грузинском. – Если ты не запамятовал.

Бахва смутился. Как-то потерялся разом. Манана это почувствовала и села на кровати. Иван хмынкул:

–Уж прощевайте, но работая в горах пять лет, поневоле обучишься языку.

– Мог бы предупредить, – наконец, произнес Бахва, багровея. Манана неожиданно рассмеялась.

– Браво, мы попались на великолепную наживку. Интересно, на каком языке нам дальше общаться друг с другом? Может, подскажешь, Вань?

Это «Вань» задело Бахву куда больше, чем все прежние слова пленника. Он резко обернулся к сестре, поднялся даже, но тут же снова сел.

– На английском. Я его вообще не знаю. А вы вроде должны. Как президент и правительство – отлично шпарят.

– Ну, спасибо, сестра, – все же произнес он и все же на грузинском. И повернулся к Ивану. – Я слушаю про путь.

– Придется идти вверх по Кодори. Река и тропы по ней безлюдны, патрулируется только дорога. А вот перевал возле горы Ходжал с прошлой недели очень хорошо охраняется абхазами. Придется идти через перевал Хида. Он пуст, после спецоперации абхазский пост там разогнали.

– Слышал. Но не думал, что до этого дело дойдет, – Бахва кусал губы, не зная, на что решиться. Хида слишком простой перевал, полный пастушьих троп, некогда тут бродили огромные стада, отправляющиеся через Кодорский хребет в Большую Грузию. Поменять маршрут, доверившись лишь словам пленного очень рискованно. Но так же рискованно и не послушать его доводы. Ведь Куренной оказался в одной и с ними лодке. Если он говорит, что высокогорные тропы действительно закрыты, причем абхазами…. В мысли Бахвы вмешался Важа.

– Не думаю, что можно так просто поверить и поменять маршрут. Мы всегда ходили через озеро Адуада-Адзыш и всегда…

– Важа, оставь винтовку, – почти ласково произнесла Манана. – Все равно всю ночь не продежуришь. У нас завтра долгий переход.

Молодой человек хотел что-то сказать, но резко стукнул карабином о стену и отошел к выходу.

– Нодар жил в Москве, переехал еще при Шеварднадзе, в середине девяностых, – вспоминать, что Нодара больше нет, было неприятно, еще большая неприятность, рассказывать о погибшем русскому пленнику. – Устроился, перевез жену и дочку. Потом у них родилась вторая дочь. А потом началась ваша пятидневная война. Осенью того же года машину Нодара взорвали, по стечению обстоятельств, его в ней не оказалось, только семья. Нодар собирался ехать на природу на выходные, в начале сентября в Москве стояла удивительно теплая погода, – Бахва помолчал. – Удивительно теплая…. В октябре, после сороковин, Нодар приехал домой в Кутаиси. К родителям. Записался добровольцем. Прошел шестимесячные курсы, затем попал в отряд. Не мой, мы сошлись через год примерно. Когда взрывали здание военкомата в Гали, нас послали в составе одной группы. И Михо. Потом… так получилось, что я получил орден Чести, я и Михо. Только после этого Михо отказался от получения ордена. Но мое приглашение принял, как и Нодар. Кстати, сам Нодар тогда получил медаль Воинской чести, за подрыв автоколонны.

– Двадцать пять убитых десантников, я помню, – ответил Иван. Бахва пристально смотрел на него, но Иван принял удар, ни одним мускулом не выдав бушевавшее в нем.

– Плюс еще полковник Рязанцев, – попытался надавить сильнее Важа. Иван ответил ему, но совершенно иначе.

– Я был там, поэтому и говорю, что помню. Мы дислоцировались тогда еще в Джаве, так что нас сразу перебросили в район Тамарашени. Вас попытались зажать в горах авиация, но спустился туман, вашей группе удалось уйти. А сколько было участников?

– Всего девятнадцать.

– Достойно, – неожиданно ответил Иван. – Ничего не могу сказать.

– Михо говорил иначе, поскольку колонна состояла из контрактников того года призыва. Переброшенных откуда-то из Омска, кажется, – так же неожиданно ответил Бахва. – В группе он занимался вербовкой местного населения, в основном грузин, проживавших в захваченных вами районах. Помнишь, после этого случая в Тамарашени начался бунт? Можно сказать, это его рук дело.

– По тому, как бунт подавили, не думаю, что Михо был доволен результатом, – ответил Иван.

– Ты прав, – неожиданно вмешалась Манана. – Но даже Михо вынужден был принять войну таковой, какой она стала. Тогда, после изгнания грузин из Южной Осетии, у нас было принято решение раскачивать лодку в Абхазии. Нодар выучил абхазский, Михо и так его знал. Поскольку родом из Сухуми.

Бахва неприятно дернулся после упоминания о Сухуми. Оглянулся на Манану. Иван внимательно смотрел на обоих.

– Михо покинул Сухуми после первой войны с Абхазией. Вернее, его изгнали, как и всех грузин в те годы. Как он там жил, с кем, остались ли родственники, он не рассказывал. Он вообще был молчуном. И… человеком особым. Про него трудно сказать много. Он сам старался никому о себе не рассказывать, хотя и так понятно, какой камень лежал у него на груди.

– Как и у Нодара. Ему ведь тоже около сорока, и он хорошо помнил совсем другой мир, каким я, Манана, и тем более, Важа, не застали. И эти воспоминания, всегда мешали ему. Особенно на первых порах. Ведь так трудно осознать, что это уже не одна страна, не один народ, а совсем разные государства, давно ставшие не только независимыми, но друг друга ненавидящие. Настолько, что решились воевать. И заставили пойти на войну всех нас. Даже его, давно уже москвича, – вмешался Бахва, неожиданно почувствовавший странную легкость этого разговора. Вот сейчас он может говорить с пленным русским обо всем и обо всех. Просто потому, что скорее всего, его расстреляют в Кутаиси. Как расстреливают большинство «языков», дабы скрыть сами следы их пребывания на территории Грузии. Так что сейчас он как бы говорил со своей тенью, только во плоти. И оттого язык его развязался, прежняя скованность исчезла, он принялся рассказывать Ивану о себе, о Нодаре и Михо. Вспомнил, как в отряд пришел Важа, но сам молодой человек неожиданно резко ответил:

– О себе предпочитаю рассказывать сам. Я предпочту прогуляться, чем выслушивать ваши душеспасительные беседы, – он намеренно говорил на языке оккупантов, а после, развернувшись, стремительно вышел из землянки.

Некоторое время оставшиеся молчали. Наконец, установившуюся мертвенную тишину, неприятную всем троим, прервал Иван:

– Молодой еще. Напичкан пропагандой по самое не могу. Сразу видно.

– Ты прав, – заметил Бахва. – Он у нас один такой. Остальные имели свои мотивы придти. Наверное, самый весомый – Нодар. Я говорю «наверное», поскольку не знаю, что случилось с семьей Михо и была ли она у него хоть когда. И что с его родственниками. Вроде бы он рассказывал о брате, но что-то конкретное вытянуть из него мне не удалось.

– Интересно, – неожиданно заметил Иван, – как звали его брата?

– Гурам Джанашия, – Иван поднял брови удивленно. – Ты о нем слышал?

– Не знаю, много ли Джанаший в Сухуми, но… вроде один был.

– Ну и?

– В Сухуми я встречался с одним человеком, из ФСБ, который занимался пленными. Он работал под началом майора Джанашия, года два назад, пока тот был не погиб в теракте. Я не утверждаю… – Иван резко замолчал.

Манана с силой стукнула кулаком по спинке кровати. Брат поднялся порывисто и прошелся до двери. Хотел выйти на свежий воздух, но в последний момент передумал. Повернулся разом к пленному, подошел, и стремительно склонившись, вцепился в ворот рубашки, пытаясь его поднять.

– Ты ведь врешь, гад, ты ведь врешь, скажи, что ты врешь!

Наконец, отпустил пленника, и рухнул на соседнюю кровать.

– Я не уверен, что это именно тот Джанашия. Ведь я не знаю его имени, – осторожно сказал Куренной.

– Михо говорил, что род Джанашия в Сухуми один, – медленно выдавила из себя Манана. На пленного она не могла смотреть. Порывисто вздохнула.

– Это как гражданская война, – выдавил Бахва. Иван покачал головой.

– Просто предательство.

– Тебе просто говорить. Ведь ты…

– Я тоже меченый войной. Мой племянник погиб в Чечне, исполняя «воинский долг». Мой троюродный брат сгинул в Волгодонске, вместе с женой и годовалым сыном, если помните, там взорвалась машина с гексагеном. Моя девушка… ее убили какие-то подонки, заминировав пляж Пицунды. Ваши подонки, их потом поймали. Но ведь убивали невинных. Даже не призывников, просто туристов. Вы же постоянно взрываете пляжи от Новороссийска до Гали. Что же вы пытаетесь доказать – что подлостью сильнее?

– А ты сам не такой? – яростно произнес Бахва, подскакивая к нему. – Ты сам чист и невинен, на тебе нет ни капли крови.

– Я солдат, а значит, на мне есть кровь. Но только военных. Я пехотинец, а это значит, я вижу того, кого собираюсь убить.

– И на мне есть кровь, и я тоже убиваю. И тоже в ближнем бою, если случается. Но я никогда…

– Все мы никогда, – медленно произнесла Манана. – Все мы никогда не признаемся в том, что творим. Вам проще… вы яростью можете доказать. А я не могу. Да я убивала невинных. Я снайпер, а этого ни на одной войне не прощают. Дважды я убивала женщин, почти девочек, потому что они увидели то, что им видеть не полагалось. А значит, подписались на смерть. Не сами, я их подписала. Я спасала других, забирая эти жизни. Я никогда этого не забуду, но никогда не раскаюсь в содеянном. Запомни, не раскаюсь, – и помолчав, благо никто ее не прерывал, добавила: – Поэтому снайперов еще так ненавидят. Их трудно достать, и каждый может стать их мишенью. И быть может только потому, что увидел или услышал сверх того, что должен был. Не самого снайпера, нет, но кого-то из его группы. Или ты думаешь, я просто развлекалась, стреляя им в грудь?

Иван молчал. Молчал и Бахва. Манана снова отвернулась от мужчин и уткнулась в подушку. Наконец, она смогла излить накопившиеся переживания последних лет. И теперь, когда душа вроде бы очистилась от скопившейся в ней скверны, Манана неожиданно поняла, насколько та опустела.

Иван вздохнул и снова лег на кровати.

– Все мы, здесь собравшиеся, и не добравшиеся до этих мест, калечены войной. Наверное, потому и оказались тут. Подписались на войну. Вроде бы все ее ненавидим, и все же каждый из нас старательно выполняет свой долг. Вот ведь парадокс. Хотя ничего удивительного в этом нет. Мертвые призвали нас сюда, – оба и Бахва, и Манана одновременно вздрогнули. – Ради мертвых мы обязались убивать живых. Все мы. Кроме Мананы. Ты пришла сюда, чтобы не дать умереть живому.

