Book: Белое станет черным



Белое станет черным

Антон Грановский, Евгения Грановская

Белое станет черным

Купить книгу "Белое станет черным" Грановская Евгения + Грановский Антон

© Грановская Е., Грановский А., 2014

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Пролог

Египет, ноябрь 1891 года

Два молодых человека стояли возле лотка с восточными сладостями и отирали платками усы. Они только что попробовали по кусочку того, другого, третьего… Названия этих сладостей совершенно невозможно было запомнить. Причем ели по-арабски, руками, что привело обоих в восторг, и теперь переминались возле пыльной дороги, разглядывая саманные и каменные дома и проплывающие мимо повозки.

– Ну и пыль, – сказал один, зажимая платком нос. Он был повыше ростом, постройнее и с виду попроворнее своего спутника.

Некоторое время оба махали платками, пытаясь отогнать пыль от лиц, но с обочины не уходили. Уж очень любопытно было смотреть на непривычный пейзаж. Наконец, когда последняя повозка прогромыхала мимо и поднявшаяся за ней пыль слегка улеглась, тот, что повыше, повернулся к своему спутнику и насмешливо осведомился:

– Ну, кузен? Вы сыты?

– Да, Джорджи. Закуска была превосходная, – ответил второй, невысокий, коренастый, с глазами, подернутыми поволокой. – Хоть и весьма необычная.

– Это вы после скажете – хороша она или нет. Вот погодите, начнет вас пучить, тогда не так запоете!

Принц Георгий расхохотался. Цесаревич Николай задорно махнул на него платком, которым стряхивал пыль с котелка, прежде чем нахлобучить его на голову. Одеты оба молодых человека были в серые костюмы-тройки. Шелковые рубашки блистали белизной. Галстуки были повязаны небрежно, а Георгий еще и котелок носил слегка набекрень, как заправский гуляка.

Георгий пригладил холеным ногтем большого пальца пушистые усы (не такие, впрочем, пушистые, как у Николая) и со смехом поинтересовался:

– Ну, куда теперь?

– Я бы не прочь вздремнуть, – ответил Николай, позевывая.

– Полно вам, Ники. Вы прямо как достопочтенный господин Ону! Вокруг столько приключений, а вы спать! Знаете, куда я вас намерен отвести?

– Понятия не имею. Но уверен, что это что-то в высшей степени фривольное.

– Угадали! Вы когда-нибудь слышали про египетских альмей?

– Это египетские танцовщицы?

– «Танцовщицы», – весело передразнил Георгий. – Вы просто дитя, Ники. Невиннейшее дитя! Альмеи – это здешние кокотки. Не верите – спросите Ухтомского, он вам подтвердит. – Георгий достал из жилетного кармашка золотые часы, откинул крышечку и, прищурив светлые глаза, глянул на циферблат. – Нас уже ждут, цесаревич. Только умоляю вас – никому! – Принц Георгий прижал палец к губам и насмешливо добавил: – Я желаю сохранить свою репутацию незапятнанной. Все ж таки греческий принц, а не какой-нибудь гвардейский поручик.

Он снова подмигнул Николаю, и оба расхохотались.


Два часа спустя кузены шли по пыльной дороге городка в слегка помятых уже костюмах, улыбаясь и икая от выпитого шампанского. Охрана, следуя строгому указанию, держалась от высочайших персон на расстоянии.

– Ну, каково? – спросил Георгий.

– Прекрасно. Этакие фривольные па! – Николай прищурил глаза, пригладил усы и улыбнулся – скромно и распущенно одновременно, как умел только он один.

Принц Георгий проделал руками несколько ритмичных движений и провернулся вокруг собственной оси, пародируя недавно виденный танец, затем покосился на русского цесаревича и сказал вкрадчиво:

– Я слышал, Николя, в Питере у вас есть одна балерина. Что, хороша?

– Настоящая красавица, – ответил Николай, снова приглаживая усы.

Георгий внимательно на него поглядел.

– Э, цесаревич… Да вы влюблены? Дайте угадаю. Батюшка специально вас в путешествие услали? Подальше от мадемуазель сердцеедки? Что ж, его можно понять. Балерины, это, знаете ли, штучки… Развлекаться с ними приятно, но влюбляться никак невозможно.

Николай поморщился.

– Что за фантазии, Джорджи, я вовсе в нее не влюблен. Вы же знаете, я душой и сердцем предан своей дорогой Алекс.

– Но ваше тело, Ники! Ваше тело! – Георгий изобразил руками неприличный жест и захохотал. – Кстати, Ники, – со смехом сказал он, – альмеи не единственное здешнее развлечение. Завтра я отведу вас к девицам, которые танцуют танец «оса»!

– «Оса»? Это что?

– А вот представьте: девушки крутятся на месте с криком «оса залетела!», «оса залетела!» и начинают срывать с себя одежду, пока не остаются голые.

– Совсем голые? – уточнил Николай.

– Совершеннейше! Ну, а когда на них совсем ничего не останется… – Тут принц Георгий замолчал и красноречиво облизнул алые губы.

Николай посмотрел на кузена насмешливым взглядом и заметил:

– Джорджи, вы самый большой развратник из всех, кого я знаю.

– Просто я кричу о своих похождениях на каждом углу. А вот вы, Ники, развратничаете тихо и скрытно. Этакий скромный развратник. Каково, а! Скромный развратник! Отныне я только так вас и буду называть!

Выдуманное прозвище привело Георгия в полный восторг, но Николаю оно не показалось таким уж забавным, и он нахмурился.

– Полно хмурить брови, Ники! О, глядите-ка!

Георгий остановился посреди улицы как вкопанный и уставился на деревянную вывеску, покрытую арабской вязью. Рядом с названием была намалевана картинка, изображающая красивую темноволосую женщину в профиль с прямоугольными карточками в руке.

– Что это? – спросил Николай без особого энтузиазма.

– А вы разве не помните? Ухтомский про нее давеча говорил. Это гадалка. Говорят, чертовски хорошая. Местные ее даже слегка побаиваются.

– Очередная восточная Кассандра, – лениво проговорил цесаревич Николай и зевнул. Восточные гадальщицы интересовали его гораздо меньше, чем красавицы альмеи, танцующие в прозрачных платьях и откровенно заигрывающие с гостями. К тому же ему сильно захотелось холодного шампанского, чему способствовали сухая погода и густая египетская пыль, набивающаяся в рот и ноздри. – Шампанского бы сейчас, – тихо проговорил Николай.

– Погодите, Ники, будет вам шампанское. Вернемся в «лагерь», и я вас угощу. А сейчас давайте зайдем, страсть как люблю всяческие гадания! Как там у вашего поэта? «Не властны мы в своей судьбе…»

Николай хотел остановить кузена, но остановить греческого принца, если он что-то твердо решил, не в состоянии был бы даже эскадрон гусар. Николай пожал плечами и уныло поплелся следом.

– Интересно, она хотя бы красивая? – задумчиво проговорил Николай, прикрывая нос от пыли платочком.

– А как же! И в самом соку – лет девяносто, наверно!

Георгий остановился перед дверью, быстрым, ловким движением поправил галстук и котелок, подмигнул Николаю и несколько раз громыхнул кулаком по темным доскам. Затем, не дожидаясь ответа, толкнул дверь и вошел внутрь.

Внутри царил теплый полумрак, освещаемый тусклым светом потрескивающих свечей, которые в нестройном порядке теснились на каменных полках. Пахло какими-то благовониями вперемешку с жженой травой. Запах, впрочем, был приятный – мягкий, обволакивающий, успокаивающий.

Лишь когда глаза немного привыкли к темноте, молодые люди разглядели в глубине комнаты женщину. Она сидела за каменным столиком – по-европейски, на стуле. Худая, прямая как палка, с лицом, прикрытым черным полупрозрачным покрывалом. Обнажены были лишь кисти рук женщины, неподвижно, как два спящих белых зверька, лежавшие на каменной столешнице. Одета вещунья была в странное платье – не похожее на то, в каких щеголяли местные женщины, но и не европейского фасона. Скорее оно напоминало цыганское платье.

– Входите! – сказала вдруг женщина по-французски хриплым голосом. Акцент был сильнейший, но произнесено было, несомненно, по-французски.

Принцы переглянулись. До сего момента они даже не задумывались о том, на каком языке станут изъясняться с гадалкой, и вот проблема разрешилась сама собой.

– Ступайте, Ники, она вас зовет, – прошептал Георгий на ухо русскому цесаревичу, тихонько подталкивая его рукой в поясницу.

– Сами ступайте, – ответил тот, упираясь. – Я сюда за вами пришел.

– Вот как? Да разве вы не хотите узнать свою судьбу?

– Не более, чем вы.

– Ну так идите первым!

– Только после вас, Джорджи!

Молодые люди еще немного потолкались у двери, шикая друг на друга, хихикая и дурачась, как малые дети. Наконец греческий принц выступил вперед.

– Мадам! – начал он громким, задиристым голосом, но в этот момент где-то что-то стукнуло, и по комнате пронесся ледяной сквозняк, который дунул принцу прямо в лицо.

Георгий осекся на полуслове и машинально отступил на шаг. Обернувшись, он увидел, что Николай на него смотрит, усмехнулся и быстро взял себя в руки. На это раз принц заговорил гораздо тише и скромнее.

– Здравствуйте, мадам! Мы с моим другом пришли узнать, что готовит нам судьба. Это возможно?

Гадалка сделала рукой едва заметное движение и ответила глухим голосом:

– Возможно. Снимите шляпы и проходите к столу.

На этот раз ее французский прозвучал без малейшего акцента. Молодые люди торопливо стянули с голов котелки и двинулись к столу, по пути оглядывая каменные стены, на которых висели пучки трав и деревянные маленькие идолы с темными ликами.

В шаге от стола они остановились и уставились на гадалку. Георгий пытался разглядеть лицо женщины, но, кроме мерцающих глаз, ничего не разглядел. Николай же смотрел на ее руки. Руки эти были замечательными – тонкие, белые, с длинными, изящными пальцами и ухоженными ногтями. Они могли принадлежать и двадцатилетней девушке, и сорокалетней женщине, которая тщательно следит за собой.

– Сядьте, – приказала гадалка все тем же глуховатым голосом.

Молодые люди послушно уселись на каменные табуреты. Некоторое время гадалка разглядывала их лица, затем сказала:

– Полагаю, у вас есть деньги, мсье? Мои услуги стоят дорого.

– Деньги у нас есть, – ответил за обоих Георгий и в подтверждение хлопнул себя по нагрудному карману, в котором лежал бумажник. – Мы заплатим любую цену, какую вы назначите.

– Даже если предсказание вам не понравится? – осведомилась гадалка, и приятелям показалось, что в голосе ее прозвучала насмешка.

– Мы заплатим в любом случае, – солидно ответил Георгий.

Гадалка, однако, смотрела не на него, а на Николая. Смотрела пристально и неотрывно, так, что цесаревич, никогда не отличавшийся особой храбростью, даже слегка поежился под ее взглядом.

– А вы? – спросила она, обращаясь к Николаю. – Вы, мсье, готовы заплатить?

– Я… Э-э… Разумеется, – ответил, стушевываясь, Николай.

– Готовы или нет, но вам придется это сделать, – резко сказала гадалка. – Дайте мне свою руку. Ну же!

Николай неуверенно протянул ей руку. Пальцы гадалки были холодными, а их касания почти невесомыми. Она стала разглядывать ладонь Николая, а сидящий рядом Георгий ткнул его под столом ногой в щиколотку и издал горлом тихий смешок. Николай тоже хотел усмехнуться в ответ, но не получилось. Он вдруг почувствовал, что от пальцев гадалки исходит лютый холод, и холод этот пробирается ему под кожу, охватывает ладонь и поднимается выше. Холод добрался до плеч и начал спускаться к груди, к сердцу…

Это ощущение длилось всего несколько секунд, но и их хватило, чтобы Николай пришел в ужас. Он хотел отдернуть руку, но рука словно онемела.

– Ну? – весело спросил между тем Георгий. – Вы что-нибудь разглядели в его ладони, мадам?

Гадалка качнула из стороны в сторону темной головой и вдруг зашептала – быстро и хрипло:

Вижу в тумане кровавую ночь,

Слуг и друзей, убегающих прочь.

В муках кончается старый отец.

Старому миру приходит конец.

Ждет тебя, принц, незавидный удел.

Вижу ряды окровавленных тел.

Пуля династии нить оборвет.

Отпрысков красная плесень пожрет…

Николай тяжело задышал и вырвал руку. От резкого движения котелок свалился у него с колена и покатился по каменному полу, как отрубленная голова. Оба принца проследили за ним взглядами.

– Экая незадача, – дрогнувшим голосом проговорил Георгий, затем повернулся к гадалке и сердито спросил: – Что это вы гадаете, любезная? Какие такие тела?

Гадалка качнула головой, словно прогоняя сонную одурь, потом вдруг схватила руку Георгия и потянула к себе, но принц ее вырвал.

– Что вы делаете, мадам? – визгливо воскликнул он. – Какого черта!

– Кровь, кровь, кровь… – быстро шептала гадалка, раскачиваясь на стуле. – Купи трость… Купи трость… Бамбуковую трость…

Георгий вскочил с места, но теперь уже Николай схватил его за руку.

– Подождите, Джорджи, – сказал он. – Пусть она договорит.

– Если вам угодно слушать эту ахинею про трупы и трости, то… извольте – я сяду, – сказал Георгий и снова сел.

Гадалка между тем продолжала раскачиваться на своем стуле. Она опять забормотала, сначала тихо, но затем голос ее окреп и стал звучать все выше и выше, словно черпая силы из неведомого источника.

Вижу – в короне выходит злодей.

Тысячи вижу убитых людей.

Сквозь окровавленный сумрак и смрад

Трупов зловонных шагает парад…

Она вдруг сняла с пальца кольцо, снова схватила руку Николая, быстро вложила ему кольцо в ладонь и сжала его пальцы в кулак.

– Что это? – нервно проговорил Николай, отдергивая кулак.

– Спасет… – бормотала вещунья. – Спасет… При себе… Всегда… Это власть… Это сила…

Николай разжал пальцы и посмотрел на кольцо, потом опять – совершенно машинально – сжал пальцы в кулак.

Гадалка продолжала раскачиваться на месте, но теперь она бормотала на непонятном восточном языке – тихо и яростно.

– Ну все, – со злостью проговорил Георгий. – Это уже не смешно. Вы как хотите, Ники, а я ухожу!

Он встал со стула и, на ходу напяливая котелок, двинулся к двери.

– Подождите, я с вами! – крикнул ему вслед Николай и тоже сорвался с места.

Молодые люди в мгновение ока достигли двери и, не задерживаясь, выскочили на улицу.

* * *

Востоковед Ухтомский, которого Александр III снарядил в спутники своему нерадивому сыну, сидел развалясь в кресле и читал толстую книгу. Это был моложавый господин с подвижным лицом и черными пронзительными глазами. Он был невысок, но ладно скроен. Лицо востоковеда украшала шелковистая бородка и усы, такие ухоженные, что просто загляденье. В тонких, сильных пальцах Ухтомский держал длинную пахучую сигарету, коробку которых он приобрел в лучшем здешнем магазине. На манжетах Ухтомского поблескивали запонки с изображением драконов, кусающих друг друга за хвосты.

Завидев цесаревича, востоковед положил книгу на восьмигранный столик с арабской вязью и поднялся с кресла.

Поздоровавшись с Ухтомским, Николай немедленно выпалил:

– Князь, а мы были у гадалки!

– Вот как? – произнес Ухтомский, оглядывая Николая с ног до головы.

– Да. Она приказала Джорджи купить трость, а мне подарила кольцо. Вот, посмотрите! Наверняка какая-то копеечная безделушка.

Цесаревич вынул из кармана пиджака кольцо и протянул его востоковеду.

– Хм, – сказал Ухтомский, чуть наморщив нос (он терпеть не мог запаха перегара, даже если тот исходил от представителя царствующей династии), затем взял кольцо и принялся внимательно его рассматривать.

Цесаревич уселся в кресло князя, взял со столика книгу, лениво скользнул взглядом по обложке, швырнул ее обратно на стол и уставился на Ухтомского.

Подвижное лицо Эспера Эсперовича Ухтомского словно оцепенело, черные глаза буравили камень.

– Ну? – поторопил его цесаревич. – Что вы об этом думаете, князь?

– Так-так, – задумчиво проговорил Ухтомский. – Интересно.

– Я думаю, это что-то вроде сувенира. Надо полагать, входит в стоимость гадания. – Тут Николай вспомнил, что за гадание они с Георгием не заплатили, покраснел, кашлянул в кулак и добавил: – Одним словом, подарок.

– Вот как, – сказал на это Ухтомский, рассматривая кольцо на свет.

– Что вы заладили «вот как», «вот как», – рассердился Николай. – Отдайте сюда кольцо. Нет, нет, лучше оставьте его себе! На что мне этот хлам.

– Видите ли, ваше высочество… – медленно заговорил Ухтомский, поворачиваясь к Николаю, – этот, как вы выразились, «хлам» может стоить многие тысячи рублей.

Брови Николая взлетели вверх.

– Что вы говорите? Не понимаю. Это же не бриллиант. Я разбираюсь в камнях.

– Это не бриллиант, – согласился Ухтомский. – Это небесный камень. Частичка метеорита. Я подобные встречал, но этот особый. – Он протянул кольцо цесаревичу. – Видите, на нем есть узор?

– Узор? Какой узор? – Николай схватил кольцо, повертел его в пальцах. – Ничего не вижу.

– Приглядитесь повнимательнее, – спокойно сказал Ухтомский, по опыту зная, что с пьяным цесаревичем нужно обращаться терпеливо и вежливо, чтобы не спровоцировать его на какой-нибудь злобный, мелкий поступок. – Нет-нет, наклоните камень влево… Вот так. Теперь видите?



Николай поднес кольцо к самым глазам.

– Вижу какие-то серебристые прожилки, – сказал он.

– Совершенно верно – прожилки. Будьте добры, обратите внимание на их рисунок.

Николай снова вгляделся в черный камень. Ухтомский смотрел на него пристально.

– Кажется, это крест… – неопределенно произнес цесаревич.

– Значит, вы тоже его видите, – сказал Ухтомский и облегченно кивнул, словно только что убедился, что не страдает расстройством зрения или, не дай бог, психики. Затем востоковед обхватил пальцами свой подбородок и глубоко задумался. – Этого не может быть… – тихо пробормотал он после паузы. – Просто не может быть.

– Чего не может быть? – вскинул на него голову Николай. – О чем вы говорите? Черт возьми, Ухтомский, зачем вы выражаетесь загадками?

– Видите ли, ваше высочество, – слегка смутившись от гнева цесаревича, заговорил князь, – на Востоке есть одна легенда. На заре человечества Аллах приказал людям построить храм – точную копию того храма, который находился когда-то в раю. Храм этот построили и назвали Кааба, находится он в Мекке.

– Зачем вы мне про это рассказываете? – недовольно спросил Николай, у которого от обилия незнакомых и мудреных слов начиналась мигрень.

– Я постараюсь короче, – мягко сказал Ухтомский. – Итак, когда храм был построен, понадобилось обозначить на стене место, с которого необходимо начинать ритуальное обхождение.

– Что-то вроде крестного хода?

– Что-то вроде этого, – кивнул Эспер Эсперович. – Ангел Джабраил, который руководил постройкой, принес людям черный камень, и строители вделали его в северо-восточный угол Каабы. Легенда гласит, что первоначально камень был белоснежного цвета, но потом потемнел из-за прикосновений грешников.

Николай посмотрел на кольцо, потер пальцем камешек, перевел взгляд на Ухтомского.

– И что же дальше?

– Мусульмане считают, что «черный камень» упал на землю с небес еще во времена Адама, – продолжил князь. – По преданию, это был ангел-хранитель, которого Аллах превратил в каменную глыбу за то, что тот плохо присматривал за Адамом.

Николай усмехнулся.

– Смотрите, Ухтомский, будете плохо за мной присматривать, папа тоже превратит вас во что-нибудь этакое!.. Ну, продолжайте, что же вы замолчали.

Ухтомский продолжил:

– Да, собственно, я добрался до главного. Ученые считают, что «черный камень» Каабы – метеорит. Небесное тело из тех, что время от времени падают на землю.

– Ну, а при чем тут кольцо? – спросил цесаревич.

– Видите ли, ваше высочество, миф гласит, что в древности за Каабой присматривало южноарабское племя джурхумитов…

– О-о… – простонал Николай, страдальчески закатывая глаза. – Вы меня уморить хотите, князь?

– Простите, что злоупотребляю вашим вниманием, но наберитесь терпения, ваше высочество, конец уже близок.

– Если вы о моем конце, то он действительно близок, – сострил Николай.

– Так вот, – продолжил князь тоном профессора, читающего лекцию. – Джурхумиты разрушили Каабу и разбили «черный камень». Пришедшие им на смену хузаиты…

Николай вздохнул и, повалив голову набок, высунул язык, изображая умершего.

– …Хузаиты восстановили храм, – продолжал Ухтомский, не обращая внимания на гримасничанье цесаревича. – Самые маленькие осколки камня они огранили, оправили в перстни и вручили эти перстни своим жрецам. На каждом из таких камней просматривается очертание креста.

Николай слегка приподнялся.

– Как на моем? – с любопытством спросил он.

– Как на вашем, – кивнул Ухтомский. – Возможно, это умелая подделка. Хотя…

– Чушь! – скривился Николай. – Откуда взяться обломку священного камня у простой гадалки?

Ухтомский взял со столика портсигар и улыбнулся.

– Восток – дело тонкое, ваше высочество. Здесь еще и не такие чудеса случаются.

– Благодарю за мудрое изречение, – насмешливо проговорил Николай, глядя на то, как Ухтомский достает сигарету и постукивает ею о портсигар. – Вы еще в дневник его впишите, чтобы не забыть.

Ухтомский пожал плечами, словно говоря: «Что ж поделаешь, если это правда», и чиркнул спичкой, прикуривая сигарету. По комнате расползлось сизое облако вонючего дыма.

Цесаревич помахал рукой, отгоняя дым от лица, затем снова посмотрел на кольцо. Надел его на палец, вновь снял. Взвесил на ладони. Посмотрел на князя и спросил:

– Так, значит, оно дорого стоит?

– Может быть, – ответил князь.

– Знаете, что я с ним сделаю, Ухтомский?

– Что?

– Верну этой ведьме!

Ухтомский посмотрел на цесаревича, приподняв брови. Он уже привык к неожиданным поворотам в характере и поступках наследника и все же был удивлен. Отдать такой камень!

– Так как, Эспер Эсперович? – снова заговорил Николай. – Одобряете вы мое решение?

Ухтомский тихо покачал головой и сказал:

– Вряд ли она возьмет его обратно, если это подарок. Я бы не советовал вам расставаться с этим кольцом.

– Почему? – По губам цесаревича пробежала усмешка. – Все из-за его «баснословной» стоимости?

– Не только, – спокойно ответил Ухтомский. – Кольцо власти – ваш оберег. Если вы с ним расстанетесь, может случиться несчастье.

– И тем не менее я верну, – упрямо проговорил Николай. – Не желаю оставаться в должниках. Тем более у какой-то египетской цыганки. Нужно к ней кого-то послать. Немедленно.

* * *

Гонец, молодой офицер из корпуса сопровождения, вернулся через полчаса. Цесаревич и принц Георгий в это время сидели в «кают-компании», как они прозвали гостиную в апартаментах Николая, и азартно играли в домино, чтобы скоротать время до темноты, когда они смогут выскользнуть из дома и отправиться смотреть танец-«осу».

Ухтомский был тут же. Князь не выходил на улицу по другой причине: дувший из пустыни ветер вызывал у него воспаление носоглотки, которого князь пытался избегать по предписанию врачей. Ухтомский сидел в кресле с книгой на коленях, шевелил страницами и курил свою длинную вонючую египетскую сигарету.

Войдя в «кают-компанию», молодой офицер щелкнул каблуками и громко сказал:

– Позвольте доложить, ваше высочество!

– Подождите, Андре, – остановил его цесаревич, вглядываясь в свои «костяшки». Несколько секунд он размышлял, затем сделал ход, громко стукнув «костяшкой» о стол, и торжествующе объявил: – Рыба! С вас десять рублей золотом, кузен.

Принц Георгий с грохотом рассыпал свои «костяшки» и поморщился.

– Не моя игра, – сказал он. – Вот карты другое дело. А это…

– Отчего же, отличная игра, – возразил Николай, собирая домино в коробку. – И для ума, и для души. Просто вы никак не можете овладеть правилами, Джорджи. Если не овладеете – будете и дальше проигрывать.

Офицер все это время терпеливо ждал у двери. Наконец Николай соизволил к нему повернуться.

– Ну, Андре? Вы отдали кольцо гадалке?

Офицер состроил кислую мину и со вздохом сообщил:

– Увы, ваше высочество, не получилось.

– Как так «не получилось»? – удивился Николай.

– Гадалка не понимает французского, – еще печальнее ответил офицер. – Я ей и так, и сяк. Пришлось сходить за толмачом, но…

– Как это – не понимает? – снова вопросил Николай, повышая голос. – Она прекрасно изъяснялась с нами по-французски. Двух часов не прошло! Как же она смогла позабыть?

– Ваше высочество, – заговорил со своего кресла Ухтомский, попыхивая египетской сигаретой, – может, это какой-нибудь розыгрыш? Я много изучал Восток, и уверяю вас, в Египте невозможно найти цыганку, которая знала бы французский язык. Я вам это еще давеча хотел сказать, но вы были взвинчены, и я не…

– Но она знала! – упрямо сказал, почти выкрикнул Николай. – Даже акцента не было! Джорджи, подтвердите!

Георгий, однако, молчал. Он был бледный и потный, а на лице у него появилось такое выражение, словно он что-то мучительно пытается вспомнить.

– Джорджи! – громко окликнул его Николай.

Георгий вздрогнул и поднял на цесаревича затуманенный взгляд.

– Вы же помните, как эта колдунья разговаривала с нами по-французски? – нервно спросил его Николай.

– Признаться… не совсем, – запинаясь, ответил Георгий. – У меня будто бы все в тумане. – Принц поднял руку и потер пальцами лоб. Внезапно ему в голову пришла догадка. – Ники, это все шампанское, – быстро сказал он. – Точно – шампанское. Видимо, я перебрал лишку. Шампанское – вот в чем дело!

– Перебрал? Это с двух-то бутылок? – Николай скривился. – Не смешите меня! Вам, чтобы опьянеть, ведро шампанского нужно выпить.

Георгий раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но так и не сказал. Он был явно смущен и растерян.

Николай внимательно на него посмотрел и раздраженно проговорил:

– Вы что, совсем ничего не помните?

– Помню что-то про трость… – ответил Георгий, мучительно морща лоб.

– Ну вот! – кивнул, обрадовавшись, цесаревич. – «Купи трость» – вот как она вам сказала! И почему-то непременно бамбуковую!

– Бамбуковую? – растерянно повторил Георгий. – Зачем мне бамбуковая?

– Откуда я знаю, почему бамбуковая? – произнес цесаревич голосом обиженного ребенка. – Сказала, и все. – Николай снова повернулся к офицеру. – Так смогли вы ей объяснить про кольцо?

– Толмач кое-как объяснил, – виновато доложил офицер. – Но кольцо она обратно не взяла. Сказала – не положено, грех. Что отдано, то отдано. – Офицер достал из кармана кольцо и протянул его цесаревичу. – Вот, ваше высочество. Гадалка велела беречь, потому что в нем…

– Что? – нетерпеливо спросил Николай. – Что в нем, Андре?

– Ваша сила и ваша власть, – ответил офицер. И пояснил, словно оправдываясь: – Так перевел толмач. Прикажете еще раз отнести?

– Нет, – ответил Николай. – Я знаю, что с ним делать.

Глава 1

Хорошая привычка – уносить трупы с собой

Москва, май 200… года

1

Вот и еще один год пролетел. Да так незаметно, что аж жутко делалось. Двадцать девятый день рождения. Двадцать девятый! Это же практически тридцать! Не успеешь оглянуться, и тридцать один стукнет – а это почти сорок. А там уже и старость подкрадется – одинокая, безотрадная, страшная, голая и морщинистая, как куриная нога. И никто не подаст тебе ни бокал «Порто», ни вазочку с оливками. Будешь лежать в постели, кутаясь в плед, тупо смотреть на входную дверь, которая не открывалась уже неделю, и думать: «Никому я не нужна. Никому…»

Может, хоть ребенка родить?

Марго отпила глоток «Порто» и скосила глаза на зеркало. Ей вдруг стало до слез себя жалко. Что это за жизнь такая проклятая… Скоро тридцать, а ни мужа, ни детей, ни загородного дома, одна только убитая двушка в Жулебино да старая «Мазда».

И ведь никто даже не поздравит. Телефон молчит со вчерашнего вечера. Не подруги, а свиньи. Да, кстати, а что такое с телефоном?

Марго протянула руку к сумочке, достала телефон. Ну, так и есть – тринадцать неотвеченных вызовов! Сигнал почему-то поставлен беззвучный. Кто его поставил? Поди знай.

«Наверно, я это сделала подсознательно, чтобы не слышать дурацких поздравлений, – решила Марго, снимая блокировку звука. – Тоже мне праздник – двадцать девять лет. Самое время в гроб ложиться да рогожкой прикрываться, а не праздновать».

Не успела Марго додумать до конца эту горькую мысль, как телефон запел соловьем, а экранчик дисплея, розово замерцав, сообщил: «Турук».

«Вот еще этот старый дурак, – с неудовольствием подумала Марго. – Опять будет претензии высказывать. Послать его к черту, и дело с концом». Однако не послала. Вместо этого покорно нажала на кнопку связи и приложила телефон к уху.

– Алло.

– Марго? – раздался из трубки картавый голос редактора Турука. – Марго, это вы?

– Вы ошиблись, это Мерилин Монро.

– Ага, а я уже подумал, что набрал не тот номер. У меня справочник в телефоне накрылся. Марго, что у нас со статьей в воскресный номер?

– Все отлично.

– То есть она готова?

– Нет.

– Как же так, Марго? Вы же обещали.

– Мне сегодня двадцать девять, – грустно сказала Марго.

– А мне пятьдесят, и что с того?

– Да, но мне двадцать девять.

Турук помолчал, потом ответил:

– Если вовремя сдадите статью, у вас появится шанс дожить до тридцати.

– Турук, я ведь вас никогда не подводила.

– Вы всегда балансируете на грани, Марго. И я начинаю уставать от вашей необязательности.

– А я не навязываюсь. Не хотите – как хотите. Прощайте.

– Подождите! Постойте, Марго! Не кладите трубку! Что за дурацкая привычка доводить все до крайности?

– Вы же сами только что сказали, что устали от меня.

– Я сказал, что «начинаю уставать». Но я согласен еще немного потерпеть. На мою беду, вы слишком хорошо пишете. Читатели вас любят, а я не могу спорить с читателями. Но и моему терпению может прийти конец. В пятницу, Марго. В пятницу статья должна быть в редакции. Иначе…

– Иначе что?

– Иначе я очень сильно расстроюсь. А у меня слабое сердце. Вы ведь не хотите стать виновницей моей смерти, Марго?

– Почему бы и нет?

– Я знал, что вы так ответите. Жду вас в пятницу с материалом. Да, и с днем рождения! Помните: двадцать девять – это еще не конец.

Марго усмехнулась.

– Я знаю. Это начало конца.

– Вы удивительно точно умеете формулировать. Всего доброго!

Турук отключил связь. Марго вздохнула и убрала телефон в сумку.

Итак, пятница. А сегодня у нас что? Вторник. В запасе еще три дня. Нужно срочно ехать в Ленинку, тем более что и книги уже заказаны.

Но Марго лишь достала из пачки еще одну сигарету и лениво вставила ее в рот. Куда спешить в двадцать девять лет? Надо наслаждаться каждым мгновением.

Пока журналистка прикуривала, бармен включил телевизор, и говорящая голова на экране меланхолично забубнила:


В 1890 году будущий император России Николай отплыл на крейсере «Память Азова» в кругосветное путешествие. Поговаривали, что Александр III отправил сына в «кругосветку» вовсе не в образовательных целях, а единственно затем, чтобы в двухгодичных странствиях цесаревич позабыл о своем увлечении балериной Матильдой Кшесинской. Сопровождать цесаревича был приставлен известный востоковед князь Ухтомский…


«И все-таки Турук идиот, – думала Марго, пуская дым и равнодушно косясь на экран телевизора. – Если б не мои тексты, его газетка давно бы загнулась. Набрал двадцатилетних девочек… Безмозглых выпускниц «урюпинского» университета… Они ему понапишут. Такого профессионала, как я, он больше нигде не найдет. Это я еще такая лояльная. Кто-нибудь другой на моем месте давно бы уже плюнул. Прямо в его толстую физиономию!»

Марго вздохнула. Телевизор продолжал бубнить.


…В Греции к цесаревичу Николаю присоединился его кузен, греческий принц Георгий, человек жизнерадостный, спортивный и легкомысленный. Стараниями Георгия «образовательное» путешествие Николая превратилось в увеселительную поездку. Вместе кузены посетили Египет и Индию, где не только любовались достопримечательностями, но и отдали дань местной кухне и публичным домам.

В японском городе Отсу с высокородными путешественниками произошел неприятный инцидент. Цесаревич Николай и принц Георгий, возвращаясь с ужина, устроенного местным губернатором, заехали в синтоистский храм. Молодые люди были под хмельком и ради развлечения стали стучать тростями по священным колокольчикам, приведя прихожан в настоящий шок. Вид перепуганных японцев лишь развеселил кузенов.

А когда царственные особы продолжили путь, случилось несчастье. Не успели гости отъехать от храма, как к коляске Николая подскочил японский полицейский и ударом сабли рассек на его голове котелок.

Второй удар поставил бы точку в жизни цесаревича, но принц Георгий пришел ему на помощь. Он отклонил удар сабли бамбуковой тростью, которую купил на импровизированной ярмарке у губернатора. Тут подоспели и рикши. Они скрутили сумасшедшего полицейского, за что позже получили от российской казны премию по 2500 долларов каждый. Цесаревичу Николаю наложили на пострадавшую голову два шва, и путешествие по Японии продолжилось.

Полицейского Цуду Сандзе посадили в тюрьму. Кругосветное путешествие Николая, таким образом, было прервано, и цесаревич сухим путем через всю Сибирь возвратился в столицу России. Вот так простая бамбуковая трость спасла жизнь наследнику российского престола…


«Бедный Сандзе, – подумала Марго. – Не смог, что ли, ударить посильнее? И как таких слабаков в полицию берут?»

Она воткнула окурок в пепельницу. Бармен зевнул, взял пульт и переключил канал.


…Молодой лидер коммунистов Иван Старков, о котором еще полгода назад мало кто знал, заявил, что выставит свою кандидатуру на будущих президентских выборах. Народ пошел за ним. Пошел, когда узнал, что Иван Старков – правнук великого вождя…




Телефон снова забился в конвульсиях. Награждая Турука всеми мыслимыми и немыслимыми эпитетами, Марго полезла за трубкой в сумочку. Как ни странно, звонил вовсе не Турук.

– Ленская, привет! – услышала Марго голос одного из своих многочисленных «агентов-осведомителей».

– А, Гарик. Ты…

– Слушай и не перебивай! – Голос у Гарика был взволнованный, как у всякого мелочного жадины в предвкушении более-менее крупного куша. – Ты ведь готовишь статью о выставке Родченко в Доме фотографии?

– Готовлю.

– Отлично! – Гарик прямо захлебывался от восторга. – Так вот, Марго, у меня в руках милицейская сводка. Полчаса назад следственная бригада выехала на улицу «дяди Гиляя». Там нашли труп Рудольфа Павловича Шихтера!

– Рудольфа Ших… – Марго открыла рот. – Но ведь это же…

– Известный коллекционер старинных фотографий! – выпалил Гарик. И самодовольно добавил: – Видишь, золотце, я тоже смотрю телеканал «Культура». Как тебе такая новость?

Марго сглотнула слюну.

– Не знаешь, кто выехал на убийство? – спросила она.

– Майор Синицын собственной персоной. Повезло, да? – Осведомитель захихикал.

– Слушай, Гарик, спасибо тебе огромное. С меня…

– Знаю, знаю. Но ты еще за прошлое дело не заплатила. Если и на этот раз меня кинешь, кредит закроется. Усекла?

– Не волнуйся, заплачу.

– Надеюсь. Кстати, если нет денег, я готов взять натурой. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

– Знаю.

– И что ты думаешь?

– Перебьешься.

Гарик расхохотался, и Марго отключила связь. По ее чистому, загорелому лбу забегали морщинки. Убит коллекционер старинных фотографий Рудольф Шихтер! И это в преддверии выставки, которая грозит стать главным культурным событием года. Сенсация! Как здорово все совпало.