До его уха донеслось всхлипывание. Уткнувшись в подушку, Манана, наконец, смогла заплакать. Иван поднялся, Бахва резко усадил его на кровать.

– Сядь, капитан. Сядь и помолчи.

В дверь предупреждающе стукнули, затем она распахнулась – в землянку вошел Важа. Оглядев присутствующих, он молча подошел и сел напротив Мананы. Она так и не отняла головы от подушки.

– Собирается буря, – тихо произнес Важа.


34.

От мыслей о Милене никак не получалось избавиться. Едва я покинул ее, как беспричинное беспокойство, овладевшее ей, передалось и мне. Только если она переживала обо мне, я нервничал, впрочем, имея куда больше на то причин, о Милене. Посему изрядно задержался с разбором завалов входящих, насыпанных на стол Сергеем Балясиным. В них не хватало многого по проведенной операции, данные никак не поступали. Добрались только в одиннадцать, когда президент вернулся на работу. Получив их, Денис Андреевич незамедлительно вызвал меня к себе.

Президент был доволен. Впервые за последние дни я увидел Дениса Андреевича в приподнятом настроении, он улыбнулся моему приходу, так что на душе потеплело. Нравится мне его улыбка, что тут поделаешь.

– Артем, операция, при всех недостатках и недоработках, прошла, как мне кажется, успешно. Уничтожено свыше ста семидесяти тысяч мертвецов… Мда, выраженьице получилось. Поскольку вероятность появления новых ходячих покойников не исключается вплоть до завтрашнего утра, у кладбищ, особенно крупных городских, поставлен усиленный караул. Хотя, в последний раз поднимутся единицы, но и они нам ни к чему. Войска отведены в ближайшие села  для зачистки от мертвецов и оказания помощи населению.

– Какой помощи? – не понял я. Денис Андреевич смутился.

– Да. В самом деле, какой. Пахомов что-то начудил. Но все равно, можно поздравить старого генерала с первой серьезной победой на новом месте…. – рука, занесенная над телефоном, опустилась. – Что еще не так?

– Число. Наши потери почти две тысячи человек. Вообще, как такое возможно. Полная защита, плюс куча вооружения, плюс разработанная тактика и внезапность выступления. А я читаю, что часть погибших – от пулевых ранений. Да еще и тысяча сто двадцать раненых. Значит, стреляли друг по другу. Это раз. И, кроме того, я полагаю, что количество уничтоженных мертвецов, даже если оно не преувеличено…

– Артем, вы уж не заговаривайтесь. Андриан Николаевич  мне врать не станет.

– …то все равно слишком ничтожно. Простите, Денис Андреевич, я только сейчас это сообразил. За четверо суток из земли должны восстать, по самым грубым прикидкам, около пяти-шести миллионов человек. Сами посудите, во-первых, у нас очень низкая продолжительность жизни и высокая смертность. В числе главных причин, слабое здоровье, беспробудное пьянство, особенно в поселках и деревнях, ДТП, отравления некачественными продуктами. Во-вторых, мы лидируем среди количества самоубийц, и это уже молодежь. Ну и просто статистика… за пять лет население России только сократилось на три с половиной миллиона человек, без учета скрытой миграции. Прибавьте к этому числу нелегальных мигрантов, их у нас около десяти миллионов, а может и больше, никто не знает, фактически, рабов, только совсем без прав, которых хоронят неизвестно как и где… пожалуй, шесть миллионов, будет еще мало.

– Пожалуй… – Денис Андреевич разом потерял голос. – Так сколько вы полагаете?

– Семь, скорее, восемь. Нет, все же семь с половиной.

– Торопец, с кем вы торгуетесь? Со смертью? – голос президента зазвенел.

– Простите, но я при вас строю свои догадки касательно числа восставших. Еще если учесть, что каждый из них активен и с первого же числа проявлял свои смертоносные качества – помните, случай в Ижевске? – значит, мы можем предположить, что хотя бы каждый второй из восставших вполне мог укусить хотя бы одного из живых…

– Черт возьми, Торопец! – вскричал Денис Андреевич, поднимаясь. Я немедленно поднялся следом. – Вы уже дошли до десяти или одиннадцати миллионов зомби, шастающих по всей стране. Вы понимаете, что это значит?

– Полагаю, только то, что операция была априори провальной.

– Да черт с ней, с операцией. На нашей территории армия, которой не было даже во времена гитлеровской оккупации. И как ее вычистить, я не имею ни малейшего представления.

– Теперь, это задача не ОМОНа, и даже не внутренних войск, а Генштаба. Придется мобилизовать все и всех. И как можно скорее.

Денис Андреевич резко наклонился ко мне. Я отшатнулся от неожиданности. Он ухватил меня за рукав.

– Вы хотите, чтобы я публично признался в собственной некомпетентности? Хотите, чтобы я поднял всех на уши этим заявлением? Чтобы в стране начался хаос? Вы представляете, что будет, если я заявлю: дорогие братья и сестры, извиняйте, что мы не можем справиться с напастью сами, но вот вам по пистолету и стреляйте в мертвецкие рыла за вашего президента и правительство. Благословляю.

Денис Андреевич резко выпустил мой рукав и сел. Я продолжал стоять, ошарашенный этим неожиданным выплеском. Президент нервно вздохнул несколько раз, он смотрел в окно, разглядывал окна соседнего корпуса.

– Извините, Артем, за этот срыв… – бесцветно произнес он.

– Все в порядке, Денис Андреевич, вам надо было выкричаться.

– Вы правы, – он кивнул, уголок рта дернулся, пытаясь отобразить хотя бы подобие прежней улыбки, с которой он встречал меня десять минут назад.

Он снова вздохнул и продолжил:

– Спасибо, что догадались и сообщили. По крайней мере, теперь мы имеем хоть какое-то представление о противнике. Я позвоню Пахомову и доведу до его сведения….

– Действовать придется днем и прилюдно, – влез я. – Полагаю, сёла в ближайшем Подмосковье мы потеряли, значит, придется вывозить оставшихся жителей и строить редуты вокруг захваченных территорий.

– Не получится. Не хватит ни сил, ни времени.

– Но если этого не предпринять, через несколько дней у нас под контролем останутся только большие города. И то частичным.

– В любом крупном городе достаточно войск, чтобы ликвидировать мертвецов. Тем более, в Москве и Питере.

– Денис Андреевич, тогда придется действовать от противного.

– Что вы имеете в виду?

– Значит, надо строить редуты вокруг городов, создавать блокпосты и заставы. И фильтрационные пункты. Затем очищать города, и только после этого возвращаться в деревни и поселки. А там уже огнем и мечом….

Он покачал головой.

–Значит, сегодня снова соберется расширенный состав Совбеза. И вы будете присутствовать на нем.

– Я?

– Именно вы, Артем. Доложите нам свое мнение касательно численности мертвецов и предложите выход из создавшейся ситуации.

– Но Денис Андреевич, я…

– Знаю, что нарушение протокола. Но какой, к чертям собачьим, сейчас протокол. Я вас ввожу в качестве члена Совбеза и точка. Все, можете идти готовиться к выступлению. Заседание в пятнадцать по Москве.

Путаясь в мыслях, я вышел из кабинета президента и прошествовал в свой, едва не проскочив его. Некоторое время сидел там, буквально сложа руки, и затем, не в силах больше терпеть, вышел во двор. Где и нежданно встретил Юлию Марковну.

Возле сенатского корпуса уже давно толпилось несколько человек из прессы, но дальше дверей их не пропускали. Непонятно, зачем вообще позвали журналистов, если они о сути вот уже третьего заседания узнавали от пресс-секретаря. Когда прибыла госпожа Паупер, ее буквально атаковали вопросами, но она старательно уклонялась ото всех. Завидев меня, немедленно устремилась к дверям.

– Артем, не понимаю, ты здесь, что еще случилось? – недовольно спросила она, втаскивая меня от журналистов подальше внутрь.

– Ничего, беспокоился до вас. Как добрались, в Адлере, я слышал, были проблемы.

– Небольшой митинг по поводу застройки и разгон мертвецов. Мой подрядчик снова начудил с планом, видимо, опять придется менять траекторию правительственной трассы.

– Я про мертвых. Много их было?

– Хватило на пятиминутную перестрелку. Да не дергайся, никого они не пожрали, ты Голливуда насмотрелся. Или ты еще что хотел сказать.

– По поводу Милены. Вчера она была у меня.

– Вот как? Мог бы позвонить. Или ей сказать, я все же мать, ну и… – возникла неловкая пауза, мы оба не знали как лучше выпутаться из нее. – Короче, что она, почему молчит?

– Говорит, что не хочет общаться. Сменила мобильный и…

– Я так и думала. Вот ведь …, дай только волю, – Юлия Марковна прибегла к выражениям, хоть и общепринятым, но нецензурным. – Могла бы догадаться. Милену бесит, когда я пытаюсь навести в ее голове хоть какое-то подобие порядка. Что она тебе сказала?

– Ничего особенного, мы просто посидели. Да она у меня еще…

Я оборвал себя на полуслове, досадуя за невыдержанный язык. Госпожа Паупер бросила на меня недовольный взгляд.

– Вчера я звонила в твой клуб, как его, «Обломов», конечно, меня отшили с большим удовольствием. Так вы что же, опять?

– Нет, она просто пришла.

– Ну да. И просто осталась. Не смеши меня, Торопец, у меня заседание Совбеза впереди. Кстати, у тебя тоже. Видимо, Марков,… а ладно, чего не случается в нашем безумном мире.

– К сожалению, я вынужден настаивать…

– Настаивать будешь чай после заседания. Все, проехали. Если уж я не сумела в свое время ей мозги вправить, тебе браться нечего. Деньгами ее не проймешь, лицом она зарабатывает всегда, даже бухая и обкуренная. Сегодня она в этом чертовом храме будет?

– Да, его же не закрыли.

– Его нельзя закрыть, храм оформлен как частная собственность для проживания. Попробую туда. Глупо, конечно. Но я все же мать…. А тебе, Артем, лучше воздержаться от встреч с Миленой.

Меня отшили, как школьника, даже не вдаваясь в подробности. Я стал подниматься на второй этаж.

– Надулся. Ну извиняй неудавшуюся тещу. На Совбезе ты выступать с докладом будешь по численности мертвецов…. – я так и не остановился. – Артем! У тебя дома телефон с определителем?

Я покачал головой. Юлия Марковна завозилась с сумочкой, потом просто высыпала все на стол. Я добрался до самого конца лестницы, прежде чем услышал:

– Милена, это я. Да подожди… вот черт, – и громко для меня. – Бросила трубку, мерзавка. Ну что ты с ней будешь делать…. Добрый день, Андриан Николаевич. Да, пока все ничего, спасибо, все о дочери беспокоюсь. Сами понимаете, время сейчас такое….

Я добрался до своего кабинета. Мандраж, охвативший меня, никак не проходил. Новый костюм, спешно заказанный в «Бриони» – первым лицам было положено появляться перед публикой только в одеждах этой фирмы –  казался то узким, то широким, хотя подбирали его со всем тщанием. Я еще раз пересмотрел подготовленные бумаги, последние вычитки, положенные в папку Сергеем. Строки прыгали перед глазами, никак не удавалось сосредоточиться. Пошарив в ящике стола, я нашел аспирин, потом вспомнил, что в данном случае он мне не помощник, и пошел в отдел просить таблетку под язык. У Леночки нашлась валерьянка, она сказала, что после смерти кота часто пьет, так что и мне пригодится. До заседания оставалось четверть часа, мне ничего не оставалось, как слоняться по кабинету.

Наконец, время вышло. Президента в зале пока не было, не было и премьера и директора ФСБ, остальные рассаживались по местам. Мне выделили в предпоследнем ряду, среди представителей президента в округах. Госпожа Паупер сидела напротив. Встретившись взглядом, она мелко кивнула. Через мгновение на пороге появился президент. Загромыхали стулья, все поднялись, точно в зале суда.

– Владислав Георгиевич запаздывает по серьезным причинам, придется еще чуть подождать. Он сейчас в дороге из Домодедова, будет с минуты на минуту, – Денис Андреевич посмотрел на часы. Следом за ним вошел Пашков. Они картинно пожали друг другу руки и сели. Через несколько минут в зал вбежал изрядно запыхавшийся Нефедов.

– Небольшая неприятность. Вынужден сообщить о блокаде Домодедовского шоссе. Я простоял почти полчаса в пробке, проехать невозможно из-за многочисленных аварий, подстроенных мертвецами. Как утверждают выжившие, они кидаются под колеса машин, особенно при плотном потоке, способствуя затору. Потом организованно нападают на водителей. Нападения продолжаются до сих пор, так что версию о временной активности нашего противника следует отбросить. Равно как и версию об их слабом умственном развитии. Их повадки вполне соответствуют повадкам высшего животного, из которых, собственно, они и произошли. К сожалению, именно я ввел в заблуждения Совет, неточными данными, полученными в лабораторных условиях.

Пашков повернулся к нему.

– Хорошо, Владислав Георгиевич, мы это учтем. Что еще узнали ваши спецы в лаборатории?

– Мы пытаемся решить две задачи: выяснить насколько хватит мертвецам их «батарейки» и узнать способ массового отключения. Последнее пока не получается, опыты с собаками провалились. Их отношение к воскресшим остро негативное. Как выяснилось ни одно живое существо, включая и тех, что называют живыми условно – то есть вирусы, подчеркиваю, ни одно не нападает на зомби. После воскрешения процессы гниения немедленно перестают проходить, начинается что-то вроде консервации.  И вот сколько в таком состоянии организм просуществует, сказать пока трудно. Вся энергия, которой зомби пользуются, получается ими извне. Изолировать ее возможно, но только в герметичных бетонированных помещениях, размещенных на глубине не менее десяти метров. В этом случае, мертвец двигается в течении полусуток, затем впадает в своего рода анабиоз, его биополе исчезает и не появляется после вынесения тела на поверхность.

– Иными словами, если мы уйдем под землю, мертвецы за нами не последуют, – резюмировал Пашков. – Замечательно. Фактически, мы с ними поменяемся местами.

– Виктор Васильевич, – укоризненно произнес президент. – Думаю, пока рано драматизировать. У вас все, Владислав Георгиевич? Прошу, садитесь. У меня есть небольшое сообщение. Референтура советует выдать картинку нашего нынешнего расширенного заседания в эфир, разумеется без звука. Пять минут, не больше, техника, как видите, наготове.– он кивнул в сторону камеры, стоящей у последнего окна, – Телеканалы беспокоятся, вот уже третий день подряд проходят заседания Совбеза, но как и что на них происходит – понять невозможно.

– Но ведь это же закрытое заседание, – тут же возразил Пашков. – Если раньше мы решали вопросы финансового кризиса, войны с Грузией, санкций с Запада и прочей ерунды, то теперь… прошу прощения, Денис Андреевич, каждое вылетевшее слово может породить панику.

– Я же сказал, картинка немая.

– Есть любители читать по губам…. Но хорошо, я не буду возражать.

Проголосовали единогласно. Я отправился включать камеру, установив ее так, чтобы премьер был обращен к ней почти затылком. По его просьбе.

– Теперь ваше слово, Андриан Николаевич, – продолжил президент. Пахомов поднялся и тоже не стал смотреть в объектив.

– Данные об операции у всех есть, – после его слов жидкокристаллические панели осветились, показав число уничтоженных мертвецов. Поскольку это попадало в камеру, данные о потерях Сергей Балясин, слышавший через интерком указания президента, выводить не стал. – Несмотря на большое количество потерь, не стану повторяться, я считаю, мы добились существенных подвижек. После освобождения кладбищ, внутренние войска и ОМОН, вплотную занялись очисткой близлежащих поселков. Однако, к сожалению, операция затруднена временем проведения – начнись она на сутки раньше….

– Полагаю, дело не в сутках. А в неверности самого плана, – тут же возразил Нефедов. – Вы лишний раз доказали, что на кладбищах особого скопления мертвецов не наблюдается, то, что вы вычистили, явно не идет ни в какое сравнение с тем числом, которое предстоит уничтожить.

– Разумеется. Но сутками раньше ситуация на кладбищах была еще более серьезна, и отправь мы туда войска…

– Потери мертвецов сравнялись бы с нашими, – смачно закончил за него директор ФСБ. – Я уже несколько раз говорил о необходимости проведения дневной операции, дневной, повторяю, ночью мы теряем преимущество, поймите же вы наконец.

– Соглашусь с Владиславом Георгиевичем, – неожиданно принял сторону Нефедова Грудень. – Почти половина потерь внутренних войск из-за незнания языка.

– Ну знаете, мат он и у таджиков мат. А кроме того, Валерий Григорьевич, эта же самая проблема касается и вас. Ваше министерство последние годы заключает контракты уже с кем ни попадя. Да у вас убитых каждый год больше, чем в Чечне за последнюю войну. Хуже того, – не давая слова сказать, продолжил Пахомов, – вы этих сопляков посылаете нести службу в горячие точки. Помните, как в том году в Тамарашени перебили взвод вот таких вот пацанов девятнадцати-двадцати лет?

Грудень медленно поднялся. Казалось, он готов броситься на Пахомова.

– Артем, выключайте камеру, – обрывая министров, произнес Денис Андреевич. – Придется перезаписать. Андриан Николаевич, меня больше всего волнует Подмосковье, ситуация там самая напряженная.

– Еще бы, – ответил Пахомов, готовый испепелить Груденя взглядом. – Прилегающие к крупным московским кладбищам деревни и поселки сельского типа практически перестали существовать. А поскольку мертвецы имеют нехорошую привычку мигрировать вслед за живыми, бегущими, кстати, в Москву, мы будем иметь кошмар в столице в ближайшие дни.

– Потери? – резко спросил Пашков.

– За проведение операции и за прошедшее время мы потеряли две тысячи сто шестьдесят человек. Дополнительно уничтожено в семнадцати поселках и сорока селах около четверти миллиона человек. Мертвецов. Включая обращенных, разумеется. Кстати, об обращенных. Полагаю, необходимо по телевидению показать как выглядят именно они – поскольку только в Москве и Питере зафиксировано сорок шесть случаев проникновения мертвецов в метро и нападения со всеми вытекающими последствиями в виде паники и множества жертв. И почти сотня на наземном общественном транспорте. В регионах нападений на общественный транспорт еще больше. Еще раз подчеркиваю необходимость выдачи каждому водителю «скорой», патрулям на транспорте табельного оружия.

– Пока погром не грянет, еврей не перекрестится, – ядовито заметил Пашков. – И это я не только Березовского имею в виду.

– А вы не согласны, Виктор Васильевич? – неожиданно ответил министр. – Вы считаете, что все еще надо раздавать обещания?

Сказать, что Пашков смешался, значило ничего не сказать. С минуту за столом царило ледяное молчание. Затем он поднялся. Выпрямился, и перегнулся через стол к оторопевшему от собственной наглости Пахомову.

– А вы полагаете, будто наш режим держится исключительно на ваших внутренних войсках, да? Отвечайте, Пахомов, я не слышу? Вы полагаете, не будь вас, и нас бы не стало? Да если ему потребуется, такую плесень, как вы, он сметет, даже не получив оружия. А раз мы здесь сидим, а под окнами у нас не орут негодующие толпы, советую попридержать язык и быть поосторожней в высказываниях.

– Виктор Васильевич! – в третий раз повторил президент, предыдущие два раза Пашков его игнорировал, и только сейчас сел, извинившись перед Марковым за доставленный шум.

– К подбору сотрудников надо серьезнее подходить, – вполголоса добавил он.

– Это уже моя проблема. Но я учту ваши замечания, – тут же ответил Денис Андреевич. Пашков зыркнул на него и добавил:

– Полагаю, Андриану Николаевичу не помешает помощь в его деле. Рекомендую ввести в министерство в качестве первого заместителя, Широкова Леонида Станиславовича.

Президент недовольно смотрел на премьера.

– Вы видите в этом насущную необходимость? – наконец, спросил Денис Андреевич, отведя взор.

– Именно так. Для придания министерству динамизма, нужного в сложившейся ситуации.

– Хорошо. Мы обговорим это. Позже. –  Президент повернулся ко мне. Я вздохнул несколько раз. Вот и настало время. – А сейчас я бы хотел попросить своего помощника, Артема Егоровича Торопца, специально приглашенного на заседание, огласить свой доклад, подготовленный управлением информации, по количеству нашего противника.

Я медленно поднялся и на ватных ногах прошел к стойке. Микрофон почему-то не работал, но акустика в зале и так позволяла расслышать любое мое слово. Я кашлянул нервно, но в этот момент поднялся секретарь Совбеза.

– Простите, Артем Егорович, – по имени-отчеству последний раз ко мне обращались первоклашки в школе, когда я был там с визитом на уроке мира. – Прежде чем вы начнете доклад, мне бы хотелось уточнить две детали из беседы Андриана Николаевича с Валерием Григорьевичем, – имена министров он произнес так, словно зачитывал название повести Гоголя. – Первое касается общественного транспорта крупных городов. В метро проблема решается за счет линейных отделов, но на наземном транспорте – объясните, пожалуйста.

Если он хотел окончательно добить Пахомова, то своего добился. Министр встал, взглянул на Белова с нескрываемым раздражением и произнес коротко:

– Пока никак. Мы можем окончательно оградить народ от мертвецов, только их выдавливанием.