Тут Марго одернула себя. Человек погиб, а ты радуешься. Разве так можно? Тем не менее настроение резко поползло вверх. Нужно срочно ехать, пока майор Синицын на месте. Потом в квартиру ни под каким соусом не проберешься.

Марго залпом допила «Порто», швырнула на столик смятую купюру и решительно поднялась со стула.

2

У двери в квартиру теснились соседи. Продравшись сквозь толпу, Марго улыбнулась оперативнику в штатском (она его сразу вычислила – по строгой, скучной, недовольной физиономии) и сказала:

– Здравствуйте! Я Марго Ленская. Майор Синицын меня ждет.

Оперативник окинул взглядом стройную фигуру журналистки, затем вяло произнес:

– А, Ленская. Проходите. Майор в гостиной.

Он распахнул перед Марго дверь, и журналистка проскользнула в квартиру. В прихожей она не задержалась, а прошла прямиком в гостиную. Двое молодых людей, стоящих у входа в комнату, посмотрели на нее без всякого удивления. Один из них кивнул Марго. Марго кивнула ему в ответ и прошла дальше.

Майор Синицын сидел на диване и, склонившись над журнальным столиком, заполнял протокол осмотра места происшествия. Марго не видела его полгода. Со времени их последней встречи лысина и живот у майора стали еще обширнее, а в усах появились серебристые искорки седины. Под глазами красовались мешки, щеки обвисли, как паруса, в которые перестал дуть ветер. В общем и целом старик сильно сдал.

– Синицын, здравствуй! – весело поприветствовала его Марго.

Майор вскинул голову и хмуро посмотрел на журналистку.

– Явилась не запылилась. И откуда только вы, журналисты, обо всем узнаете?

– Носом чуем, – пошутила Марго. – Ты же знаешь, какой у нас нюх на сенсации.

Майор прищурил тусклые глаза.

– А с чего ты решила, что тут какая-то сенсация? Может, это банальный труп без признаков насильственной смерти.

Марго присела на диван, заслонив майора от двух молодых оперативников. Шуршащая купюра с удивительной ловкостью и молниеносной быстротой перекочевала из ее пригоршни в карман пиджака Синицына. Майор вздрогнул и посмотрел сначала на карман, потом на дверь, возле которой стояли оперативники, и уже в последнюю очередь на Марго.

– С ума сошла? – спросил он одними губами, возмущенно вытаращив глаза.

– Они не видят, – так же, одними губами, ответила Марго.

В гостиной царил настоящий бардак. Шкафы были выпотрошены, вещи – одежда, книги, сувениры – в беспорядке валялись на полу. Марго подняла с полу ближайшую книгу, машинально ее пролистала.

– Не трогай тут ничего, – строго сказал Синицын. – Не хватало еще, чтобы ты уничтожила улики.

– Да какие там улики… – небрежно проговорила Марго и хотела закрыть книгу, но тут ее взгляд зацепился за чернильную надпись, сделанную на форзаце.

– Что ты там увидела? – насторожился майор.

– Ничего. – Марго закрыла книгу и швырнула ее на пол. – Майор, могу я взглянуть на труп?

– Можешь. Только фотоаппарат не доставай. Увижу – отберу.

– Как скажете, – улыбнулась Марго.

Синицын повернулся к одному из оперативников:

– Ваня, проведи прессу к трупу. Дай ей минуту на осмотр, а потом выпроводи из квартиры. Да, и проследи, чтоб она ничего там не фотографировала.

– Слушаюсь, – ответил оперативник и, сделав руку «колечком», насмешливо обратился к Марго: – Мадам Ленская, позвольте препроводить вас к трупу. Он уже заждался, прямо весь посинел от ожидания.


Коллекционер Рудольф Павлович Шихтер стоял на коленях, уткнувшись лицом в стоявший на табурете эмалированный лоток. Руки Шихтера были связаны за спиной скотчем. Судя по всему, убийца держал голову коллекционера в лотке до тех пор, пока тот не захлебнулся. Красные, оттопыренные уши Шихтера покоились на бортах лотка, делая его голову похожей на ожиревшую, волосатую бабочку с голыми, куцыми крылышками.

Ванная была залита красным светом, что делало место преступления еще более мрачным и зловещим.

В воздухе стоял тяжелый запах химикалий. Ванна была наполнена водой, и в ней, как плоские рыбы, плавали большие, размокшие фотографии. На веревках, протянутых от стены к стене, сушились другие. Зрелище было жутким, и Марго слегка поежилась.

– Его пытали, да? – сдавленно спросила она.

Оперативник дернул уголками рта.

– В точку. Как это вы догадались?

– Кончайте иронизировать, лейтенант, – сказала Марго. – Мертвец все-таки.

– Подумаешь. У нас таких по три штуки на день.

– И всех топят в ванночках с проявителем? – осведомилась она.

– К счастью, нет.

Марго повертела головой.

– А нельзя включить нормальный свет?

– Нет, нельзя, – ответил оперативник. – Вдруг снимки засветятся. А на них может быть что-то важное.

Марго присела возле трупа и тщательно его осмотрела.

– Его точно пытали, – резюмировала она. – Хотели у него что-то выпытать, а он не признавался.

– Вы прямо Пинкертон в юбке!

– Шихтер коллекционировал фотографии Родченко, – снова заговорила Марго, не обращая внимания на колкости оперативника. – Насколько я слышала, Рудольф Шихтер не был богачом. У него была одна страсть, на которую он тратил все свои деньги и все свое время: коллекционирование. Так что брать у него было особо нечего. Кроме фотографий и негативов, конечно.

– А они дорогие?

– Не дороже человеческой жизни.

Марго выпрямилась.

– Из-за чего ж тогда его, по-вашему, убили? – ухмыляясь, поинтересовался оперативник.

– Не знаю, лейтенант. Но думаю, что это как-то связано с его коллекцией.

– Мадам, для того, чтобы сделать такой вывод, не нужно быть Пинкертоном. – Оперативник посмотрел на часы. – Майор дал вам на ознакомление минуту. Минута прошла. Разрешите проводить вас до двери?

– Какая тебе разница – минута или пять?

– Сейчас должна подъехать племянница Шихтера – Виктория. Говорят, очень впечатлительная дамочка. Майор хотел побеседовать с ней наедине. Давайте, Марго, не злите Синицина. Он в последнее время и так нервный.

Оперативник тронул Марго рукой за талию и легонько подтолкнул ее к выходу.

* * *

Марго остановилась у машины, чтобы перекурить. Пока возилась с сумочкой, доставая сигареты, увидела торопливо приближающуюся к подъезду долговязую барышню с крашеными рыжими волосами. «Она? Не она?» – подумала Марго. Секунду помешкав, журналистка шагнула к девушке и деловито осведомилась:

– Простите, вы ведь, кажется, племянница Рудольфа Шихтера?

Крашеная остановилась.

– Да. А вы…

– Марго Ленская, – представилась Марго. – Точнее – старший лейтенант Маргарита Ленская.

– Старший лейтенант? – Девушка удивленно приподняла брови. – Так это ваши люди мне звонили?

– Да, – соврала Марго.

По лицу Виктории пробежала тень.

– С дядей Руди что-то случилось? – взволнованно спросила она.

– Как вам сказать… Знаете что, давайте пройдем в машину и там обо всем поговорим. Вы не возражаете?

– Да, но дядя… С ним все в порядке?

– Этого мы пока не знаем. Квартира ограблена, а сам он исчез.

Девушка побледнела.

– Ограблена? – пробормотала она с сомнением в голосе. – Чушь какая-то… Что там было брать?

Марго воровато оглянулась на подъезд и упрямо повторила:

– Давайте поговорим в машине. Там нам будет удобнее.

Виктория, однако, не спешила соглашаться.

– А почему мы не можем поговорить в квартире? – спросила она. – Почему в машине?

– Там работает следственная бригада, – мягко сказала Марго. – Не будем ей мешать.

– Правда? Ну, тогда… – Виктория пожала плечами и шагнула к машине.

Едва дверцы «Мазды» захлопнулись, Марго тут же приступила к пристрастному допросу.

– Расскажите мне, Виктория, чем Рудольф Павлович занимался в последние дни?

– Чем? – Девушка пожала плечами. – Да тем же, чем и обычно. Хотя… – Она наморщила переносицу. – В последнее время он готовился к выставке фотографий Родченко. Она скоро пройдет в Доме фотографии…

– Да-да, я в курсе, – нетерпеливо кивнула Марго.

– В курсе? – слегка удивилась Виктория.

– А что, думаете, милиция не следит за культурными событиями? – «обиделась» Марго. – Если хотите знать, у нас для этого целый отдел есть.

– Правда? – Девушка неуверенно улыбнулась. – Я не знала.

– Мы не афишируем свою работу, – строго пояснила Марго. – Похитители произведений искусства не должны знать о нашем существовании. Это облегчает расследование.

– Понимаю, – кивнула Виктория.

Перед глазами у Марго замелькали заголовки будущих передовиц: «В МОСКВЕ БЫЛ УБИТ КОЛЛЕКЦИОНЕР СТАРИННЫХ ФОТОГРАФИЙ!» «ТРУП НА ГИЛЯРОВСКОГО. ФОТОГРАФИИ РОДЧЕНКО УБИВАЮТ ЛЮДЕЙ!»

Марго качнула головой, прогоняя приятное наваждение, и с не совсем уместной случаю улыбкой произнесла:

– Виктория, вы сказали, что ваш дядя готовился к выставке фоторабот Родченко. В чем это выражалось?

– Ну… он отобрал несколько снимков, чтобы передать их Дому фотографии. И еще дядя Руди искал какие-то негативы… Да, точно – негативы Родченко. Тоже, наверное, для выставки. Я в этом мало разбираюсь, но он мне все уши ими прожужжал. А буквально пару дней назад он сказал, что разыскал их. Он за ними долго охотился, и вот наконец ему повезло.

«Уж повезло так повезло», – подумала Марго, вспомнив стоявший на коленях труп.

– Что это за негативы?

– Я толком не знаю. Но дядя в последние дни был страшно возбужден. Все ходил по комнате и потирал руки. И еще приговаривал: «Теперь-то я их заполучу!» А один раз остановился посреди комнаты, подмигнул мне и сказал: «Вот погоди, звереныш, эти негативы еще сделают нас миллионерами!»

– Звереныш?

– Это он меня так называл, – смущенно пояснила Виктория. – Ласково. С самого детства. «Ты самый лучший звереныш на свете!» – так он говорил. Скажите, товарищ старший лейтенант, Марго, с ним правда ничего не случилось?

– Я не могу вам всего сказать, – ответила Марго, чувствуя себя настоящей гадиной. – Но мой вам совет, Вика, готовьтесь к худшему. В квартире вас ждет майор Синицын. Расскажите ему все, что рассказали мне.

– А вы со мной туда не подниметесь?

Марго покачала головой:

– Нет. Я сейчас должна уехать. Служба. Всего доброго!

Девушка выбралась из салона.

– Виктория! – окликнула ее Марго.

– Да?

– Не отчаивайтесь. Что бы ни случилось, это еще не конец. Жизнь продолжается.

Марго улыбнулась девушке, затем повернула ключ зажигания, сняла машину с ручника и тронула машину с места.

«Зачем я это сказала? – думала она. – Пошлость какая-то. Ах, боже мой, какая же я подлая. Настоящая гадюка».

Впрочем, спустя всего минуту Марго забыла о муках совести, теперь все мысли журналистки были заняты одним – автографом, который она увидела на форзаце книги, которую подобрала с пола. Это был автограф Александра Родченко. Знаменитого мастера, негативы которого пытался раздобыть Рудольф Шихтер. И, видимо, раздобыл.

3

– Да, Турук, работа продвигается… Что?.. А это уже мое дело. Я обещала вам статью, и вы ее получите. Всего хорошего!

Марго отключила связь и бросила телефон в сумочку. Она только что вышла из кафе, где лихо расправилась с куском яблочного пирога и бокалом «Порто», и теперь шагала к своей маленькой «Мазде», которую любила и жалела, как бедную родственницу, и которую так же нещадно эксплуатировала, выжимая из нее все лошадиные силы, на какие только малютка была способна.

Весь день Марго думала об одном – о книге, которую увидела в гостиной Шихтера. Размашистая подпись Родченко не давала ей покоя.

Вполне может быть, что эта подпись ничего не значит, думала Марго. Шихтер обожал старинные фотографии и все, что с ними связано. На каком-нибудь букинистическом развале он увидел книгу, надписанную самим Родченко, ну и купил ее. Купил, принес домой, поставил на полку. Потом, наверное, весь вечер радовался удачному приобретению, хотя для любого обычного человека книга эта – совершеннейший пустяк и не имеет никакой исторической или культурной ценности.

Мало ли как книги из домашней библиотеки Родченко оказались у букиниста! Да и кто он такой, этот Родченко? Не Шаляпин, не Троцкий, не Маяковский. Ну мастер фотоискусства, один из зачинателей советской рекламы…

И все же Марго не переставала думать о книге.

Около двух лет назад она познакомилась с одним довольно любопытным человеком в рясе. Дьякон Андрей Берсенев, так его звали. Вместе им пришлось пройти сквозь огонь и воду, и Марго кое-чему научилась у дьякона. Во-первых, она поверила в судьбу и научилась не то чтобы различать, но всерьез воспринимать ее знаки. Во-вторых, Марго научилась доверять собственному чутью. Там, где логика натыкалась на препятствие и отказывалась работать, выручало чутье. Или, как говорят сыщики, интуиция.

Вот и теперь интуиция подсказывала Марго, что книгу эту стоит пролистать тщательнее, а судьба говорила: «Я не зря подсунула тебе эту книгу. Любой другой не обратил бы на подпись внимания, но не ты. Ты не станешь отмахиваться от знаков, которые я тебе посылаю».

Не прислушаться к столь явному голосу судьбы было невозможно.

Весь день Марго носилась по своим делам, а с наступлением вечера снова вернулась к девятиэтажному дому в Марьиной Роще. Она припарковала «Мазду» у соседнего подъезда, открыла бардачок и достала из него кожаный футляр с отмычками.

В точности такой же комплект был когда-то и у отца Андрея, и именно он, этот странный дьякон с замашками Шерлока Холмса, научил ее ими пользоваться.

Марго выбралась из машины, закинула на плечо сумочку, воровато оглянулась по сторонам и быстро зашагала к подъезду. Несмотря на опасную операцию, которую ей предстояло совершить, одета Марго была буднично, как простой обыватель, – в зеленую кофточку и длинную цветастую юбку. На худых, загорелых ключицах Марго поблескивала цепочка с золотым кулоном, на пальцах были кольца, на тонких запястьях – разноцветные обручи браслетов, которые Марго обожала и носила в таком количестве, что сама толком не знала, сколько их. Темные густые волосы журналистки были зачесаны назад и стянуты в хвост.

(Марго считала, что одета просто и неприметно, однако, когда она, «простая и неприметная», входила в подобном виде в кафе или ресторан, мужчины тут же забывали про свои рюмки и бокалы и выворачивали шеи, провожая взглядами ее высокую, ладную фигурку.)

У квартиры Рудольфа Шихтера Марго остановилась и прислушалась. Где-то наверху жужжала дрель.

Обстановка располагала к преступлению.

Марго достала из сумочки кожаный футляр с серебристыми отмычками и отклеила край полоски бумаги, опечатавшей квартиру. Внизу зажужжал лифт. Марго замерла, подождала, пока лифт минует ее этаж, и, не колеблясь больше ни минуты, принялась за работу.

А работа была, прямо скажем, адская. Возможно, отцу Андрею с его терпеливым и спокойным характером ничего не стоило пять-десять-пятнадцать минут торчать возле двери чужой квартиры и ковырять замочную скважину отмычками, отметая их одну за другой. Но Марго помирала от страха и нетерпения и уже через две минуты начала нервничать.

На двадцатой минуте Марго услышала, что по лестнице кто-то поднимается. Тяжелые, размеренные шаги медленно приближались. Все ближе и ближе.

Марго готова уже была расплакаться от отчаяния, но тут замок внезапно поддался. Щелчок, еще щелчок… Дверь приоткрылась.

Марго змеей скользнула внутрь и закрыла дверь. Некоторое время она стояла в прихожей, переводя дыхание и прислушиваясь. Человек продолжал подниматься. Шаги его звучали все громче и отчетливей, заставляя сердце Марго вздрагивать и сжиматься от страха.

Вот человек шагнул на площадку. Вот сейчас повернется, чтобы идти дальше. Сейчас его шаги минуют дверь и удалятся, постепенно затихая. Но не тут-то было. Человек остановился. И остановился он аккурат возле квартиры Шихтера. Электрический звонок взорвал тишину квартиры и едва не лишил Марго чувств.

«Я пропала», – мелькнуло у нее в голове.

Дверная ручка поползла вниз. И тут Марго с ужасом осознала, что оставила дверь незапертой. Сейчас незнакомец толкнет дверь, и тогда… Марго изо всех сил навалилась плечом на дверь.

Незваный гость тихонько толкнул дверь. Потом еще раз.

«Спокойствие, только спокойствие», – говорила себе Марго, изо всех сил сдерживая дверь.

Наконец незваный гость перестал дергать ручку. Он еще несколько секунд постоял у двери, видимо, о чем-то размышляя или к чему-то прислушиваясь. Затем повернулся (Марго слышала, как скрипнули его каблуки) и стал спускаться вниз.

Лишь когда шаги страшного гостя стихли далеко внизу, Марго облегченно вздохнула. Это ж надо быть такой курицей – оставить дверь открытой! Отец Андрей никогда бы себе такого не позволил.

Вспомнив красивое, улыбающееся лицо дьякона, Марго тоже улыбнулась, но тут же прогнала это воспоминание, заставила себя собраться и сосредоточиться на деле. Нужно найти книгу!

Закрыв наконец дверь на замок, журналистка направилась в гостиную, стараясь не смотреть в сторону ванной, в которой еще несколько часов назад лежал холодный, страшный труп коллекционера Шихтера.

«А если он все еще там?» – подумалось вдруг.

Марго оглянулась. Дверь ванной была приоткрыта, из щели на нее смотрела тьма. Марго вдруг показалось, что из этой тьмы тянет холодком. Такой же холодок пробежал и по спине журналистки. И еще Марго почувствовала тонкий, едва уловимый запах химикалий.

С бьющимся сердцем журналистка подняла руку и стала нащупывать на стене выключатель, чтобы зажечь свет, но вовремя остановилась. Нельзя! Соседи могут увидеть свет и вызвать милицию.

«Да и нет там никого, – убеждала себя Марго, все еще не в силах отвести взгляд от приоткрытой двери ванной. – Слава богу, у милиции есть хорошая привычка – забирать трупы с собой».

Сделав над собой усилие, Марго отвернулась от приоткрытой двери и двинулась в гостиную, спиной и затылком чувствуя черную, страшную щель.

В гостиной царил тот же беспорядок, что и днем. За окном стало почти совсем темно. Марго достала из сумочки маленький фонарик, включила его и пробежала желтым лучиком по полу. Потом перевернула несколько книг, пошарила рукой под креслом и в сердцах пробормотала:

– Черт, куда же она подевалась?

– Что-то потеряли? – проговорил у нее за спиной спокойный мужской голос. Марго хотела закричать, но чья-то сильная ладонь закрыла ей рот.

4

– Тише. Тише, успокойтесь.

– М-м-м, – мычала Марго, дергая головой из стороны в сторону, чтобы сбросить с лица страшную руку.

– Да успокойтесь же, – шептал у нее над ухом злоумышленник, одной рукой удерживая ей руки, другой зажимая рот. – Я не собираюсь вас душить.

Глупо, но в этот жуткий момент Марго вдруг подумала, что от негодяя пахнет неплохим парфюмом. Возможно, именно этот пустяк в сочетании с мягким голосом незнакомца помог ей совладать с собой.

– Перестаньте дергаться, и я вас отпущу, – сказал злоумышленник.

Марго послушно замерла.

– Если я вас отпущу, вы не будете кричать? – поинтересовался мужчина.

Марго покачала головой.

– Смотрите, вы обещали, – сказал он и выпустил Марго из своих стальных объятий.

И совершил ошибку. В то же мгновение Марго выхватила их сумочки футляр с отмычками и что есть силы шарахнула им злоумышленника по голове. Тот ойкнул и отшатнулся. Марго хотела ударить еще раз, но он перехватил ее руку и сказал страдальческим голосом:

– Марго, если вы не перестанете драться, мне придется вас связать.

– Марго? – Журналистка замерла с вытаращенными от удивления глазами. – Вы что, меня знаете?

В комнате было слишком темно, чтобы Марго смогла разглядеть лицо нападавшего, но его голос показался ей знакомым. Мужчина поднял с пола фонарик Марго и направил луч себе на лицо.

– Добрый вечер, Марго! – с мягкой улыбкой сказал он. – Вижу, вы до сих пор предпочитаете экстремальные виды отдыха.

– Отец Андрей! – выдохнула Марго. – О господи! Как я рада!

Она бросилась дьякону на шею.

– Ну-ну, будет вам, – насмешливо проговорил дьякон, слегка отстраняясь. – Что за телячьи нежности.

– Вы меня напугали! – выпалила Марго. – Как вы могли, негодяй вы этакий!

– У меня не было другого выхода. Рано или поздно вы бы на меня наткнулись.

Дьякон достал из сумки, которая болталась у него на плече, небольшой фонарь, что-то вроде модернизированной «летучей мыши», поставил его на пол и зажег свет. Свет был тусклый, с улицы его, пожалуй, никто бы не заметил, но комнату он более-менее осветил.

– И все равно вы негодяй, – улыбнулась Марго, радуясь тому, что все так хорошо закончилось и что убийца и насильник оказался старым знакомым. – А я-то думаю, почему от бандита так хорошо пахнет? Постойте… – Марго вынула из пальцев дьякона фонарик и направила луч ему на лицо. – А ну, признавайтесь: что вы здесь делаете?

– То же, что и вы, – спокойно ответил отец Андрей, прикрываясь рукой от света. – Ищу улики.

– Улики? Какие улики?

Дьякон откинул с лица длинную прядь темных волос и потер пальцами высокий лоб.

– Череп цел, но шишка нешуточная, – резюмировал он. – Отмычки в умелых руках – страшное оружие.

– Не уходите от ответа, – строго сказала Марго. – Как вы здесь очутились?

– Видите ли, – с неохотой начал дьякон, – Рудольф Шихтер был моим приятелем. В свое время он здорово мне помог в одном запутанном деле. А теперь его убили, и я не могу стоять в стороне.

– Н-да… – проговорила Марго. – А еще говорят, судьбы не существует. Кстати, дьякон, вам эта ситуация ничего не напоминает? Ночь, отмычки, светящиеся буквы на стене…

– И пианино, – весело добавил дьякон.

– Да, точно – пианино! Ночная вылазка в квартиру Тихомирова! Мы тогда чуть весь дом не перебудили. Шумные воришки![1]

Они засмеялись.

– Черт, как же я рада вас видеть, – повторила Марго, стараясь разглядеть в полумраке комнаты лицо отца Андрея. Дьякон был так же худ и подтянут, как год назад. Но лицо его показалось Марго каким-то утомленным, усталым. А на левом виске появился небольшой шрамик. Марго хотела спросить, откуда он, но дьякон ее опередил:

– Я тоже рад встрече с вами. Позвольте вас похвалить, Марго: вы действовали смело и решительно. Вот только слишком долго возились с замком. Я даже заскучал, ожидая, когда же вы его наконец откроете.

– Ну, я не такой умелый взломщик, как вы, – съязвила Марго.

– Бесспорно, – ничуть не смутился дьякон. – Теперь, когда мы все обсудили, пришла ваша очередь признаваться. Что вы хотели здесь найти, Марго?

– Книгу, – со вздохом ответила Марго. – Всего лишь книгу. «Теория и практика рисования». Старая книжка, еще дореволюционная.

Дьякон сунул руку в сумку, вынул книгу и протянул ее Марго:

– Эту?

Марго взяла книгу, откинула обложку и, увидев автограф Родченко, кивнула:

– Да.

– Вас привлекла подпись Родченко?

– Угу.

– Меня тоже, – сказал дьякон. – Это единственная книга из библиотеки Шихтера, на которой стоит автограф. Шихтер гонялся за старинными снимками и негативами, но он никогда не был идолопоклонником и не занимался коллекционированием раритетных книг или вещей. Если бы вы принесли ему кепку Родченко, он бы на нее даже не взглянул.

– Но эту книгу он все же где-то достал, – возразила Марго.

Отец Андрей кивнул:

– В том-то и дело. Вы обратили внимание на цифры?

– Цифры? – Марго поднесла книгу к фонарю. Теперь и она увидела рядом с автографом две бледные, почти выцветшие цифры, обведенные кружком:


Белое станет черным

– Кстати, это не единственная моя находка. – Отец Андрей достал из своей сумки какой-то листок и протянул его Марго. – Взгляните на это.

Марго взяла листок, аккуратно его развернула и прочла:


Высылаю негативы Тчк Слежка Тчк Опасно Тчк Рассчет при встрече Тчк


Марго подняла взгляд на отца Андрея:

– Что это?

– Как видите, телеграмма. Речь в ней идет о каких-то негативах.

– Где вы ее нашли?

Дьякон качнул головой в сторону подоконника.

– Под горшком с кактусом. Майор Синицын не удосужился туда заглянуть.

Еще раз прочитав телеграмму, Марго тяжело вздохнула.

– Вы что-то знаете, – скорее утвердительно, чем вопросительно произнес дьякон. – О каких негативах идет речь в телеграмме, Марго? И почему вы вернулись за этой книгой?

– Сегодня утром я говорила с племянницей Шихтера Викторией. Она сказала, что Шихтер разыскивал какие-то негативы. И что вроде бы он их нашел. По крайней мере, в последние дни выглядел он довольным и возбужденным. А вчера даже сказал племяннице, что вскоре они разбогатеют.

– Вот как, – неопределенно произнес отец Андрей. – Значит, – задумчиво продолжил он, – Шихтер нашел то, что искал. Он получил негативы и собирался за них расплатиться. Возможно, в этом вся загвоздка.

– В чем? – не поняла Марго.

Дьякон дернул уголком губ.

– Рудольф Шихтер был хорошим человеком, но и у него имелся один недостаток.

– Какой? – полюбопытствовала Марго.

– Скупость. Он с большой неохотой расставался с деньгами.

– Я не встречала людей, которые делали бы это с радостью, – заметила Марго. – Вы думаете, он не захотел платить и за это его прикончили? Допустим, что так. Но с чего вы решили, что негативы попали к нему в руки?

Дьякон снова сунул руку в карман и протянул Марго еще одну бумажку.

– Это обрывок конверта, – сообщил он. – На нем сохранилась печать с датой. Видите? Позавчерашнее число.

– Вы его тоже под горшком нашли?

– Увы, нет. Для этого мне пришлось исследовать содержимое пылесоса. Занятие не из приятных.

– Могу себе представить, – усмехнулась Марго. – Хорошо хоть, не зря ковырялись. Значит, вы думаете, что два дня назад Шихтер получил на почте заказное письмо с негативами. И что сегодня утром человек, который выслал ему негативы, пришел за оплатой. Но постойте… Зачем этому человеку понадобилось посылать негативы по почте, если он сам мог их привезти?

– Возможно, у него были на то свои причины, – сказал отец Андрей.

– Что же это за негативы такие? Неужели они так дорого стоят? И почему из-за них убивают?

– Слишком много вопросов, – сказал отец Андрей. – И у нас с вами есть всего неделя, чтобы на них ответить.

– Почему всего неделя?

– Потому что через неделю я улетаю в Париж. Я не хочу оставлять в Москве незаконченное дело.

– Летите, куда хотите, я и без вас закончу, – с вызовом сказала Марго.

Дьякон улыбнулся.

– Не сомневаюсь. Но если вы будете заниматься расследованием одна, я буду за вас волноваться.

– С чего это вдруг?

– Сами знаете.

Марго помолчала. Потом хмуро проговорила:

– Год назад вы исчезли из моей жизни. Исчезли внезапно. Так, что я даже подумала…

Марго замолчала, не зная, как договорить.

– Что я испугался наших отношений и решил от вас скрыться? – Дьякон покачал головой. – Но это не так. Я должен был уехать.

– И не могли позвонить?

– Нет.

– Глупости. Хотя это ваша жизнь, и мне нет до нее никакого дела. И вообще мне надоело сидеть в темноте. Чужая квартира – не слишком хорошее место для бесед. Тем более когда эта квартира – место преступления.

– Вы правы. Нам пора отсюда убираться. – Дьякон положил книгу, обрывок конверта и телеграмму в сумку. Затем вдруг опустился на колени, достал из кармана пластиковый пакетик и что-то смел в этот пакетик ладонью с пола.

– Что это?

– Крошки, – ответил отец Андрей. – Похожи на крошки от кукурузных палочек. Обнаружил их за секунду до вашего появления. Хорошо хоть не забыл забрать.

– Значит, вы теперь специалист по крошкам, – усмехнулась Марго. – И много у вас таких «крошек»?

– На мой век хватит, – в тон ей ответил дьякон.

* * *

На улице посвежело. Дул прохладный ветер, раскачивая ветви деревьев, отчего под желтым фонарем по асфальту пробегали зыбкие тени.

– Похолодало, – сказала Марго, чтобы хоть что-то сказать. Восторг встречи прошел, и теперь Марго чувствовала себя в присутствии дьякона немного неловко. К обиде за его внезапное исчезновение добавилось смущение из-за того, что она бросилась дьякону на шею, словно не была на него обижена.

Марго покосилась на отца Андрея. Он был так же красив, как и год назад. То же узкое, смуглое лицо, темные губы, черный излом бровей, худые, гладко выбритые щеки. А появившийся на виске шрамик только добавлял ему мужественности.

«Черт бы его побрал», – подумала Марго и поежилась от порыва ветра.

Дьякон заметил это, быстро снял пиджак и набросил его на плечи Марго.

– Вижу, вы еще способны на рыцарские поступки, – с иронией заметила Марго. – Спасибо.

– Вы все еще сердитесь на меня?

– А вы как думаете?

– Поверьте мне, я вынужден был так поступить. Я вам когда-нибудь расскажу.

– Почему не сейчас?

– Не хочу, чтобы вы забивали себе этим голову. У нас с вами слишком много дел.

Отец Андрей посмотрел журналистке в глаза и улыбнулся.

– Вы знаете, Марго, весь этот год я…

– Дьякон! – крикнула вдруг Марго.

Отец Андрей быстро обернулся и едва успел отклониться от сокрушительного удара, которым его собирался наградить здоровенный парень в надвинутой на глаза кепке. Второй раз верзила ударить не успел, потому что дьякон вдруг нырнул куда-то вниз, тотчас вынырнул прямо перед лицом незнакомца и ударил его кулаком в челюсть. Незнакомец повалился на кусты, ломая ветки.

– С вами все в порядке? – взволнованно спросила Марго, хватая дьякона за плечи и поворачивая его к фонарю. – Он вас не ушиб?

– Со мной все хорошо, – ответил отец Андрей, потирая кулак. – А вот он не скоро очухается.

Марго тщательно оглядела лицо дьякона.

– Слава богу, синяков нет. Надо вызвать милицию.

– Не надо. Сначала мы с ним поговорим.

– Думаете, это не просто хулиган?

– Не знаю. Но я…

– Смотрите – его нет! – воскликнула Марго и показала пальцем на кусты сирени.

Дьякон в одно мгновение подскочил к кустам.

– Видите? – крикнула Марго. – Он убежал!

– Да, смылся, – подтвердил дьякон. – Не думал, что он так быстро придет в себя. У этого парня железная голова.

– Надо было вмазать ему посильнее, – сказала Марго, потрясая кулаками.

Дьякон наклонился и тщательно исследовал сломанные ветки куста и траву.

– Никаких следов, – удивленно констатировал он. – И исчез он совершенно бесшумно. Словно испарился. Нет, Марго, это не простой хулиган.

– Я вижу, – неожиданно быстро смирилась Марго. – У меня для вас есть еще одна неприятная новость.

– Какая? – поднял голову отец Андрей.

– Ваша сумка, – грустно сказала Марго. – Она исчезла. А вместе с ней и все наши трофеи.

Отец Андрей растерянно огляделся вокруг.

– Ума не приложу, когда он успел ее украсть.

– Похоже, вся эта возня с дракой была лишь отвлекающим маневром, – сказала Марго. – Вы уверены, что вообще ударили его? Думаю, он упал еще до того, как вы его стукнули.

Отец Андрей нахмурился.

– Я попал туда, куда надо. У меня нокаутирующий удар.

– Да ну? Значит, он до сих пор в нокауте? Бедняжка. Ползет сейчас по клумбам, тащит за собой сумку… Как думаете, далеко он успел уползти?

– Смейтесь-смейтесь. Но я знаю, что я прав. Без специальной подготовки такого удара не выдержать никому. Впрочем, не будем отчаиваться. Сумку мы потеряли, зато сами целы. И теперь мы знаем, что за нами следят.

– Да, это здорово поможет нам в поисках, – с иронией заметила Марго. – Единственной нашей зацепкой была книга. А теперь ее нет.

– Но мы помним, что было на форзаце. Во-первых, автограф Родченко. Во-вторых, цифры 67–10, обведенные кружком. От этого и будем плясать.

– Ладно, как скажете, – согласилась Марго. – Но сперва давайте поужинаем. Я так голодна, что готова съесть дохлого носорога. Вы на машине?

– Нет. А вы?

Марго с усмешкой показала на черную «Мазду», припаркованную у соседнего подъезда.

– Видите вон тот сарай на колесах? Это мой.

– Прекрасная машина, – похвалил отец Андрей. – Будем надеяться, что она не развалится по дороге.

5

Марго набросилась на бифштекс с яростью. Не прошло и десяти минут, как с ним было покончено, и Марго нацелилась на греческий салат, приправленный оливковым маслом. Когда и салат был побежден, она отложила вилку и нож, взяла бокал с «Порто» и с удовлетворенным видом откинулась на спинку стула.

Отец Андрей все еще продолжал колупать вилкой свое карпаччо, о чем-то размышляя. Марго усмирила голод, и теперь в ней снова проснулось всегдашнее любопытство.

– Ну? – нетерпеливо спросила она.

– Что? – не понял отец Андрей, отрываясь от карпаччо.

– Может, перестанете шевелить челюстями и начнете шевелить мозгами? Давайте займемся книгой.

– Вы про подпись?

Марго насмешливо поморщилась.

– Про подпись я и сама могу порассуждать. Расскажите мне о цифрах. Шестьдесят семь – десять. Что они означают?

Отец Андрей отложил вилку.

– Начнем с того, что я никогда не увлекался фотографией, поэтому о Родченко знаю совсем немного, – с ходу заявил дьякон. – Знаю, что прославился он в двадцатых годах. Фотографировал в необычных ракурсах. Начинал как художник и делал вместе с Маяковским советскую рекламу. «Нигде, кроме как в «Моссельпроме» – это их совместный шедевр.

– Это все? – спросила Марго.

Отец Андрей забросил в рот оливку и кивнул:

– В целом да.

– Не густо. А теперь послушайте меня. Александр Родченко родился в 1891 году. Занимался он графикой, дизайном, был художником театра и кино. Один из зачинателей фотомонтажа. Дружил с поэтом Маяковским, работал с ним над рекламными плакатами. Фотографировать Родченко начал примерно в 1924 году, хотя первые эксперименты относятся к более ранним годам. У Родченко была жена – Варвара Степанова, которую он обожал и с которой прожил всю жизнь. На сегодняшний день Родченко – самый знаменитый русский фотограф. Его работы стали классикой и выставляются во многих музеях мира. Снимки Родченко на аукционах типа «Сотбис» продаются по пятьдесят тысяч баксов за штуку.

Выпалив все это, Марго взяла бокал, отсалютовала им дьякону и сделала большой глоток. Некоторое время дьякон сидел молча. Он был явно обескуражен. Затем сказал:

– Впечатляет. За тот год, что я вас не видел, вы стали самой образованной журналисткой Москвы.

– Я всегда такой была, только вы не замечали. – Марго небрежно пожала плечами и добавила: – Мужчины такие эгоисты.

– О Родченко вы знаете много. Но как нам это может помочь?

– А это уж вы решайте. Я снабдила вас информацией, то есть сделала самое главное. Пришло время и вам немного пошевелить мозгами. Если они у вас еще не засохли.

– Гм… Ну хорошо. Не думаю, что мне в голову придет что-то ценное, но попробую. Итак, Родченко был фотограф.

Марго легонько похлопала в ладоши и сказала:

– Браво.

– Он что-то сфотографировал, – продолжил дьякон, – что-то важное и необычное. Что-то, из-за чего людей убивают и в наше время.