– Выдавливанием? – переспросил Сергей Сергеевич.

– В мегаполисах это единственный способ. Чтобы зачистить Москву нам нужна армия.

– Стоп, – тут же поднял руку Грудень. – Если вам нужна армия в городе, это уже военное положение.

– Так сделайте как в девяносто третьем, – вмешалась госпожа Паупер. – Военного положения никто не вводил, только комендантский час, зато постреляли в городе на славу. На пару дней или неделю, это уж как получится, ввести можно и закрыв глаза на закон.

– Юлия Марковна, – укоризненно произнес президент.

– Извините, Денис Андреевич, что режу правду-матку, но на неделю закрыть глаза на войска можно. Мы не Польша в восьмидесятых и не с «Солидарностью» боремся.

– Вы тоже хотите выдавить? А как же поселки вокруг?

– Нам надо крупные города спасать в первую голову, – вмешался Пахомов.

– Нет, просто так, конечно, на произвол, мы не бросим, – согласился и Грудень. – Ситуация в столице и так очень серьезная, плюс начавшийся приток беженцев из разоренных поселков и сел. Пока есть возможность, беженцев предстоит разместить в общежитиях, пустующих школах, детсадах, гостиницах, да где угодно. Сергей Кужугетович, можно ведь создать временные лагеря беженцев.

– Вы из всего хотите сделать Ингушетию, – недовольно произнес Шойгу.

Следующие минут двадцать стороны потратили на препирательства. К спорящим добавилась и полпред в Центральном округе Жиркевич, ведь театр военных действий предполагал развернуться на подведомственной ей территории. Наконец, сошлись на не афишируемой войсковой операции. Про мой доклад попросту забыли за спором. А он и не думал умолкать и после согласия – ведь это был только первый пункт претензий к Пахомову. Белов выдвинул и второй, едва только страсти улеглись.

– Этим летом у нас ситуация с заключенными очень серьезная. Особенно с осужденными на длительные сроки. Мне докладывали, что во время вчерашней операции случилось несколько бунтов.

– Бунты случаются постоянно, сами знаете, ни тюрем, ни колоний не хватает для размещения двухмиллионной оравы. А вот то, что в этом году освободилось сорок тысяч уголовников, отмотавших сроки больше десяти лет – то есть, тех еще бандюков, из «лихих девяностых», – да, это серьезно.

– Я понимаю, но по сообщению ГУИН, в ближайшие дни освобождается чуть не семь тысяч.

– Да, совпало, – согласился Пахомов. – Но на время ЧП никто никуда не освободится. Это мой приказ. Рисковать лишними жизнями я не хочу.

– То есть вы сознательно… теперь понятно, от чего бунты пошли гулять, – Белов потряс головой.

– Согласен, – премьер как отрезал. – Не выпускать ни под каким предлогом, подавлять насколько возможно жестко. С тем еще контингентом имеем дело. Перетерпят.

Некоторое время после этих слов стояла тишина, потом Денис Андреевич словно бы очнулся и вспомнил обо мне, мающимся у его стола уже добрых полчаса. Снова предложил начать доклад. Я не стал зачитывать все, подготовленное отделом Балясина. Просто ввел в курс дела, каким именно образом мы подсчитали приблизительное количество восставших, приплюсовал количество обратившихся, тоже приблизительное, но на порядок точнее, спасибо ведомству Владислава Георгиевича. И вывел результат на всеобщее обозрение.

– По нашим данным это порядка шести с половиной – семи миллионов человек. Мы так же высчитали примерную скорость обращения: около двенадцати-пятнадцати тысяч человек в час.

Некоторое время за столом царила напряженная тишина. Видимо, число восставших каждый представлял себе по-своему, если находил время представить, но порядок был явно не тот.

– Это значит, – снова первым очнулся премьер, – что наша операция с треском провалилась. Андриан Николаевич, вы просто бросили гранату в болото. Брызг много, а толку чуть.

– Четверть миллиона это не чуть, Виктор Васильевич.

– Да бросьте, Пахомов, – устало заявил премьер. – Не будь сейчас такой ситуации, вы бы уже были в отставке. Скажите спасибо, что коней на переправе не меняют. Ведь придется преподать ваше поражение как нашу победу.

– Знаете, Виктор Васильевич, я и сам могу…

– Ничего вы не можете сами. Максим Эдуардович, – он повернулся к министру информации, – выдайте эти данные и не  сообщайте о погибших.

– Виктор Васильевич, можно и завысить. Ведь операция не закончилась.

– Еще чего не хватало. Вы думаете, народ тоже посчитает… кстати, данные о семи миллионах останутся здесь. Общественность надо успокоить.

– Общественность успокоится, как только войска начнут действовать, – заметила Юлия Марковна. – И действовать успешно, – она посмотрела на Груденя. Тот пожал плечами:

– Разумеется. Я задействую всё, кроме пятьдесят восьмой армии. Сами понимаете. Так что мне придется попросить помощи у Владислава Георгиевича и Игоря Андреевича вашим спецназом на Кавказе.

– Он и так там работает. – заметил Нефедов. – С первого же дня.

– У грузин те же проблемы, так что с диверсиями они повременят, – согласился и Лаврентьев. – Кстати, нам сообщают, что в Крыму, несмотря ни на каких мертвецов, а может, и вследствие этого, идет массовая резня в русских районах Феодосии, Керчи и Ялты.

Премьер постучал косточками пальцев по столу.

– И ведь ничем, кроме ноты протеста, пока нельзя поддержать наших. Корнееву надо дать все необходимые полномочия, чтобы как только, так сразу. Без задержек. Игорь Лукич, будьте так любезны, сообщите, какие еще неприятности нас там ожидают.

– Если говорить про Украину в целом, то пока никаких особенных. Началась передислокация войск в связи с вашими недавними угрозами. Переброска войск должна завершиться к шестнадцатому числу. В Крыму же, как вы знаете, вчера была попытка вывести из строя одну из опреснительных установок, недавно переданных нам в дар парламенту республики. Спикера парламента завтра вызовет к себе президент, будет прочищать ухо по поводу этих установок. Хотя по соглашению девяносто второго года, внешняя политика Крыма находится вне компетенции Киева.

Пашков кивнул, задумчиво. усевшись, внимательно следил за ним, пытаясь понять, какие именно мысли сейчас выстраиваются в его мозгу. Впрочем, лицо премьера как всегда было бесстрастно, и что-либо подсказать мне не могло. Я перевел взгляд на поднявшегося начальника ГРУ.

– Если говорить о других внешних угрозах, я бы отметил прежде всего китайскую. Если сравнивать с полутора миллионами россиянами, обитающих сейчас в городах и поселках Дальнего Востока и Приамурья, то на противоположной стороне реки, количество жителей перевалило за пятьдесят миллионов и продолжает расти. После кризиса на переброску населения в необжитые районы пошли миллиарды. Сейчас там стремительно развивается инфраструктура, за три года они построили одних железных дорог больше, чем мы всех магистралей за прошедшие десять лет.

– Извините, что прерываю,  – неожиданно произнес Грудень. – но войска в приграничных с округах и так приведены в состояние повышенной боеготовности. Более того, на случай прорыва границы большой массой беженцев или мертвецов, на заставы завозятся огнеметы. Просто как в шестидесятых, честное слово, – хмуро добавил он.

– В случае не очень удачного развития событий, сколько мы вообще сможем поставить под ружье? – спросил Нефедов.

– Вместе с внутренними войсками, вашими, ГРУ и МЧС… да еще и срочниками, милицией в полном составе… где-то собирается два миллиона. Выстоим. И тогда главное будет – оборона границ. Китай это всегда проблема. Это как для вас Индия, – неожиданно припомнил Грудень.

– Вы меня несколько утешили, – покусывая губы, произнес Нефедов. – Кстати, в Индии уже начались погромы в районах компактного проживания мусульман. Правительство пока не вмешивается, похоже, оно считает, что восставшие мертвые вообще сами собой исчезнут.

Денис Андреевич попросил министра торговли отчитаться за прошедший день о плане «Зима». Мазовецкий поднялся.

– Мы начали продавать, пожалуй, слишком стремительно. Госсекретать докопалась, чьих это рук дело, и позвонила мне сегодня ночью. Потребовала немедленно прекратить, иначе все достигнутые договоренности….

– Продавайте, – приказал, как заправский брокер, президент. – Продавайте все.

– Денис Андреевич, – изумленно произнес Пашков.

– Простите, – подал голос и Мазовецкий. – Но проблема не в том, чтобы продать, а чтобы купить. Куплено или зафрахтовано и все, что можно было купить и зафрахтовать.

– Григорий Алексеевич, – подал голос я. – Сколько у нас не потраченных денег?

– В долларах? Десять миллиардов. Я только не понимаю…

– Мне только что пришла в голову мысль. Мы можем купить авианосец «Энтерпрайз», только что списанный. Его цена всего три миллиарда, вместе с вооружением.

– Вы шутите?

– Ни в коей мере. Я подумал, а почему бы не вложиться в авианосец, хотя бы и старый. Ведь мы только начали закладывать первый собственный, так пока он стоит на стапелях, почему не воспользоваться случаем, раз один «Адмирал Горшков» от советских времен остался, а доктрина требует. Если вдруг США согласятся нам «Энтерпрайз» продать. Равно как и старые военные «Хаммеры», пять тысяч штук, для поездок из Москвы в ближайшее время они будут просто необходимы.

– Они и сейчас необходимы, – мрачно изрек Нефедов. – Насчет авианосца, Артем, вы загнули, а вот «Хаммеры»… Где вы это выкопали?

– В свободном доступе на сайте министерства обороны США. Денис Андреевич, щелкните Балясину, чтобы он вывел. Минобороны распродает свои складские излишки.

– А знаете, – немного подумав, произнес Денис Андреевич, глядя на большой экран, – в этом что-то есть. Нам он пригодится. Хоть в помощь «Петру Великому» у берегов Исландии. Кстати, последняя уже обратилась к Совбезу ООН с просьбой обсудить сложившуюся в мире ситуацию. Завтра он соберется на свое первое заседание. У Исландии дела швах. После полугодового извержения вулкана Гекла, страна никак не придет в себя. А тут еще и это. Мне утром звонил президент, снова просил о помощи, как  в восьмом, когда  мы выкупили ее долги.

– К тому же, серьезно поврежден наш аэродром, – напомнил Грудень. – Мне докладывали, работы растянутся до конца сентября.

– Бремя белого, – почему-то улыбнулся премьер. – Вы правы, Денис Андреевич, отказать невозможно было.

– Вот именно, Виктор Васильевич…. Артем, будьте добры, – президент кивнул выразительно, показав мне на камеру, и начал кратко подводить итоги заседания, поглядывая в объектив и тихонько улыбаясь.


35.


Перед тем, как отправиться в храм, Милена заскочила в бутик «Блюмарин». Выбрать что-то для празднества. Она подобрала черный топик с зелеными вставками и длинную, чуть ниже колен, темно-зеленую юбку. Темные туфли из крокодиловой кожи, с кисточками, ярко блестевшие в свете ламп. На всякий случай взяла черное кружевное белье, она понятия не имела стоило ли надевать и его тоже, никак не могла вспомнить подробности церемонии. Сон все выветрил из головы.


Днем она пыталась дозвониться до Артема, но никто не брал трубку. Пробовала достучаться до него через мобильный, но абонент был недоступен. Значит, в Кремле и весь в делах. Она послала сообщение, рассчитывая, что не вечно же он будет торчать «вне зоны доступа». Через минуту был ответ, увы, но это звонила ее мать.


К Милене подошел продавец, выяснить, все ли в порядке. Та послала его, молодой человек убедился, что с гламурной принцессой действительно все в порядке, а потому отошел на безопасное расстояние. И уже молча ждал, когда она переоденется в купленные вещи и уйдет.


Определенно, ей надо было забыться. Хотя бы на время. Поход в «Блюмарин», чьим лицом она была, определенно должен был содействовать такому отвлечению. Но только не в этот раз. Дурное предчувствие, в котором столь настойчиво присутствовал Артем, никак не проходило.


Она вышла из бутика, на выходе кассирша догнала ее, смущаясь, попросила оставить автограф, Милена снизошла, черкнула свой завиток на листке фирменной бумаги. Она часто заходила сюда, здесь для нее, как для лица фирмы, всегда был карт-бланш на любые покупки. Конечно, не всегда что-то покупала, иногда просто проводила свободное время. Продавцы в таких ситуациях старались не тревожить ее понапрасну, когда Милена подолгу стояла возле одной витрины, вглядываясь не столько в ее сверкающие недра, сколько в саму себя. Или надолго закрывалась в примерочной. Конечно, они могли видеть все, что происходило там, скорее всего, видели и пускали слюни, но это ее никогда не волновало. Как не волновало и то, что видео с самоудовлетворяющейся Миленой периодически попадали в сеть. Казалось, это был лучший способ снять напряжение и получить заряд адреналина – зная, что за каждым движением твоих рук  наблюдает око камеры наблюдения. Ей подумалось даже, что неплохо будет зайти сюда с Леночкой Домбаевой.


Мысль о Леночке как-то незаметно выбила тревогу из головы, Милена села в «порше» и отправилась в Нижние Мневники, к храму. Прежде она не была здесь, даже на открытии. И теперь, рассчитывая увидеть величественную постройку – шутка сказать, во время строительства погибло двадцать шесть таджиков – была сильно разочарована.


На плоской, как блин, равнине острова, чернела невысокая полусфера – метров двенадцать в высоту, невыразительная, с потеками и наростами, словно только что извлеченная со дна Москвы-реки. Без видимого входа, и в окружении двух десятков дорогих машин, которым не хватило места на храмовой парковке. Только, собственно, где она, эта парковка? Охранник, заметивший машину знаменитости, подсказал, куда ей двигаться: к неприметным воротам, и дальше вниз по спиральному пандусу. К двухуровневой парковке, которая выводила ко внутреннему подземному дворику, выложенному темными гранитными плитами, подсвеченными холодными светодиодами.


Она выбралась из машины, вышла во дворик и оцепенела. Перед ней высился, словно вытесанный в гранитной скале, портик храма – классический греческий портик с восемью парами резных ионических колонн и беломраморными капителями. Храм освещался мощными софитами, установленными так, чтобы каждый его уголок был хорошо различим, что днем, что ночью – хотя здесь, на глубине десятиэтажного дома земные понятия день и ночь теряли свой смысл. На треугольном фронтоне, чей верх остро врезался в потолок, создавая ощущение продолжавшихся археологических раскопок, виднелись странные барельефы: некие рыбоподобные, лягушкообразные существа в длинных одеждах, преклоняли колена перед спрутоголовым монстром, в одной из конечностей державших скипетр, подобный молнии, в другой, земной шар, обвитый цепями, – точно держава. Под изображениями виднелась надпись на неизвестном языке.


Могучие двустворчатые двери высотой метров в семь распахнуты настежь, источая свет, легкую музыку и шум голосов. Акустика в храме подводного бога была великолепной, уже на входе можно было расслышать разговоры собравшихся в этом удивительном месте.


Милена прошла через портик внутрь, к стоявшей охране, оглядываясь по сторонам. Несколько фотографов немедленно ослепили ее вспышками блицев, она отвернулась, и войдя в ротонду, подняла голову к небесам. Внутри храм имел идеальные пропорции, теперь в него можно было аккуратно вписать сферу около сорока метров диаметром. Огромный купол и ротонда представляли почти точную копию Пантеона: вся конструкция выполнена из монолитного бетона, лишь нижняя зона купола армирована кирпичными арками, в коих находились мощные софиты. Для облегчения конструкции ротонда была расчленена семью большими симметрично расположенными нишами, в каждой из которых находилось по статуе, со все теми же человекообразными существами неведомых пределов. Место восьмой ниши занимал вход; в нише напротив располагался бар, в соседних находились столики, уже занятые приглашенными. В прочих нишах располагались только золоченые диваны и кресла, за которыми находились двери в помещения для потребностей совсем уж очевидных. Полусферический кессонированный купол в центре имел обрамленное золотым бордюром отверстие, диаметром метров девять, закрытое толстым стеклом, от которого отражались блики бесчисленных светильников в храме. Пол вымощен разноцветным мрамором, в коем преобладали телесные и терракотовые цвета; облицовка стен ротонды выполнена в точности так же.


Восемь могучих щупалец, спускались от самого окулюса по куполу в виде темно-зеленых плит отделки меж кессонами, перебиравшихся на стены темными с белыми оспинами гранитными полуколоннами и завершавшихся на полу черными мраморными плитами, сходившимися к возвышению прямо под окулюсом. На круглой платформе карельского мрамора возвышался черный колодец, возле которого стояло металлическое сооружение, чье назначение Милена никак не могла разобрать, даже подойдя вплотную. Позади сооружения находился пульт.


Вокруг бродило несколько знакомых и плохо знакомых любителей и профессионалов клубной жизни, она поискала глазами Лену Домбаеву, но та еще не появилась. Выбрав глазами мающегося в одиночестве молодого человека, Милена решительно подошла к нему.



– Привет! Я тебя где-то видела, – быстро произнесла она, внимательно разглядывая своего собеседника. Это не было распространенной формой знакомства в ее среде, а констатацией факта – с молодым человеком она действительно пересекалась.

– Привет! Не говоря уже о тебе, – улыбнулся он в ответ. Милена вспомнила.

– Точно. В «Нотабене»,  в дальнем углу с Анжелой. По-моему ты там по хозяйству распоряжался.

Молодой человек кивнул.

– Это был клуб моего дяди. Я отвечал за увеселения и напитки.

– И за дешевый кокс, – уточнила она. Тот только развел руками. – Ну я так и знала, что видела тебя…

– Ширван. Ширван Додаев. Полагаю, тебе представляться незачем.

– Разумеется. Давно не виделись. Как сам? – и снова вспомнила. – Слушай, Додаев, так это твоего родственника убили на той неделе? Асланбека Додаева? – и тут же. – Извини, что я так грубо.

Он помрачнел.

– Как раз это и был мой дядя.

– Соболезнования. Слушай, раз уж так неловко получается, давай я тебя буду отвлекать от черных мыслей, пока мне не подойдет время участвовать в шоу.

Ширван кивнул, с большой охотой. Молодой человек имел счастье говорить дважды если не трижды с Миленой, как раз тогда в «Нотабене», но не предполагал, что звезда, в поисках лекарства от скуки, снизойдет до него.

– Я слышал, тебя будут в жертву приносить.

– Да? Мне казалось, я буду жрицей.

– Ну да, – подтвердил он, напрочь выбросив из головы прочие мысли и сосредоточившись только на собеседнице. – Как раз верховную жрицу и приносят в жертву, дабы умилостивить Ктулху, наславшего бурю. Постой, а ты разве не в курсе?

– В курсе… почти. Да я и оделась соответствующе, вроде бы. Надо связаться с Антоном, он давал сценарий, но с тех пор столько поменялось. Собирались вроде в субботу открывать, да тут Константин пришел, подогнали к нему. А у меня завтра съемка на Первом канале. Кстати, до сих пор никак понять не могу для чего вот эта штука на помосте предназначена.

– Как для чего – для жертвы. Это лебедка.

– То есть меня будут опускать в колодец? Нет, ну просто замечательно.

– Там же вроде как обиталище Ктулху, а это все, – он указал на помост, – что-то типа алтаря.

– Я поняла, но уже половины не помню. И особенно, что меня будут запихивать в колодец – там что и вода вроде как есть? – она заглянула внутрь, но выяснить это оказалось невозможным, чернота колодца казалось темнее первозданного мрака. – Вообще, эта ночь выдалась такой сумасшедшей, да и сегодня встречалась с журналистом… умеет человек дурацкие вопросы задавать. Все настроение отбил.

Ширван только промолчал. Для него, пытающемуся приучить себя к гламурной жизни столицы последние пять лет из двадцати, все равно встречи со знаменитостями, о каждом шаге которых только и трезвонят по телевизору или в газетах, казались чем-то из разряда фантастики. Пусть даже знаменитость и одного с ним возраста, но почти физически Ширван ощущал себя младше и куда неопытней в разговоре с Миленой. И невольно смотрел на нее снизу вверх, в точности так же, как сама дива глядела немного снисходительно на собеседника – уже в силу выработанной привычки.

– А ты сам как сюда попал? – Он встряхнулся. Задумавшись, засмотревшись на Милену, пропустил вопрос, теперь надо выкручиваться.

– Трудно сказать.

– В смысле? Сам не знаешь, как попал? – она хохотнула, обнажив ряд острых зубов.

– Мой приятель является любовником жены брата Марата Бахметьева, то есть, человека, который все это задумал.

– Да, сложно объяснять ты горазд. Сказал бы просто: через своих.

– У нас «через своих» значит несколько другое.

– Вы, горцы, вообще народ сложный.

– Да, мы такие. Выдумываем себе трудности на чужие головы.

– Золотые слова, – они посмеялись, – я было подумала, что ты и сюда кокс доставил.

– Нет. Теперь я… как бы сказать. На нелегальном положении.

– Неужели менты наехали?

Он покачал головой, как-то разом ссутулившись.

– Хуже?

– Бритоголовые?