– Опять в точку, – похвалила Марго. – Если вы будете продвигаться к разгадке такими темпами, то к утру мы точно до чего-нибудь додумаемся. Если не уснем по дороге.

– Родченко близко дружил с Маяковским, – невозмутимо продолжил дьякон. – Возможно, негативы как-то связаны с их дружбой. В жизни Маяковского было много тайн. Например…

– Например, его самоубийство, – сказала Марго. – Нынче это модная тема. Каждый месяц какой-нибудь журналист проводит «журналистское расследование» и приходит к ошеломляющему выводу, к которому до него приходили сто тысяч раз: Маяковского убили чекисты! Если и вы собираетесь пойти по той же дорожке, то мне с вами не по пути.

– Вы правы, – признал отец Андрей. – Не будем говорить о тривиальных вещах. Попробуем копнуть немного глубже и забудем на время о Маяковском. В конце концов, Маяковский был поэт, а не агент вражеской разведки. Он писал стихи и поэмы, а не…

Внезапно дьякон остановился. Он уставился на Марго и нахмурил лоб.

– Так-так, – насмешливо сказала Марго. – Похоже, вы до чего-то додумались.

– У меня появилась одна идея. Хотя… я не уверен. В любом случае надо проверить.

Дьякон достал из кармана пиджака смартфон и принялся жать на клавиши. Марго слегка наклонилась вперед, чтобы видеть дисплей, и поняла, что отец Андрей вошел в Интернет.

– Вижу, прогресс и вас не обошел стороной, – сказала Марго. – Что вы ищете, батюшка?

– Сейчас узнаете, – ответил дьякон.

Он еще несколько минут рылся в бездонных закромах Всемирной паутины. Затем поднял взгляд на Марго и прочел нараспев:

Смотрел осовело барышнин глаз –

Под праздник работай за двух.

Красная лампа опять зажглась.

Позвонила! Огонь потух.

И вдруг как по лампам пошло куролесить,

Вся сеть телефонная рвется на нити.

Шестьдесят семь – десять!

Соедините!

– Ну как? – поинтересовался с улыбкой отец Андрей. – Вот вам и ваши цифры. Шестьдесят семь – десять.

– Это что? – подозрительно прищурилась Марго.

– Стихи, – ответил дьякон.

– Это я поняла. Иначе бы вы так не завывали. Но чьи они и про что?

– Поэт в рождественскую ночь пытается дозвониться своей возлюбленной, – объяснил дьякон. – Снимает телефонную трубку и просит «барышню» соединить его с номером шестьдесят семь – десять.

– Вот как, – неопределенно проговорила Марго. – А поэта, надо полагать, зовут Маяковский?

– Именно так, – кивнул дьякон.

Марго была взволнована, но вида подавать не хотела. Она лениво отпила «Порто», поставила бокал на стол и задумчиво повертела его за ножку.

– Значит, все-таки Маяковский, – проговорила она. Подняла взгляд на дьякона и добавила с надеждой в голосе: – Но ведь не самоубийство?

Дьякон покачал головой:

– Нет. Маяковский застрелился в тридцатом году. А эти стихи написаны в двадцать втором.

– Слава богу, – вздохнула Марго. – А нам важна дата?

– Не знаю. Но тут, в сносках… – отец Андрей слегка качнул смартфоном, – написано, что эту поэму проиллюстрировал Александр Родченко. Сделал для нее фотомонтаж.

Марго обдумала эту информацию и сказала:

– Кому Маяковский пытался дозвониться в рождественскую ночь 1922 года? Как звали его возлюбленную?

– Ну, это известно. Он звонил Лиле Брик. Она была любовью всей его жизни. Он с ней жил. Ну, то есть… – дьякон слегка замялся, – жил в семье Лили и ее мужа – Осипа Брика. Он считал Бриков своей семьей.

– Да, я об этом слышала, – кивнула Марго. – Любовь втроем. Прямо шведская семья.

– Не опошляйте, – попросил дьякон.

Марго дернула острым плечиком:

– Да я и не опошляю. Знаете, что в этих стихах самое странное?

Дьякон уставился на нее с любопытством.

– Посмотрите, где была написана поэма? – попросила Марго. – Обычно это указывают после текста.

Дьякон отщелкнул клавишей несколько виртуальных страничек и сказал:

– В Москве.

– А где жила Лиля Брик? Тоже в Москве?

– Ну да. Маяковский указал в поэме не только ее телефон, но и адрес. Вот, послушайте…

В проулок! Скорей! Водопьяному в тишь!

Ух! А то с электричеством станется –

Под Рождество на воздух взлетишь

Со всей со своей телефонной станцией.

– Водопьяный переулок, – подытожил дьякон. – Там они и жили – Лиля Брик, Осип Брик и Маяковский.

Марго наставила вперед палец и назидательно произнесла:

– Вот в этом-то все и дело. Если Маяковский жил с Бриками одной семьей, то почему он в рождественскую ночь не был с ними? Ведь Рождество обычно празднуют всей семьей. Где он шлялся? И почему просто не приехал к Лиле, а тратил время и силы, пытаясь ей дозвониться?

– Вы просто гений! – восторженно произнес отец Андрей. – Не переставаю вам поражаться.

– Не «не переставаю», а «не перестаю», – поправила его Марго. – Вижу, за прошедший год вы поглупели ровно настолько же, насколько я поумнела. Слушайте, а может, я беременна? Говорят, что беременные женщины умнеют. – Марго прикинула что-то в уме и облегченно покачала головой. – Нет, беременность исключается. Сто процентов.

– Уверены?

– Да.

Отец Андрей усмехнулся.

– Что ж, теперь, когда мы узнали, что вы не беременны, можно вернуться к нашему делу. Значит, Родченко указал нам на поэму Маяковского. А Маяковский в поэме дал «наводку» на квартиру Лили Брик. И Родченко, и Маяковский указали на одну и ту же квартиру…

– Значит, клад находится именно в этой квартире! – воскликнула Марго. – Если, конечно, дом еще не снесли.

Дьякон прищурил карие глаза.

– А вы так уверены, что это клад?

– Ну, это я фигурально выражаюсь. Ведь кладом могут считаться не только деньги и драгоценности.

– А что еще? – насмешливо осведомился отец Андрей.

– Ну, там… рукописи, письма… – «И тому подобная чушь», – хотела добавить Марго, но сдержалась. – Давайте лучше подведем итоги нашего расследования, – сказала она. – Итак, коллекционер Шихтер нашел негативы Родченко. Если учесть, что негативов после Родченко осталось море, то, значит, эти – какие-то особенные. Например, Родченко никогда не делал с этих негативов снимки. Как вам такой вариант?

– Годится, – кивнул дьякон.

– Думаю, Родченко сфотографировал что-то такое, что его напугало или насторожило, – продолжила Марго, наслаждаясь собственной безупречной логикой. – Поэтому он и не стал делать с негативов отпечатки, а сами негативы надежно спрятал. Если бы не спрятал, они бы давно уже нашлись, – пояснила она, и отец Андрей кивнул, соглашаясь с ходом ее мысли.

– Идем дальше, – продолжила Марго. – Думаю, что для поисков негативов Шихтер нанял специального человека. Сам он был слишком ленив. Этот специальный человек отыскал негативы и отослал их Шихтеру. А вскоре явился за платой. Шихтер отказался платить… ну, или заплатил слишком мало. И тогда этот «специальный человек» решил, что Шихтеру самое время поплавать в лотке с проявителем.

Марго сделала глоток «Порто», облизнула губы и добавила:

– Интересно, он успел выбить из Шихтера всю сумму до того, как его утопить?

– Вы удивительная женщина, Марго, – мягко произнес дьякон. – С вашим умением связывать факты в цепочку вам нужно работать в милиции.

– Спасибо, нас и здесь неплохо кормят, – сказала Марго, усмехаясь. Она достала из сумочки сигарету, изящно вставила ее в губы и так же изящно прикурила от золотой зажигалки. Выпустила струйку дыма в сторону дьякона и поинтересовалась: – Лучше скажите, что мы будем делать дальше? У вас есть какие-нибудь планы?

– Было бы неплохо наведаться в квартиру Лили Брик, но…

– Что «но»?

– Водопьяного переулка давным-давно нет. На его месте сейчас Тургеневская площадь. Можно, конечно, поступить по-другому…

Отец Андрей задумался. Марго сгорала от нетерпения. Наконец она не выдержала.

– Долго еще вы будете играть у меня на нервах? – сердито спросила она.

– Что? – вскинул на нее взгляд дьякон. – Ах да. Простите. Просто я подумал: если тайник… а вы ведь не сомневаетесь в существовании тайника… Так вот, если тайник в двадцать втором году находился в квартире Лили Брик в Водопьяном переулке, то потом, после того как Брики оттуда съехали, он мог переместиться вместе с ними в их новую квартиру. А именно – в Гендриковский переулок. Брики и Маяковский поселились там четыре года спустя.

– А этот переулок до сих пор существует?

– Да, но называется по-другому.

– Как?

Дьякон улыбнулся.

– Угадайте.

– Неужели переулок Маяковского?

– В точку! А в бывшей квартире Бриков теперь Музей-квартира Маяковского. У вас завтра… часов, скажем, в двенадцать… есть дела?

– Есть, но ради похода в музей я готова их отложить. С детства обожала музеи, – с усмешкой прибавила Марго и передернула плечами. – А чем мне заняться сегодня вечером?

Дьякон, погруженный в свои мысли, не заметил лукавого огонька, засветившегося в глазах журналистки, когда она произносила эти слова.

– Нам нужно побольше разузнать о поэме, – сказал он. – И найти ответ на главный вопрос: почему Маяковский в рождественскую ночь был не с Лилей? Что заставило его уйти из дома? Вот этим вы и можете заняться сегодня вечером. Побродите по Интернету, поищите информацию.

Взгляд журналистки слегка похолодел.

– А что насчет таинственных негативов Родченко? – спросила она сухо.

– Я попробую про них что-нибудь разузнать, – ответил дьякон. – Я близко знаком с директором Дома фотографии Ольгой Орловой. Через месяц открывается выставка работ Родченко. Нанесу ей визит, побеседую. Нам надо спешить. Времени очень мало.

– Вы уже говорили, – сухо сказала Марго. – Это из-за вашей поездки в Париж.

Отец Андрей покачал головой:

– Не только. Нам нужно раскрыть это дело до того, как «специальный человек» убьет еще кого-нибудь.

– Думаете, он не остановится на одном убийстве?

– Уверен, что не остановится.

Марго нахмурила лоб.

– Вы так и не сказали, как называется поэма Маяковского, которую вы тут цитировали?

– «Про это», – ответил дьякон. – Она называется «Про это».

– Про что – «про это»?

Дьякон допил вино, поставил опустевший бокал на стол, вытер рот салфеткой и ответил:

– Это не совсем понятно. Кстати, первая глава поэмы так и называется – «Про что – Про это?».

– И как сам Маяковский отвечает на этот вопрос?

– Расплывчато. Хотите, прочитаю?

– Валяйте. Только без трагических завываний, пожалуйста.

Отец Андрей снова взял смартфон, прищурил карие глаза и прочел, на этот раз совершенно спокойным и прозаическим голосом:

Эта тема ко мне заявилась гневная,

Приказала: «Подать дней удила!»

Посмотрела, скривясь, в мое ежедневное

И грозой раскидала людей и дела.

Эта тема пришла, остальные оттерла

И одна безраздельно стала близка.

Эта тема ножом подступила к горлу.

Молотобоец! От сердца к вискам.

Эта тема день истемнила, в темень

Колотись – велела – строчками лбов!

Имя этой теме…

– Любовь, – выдохнула Марго вместе с дымом.

Отец Андрей оторвался от смартфона и внимательно на нее посмотрел.

– Возможно. Но в поэме на месте ключевого слова стоит лишь многоточие.

Марго небрежно пожала плечами.

– Ну и что? Дураку понятно, что это любовь. И рифма прекрасная. «Лбов – любовь»!

Дьякон поднял руку и потер лоб.

– Да, рифма оригинальная, – сказал он, усмехнувшись. – Лучше бы вы срифмовали с моим лбом «любовь», чем связку отмычек.

– Что, еще болит?

– Немного.

Марго небрежно пожала плечами:

– Сами виноваты. Скажите спасибо, что я не зашибла вас насмерть. – Она стряхнула с сигареты пепел, посмотрела дьякону в глаза и вдруг спросила: – Куда вы пропали год назад, Берсенев?

Отец Андрей отвел глаза.

– Это долгая история.

– Ничего, я готова послушать. Расскажите.

По-прежнему не глядя Марго в глаза, дьякон покачал головой.

– Нет, не сейчас.

Зрачки Марго сузились.

– А когда?

– Потом… когда-нибудь.

– Наверно, связались с какой-нибудь монашкой, – презрительно предположила Марго. – А потом изменили ей, и она дала вам кадилом по физиономии. Поэтому у вас и шрам на виске.

Лицо дьякона вспыхнуло.

– Я… – начал было он, но Марго не дала ему договорить.

– Ладно, – небрежно сказала она. – Мне не так уж это и интересно. К тому же – «кто старое помянет, тому глаз вон». Будем строить наши отношения на новой базе. Вы как – согласны?

– А вы? – прямо спросил отец Андрей.

– Я – да, – ответила Марго и вмяла окурок в пепельницу.

6

По дороге домой Марго купила себе еще одну бутылку португальского портвейна. Она решила сделать себе на ночь коктейль. Но потом – после душа, в мохнатом халате, перед включенным телевизором, забравшись с ногами в кресло – передумала и решила выпить бокал чистого.

На душе было погано. Встреча с дьяконом пробудила воспоминания, от которых Марго давно уже (так она, по крайней мере, думала) избавилась. Теперь эти воспоминания снова взяли ее измученную душу в оборот и не собирались отпускать. Год назад их отношения, вполне товарищеские, даже дружеские, чуть было не переросли во что-то большее. А потом дьякон пропал. Просто испарился, словно его никогда и не было. Его номера телефонов были заблокированы.

И вот прошел год. Марго сидела с ногами в кресле и, обхватив колени, смотрела, как на экране телевизора беззвучно шевелятся рты актеров. С выключенным звуком их игра выглядела еще бездарней. Они были похожи на детей из школьного драмкружка, которые пытаются разыграть на школьной сцене шекспировские страсти. Смешно и глупо.

Время от времени Марго подносила к губам бокал с темно-красным «Порто» и делала маленький глоток.

«Какие все-таки гады эти мужики, – думала Марго устало и беззлобно. – И зачем они выматывают нам душу? Говорят, что женщины непостоянны. Какие глупости. В сравнении с мужчинами мы просто незыблемые скалы. Говорят, что мы легкомысленны. Но ведь это они носятся по жизни, высунув язык, меняя увлечения, работу, женщин. А потом они пропадают. Казалось бы, навсегда. Но проходит год-два, и они снова появляются в нашей жизни, чтобы снова выматывать из нас душу. Какое скотство… Господи, и зачем ты только создал этих проклятых мужчин?»

Ей вдруг вспомнились строчки Маяковского, которые прочел ей в ресторане отец Андрей. И она зашептала, сжимая в руке бокал так сильно, что побелели пальцы:

Эта тема день истемнила, в темень

Колотись – велела – строчками лбов!

Имя этой теме –

Любовь!

Марго залпом допила портвейн. Затем протянула руку к бару, достала бутылку и налила себе еще. «Гулять так гулять», – с горьким отчаянием решила она.

Потом она пила еще. И еще. Затем ей позвонил бизнесмен Соболевский, с которым Марго рассталась полтора месяца назад, после того как он предложил ей руку и сердце, предупредив, что он приверженец «Домостроя» и Марго придется изменить свой образ жизни, ну, или хотя бы внести в него серьезные коррективы. Время от времени Соболевский звонил ей, снова и снова уговаривая выйти за него замуж. На этот раз повторилась та же история. Бизнесмен хвастался кольцом с бриллиантом в два карата, обещал измениться, подарить джип… Марго выслушала его тираду с угрюмым молчанием, а когда он прервался, чтобы перевести дух, сказала слегка заплетающимся языком:

– Соболевский, найди себе другую подопытную мышку.

– Что? – удивился тот. – Какую мышку? О чем ты, Марго?

– Иди к черту, – сказала Марго и брякнула трубку на рычаг.

Потом она допила «Порто» и уснула прямо в кресле, перед включенным, беззвучным телевизором. Телефон звонил еще несколько раз, но Марго его уже не слышала. Она спала тяжелым, похмельным сном. И всю ночь ее преследовали кошмары.

Глава 2

Ночь в «Курфюрстен-Отеле»

Москва, декабрь 1922 года

1

Огромная широкоплечая фигура Маяковского замерла возле стены с развешанными фотографиями. Некоторое время поэт с интересом разглядывал снимки, потом криво усмехнулся и сказал:

– Н-да.

– Что? – не понял Родченко, отрываясь от настраиваемого аппарата.

– Да вот гляжу я на твои художества и понять не могу, на кой черт тебе сдались эти бабы?

Родченко пожал покатыми плечами.

– Мне нравится фотографировать женщин.

– Это женщины? Это изнеженные на солнце кошки, текущие любовным соком. Таких нужно не фотографировать, а е…

Родченко засмеялся. Маяковский еще немного походил по мастерской, рассматривая фото. Возле одного он остановился. Долго всматривался в него и наконец сказал каким-то особенно грустным голосом:

– Не знаю, не знаю… Правильно ли все это.

– Что? – спросил Родченко, устанавливая камеру на штатив.

Маяковский кивнул подбородком на фотографию:

– Да вот эти все ромбы и шары. Разъять все на простые формы несложно, а вот собрать обратно… Надоело упрощать, Саша.

– Это ты-то упрощаешь?

– И я, и ты. Ну, тебе-то проще – выстроил композицию, и порядок. А я работаю со словом, значит – со смыслом. Тут самое простое уже давно придумано.

– И что же это?

– Букварь, – с кривой усмешкой ответил Маяковский. – Дальше упрощать некуда.

– А как же Крученых?

– Дыр-бул-щир? – брезгливо проговорил Маяковский. – Это рев, а не стихи. А реветь полагается зверю, у него лучше получается.

Родченко прищурил на Маяковского лучистые, добрые глаза.

– Ты что, не с той ноги сегодня встал? – негромко спросил он.

– Угу, что-то вроде этого. – Маяковский поправил в нагрудном кармане пиджака большую перламутровую ручку, какой обычно подписывают бумаги в учреждениях большие начальники. Ручка была роскошная.

– Ого! – улыбнулся Родченко. – Где добыл?

На толстых губах Маяковского заиграло подобие улыбки.

– У Левидова выиграл, – горделиво сообщил поэт. – В маджонг. Разделал критикана под орех, это – добыча. Сделай так, чтобы в кадр вошла.

Маяковский сел на стул красного дерева, оглядел резные подлокотники и ехидно проговорил:

– Где ж твои чистые формы, художник? Их и в природе нет, а уж она сильна упрощать. У природы все витиевато и волосато, все запутано – одна сплошная борода на витых ножках. А ты хочешь простых форм.

Маяковский вставил в угол большого рта папиросу, небрежно прикурил от длинной спички.

– Ты сегодня явно не в настроении, – мягко, как всегда, сказал Родченко. – Тебя, должно быть, актриса твоя чем-то обидела. Не дала тебе своих форм видеть, и ты теперь обиду на моих формах вымещаешь.

– Ее формы посимпатичнее твоих, – заметил Маяковский.

– Кто бы спорил. Ну что? Начнем, пожалуй?

– Валяй, начинай. Папироса тебе моя не мешает?

– Мешает.

– Ну, так я ее казню, – Маяковский воткнул недокуренную папиросу в грязное блюдце.

– Стой! – окликнул его Родченко. – А, ты уже затушил. Зажги новую!

Маяковский послушно достал вторую папиросу. Закурил. Повернул бычью голову к объективу фотоаппарата, и Родченко щелкнул затвором.

– Поймал блоху за обмотку, – насмешливо сказал Маяковский. – В следующий раз предупреждай, не то кадр смажу.

– Склони, пожалуйста, голову, – попросил Родченко. – Только без нарочитости, а так, как ты делаешь по своему обыкновению… Так… Хорошо… А теперь смотри в объектив.

Маяковский напряженно уставился на фотоаппарат.

– Нет, не так, – сказал Родченко. – Спокойнее. Будто я тебе что-то важное говорю, а ты слушаешь.

Маяковский кивнул и изменил подъем головы, даже улыбнулся.

– Нет, не пойдет, – Родченко отпрянул от видоискателя камеры, нахмурился, подпер подбородок большим пальцем и уставился на Маяковского немигающим взглядом.

Маяковский спокойно смотрел ему в глаза, не советуя и не спрашивая.

– Вот! – крикнул вдруг Родченко, оживляясь, и ткнул пальцем в Маяковского. – Вот так смотри! Как будто это ты меня снимаешь, а не я тебя! Я – твоя модель!

– Да как скажешь, – пожал Маяковский острыми плечами и стал смотреть на фотографа пристально, оценивающе.

Родченко принялся колдовать над камерой, приговаривая: «так», «отлично», «еще разок». Он был явно доволен.

– Ну? – спросил, вконец истомившись, Маяковский. – Все?

– Еще нет. Ну, то есть получилось-то неплохо, но давай попробуем другой ракурс. Я хочу выжать из тебя максимум, ведь ты ко мне в другой раз не придешь.

– Может, и приду, – отвечал Маяковский, кривя губы. – Хотя на что тебе моя рожа, понять не могу.

– Не кокетничай. Сам ведь знаешь. Лицо поэта – это материк, с реками мыслей, лесами замыслов. На нем печать…

Родченко остановился, и Маяковский насмешливо спросил:

– Ну, чего? Хотел сказать – печать божья? Забыл на миг, что бога нет? Так чья же тогда на нем печать, Саша?

Родченко ничего не ответил.

Он снова склонился над фотоаппаратом, но тут кот, до сих пор мирно дремавший на шкафу, увидел, должно быть, во сне что-то страшное, издал душераздирающий вопль, подскочил и, не успев толком проснуться, сиганул с верхотуры прямо на фотоаппарат. Фотоаппарат рухнул, пластины черным веером посыпались в таз с водой, который непонятно зачем стоял в углу комнаты.

– А, что б тебя, проклятый! – закричал Родченко и попытался пнуть кота, но подлое создание легко увернулось от удара и пулей вылетело в прихожую. Родченко быстро стянул башмак и швырнул его вслед улепетывающему коту. Маяковский засмеялся.

Наш язвительный Сысой

Дрыгнул пяткою босой!

– прогудел он и со смехом добавил: – Не трожь зверя, Саша. Видимо, ему не понравился твой «ракурс». Это ведь не обычный кот, а кот художника. Имеет, стало быть, представление!

Родченко, вздыхая и бормоча проклятия в адрес кота, достал из таза пластины. Все они были безнадежно испорчены.

– Чертов таз, – сокрушенно и зло произнес Родченко. – Угораздило же поставить его здесь. Не в прихожей, не в уборной, а именно здесь!

– Это судьба, Саша. Не быть тебе фотографом. Даже не пробуй в следующий раз, а то и камеру разобьешь и сам, не дай бог, покалечишься. Малюй картины – это твое призвание.

Маяковский поднялся со стула и снял с гвоздя кепку.

– Ты не понимаешь, – огорченно проговорил Родченко. – Фотография дает художнику новые возможности. Лет через десять краски и холсты будут не нужны. Фотография заставит их потесниться. И в этом я должен стать первым.

– Брось, не переживай, – Маяковский положил другу руку на плечо. – Пойдем в кафе, накормлю тебя эклерами.

– А как же фотокамера? – растерянно спросил Родченко.

– После починишь. Когда вернешься, – Маяковский обнял Родченко за плечи и повлек его к вешалке. – Давай-давай, шагай, Рубенс. Мне кое-что нужно тебе рассказать.

– Что рассказать? – все еще сокрушенным голосом спросил Родченко.

– Одну историю, которая приключилась со мной в Берлине. Скучно не будет, обещаю. Надевай калоши, и айда!

2

В кафе «Плезиръ» народу было мало. Трое молодых людей в худых пальто пили из стаканов бледно-желтую гадость, которая именовалась здесь чаем. У окна сидела пожилая дама потасканного вида и цедила что-то из рюмки маленькими глоточками. Маяковский заказал пирожных и кофе. Родченко попробовал было опротестовать заказ, но поэт решительно его пресек.

– Саша, я в Берлине пять ночей кряду не отходил от игрального стола. У меня полные карманы денег.

– Выходит, везло? – поинтересовался Родченко.

– А то как же. Ты же знаешь, я на фортуну не полагаюсь, я эту барышню хватаю за подол и тащу к столу.

Маяковский осмотрел стены кафе, задержался взглядом на разрисованной стене, усмехнулся и тихо проговорил:

– Сижу под фрескою, эклеры трескаю.

Подошедший половой, малый в грязном переднике и с рыжеватой, словно крашенной хной, бородой, поставил перед друзьями кофе и вазочки с пирожными. Хотел идти, но Маяковский его остановил.

– Видишь тех, у окна? – тихо спросил он полового.

– Ну, – ответил тот.

– Принеси и им по пирожному. И чаю им завари – настоящего, а не этой ослиной мочи.

Половой посмотрел на поэта с сомнением.

– Ну? Сам пойдешь или мне тебя на кухню на руках отнести? – грубо поинтересовался у него Маяковский.

Половой вздрогнул, кивнул и заспешил к буфету.

– Видно, у тебя и впрямь деньги завелись, – сказал Родченко, нюхая ароматный кофе и улыбаясь. – Настоящий «мокко»!

– Кофе может быть только настоящим, иначе это не кофе, а… – тут Маяковский прибавил смачное словцо, из тех, что не всякий редактор решится напечатать в газете.

– Ты обещал рассказать какую-то историю, – напомнил другу Родченко.

– Историю? – Маяковский прищурился. – Ах да. Историю. Ну, слушай. Сижу я, значит, в этом «Курфюрстен-отеле», играю в карты. Две ночи мне не прет, денег не осталось, в голове от бессонных ночей липкая одурь. Сигары дымят, коньяком воняет, баба с подносом вокруг стола круги наматывает. В горле сушняк, в глазах – песок. Все вокруг как в тумане. И вот выныривает из этого тумана лысая голова. Этакое колено с ушами. Глазами хлоп-хлоп и говорит: «Вы, – говорит, – херр Владимир Маяковски? Русский поэт?» «Яволь, – отвечаю, – херр. Но с маленькой поправочкой: не русский, а советский. Мы, – говорю, – в СССРе различий между нациями не делаем. Нам главное, чтобы человек был хороший. У нас, – говорю, – классовый подход». Он опять глазками хлоп-хлоп, а потом улыбнулся, вроде как шутку оценил, и говорит: «Я слышал, херр Маяковски, что вы в близких отношениях с фрау Брик. Это так?» И улыбается мерзко так. Хотел я ему улыбочку с вывески стереть, но пожалел. «А почему, – говорю, – вас это так интересует? И откуда вы это слышали?» Ну, тут это колено с ушами…

– Изволите еще чего-нибудь? – проворковал над ухом Маяковского подобострастный голос полового.

Маяковский поднял голову и несколько секунд смотрел на полового так, словно не мог взять в толк, откуда тот взялся, потом ответил сухо:

– Молока летучей рыбы, да не на кончике ножа, а в серебряном половнике. Сделаешь?

– Э-э…

– Ладно, иди, – усмехнулся Маяковский. – Спасибо. Ничего не надо. Ну, чего встал? Ступай, любезный, ступай!

Половой покивал головой, повернулся и удалился, вихляя толстым задом и все время оглядываясь.

– Думает, должно быть, что я дипломат, – усмехнулся Маяковский. – Костюмчик-то на мне – чистый твид.

– Ты отвлекся от рассказа, – напомнил Родченко, уплетая эклеры, вкус которых за последние годы успел подзабыть. – Что было дальше? Откуда это «колено с ушами» знает Лилю?

– Да в том-то и дело, что не знает. «Я, – говорит, – слышал, что фрау Брик – первая леди Москвы. И что у нее собирается весь цвет московской богемы. Художники, писатели, политики…»

Маяковский отхлебнул кофе, почмокал толстыми губами и продолжил:

– Ну, вот. «Вам, – говорит, – не составит труда отыскать одну вещь». «Какую вещь?» – спрашиваю. «Одно недорогое украшение, – отвечает. – Кольцо с черным камнем. Сущая безделушка, но мне дорога, поскольку я коллекционирую подобные вещицы». «Что же в нем хорошего, – спрашиваю, – в этом кольце, если оно такое дешевое?» «А оно, – отвечает, – когда-то принадлежало вашему императору Николаю Романову, а потом он подарил его балерине Кшесинской, в которую был влюблен».

– Кшесинской, значит, – сказал Родченко, посмеиваясь и уминая третий эклер подряд. – Ну-ну. И что дальше?

– А дальше, Саша, этот лысый херр рассказал, что колечко находится у молодого человека по имени Андрей Арманд.

– Арманд? – Родченко замер с открытым ртом. – Уж не тот ли самый Арманд?

– Тот самый, Саша, тот самый, – Маяковский достал из кармана портсигар, открыл крышку, вынул папиросу и небрежно вставил ее в угол большого рта. Прикурил от спички и снова заговорил. Папироса ритмично, в такт шевелящимся губам, дергалась у него во рту: – Когда Ильич прибыл из Германии, он вместе с Крупской и Инессой Арманд поселился в доме…

– Тс-с-с… – сказал Родченко и, опасливо стрельнув глазами вправо-влево, прижал палец к испачканным кремом губам.

Маяковский тоже огляделся. Молодые люди жадно поедали пирожные, бросая в сторону Маяковского тревожные, недоуменные взгляды, в которых читалось все, что угодно, кроме благодарности. Потасканная дама у окна продолжала мусолить губами край своей рюмки. Маяковский снова повернулся к Родченко и повторил, сильно понизив голос:

– Ильич, Крупская и Инесса поселились в особняке Кшесинской. Ты наверняка знаешь, где это.

– Знаю, – кивнул Родченко.

– Так вот, – продолжил Маяковский. – Этот лысый херр…

– Не упирай так на лысину, – заметил Родченко и с усмешкой хлопнул себя по лысой голове.

Маяковский пыхнул папиросой и добродушно улыбнулся.

– У тебя, Саша, лысина другого рода, – объяснил он. – У тебя старорежимные волосы с охваченной революцией головы в небытие эмигрировали. А у него от сытой жизни в обратную сторону расти стали, прямо в мозг. Представляешь, какой бардак у него теперь в голове.

Маяковский басовито хохотнул. Родченко тоже засмеялся – высоким и переливчатым смехом. Настроение у художника после эклеров и «мокко» было прекрасное.

– Дай же я тебе дальше расскажу, – продолжил Маяковский, отсмеявшись. – И вот, значит, излагает мне этот (прости, Саша) лысый херр занятную историю. Дескать, колечко Николаша получил в Египте от знаменитой гадалки. А потом взял да и подарил его своей зазнобе Матильде Кшесинской. А она его, уж не знаю, по каким соображениям, с собой за границу не взяла, а в доме спрятала – в ножке кровати. Владимир Ильич его каким-то образом нашел и, в свою очередь, подарил Инессе Арманд. А уж она перед смертью подарила его своему сыну Андрею.

– Ну, допустим, – сказал Родченко. – А чего ж этот лысый херр хотел от тебя?

– Как? Ты все еще не понял? Тяжело соображаешь, брат. Он предложил мне сделку: я достаю ему кольцо, а он мне – машину и бриллиантовый гарнитур. «На кой черт мне ваш гарнитур?» – спрашиваю.

– А он?

– А он мне: «Вам, может, и не нужен, а вот фрау Брик пригодится. Я слышал, эта дама чрезвычайно ценит роскошные вещи и отлично в них разбирается. Машина, бриллиантовый гарнитур – я найду способ переправить это в Москву».

– А ты?

– А я ему: «И все это в обмен на одно кольцо? Вы же сказали, что оно – безделица». «Оно, – отвечает херр, – имеет для меня особую цену, поскольку принадлежало российскому императору».

Маяковский стряхнул пепел с папиросы в блюдце, заменяющее пепельницу, и продолжил:

– Ну, тут я ему натурально чуть в физиономию кулаком не въехал. Уж больно противная харя. Но снова сдержался. «Эх вы, – говорю, – коллекционеришки. Носитесь с хламом, как с манной небесной. Картинки, статуэтки, предметики. Мещанство. Фрау Брик это не заинтересует, уж поверьте моему слову. А на машинке своей сами катайтесь, украсив морду гарнитуром». Ну, тут он, понятно дело…

Перед столиком вновь возник бородатый половой.

– Изволите расплатиться? – вежливо осведомился он, чуть склоняя голову набок.

Маяковский недовольно дернул щекой.

– Сколько?

Половой протянул бумажку. Маяковский глянул на цифры и пожевал губами.

– Рыдали раки горько и беззвучно. И зайцы терли лапками глаза. Валяй, бери, кровопийца, – поэт достал из кармана несколько шуршащих купюр и сунул их в растопыренную розовую ладонь полового. Дождался, пока половой удалится, и насмешливо продекламировал ему вслед:

Жил на свете анархист,

Красил бороду и щеки,

Ездил к немке в Териоки

И при этом был садист!

Затем снова повернулся к Родченко:

– Так на чем я остановился?

– Немец предложил тебе машину и бриллианты в обмен на кольцо Арманда, а ты отказался, – напомнил Родченко.

– Ну да, – кивнул Маяковский. – Только этот Лысофф тоже упрям, даром что немец…

Родченко слушал друга, и перед глазами у него вставала живописная картинка. Темная комната, вся в разводах сигарного смога. Поблескивающие на подносах бутылки, словно глаза диких зверей, караулящих добычу в дымчатых травах. Бежевые прочерки голых женских рук. Охра усталых лиц с шевелящимися черными дырами ртов. Прямоугольный стол с зеленым сукном, разноцветные фишки, карты, летящие на стол и оставляющие за собой в густом воздухе бледные трассирующие следы, – как на кадрах кинопленки.

А вот и лысый, пузатый немец, ухоженный и прилизанный. Рот приоткрылся, и оттуда потекли гладкие и круглые, как голыши, словечки:

– А вы все-таки передайте мою просьбу фрау Брик. Пусть фрау сама решит, нужны ей мои подарки или нет.

– Ну, разве что ради смеха, – пожимает плечами Маяк, не сводя пылающих глаз с горки фишек, лежащих на зеленом сукне.

Немец перехватывает взгляд Маяка и сразу понимает, что к чему.

– Пообещайте, и я одолжу вам эти фишки, – говорит он вкрадчивым голосом.

– Одолжите? – Маяк смотрит на немца недоверчивым взглядом и облизывает вмиг пересохшие губы.

– Одолжу, – кивает лысый немец. (Вспышки отблесков на лысом черепе.) – Но вы пообещайте, что передадите мое предложение фрау Брик. Просто пообещайте.

Маяковский снова смотрит на горку фишек и уже не способен противиться натиску азарта.

– Хорошо, – говорит он. – Я обещаю.

– Клянетесь честью? – не унимается немец.

– А чем еще? – усмехается, скрывая смущение, Маяк. – Гоните фишки, герр!

Клубы сигарного дыма рассеиваются, и Родченко снова переносится в кафе. Маяковский сидит напротив, откинувшись на спинку стула, и внимательно смотрит на друга.

– Ты чего, Рубенс?

– Я?.. Ничего. Так просто. – Родченко качнул головой, прогоняя наваждение.

– Опять в облаках витаешь. Ты хоть слышал, что я тебе рассказал?

– Слышал. Ты уже говорил с Лилей?

Маяковский вздохнул. Перекатил папиросу из правого угла рта в левый.

– Говорил, – ответил он мрачным голосом. – И о немце, и о машине, и о чертовом бриллиантовом гарнитуре. Но уже здесь, в Москве.

– А она?

Толстые губы поэта искривила усмешка.

– А то ты женщин не знаешь. Они ведь как сороки. Чуть где заблестит – тут же летят. На всех парах несутся, даже если блестит на помойке…

И снова перед глазами Родченко встала картинка. Квартира в Водопьяном переулке. Комната с кроватью и ковриком на стене. На железной кровати сидит Маяк. В толстых губах неизменная папироса. Рядом стоит Лиля Брик, маленькая, аккуратная, с настороженной полуулыбкой на ярких губах, похожая на кошку и птицу одновременно.

При словах о машине и бриллиантовом гарнитуре глаза Лили начинают ярко блестеть. Пока Маяк зажигает потухшую папиросу, она размышляет, кусая нежные губы белыми, острыми зубками. Потом говорит, глядя не на Маяка, в пространство перед собой:

– Я слышала про Андрея Арманда, – говорит она. – Он очень молод, но у нас есть общие друзья. Я с ним познакомлюсь.

На лице Маяка застывает нерешительность.

– А как ты заставишь его отдать кольцо? – глупо, как ребенок, спрашивает он, хотя прекрасно знает ответ на свой вопрос.

Лиля улыбается своей таинственной полуулыбкой.

– Зачем же заставлять? – говорит она. – Он сам мне его подарит.

Маяк понимает, что означают эти слова, и его прошибает пот.

3

– Опять ты задумался, Рубенс! – Маяковский ткнул окурок папиросы в грязное блюдце и посмотрел на Родченко исподлобья. – Чего молчишь?

– А что тебе сказать? – пожал плечами Родченко.

– Но ведь история-то забавная!

– Забавная. Ума не приложу, откуда этот твой немец узнал про… – Родченко слегка наклонился и договорил, понизив голос до шепота: – про Ильича? И про то, что он это кольцо Инессе Арманд подарил.

Маяковский снисходительно усмехнулся.

– Э, Саша. Ты просто коллекционеров не знаешь. У этого сброда везде свои осведомители. И потом – воробья в рукаве не спрячешь. Тем более когда в деле замешаны женщины. Ты уж мне поверь, я знаю, что говорю. Сам от них настрадался. – Маяковский поднял руки и сладко потянулся, щелкнув суставами. – Эх, Сашка-Сашка, хорошо тебе. У тебя Варвара. Чем не жизнь!

– Тебе тоже пора остепениться. Найди хорошую девушку и женись.

– Где ж я ее найду?

– Да где угодно. Вон их сколько по улицам ходит.

– Жениться, – повторил Маяковский и поморщился. – Рассуждаешь, как мещанин. Любовь должна быть свободной, Саша. Свободной от мерзости быта и от груза обязательств. Только тогда она будет чистой.

– Чего тогда мне и Варваре завидуешь? – обиженно сказал Родченко.

– Ты другое дело. Твоя Варвара особенная. Она тебе не только жена, но и боевая подруга. Береги; где еще такую найдешь.

Мужчины помолчали.

– Так что ты думаешь? – снова заговорил Маяковский.

– Про что?

– Про историю эту. Про кольцо и про все остальное.

Родченко отвел взгляд.

– Думаю, если Лиля решила, она своего добьется.

Маяковский недобро прищурил глаз.

– Думаешь, я ревную?

Родченко ничего не ответил. Маяковский уткнулся взглядом в стол.

– Ревную, конечно, – произнес он упавшим голосом. – Страшно ревную. Прямо на стену готов лезть от ревности. Тут еще кое-что… Я после того разговора здорово с Лилей поскандалил. – Маяковский горько усмехнулся. – Сам себя не узнал – чистый Отелло. Жаль, ваксы под рукой не было, чтобы рожу начернить. Только с Лилей такие номера не проходят. Указала она мне на дверь и велела два месяца на пороге не появляться.

– Два месяца? – ахнул Родченко.

Маяковский кивнул:

– Угу. И повод-то использовала какой дикий. Я тут давеча в Политехническом выступал. Ну и порассказал залу кой-чего о Берлине. Хорошо рассказал, публике понравилось.

– Ну и что?

– А то, милый Саша, что Берлина-то я толком и не видел. Все дни и ночи за карточным столом в «Курфюрстен-отеле» просидел.

– Про что ж ты тогда им рассказывал? – недоумевал Родченко. – Про карточный стол?

– Да в том-то и дело… – Маяковский сдвинул брови. – Мне когда-то про Берлин Оська Брик рассказывал. Ну, я его рассказ и повторил – слово в слово. Ты же знаешь мою память. «Аки Владимирская дорога». Всякий, кто пройдет, башмак оставит. А публике понравилось. Аплодировали даже. Лиля в зале была и все слышала. Стала из зала поправлять, а ее зашукали. Обиделась! Ты, говорит, по бабам да по кабакам прошлялся, а Берлин у Оськи украл. А еще пролетарский поэт. Позор! Топай, говорит, отсюда, и чтоб я тебя два месяца не видела.

Родченко вздохнул:

– Жестоко.

– А что делать – заслужил.

Родченко посмотрел на друга, и сердце его сжалось. Маяковский был похож на запутавшегося в рыболовной сети медведя. Такой же растерянный, обеспокоенный и унылый.

– Плюнь, Володя, не бери в голову. Ты же знаешь Лилю. Перемайся как-нибудь эти два месяца, а потом все пойдет как прежде. Снова заживете душа в душу.

– Угу. Дружной троицей под одной крышей, как Бог-отец, Бог-сын и Святой Дух с голубиными крылышками, – с мертвящей усмешкой произнес Маяковский. – Только какой я голубок. Я скорее цапля. А с цаплей не уживешься, слишком большая и клювом все время – щелк-пощелк.

Маяковский думал о чем-то своем, мрачно перетирая между пальцев край грязной скатерти.

И снова Родченко увидел всю картину их объяснения как наяву. Маленькая, гибкая Лиля сидит за столом, быть может, помешивая ложечкой чай. Неповоротливый Маяковский вышагивает по комнате, сунув руки в карманы брюк и угрюмо глядя в пол. Лиля внимательно следит за его марафоном.

Наконец Маяковский останавливается перед ней.

– Ты разговариваешь со мной, как с мальчишкой, который тебе до смерти надоел! – с горечью произносит он. – Не нужен – так и скажи! Плакать не стану. А вола вертеть нечего!

Лиля поджимает губы.

– Володя, не думаю, чтобы такие скандалы соответствовали правилам коммунистической морали, – спокойно парирует она. – Ты слишком обуржуазился, стал настоящим мещанином. Поэту это вредно.

– Что вредно поэту? – спрашивает Маяк. – Любить вредно поэту?

– Быт, – сухо отвечает Лиля. – Быт вреден поэту, Володя. Слишком благоустроенно живешь, жирком обрастаешь. Что ж делать, я и сама не святая. Мне тоже стала нравиться такая жизнь, нравится пить чай с вареньем…

Глаза Лили – темные, таинственные, завораживающие – мягко мерцают.

Круглые

да карие,

горячие

до гари.

– Что же ты предлагаешь, детик? – недоумевает Маяк. – Выбросить варенье к черту в окно? Ходить в рубище и питаться сухарями?

Лицо Лили становится холодным.

– Володя, я предлагаю временно прервать нашу связь. Надеюсь, ты не станешь возражать.

Лицо Маяка вытягивается.

– К-как это? – ошарашенно спрашивает он. – Лилечка, как прервать?

– Не навсегда, – с улыбкой отвечает Лиля. – Всего на пару месяцев. Это даже ты можешь вынести.

Лицо Маяка багровеет, глаза наливаются кровью, он хочет разразиться гневной тирадой, но вместо этого вдруг садится на кровать, и плечи его безвольно обвисают. Он не может противостоять Лиле, этой маленькой, изящной женщине, которую любит безумно.


– Значит, ты сейчас снова в Лубянском? – спросил Родченко, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

Маяковский качнул головой, словно выходя из забытья, и поднял глаза.

– Угу, – просипел он. – Снова в своей келье. В гости не приглашаю – не хочу. Да там и развернуться негде.

Родченко пожал плечами:

– Я и не напрашиваюсь. Ты ко мне приходи. Эклеров не обещаю, но Варвара по выходным стряпает лепешки из кукурузной сечки. Придешь?

– Не знаю. Может быть.

Маяковский взял со стола кепку и встряхнул ее.

– Когда помиритесь, приходите вместе с Лилей, – сказал Родченко. – И не ссорьтесь. Вы мне оба дороги. Как Данте и Беатриче.

Маяковский поднялся из-за стола и сумрачно пробасил:

Дорогой и дорогая,

дорогие оба.

Дорогая дорогого

довела до гроба.

Он нахлобучил кепку на свою огромную, красивую голову и как-то странно улыбнулся.

– А знаешь, что мне Оська вчера заявил? Не будь, говорит, Пушкина, «Евгений Онегин» все равно был бы написан. А Америку открыли бы и без Колумба. Так-то, брат. А я маюсь, пишу. Какого черта, если другой это может? Зачем живу? Ладно, бывай.

Глава 3

Я там была

Москва, май 200… года

1

Марго открыла глаза и тут же, ткнувшись взглядом в незашторенное окно, застонала от боли. В затылке заухал колокол, к горлу подкатила тошнота. Марго зажмурилась. Посидела так немного, надеясь, что колокол уймется, и лишь когда боль слегка утихла, снова приоткрыла глаза.

Первое, что она увидела, это недопитая бутылка «Порто», нагло расположившаяся на журнальном столике. Рядом, в столь же развязной позе, красовалась бронзовая пепельница, доверху набитая испачканными помадой окурками.

Поморщившись от боли, Марго слегка перевела взгляд и увидела, что в бокале, стоявшем на самом краю столика, осталось немного портвейна. Превозмогая отвращение, она взяла бокал, подержала его в руке, затем резко выплеснула остатки «Порто» себе в рот. Подождала – не станет ли лучше. Не стало.

«Никогда больше, – твердил ей внутренний голос. – Ни капли. Только вода и сок».

Постанывая и поохивая, Марго поднялась с кресла и, стараясь не шевелить раскалывающейся головой, поплелась на кухню – готовить крепкий кофе.

Минут пять она возилась с туркой и ароматным молотым «мокко». Немного просыпала на стол, но вытирать не стала. А еще через две минуты по кухне поплыл густой кофейный аромат, кофе вскипел и брызнул пеной на конфорку.

Чашка крепчайшего кофе слегка привела Марго в чувство. По крайней мере теперь бедная журналистка способна была принять душ.

В ванной она посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась. В голове пронеслось: «Хорошо, что у меня нет мужа и некому смотреть на меня по утрам. В таком виде меня бы и родная мать испугалась».

С отвращением отвернувшись от зеркала, Марго скинула халат, включила душ и полезла в ванну. Струи прохладной воды прояснили хмельную голову и промассировали затекшее после неуютной ночи тело. Минут через десять Марго снова почувствовала себя человеком.

Прежде чем закутаться в халат, посвежевшая и повеселевшая журналистка критично осмотрела в зеркале свой загорелый живот, худые ключицы, крепкие груди с острыми сосками, повернулась в профиль, потом спиной (вывернув шею, оценила – крепка ли еще попа) – и, судя по всему, осталась довольна увиденным. Могло бы быть и лучше, но, в конце концов, двадцать девять – это не восемнадцать.

Когда Марго уже докрашивала губы, затрезвонил телефон.

– Привет, красавица! – пробормотал из трубки возбужденный голос осведомителя.

– Гарик? – Марго нахмурила брови. – Если ты насчет денег, то я…

– Деньги здесь ни при чем. Вернее – при чем, но я звоню не по этому поводу. Помнишь вчерашнее убийство коллекционера Шихтера?

– Ну.

– Держись за стул, подруга! Я только что узнал – Синицын с опербригадой выехал на свеженький труп! И знаешь, чей это труп?

– Я что, похожа на прорицательницу?

– Это труп Палтусова! – с восторгом выпалил Гарик. – А поскольку я смотрю канал «Культура», я в курсе, что Палтусов – такой же коллекционер старинных фотографий, как Шихтер! Ну? Чего молчишь? Кто-то нещадно мочит коллекционеров, ясно тебе? Как тебе такой финт!

Марго сидела мрачнее тучи.

– По какому адресу выехала оперативная группа? – сухо спросила она.

Гарик назвал адрес.

– И помни про цену, – добавил он. – Теперь ты должна мне в два раза больше.

– Знаю, знаю.

2

На этот раз Марго подоспела к шапочному разбору. Оперативная группа в полном составе курила на улице. Марго проскользнула в подъезд, взлетела по ступенькам и остановилась перед обитой коричневым дерматином дверью на первом этаже.

Возле двери, прислонясь плечом к электрощитку, стоял молоденький милиционер в форме, на плечах у него красовались лейтенантские погоны. Марго сделала вид, что хочет пройти мимо него, и схватилась за ручку двери.

– Вы куда? – быстро спросил ее милиционер.

– Туда, – ответила Марго.

Милиционер нахмурил брови.

– Туда нельзя, – строго сказал он. – Это место преступления.

– Лейтенант, вы должны меня пропустить! – веско произнесла Марго.

Милиционер слегка растерялся.

– Почему? – спросил он.

– Потому что я здесь живу! – выпалила Марго. – Это моя квартира!

Милиционер, похоже, был сбит с толку. Он поднял руку и задумчиво почесал лоб, сдвинув фуражку на затылок. «Совсем еще мальчик. Даже не бреется еще», – подумала Марго, разглядывая розовощекое лицо милиционера.

– Да, но… вы ему кто? – снова заговорил милиционер.

– Жена, – сказала Марго тоном, не терпящим возражений. И на всякий случай добавила: – Гражданская. Могу я войти в квартиру?

– Даже не знаю… Наверно, да. Пойдемте, я вас провожу.

Милиционер раскрыл дверь и, заботливо поддерживая Марго под локоть, провел ее в гостиную.

Майор Синицын сидел точно в такой же позе, что и день назад. Такой же бланк, та же обгрызенная ручка с рекламой какого-то издательства, тот же сложенный от усердия гармошкой лоб…

– Товарищ майор, – обратился к нему милиционер. – Тут пришла жена погибшего.

Синицын поднял голову от протокола и посмотрел на Марго. В глазах его не было никакого удивления.

– Ты, – не то вопросительно, не то утвердительно произнес Синицын. – Что ты здесь делаешь?

– Моего мужа убили, – сказала Марго. – Я должна его увидеть.

– Должна? – Синицын швырнул ручку на стол и сурово сдвинул брови. – Сказать тебе, что ты должна? Ты должна держаться отсюда за десять тысяч километров, если не хочешь, чтобы я отправил тебя в КПЗ.

Синицын замолчал, переводя дух и набирая воздух для продолжения гневной тирады, но в этот момент в дискуссию вступил молодой милиционер, который привел сюда Марго.

– Товарищ майор, это несправедливо, – сказал он. – Она, как жена, имеет право. И потом, разве ее не нужно допросить?

– Жена? – В густых, серебристых усах Синицына зазмеилась желтая усмешка. – Чья жена?

– Как чья? – опешил милиционер. – Потерпев… То есть погибшего.

– «Погибшего», – передразнил майор. – Эта вертихвостка ему такая же жена, как тебе!

– То есть… как? – милиционер посмотрел на Марго ясными голубыми глазами. – Значит, вы меня обманули? – произнес он дрогнувшим голосом.

Внезапно Марго стало стыдно. Возможно, в первый раз за много-много лет.

– Все в порядке, лейтенант, – сказала она. – Мы с майором старые друзья. Можете возвращаться на свой пост, я разберусь.

Милиционер вопросительно посмотрел на Синицына. Тот несколько секунд сверлил Марго недовольным взглядом, затем перевел глаза на милиционера и коротко приказал:

– Ступай.

Милиционер повернулся и вышел из комнаты, одинаково недовольный и враньем Марго, и лояльностью начальника, которому полагалось выставить наглую девицу вон.

– Чего тебе здесь надо? – грубо спросил Синицын.

Марго оглянулась на дверь и, удостоверившись, что там никто не стоит, достала из сумочки бумажник. Порывшись в бумажнике, извлекла на свет одну купюру, посмотрела на суровое лицо Синицына, вздохнула и добавила к ней еще одну. Протянула деньги майору. Тот посмотрел на деньги, потом на Марго и вдруг сказал:

– Вижу, вы, журналисты, совсем обнаглели. Вы что, и правда думаете, что все на свете можно купить?

– Все, кроме вечной жизни, – сказала Марго, думая, что Синицын шутит и удивляясь неуместности этой шутки.

Синицын, однако, продолжал смотреть на нее неприязненно-зловещим взглядом.

– Деточка, – заговорил он с легким оттенком презрения, – была бы ты постарше, знала бы, что на свете есть такие вещи, как совесть и профессиональная честь. Вас этому в школе, видимо, не учат.

«Вот это да! – подумала Марго. – У него что, любимая собачка умерла? Или по дороге сюда наткнулся на баптистов и они промыли ему мозги?»

– Совсем обнаглели, – продолжал гнуть свою линию Синицын. – Думают, им все позволено. Ни черта не боятся.

Марго всерьез опешила. Она хотела убрать деньги, но Синицын резким движением перехватил ее запястье.

– А что, если я сейчас позову ребят и попрошу их быть свидетелями? – прошипел он. – Знаешь, что тебе будет за дачу взятки должностному лицу?

– Майор, вы что, белены объелись? – сердито сказала Марго. Она гневно сдвинула брови, но сердце у нее учащенно забилось, а в душе зашевелился страх. Однако Марго привычно взяла себя в руки и проговорила: – А что, если я закричу, а когда прибегут ваши ребята, заявлю, что вы вымогали у меня деньги? А на суде расскажу о нашем тесном и многолетнем сотрудничестве? Как вы тогда запоете?

Некоторое время майор и журналистка смотрели друг другу в глаза, словно оценивали шансы противника. Синицын отвел взгляд первым.

– Чокнутая, – проговорил он, отпуская запястье Марго. Затем вынул из пальцев Марго деньги и быстро сунул их в карман. – Только не думай, что все, что я тут говорил, было шуткой, – проворчал он. – По-хорошему, Ленская, тебя давно пора отправить на кичу.

Марго облегченно вздохнула. За эту минуту она успела здорово испугаться.

– Что же вас останавливает, майор? – спросила Марго развязным голосом.

– То же, что и всех, – ответил Синицын. – У меня пятеро детей, и мне надо поднимать их на ноги. Мне нужны деньги, Ленская, – грустно добавил он.

– Я знаю, – сказала Марго. Она обвела взглядом гостиную и спросила: – Следы обыска есть?

Синицын покачал головой:

– Нет.

– Когда он умер?

– Вчера вечером. Точное время пока не известно.

– Могу я взглянуть на труп?

Майор криво усмехнулся, блеснув желтыми зубами сквозь обвисшие усы.

– Только одним глазком.

– Где он?

– Там же, где и вчерашний, – усталым голосом ответил Синицын. – В ванной. Только поторопись. Через десять минут мы его выносим. Машина уже подъезжает.

Марго вышла из гостиной и прошла к ванной комнате. Перед дверью она остановилась и несколько секунд стояла в нерешительности. Затем резко выдохнула и открыла дверь.

Коллекционер Палтусов, здоровенный, светловолосый детина с бычьей шеей, был привязан к стулу. Голова его была откинула назад, а в светлых, широко раскрытых глазах застыл ужас.

Прямо напротив Палтусова стоял на штативе большой черный фотоувеличитель. Он был включен, и сноп ослепительного бело-желтого света был направлен Палтусову в лицо.

– Как в фильмах про гестапо, – тихо проговорил мужской голос.

Марго обернулась. У нее за спиной стоял молоденький лейтенант.

– Там, когда пытают, тоже направляют лампу в лицо, – смущенно пояснил он.

– Да, похоже, – ответила Марго. К горлу подкатила дурнота, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отвернуться и не выскочить из ванной. – Его что, пытали? – спросила Марго сиплым, севшим голосом.

– Похоже на то, – сказал лейтенант. – Но умер он не от этого.

– А от чего?

– От испуга. – И лейтенант пояснил: – Эксперт считает, что у него был сердечный приступ.

Марго, превозмогая страх и отвращение, склонилась над трупом. Вылезшие из орбит глаза Палтусова в ужасе взирали на ее лоб. Осмотрев лицо жертвы, она так же тщательно осмотрела его шею и руки.

– Все чисто, – пробормотала Марго, выпрямляясь и доставая из сумочки платок, чтобы прикрыть нос. (От трупа уже начинало попахивать.) – Вы видите, лейтенант? Убийца даже не успел над ним как следует поработать. Интересно, что такого должен увидеть человек, чтобы его сердце остановилось от ужаса?

– Не знаю.

– Может, у убийцы такая жуткая рожа? Может, он вообще не человек? – Марго снова посмотрела на выкаченные глаза Палтусова. – Скорей всего Палтусов вообще ничего не видел. Ведь свет был направлен ему в лицо. Убийца оставил какие-нибудь следы?

– Никаких. Ни одного отпечатка. Видимо, это был профессионал.

– Да, наверное. И этот профессионал был невероятно силен физически.

– Почему вы так решили?

– В Палтусове килограммов сто весу. Настоящий атлет. Посмотрите на его бицепсы – таким руками можно шею быку свернуть. А на лице ни одного синяка. И на голове кровоподтеков не видно. Значит, убийца скрутил его легко, как ребенка, даже не пустив в ход кулаки.

Лейтенант помолчал, потом спросил:

– А вы кто?

– Марго Ленская, – ответила Марго. – Слышали?

– Нет.

– Ну, значит, еще услышите. Всего хорошего!

Марго повернулась и зашагала к двери. Она увидела все, что хотела.

3

Марго сидела в кафе, в небольшой нише, за маленьким уютным столиком у затемненного окна, и пила кофе. В пальцах у нее дымилась сигарета. На соседнем стуле стояла раскрытая сумка. На столе, перед глазами, лежала стопка распечатанных из Интернета листков. Марго читала текст, и брови ее слегка подрагивали, то трогательно, то гневно, то насмешливо.

«Любимый мой щеник! Не плачь из-за меня! Я тебя ужасно крепко и навсегда люблю!

Приеду непременно! Приехала бы сейчас, если бы не было стыдно. Жди меня! Не изменяй! Я ужасно боюсь этого. Я верна тебе абсолютно. Знакомых у меня теперь много. Есть даже поклонники, но мне никто, нисколько не нравится. Все они по сравнению с тобой – дураки и уроды! Вообще ты мой любимый Щен, чего уж там!

Не пью совершенно. Не хочется. Словом – ты был бы мною доволен.

Тоскую по тебе постоянно. Напиши для меня стихи.

Спасибо тебе за денежки на духи. Глупенький! Чего ты в Москве не купил? Здесь и достать нельзя заграничных! А если и можно, то по невероятной цене.

Целую тебя с головы до лап.

Твоя, твоя, твоя Лиля (кошечка)»

Марго стряхнула с сигареты пепел и улыбнулась. Ей здесь понравилось все – и обращение «щеник», и стиль, и это трогательное признание – «не пью совершенно». Кокетливое женское «спасибо тебе за денежки» и тут же слабый, едва проговариваемый упрек – «глупенький, чего ты в Москве не купил».

По крайней мере, видно, что пишет живая женщина, а не ромовая баба с сахарным сердцем.

Это письмо Лиля Брик написала Маяковскому в конце октября 1922-го, будучи в Риге, примерно за два месяца до того, как началась вся эта странная история с двухмесячной размолвкой.

Марго сделала глоток и взялась за следующий листок.

«Дорогой Мой Милый Мой Любимый Мой Лилятик!

Я люблю тебя. Жду тебя, целую тебя. Тоскую без тебя ужасно, ужасно. Письмо напишу тебе отдельно. Люблю!

Твой Твой Твой Шлем тебе немножко деньгов».

Это уже Маяковский – Лиле, месяц спустя. Еще ничто не предвещает грозы. «Шлем тебе немножко деньгов». Это хорошо, это по-мужски. И никогда не скажешь, что эти трогательные слова принадлежат «грозе буржуев», железному мужику двухметрового роста с железным сердцем, работающим как мотор.

Ага, а вот и письмо, датированное роковым днем – 28 декабря 1922 года. В этот день Маяковский был «выслан» из квартиры Бриков к себе в Лубянский проезд. И началось его двухмесячное заточение, бессмысленное и беспощадное. Заточение, из-за которого сейчас, восемьдесят лет спустя, погибают люди.

Марго пробежала взглядом по строчкам, и на глазах у нее выступили слезы. Она достала из сумочки платок, быстро промокнула глаза и обернулась – не видел ли кто ее сентиментального позора? Однако посетители кафе были заняты своими делами, и внимания на журналистку никто не обращал. Хорошо.

Марго еще раз перечитала письмо.

«Лилек!

Я вижу, ты решила твердо. Я знаю, что мое приставание к тебе для тебя боль. Но, Лилек, слишком страшно то, что случилось сегодня со мной, чтоб я не ухватился за последнюю соломинку за письмо.

Так тяжело мне не было никогда – я, должно быть, действительно чересчур вырос. Раньше прогоняемый тобою я верил во встречу. Теперь я чувствую, что меня совсем отодрали от жизни, что больше ничего и никогда не будет. Жизни без тебя нет. Я это всегда говорил, всегда знал. Теперь я это чувствую. Чувствую всем своим существом, все-все, о чем я думал с удовольствием, сейчас не имеет никакой цены…

Я не грожу и не вымогаю прощения. Я ничего с собой не сделаю – мне чересчур страшно за маму и Люду…

Если ты принимала решение с тяжестью с борьбой, если ты хочешь попробовать последнее, ты простишь, ты ответишь.

Но если ты даже не ответишь, ты одна – моя мысль. Как любил я тебя семь лет назад, так люблю и сию секунду. Что б ты ни захотела, что б ты ни велела, я сделаю сейчас же, сделаю с восторгом. Как ужасно расставаться, если знаешь, что любишь и в расставании сам виноват.

Я сижу в кафэ и реву. Надо мной смеются продавщицы. Страшно думать, что вся моя жизнь дальше будет такою.

Я пишу только о себе, а не о тебе. Мне страшно думать, что ты спокойна, и что с каждой секундой ты дальше от меня, и еще несколько их – и я забыт совсем.

Если ты почувствуешь от этого письма что-нибудь, кроме боли и отвращения, ответь ради Христа. Ответь сейчас же, я бегу домой я буду ждать. Если нет – страшное, страшное горе.

Целую. Твой весь Я

Сейчас 10. Если до 11 не ответишь, буду знать – ждать нечего».

Ну, как, скажите, читать такое без слез? Человек умирает от любви. И это после семи лет совместной жизни! Сколько любви нужно иметь в сердце, чтобы от нее что-то осталось спустя семь лет? Увы, ни один из романов Марго не длился так долго. Да что романы – даже замужество.

Марго почувствовала зависть. А в голове запульсировало обидное: «Почему меня никто так не любит?»

Мысль была неприятная и сентиментальная, не мысль, а жалоба, вышибающая слезу. Марго гневно ее прогнала. Она закурила новую сигарету и продолжила изучать тексты – письма, воспоминания, мемуары, откладывая прочитанные листы в сторону.

Когда Марго дочитывала последний лист, к столику подошел отец Андрей.

– Добрый день!

Марго оторвалась от чтения и близоруко на него сощурилась.

– А, дьякон! Привет! Как вы себя чувствуете после вчерашних приключений?

– Лучше всех. А вы, я вижу, времени зря не теряете.

Дьякон уселся на стул напротив Марго. Сегодня он был не в пиджаке, а в рясе и выглядел, как заправский священник. Смуглое, тонкое лицо, длинные волосы, задумчивые глаза. Не хватало только бороды.

– Почему вы не носите бороду? – спросила Марго. – Священники должны носить бороду.

– Я не священник, я дьякон, – усмехнувшись, ответил отец Андрей. – Это во-первых. А во-вторых, борода мне просто не идет.

– Вы так следите за своей внешностью, будто вы не дьякон, а киноактер, – насмешливо произнесла Марго. – Всегда чистые волосы, выбритые щеки, дорогой парфюм. И этот ваш загар… Интересно, он у вас настоящий?

– У вас что, сегодня плохое настроение? – спокойно осведомился отец Андрей.

Марго покачала головой:

– Нет. Просто перебрала вчера портвейна.

– Случается, – сказал отец Андрей. Помолчал и неохотно разъяснил: – Выглядеть опрятно – это не грех. А смуглая кожа у меня от моих предков – татарских князей.

Марго улыбнулась.

– Ладно, не оправдывайтесь, я просто пошутила. Закажете себе кофе?

– Спасибо, уже заказал. Итак, что вы «нарыли»?

– Кое-что нарыла. К примеру, вы знаете, что поэму «Про это» Маяковский написал во время вынужденной ссылки? У них там произошел скандал. До конца не понятно, но версия Лили такова: во время поездки в Берлин Маяковский все время играл в карты. А когда он вернулся в Москву, выступил перед публикой в Политехническом музее и, рассказывая о Берлине, присвоил себе чужие воспоминания.

– Врал, в общем, – сказал отец Андрей.

Марго кивнула:

– Как сивый мерин. Лиля была в зале и все слышала. Дома она устроила Маяковскому скандал. Обвинила его в том, что он опустился, превратился в мещанина, пьет чай с вареньем пять раз на дню и все такое. В общем, констатировала, что их всех – ее, ее мужа Осипа Брика, поэта Маяковского – намертво и беспощадно засосал быт.

– Не вижу ничего ужасного в чае с вареньем, – заметил дьякон.

– Вы не видите, а вот Лиля сумела разглядеть. А может, чай им поставляли прямо из Индии, а варенье, которое уплетал Маяковский, было сделано из лепестков роз!

– Вам виднее, – сказал отец Андрей, закуривая.

Марго удивленно уставилась на сигарету.

– Вы же бросили, – сказала она.

– Бросил, – кивнул дьякон. – И продержался ровно два месяца. Потом сломался.

– Случайно не в тот самый день, когда получили это? – Марго показала пальцем на шрамик на левом виске дьякона.

– Ваша проницательность не знает границ, – сказал отец Андрей.

Марго кивнула и произнесла без тени усмешки:

– Ясно. Значит, ваша монашка сперва избила вас кадилом, а потом, когда вы лежали на полу беспомощный, вставила вам в рот сигарету и заставила курить. Всегда недолюбливала монашек.

Отец Андрей нахмурился и хотел что-то сказать, но в этот момент к столику подошел официант и поставил перед ним кофе. К тому моменту, как он ушел, дьякон немного успокоился.

– Вернемся к Маяковскому, – сказал он. – Если, конечно, вы все еще хотите найти клад.

– Ну, если тема монашек вызывает у вас столь негативные эмоции…

– Марго, – с упреком сказал дьякон.

– Ладно, ладно, шучу. Итак, «кошечка» Лиля Брик и «щен» Маяковский поссорились 28 декабря 1922 года. Лиля предложила поэту расстаться месяца на два, чтобы поостыть да подумать. Маяковский снял с вешалки пальто и сказал: «Тогда какого черта тянуть? Я уйду прямо сейчас. Сегодня 28 декабря. Значит, 28 февраля увидимся». Сделал тете Лиле ручкой и захлопнул за собой дверь.

– Вы так правдоподобно описываете, словно сами там были, – сказал дьякон.

Марго пожала плечами.

– Да тут и описывать нечего. Сцена, известная любой женщине. Называется «любимый решил показать норов». Да только в тот же вечер от норова Маяковского не осталось и следа. Он стал проситься обратно, но Лиля его не пустила. Сказала: «Два месяца – значит, два месяца. Я тебя за язык не тянула». Что-то вроде этого.

– О, эти строгие, холодные женщины, – усмехнулся отец Андрей. – Им любая разлука по плечу. Готовы сносить ее годами, лишь бы доказать свою правоту.

Марго небрежно дернула острым плечом.

– Что делать, с вами иначе нельзя. Один раз дашь слабину, и сядете на шею. – Она взяла ложечку и задумчиво помешала остатки кофе. Потом подняла на дьякона глаза и сказала: – А вообще… знаете, что я обо всем этом думаю?

– Что?

– Что повод для разлуки высосан из пальца. Тут было что-то еще. Маяковский в письмах постоянно просит у Лили прощенье. За что, спрашивается? Не за чай же с вареньем? И еще – он ревнует. Дико ревнует. Но к кому?

– Может быть, к мужу Лили – Осипу Брику?

Марго нетерпеливо махнула ложкой так, что брызги с ложки полетели дьякону на рясу, но даже не заметила этого.

– Нет, – решительно сказала она, – это чепуха. Они жили втроем много лет. Маяковский не видел в такой жизни ничего хорошего, но Лиле она нравилась, и он смирился. Знаете, что он о них писал?

– О семействе Бриков?

– Ну да! Он писал… Погодите, сейчас найду… – Марго переворошила бумажки, нашла нужную и выдала:

Если вдруг прокрасться к двери спаленной,

перекрестить над вами стеганье одеялово,

знаю – запахнет шерстью паленной,

и серой издымится мясо дьявола!

– Да тут каждая строчка пахнет ревностью, – сказал отец Андрей.

– А я и не спорю. Но эта ревность была привычной. Как бы закостеневшей. Как затянувшаяся рана. Ну, вот как шрамик, которым вас наградила ваша монаш…

– Марго, – нахмурился дьякон.

– Простите, – сказала Марго невинным голосом. – Так вот, батюшка, ревность к Осипу Брику у Маяковского была притупленной, застарелой, а тут появилось что-то свежее. Думаю, Маяковский из-за чего-то… вернее, из-за кого-то вспылил. Ну, и наговорил Лиле кучу гадостей, как делают все мужики, когда им вожжа под хвост попадет. А потом раскаялся и стал вымаливать прощение, как нашкодивший щенок. Что опять-таки свойственно всему мужскому полу.

– Оставьте вы в покое этот мужской пол, – поморщился дьякон.

– Что делать, натерпелась, – вздохнула Марго. – Кстати, батюшка, а знаете, что во всей этой истории самое подлое? Маяковский просто с ума сходил в своем «лубянском заточении», часа не проходило, чтобы он не думал о Лиле. А Лиля и ее муж продолжали вести обычный образ жизни. Гости, шампанское…

– И чай с вареньем, – задумчиво докончил за нее отец Андрей.

– И это тоже, – сказала Марго. – Быт «засосал» всех. А выкарабкиваться из этого болота обязан был только Маяковский. Странный подход, вам не кажется?

– Мы живем в эпоху двойных стандартов, – сказал дьякон. – Поэтому меня давно уже не удивляют такие вещи.

– Меня тоже не удивляют. Но возмущают!

– Пять минут назад вы во всем обвиняли Маяковского, – напомнил дьякон.

Марго усмехнулась.

– А я и сейчас его не оправдываю. Но история-то темная. Что там на самом деле произошло – одному богу известно. – Марго немного помолчала, словно колебалась: рассказывать – не рассказывать, и все-таки решила рассказать. – Я перечитала поэму «Про это». И обратила внимание на несколько любопытных четверостиший. – Марго небрежно пожала плечами, скрывая волнение. – Скорее всего это полная чепуха, но…

Отец Андрей терпеливо ждал.

– Да нет, – сказала Марго, – это точно полная чепуха.

– Может, вы перестанете кокетничать и прочтете мне эти строки? – предложил дьякон.

Марго фыркнула.

– Пожалуйста, раз вы просите. – Она поискала в стопке нужный листок, вынула его и, прищурив зеленые глаза, прочла:

Это – спаситель! Вид Иисуса!

Спокойный и добрый, венчанный в луне.

Он ближе. Лицо молодое безусо.

Совсем не Исус. Нежней. Юней.

Он ближе стал, он стал комсомольцем.

Без шапки и шубы. Обмотки и френч.

То сложит руки, будто молится.

То машет, будто на митинге речь.

Вата – снег. Мальчишка шел по вате.

Вата в золоте – чего уж пошловатей?

Но такая грусть, что стой и грустью ранься!

Расплывайся в процыганенном романсе!

Марго оторвала взгляд от листка и с вызовом посмотрела на дьякона.

– Ну?

Отец Андрей подумал и ответил честно:

– Возможно, в этом есть смысл, но я пока ничего не понял. Какой-то юноша во френче, без шапки и шубы, идет по снегу. И при этом размахивает руками. Возможно, юноше грустно. И что с того?

– Мужчины, – усмехнулась Марго. – Ну, хорошо. Слушайте дальше.

И она снова уткнула взгляд в листок.

Мальчик шел, в закат глаза уставя.

Был закат непревзойдимо желт.

Даже снег желтел в Тверской заставе.

Ничего не видя, мальчик шел.

Был вором-ветром мальчишка обыскан.

Попала ветру мальчишки записка.

Стал ветер Петровскому парку звонить:

– Прощайте… Кончаю… Прошу не винить…

– Ну? – снова спросила Марго, поднимая взгляд на дьякона, на этот раз еще требовательнее.

Дьякон растерянно пожал плечами.

– Если я правильно понял, юноша собрался покончить жизнь самоубийством. А в записке попросил никого в этом не винить. Так?

– Верно, – кивнула Марго. – Но что это за юноша? Где его встретил Маяковский? И почему о нем написал?

Отец Андрей поскреб ногтем переносицу.

– Не слишком ли буквально вы понимаете эти строки? – усомнился он.

Марго вцепилась пальцами в кромку стола и подалась вперед. Глаза ее возмущенно пылали.

– «А был ли мальчик?» – так вы хотели сказать? Пошляк в рясе, вот вы кто! Да неужели вы не понимаете, что это не просто образ! Это реальный, живой юноша!

– Да с чего вы это взяли? – начал горячиться и дьякон.