– Чеченцы. Правящий тейп. Мой дядя, вообще вся наша фамилия давно с ними в разладе, еще с второй чеченской. Власть не распилили, ну а теперь, когда те дорвались… короче, мстят. Вот дядю убили… сложно объяснить на пальцах, почему. Просто носит такую фамилию, которую в наше время…. Не знаю, как сказать, – он и сам не понимал, для чего обо всем пытается рассказать Милене, и почему она до сих пор от него не уйдет, посчитав и тему несуразной для тусовки, и что ему с этими проблемами вообще не место в этом уголке вечного блаженства. Но он говорил, сбиваясь с одного на другое, начал было объяснять суть кровной мести, потом перескочил снова на дядю, а девушка все слушала и слушала, и Ширвану виделось в ее глазах, что-то, и если не сочувствие, то некая потаенная боль, тщательно оберегаемая от посторонних.

– Знаешь, я сегодня тоже…. Не знаю, как объяснить. Очень плохой сон видела. Мне никогда такие не снятся. Ты веришь в вещие сны? – Сбитый с толку, Ширван растерянно пожал плечами. Милена взяла его за рукав рубашки и притянула к себе. – Очень плохой сон. Я его рассказала Артему, тому парню, который… словом, герою моего сна, но он не поверил. Посмеялся даже. А я очень за него переживаю. Вот послушай, – и быстро, без перехода, стала рассказывать свой странный сон. А закончив, столь же стремительно, спросила, что он об этом думает. Ширван молчал, не зная, что ответить. Он все еще был погружен в собственные, вполне реальные проблемы, чтобы подготовиться к восприятию чужих подозрительных снов, поначалу ему показалось даже, что Милена издевается над ним. Но нет, подозрения испарились, достаточно было пристально взглянуть в ее глаза. Он растерянно молчал, глядя на светскую львицу, здесь, на пересечении взглядов, решившую поговорить о том, на что в обычное время и место было наложено строжайшее табу. О самом сокровенном.

Первое время в столице Ширван нисколько не тяготился невозможностью поделиться своими переживаниями, для него, выросшего в иной среде, презрительным казалось само публичное проявление подобных чувств. Разве что в кругу самых близких друзей – так чтобы никто, кроме них или лучше, него, вообще бы не слышал. Ведь он мужчина, воин, защитник…. А после, спустя годы приятельского одиночества, когда знакомых масса, а поговорить не просто не с кем, но и не о чем, он сам стал искать возможность поплакаться в жилетку. Пытался найти надежного человека, но это ведь не его родовое село, а переменчивая быстротекущая Москва, где люди почти физически не могут удержаться друг с другом дольше года, их сносит мощным потоком жизни куда-то дальше, они теряются, исчезают, и не отвечают на его попытки вернуться. Вообще не отвечают ему, ведь для них этот человек давно пройденный этап. И только он никак не может приспособиться, подладиться под сменившееся в одночасье умонастроение. И все еще старается не опоздать на давно ушедший поезд. К тому же он работал дилером, а это накладывало дополнительное обязательство на скорость расставания.

В такое время место его рождения казалось тихим озером, благодатной пристанью – или затхлым болотом, в зависимости от степени отчаяния. Он либо проклинал дядю, выдравшего его с корнями из Чечни и вбросившего, словно котенка в омут, в столицу, либо пытался благодарить его, но все делал заочно. Ведь даже с дядей Ширван виделся далеко не каждую неделю, несмотря на его почти родительское отношение к племяннику, на тесные нити, связавшие их, и не дававшие потеряться в круговороте неугомонной московской жизни. У дяди был свой менявшийся круг знакомств, своя скорость течения, никак не сходившаяся с племянниковой. Первое время Асланбек уделял внимание родственнику, извлеченному из беспокойной Чечни, а затем лимит оказался исчерпан. Маугли получил работу и остался наедине. Через некоторое время друзья-приятели, ввели Ширвана в светскую тусовку, да там и оставили, попрощавшись по-английски, как тут водится. Первое время ему безумно нравилось, потом стало столь же безумно раздражать, а потом наступила тягучая, беспросветная апатия, когда хотелось повыть, но не было ни луны, ни сообщника.

И вот теперь ему показалось, что сообщник найден, и именно в тот день и час, когда он отчаялся отыскать. Самый странный сообщник, которого он мог вообразить себе. Но раздумывать не приходилось, не было времени, он ответил Милене, что не верит в вещие сны, постарался успокоить ее и убедить в ложности виденного, рассказав для примера пару своих сновидений, казалось бы, что-то предвещающих, но на деле явившихся пшиком. Он рассказывал столь горячо и убедительно, что сам готов был уверовать своим словам. Милена слушала и кивала. А он торопился, ведь так много еще предстояло ей сказать, так много.

– И все же, я думаю, тут что-то есть. Ведь мы с Артемом долго были в разлуке, а потом, он никогда не снился. И тут на тебе.

– Наверное, это из-за мертвецов. Ведь только о них и говорят.

– Да он и сам о них только и говорит, шутка сказать, работает в администрации президента и… – Ширван невольно присвистнул. Впрочем, чего он мог еще ожидать, разве могла Милена Паупер завести себе любовника низкого полета. – Не свисти, денег не будет. Так вот, его там загоняли, до того дошел, что слушает романсы в старой обработке.

– Кто это дошел? – вмешался девичий голос с напускной, от алкоголя, бодростью. Ширван резко оглянулся, прямо за его спиной стояла девушка, и тоже знакомая по телевизору. Вот только имени он никак не мог вспомнить.

– Лена, наконец! – подруги поцеловались, Ширван невольно отвернулся – уж слишком откровенен, даже бесстыж был этот поцелуй взасос, слишком долго они не отрывались друг от друга. Подобные проявления отношений до сих пор его коробили. – Я по тебе соскучилась.

– Я тоже, подруга. Слушай, а твоего приятеля я чуть было не узнала.

– Ширван Додаев, – напомнил он, косо поглядывая на разлучницу. – Из «Нотабене».

– Ах, да, тот самый Ширванчик-одуванчик, щедро оделявший нас своей пыльцой. Ничего, если мы отойдем во-он туда ненадолго? Между прочим, Мила, тебя Антон ищет. Скоро все начнется, а у него сценарий опять исправлен до неузнаваемости. Обещаю возвратить тебе ее после в целости и сохранности. Разве чуть встрепанную, но точно довольную, – обе странно захихикали, отчего у Ширвана неприятно екнуло сердце. Он попытался остановить Милену. Ведь еще столько недоговоренного оставалось меж ними. Он хотел рассказать ей, как обучался грамоте в своем селе, как муфтий собирал их, босоногих мальчишек,  и по затрепанному Корану учил уму-разуму, наставлял на путь истинный. Внушал уважение к старшим, к словам Пророка и ненависть к врагам рода и веры. Рассказать, что на самом деле дядя не столько уж белая овечка, в свое время он был одним из старейшин их родового села, и в двухтысячном, стал переговорщиком, заручившись обещанием Москвы не грабить село и оставить в покое жителей. К тому времени он давно жил в столице, но связи с тейпом не терял, в пору независимости, кормил мятежников поставками продовольствия. Рассказать, что к прибытию дяди, вместе с федералами, в село, Ширван уже умел стрелять из автомата, в девять лет этому обязан был научиться каждый. Рассказать, что значит оружие в жизни горца, и что значит честь. И почему законы гор тянутся столь далеко и могут ждать столь долго – десять лет не срок, и Москва не укрытие.

И самое главное, рассказать, что он чувствует, что переживает со смертью дяди, когда приходится снимать у незнаковых людей сомнительные комнаты, вместе с дальнобойщиками, перекупщиками, проститутками, наркоманами, ведь знакомые, даже из тейпа, после смерти дяди немедленно отвернулись от него, более того, переметнулись на сторону родового врага, из чужого клана, презрев все законы; они бы сдали и его, кабы не спешное бегство Ширвана с квартиры. Не постоянные перемещения по городу – он знал, что люди, убившие дядю, не уехали из Москвы. А пока они здесь его жизнь: съемные квартиры, тусклый свет, поздний ужин и нудное кружение в метро, а затем, ночью, возвращение в вечный неоновый полдень клубов, где его еще знают, но где не связывают его жизнь и смерть его дяди, просто потому что Асланбек Додаев для них никто. В России много однофамильцев; в Чечне однофамильцев нет.

Он потянулся к Милене, пытаясь остановить ее, освободить от цепких рук Лены Домбаевой, но та лишь шепнула ему: «позже договорим», – и руки бессильно разжались.

– Я буду ждать тебя здесь, – зачем-то сказал он. Лена снова хихикнула неприятно, словно речь шла о какой-то непристойности. А затем они ушли, оставив Ширвана стоять у помоста и ждать, надеяться, на возвращение.

Тем временем, двери торжественно закрылись, свет в храме померк, ведущий объявил о начале действа. На помост вышли танцоры, закружились в стремительной круговерти под звуки католических псалмов, стилизованных в техно. Народ стал стягиваться к центру зала, образовывать парочки, танцевать, стараясь попасть в такт ухающей музыке. Ширван пошел к стойке бара. Но Милены там не увидел. Он не знал, что они с Домбаевой сразу прошли за кулисы, к кабинету Антона Сердюка.  Нет, перед этим они остановились на лестнице, долго целовались, пока Милена не вырвалась из объятий. Странно, Она ждала чего-то другого, чего… теперь и сказать не могла. Лена обиделась, до кабинета провожать не стала.

– Здравствуй, моя прелесть. – поднявшись и подставив щеку для поцелуя, произнес Антон. – Ты вовремя. Лена… кстати, куда она делась? Ну ладно, потом. Лена говорила тебе о неприятностях из-за сценария? Я так и думал,  у нее после первой же мозги плавятся, неудивительно, что только и способна бюстом махать по ящику. Так вот, сценарий летит коту под хвост, – он тараторил, одновременно быстро ища что-то в ящиках стола, перебирая длинными проворными пальцами бумаги, разбросанные всюду в его кабинете. – В то время как я должен за все отвечать. Марат не придет, отдуваться буду я один …. Ах, да, вот эти исправления. Посмотри, – он сунул Милене под нос листы бумаги. – Нет ты только посмотри. Колодец испорчен, значит, спускать туда тебя мы будем просто так. Никакой воды, даже рева не обещаю. Это черт знает, что творится. Как нарочно.

– Я думала…

– Вот и я тоже думал. Это на тебе костюм жрицы? Ну ладно, сойдет. Да, ты в белье или как обычно, а то у нас тут снимают две телекомпании. Марат продал права американцам и европейцам, чувствую, строительство одним этим отбил, – пока он говорил, Милена молча задрала юбку, Антон кивнул. – Тогда можно показывать хоть детям.

За стеной зарокотал голос ведущего шоу, в данный момент он начал повествовать о Ктулху и причинах постройки первого в новой истории человечества храма именно в первопрестольной. Засим последовал рассказ о жертвах среди строителей, естественно, неслучайных, и о предстоящем обряде, естественно, предполагавшим новые жертвы. Одной из которых станет «самая известная звезда современности, имя которой мы не будем раскрывать вплоть до начала жертвоприношения». Одобрительный гул аудитории заглушил следующие слова ведущего.

– Рады стараться, – сказала Милена. – Не их же приносят.

– Поэтому и рады. Хотя должность и почетная. Правда, на следующий раз верховная жрица будет уже другая. Лена Домбаева. И так каждый месяц. Хорошо бы к тому времени воду починили, – зазвонил телефон, Антон долго слушал чей-то сбивчивый голос. – Да, я понял. Хоть звук можете дать? Ну хорошо…. Со звуком порядок. Так что Ктулху примет жертву, но фонтана воды не будет. Жаль.

– Я же вся вымокну.

– Не вымокнешь. В колодце есть ход. Когда тебя туда спустят на лебедке, вода из реки должна пойти самотеком и заполнить колодец до краев, так что оттуда будет переливаться. Красивая идея, да? Ну так вот, пока вода не пошла, тебя оттуда вытащили бы другим ходом и препроводили ко мне. Прекрасный отсюда вид, не находишь? – Антон отогнул жалюзи, давая Милене полюбоваться на столпившийся вокруг платформы народ, по программе развлекаемый стриптизом «рабынь Ктулху». – Ну разве не чудо построили?

– Точная копия римского Пантеона.

– Ну извини, в Италии я не был. И не думаю, что многие, кто был, заметят сходство. В пантеоне хоронят, а у нас все еще поклоняются. Кстати, могу показать видео с испытаний, высший пилотаж, – Антон снова начал искать телефон, который минуту назад держал в руках. Тот оказался на подоконнике. – Так, где отец Кондрат? Его задержали? Ну и что забыл пропуск. Пускай немедленно идет сюда. Всё…. Сейчас, Мила, я тебя познакомлю, с твоим губителем. Вечный жрец храма Ктулху отец Кондрат Микешин. Бывший отец, но голос у него не нам чета.

– За что его выперли из церкви?

– Раскольничал. Измышлял недовольство епископатом. Ну еще и за мальчиками…, хотя и не доказано. Так что молчу.

Дверь без стука отворилась, заставив Антона вздрогнуть всем телом. На пороге стояла Лена. Одна.

– Можно тебя на пару слов? – негромко произнесла она.

– Ладно, идите, только недолго, – предупредил Антон. – Погода портится, грядет Константин. У меня камера на крыше, хотите взглянуть?

Милена вышла. Домбаева остановилась сразу за дверью, прижалась к ней.

– Ну прости меня, миленькая, прости, прости, – зашептала она жарко. – Не знаю, что на меня нашло. Прости пожалуйста. Я так соскучилась, я… ну будь лапушкой, не злись, – ее пальцы проникли под юбку, нащупали трусики. – Ой, да ты серьезно обиделась. Ну не надо так, я тебя очень прошу.

От нее слабо пахло кокаином. Зрачки у Лены расширились, она смотрела как бы сквозь подругу. Бормотала слова прощения как во сне. А может, действительно во сне. Домбаева резко задрала топик Милены, сняла бюстгальтер, принялась осыпать поцелуями груди, и больно и сладко куснула соски. У нее закружилась голова. Мир сжался, выдавив всех остальных, оставив только ее и Лену; даже появление Кондрата не внесло дисгармонию в это единство. Молодой человек постоял недолго у парочки, но поняв, что его уже не замечают, зашел в кабинет Сердюка.

Наверное, она кричала. Очнувшись, Милена первым же делом посмотрела на часы. Всего одиннадцать. Или уже? Неважно. Она с трудом возвращалась к действительности. Лена была ненасытна. Она и сейчас не отступала от подруги, жаждая новых ласк, но Милена уже очнулась. Оглянувшись, она увидела полураскрытую дверь кабинета. Сосредоточилась на ней. Нет, за ними не подглядывали. Скорее всего, проверяли изредка, не надоело ли им. Все же, она была звездой, и с этим приходилось считаться.

Лена не отставала, и когда они вошли в кабинет. Сердюку пришлось ее вывести, при этом Домбаева едва держащаяся на ногах, чуть не рухнула на пол. Он закрыл дверь и недовольно проворчал:

– У вас на уме только внезапный секс. Сменили бы тренд, девочки. В католическую школу бы вас…. Ну все, вернемся к нашим обрядам. Кондрат с тобой познакомился, заочно, так сказать. Теперь представляю официально.

Белокурый и тоже лысеющий молодой человек в черной хламиде вяло пожал горячую руку Милены, его влажная ладонь заставила звезду поморщиться. Наверху что-то тяжело бухнуло, все трое синхронно подняли головы.

– Константин пришел, – произнес Антон. – Сейчас начнется. Ветер бушует жуткий. Очень удачное время выбрано, очень. Жаль, колодец не работает. Но звук будет потрясающий. Просто ветер по пустым трубам, да при такой акустике… это что-то. Хорошо, что вы уже закончили, иначе пришлось бы разнимать, – он усмехнулся. – Кстати, Домбаева будет твоей помощницей, ведь ей в следующий раз жертвовать собой. Так что передашь венок, не забудь. Остальное из головы не выветрилось?

Милена задумалась. Сверху снова донесся удар, такой, что стены содрогнулись. Снизу донесся довольный вопль. Стихия разыгралась не на шутку, это обстоятельство, казалось, только заводит толпу.

– Да что он там, – пробормотал Кондрат, – машины подбрасывает?

Ведущий заговорил о необходимости принести «великую жертву» ненасытному богу.

– Все, пошли, – буркнул Антон. – Ни пуха, ни пера. И не забывайте, кто вы и что говорить. Хотя говорить будет он. Твои слова… ну ты помнишь?

– Я помню, – на самом деле, очень смутно, – Только хорошо бы еще раз просмотреть сценарий.

– На держи, – он подал пачку листов. Твои отмечены желтым маркером. Кондрат, готов? Ну еще раз ни пуха.

Она послала Антона к черту, Кондрат воздержался. Оба быстро двинулись вниз под голос ведущего, под неугомонные завывания готических песнопений, под вопли толпы, вошедшей в раж и жаждущий пряных зрелищ. Домбаева, осталась сидеть на полу возле двери Сердюка.

Крыша храма сотрясалась от бесчисленных ударов, скрипела и скрежетала. Гримерша стремительно накладывала тон, приводила волосы Милены в порядок, обильно опрыскивая лаком, затем закутала жрицу а черный шелковый балахон с синими рунами, точь-в-точь как у боксера. И велела немедля спускаться ко входу. Кондрат снова подхватил ее и потащил узкими лестницами, вывел в портик.

Когда он стукнул тяжелым деревянным посохом в двери, наверху послышались уже не стуки, а какие-то сильные удары. Точно в неведомые двери размеренно били тараном. Наконец, под оглушительный грохот сверху, Кондрату открыли привратники, спросив, кто он и откуда.

– Я вечный жрец храма великого Ктулху, веду вашу верховную жрицу, – неожиданно сильным голосом, враз перебившим хлопки и громыхание наверху, изрек Кондрат. – Смертные, собравшиеся во храме бессмертного бога, внемлите мне. Преклоните колена перед вашей жрицей, поклонитесь ей и восхвалите ее.

И снова стукнул посохом об пол. Толпа, доселе кричавшая «жертву, жертву!», разом замерла, непривычная к подобным приказам. Затем кто-то, не хотелось думать, что тоже актер, склонил голову, опустился на колено. За ним нехотя последовали остальные. Зал замер и только бесновавшийся наружи ветер пытался сопротивляться голосу жреца, громогласно объявившего о своей миссии – принесение в жертву самой великой жрицы храма дабы умилостивить грозного бога. К этому времени он уже довел Милену до платформы, помог ей взойти к жерлу колодца. И только тогда, произнеся «узрите, о смертные, свою жрицу, ради вас приносящую сию великую жертву», резким движением сорвал капюшон. Толпа взвыла увидев Милену. Зааплодировала. Завизжала, засвистела и засмеялась.

– В них как бесы вселились, – тихо произнесла Милена, оглядывая неистовствовавших вокруг.

– Так оно и есть, дочь моя, – с усмешкой произнес бывший дьяк, помогая Милене снять плащ и громогласно объявляя о прибытии процессии плакальщиц, из коих будет избрана новая верховная жрица. Луч, освещавший платформу, окрасился багрянцем. Но девственно белый свет пролился на входящих в храм, провожая их до места жертвоприношения.

Первой шла, поддерживаемая подругами, в просторном черном хитоне, сама Домбаева. Ее голова не была прикрыта, так что народ немедленно узнал Лену и снова восторженно заулюлюкал. Вместе с Леной вошла группа плакальщиц, чьи печальные вопли перебили, наконец, восторги толпы, настроив ту на нужный лад. Плакальщицы подошли к платформе, выстроились перед ней полукругом, за ними, как увидела с высоты своего положения Милена, вошли и еще с десяток человек в синих одеждах, но пока прожектор не высвечивал их, видимо, до поры, до времени. К ним подошли привратники, что-то спрашивая, в этот момент Лена подошла вплотную к великой жрице, едва не упав в ее объятия. Милена произнесла несколько положенных ей слов, возвещавших о цели приносимой жертвы, в данном случае речь шла об умиротворении Константина, насланного, конечно, самим гневливым богом. Она сняла с себя позолоченный венок и водрузила на голову Лены, сказав: «Сим нарекаю тебя верховной жрицей храма Ктулху», на что Домбаева ответила: «Благодарю тебя, о избранная невестой великого бога, и плачу о тебе». Действительно, она плакала. Камера, спустившаяся откуда-то с небес, запечатлела трогательные минуты расставания: крепкие объятия новой жрицы и продолжительный поцелуй.

Невеста Ктулху была спешно закреплена на тросе лебедки, и теперь ей оставалось лишь отправиться в обитель бога, для свершения обряда бракосочетания, «коий не дозволено ни видеть ни пережить ни одному смертному», заверил жрец. Толпа ответила гулом. И под гром аплодисментов Милена воспарила над колодцем.

– Не забудь, – тихо напомнил Кондрат, – как доберешься, сразу отцепляйся и выходи. Иначе оглохнешь…. Прощай, о пресветлая невеста, счастливая избранная, да ниспошлет тебе великий бог неземные блаженства.

Снова вопль торжества, когда Кондрат встал за пульт, и стал медленно, величаво спускать Милену в колодец. Однако, аплодисментов не последовало, как ни странно, Кондрат увидел совершенно иную картину. Народ, прежде с ликованием провожавший своего кумира, теперь беспокойно жался от врат, давя друг друга, а особенно боязливые пытаются укрыться в нишах, высаживая скрытые двери. Раздались крики «мертвые, мертвые!», тут только он сообразил, что происходит в храме. И что вошедшие вслед за Леной Домбаевой в храм не приглашенные актеры и не заблудившиеся работники. Он вздрогнул всем телом и начал спешно поднимать Милену, почти скрывшуюся в жерле колодца.