Марго вскинула брови и взвилась над отцом Андреем, подобно орлице, собираясь обрушиться на него всей тяжестью своих непререкаемых доводов, но вместо этого лишь тяжело выдохнула, обмякла и снова утвердилась на стуле.

– Я не знаю, как вам объяснить, – сказала она. – Нужно быть женщиной, чтобы это понять. Это не здесь… – Марго ткнула себя пальцем в лоб. – А вот здесь! – она приложила руку к груди.

Дьякон проследил за ее рукой и едва заметно улыбнулся.

– Хватит ухмыляться! – вспылила Марго. – И перестаньте пялиться на мою грудь!

Дьякон поспешно отвел взгляд.

– Ваша решимость в отстаивании своей точки зрения мне нравится, – сказал он. – Но вынужден вас разочаровать. В тексте поэмы несколькими строками ниже говорится буквально следующее:

До чего ж на меня похож! Просто ужас.

Юноша курточку стягивать стал.

Может ли быть человеку хуже –

семь лет он вот в это же смотрит с моста.

– Вы что, выучили поэму наизусть? – недоверчиво спросила Марго.

– Почти, – ответил отец Андрей. – Я перечитывал ее весь вчерашний вечер.

Марго заглянула в листок и пробежала взглядом по стихам.

– Между прочим, переврали несколько слов, – сказала она.

– Может быть, – согласился дьякон. – Но суть не переврал. В стихах описывается не какой-то там посторонний юноша, которого Маяковский встретил на улице. Это сам Маяковский, только семь лет назад, когда он пытался покончить жизнь самоубийством, бросившись с моста в Неву. Маяковский в этих стихах пишет исключительно о себе.

Марго нервно пожевала губы.

– Да? – мрачно сказала она.

– Да, – кивнул дьякон.

– Все-то вы знаете, батюшка, – Марго невесело усмехнулась. – Ничем вас не удивишь.

– Просто нужно внимательней читать текст.

Повисла пауза. Затем Марго резко встала с места, отшвырнув стул.

– Знаете что, дьякон? – проговорила она клокочущим голосом. – Идите к черту с вашими нравоучениями! И Маяковского с собой прихватите – за компанию!

Марго схватила со стула сумку, повернулась и быстро зашагала к выходу. Отец Андрей две секунды сидел как пришибленный. Потом тоже вскочил и заспешил за Марго, но на его пути возник официант. Он зловеще взмахнул подносом и рявкнул:

– Куда-а! А деньги!

– Вот! – крикнул дьякон, сунув ему в руку первую попавшуюся купюру.

Официант, все еще полный решимости остановить «халявщика», мельком глянул на купюру, да так и остался стоять с поднятым, словно для удара, подносом и раскрытым ртом. Потом воровато оглянулся по сторонам, сунул купюру в задний карман брюк и засеменил к барной стойке.

4

– Марго! – окликнул дьякон стремительно удаляющуюся журналистку. – Марго, да остановитесь же вы!

Марго бросила через плечо холодный, насмешливый взгляд.

– Кто это там говорит? – сардонически воскликнула она. – Господин Всезнайка? Шерлок Холмс в рясе? Идите своей дорогой!

– Вы меня неправильно поняли. Вернее – я не так выразился. – Отец Андрей нагнал журналистку и мягко взял ее за руку. – Ну что я должен сделать, чтобы вы меня простили?

Марго остановилась. Прищурила глаза, стрельнула взглядом вокруг и показала пальцем на памятник Карлу Марксу.

– Видите этот памятник? Заберитесь на постамент и трижды прокукарекайте!

– То есть…

– То и есть! – отрезала Марго.

Несколько секунд отец Андрей смотрел ей в глаза, словно проверял, не шутит ли, но Марго была непреклонна. Дьякон повернулся и, вздохнув, побрел к памятнику. Марго недоверчиво и насмешливо смотрела ему вслед. Чем ближе он подходил к памятнику, тем тревожнее становился ее взгляд. Наконец Марго не выдержала и окликнула дьякона:

– Эй!

Он продолжал упорно продвигаться к памятнику.

– Эй, не слышите, что ли! Хватит! Я сказала – хватит!

Дьякон не слушал. Он продолжал шагать к памятнику.

– Остановитесь, если не хотите, чтобы я ушла! – крикнула тогда Марго.

Отец Андрей остановился.

– Идите сюда! – приказала Марго.

Дьякон послушно вернулся. Марго смотрела на него хмуро.

– Я знала, что вы чокнутый, но не думала, что настолько.

Отец Андрей в ответ лишь пожал плечами, потом достал из сумки сигареты и как ни в чем не бывало закурил.

– Попу попала пуля в пузо, – сказала Марго.

– Что? – вскинул бровь дьякон.

– Ничего. У Маяковского была такая присказка. Ладно, считайте, что вы прощены. Давайте вернемся в кафе и выпьем еще по чашке кофе.

Дьякон покачал головой:

– Не думаю, что это хорошая идея. Пока вы неслись к выходу, я повздорил с официантом. Не хочу, чтобы он подсыпал мне в кофе стрихнин.

– Этим благородным поступком он бы осчастливил человечество, – заметила Марго. – Куда же мы тогда пойдем?

Отец Андрей поднял руку и посмотрел на часы.

– У нас есть еще минут десять. Давайте сядем на скамейку и договорим.

– Как скажете, – смиренно сказала Марго, которой и самой стала надоедать роль капризной и колкой стервы. – Ведите меня к вашей скамейке. Если по пути попадется мороженое – вы знаете, что делать.

– Гм… – дьякон поскреб ногтем переносицу. – А какое вы любите?

– Любое, – отчеканила Марго. – При условии, что это будет пломбир с карамелью, посыпанный грецкими орехами.

Пять минут спустя Марго и отец Андрей сидели на скамейке. Дьякон щурился на солнце, которое начинало светить и жарить уже совсем по-летнему, а Марго ни на что не смотрела, у нее было занятие поважнее – она ела мороженое. Только объев мороженое до деревянной палочки, Марго обрела способность говорить.

– Дьякон, а вы бы и правда полезли ради меня на памятник? – поинтересовалась она.

– Разве я похож на сумасшедшего?

– Но вы так уверенно шли.

– Шел, – согласился отец Андрей. – Потому что знал, что вы меня остановите.

– Вот оно что, – возмущенно нахмурила брови Марго. – Я думала, вы герой, а вы заурядный жулик!

Дьякон самодовольно улыбнулся.

– Жуликом меня еще никто не называл, – доверительно сообщил он.

Марго облизала палочку, швырнула ее в урну, затем повернулась к дьякону и выдала ультиматум:

– За этот подлый обман вы купите мне еще одно мороженое!

– Нет, не куплю, – сказал отец Андрей. – На то время, пока вы едите мороженое, вы потерянный для общества человек. А нам нужно закончить разговор. Сегодня утром я встречался с Ольгой Орловой.

– Директор Дома фотографии?

– Угу. Вчера вечером, часов в восемь или около того, к ней приходил мужчина. Представился искусствоведом.

– Везет же некоторым, – вздохнула Марго. – И что, он предложил ей что-то жутко неприличное?

– Ужасно неприличное. Он предложил ей купить у него негативы Родченко. – Дьякон выдержал паузу и проговорил со значением: – Непроявленные негативы. Он все пытался узнать – сколько они могут стоить. Ольга не хотела поддерживать этот разговор, но гость был навязчив, и она вынуждена была назвать сумму.

– Сколько? – с любопытством спросила Марго.

– Сто тысяч долларов, – ответил дьякон. – Сумму она взяла почти из головы. На самом деле они могут стоить и двести тысяч, и триста. Или вообще ничего не стоить. Назвав сумму, Ольга тут же оговорилась, что такая сделка практически невозможна. Ведь негативы не проявлены. Кто знает, что на них изображено? И кто докажет, что их автор – именно Родченко?

– Логично, – сказала Марго. – И что наш таинственный незнакомец? Неужто смирился?

Отец Андрей покачал головой:

– Нет. Он стал описывать Орловой выгоду этой сделки. «А что, если все-таки это негативы Родченко? А на них – ключ к разгадке тайны века? Можно устроить из этого отличное шоу. Прямо на открытии выставки Родченко! Устроить публичную проявку и печать снимков. Пригласить журналистов и телерепортеров и сделать это в прямом эфире!» Так он говорил.

Марго присвистнула.

– А идея-то неплохая, – заметила она.

– Да, неплохая, – согласился дьякон. – «Это может стать гвоздем выставки! Сенсацией!» – так он сказал.

Марго понимающе кивнула.

– Ну, а что Ольга?

– Поначалу ей стало любопытно, но в конце концов она решила, что имеет дело с сумасшедшим. Сказала посетителю, что обдумает его предложение. Он пообещал связаться с ней в самое ближайшее время. На том и распрощались. Кстати, Орлова подробно описала его внешность. Высокий, крепкий. С бритой головой. Нос длинный, глаза голубые, взгляд колючий.

– Типичный искусствовед, – усмехнулась Марго. Она задумчиво потеребила пальцами губу. – Значит, крепкий. Так-так… – Марго уставилась на отца Андрея. – Есть еще один факт, о котором вы наверняка не знаете.

– Какой факт? – настороженно спросил дьякон, предчувствуя недоброе.

– Вчера вечером был убил еще один коллекционер – некто Палтусов. Ну, как убит… Вообще-то он умер от сердечного приступа. На теле нет ни одного синяка.

– Откуда вы знаете? – недоверчиво спросил дьякон.

Марго дернула уголком губ и небрежно ответила:

– Я там была.

– Были? – изумленно проговорил отец Андрей.

– Ну да, была. А что вас так удивляет? Я ведь журналистка и всегда все узнаю первой. Не считая милиции, конечно. Этих красавцев никто не переплюнет. Но я не об этом. Дело в том, что коллекционер Палтусов – мужчина мощный. Под два метра ростом, и каждый бицепс – как моя голова. Так вот, Палтусов был привязан к стулу, а на теле у него ни одного синяка. Похоже, убийца просто скрутил его, усадил на стул и обмотал скотчем, как куклу.

Дьякон помолчал, обдумывая все услышанное. После чего спросил:

– Намекаете на то, что убийца очень силен физически?

– Ну да! – кивнула Марго, сверкая глазами. – И ваш «искусствовед» как раз подпадает под этот образ!

Отец Андрей помрачнел.

– Убиты уже два коллекционера, – в мрачной задумчивости произнес он. – Допустим, что убийца шел по следам пропавших негативов. Сначала он убрал Шихтера, потом Палтусова…

– А затем, расправившись с коллекционерами, заявился в Дом фотографии и предложил купить у него негативы, – поддакнула Марго.

Отец Андрей посмотрел на нее тяжелым взглядом.

– Если это так, значит, негативы уже у убийцы и трупов больше не будет.

– Ну, хоть что-то хорошее, – криво усмехнулась Марго.

– Я тоже забыл вам кое о чем сообщить, – сказал дьякон. – Когда Ольга Орлова узнала, что нас интересует Лиля Брик, она рассказала об одной своей знакомой. Это старая женщина, можно сказать – глубокая старуха. Изида Альбертовна Беккер. Так вот, когда-то она дружила с Лилей Брик.

– Очень старая? – поинтересовалась Марго.

– Около ста лет.

Марго присвистнула.

– А вы уверены, что она еще жива?

– Ольга встретила ее совсем недавно в Театральном музее. Старушка была еще ого-го. Если верить Ольге, Изида Альбертовна любит поболтать о прошлом. Мы можем это использовать.

– Вы взяли ее телефон?

– Разумеется. Хотите сами позвонить?

– Да. Я представлюсь журналисткой и скажу, что пишу статью об отношениях Лили Брик и Маяковского. В «Караван историй»!

– Хорошая идея, – сказал дьякон. – Вряд ли старушка перед этим устоит.

Марго снисходительно улыбнулась.

– Все жаждут славы – и молодые, и старики. А старики еще и любят предаваться воспоминаниям. Она мне не откажет, вот увидите.

Ветер вытряхнул из урны разноцветный фантик и потащил его по асфальту. Журналистка проводила фантик прищуренным взглядом и повернулась к отцу Андрею.

– Так как насчет еще одной порции мороженого? Мне кажется, я ее заслужила.

– На все сто.

Отец Андрей поднялся со скамейки и отправился к лотку с мороженым.

Глава 4

Мне нужны эти два месяца

Москва, декабрь 1922 года

1

Высокий, красивый мужчина в коричневом пальто с меховым воротником и в теплом французском кепи шел по заснеженному тротуару Мясницкой улицы. Внешность мужчины была столь необычна, что прохожие оглядывались ему вслед и восторженно покачивали головами. Удивлял их, в первую очередь, рост мужчины – в нем было едва ли не два метра, а уже во вторую – лицо; увидев такое лицо однажды, уже невозможно было его позабыть. Лицо сильное, с полными, чувственными, но в то же время мужественно и даже как-то высокомерно-мужественно очерченными губами.

Когда гигант проходил мимо магазина одежды «Весна революции», из двери магазина вышел почти столь же высокий человек. Человек этот был в черном кашемировом пальто. На согнутой в локте руке висела черная лакированная трость с золоченым набалдашником в виде головы хищной птицы. Лицо у мужчины было неприятное – бледное, одутловатое и какое-то нерусское. Маленькие голубые глаза смотрели отчужденно и холодно. Неприятное впечатление дополняла лысая голова, на которую мужчина, едва покинув магазин, напялил котиковую шапку устаревшего фасона. На пальце мужчины при этом сверкнул перстень с огромным дымчато-серым камнем.

Мужчина в котиковой шапке посмотрел вслед удаляющемуся гиганту, усмехнулся и громко окликнул:

– Герр Маяковски!

Гигант остановился. Повернул голову и глянул на мужчину в котиковой шапке из-под нахмуренных бровей.

– А, это вы, – сказал он слегка удивленно. – Какими судьбами в Москве?

– Бизнес, – с улыбкой ответил человек в котиковой шапке. – Ужасно рад вас встретить, герр Маяковски. Вы сильно спешите?

– А вам-то что?

– Позвольте мне пройтись с вами. У меня есть к вам разговор.

– Валяйте.

Маяковский повернулся и зашагал дальше, не слишком заботясь о том, нагонит ли его человек в котиковой шапке. Тот, однако, нагнал и пошел рядом.

– Вы кое-что обещали мне в Берлине, герр Маяковски, – заговорил он дружелюбным голосом.

– Да, я помню, – не поворачиваясь, ответил Маяковский.

– И что же? Вы передали мое предложение фрау Брик?

– Угу. Упаковал, перевязал красной ленточкой и передал лично в руки, – грубовато ответил Маяковский.

– Замечательно! Я знал, что вы человек слова. И что же решила фрау Брик?

Маяковский резко остановился, и человек в котиковой шапке, шедший слегка позади, налетел на него. Маяковский ожидал, что сила удара отбросит назойливого немца в сторону, но тот устоял, и, чтобы самортизировать толчок, Маяковскому самому пришлось покачнуться и отступить на шаг.

На губах немца промелькнула улыбка – слишком жесткая для общего слащавого выражения лица. Впрочем, она тут же исчезла.

– Прошу прощения, – виновато проговорил немец, абсолютно русским жестом приподняв котиковую шапку так, как это делают московские интеллигенты. Голос у него был неприятный. Вроде вежливый и в то же время отталкивающе-холодный, как если бы кусок острого стекла завернули в бархатную тряпочку. – Так что ответила фрау Брик? Она достанет мне кольцо?

– А почему бы вам самому не заняться поисками кольца, раз уж вы в Москве? – сухо осведомился Маяковский.

– Есть причины, – уклончиво ответил немец.

– Какие? – прямо спросил поэт.

Немец заколебался.

– Ну… Все же я иностранец. А иностранцы в вашей стране чувствуют себя несколько… стесненно. Слишком много навязчивого внимания.

– Русским за границей тоже несладко, – сказал Маяковский. Усмехнулся и добавил: – На собственной шкуре испытал.

– Да-да, я о таком слышал! – с готовностью улыбнулся немец. – Слежка, отчеты в иностранное ведомство – прямо как в настоящем шпионском детективе. Что делать, мы с вами по разные стороны баррикад. Но лично нам с вами нечего делить. Так как насчет кольца, герр Маяковски?

– Не думаю, что сделка удастся, – ответил поэт.

– Но вы дали слово, – с упреком произнес немец. – И теперь должны ответить за него.

– Ответить? Чем, интересно? Уж не жизнью ли? – иронически поинтересовался Маяковский.

– Возможно, что и так, – сказал немец, прищуривая холодные глаза, и в голосе его на этот раз не было ничего смешливого или приветливого.

Несколько секунд мужчины смотрели друг другу в глаза. Наконец Маяковский скривил рот набок и пробасил скрежещущим голосом уличного драчуна:

– Послушайте, херр Лысофф, отвалите, если не хотите беды. Встречу вас еще раз – набью морду. А если и это не поможет – переломаю ноги и сброшу с Москворецкого моста. Ферштейн?

– Ja, – усмехнувшись, ответил немец.

Маяковский повернулся и пошел своей дорогой, а человек в котиковой шапке остался стоять, где стоял. Когда Маяковский отошел шагов на десять, немец снова усмехнулся, поднял руки и произвел в воздухе несколько движений, словно оплетал удаляющуюся фигуру поэта невидимой паутиной. При этом жирные губы немца быстро и беззвучно шевелились, будто он читал про себя какую-то молитву или заклинание. Все это заняло несколько секунд, после чего немец опустил руки, повернулся и зашагал в другую сторону, бодро постукивая черной тростью по обледенелому бордюру тротуара.

2

На мосту, лицом к закованной в лед реке, стояла женщина, одетая во все черное. Черное пальто, черные перчатки, черный платок на голове. Маяковскому сделалось неприятно, словно он увидел перед собой черную кошку, которая собирается перебежать дорогу, и он чуть было не повернул назад. Но упрямство и здоровый скептицизм взяли свое.

Когда он проходил мимо, женщина обернулась и насмешливо произнесла:

– Золотой, красивый, дай погадаю!

– Нечего мне гадать. Я все про себя знаю, – бросил поэт, не останавливаясь.

– Про себя да, а про Лилю? – произнесла за его спиной цыганка.

Маяковский остановился как вкопанный. Посмотрел на цыганку через плечо. Прищурил темные глаза.

– Что вы сказали?

– Я говорю: дай руку, касатик, погадаю!

– Нет, после этого.

– Сказала, что расскажу тебе все за половину. За половину цены!

– А мне послышалось… Ладно, не важно. Сколько берешь?

– Сколько не жалко, касатик!

Маяковский вынул из кармана руку, стянул с нее перчатку и протянул цыганке огромную ладонь. Она тоже сняла перчатки. Взяла ладонь поэта холодными белыми пальцами. Маяковский вдруг подумал, что у нее очень красивые пальцы. И слишком ухоженные для простой цыганки. Он уже хотел спросить, но тут цыганка заговорила:

– Напрасно травишь душу, милый. Любовь пройдет, придет другая. Но впереди у тебя тяжелое испытание. Захочешь все закончить. Когда решишься – увидишь человека. Не проходи мимо, иначе – беда.

– Какая беда? – прищурился Маяковский.

– Смерть! – ответила цыганка. – Не спасешь его – пропадешь сам.

– Да кого его? – спросил поэт. – Про кого ты говоришь?

– Ты его узнаешь. Он – это ты.

Маяковский отдернул руку.

– Чушь какая-то. Двойника своего, что ли, увижу? Так я его каждый день в зеркале вижу. Глупости твое гадание, цыганка. Пошлый пережиток.

Цыганка вдруг затряслась, словно ее заколотил озноб, прикрыла лицо ладонями и громко сказала, почти крикнула:

– Не играй в рулетку! Не играй! Не повезет – умрешь!

– В рулетку не играю. Предпочитаю карты, – отрезал Маяковский. – И вообще, шли бы вы лучше, девушка, на курсы машинисток. И вам хлеб, и государству польза.

Маяковский повернулся и зашагал своей дорогой. Минут через десять он вдруг остановился как вкопанный. Маяковского поразил один странный факт: он вдруг понял, что не помнит лица цыганки, будто он на него и не смотрел. Но ведь должен был смотреть! Хотя… «Видно, я слишком сильно был занят собой, – решил Маяковский. – Да и темно было. А фонари там разбиты».

И он выбросил эту чушь из головы.


Маяковский бродил по городу, понурив голову и глядя на заснеженный тротуар, как в бездонную пустоту. Казалось, что, погруженный в свои мысли, он шагает, не разбирая дороги. Так оно и было. По крайней мере, часом позже, когда ноги привели поэта к кирпичному дому в Водопьяном переулке, вид у него был растерянный, словно он и сам не мог понять, как здесь оказался.

Маяковский задрал голову, долго глядел на два освещенных окна во втором этаже. В зашторенных окнах мелькали тени. Несколько раз поэту показалось, что он слышит отдаленный женский смех и звон бокалов.

Маяковский привалился плечом к стене и глухо застонал. Из глаз его потекли слезы.

– Что же ты со мной делаешь… – прошептал он.

В лицо поэту дул холодный ветер, но он его не замечал, как не замечал и катившихся по щекам слез. Он снова посмотрел на горящие окна, на эти огненные карты в руках у мрачного шулера особняка. Губы яростно зашептали:

Прикрывши окна ладонью угла,

стекло за стеклом вытягивал с краю.

Вся жизнь на карты окон легла.

Но в этом покере я проиграю.

В снегу лежит Водопьяный. Вид –

адов. Тот еще фон.

В кресле Лиля. Она сидит.

Оскалился цифрами телефон…

«Нет, плохо. Про телефон плохо… Позвонить! – вспыхнуло у него в мозгу. – Сейчас же! Она не сможет не взять трубку. Там ведь люди, и ей будет неловко не взять! Немедленно домой и звонить!»

Но вместо того чтобы пойти домой, Маяковский направился к подъезду. Он подошел к двери. Некоторое время стоял перед ней в нерешительности, потом протянул руку и обхватил пальцами холодную медную ручку.

По лестнице он почти взбежал. Остановился перед квартирой Бриков, постоял немного в нерешительности, вслушиваясь в долетавшие из-за двери звуки. Постучать – не постучать?..

Внизу послышались чьи-то шаги. Кто-то быстро поднимался по лестнице. Маяковский отошел в темень и прижался спиной к стене.

Возле квартиры остановился мужчина. Смахнул с плеча соринку, пригладил ладонью лацкан пальто и только после этого громко постучал в дверь.

– Сейчас-сейчас! – послышалось из-за двери.

Дверь приоткрылась, выпустив наружу полоску желтого света.

– Иван Арсеньевич, вы пришли! – Ее голос.

– Пришел-с.

– Проходите скорее! И умоляю вас – без церемоний.

– А у вас, я вижу, танцы?

– Да еще какие! Представьте себе, Афанасьев вывихнул во время польки ногу. Теперь приплясывает, сидя на стуле. Прямо кентавр!

Дверь захлопнулась, проглотив полоску желтого света. Маяковский отлепился от черной, холодной стены. Зашевелил губами, мучительно морща лоб.

Полоска света осветила фразу.

Слова непонятны – особенно сразу.

Слова так (не то чтоб со зла):

«Один тут сломал ногу,

так вот веселимся, чем бог послал,

танцуем себе понемногу»…

Маяковский поднял руки и сжал ладонями виски. У него вдруг закружилась голова. И в этом адском круговороте зазвучал Ее смех. Он журчал, переливался и искрился в голове, как целое море стеклянных шариков, скользил по извилинам мозга, как по волнам, то выныривая, то вновь погружаясь в пучину.

– Перестань… – шептал Маяковский. – Уйди… Пожалей…

Постояв с минуту, поэт решительно тряхнул головой, подхватил упавшую было кепку и бросился по лестнице вниз. Скорее! Прочь отсюда, чтобы не сойти с ума!

В подъезде он наткнулся на поднимавшуюся по ступенькам девушку и вскрикнул:

– А, черт!

Затем понесся дальше, перепрыгивая через ступеньки и рискуя свернуть себе шею. Выскочив на улицу, поэт остановился и вдохнул полной грудью холодный воздух. Было уже совсем темно, на небе вспыхнуло несколько звезд, те, что сумели пробиться сквозь грязные разводы туч.

В голове зароились строчки – горькие, мучительные.

Скажу: «Смотри, даже здесь, дорогая,

стихами громя обыденщины жуть,

имя любимое оберегая,

тебя в проклятьях моих обхожу»…

Маяковский достал из кармана портсигар. Вставляя в зубы измятую папиросу, он почувствовал на себе чей-то взгляд и обернулся. Неподалеку от подъезда, опираясь о трость, стоял высокий, полный человек в длинном пальто и старомодной котиковой шапке.

Внутри у Маяковского все заклокотало.

– Вы! – выдохнул он, и искрящееся облако пара вылетело у него изо рта. – Здесь!

– А, герр Маяковски! – сунув трость под мышку, мужчина двинулся на Маяковского. – Рад увидеть вас снова. Вы от фрау Брик? Как она? Жива, здорова, весела?

Маяковский стоял, широко расставив ноги, в сдвинутой на затылок кепи, с дымящейся папироской в углу рта, угрюмый и опасный.

– Я ведь вас, кажется, предупреждал…

– Знаю-знаю, – махнул рукой немец. – Сломаете мне ноги и сбросите с моста в реку. Позвольте вам заметить, у вас было очень забавное лицо, когда вы это говорили. Я давно так не смеялся.

– Смеялся? – вновь выдохнул поэт, и туманное облачко пара заклубилось у его рта. – Значит, смеялся. Ну, так я тебе покажу…

Маяковский с хрустом сжал кулаки, однако немца это ничуть не смутило.

– Ах, оставьте, дорогой мой! – весело сказал он. – К чему эта трагическая интонация? Вы ведь не в первый раз оказываетесь третьим лишним? Хотя… на этот раз, кажется, четвертым? – немец омерзительно засмеялся.

Маяковский молча кинулся на него с кулаками. Ударил правой, ударил левой, но кулаки рассекли холодную пустоту, и поэт, не удержав равновесия, повалился в сугроб. Снег обжег лицо и руки. Маяковский перевернулся и сел в сугробе, отирая заляпанное снегом лицо. Вид у него был растерянный.

– Как вы это сделали? – спросил он изумленно.

Немец взмахнул палочкой и ответил:

– Просто. Вы, должно быть, думаете, что бодрствуете. Тогда как на самом деле вы спите.

– Как сплю? Где сплю? – не понял Маяковский.

– В своей комнате в Лубянском проезде, где же еще. Не в Зимнем же дворце!

Маяковский приподнялся на локте и тяжело встал.

– Что вы несете? – угрюмо сказал он.

– Да-да, не удивляйтесь – вы во сне! – весело сказал немец. – А это, уж извините, моя область, и здесь я – полный хозяин.

Маяковский тряхнул тяжелой головой, подумал, потом спокойно спросил:

– Так вы мой кошмар?

– Если вам так больше нравится – да, – ответил немец.

– А цыганка? Она тоже мне приснилась?

– Цыганка? Какая цыганка?

– А, так, значит, она была настоящая! – торжествующе произнес Маяковский. – Но когда же я уснул? И как я добрался до дому? Я этого совсем не помню.

– Вы что-то говорили про цыганку, – напомнил немец.

– При чем тут цыганка? Зачем она вам?

– Видите ли, меня давно интересуют цыганки. Можно даже сказать, что я специалист по изучению цыганок.

– Этнограф? – машинально спросил Маяковский.

– Именно так! Именно этнограф! У вас удивительный талант формулировать, герр Маяковски.

Поэт потер пальцами лоб и мучительно поморщился, словно попытался ухватить мысленно ускользающий образ или улетучивающееся воспоминание, так и не успевшее закрепиться в мозгу.

– Мне кажется, что вы мне это уже говорили… – неуверенно произнес он. – Или не вы… И не мне…

– Дежавю, – кивнул немец. – Это со многими случается. Вот что я хочу вам сказать, герр Маяковски. Не ходите сюда больше. Не мешайтесь под ногами у приличных людей.

– Не ваше дело, куда мне ходить, – угрюмо проговорил поэт.

– В данном случае вы ошибаетесь. Это очень даже мое дело. И я вам не позволю мешать.

– Как будто я вас послушаю, – скривил губы Маяковский.

– Послушаете, – убежденно сказал немец. – Вы же не хотите, чтобы с Лилей Юрьевной стряслась беда?

Глаза Маяковского грозно блеснули в темноте.

– Не ходите к ее дому, – повторил немец. – И не встречайтесь у нее на пути. По крайней мере, до двадцать восьмого февраля. Ведь именно такой срок вы для себя отмерили?

Маяковский глянул на иностранца изумленно.

– Откуда вы знаете?

Немец усмехнулся.

– Вы забыли? Я ведь ваш кошмар. В некотором роде я – это вы. Поэтому я знаю все, что знаете вы.

Поэт поднял руку и, мучительно морщась, потер пальцами лоб.

– Мне нужны эти два месяца, – хрипло сказал он. – Я стану другим. Я еще способен любить.

– К несчастью, да. Но и это с годами проходит. Когда пройдет полностью, от вас останется одна пустота. Нечто вроде мыльного пузыря.

Маяковский стоял напротив немца, сжимая в руке кепку, тяжело, прерывисто дышал.

– Ваше счастье, что вы – мой сон, – процедил он сквозь зубы.

– Посмотрите правде в глаза – с вами все давно уже кончено, – сказал немец. – Впрочем, вы еще можете изменить свою жизнь. Допустим, пойдете на завод и станете обтачивать чугунные болванки. Возможно, из вас выйдет неплохой слесарь. Впрочем, зачем же завод? У вас уже есть профессия. Вы неплохой игрок, герр Маяковски. Могли бы зарабатывать себе этим на жизнь. Кстати, не хотите сразиться?

В руках у немца появились карты. Он ловко их перетасовал. Маяковский смотрел на карты и видел, что это не обычные карты. Вместо королей и дам он успел разглядеть старуху с косой и повешенного за одну ногу человека. Терпеть это не было больше сил.

– А ну убирайся! – взревел Маяковский. – Пошел вон, свинья!

Он сжал кулаки и бросился на немца.

На этот раз Маяковского принял не обжигающе-холодный сугроб, а обжигающе-жаркая постель.

Подушка взмокла от пота и слез. Маяковский поднял голову. Несколько секунд от тупо глядел во тьму, потом разжал запекшиеся губы и тихо простонал:

– Ли-и-ля-я…

В голове зашевелились слова, складываясь в выпуклые, тяжелые метафоры.

Я взбиваю подушку мычащим «ты»

за морями, которым конца и края…

В темноте всем телом твои черты,

как безумное зеркало, повторяя.

«Твои черты… Как безумное зеркало…» Маяковский судорожно пошарил рукой по полу, нащупывая карандаш и листок, чтобы записать пригрезившиеся строки, но ни того, ни другого на полу не оказалось. Он снова опустился на мокрую подушку. Лежал и думал, что больше не уснет, и от мысли этой становилось страшно. Страшно лежать в темноте, одному, с воспоминанием о кошмаре, оставившем в душе тяжелую, потную муть, от которой сжималось сердце.

Но вскоре он снова уснул.

3

Андрей Арманд, худой, долговязый и рыжеволосый парень, сидел на кровати с каким-то иностранным журналом в руках и просматривал его, тихо шелестя страницами.

Лиля повернулась к нему и сказала:

– А вы, Андрей, чего же? Присоединяйтесь к нам.

– Да я, признаться, не очень умею…

– Тут нечего уметь. Берете карты и играете. Кроете шестерку семеркой, семерку – восьмеркой и так далее.

– Это может любой, – подтвердил Осип. – Даже полный кретин.

На щеках молодого человека проступил румянец. Лиля метнула в Брика жгучий взгляд.

– Разумеется, я не вас имел в виду, – поправился Осип. – Я это так, абстрактно выразился.

– Да я и не обиделся, – сказал юноша. – Но лучше я все-таки со стороны понаблюдаю.

– И страшно меня этим обидите, – сказала Лиля. – Я ведь вас пригласила, а Осип знает, что мое приглашение дорогого стоит.

И она посмотрела на Арманда своими огромными карими глазами. Этого взгляда не мог выдержать ни один мужчина.

– Хорошо, я буду играть, – сказал Андрей.

Он отложил журнал, встал с кровати, подошел к столу и неловко уселся на колченогий венский стул.

– У вас такое общество – писатели, художники… – пробормотал он, улыбаясь. – Я совсем потерялся на их фоне.

– Вы? – Лиля улыбнулась, сверкнув зубами. – Вы не можете потеряться. Вы слишком для этого красивы. И к тому же вы рыжий, как и я, а рыжие нигде не могут потеряться. – Лиля протянула руку к голове молодого человека. – У вас волосы растрепались. Я приглажу. – Она провела жаркой ладонью по его непослушным волосам. – Сколько вам лет? Двадцать? Двадцать два?

Андрей покраснел.

– Мне девятнадцать, – сказал он нарочито грубым, «мужским» голосом.

– А выглядите на двадцать два, – сказала Лиля. И насмешливо продекламировала:

У меня в душе ни одного седого волоса,

и старческой немощи нет в ней!

Мир огромив мощью голоса,

иду – красивый, двадцатидвухлетний!

– Это стихи? – спросил юноша.

Лиля кивнула:

– Да. Одного знакомого поэта. Но давайте начнем игру! Осип, раздай нам карты.

Осип, сверкая круглыми стекляшками очков, стал ловко метать карты в три кучки. Движения его были решительными, быстрыми и при этом словно бы тщательно выверенными – ни одного лишнего жеста. И выглядел Осип так же – коротко стриженный, элегантный, умный, с щеточкой аккуратно подстриженных усов, насмешливый и раскованный. Именно такими Андрей представлял себе «светских львов», когда читал про них в книжках. Хотя одет Брик был вовсе не во фрак и манишку, а в простую хлопковую фуфайку, расстегнутую на груди.

Наконец карты были разложены.

– Теперь возьмите свои карты и хорошенько в них посмотрите, – сказала Лиля. – Да нет же… Зачем вы их мне показываете? Господи, какой вы неловкий.

– Извините, я…

– Не оправдывайтесь. Мне жутко нравятся неловкие. В них есть жизнь, а в ловких – лишь механические, отточенные годами телодвижения.

– Некоторым женщинам нравятся отточенные телодвижения, – заметил Осип, рассматривая свои карты.

Лиля пропустила его замечание мимо ушей.

– Давайте я вам помогу, и мы вместе сыграем против Осипа, – предложила она юноше.

Лиля обхватила своими пальцами пальцы Андрея, сжимающие веер карт.

– О, да у вас неплохие карты. Давайте пойдем с пиковой девятки.

Пиковая девятка полетела на стол.

– Очень мудрый ход, – похвалил Брик и ответил пиковым валетом.

– Теперь эту, – сказала Лиля. – Ну, что же вы? Уснули?

Она вынула из веера нужную карту и бросила на стол. Брик побил и ее. Лиля посмотрела на Андрея, улыбнулась:

– Вам скучно?

– Я не очень люблю карты, – виновато признался юноша. – И еще… здесь немного жарко. – Он взялся пальцами за узел галстука и подергал его из стороны в сторону, ослабляя петлю. Несколько карт выскользнуло из руки и упало на пол.

– Вы вспотели, – сказала Лиля, подняла руку и взъерошила юноше пальцами волосы. – Какие они у вас густые!

– Это в маму, – ответил Андрей. – У нее были очень густые волосы.

– Наверно, вы сильно на нее похожи?

– Да нет, не очень. А вы? Вы похожи на свою мать?

– Я похож на свою мать, – сказал Осип. – В особенности формой очков.

Лиля бросила на него быстрый взгляд и снова повернулась к юноше.

– Черт, ужасно неловко, что вы говорите мне «вы», – сказала она. – Знаете что, давайте выпьем на брудершафт и перейдем на «ты»?

Андрей покосился на Осипа и сказал:

– Если только так нужно…

– Нужно, – кивнула Лиля. – Осип, наполни, пожалуйста, нам с Андреем бокалы!

Осип отложил бесполезные уже карты и послушно взялся за бутылку. Наполнив бокалы, он пододвинул один Андрею и сказал:

– Держите, молодой человек. Только будьте осторожнее, это вино сильно ударяет в голову.

– Я умею пить вино, – ответил Андрей, и в голосе его послышался вызов.

– Не сомневаюсь, – усмехнулся Брик. – Надеюсь, это не единственное, что вы умеете? Иначе вам придется очень несладко в жизни.

– Ну, давайте, – сказала Лиля, и они с юношей переплели руки. – За знакомство и дружбу!

– За знакомство и дружбу, – повторил Андрей Арманд.

Они выпили из своих бокалов.

– Ну вот, – кивнула Лиля. – А теперь давайте поцелуемся.

– Если это обязательно…

– По обязанности вы будете целоваться со мной! – заметил на это Осип. – Если я предложу вам выпить брудершафт. А с прекрасной женщиной целуются по зову души. Ну, или по зову плоти.

– Я, собственно… не по обязанности, – смутился Андрей.

– Значит, по зову? И что в вас взывает громче? Душа или плоть?

– Осип, прекрати нести вздор, – осадила мужа Лиля. – А вы, Андрей, повернитесь ко мне. Я уже устала ждать.

Арманд повернулся к Лиле, и она крепко поцеловала его в губы.

– Видите, ничего страшного, – с улыбкой сказала Лиля, отстраняясь и ставя на стол бокал.

– Она права, – поддакнул Осип. – По собственному опыту знаю, что это не опасно. Хотя женские губы полны яду, и яд этот действует не сразу. Вернемся к картам или хотите еще раз подвергнуть свою жизнь опасности?

Андрей был смущен, взволнован, возбужден и сбит с толку. Все эти чувства были ясно нарисованы на его веснушчатом лице. Глядя на это лицо, Осип усмехнулся.

– Ах, юность, ах, святая пора, – сказал он. – Вы похожи на нежный цветок, сорванный с клумбы опытной женской рукой. Рукой, которая собирает букеты и делает из них гербарии.

– А ты похож на человека, которому нужно зашить рот грубой ниткой, – сказала Лиля.

– Пожалуй, я пойду, – промямлил Андрей. Он неловко поднялся со стула, смущенно косясь то на Лилю, то на ее мужа.

– Я вас провожу, – сказала Лиля и тоже поднялась.

– А я, пожалуй, распрощаюсь с вами здесь, – сказал Осип. – Лень тащиться в прихожую. Прощайте, мой юный друг! И почаще к нам приходите. Мне кажется, мы сойдемся. Я вас уже полюбил.

– Вы мне тоже понравились, – сказал в ответ Андрей. – Покойной ночи.

Андрей и Лиля вышли из комнаты.

Осип налил себе немного вина. Взял бокал за тонкую ножку и посмотрел сквозь него на лампу.

– Забавный мальчишка, – проговорил он. – Пройдет неделя, и побежит стреляться. Как пить дать.

4

– Ты сегодня превзошла себя, – лениво сказал Осип, глядя, как жена снимает украшения и складывает их в шкатулку. – И самое удивительное, что ничего для этого не сделала. Но твои движения, твой взгляд, интонация твоего голоса – все это было бесподобно.

– Ты находишь? – отозвалась Лиля, сидя перед зеркалом и стирая с щек пудру специальным французским ароматическим тампоном.

– Некоторые женщины рождаются, чтобы разбивать мужские сердца, – сказал Осип. – Ты из их числа.

– Может быть. Но люблю я только тебя.

– И Володю, – добавил Брик.

– И Володю, – послушно кивнула Лиля. – Хотя в последнее время он абсолютно невыносим.

– Просто он очень большой и занимает в комнате много места.

– Ты говоришь о нем, как о мебели, – сказала Лиля.

Осип пожал плечами.

– А ты так о нем думаешь. Этакий говорящий комод, доверху набитый гениальными вещами, от которого иногда с души воротит.

– Почему воротит? Меня не воротит, – возразила Лиля.

– Воротит, – сказал Осип. – Иногда Маяковского слишком много. Себе ты уже в этом призналась, признайся и мне.

Лиля сняла с запястья серебряный браслет и положила его в шкатулку. Осип подошел к ней сзади и положил ей руки на плечи.

– Я не хочу так говорить о Володе, – сказала Лиля, глядя на отражение мужа в зеркале. – Он меня так любит.

– Он становится совершенно неуправляем, – сказал Брик. – Это хорошо, что ты решила его немного «размягчить». Впереди ЛЕФ. Нас ждет большая работа в Левом фронте искусств.

– Ты хочешь слепить его по своему подобию? – поинтересовалась Лиля, щуря карие глаза.

Осип покачал головой:

– Вовсе нет. Но впереди море льда, и мне нужен крейсер с железным носом, чтобы разбивать этот лед. Я с ним говорил несколько раз на эту тему, но он завел дурацкую привычку отшучиваться.

– Он всегда заглядывал тебе в рот.

– Он мне нужен в ЛЕФе. Без него ЛЕФ слаб. – Осип поднял с пола карту и посмотрел на нее. Это была пиковая дама. – Ну ничего, – сказал Брик. – Надеюсь, изгнание пойдет ему на пользу. Двадцать восьмого февраля к нам придет другой человек. Мы расплетем его на нитки и свяжем из этих ниток новый узор.

– Фу, как грубо ты говоришь, – поморщилась Лиля.

– Говорю, как есть, – отрезал Брик.

Лиля посмотрела на свое отражение, склонила голову.

– Сегодняшняя его записка разворошила воспоминания юности, и мне стало ужасно грустно, – сказала она, обращаясь к своему отражению.

Брик насмешливо скривил губы.

– Зачем тебе воспоминания юности, если сама юность ходит у тебя перед глазами?

– Ты об Андрее?

– О ком же еще? Похоже, мальчишка втюрился в тебя по уши. Кстати, я не заметил у него на пальцах никакого кольца. Ты уверена, что кольцо у него?

– Не знаю. Но скоро узнаю. Имей терпение.

– У меня его сколько угодно, могу даже с кем-нибудь поделиться. Если бы у меня его не было, я давно бы тебя задушил.

Брик обхватил пальцами нежную шею жены. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза: Лиля – с любопытством, Осип – сухо и насмешливо. Наконец он нагнулся и поцеловал Лилю в шею.

– От тебя восхитительно пахнет, – сказал он. – Это французские духи?

– А разве бывают другие?

Брик хотел еще раз поцеловать жену в шею, но Лиля мягко отстранилась.

– Нет, – сказала она.

– Почему? – спросил Осип.

– Ты знаешь, – ответила Лиля.

Брик убрал руки с шеи жены и зевнул.

– Пойду почитаю да лягу спать. Не хочешь бокал вина перед сном?

– Можно.

– Сейчас принесу. Может, мне удастся напоить тебя и сделать более покладистой?

– Это вряд ли.

Осип двинулся к столу, но на полпути остановился и сказал, обернувшись к жене:

– Слушай, а может, нанять пару крепких дворовых ребят, да и забрать у мальчишки кольцо силой? Чего с ним церемониться?

– А если узнают, что это сделали мы? – возразила Лиля. – Тогда с нами тоже никто не станет церемониться. И вообще, зачем ты мне предлагаешь такую гадость! Что за дурацкие мысли!

– Я всего лишь пошутил. А вот ты, похоже, приняла мои слова всерьез. Ревность, детка, – буржуазный предрассудок! «Товарищи мужья, дружите с возлюбленными своих жен!»

– Брик, вы дурак, – отрезала Лиля.

– А ты красавица и, стало быть, – ведьма, – ответил Осип. – Спокойной ночи, ведьма. Кстати, вина себе нальешь сама.

Он повернулся и, позевывая, поплелся к себе в комнату.

Глава 5

Она перегибает палку

Москва, май 200… года

1

Вместо электрического звонка из стены торчали какие-то перепутанные проводки, поэтому Марго снова, уже во второй раз, постучала в дощатую дверь костяшками пальцев. Из квартиры не раздалось ни звука.

– Может, ее нет дома? – предположил дьякон.

– Она дома, – уверенно сказала Марго.

– Ну, тогда она, вероятно, не хочет никого принимать.

– Мы договаривались о встрече, и я никуда не уйду, пока ее не увижу, – упрямо произнесла Марго. – Я должна с ней увидеться.

– Тогда стучите сильнее, – посоветовал дьякон. – Изида Альбертовна – столетняя старуха и наверняка плохо слышит.

Марго снова постучала, на этот раз гораздо громче, чем прежде. Эхо ударов гулко и неприятно прокатилось по подъезду, заставив журналистку поежиться.

За дверью наконец-то послышалось шарканье тапочек. Затем щелкнул отпираемый замок, и дверь открылась. На пороге возникла маленькая сгорбленная старуха с белыми как снег волосами.

– Здравствуйте, Изида Альбертовна! – поприветствовала ее Марго. – Я – Маргарита Ленская. Мы с вами говорили по телефону, помните?

Старуха окинула фигуру и лицо Марго подозрительным взглядом, потом так же подозрительно посмотрела на дьякона.

– Что за маскарад? – глухо спросила она. – Почему вы в рясе?

– Это не маскарад, – ответила за отца Андрея журналистка. – Мой спутник – дьякон!

– Настоящий? – недоверчиво поинтересовалась старуха.

– Семьсот пятидесятой пробы! – ответила Марго.

Старуха усмехнулась.

– От вас много шума, детка. Если хотите, чтобы разговор состоялся, вам следует вести себя поскромнее. Проходите.

Она широко распахнула дверь.

В квартире стоял тяжелый, затхлый запах старой мебели и немытого старческого тела. Над вешалкой возвышался огромный старинный шкаф с треснувшими зеркальными дверцами. Рядом – два пуфика, столь же древние, как и шкаф, но в еще худшем состоянии. Все было покрыто толстым слоем пыли.

– Ну? – спросила старуха. – Чего встали? Проходите в комнату. Да не разувайтесь, у меня пыльные ковры. Давайте-давайте, смелее.

Отец Андрей и Марго прошли в гостиную. Марго чихнула и завертела головой. Комната была жутко пыльная и темная от обилия антикварной мебели. Шкафы платяные, шкафы книжные, старинные зеркала с мраморными консолями, резные полки. На позолоченном карнизе висели тяжелые красные шторы.

– Нравится? – поинтересовалась старуха, заметив, с каким интересом Марго осматривает комнату.

– Да. Откуда все это?

Изида Альбертовна усмехнулась.

– Накопила. Давно на свете живу. Мне ведь, деточка, сто лет. Жизнь продолжается, и конца ей не видно. Присаживайтесь. Вот сюда, на диван. Между прочим, этот диван когда-то стоял в наркомпросе СССР. На нем сидел сам товарищ Луначарский.

– В белом венчике из роз – Луначарский наркомпрос! – вспомнила Марго чье-то двустишие.

Она думала, что старуха рассердится, но та засмеялась – тихим, рассыпчатым, как сахарный песок, смехом.

– Точно, – сказала она. – Это присказка Маяковского.

– А вы его знали?

По морщинистому лицу старухи пробежала тень.

– Немного, – ответила она. – Ну что, расселись? Теперь позвольте мне предложить вам коньяк! Надеюсь, вы не откажитесь?

– Глупо отказываться от коньяка, – сказала Марго и толкнула дьякона под столом ногой.

– Да, чуть-чуть можно, – смущаясь, сказал отец Андрей.

– А только по чуть-чуть и получится, – с усмешкой сказала Изида Альбертовна. – У меня тут, батюшка, не винный склад.

Старуха повернулась и прошаркала к старинной резной горке, открыла дверцу с витражным стеклом и достала с полки пыльную, темную бутылку коньяку. Закрыла дверцу и вернулась к столу.

– Вот коньяк, – сказала Изида Альбертовна, ставя пузатую бутылку на стол, и в голосе ее послышалась гордость. – Этот коньяк я купила в шестьдесят третьем году. За сорок семь рублей. Огромная по тем временам сумма. Но ведь нам нужны бокалы… Я сейчас.

Она повернулся и зашаркала тапочками на кухню. Когда старуха ушла, Марго наклонилась к дьякону и прошептала:

– Такое ощущение, что мы в антикварном магазине, где самый древний экспонат – сама старуха.

– Я все слышу! – крикнула из кухни Изида Альбертовна.

Марго заткнула рот ладошкой и вытаращила на дьякона глаза.

– И вижу! – крикнула из кухни Изида Альбертовна.

Отец Андрей засмеялся. Марго убрала ладонь и тоже улыбнулась.

– Хитрая старушка, – сказала она. – Я думала, она и правда слышит.

– Я и правда слышу! – крикнула из кухни Изида Альбертовна, громыхая дверцами шкафов.

Раздалось шарканье тапочек, и через несколько секунд старуха возникла на пороге комнаты. Она поставила на стол три широких, необычных по форме бокала из темного стекла. Марго опасливо на них посмотрела.

– Все в порядке, детка, я их сполоснула, – сказала Изида Альбертовна.

– Скажите, Изида Альбертовна, а вы и правда слышали, что я говорила?

Старуха улыбнулась, отчего белое, почти прозрачное лицо ее сложилось в морщинистую гармошку.

– Детка, – с горделивым апломбом проговорила Лидия Альбертовна, – у меня абсолютный слух. Полвека назад я неплохо пела. Сам Утесов приглашал меня в свой джаз-бэнд! Но я не пошла.

– Почему? – спросила Марго.

– Потому что это не джаз. Дюк Эллингтон – это джаз. Луи Армстронг – это джаз. Гленн Миллер – это джаз. А Утесов – это советская эстрада. На что это вы уставились, батюшка?

Отец Андрей смотрел на фотографию, стоявшую на комоде. На ней была изображена молодая светловолосая девушка. Снимок был старый, пожелтевший.

– Это вы? – спросил дьякон.

Старуха посмотрела на снимок, усмехнулась тонкими, бледными губами и кивнула:

– Я, кто же еще.

– Вы были очень красивы.

– Знаю. В молодости я хотела быть актрисой. Но ничего не получилось. Батюшка, а вы чего сидите, как на именинах? Наливайте.

Отец Андрей взял бутылку, вытащил пробку и разлил напиток по темным бокалам.

– А что это за марка? – поинтересовалась Марго, тщетно пытаясь разглядеть затертую этикетку.

– «Принц Юбер де Полиньяк», – невозмутимо ответила Изида Альбертовна. – А вот нюхать его, детка, не надо, – добавила она, увидев, что Марго забрала бутылку у дьякона и подносит ее к носу. – Этот коньяк нельзя нюхать, его нужно пить. Вот – смотрите.

Старуха взяла свой темный бокал, запрокинула седую маленькую голову и в три глотка опустошила его.

– Вот так, – сказала она и поставила пустой бокал на стол. Обвела водянистыми глазами гостей и потребовала: – Теперь вы.

Марго и отец Андрей послушно взялись за бокалы. Марго сделала большой глоток и закашлялась.

– Черт! – воскликнула она, морщась и отирая губы тыльной стороной ладони. – Что это за отрава!

Старуха рассыпчато рассмеялась. Отец Андрей поднес бокал к носу и осторожно его понюхал.

– А вы шутница, – сказал он, обращаясь к старухе. – Марго, Изида Альбертовна подсунула нам вместо коньяка абсент.

– Абсент? – проговорила Марго, вытирая слезы.

– Напиток богов и гениев, – глухо проговорила Изида Альбертовна «Сумасшедшая старуха!» – гневно подумала Марго, а вслух сказала:

– А разве абсент не нужно разбавлять?

– Кто-то разбавляет, – сказала Изида Альбертовна. – Но не я. И еще я…

Внезапно старуха побледнела, шумно хватила ртом воздух и прижала ладонь к тощей груди.

– Что с вами? – быстро спросил дьякон.

Старуха, ни слова не говоря, показала морщинистым пальцем на антикварную аптечку, висящую на стене.

– Таблетки? – спросил отец Андрей, вскакивая с дивана.

Старуха кивнула.

Отец Андрей бросился к аптечке.

– Принесите воды! – крикнул он Марго.

Марго кинулась на кухню. Но тут за спиной у нее и отца Андрея послышалось глуховатое, рассыпчатое хихиканье.

Марго и дьякон оглянулись. Старуха сидела на диване и смеялась.

– Вы! – подскочила к ней Марго. – Вы нас разыграли?

– Да, детка! – проговорила старуха, посмеиваясь.

– Вы… Вы… – Марго сжала кулаки и нависла над старухой, как хищная птица.

– Ну, полно, детка, полно, – мягко проговорила Изида Альбертовна, отирая слезы. – Смех продлевает людям жизнь. Не верите – посмотрите на меня. – И она повернула седую голову к дьякону: – Ну, а вы, батюшка? Вы оценили мой розыгрыш?

– Ваше чувство юмора вас когда-нибудь убьет, – сказал дьякон.

– Меня ничто и никто не убьет, – возразила старуха. – Я умру своей смертью.

Марго снова села на диван, а отец Андрей остался стоять. Он сложил руки на груди и мрачно, исподлобья посматривал на Изиду Альбертовну.

– Вы сказали, что пишете историю любви Лили Брик и этого несчастного поэта, – заговорила старуха слабым, усталым голосом, прикрывая водянистые глаза и поправляя на груди теплую шаль. По всей вероятности, выходка с таблетками отняла у нее много сил.

– Да, я пишу для «Каравана историй», – подтвердила Марго, с некоторой тревогой поглядывая на Изиду Альбертовну.

– Что вы хотите узнать от меня? – спросила та, не открывая глаз.

– Вы были знакомы с Лилей Брик в двадцать втором году?

– Да, – кивнула старуха белой головой на тощей шее. – Мы с ней познакомились примерно в то время.

– В декабре двадцать второго между Лилей и Маяковским произошла размолвка. Они не общались два месяца.

– У Володи был тяжелый характер. – Изида Альбертовна приоткрыла один глаз и, не поворачивая головы, покосилась на Марго. – С ним нелегко было ужиться.

– Да, я об этом читала. – Марго стало немного не по себе от этого полуоткрытого глаза, косящегося на нее из-под морщинистых и бледных, словно склеенных из рисовой бумаги, век.

– Иногда он бывал очень капризен, – продолжила Изида Альбертовна. – Мог надуться из-за пустяка и потом два дня не разговаривать с вами. Но зато, когда Володя бывал в хорошем настроении, это был самый остроумный человек на свете. Комсомолки сходили по Маяковскому с ума. И он этим часто пользовался.

– Могу себе представить, – сказала Марго.

Однако старуха покачала головой:

– Нет, не можете. Когда Володя хотел, он был чертовски обаятелен. Если он добивался женщины, рано или поздно она ложилась с ним в постель. Устоять было невозможно. Так было почти со всеми моими подругами.

«А с вами?» – едва не спросила Марго, но удержалась. Старуха снова закрыла блеклый глаз и немного помолчала.

– Я помню ту зиму, – сказала она после паузы. – После ссоры с Лилей Маяковский места себе не находил. За годы совместной жизни с Лилей он отвык от одиночества. Ему было страшно одному, наедине с собой. Ему все время что-то чудилось, особенно ночью. Он страшно боялся наступления ночи. Говорил, что кто-то хочет его убить. Нес околесицу про каких-то вампиров, которые хотят выпить его кровь. Почему-то называл себя зверем.

– Зверем, – эхом повторила Марго, хмуря черные брови.

– Да, зверем. Он говорил, что ему постоянно снится, что он медведь. Он стоит, утонув по грудь в снегу, а отовсюду сбегаются охотники с ружьями. Когда Маяковский рассказывал это, он плакал. Думаю, ему было очень плохо.

– Изида Альбертовна, вы не знаете, из-за чего они поссорились?

– Лиля и Володя?

– Да.

Старуха ответила задумчиво:

– Точно не помню. Маяковский не то в Париже, не то в Берлине сильно проигрался в карты… Или, наоборот, много выиграл… – Старуха замерла, припоминая. – Нет, – качнула она головой. – Не помню.

– Может, они поссорились из-за того, что Маяковский ревновал ее?

– К кому?

– К одному молодому сопернику.

– Какой соперник? Вы о ком?

– А вот об этом. – Марго напрягла память и процитировала:

Мальчик шел, в закат глаза уставя.

Был закат непревзойдимо желт.

Даже снег желтел в Тверской заставе.

Ничего не видя, мальчик шел.

Был вором-ветром мальчишка обыскан.

Попала ветру мальчишки записка.

Стал ветер Петровскому парку звонить:

– Прощайте… Кончаю… Прошу не винить…

– Так вы знаете! – хрипло выдохнула Изида Альбертовна и, уставившись на Марго, прижала сухую ладонь к груди.

«Вот оно! – подумала Марго. – Я ее поймала! Сейчас она проговорится. Главное – не спугнуть».

И она сказала:

– Да, знаем. Поэтому мы и пришли к вам.

– О, боже! – на выцветших глазах старухи замерцали слезы. – Я знала, что рано или поздно… Но кто вам сказал? Кто? Я хранила эту вещь в тайне, никогда и никому не показывала! Откуда вы про нее узнали!

Изида Альбертовна мелко подрагивала, и дрожь ее передалась журнальному столику.

– Это долгая история, – сказала Марго.

– Боже, боже… – бормотала Изида Альбертовна, прижимая ладони к груди и дрожа всем телом.

И тогда в разговор вмешался отец Андрей.

– Изида Альбертовна, успокойтесь. Мы не знаем ни про какую вещь. Мы пришли сюда в надежде, что вы сами нам все расскажете.

– Так вы не… – Внезапно бледное лицо старухи закаменело. От слез не осталось и следа. – Если вы ничего не знаете, значит, вы обманули меня? – сухо и грозно спросила она у Марго.

– Изида Альбертовна, я не хотела вас обидеть, но вы…

Бледные губы старухи скривила судорога.

– Детка, время аудиенции подошло к концу. – И она убийственно добавила: – Думаю, дверь вы найдете сами.

– Но мы не хотели вас обидеть, – быстро затараторила Марго. – Нам нужно знать об этом как можно больше. Для статьи! Вы же не хотите, чтобы в статье была ложь?

– Я хочу, чтобы вы ушли, – отрезала старуха. И она повернулась к дьякону. – А вам, батюшка, должно быть стыдно.

Отец Андрей понурил голову.

– Изида Альбертовна… – тихо начал он.

– Господи, что я должна сделать, чтобы вы ушли? – гневно воскликнула старуха, теребя дрожащими пальцами концы шали. – Броситься вам в ноги?.. Или вызвать милицию?

– Пойдемте, – сухо сказал отец Андрей журналистке. – Разве вы не видите, что мы здесь лишние?

Марго нехотя поднялась с дивана.

– А абсент у вас отвратительный, – сказала она старухе. – И не могли вы его купить в шестьдесят третьем году. В СССР абсент не продавали. Вы старая врунья.

Старуха молчала, глядя сухими, затуманенными глазами на Марго.

– Всего хорошего! – с вызовом проговорила журналистка, повернулась и с высоко поднятой головой направилась в прихожую.

– Извините нас, – тихо сказал старухе дьякон, когда Марго вышла из комнаты. – Она хорошая девушка, но иногда перегибает палку.

Старуха не произнесла ни слова. Лишь бледно-голубые, выцветшие глаза ее мрачно и непримиримо смотрели на отца Андрея.

– Извините, – еще раз повторил дьякон, положил на стол визитную карточку Марго (почему-то она первой попалась ему под руку), нахмурился и вышел из комнаты.

2

– Зачем? – Губы у Марго дрожали. – Ну, зачем вы это сделали?

– Ей было плохо, – виновато ответил отец Андрей.

Они шагали по двору.

– Она уже готова была нам все рассказать. Ну что вы за кретин, дьякон! – Марго чуть не плакала от досады. – А ведь я так ловко ее раскрутила.

– Ловкость не всегда оправдана, – тихо сказал отец Андрей. – Старуха была на грани удара.

– Да черт с ней, со старухой! Люди вокруг умирают из-за какого-то секрета, и мы могли его разгадать. Мало вам смертей? Еще хотите?

Дьякон молчал. Вид у него был подавленный, но и несговорчивый.

Поняв, что все упреки бесполезны, Марго махнула рукой.

– Ладно, чего уж теперь. Надеюсь, в следующий раз мне удастся ее разговорить. Я даже готова еще выпить этот дурацкий абсент.

– Боюсь, что это уже не поможет, – вздохнул отец Андрей.

– Да уж, – в сердцах проговорила Марго, – вы постарались на славу. И зачем только я взяла вас с собой! Спокойно, Маргоша, спокойно, – тихо прибавила она, успокаивающе погладив себя ладонью по груди. – Ладно, проехали.

В машине Марго холодно осведомилась:

– Куда теперь?

– В Музей-квартиру Маяковского, – ответил дьякон.

– Вы уже договорились?

– Не совсем. Я немного знаком с заведующей музеем, но сейчас она в отпуске. Там вместо нее какая-то девушка по имени Майя Плетнева. – Отец Андрей поднял руку и посмотрел на часы. – До четырех часов она будет на месте.

– Тогда захлопните дверцу поплотнее и поехали.

3

В Музее-квартире Маяковского в этот час было пустынно и прохладно. Отец Андрей поинтересовался у пожилой смотрительницы, где можно найти Майю Плетневу.

– Да вон она идет, – кивнула смотрительница.

Марго и дьякон обернулись. К ним неспешной походкой приближалась молодая женщина. Высокая, светловолосая, с тонкой шеей, на маленьком носике модные продолговатые очки в темной оправе.

– На этот раз разговаривать буду я, – тихо сказала Марго. – А вы стойте и помалкивайте. А то опять все испортите.

– Майя! – окликнула женщину Марго, делая шаг навстречу женщине.

Та остановилась, посмотрела на Марго сквозь стеклышки очков и кивнула:

– Слушаю вас.

– Меня зовут Маргарита Ленская. Я журналистка. Хочу написать статью о вашем музее.

– Статью? – взгляд Майи стал дружелюбным. Она сделала шаг к Марго, посмотрела приветливо на отца Андрей, снова перевела глаза на Марго и спросила: – А вы из какого издания?

– Вообще-то я фрилансер, пишу для разных изданий. А статью мне заказал «Коммерсант».

– Очень приятно! – Майя посмотрела на Марго благосклонно. – Что вы хотите узнать, Маргарита… э-э…

– Марго. Просто Марго.

– Что вы хотите узнать, Марго?

Журналистка скользнула взглядом по стенам музея-квартиры и спросила:

– Скажите, Майя, у вас все экспонаты на месте?

– Да, конечно, – слегка удивленно ответила женщина. – Кроме одного офорта. А почему вас это…

– Что это за офорт? – быстро спросила Марго.

– «Остров мертвых».

– Дорогая вещь?

– В смысле цены? – Майя нахмурилась и поправила длинным пальцем очки. – Эта вещь связана с Лилей Брик и Маяковским, – с упреком произнесла она. – Для нас она бесценна. Вы, может быть, не знаете, но Владим Владимыч даже упомянул эту картину в своей поэме «Про это». Вот, послушайте:

А стены блекли и блекли.

Тонули в серых тонах офортовых.

Со стенки на город разросшийся Беклин

Москвой расставил «Остров мертвых».

Майя замолчала, но тут подхватил отец Андрей. Он прочел красивым, бархатным баритоном:

Давным-давно.

Подавно – теперь. И нету проще!

Вон в лодке, скутан саваном,

недвижный перевозчик.

Не то моря, не то поля –

их шорох тишью стерт весь.

А за морями – тополя

возносят в небо мертвость.

Майя была ошеломлена.

– Так вы это помните! – взволнованно сказала она и снова поправила очки. – Как приятно встретить человека, который помнит стихи Маяковского наизусть! – И она одарила дьякона обворожительной улыбкой. – Простите, с кем имею честь?

– Дьякон Андрей Берсенев.

– Очень приятно. Вы знаете, Андрей… Можно я буду называть вас Андрей?

– Конечно.

– Так вот, Андрей, в этих четверостишиях Маяковский удивительно точно описал офорт. И Харона, перевозящего мертвецов на остров, и тополя. «А за морями – тополя возносят в небо мертвость». Удивительно, правда? В прошлое десятилетие имя Маяковского было практически предано забвению. Но сейчас мода на поэта снова возвращается.

«Да ведь она с ним кокетничает, – удивленно и неприязненно подумала Марго. – Прямо при мне! Вот тебе и музейные работницы, вот тебе и синие чулки!»

– Мода на хорошие стихи не проходит никогда, – вежливо сказал дьякон. – Человечество постоянно к ним возвращается.

– Как это верно подмечено! – восхищенно проговорила Майя, непроизвольным жестом прижимая к груди руки и пожирая дьякона взглядом. – Я тоже об этом постоянно думаю.

«Она что, собралась ему прямо здесь отдаться?» – возмущенно подумала Марго. Она кашлянула в кулак и сухо проговорила:

– Простите, что прерываю, Майя. А где сейчас «Остров мертвых»? Почему офорта нет в музее?

Майя неохотно перевела взгляд на Марго.

– Несколько дней назад мы отдали его на реставрацию. Рама пришла в совершеннейшую негодность, ее не реставрировали уже лет восемьдесят.

– И кто ее реставрирует?

– Мастерская, с которой мы сотрудничаем уже много лет. К нам от них приехал сотрудник и забрал картину.

И она снова томно посмотрела на дьякона и нарочитым, медлительным движением поправила завиток прически.

– Вы уверены, что этот человек – сотрудник мастерской? – продолжала допытываться Марго.

– Конечно, – небрежно ответила Майя. – Мы ведь не просто так отдали ему экспонат. Мы оформили все бумаги, как и полагается.

– Простите, а вы звонили в мастерскую? – не унималась Марго.

– Зачем? Реставратор предупредил, что починит раму в течение недели.

– Но ведь офорт могли просто украсть! – в отчаянии проговорила Марго. – Преступники ужасно хитры!

Майя одарила журналистку насмешливым взглядом.

– Не думаю, что это был преступник. Но чтобы вас успокоить, скажу: я записала номер фургона, на котором он приезжал. Я всегда так делаю. На всякий случай.

Марго и дьякон переглянулись.

– Вы очень предусмотрительная девушка, – сказал отец Андрей. – Не могли бы вы дать нам этот номер?

– Да ради бога. Только зачем вам?

Отец Андрей мягко улыбнулся.

– Я пока не готов ответить на этот вопрос. Возможно, в следующую нашу встречу я все вам расскажу.

– То есть… вы еще придете?

– Конечно. Правда, у меня в ближайшие дни очень много дел. Но как только освобожусь, сразу вам позвоню. Идет?

Майя улыбнулась, сунула руку в сумочку и достала блокнот. Быстро пролистала странички.

– Ага, нашла. Вот, держите.

Она протянула блокнот отцу Андрею. Он глянул на страничку и кивнул:

– Спасибо. Я запомнил. Скажите, Майя, а как выглядел этот мужчина?

– Ну… – Майя пожала плечами. – Он был в комбинезоне и кепке. Извинился за свой вид, сказал, что только что с вызова, ремонтировал кому-то антикварный буфет. А так… Высокий. Плотного телосложения. Глаза голубые и… – Майя замялась, подбирая нужное слово.

– Колючие? – подсказала Марго.

– Да, – задумчиво проговорила Майя. – Пожалуй, колючие.

– А нос? – нетерпеливо спросила журналистка. – Нос у него был какой?

Майя улыбнулась.

– Ну, не римский, это точно. И не курносый. Нормальный такой нос. Пожалуй, чуть длиннее, чем обычно, но это его абсолютно не портило. И еще у него был немного необычный голос… такой сипловатый, вкрадчивый.

– Он был лысый? – поинтересовалась Марго.

Майя вздрогнула. Уставилась на Марго и сухо ответила:

– Он был в кепке.

– А под кепкой? – не сдавалась Марго.

– Не знаю… Если судить по вискам… Да, пожалуй, он мог быть лысым. Знаете, в нем был шарм. Настоящее животное обаяние. Обаяние сильного и уверенного в себе мужчины, который привык брать то, что хочет. – И она посмотрела на дьякона.

«Не музей, а пансионат озабоченных девиц», – подумала с усмешкой Марго.

– Нам пора, батюшка! – Марго схватила дьякона за рукав. – У нас впереди еще два интервью. Майя, спасибо за информацию. Если будут вопросы, я вам позвоню, хорошо?

– Хорошо, – слегка удивленно ответила Майя.

– Всего доброго! – только и успел сказал дьякон, а Марго уже потащила его к выходу.

Майя задумчиво посмотрела им вслед, сняла очки и задумчиво проговорила, покусывая дужку очков белыми, мелкими зубами:

– Мужчина в рясе… Это могло бы быть забавно.


На улице Марго и дьякон быстро обсудили план дальнейших действий. Марго хотела немедленно звонить майору Синицину. Но дьякон этот план не одобрил.

– Слишком многое придется объяснять, – сказал он, хмуря брови. – Это во-первых. А во-вторых, наши доводы могут показаться ему слишком зыбкими и несостоятельными. Пожалуй, еще поднимет нас на смех.

Марго насмешливо прищурилась.

– Да вы тщеславны, батюшка. Но как же мы тогда найдем фургон? А тем более – лысого здоровяка! У нас только и есть, что номер машины.

– Я попробую «пробить» его по своим каналам, – сказал дьякон.

– А они у вас есть? – усомнилась Марго.

– Не меньше, чем у вас, – ответил отец Андрей. – Думаю, к завтрашнему утру мы узнаем, что это за фургон и кому он принадлежит. Если, конечно, номер настоящий.

4

Выглянувшее из-за туч солнце ярко осветило город и превратило весенний день в летний. Марго тут же сообщила дьякону, что умрет от жажды, если немедленно не выпьет холодного клубничного коктейля. В ответ дьякон предложил заглянуть в летнее кафе, пообещав угостить ее коктейлем «с пенкой», и Марго благосклонно согласилась.

В кафе они почти не разговаривали. Отец Андрей что-то хмуро обдумывал, подстегивая мысли крепким черным кофе.

Внезапно отец Андрей поставил чашку с недопитым кофе на стол и поднялся со стула.

– Я сейчас, – сказал он.

Марго видела, как дьякон подошел к киоску прессы, купил газету и вернулся к столику. Усевшись на стул, он развернул газету и прочел вслух:

– «В преддверии выставки Родченко в Москве появился маньяк, который убивает коллекционеров. Кто он и чего добивается? Возможно, он что-то ищет, но что? По Москве идет слух о непроявленных негативах Родченко, которые стоят огромных денег». – Отец Андрей отложил газету и взглянул на Марго. – Как вам это?

– Пронюхали, – мрачно констатировала Марго. – Ну, теперь завертится.

Она отпила коктейль, поморщилась:

– Не люблю журналистов.

– Весьма оригинальное отношение к коллегам по цеху, – заметил дьякон.

– Не люблю, когда эти «коллеги» лезут в мой огород. Топчут возделанную мной пашню!

– Мы еще особо ничего не возделали, – напомнил дьякон, едва сдерживая улыбку.

– У-ух, – прорычала Марго, грозно вращая глазами и сжимая в пальцах стакан. – Ну, пусть хоть один из них попадется у меня на пути.

– Один, кажется, уже есть, – сказал дьякон и показал на экран телевизора, мерцающий над барной стойкой. Марго обернулась.

– Эй, дорогуша! – окликнула она бармена и щелкнула пальцами, привлекая его внимание. – Да, да, сюда! Нельзя ли сделать звук в телевизоре погромче?

Бармен выполнил ее просьбу.


– …Таким образом, убит уже второй коллекционер, – напряженно глядя в камеру, проговорил молодой, аккуратно одетый репортер, похожий на бойскаута-аккуратиста. – У следствия нет определенного мнения по поводу того, что искал убийца. Но среди людей, увлекающихся фотографией, циркулируют слухи о неких таинственных негативах Александра Родченко. Мы встретились с директором Дома фотографии Ольгой Орловой и попросили ее прокомментировать эту информацию.

На экране появилось красивое, ухоженное лицо Ольги Орловой.

– Слухи о непроявленных негативах Родченко давно блуждают в среде коллекционеров, – обратился к ней репортер. – Что вы можете об этом сказать?

– Теперь, благодаря вам, журналистам, эти слухи начнут блуждать и среди людей, весьма далеких от фотоискусства, – с легкой иронией ответила Ольга. И добавила с совсем уж убийственной иронией: – Попутно обрастая все более таинственными и ужасающими подробностями.

Репортер, однако, не смутился.

– Так существуют эти негативы или нет? – спросил он.

Ольга колебалась, природное чувство такта мешало ей определиться с ответом. Наконец она ответила, нехотя и небрежно:

– Может, какие-то негативы и есть. Но вряд ли они стоят того, чтобы из-за них убивали людей. У нас в хранилище сотни проявленных негативов Родченко. Сейчас, накануне выставки, мы как раз переводим их в цифровой формат. И все, кто с ними работает, слава богу, живы.

– Как известно, для предстоящей выставки вы собираете работы Родченко по всему миру. Вам никто не звонил по поводу таинственных негативов? Никто не предлагал вам их купить?

На ухоженном лице Орловой появилась усталая улыбка.

– Мне постоянно звонят люди, которые сообщают о старых фотографиях или негативах, которые они нашли на чердаке или в подвале дома. Но чаще всего эти снимки не имеют коллекционной ценности. Это просто чья-то домашняя фотохроника, которая есть в каждой семье, только и всего.

– Ольга, вы ушли от вопроса, – с упором произнес молодой репортер. – Так все-таки вам кто-нибудь звонил по поводу таинственных негативов Родченко?