– Что случилось? Сюда народ пробрался? – она тоже увидела людей в синем, но крики собравшихся оказались заглушены выстрелами. Один из людей в комбинезоне упал, остальные немедленно смешались с толпой.  В портик вошли еще несколько человек из народа. Она пригляделась.

– О, господи, да это таджики! – взвизгнула в диком ужасе одна из плакальщиц. И с помоста всех как ветром сдуло. Кондрат спешно расстегивал пояс, не сообразив вытравить трос, Милена требовала спустить себя на землю, но этим только запутывала отлученного.

Через мгновение на помост влетел Ширван. Он выхватил из рук Кондрата пояс, отцепил его и подхватил Милену.

– Здесь мертвецы, не знаю, как прорвались. Надо уходить. Жрец, где тут другой выход?

– Кондрат, – механически поправил дьяк, бесцельно суетясь у лебедки. – Вход заблокирован, к стоянке не подойти. Вот ведь нечисть.

– Где выход, отец Кондрат?! – рявкнул на него Ширван. – Живо вытаскивай нас отсюда.

Охрана расстреляла все патроны, уложив на месте лишь троих. Но и это ей не помогло, умершие при строительстве храма таджики мстили всем и вся за свою погибель, не давая вырваться из стен своей могилы. Паника стала всеобщей, многие, рванулись к бару, где немедленно возникла давка, и то и дело вспыхивали потасовки. Остальные бесполезно рвали двери в нишах, которые выводили их только в тайные комнатки свиданий – и более никуда.

– Все, прорываемся. Дай сюда! – Ширван вырвал из рук Кондрата посох. Тяжелый, механически отметил про себя. И бросился к портику, навстречу четырем зомби. Остановился на полпути – за ним никто не последовал.

– Все сюда! – крикнул он на весь храм, слова его гулом пронеслись над головами. Взлетев на платформу и попав под лучи багряного света, взмахнул посохом, немедленно привлекая к себе внимание. – Все за мной. Я вывожу.

В кои-то веки он почувствовал себя в родной стихии. Схватив упорно сопротивлявшуюся натиску Милену, он перешел от слов к действиям. Раскрутив посох, обрушил тяжелый его набалдашник на голову первому же мертвецу, с раскроенным черепом тот рухнул к ногам Ширвана. Милена немедленно перестала сопротивляться. Кондрат устремился к ним, следом бросились и еще несколько человек, чье вооружение составляли бутылки со спиртным и выломанные ножки кресел. Следующего зомби Ширван просто снес с ног, выбежал в портик, вытащив за собой Милену. Обернулся по сторонам – здесь его уже ждали не менее семи живых мертвецов, перегородивших вход на стоянку. Увидев выбегавших, они неспешно двинулись к портику. Ширван чертыхнулся.

– Не пройдем. Слушай, где тут черный ход, ведь должен же быть. Ну? – дернул он Кондрата, поскольку тот ничего не отвечал.

– Да, выход есть. Туда, – он показал на дверь, через которую они с Миленой вошли в портик. – Только машины останутся мертвецам.

– А они что водить умеют? – спросил Ширван, снова подхватывая Милену и волоча ее к двери. – Что, тут?.. прекрасно. Эй, давайте сюда, только быстро. Всех мы не удержим.

С маху он шарахнул посохом по плечу подошедшего мертвеца, словно пытался срубить тому голову. Толпа немедля рванулась следом за ними, к узкой железной двери черного хода. Снова образовалась давка, Ширван пытался руководить проходом, но потом понял, что с этим лучше справится наконец-то оживший дьяк. Кондрат взяв привычную ноту, возопиял к толпившимся, немедленно приведя их в чувство. Ширван просто затаскивал внутрь людей, не обращая внимания на протесты Милены, требовавшей продолжения бегства. Он отмахивался, пока последний спасаемой звезды аргумент не убедил его.

– Тут могут быть и покусанные. И даже зомби, разве разберешь в этой темноте. Ты же обещал вытащить меня отсюда. Ну что же теперь?

Сунув багор с доски противопожарной безопасности, в руки дьяку, Ширван рванулся вверх, вслед за остальными. На втором этаже всех встречал Антон с ключами от выхода, указывавший дорогу на волю. Коридор стремительно заполнило человек сорок спасшихся, все они устроили жуткую давку у кабинета. Ключи забрал Ширван, бог ты мой, когда еще он чувствовал себя вот так на коне? Его бодрило давно забытое чувство тревоги, как не бодрило ничто из новой жизни, ни один энергетик, ни одно безумство, сотворенное им за годы прозябания.  Ключи не подходили, или Ширван совал в дверь не те, неважно. Только он, взявши в помощь еще одного здоровяка подходящей массы, обнялся с ним. Оба с маху навалились на дверь и вынесли ее вместе с косяком, обретая долгожданную свободу.

А Константин разыгрался не на шутку.  Реку вздуло, брошенные лодки бросило на берег, ивняк вырвало с корнем. Рекламный щит застрял в ограде купола, и с каждым новым порывом безумствующего ветра молотил по полусфере надписью «Свежие коттеджи в Подмосковье», словно все это время пытаясь достучаться до собравшихся. Оставшиеся у входа машины частично стащило на обочину, несколько особенно здоровых внедорожников перевернуло, будку охраны просто смело.

Ветер пригибал к земле, неся болотный запах и ветки, при попадании жалившие, точно осы. Ширван немедленно задохнулся, пробираться к машине пришлось на четвереньках. Над головой пролетела доска, шарахнувшаяся в купол и разбившаяся на куски. Приподняв голову, он осмотрелся – вокруг ни одного огня, лютая полночь. Слышно было как оборванные провода на проходящей рядом улице со змеиным шипом устраивают безумные пляски возле поломанных, погнутых железобетонных столбов.

Вечность понадобилась, чтобы добраться до въезда на подземную парковку. Мимо них просвистели куски металлической крыши прилетевшие невесть откуда и улетевшие в далекие дали. Наконец, преодолев за четверть часа метров тридцать, и оказавшись внизу, они смогли разогнуться и отдышаться. За ними последовали и другие, торопливо разбегаясь по машинам. Милена так же пошла к своему «порше», Ширван остановил ее.

– Подождем немного, не вечно же урагану длиться. К тому же внизу могут оказаться мертвецы. Охраны ведь нет.

Подумав она кивнула. И следующие минуты они, прижавшись к стене, пропускали машины отчаянных смельчаков или трусов, решившихся покинуть проклятое место как можно скорее.

Через полчаса Константин начинал выдыхаться: все больше машин спешило покинуть стоянку. А может, в том виноваты мертвые, начавшие подниматься навстречу живым. Посмотрев вниз, Ширван покачал головой.

– Свою тачку заберешь завтра. Уходить придется на моей, – он кивнул в сторону стоявшей «мазды».

Когда Ширван открыл дверь машины, тусклый свет парковки стал намного ярче. Он резко оглянулся – к ним подходили несколько человек, вполне живых, в масках, каждый держал в руке «Стечкин». Ширван мгновенно все понял – швырнув внутрь Милену, он резко бросился в сторону. Две или три короткие очереди, он упал. Нападавшие подбежали. Еще один живой мертвец не нужен был никому. «Беги!» – прохрипел горец, прежде чем пули раскроили ему череп. И Милена поспешила выполнить последнюю его просьбу. Выжав педаль газа до отказа, она сразу со второй передачи рванула «мазду» к выезду. Вслед ей донеслась короткая очередь, фары и заднее стекло спортивной машины разлетелись. Инстинктивно она пригнулась, едва не пропустив поворот, бампер взвизгнул об отбойник, искры посыпались во все стороны. Третья передача. Казалось, пандус сужается с каждым кругом. Четвертая. Она снова потеряла на миг управление, снова сноп искр и скрежет металла. Пятая – подобно ракете «мазда» выскочила из чрева стоянки и понеслась к улице Нижние Мневники. Свернула налево, на полной скорости, далеко за сто, помчалась по пустым московским улицам. Выскочив на проспект Маршала Жукова, снова свернула, на этот раз в сторону центра. И лишь потому, что дальнейший путь ей преградили упавшие тополя.

Милена не сразу сообразила, что мчится по встречной, пустая темная дорога, вокруг темные горы нависающих домов. Изредка под колеса попадают ветви да какие-то доски. Она выехала на разделительную полосу и помчалась по ней, здесь оказалось куда меньше препятствий. На Хорошевском шоссе ей пришлось сбавить скорость – поваленные деревья перегородили путь. У пересечении с Третьим транспортным кольцом стояла машина ДПС. Заметив мчащуюся на безумной скорости черную машину, патруль посигналил, потребовав немедленно остановиться. Милена обернулась, в этот момент она проскочила кольцо и повернув в последнее мгновение, с маху стукнулась об отбойник, и еще раз, отрикошетив, о противоположный. Проскочив мост, «мазда», потерявшая управление шарахнулась в ограждение и замерла окончательно.

Сработали подушки безопасности, прижав Милену к сиденью. Спустя минуту подъехала машина ДПС. Оглушенная ударом, Милена с трудом выбралась из изувеченной машины, голова гудела, изображение плыло, словно, она перебрала перед поездкой. Расставив руки для равновесия, она сделала несколько нерешительных шагов вперед, по направлению к остановившейся машине. Ей пришло в голову, что милиция сможет ее защитить от убийц Ширвана. Она хотела крикнуть им об этом, но горло сдавило, с уст Милены сорвались лишь невнятные звуки.

Милиционеры торопливо выскочившие из машины, немедленно бросились назад. Что-то кричали ей, оглушенная, она не понимала ни слова. И только когда в грудь вонзилась первая очередь она упала на колени и пытаясь закрыться, стала складывать руки перед лицом. Последнее, что она услышала: новый треск «Калашникова» и чей-то дикий крик. Черная ночь превратилась в беспросветную мглу.


36.


Будни посерели, слипшись меж собой в горячую манную кашу. Отец Дмитрий почти не выходил из дому, после того, как вторжением было осквернена его самое надежное убежище в этом мире, он попросту не знал, куда себя девать. Тишь и покой дома смущали и тревожили его, он никак не мог придти в себя. Все чего-то жал, неведомых пока, новых дурных вестей. В лечебнице, куда отвезли отца Дмитрия сразу после трагического происшествия в церкви, врач, недолго думая, вколола лошадиную дозу транквилизатора, приказав милиционерам немедля доставить батюшку домой. Так что остаток дня он провел, погруженный с макушкой в собственные кошмары. И лишь под вечер, очнувшись от дурмана, все пытался рассказать что-то супруге, выискать какую-то привидевшуюся ему в темноте беспамятства особую связь меж всеми событиями, с методичной регулярностью обрушивавшихся на него.


Лицо ее и так обыкновенно бледное, ныне обратилось в гипсовый слепок. Она не шевелилась, и т