Ольга посмотрела на репортера в упор, улыбнулась и ответила:

– Да.

– Кто? – выпалил репортер, даже захрипев от возбуждения.

Ольга слегка прищурила свои синие, умные глаза и спокойно ответила:

– Вы.


На этом репортаж был закончен. Марго сделала знак бармену, и тот снова выключил звук.

– Итак, она им ничего не сказала, – констатировала Марго. – Как вы думаете, дьякон, почему? Ведь в преддверии выставки Родченко скандал с негативами выгоден Дому фотографии.

– Выгоден, но не настолько, – ответил отец Андрей. – Ольга понимает, что, если она кому-нибудь расскажет о визите «искусствоведа», ее затаскают в следственный отдел. Придется давать массу показаний. А у нее сейчас на это нет времени, все-таки выставка на носу.

В сумочке у Марго зазвонил мобильник.

Пока она возилась с сумкой и телефоном, отец Андрей спокойно допил кофе.

– Черт… Да что ж это такое… – Наконец сумочка была побеждена и телефон благополучно извлечен на свет божий. – Алло! – почти крикнула в трубку Марго. – Кто?.. Изида Альбертовна?.. – Марго зажала трубку рукой и, вытаращив на дьякона глаза, громким шепотом ему сообщила: – Изида Альбертовна! – После чего продолжила разговор: – Да, вы правы: как-то у нас с вами не заладилось… Нет-нет, я не обижена. Наоборот, я хотела извиниться перед вами… Ну, что вы. Это я себя вела по-хамски… Что? Что сообщить?.. Ну да, конечно… Да! Конечно, мы подъедем! Прямо сейчас? Отлично! Сейчас же садимся в машину и едем. Спасибо!

Марго отключила телефон и бросила его в сумочку. Она была возбуждена, и отец Андрей тоже почувствовал некоторую нервозность.

– Ну? – не выдержал он.

– Старушка раскаялась! – выпалила Марго. – Хочет с нами встретиться и сообщить что-то важное!

– Что важное?

– Знала бы – сказала бы. Нужно срочно ехать! Ох, дьякон, повезло нам, что Изида Альбертовна такая отходчивая.

– Да уж, повезло, – усмехнулся отец Андрей.

– Вспыльчивые люди все отходчивые, – сообщила Марго, забрасывая ремень сумки на плечо. – Не верите – посмотрите на меня. Ну, чего вы сидите? Давайте зовите гарсона и расплачивайтесь.

– Значит, я прощен? – прищурив карие глаза, поинтересовался отец Андрей. – И казни не будет?

– Еще не прощен, – сказала Марго. – Но, если старушка сообщит нам что-то важное, я согласна обдумать вопрос о вашем помиловании.

5

– Стучать громче не имеет смысла, – заметил дьякон. – У Изиды Альбертовны отличный слух.

– Помню, помню, – проворчала Марго, растирая ушибленный кулак и со злостью глядя на дверь. – Ее великолепным слухом даже Утесов восхищался. Но, похоже, за те полдня, что мы с ней не виделись, она оглохла. Дорогуша, вы так и будете на меня смотреть или попробуете постучать сами?

– Громче, чем у вас, у меня все равно не получится. Лучше достаньте телефон и позвоните ей.

– Точно! – Марго схватилась за сумочку.

Несколько секунд дьякон невозмутимо наблюдал за тем, как Марго борется с сумочкой, потом осведомился:

– Это у вас спорт такой?

– Это у меня дырка в сумочке, и телефон все время за нее цепляется, – нервничая и досадливо морщась, ответила Марго.

Наконец, телефон оказался в руках Марго.

– Не отвечает. Черт, может, она куда-нибудь…

– Тише, – сказал отец Андрей, поднимая палец, приложил ухо к двери и напряженно прислушался.

Марго тоже прислушалась. Послушав несколько секунд, они поглядели друг на друга и, вздернув брови, сказали в один голос:

– Звонит!

Марго усмехнулась.

– Ну, по крайней мере, телефон в квартире. Интересно знать, где сама старушенция? Может, она решила перед встречей с нами слегка освежиться и принимает душ?

– Может быть, – рассеянно сказал дьякон. Он взялся за дверную ручку, нажал на нее и медленно опустил вниз. Дверь со скрипом приоткрылась.

– Так она открыта, – взволнованно произнесла Марго.

Отец Андрей повернул голову к журналистке. Лицо его было сосредоточенным и хмурым.

– Ну, что же вы ждете? – спросила Марго. – Открывайте дверь.

– Не знаю… – тихо ответил дьякон. – Не знаю, правильно ли мы поступим.

– Господи ты боже мой, какие мы нерешительные. Не хотите входить – не надо, я войду сама. А ну, пустите.

Марго оттолкнула дьякона, взялась за ручку и решительно распахнула дверь.

– Видите? – насмешливо бросила она. – Это совсем не сложно.

И она вошла в квартиру.


Изида Альбертовна сидела на диване практически в той же позе, в какой они оставили ее утром. Белые, морщинистые руки старухи были сложены на коленях. Теплая шаль по-прежнему покоилась на ее плечах. Лицо с гладко зачесанными назад седыми волосами было высокомерно приподнято. В открытых глазах застыло презрение.

– Боже мой, – прошептала Марго. Она покачнулась и судорожно ухватилась пальцами за спинку кресла.

Отец Андрей поддержал ее за талию и быстро сказал:

– Вам не обязательно здесь быть.

Марго сглотнула слюну.

– Ничего. Она… точно мертва? Может, пощупать ее пульс?

– Она мертва, – сказал дьякон.

– Но… почему? – выдавила Марго, не сводя глаз со страшной мертвой старухи. Она вдруг почувствовала, что картинка перед ее глазами пошатнулась, а к горлу волной подкатила тошнота.

– Вы себя нормально чувствуете? – с тревогой спросил дьякон. Голос его прозвучал откуда-то издалека, словно между ними была стена. – Может, вам лучше присесть?

Марго молча опустилась в кресло.

– Как вы? – снова спросил дьякон.

– Я в норме, – услышала Марго свой, но будто чужой, голос. – Не сжимайте так руку. Больно.

Дьякон выпустил ее руку из своих пальцев. Выпрямился и подошел к старухе.

Осмотрев тело, он повернулся и сообщил:

– Никаких следов насилия. На первый взгляд – естественная смерть.

– Естественная смерть, – эхом отозвалась Марго, встретилась с дьяконом взглядом, сжала в пальцах край куртки и хрипло спросила: – Что естественного в смерти?

– Мы должны уйти отсюда, – сказал отец Андрей, возвращаясь к креслу. – Держитесь за руку, я помогу вам подняться.

Марго встала.

– Вам нужно выпить воды, – предложил дьякон.

– В этой квартире я ничего пить не буду, – пробормотала журналистка.

Она откинула со лба прядку волос и хрипло спросила:

– Сколько мы добирались?

– Около часа, – ответил дьякон.

– Проклятые пробки! Бедная, бедная старушка.

Отец Андрей, сдвинув брови, молчал.

– Не нравятся мне такие совпадения, – хмуро и задумчиво сказал он. – Старушка умерла в тот момент, когда хотела сообщить нам что-то важное. Вам это не кажется подозрительным?

– С учетом того, что еще сегодня утром она глушила абсент и демонстрировала прекрасное, хоть и своеобразное чувство юмора? Да, мне это кажется подозрительным. Что мы будем делать, Андрей?

– Надо звонить в милицию, – ответил дьякон. – Они приедут и во всем разберутся.

– Как бы они и с нами не разобрались заодно, – устало сказала Марго. Помолчала и добавила страдальческим голосом: – Третья смерть за два дня. Четвертой я не выдержу.

На глазах у нее заблестели слезы. И тут дьякон повел себя совершенно неожиданно. Он вдруг обхватил Марго за плечи, повернул к себе и сказал, глядя девушке в глаза:

– Не нужно так переживать. Я с вами.

После чего прижал уже не скрывающую слез Марго к своей груди и ласково, по-отечески погладил ее ладонью по волосам.

– У нас больше нет зацепок, – всхлипывая, пробормотала Марго.

– Есть, – сказал дьякон. – Я не говорил вам раньше, чтобы вы не забивали себе этим голову. Знаете, кто внук Изиды Альбертовны?

Марго отстранилась от дьякона, посмотрела ему в глаза, шмыгнула носом и спросила:

– Кто?

– Иван Старков. Лидер Обновленной партии коммунистов. Насколько я знаю, он единственный родственник старухи Беккер.

6

Когда Марго ворвалась в переполненный зал Дома журналистов, пресс-конференция была в разгаре. На сцене, за длинным столом, восседали трое мужчин. В центре – лидер Обновленной партии коммунистов Иван Старков, слева и справа от него – распорядители пресс-конференции.

Марго впервые увидела нового лидера коммунистов «вживую» и поразилась его молодости. На вид ему было лет тридцать пять. По-спортивному подтянутый блондин, загорелый, в интеллигентных очках – он совсем не походил на тех «старых пердунов», которые еще совсем недавно заправляли коммунистическим движением в стране.

Держался Старков легко и непринужденно, не без некоторого даже изящества. Костюм на нем сидел отлично, на лацкане поблескивал партийный значок, верхняя пуговка голубой рубашки была расстегнута, а галстука не было вовсе.

Марго села на приставной стул, и тут с места поднялся толстый тележурналист с отечным лицом.

– Газета «Политическая палитра», – представился он. («Пол-литра было бы точнее», – тут же подумала о толстяке Марго.) – Иван Сергеевич, в последнее время много говорят о том, что вы правнук Владимира Ильича Ленина. Думаю, всех здесь присутствующих интересует – правда ли это? Или это всего лишь слухи?

Старков наклонился к микрофону, улыбнулся и коротко сказал:

– Это не слухи.

– Как вы это докажете?

– Не думаю, что так уж важно, кто чей внук. Человек должен что-то значить сам по себе, чтобы повести за собой людей. Вы согласны со мной?

– Но социологи считают, что электорат так охотно пошел за вами именно потому, что вы правнук Ленина!

Старков улыбнулся – мягко и открыто.

– Начнем с того, что «электорат» – это не какая-то абстрактная величина, а конкретные люди, – сказал он. – А раз так, значит, у каждого из этих людей были свои причины пойти за мной. Кому-то не нравится то, как живет страна в последние годы. Кто-то устал от беспочвенных обещаний, которые политики раздают направо и налево. Кому-то казалось странным, что во главе партии, которая провозгласила себя партией будущего, стоят старики. А я снова и снова утверждаю, что мы, коммунисты, – партия будущего! Рано или поздно люди вернутся к идеалам коммунизма, потому что лучше этих идеалов человечество ничего не придумало.

– Все, что вы только что сказали, – верно, – согласился отечный толстяк. – Но вы стали для людей символом. Прекрасным принцем из сказки, который должен прийти и своим поцелуем разбудить спящую царевну Россию!

– Красивое сравнение, – с улыбкой сказал Старков. – Если я когда-нибудь буду баллотироваться в президенты, я сделаю это своим слоганом!

По рядам пробежал смешок. Журналист тоже сдержанно улыбнулся. И тут же возразил:

– Шутки шутками, но люди думают так: если в ваших жилах течет кровь основателя российской компартии, значит, вы имеете все права на лидерство. Ведь ваш прадед был гений, и частичка его гения растворена и в вашей крови.

– Прежняя ваша метафора мне понравилась больше, – со смехом сказал Старков. – А если говорить серьезно… Партийное лидерство – это не наследный трон. А партийные лидеры – не короли. Здесь все решают не звонкие имена предков, а личные качества. Надеюсь, я ответил на ваш вопрос?

Распорядитель наклонился к микрофону:

– Господа, наша пресс-конференция заканчивается.

Старков взял его за предплечье и мягко проговорил:

– Я готов ответить еще на один вопрос. Но у меня просьба – пусть этот вопрос будет связан не с политикой, а с культурой. Это будет хорошим окончанием пресс-конференции.

Марго подняла руку на мгновение раньше, чем ее коллеги, и благодаря этому мгновению сумела привлечь к себе внимание.

– Девушка в зеленой кофточке, – показал на нее распорядитель. – Ваш вопрос связан с культурой?

– Безусловно, – вставая, сказала Марго.

– Пожалуйста, задавайте.

– Скоро в Доме фотографий открывается выставка работ фотографа Родченко. Господин Старков, вы наверняка слышали, что в Москве объявился маньяк, который убивает коллекционеров старинных фотографий. Вы верите в существование непроявленных негативов Родченко?

– Не думаю, что этот вопрос имеет отношения к культуре… – строго сказал распорядитель.

Однако Старков и на этот раз показал себя вполне лояльным лидером.

– Ничего, я отвечу, – сказал он. – Я действительно об этом слышал. Мне кажется, это полная ерунда. Но если бы эти «таинственные негативы» выставили на продажу на каком-нибудь аукционе, я бы, пожалуй, их купил. С детства люблю тайны.

– Спасибо, господа, пресс-конференция закончена.

* * *

В холле к Марго подошел незнакомый мужчина в темных очках.

– Ваш в-вопрос был весьма оригинален, – с улыбкой и слегка заикаясь, сказал он.

Марго оглядела незнакомца с ног до головы. У него были длинные рыжие вьющиеся волосы, на щеках красовалась трехдневная щетина, придававшая ему сходство с ковбоем «Мальборо». Одет мужчина был в светлый летний костюм, по виду – очень дорогой.

– Может быть, – сказала Марго. – Но ведь только такие вопросы и имеют смысл. Неожиданные вопросы застают человека врасплох, и он невольно «раскрывается».

– Как умный муж, о женщина, ты речь ведешь! – воскликнул с улыбкой незнакомец.

– А вы… – начала было Марго, но сбилась. – Погодите… Мы что, знакомы?

– Еще как знакомы, – ответил рыжий «ковбой» и снял темные очки. – Здравствуй, Марго! Не узнаешь? Короткая же у тебя п-память.

– Давыдов? Петя!

– Он самый.

– Вот черт!

Марго и рыжеволосый «ковбой» обнялись.

– Черт, Давыдов! Сколько ж лет мы не виделись?

– Лет п-пять, – слегка заикаясь, ответил Давыдов.

– Откуда ты здесь?

– Я доверенное лицо Старкова. Можно сказать – его п-помощник. Ну, а ты? Ты здесь какими с-судьбами?

– Тоже работаю. Я ведь журналистка.

– Журналистка? А как же твои картины?

– С картинами покончено раз и навсегда.

– И к-когда это произошло?

– Пять лет назад, – сказала Марго.

Петя Давыдов задумчиво усмехнулся.

– Значит, ты больше не рисуешь. Гм… Ясно. Слушай, Маргоша, пойдем куда-нибудь п-поговорим? Тут есть неплохая кофейня.

– Да я не против.

За кофе они продолжили беседу.

– Н-ну, рассказывай, – улыбаясь, сказал Петя. – Как ты? Где ты?

Марго отвечала неохотно.

– Работаю там-сям. Пишу статейки.

– Замужем?

Марго покачала головой:

– Нет.

– А была?

– Была. А ты женат?

Петя грустно улыбнулся.

– Нет.

– Почему?

– Не встретил т-такую, как ты. Я ведь был в тебя влюблен. Тогда, пять лет назад.

Марго положила ему руку на ладонь и улыбнулась:

– Я знаю. – И тут же добавила со свойственной ей деликатностью: – Кстати, раньше ты заикался сильнее.

– Ты находишь? Я ведь лежал в «психушке», помнишь? Видимо, меня там привели в порядок.

– Петь, прости, что мы… что я тебя ни разу не навестила. Я приходила пару раз – в самом начале. Но ты тогда никого не узнавал.

– Знаю, – кивнул Давыдов. – Мне рассказывали. Д-давай не будем о прошлом. Значит, ты теперь журналистка.

– Ну да. А ты теперь политик?

– Что-то вроде этого. Но с фотографиями не п-покончено. Теперь это для меня горячо обожаемое хобби. Кстати, через полтора месяца у меня в-выставка в Париже.

– В Па-ариже! – протянула Марго. – Так ты теперь звезда?

– Не то чтобы… Выставляюсь там-сям.

Марго вгляделась в лицо Пети и проговорила с задумчивой улыбкой:

– Слушай, но какой же ты стал… Пять лет назад ты был неловким рыжим мальчишкой с серьгой в ухе. А теперь ты импозантный, ухоженный и уверенный в себе мужик. Настоящий мачо. От прежнего Пети Давыдова, пожалуй, ничего и не осталось. – Марго скользнула взглядом по фигуре Давыдова.

– Угу, – с улыбкой ответил Давыдов.

Они помолчали.

– Значит, ты теперь журналистка, – проговорил Давыдов, с улыбкой и какой-то едва заметной грустью разглядывая Марго. – Т-ты совсем не изменилась. Даже стала еще красивее.

Марго вдруг кому-то помахала рукой. Петя обернулся и увидел, что к столику приближается высокий, худощавый мужчина в рясе. Остановившись возле столика, он сказал, обращаясь к Марго:

– Хорошо, что я вас застал. – Затем перевел взгляд на Петю и представился: – Дьякон Андрей Берсенев.

– Петр Д-давыдов, – приподнимаясь и пожимая дьякону руку, ответил рыжеволосый фотограф. – Вы друг Марго? Присаживайтесь к нам.

Отец Андрей поблагодарил и сел за столик.

– Вот, батюшка, – заговорила Марго, – встретила своего старого друга. Не виделись пять лет, а теперь он – помощник Старкова! Представляете?

Дьякон вежливо улыбнулся, но было видно, что он не совсем понял, что же такого удивительного в том, что Петя Давыдов – помощник лидера коммунистов.

– А, вы же не знаете, – махнула рукой Марго. – Пять лет назад Петя был фотографом. Он и сейчас фотографирует. Через полтора месяца у этого типа выставка в Париже. Уверена, что он – гениальный фотограф.

– Не в-выдумывай, – сказал Петя, улыбаясь. Он посмотрел на часы и предложил: – Слушайте, ребята, а п-поехали ко мне! Я живу в пяти минутах езды. Заскочите на полчасика, попьете кофе и поедете по своим делам, а?

– Даже не знаю, – сказала Марго, покосившись на отца Андрея.

Петя состроил жалобное лицо и проговорил:

– Дьякон, будьте милосердны. Я не видел эту красавицу пять лет и не в силах отпустить ее п-прямо сейчас.

– Да я, в сущности, не против, – пожал плечами отец Андрей.

Давыдов кивнул:

– Вот и отлично! Тогда п-прыгаем в машину и мчим ко мне.

– А что у тебя за машина? – уточнила Марго.

– Скромненький маленький «Бентли». Годится?

– В самый раз.

7

Квартира у Давыдова была просторная, с белыми стенами, огромными квадратными окнами и почти без мебели.

– Мебели у меня м-мало, – сказал Давыдов. – Я, в некотором смысле, конструктивист. Но стол и стулья у меня для вас н-найдутся.

Вся троица прошла в гостиную. Здесь белые стены были густо завешаны фотографиями – большими, маленькими, черно-белыми, цветными.

Марго подошла к стене и стала с любопытством разглядывать фотографии. Дьякон последовал ее примеру.

– Классные работы, – похвалила она. – Хотя некоторые из них я бы дома не повесила.

– Язык свой обуздай, м-молчи, несчастная! – улыбнулся Петя, подходя к гостям с бутылкой шампанского и тремя бокалами. – Д-держите, ребята. Выпьем за встречу!

Бокалы разошлись по рукам.

– Друзья, готовьтесь залп услышать! – предупредил Петя и грохнул пробкой в открытое окно.

Марго весело вскрикнула, пена полилась на паркетный пол.

– Подставляем б-бокалы, не спим!

Наполнив бокалы шампанским, Петя посмотрел на Марго, улыбнулся и сказал:

– Я страшно рад в-видеть тебя снова, сестренка. Я часто д-думал о тебе.

– Я тоже про тебя вспоминала. Как-то даже пыталась тебя разыскать, но мне говорили, что тебя нет в России.

– Да, я много п-путешествовал. Давайте, дьякон, выпьем за Марго, за самую к-красивую женщину на свете.

– Я с удовольствием, – сказал отец Андрей.

Они чокнулись и отпили из бокалов.

Марго снова повернулась к фотографиям. Показала на одну бокалом и спросила:

– Это Афганистан?

– Угу, – кивнул Давыдов.

Марго перевела взгляд на другой снимок, прищурилась.

– А это… Чечня?

– Угадала, – улыбнулся Давыдов.

– А это, наверно, Ирак? – показала Марго на третью фотографию.

– Снова в точку, – кивнул Петя.

Марго пристально на него посмотрела.

– Господи, и ты правда был во всех этих странах?

– П-пришлось покататься, – ответил Давыдов.

Марго отпила из бокала, повернулась и окинула взглядом стеллажи с книгами.

– У тебя хорошая библиотека.

– Ты находишь? Я н-начал собирать ее еще студентом. И теперь постоянно п-просматриваю новинки и заказываю книги через Интернет.

Марго показала на стол, заваленный книгами и пакетами.

– Свежая партия?

– Угу. Получил вчера.

Отец Андрей, чувствуя себя немного лишним, отошел к столу, заваленному книгами. Пока Марго и Петя предавались воспоминаниям о прошлом, дьякон, слушая их вполуха, просмотрел книги из «свежей партии». Его поразила широта кругозора Давыдова. Здесь были книги по политологии, истории, криминалистике и даже по теории и практике дайвинга.

«Быть фотографом-репортером нелегкий труд», – подумал отец Андрей.

Наконец дьякон отошел от стола и, воспользовавшись тем, что в разговоре возникла пауза, спросил:

– Петр, вы что-нибудь слышали про непроявленные негативы Родченко?

Давыдов отпил шампанского и облизнул губы.

– О них слышал к-каждый, кто интересуется фотографиями. В кругах коллекционеров и фотографов ходит одна легенда. Говорят, в двадцатых годах прошлого века Родченко случайно сфотографировал что-то, чего не должен был в-видеть. Поняв, что влип в н-неприятную ситуацию, он собрался уничтожить негативы, но что-то его остановило. Возможно, спрятав н-негативы, он хотел обезопасить себя. А может быть, ему просто стало их жаль. В любом случае, негативы он не уничтожил. Но и п-проявлять их не стал.

– И где они теперь?

– Кто знает, – задумчиво ответил Петя. – Многие коллекционеры пытались их н-найти, но безуспешно.

– Что может быть на этих негативах?

– Версии самые разные. Один мой знакомый считал, что Родченко сфотографировал, как б-большевики передавали немецкому атташе деньги. Другой утверждал, что эта история связана с п-партийной кассой большевиков.

– И все эти версии вертятся вокруг денег, – с удовлетворением констатировала Марго. – Собственно, как я и предполагала.

– Н-нет никаких оснований для подобных выводов, – возразил Петя. – Возможно, Родченко и правда оставил после себя н-непроявленные негативы. – Петя пожал плечами. – Мало ли что бывает в жизни фотографа. Может, времени не хватало проявить. Может, забыл. Кто-то просто пустил слушок – и п-пошла гулять легенда.

Давыдов отпил шампанского.

– Время от времени появляются шарлатаны, которые предъявляют коллекционерам «те самые негативы». И п-просят за них огромные деньги. Но все это фальшивка.

– Но ведь подлинность негативов легко проверить – нужно их просто проявить, – сказала Марго.

Петя усмехнулся.

– В этом-то и заключается п-парадокс. Тайные негативы Родченко только потому имеют цену, что они непроявлены. Так коллекционер вин выкладывает огромные деньги за бутылку какого-нибудь «Шато-Марго» наполеоновских времен. Но открывать т-такую бутылку нельзя, потому что вместо вина в бутылке может оказаться уксус.

– Как же тогда проверить? – грустно спросила Марго.

– Ты сама сказала – н-нужно проявить негативы, – с улыбкой ответил Петя.

– Но тогда они потеряют цену!

– Именно, – улыбнулся фотограф. – Замкнутый к-круг.

Марго подумала и проговорила:

– Чепуха. Ты же сам сказал, что на негативах – ключ к какой-то тайне. В таком случае, эти негативы не только можно, но и нужно проявить.

– А ты, я вижу, п-практик.

Марго насмешливо покачала головой:

– Петя, за негативами охотятся жестокие люди. Негативы – ключ, и кто-то хочет воспользоваться этим ключом, чтобы открыть «потайную дверцу». Шихтер, например, искал негативы именно для этого.

– Рудольф? – Петя покачал головой. – Нет, Марго. Рудольф Шихтер был коллекционером, а не искателем с-сокровищ.

– Шихтер был скуп и любил деньги, – возразила Марго. – Сначала он нашел книгу из библиотеки Родченко. Думаю, это было случайно. Пролистывая книгу, Шихтер обнаружил пометки, сделанные рукой Родченко, и догадался, что это не просто заметки, а шифр. Думаю, именно тогда он и вспомнил про легенду о «тайных негативах».

– Что за к-книга? – поинтересовался Давыдов.

– Не важно. Тем более что она все равно пропала. И мы даже не успели ее толком пролистать. Запомнили только подпись Родченко и цифры, которые он нацарапал на форзаце.

Петя молчал. Потом осторожно спросил:

– Думаешь, Шихтера убили из-за этого?

– Думаю, да, – ответила Марго. – И его, и Палтусова. Палтусов, должно быть, что-то пронюхал про находку Шихтера, ну и… Хотя все это пока на уровне догадок.

Марго посмотрела на отца Андрея, покусала губу и вдруг выпалила:

– Мы с дьяконом считаем, что пропавшие негативы Родченко как-то связаны с Маяковским и Лилей Брик.

– Вот как? – Петя посмотрел сперва на Марго, потом на дьякона и прищурился. – Видимо, у вас есть п-причины так думать. Не хотите рассказать мне о них?

– В книге Родченко были цифры 67–10, обведенные кружком. Это номер телефона Лили Брик.

– П-продолжай, – тихо сказал Петя, покручивая в пальцах бокал с остатками шампанского.

– Не буду излагать тебе всю цепочку рассуждений, но мы сделали вывод, что «таинственные негативы» появились в те два месяца, когда Маяковский писал поэму «Про это». В это время что-то произошло между Маяковским и Лилей Брик. И Родченко был свидетелем.

Петя улыбнулся.

– Слишком сложно для меня. – Он поднял руку и посмотрел на свои часы. – Ребят, может, поужинаем сегодня вместе?

– Почему бы и нет? – Марго повернулась к отцу Андрею. – Батюшка, как вы?

– Я бы рад, но сегодня не получится, – сказал дьякон, исподлобья поглядывая на фотографа.

– Жаль, – сказал Петя. Он с улыбкой смотрел на Марго. – Сестренка, я думаю, ты уже достаточно взрослая, чтобы ходить на свидания без сопровождения «батюшки». П-приглашаю тебя во французский ресторан!

Марго насмешливо захлопала в ладоши.

– Ой, как я давно не была в шикарных ресторанах! Давай часов в девять?

– Заметано, – кивнул Петя. – В полдевятого я позвоню тебе и пришлю за тобой машину.

Марго обняла Давыдова и поцеловала его в щеку, вызвав на лице отца Андрея едва заметную кривую усмешку.

Глава 6

Как честный игрок

Москва, январь 1923 года

1

Андрей подал руку и помог Лиле спуститься. Кучер взмахнул кнутом, крикнул неприличное, и сани унеслись в облаках сверкающего снега.

Андрей захохотал.

– Ах, как же славно с вами кататься, Лиля Юрьевна! – воскликнул он, держа руки Лили в своих.

– Если вы не перестанете называть меня по отчеству, я перестану с вами разговаривать, – насмешливо нахмурилась Лиля. – Ну что это, в самом деле, такое – я ведь всего на пару лет старше вас!

Разгоряченное от прогулки лицо Арманда порозовело еще больше.

– Простите меня, Лиля! Просто вы такая… красивая! Настоящая дама! Я и в Париже, и в Берлине таких не видывал! – Брови Андрея трогательно дрогнули. – В Париже и Берлине сейчас все бедные, – сказал он с грустной улыбкой. – Особенно в Берлине. В ресторанах яичница и компот. А в Париже девушки пальто из старых шуб себе шьют. В особенности наши эмигрантки.

– У вас доброе сердце, – сказала Брик. – И я вас люблю за это. Дайте я вас поцелую, бедный вы мой мальчик.

Она обхватила щеки Арманда и поцеловала его сначала в губы, потом в замерзший нос. Захохотала и побежала по снежной тропинке парка. Андрей секунду постоял, ошеломленный, потом улыбнулся и бросился за ней.

– Ну же, догоняйте! – смеялась Лиля, придерживая шаль. – А вот я вас сейчас!

Она нагнулась, зачерпнула снега и со смехом швырнула его в лицо Арманду. Снежное облако покрыло сияющее лицо юноши.

– Ах, какая вы! – крикнул он и тоже захохотал. – Какая вы!

– Ну, какая? Скажите, какая я!

– Вы чудесная-расчудесная! Прекрасная-распрекрасная!

Андрей поймал Лилю в свои объятия и принялся ее целовать. Целовал страстно, безудержно, пьянея от поцелуев.

– Сумасшедший! – смеялась Лиля, уворачиваясь от поцелуев юноши. – Вы меня совсем заморозите!

– Я заморожу, я и отогрею!

Андрей повалил Лилю в сугроб и замер над ней, разглядывая ее лицо.

– Вы сводите меня с ума, Лиля, – страдальчески произнес он. – Когда же?.. Когда мы будем вместе?

– А разве мы сейчас не вместе? – улыбнулась Лиля.

– Вы знаете, что я имею в виду. Я хочу вас! Я хочу владеть вами, целовать вас всю! До кончиков пальцев!

Андрей сорвал с руки Лили перчатку, поднес ее руку к губам и стал целовать ее пальцы, воспламеняясь все больше. Лиля с тревогой и любопытством на него посмотрела.

– Вы хотите овладеть мной прямо здесь? – игриво спросила она.

– Хоть бы и так! Лишь бы вы не прогнали меня! Сделайтесь моим счастьем, Лиля!

– Я готова осчастливить вас. Но у меня к вам есть просьба.

– Какая?

– Я от кого-то слышала, что у вас есть кольцо с черным камнем. Говорят, вам его подарила матушка.

Арманд замер, разгоряченный.

– Откуда вы про него знаете? – спросил он.

– Уж не помню. Кто-то говорил.

– Кто?

– Ах, да разве это важно? Дайте мне посмотреть на кольцо! Я ужасно любопытна и ужасно люблю красивые вещи!

Андрей помолчал.

– Не думаю, что это возможно, – сказал он наконец.

– Вот как? – Лиля нахмурилась. – Значит, вы не хотите показать мне кольцо?

Арманд, не в силах сдерживаться, снова попытался поцеловать Лилю, но она грубо отвела его лицо от своего.

– Ну, хватит. Дайте мне встать.

Она оттолкнула Андрея и поднялась на ноги. Арманд сидел в сугробе удивленный, смурной и виноватый.

– Вы на меня обиделись? – спросил он.

– А вы как думаете?

Лиля надела перчатку и отряхнула снег с одежды.

– Вы так и будете лежать в снегу? – спросила она, прищуриваясь.

– Так и буду, – ответил Арманд. – Пока не скажете, что простили меня.

Лиля улыбнулась, сердиться на этого смышленого, доброго мальчика у нее не было никаких сил.

– Вы застудите себе спину, – предупредила она. – Схватите туберкулез и умрете.

– Ну и пусть, – ответил Арманд. – Мне жизнь не мила, когда вы так на меня смотрите.

– Сумасшедший, – тихо проговорила Лиля. Она протянула Андрею руку. – Хватайтесь!

– Нет.

– Ну же!

– Не буду. Сначала скажите, что вы меня простили.

– Так и быть – я вас прощаю. Хотя вы этого и не заслуживаете, гадкий вы мальчишка.

Арманд улыбнулся и взялся за руку, однако, вместо того чтобы встать, повалил Лилю на себя и принялся целовать ее холодное лицо.

– Я покажу… – шептал он в перерывах между поцелуями. – Я все для вас, Лилечка… Любое желание… Боже, как я вас люблю!

Лиля поняла, что победила, и, целуясь с юношей, попутно раздумывала, где бы сегодня провести с ним ночь – дома или снять комнату в гостинице. Лучше, конечно, дома, но как к этому отнесется Осип? В последнее время он стал слишком уж нетерпим и строг. Да и мальчик может засмущаться. А засмущается – могут возникнуть проблемы по мужской части. Расстроится, уйдет в себя, озлится. С мужчинами это случается. Даже с Маяковским.

– В гостиницу, – вслух сказала Лиля.

– Что? – отрываясь от ее губ, с возбужденной улыбкой спросил Андрей.

– Сегодня вечером мы с вами пойдем в гостиницу.

– Мы проведем там ночь? – не веря своему счастью, переспросил Арманд.

– Только если вы будете хорошим мальчиком, – сказала Лиля, чмокнула юношу в нос и засмеялась переливчатым, звонким смехом.

2

В дверь постучали. Маяковский уже с полчаса как проснулся, лежал, повернувшись лицом к стене, и прокручивал в голове тяжелые и неудобные, как ржавое железо, мысли.

Повернувшись на стук, Маяковский свирепо крикнул:

– Ну, кто еще там?

Вместо ответа в дверь снова постучали.

Маяковский сел на постели, опустив босые ноги на холодный пол. Протянул руку за папиросами, но пачка оказалась пуста. Маяковский смял ее в руке и швырнул в холодный камин.

Стук опять повторился.

Поэт нехотя сунул ноги в растоптанные ботинки и поднялся с кровати. Подошел к двери, откинул щеколду, широким, недовольным жестом распахнул дверь и выдохнул:

– Вы?

На пороге стоял высокий господин в котиковой шапке и с блестящей тростью в руке.

– Добрый день, герр Маяковски! – Господин снял шапку, обнажив лысую голову. – Вот, извольте – пришел, как договаривались. Вы еще не передумали сразиться со мной в карты?

– Карты? – поэт нахмурился. Почесал затылок. – А разве мы договаривались?.. А, ну да, помню. Только я думал, что вы мне приснились.

– Приснился? Однако! – немец усмехнулся. – Вчера вечером мы встретились с вами на улице и сговорились сыграть партейку-другую. Вот только во что играть – мы так и не решили. Зато ставки определены.

– Ставки? – удивленно переспросил Маяковский. Его выпуклый лоб прорезала глубокая поперечная морщина. – Значит, уже и ставки известны?

– Э-ге, – сказал насмешливым голосом немец. – Так вы и этого не помните? Хороши же вы были! Надеюсь, вы уже опохмелились? Если нет, я схожу за водкой. Или вы предпочитаете пиво?

– Я предпочитаю чай, – сухо ответил Маяковский. – Заходите.

И он посторонился, впуская немца в комнату.

Тот вошел, обвел комнату любопытным взглядом, пробормотал:

– Sehr bescheiden. Fast asketisch[2]. Вот, значит, как в России живут знаменитые поэты.

– Можно подумать, в Германии они живут лучше, – усмехнулся Маяковский. – Особенно сейчас, после войны.

– Вы правы, – сразу согласился немец. И добавил со вздохом: – Тяжелые времена. Империи рухнули, что уж говорить про поэтов.

– Сейчас раскочегарю примус и сделаю чаю, – сказал Маяковский. – Вы пьете грузинский?

– Я всякий пью, – вежливо ответил немец.

– Тогда садитесь на стул и ждите. У вас время-то хоть есть?

– У меня целое море времени, – улыбаясь, ответил гость и повертел головой, ища, к чему бы прислонить трость. Не нашел и положил трость на колени. Бронзовая птица с набалдашника грозно смотрела на хлопочущего возле примуса Маяковского.

– Я все еще не знаю, по какой причине вы в Москве, – сказал Маяковский. – У вас тут дело, что ли?

– Да, дело, – кивнул немец. – Бизнес, как говорят англичане. Ну, и еще немного по посольской части. То-се, пятое-десятое. Суета, одним словом.

– Ясно, – Маяковский снял чайник и разлил кипяток по чашкам. – Вы сказали, что мы определились со ставками, – сказал он, стоял к немцу спиной. – Я, честно говоря, плохо помню. На что мы будем играть?

– На вашу душу, – проскрежетал за спиной у Маяковского противный голос.

Маяковский замер, потом поставил чайник на деревяшку, обернулся и с усмешкой спросил:

– Как?

– Шучу! – расплылся в улыбке немец. – По счастию, ваша душа вам не принадлежит. Она вам, некоторым образом, дана в рост – с последующим возвратом и процентами. Поэтому претендовать я на нее, при всем моем желании, никак не могу.

Маяковский поставил на стол чашки с круто заваренным чаем. Пододвинул гостю плошку с сахаром.

– Чего ж вы тогда от меня хотите? – спросил он. – Денег?

– Деньги? – Немец иронично сморщился и покачал головой: – Не-ет. Меня интересует сама игра. Трудно в Москве найти достойного соперника, а вам, я слышал, везет.

– И все-таки, какие у нас ставки?

Немец насмешливо прищурил водянистые глаза.

– Вы уверены, что не хотите опохмелиться, герр Маяковски?

– Будете вола крутить или на вопрос отвечать? – раздраженно пробасил поэт.

– Извольте – отвечу. Я поставил на карту все, что обещал вам за кольцо Арманда. Выиграете – машина и брильянты станут ваши, а я навсегда испарюсь из вашей жизни.

Маяковский усмехнулся.

– Это мне подходит. А что поставил я?

– Немного. Всего-навсего жизнь.

Лицо Маяковского вытянулось.

– Опять, что ли, шутите? – подозрительно спросил он.

Немец покачал круглой и голой, как бильярдный шар, головой.

– На этот раз нисколько.

Маяковский хмыкнул. Подумал. Потом грубо спросил:

– У вас есть папиросы?

– Только заграничные. – Гость достал из кармана серебряный портсигар, открыл крышку и протянул поэту.

Тот вынул папиросу и, сплюснув патрон пальцами, сунул ее в рот.

– Что это за ставки такие? – поинтересовался он, беря со стола спички.

– Ставки нормальные, – ответил немец. – Ведь у нас с вами дуэль. А на дуэлях других ставок не бывает.

Маяковский чиркнул спичкой и раскурил папиросу. Перекатил ее в угол рта, сжал зубами и сказал насмешливо и грубо:

– Но вы-то, кажется, свою жизнь не поставили.

– Я поставил куда больше, чем жизнь, – сказал немец тихо. – Если бы вы были таким же страстным коллекционером, как я, вы бы поняли, что я говорю правду.

– Я когда-то коллекционировал этикетки с винных бутылок.

– О! Тогда вы меня понимаете! – засмеялся немец. Он взял свою чашку, осторожно поднес к губам и осторожно отпил, причмокнув жирными губами.

Немец улыбнулся. Маяковский отхлебнул раз, отхлебнул другой и о чем-то крепко задумался. Гость ему не мешал. Чай они допили в молчании.

Наконец немец осторожно поставил опустевшую чашку на стол и мягко произнес:

– Не приступить ли нам к игре, герр Маяковски?

– К игре? – Маяковский тоже поставил свою чашку на стол. Прищурил на гостя насмешливые глаза. – Неужто вы правда думаете, что я буду играть с вами на свою жизнь?

Немец улыбнулся.

– Конечно. Вы не сможете упустить такой случай.

– И что будет, если я проиграю?

– Вы зарядите револьвер одной пулей, крутанете барабан, а затем выстрелите себе в сердце. Как видите, у вас будет пять шансов против одного уцелеть.

– А какой вам резон от моей смерти?

– Я хочу добыть кольцо. А вы постоянно путаетесь у меня под ногами и ужасно мне надоели. Если вас не станет, я вздохну свободней.

– Ну что ж…

Маяковский протянул руку к полке и сгреб затертую колоду.

Немец посмотрел на засаленные карты и покачал лысой головой.

– О нет. Так не годится. У нас слишком серьезная игра. – С этими словами он сунул руку в карман пальто и выложил на стол новенькую, запечатанную колоду.

– Так у вас с собой? – усмехнулся поэт. – А откуда я знаю, что они не крапленые?

– Если вы сомневаетесь, я могу сходить и купить другую, – предложил немец немного обиженным голосом. – Но вы ведь мне все равно не поверите.

– Ну, так я сам могу сходить, – сказал Маяковский.

Гость пожал широкими плечами:

– Не возражаю. Готов ждать столько, сколько скажете. И заметьте, в отличие от вас я полностью вам доверяю.

Маяковский хмуро смотрел на немца и раздумывал. Доверять – не доверять? Наконец он принял решение.

– Черт с вами. Давайте сюда вашу колоду. Вы это у нас покупали?

Немец терпеливо ждал, пока поэт проверял целостность упаковки. Наконец с проверкой было покончено. Маяковский сковырнул ногтем упаковку, сдернул ее, смял в пальцах и швырнул в холодный камин.

– Во что играем? – спросил он.

– Я обожаю скат и доппелькопф, – ответил немец.

– А я люблю покер, – заявил поэт.

Гость добродушно улыбнулся.

– Покер так покер. Ставки сделаны, торговаться не будем. Открываемся после прикупа. Идет?

Маяковский ухмыльнулся, пыхнул вбок папиросой, дал гостю подснять и быстро раздал карты.

– Кстати, уважаемый херр, я совсем забыл, как ваша фамилия. Не напомните?

– Конечно. Меня зовут Ганс Риттер.

– А кто та цыганка, про которую вы спрашивали и которую я давеча встретил на мосту?

– Цыганка? Ах, цыганка. Если это та, о ком я думаю, то она зовет себя Сивилла. Она международная преступница, аферистка высочайшего класса. В Германии и во Франции на нее объявлен розыск. Вам не обязательно меня слушаться, но все ж таки возьмите себе на заметку: если встретите ее где-нибудь, не вступайте с ней в контакт, а бегите как можно дальше.

– Мир жутко тесен, – сказал Маяковский.

– Просто Сивилла обожает гулять по ночам, как и вы. Ночами прохожих на улицах мало, все на виду.

– Особенно если учесть отсутствие фонарей, – насмешливо сказал Маяковский. – Будете прикупать?

– Да. Две карты, пожалуйста.

Прикупив, герр Риттер посмотрел в свои карты, и лицо его слегка дрогнуло. Это не укрылось от цепкого взгляда поэта.

– И она передернулась, как в оркестре мотив, – насмешливо прошептал он и перекатил папиросу в другой угол рта. – Я тоже прикуплю. Три штуки.

– Извольте, – ответил на это немец и, прищурив глаза, внимательно посмотрел на Маяковского.

3

Набросив на голые плечи шаль, Лиля подошла к столу, взяла папиросу и закурила. Посмотрела в окно. На улице было темно, падал снег.

– Снег идет, – сказала Лиля тихо.

В темноте у нее за спиной скрипнула кровать. Андрей подошел сзади и обнял ее за талию.

– Ты моя, – тихо сказал он и поцеловал Лилю в шею.

Лиля поежилась.

– У тебя холодный подбородок, – сказала она. – И ты колешься.

Руки Андрея легли ей на груди.

– А ты теплая, – сказал он. – Ты мой теплый зверек. Ведь мой?

– Твой, твой, – откликнулась Лиля и затянулась папиросой. Вспыхнувший огонек осветил ее белое, холодное лицо с горячими пятнами глаз.

Андрей провел губами по ее щеке, поцеловал в мочку уха. Лиля снова поежилась, улыбнулась.

– Перестань. Щекотно.

– Я тебя люблю, – сказал Андрей. – Я очень тебя люблю, понимаешь? Я бы все отдал, чтобы каждую ночь целовать твои губы.

Лиля зашептала, задумчиво, холодно:

Губы дала. Как ты груба ими.

Прикоснулся и остыл.

Будто целую покаянными губами

в холодных скалах высеченный монастырь.

– Значит, тебе понравилась эта ночь? – спросила она, усмехнувшись.

– Шутишь? Милая, это самая счастливая ночь в моей жизни!

Лиля повернулась к Андрею, обхватила пальцами его подбородок и повернула его лицо так, чтобы на него падал свет от уличного фонаря. Вгляделась в его глаза.

– Молодой, – сказала она. – Совсем молодой. Ты и правда меня любишь?

– Если ты прикажешь мне выпрыгнуть в окно – я выпрыгну, – абсолютно серьезно произнес Андрей.

– Здесь второй этаж, а внизу сугробы снега, – с насмешливой улыбкой сказала Лиля. – Такой прыжок ничего не стоит. Поэтому ты такой смелый?

Андрей взял ее руку и по очереди поцеловал все ее пальцы. Сжал их в руке.

– Что же мне для тебя сделать, милая? – спросил он дрогнувшим голосом. – Как мне доказать?

Лиля помолчала, затем сказала:

– Подари мне что-нибудь в знак своей любви. Когда меня любил Маяковский, он дарил мне самое дорогое, что у него было, – стихи. А что можешь подарить ты?

– Все, что захочешь! – горячо заверил ее Андрей.

Лиля покачала головой.

– Все мне не нужно. Подари мне кольцо, которое тебе отдала мать.

– Кольцо? – Лилина рука выскользнула из его разом почерствевших и похолодевших пальцев. – Но я не могу! Я обещал матери всегда хранить его при себе. Ведь это кольцо ей подарил…

Лиля положила пальцы ему на губы.

– Я знаю. Знаю, кто подарил. А ты подаришь его мне, правда? Ведь ты любишь меня так же, как он любил ее.

– Тот, кто подарил маме это кольцо, очень много сделал для меня. Я хочу выучиться и стать инженером. И я стану им. Во многом благодаря ему. Понимаешь, для меня он не просто вождь пролетариата, для меня он… ну, как настоящий отец. И я люблю его так же, как любила его моя мать.

– Он гений.

– Да, гений. Но для меня он просто близкий человек. Наверно, я зря так говорю. Даже точно зря. Ну, кто я такой, чтобы так говорить!

Андрей несколько секунд всматривался в Лилино лицо, но ничего не смог разглядеть, лишь мерцание глаз. Но выдержать это было невозможно. Андрей вновь схватил руку Лили и вновь покрыл поцелуями ее теплые пальцы.

– Хорошо! – сказал он. – Я отдам! Отдам тебе кольцо! – Он отвел ее пальцы от своих губ и потянул ее к постели. – Пойдем! Ну, пойдем же!

– Ты хочешь еще? – недоверчиво и удивленно спросила Лиля.

– Да. Да!

Лиля усмехнулась своим мыслям, затушила папиросу в пепельнице и пошла к постели, сбрасывая по пути шаль с голых, горячих плеч.

4

Герр Риттер слегка пригнул лысую голову и посмотрел на поэта исподлобья. Улыбнулся жирными губами, прищурился.

– Открываемся?

– Давайте, – кивнул Маяковский. И первый выложил свои карты, сразу все. – Четыре дамы! – небрежно сказал он.

– Вы пользуетесь успехом у женщин, – заметил немец. – И, видимо, они всегда приносят вам успех. Два валета.

Герр Риттер бросил на стол два валета и откинулся на спинку стула.

– Вам везет в карты, – с досадой сказал он.

– И не только в них, – невозмутимо ответил Маяковский. – Итак, херр Лысофф, вы проиграли мне машину и бриллиантовый гарнитур. И теперь уже вы не попадайтесь у меня на дороге. Имею полное моральное право сбросить вас с моста!

Последние слова Маяковский произнес весело, даже возбужденно. Было видно, что он очень доволен победой.

Немец поднялся со стула.

– Что ж, видно, не судьба. Выигрыш вы получите в течение трех суток. Приятно было иметь с вами дело, герр Маяковски. Всего доброго!

– И вам не болеть, – ответил Маяковский, попыхивая прилипшей к губе папиросой и собирая карты.

Немец нахлобучил на голову котиковую шапку, повернулся и, сгорбившись, направился к двери. Маяковский ткнул папиросу в блюдце, повернулся к Риттеру и окликнул:

– Одну секундочку!

Герр Риттер остановился. Посмотрел на поэта вполоборота и вопросительно произнес:

– Was noch?[3]

– Не желаете отыграться? – предложил Маяковский.

– Отыграться? Но уговор был только насчет одной партии.

– Бросьте, – поморщился Маяковский. – Я всегда даю своим противникам возможность отыграться. При условии, что у них есть что поставить на кон.

– О, у меня есть! – улыбнулся немец. – Вот! – Он повернулся и выставил перед собой трость, как шпагу. – Эта трость из черного бамбука. Очень старая и, между прочим, когда-то принадлежала греческому принцу. А ее набалдашник отлит из платины!

– Платина? – Маяковский подозрительно сощурился. – А не серебро?

Герр Риттер обиженно поджал губы.

– Клянусь честью – платина. Ее сделал лучший берлинский мастер.

– Маловато против машины и бриллиантового гарнитура, вам не кажется? Есть у вас еще что-нибудь?

– Э-э… – Немец растерянно оглядел себя и развел руками. – Больше ничего. В бумажнике есть немного денег, но против бриллиантов это ничто.

Вид у немца был жалкий. Маяковский вздохнул:

– Что ж, тогда игра не состоится. Хотя…

– Что? – насторожился немец.

– Я готов с вами сыграть, если вы поставите на карту свою жизнь. Как это сделал я.

Герр Риттер растерянно уставился на Маяковского. Губы его нервно подрагивали, на щеках заблестел пот. Потом он медленно облизнул губы и сказал:

– Что ж, я готов. Но и вы сделаете то же самое.

– Второй раз подряд? – поднял брови Маяковский. – А не жирно вам будет?

– Жизнь против жизни, – тяжело произнес немец. – Я думаю, это будет справедливо.

Маяковский раздумывал несколько секунд, потом губы его тронула легкая и прозрачная, как вечерняя тень, улыбка, и он спокойно произнес:

– Идет. Но давайте упростим игру.

– Каким образом?

– Каждый вытянет из колоды по карте. Чья карта будет старше, тот и победил.

Маяковский говорил спокойно, но лицо его стало таким же бледным, как у немца.

– Если я проиграю, – продолжил поэт, – вы заберете обратно ваши бриллианты и машину, а вместе с ними и мою жизнь. А если выиграю, вы оставите здесь трость, после чего отправитесь на Москворецкий мост и спрыгнете с него в реку.

– Река затянута льдом, – задумчиво проговорил немец. – Я разобьюсь насмерть.

– Вот именно. Жизнь против жизни – вы сами сказали.

Некоторое время Риттер молчал, потом швырнул трость на кровать, решительно прошел к столу и уселся на стул.

– Давайте, – коротко сказал он.

Маяковский, кривя в усмешке губы, стал медленно и тщательно тасовать карты. Риттер неотрывно следил за его руками. Оба игрока были смертельно бледны. Лихорадочно горящими глазами они напоминали двух сумасшедших.

– Готово, – сказал поэт и положил колоду на стол. – Кто первый?

– Вы, – произнес Риттер.

Маяковский одной рукой слегка подснял карты, а другой ухватил одну карту за краешек и вытянул ее из колоды.

– Ну! – нетерпеливо сказал немец. – Вы будете смотреть?

Маяковский положил карту рядом с собой рубашкой кверху и покачал головой:

– Нет. Ваша очередь.

Немец нахмурился и протянул дрожащую руку к колоде. Ухватил первую попавшуюся карту, вытянул ее и так же, как Маяковский, положил рядом с собой.

– Теперь от нас ничего не зависит, – сказал он, судорожно улыбаясь. – Открываемся?

– Пожалуйста, – глядя ему в глаза, ответил поэт. – Кто первый?

Риттер сглотнул слюну.

– Вы.

Маяковский, по-прежнему глядя Риттеру в глаза, медленно перевернул свою карту. Веки у немца дрогнули.

– У вас туз, – хрипло проговорил немец, доставая из кармана платок и вытирая потные щеки.

Маяковский опустил взгляд на карту. Действительно, это был пиковый туз. Поэт облегченно вздохнул и улыбнулся.

– Ваша очередь, – мягко сказал он Риттеру.

Немец сдвинул котиковую шапку на затылок и вытер платком потный лоб.

– Это конец, – произнес он дрожащим голосом. – Туза мне не перебить.

– Почему же? У вас еще есть шанс сравняться. Переворачивайте карту.

Риттер сунул платок в карман, затем протянул к карте дрожащие пальцы. То ли пальцы были потными и скользкими, то ли рука слишком сильно дрожала, но он не сразу смог перевернуть карту. Лишь с третьей попытки ему это удалось.

Он поднял на поэта сияющие глаза и радостно проговорил:

– Ваш туз бит, герр Маяковски.

Маяковский, однако, грозно сдвинул брови и сухо возразил:

– Мы не оговаривали джокера.

– Карты сказали свое слово, – с нажимом проговорил немец. – Это двадцать второй из старших арканов. Джокер! Ваш туз убит!

– Чушь! – грубо сказал Маяковский. – Чтобы джокер побил туза, нужно заранее это обговаривать.

– Не ищите лазейки, – презрительно проговорил герр Риттер. – Если вы честный игрок, вы признаете свой проигрыш.

Лицо Маяковского медленно побагровело.

– Как честный игрок, я сейчас надаю вам по шее и сдам в Чека, – сказал он, сжимая кулаки.

Немец вскочил со стула. Вид его был страшен – глаза сверкали, губы алели на бледном лице так, словно были испачканы кровью.

– Теперь вы мой должник, – с ледяной яростью сказал он. – И вы, а не я, должны броситься с моста. Если вы этого не сделаете, вы не мужчина. Я не оставлю вас в покое и не дам вам шанса отвертеться.

Не дожидаясь ответа Маяковского, герр Риттер повернулся, подхватил с кровати трость и зашагал к двери.

– Ну и катитесь! – захрипел ему вслед Маяковский, приподнимаясь со стула. – Скатертью дорожка, херр колбасник!

Немец хлопнул дверью так, что с косяка посыпалась штукатурка. Маяковский хотел еще что-то крикнуть, но вместо этого устало опустился на стул.

Лицо его было мрачным и потным. В глазах затаилась ярость.

«А что, если я и впрямь проиграл? – в ужасе подумал он вдруг. – Как теперь определишь?»

Маяковский пошарил рукой по столу в поисках папирос. Вспомнил, что папиросы закончились, и чуть не заплакал от ярости. Господи, что же это за пытка такая!

– А может, я схожу с ума? – громко спросил он вслух. – Может, никакого немца не было? Может быть, я его выдумал?.. Так и есть! Он просто мне приснился, так же, как в прошлый раз! А если так, то все, что было, вся эта нелепая игра – простое сумасшествие!

Поэт вскочил со стула и принялся расхаживать по комнате, ероша ладонью волосы. Внезапно он остановился перед камином, быстро присел на колени и достал из мусора смятую пачку от папирос. Стал судорожно открывать ее, но вместо этого порвал. Бросил и снова вскочил на ноги.

Некоторое время он стоял, не зная, что предпринять, потом вдруг прижал ладони к лицу и мучительно проговорил:

– Лиля.

«Писать! Срочно!» – вспыхнуло в мозгу.

И вот Маяковский уже за столом, склонился огромным телом над маленьким листком бумаги. Волосы взъерошены, на щеке следы от золы, рука сжимает перо, а перо торопливо выводит:

«Я люблю, люблю, несмотря ни на что и благодаря всему, любил, люблю и буду любить! Будешь ли ты груба со мной или ласкова, моя или чужая. Все равно люблю!

Смешно об этом писать, ты сама это знаешь. Мне ужасно много хотелось здесь написать! Я нарочно оставил день продумать все это точно. Но сегодня утром у меня невыносимое ощущение ненужности для тебя всего этого.

Едва ли ты прочтешь когда-нибудь написанное здесь. Тяжко, что к дням, когда мне хотелось быть для тебя крепким, и на утро перенеслась эта нескончаемая боль. Если совсем не совладаю с собой – больше писать не стану…»

Перо на секунду зависло над бумагой и вновь стало покрывать лист мелкими буквами, и каждое горячее слово вжигалось, вгорало, въедалось в бумагу, как татуировка.

«Любовь это жизнь, это главное. От нее разворачиваются и стихи и дела и все прочее. Любовь это сердце всего. Если оно прекратит работу, все остальное отмирает, делается лишним, ненужным. Но если сердце работает, оно не может не проявляться в этом во всем. Без тебя (не без тебя «в отъезде» – внутренне без тебя) я прекращаюсь. Это было всегда, это и сейчас».

Маяковский бросил перо на стол.

Он поднялся и хотел выйти из-за стола, но внезапно все вокруг закружилось, силы покинули его, и он тяжело, как подстреленный медведь, всем телом, всем ростом, всей своей неповоротливостью повалился на пол, сшибая стул и переворачивая стол.

Бумаги рассыпались по полу, белея, как пятна снега. Чернильница покатилась по свежему листу, оставляя за собой кривую фиолетовую дорожку.

Глава 7

Темная вуаль

Москва, май 200… года

1

Марго и Петя Давыдов со смехом ввалились в квартиру.

Давыдов щелкнул переключателем, и прихожую залило ярким светом.

– Нет, Петь, правда, все было замечательно! – смеясь, сказала Марго. – Зря ты наезжаешь. Отличный ресторанчик!

– Ну, н-не знаю. Мне кажется, живая музыка могла бы быть чуть менее «живой». Они играли так, что стены дрожали. Хорошо еще, что удалось выбить отдельный к-кабинет.

– Даже не спрашиваю, сколько это тебе стоило.

– И п-правильно делаешь, что не спрашиваешь. Шампанского?

– Нет. Я сегодня так много пила!

Марго крутанулась вокруг собственной оси и засмеялась.

– Давыдов, я совсем пьяная!

– Г-глупости. Ты будешь «совсем пьяная», если свалишься под стол. А пока это не произошло, можно продолжать веселиться.

– Петь!

– Что?

– А помнишь, как в первую нашу встречу ты дрался со скинхедами?

– Я не дрался. Я просто н-накостылял им как следует.

– А потом ты дал тому негру денег на такси. Признайся, ты специально пускал мне пыль в глаза?

– К-конечно. Я пытался тебя очаровать.

– И у тебя это неплохо получилось. Ты был такой забавный.

– Был? А сейчас, значит, нет?

– Сейчас ты мужик, самец! А тогда был мальчишка-несмышленыш.

– Как насчет того, чтобы выпить с самцом по бокалу шампанского?

– Французского?

– А разве бывает другое?

– Пижон! Пять лет назад ты и «Советское» не часто пил.

– Все течет, все меняется.

– Особенно шампанское!

Марго рассмеялась.

Петя достал из холодильника бутылку и с тихим хлопком откупорил пробку.

– Вуаля! – сказал он. – Ни капли не пролито.

Марго похлопала в ладоши и насмешливо произнесла:

– Высший пилотаж! Посмотрим, как ты разольешь его по фужерам.

Разлил хорошо. Поднял сверкающий фужер и провозгласил:

– Я хочу в-выпить за самую прекрасную девушку на этой планете!

– Только на этой?

– Н-на других я пока не бывал. За тебя, Маргоша! За твои зеленые г-глаза, которые прекраснее любых изумрудов!

Выпив шампанского и посоревновавшись с Петей в остроумии, Марго снова подошла к стене и стала разглядывать фотографии.

– Зачем ты ездил по всем этим «горячим точкам»? – неожиданно спросила она.

– Там хорошо п-платили, – небрежно ответил Петя.

– Только из-за этого?

– Нет, конечно. Просто… я хотел, чтобы люди видели, чтобы они знали. Люди не хотят замечать чужой б-боли. Приходится тыкать их носами.

– Поэтому твои фотографии такие…

– Кровавые?

Марго покачала головой:

– Страшные.

– Видимо, да. Нынче людей трудно чем-то зацепить. Приходится прибегать к запрещенным приемам.

Марго скользнула взглядом по снимкам.

– И все-таки, несмотря ни на что, ты классный мастер.

– Фотографии, сестренка, это тени души. Если удастся поймать такую тень, значит, снимок будет удачным. – Он подумал и пояснил, морща лоб: – Фотография – это никакое не искусство, это магия. Прошлое существует в фотографиях, оно н-никуда не исчезает. Оно есть, и все. И неважно, кто в момент съемки стоял у фотоаппарата. Человек тут вообще не важен. Важен т-только снимок. Объектив вместо глаза.

– Я вижу, ты много об этом думал.

– Было дело. Понимаешь, фотография – это дыра в ткани времени, дыра, через к-которую мы можем заглянуть в прошлое. Но иногда и прошлое может взглянуть на нас оттуда.

– Ты говоришь как какой-нибудь мистик, а не как разумный человек.

– Я ни во что не ставлю разум д-дремлющий, – с грустной улыбкой процитировал Петя.

В сумочке у Марго запел мобильник. Марго, повозившись с сумкой, достала его, прочла сообщение.

Вынужден уехать по делам. Когда вернусь, дам о себе знать.

Андрей Берсенев.

– Какая свинья, – пробормотала Марго, сощурив похолодевшие глаза.

– Это ты п-про кого? – поинтересовался Петя.

– Не важно.

Телефон снова полетел в сумку.

«Каков подлец, – думала Марго без всякой злобы, лишь с досадой и обидой. – Как год назад. Сообщение прислал – герой! Не буду о нем думать – слишком много чести для подлеца».

Марго с фужером в руке поднялась с дивана и подошла к стене. На этот раз ее взгляд привлекла одна фотография, на которую в прежний приход она как-то не обратила внимания.

Это был небольшой черно-белый снимок женщины в черной одежде. Она сидела на фоне облупившейся кирпичной стены. Сидела то ли на земле, то ли на маленьком стульчике, устало положив локти на колени. Кисти ее рук – белые, с длинными, ухоженными пальцами – расслабленно свисали с коленей. На голове у женщины было что-то вроде черной шапочки, а на лицо спадала темная вуаль, полностью закрывающая глаза, нос и губы, и оставляя на виду лишь острый подбородок.

Марго ткнула фужером в снимок и спросила:

– Кто это?

– Это? – Петя остановился рядом с ней. Отпил шампанского и пожал плечами. – Точно не знаю. Снимок очень старый, начала прошлого века. Думаю, это египетская цыганка. Какая-нибудь гадалка, предсказывающая судьбу по картам таро. В то время их в Египте было много. Да и сейчас еще встречаются. Надо же чем-то развлекать туристов, – с усмешкой добавил он.

– Откуда у тебя эта фотография?

– Переснял из старого, дореволюционного журнала. Не знаю, чем она меня зацепила… Хотя, кажется, знаю. Ее лицо закрыто вуалью, но, если хорошенько присмотреться, можно разглядеть ее глаза. Там, в глубине. Они едва просвечивают, но все же их видно. Для меня ее взгляд – тот самый взгляд из прошлого, о котором я тебе говорил.

– Она и правда смотрит. – Марго повела плечами. – Жуть какая. Сорвать бы с нее вуаль и посмотреть, что под ней. Хотя нет, не надо. Вдруг там что-то страшное!

– Страшное лицо времени! – Петя засмеялся. – Не забивай себе этим г-голову, сестричка. Пойдем допьем шампанское.

Марго вернулась к столу, все время оглядываясь на фотографию.

– Мне кажется, что она смотрит на меня из-под своей вуали, – сказала Марго. – Совершенно идиотское ощущение.

– И кто из нас после этого с-сумасшедший? – развеселился Петя. – Впрочем, если хочешь, я ее уберу.

– Да нет, не надо. Пусть себе висит. Лучше налей мне еще шампанского! А то я начинаю трезветь.

– О, женщина, разумно мыслишь ты! Давай скорей фужер, пока не передумал!

Шампанское, наконец, окончательно и бесповоротно ударило журналистке в голову. Марго почувствовала легкое головокружение, но это было приятное чувство. На душе стало легко, весело, спокойно. Хотелось танцевать, смеяться или говорить-говорить – о чем угодно, лишь бы это были веселые разговоры. И Марго говорила.

– Я ужасно болтлива, – говорила она. – Ты, случайно, не женат?

– Взгляни на руки мне – оков ты не увидишь! – ответствовал Петя трагическим голосом.

– А был? – щурилась на него зеленоглазо Марго.

– Нет, – твердо и несколько печально ответил Петя.

Марго протянула руку и погладила его по рыжеволосой, курчавой голове.

– Ох, Петя, Петя… Хороший ты мужик. Умный, красивый, добрый. Талантливый, в конце концов. И как это бабы мимо тебя прошли?

– Не разглядели, наверное. А может, я их не разглядел. Да и не разглядывал я их.

Марго отвела глаза и, лукаво улыбаясь, провела пальцем по кромке фужера.

– Что так?

– Не знаю. Наверно, п-потому, что я уже пять лет… Ладно, не важно.

– Договаривай, – хрипло проговорила Марго.

– Зачем? Ты ведь и с-сама все знаешь.

– Может, знаю. А может, нет.

Петя приблизил к ней лицо.

– Я уже пять лет люблю одну женщину. Хочешь знать, как ее зовут?

– Как?

– Ее зовут…

Петино лицо было так близко, что Марго почувствовала запах дорогого одеколона и табака. Настоящий мужской запах. Теплая волна прокатилась по ее животу, сердце забилось.

– Так как ее зовут?

Вместо ответа Петя вдруг наклонился и быстро поцеловал Марго в губы.

– П-прости, – сказал он, вдруг смутившись. Заглянул Марго в глаза и, не видя в них протеста, договорил осмелевшим голосом: – Если я еще раз так сделаю, я не получу по морде?

– Думаю, нет, – ответила Марго, улыбнулась и закрыла глаза.

2

Солнечные лучи, прокравшись по подушке, легли Марго на веки. Она открыла глаза, снова их закрыла. Потом приподнялась и огляделась вокруг.

«Что за черт? Где это я?»

В глазах ее стояло удивление. Вдруг, словно что-то сообразив, Марго приподняла одеяло и осмотрела свое тело. На ней были лишь трусики и лифчик.

– Черт, – тихо и досадливо проговорила она.

И тут же подумала со стыдом: «Как же это могло случиться? И… почему я ничего не помню? Или помню?»

Что Марго помнила абсолютно точно, так это то, что она целовалась с Петей. Он обнимал ее, наливал ей шампанского, нес какую-то веселую околесицу. Марго все время смеялась. Смеялась… и думала о том, о ком думать не следовало.

«С другой стороны, если бы что-то было, то вряд ли тут. Диванчик слишком маленький. Вдвоем тут не уместиться».

Эта мысль немного обнадежила Марго.

В комнату вошел Петя. Он был в красном восточном халате, свежий, подтянутый. Рыжие волосы красивыми волнами лежали на его плечах.

– А, п-проснулась наконец, спящая царевна! – весело сказал Петя, усаживаясь на диван. – Доброе утро, сестренка!

– Доброе, – промямлила Марго, совсем не уверенная в том, что оно действительно доброе. Покряхтела, прочищая горло, и, решившись и вперив в небритое лицо фотографа зеленые глаза, спросила прямо: – Петь, скажи правду, мы ведь не…

– Что? А, ты про это. – Давыдов покачал головой. – Нет. Не успели. Ты слишком много выпила, и тебя быстро сморило. Хотя ты была не против.

Марго облегченно вздохнула.

– Слава богу… Жуть, как не люблю такие моменты. А разделась я сама?

– Почти. Я лишь н-немного тебе помог.

Марго стыдливо и подозрительно на него посмотрела.

– Точно немного?

Петя усмехнулся.

– Юбку ты снимала сама, если ты об этом.

И снова Марго облегченно вздохнула, и голос у нее зазвучал бодрее:

– Слушай, Петь, будь другом, сделай мне чашку крепкого кофе. А я пока приведу себя в порядок.

– Как скажешь, сестренка.

Петя наклонился и поцеловал ее в губы.

– А потом, после кофе, мы наверстаем упущенное? – зашептал он, глядя ей в глаза.

– Не думаю, что это хорошая идея, – сказала Марго. – К тому же мне нужно ехать по делам.

– Жаль, – вздохнул Петя и скользнул взглядом по голым плечам и ключицам Марго. Она непроизвольно поежилась и подтянула одеяло.

– Крепость на замке? – улыбнулся Петя. – Сестренка, ты сводишь меня с ума. Что ж, я т-тебя не тороплю. – И Петя выпрямился. – Начало отношениям уже п-положено, – сказал он и весело добавил: – Мы целовались, а это уже что-то!

– Ты прелесть! – улыбнулась Марго.

К тому моменту, когда Марго умылась и привела себя в порядок, Давыдов внес в гостиную поднос с благоухающим кофе и аппетитными сладостями в серебряной вазе.

Марго, повернувшись в окну, подводила карандашом глаза.

– Не думал, что Клеопатре нужен м-макияж, – заметил Давыдов.

– Это не макияж. Это пара завершающих штрихов.

Марго спрятала карандаш в сумочку и повернулась к столу.

– Ваш завтрак готов, моя царица! – сказал Петя и широким жестом обвел рукой стол.

– И что у нас сегодня? – спросила Марго, с любопытством заглядывая в вазу.

– Халва из Шираза, финики из Македонии, шербет из Анкары и, наконец, гвоздь п-программы – русские рогалики!

– Какая экзотика, – улыбнулась Марго, вытягивая из вазы румяный рогалик. – Петь, включи телик. Вдруг что-нибудь полезное скажут.

– Да что они могут ск-азать, – презрительно проговорил Давыдов, но телевизор все же включил.

На экране появилось какое-то странное мрачноватое помещение с металлическими столами, и вслед за тем голос за кадром произнес:

«В одном из московских моргов произошел чудовищный по своему цинизму акт вандализма. Неизвестные проникли в здание морга и вырезали у нескольких находящихся там тел глаза».

– Фу… – тихо воскликнула Марго и выронила из пальцев рогалик.

– Да, бывают же на свете уроды, – нахмурился Петя.

Камера забегала по стенам морга, а закадровый голос продолжил:

«Неизвестные, которые совершили этот акт вандализма, оставили на стене сатанинскую пентаграмму и фашистскую свастику».

Оператор направил камеру на пентаграмму. Затем перевел ее на свастику. Оба рисунка были сделаны аэрозольной краской, которой пользуются любители уличных граффити.

«Вырезанные глаза хулиганы унесли с собой. Остальные части тел не тронуты. Вот что говорят по этому поводу следственные органы.

– Судя по всему, акт вандализма совершили подростки, состоящие в одной из так называемых сатанинских сект, – произнес с экрана худой, усталый человек. (Старший оперуполномоченный Константин Ситник – гласила надпись внизу.) – Об этом ясно говорит нарисованная на стене пентаграмма.

– Что послужило инструментом – медицинский скальпель?

Худой мужчина покачал головой:

– Скорей всего, нет. Наши эксперты считают, что это больше похоже на остро отточенный перочинный нож.

– Обыкновенный нож?

– Да, обыкновенный нож, какие продают в хозяйственных магазинах.

– Где в этот момент находился охранник морга? И был ли он там вообще?

Худой мужчина едва заметно усмехнулся.

– Охранник находился у себя в комнате в состоянии сильного алкогольного опьянения. Мы уже сняли с него показания. Он ничего не видел и ничего не слышал.

– Как вы думаете, преступление будет раскрыто по горячим следам?

Мужчина вздохнул.

– Будущее покажет. Скажу лишь, что, судя по всему, сатанисты действовали в перчатках, поэтому найти какие-либо следы чрезвычайно трудно. Но мы над этим работаем.

Оперативник исчез, и на экране появилось лицо ведущего новостей.

– Мы будем информировать вас о ходе расследования этого жуткого случая, – доверительно сообщил он. – А теперь к другим новостям».


Петя посмотрел на бледную Марго и поспешно выключил телевизор.

– Мог бы сделать это и раньше, – сказала журналистка, с отвращением глядя на чашку.

– Прости. Я д-думал, ты смотришь.

Марго хмыкнула и вставила в губы сигарету. Петя посмотрел на вазу со сладостями и скривился. Аппетит у обоих пропал напрочь.

3

Войдя в квартиру, он закрыл за собой дверь на замок. Сбросил туфли и сунул гудящие от усталости ноги в мягкие домашние тапочки. Проходя мимо зеркала, остановился и посмотрел на свое отражение.

На него глянул рослый мужчина с суровым лицом и бледно-голубыми глазами. Глаза колючие, прищуренные, опасные.

Он усмехнулся и подмигнул своему отражению. Затем поднял руку и провел ладонью по бритой голове. Уже начала пробиваться щетина, пора было брить голову. При мысли о бритье мужчина вздохнул – эта ежедневная процедура отнимала много времени и утомляла его. Но уж лучше возня с пеной и бритвой, чем плешивая голова.

Он прошел на кухню, открыл холодильник, достал кофейник и, запрокинув массивную голову, напился холодного черного кофе. Потом поставил кофейник обратно и закрыл дверцу холодильника. Он обожал холодный кофе и ежедневно поглощал его литрами – это помогало сохранять ясную голову. Говорят, кофе «сажает» сердце, но его сердце всегда работало бесперебойно, как мотор.

Подхватив со стола пакет с кукурузными чипсами, он прошел в гостиную. Остановился перед буфетом и, отыскав взглядом среди шеренги бутылок черную этикетку «Джонни Уокера», улыбнулся. Самое время выпить. Он чувствовал себя уставшим, но прежде чем завалиться спать, хотел посидеть полчасика в кресле со стаканом виски в одной руке и газетой «Спорт-экспресс» в другой. Это был ритуал, без которого он никогда не мог уснуть.

Он открыл дверцу буфета и вдруг замер. Его правая рука незаметно скользнула к кожаному поясу.

– Даже не пытайтесь, – произнес у него за спиной мужской голос. – Вы у меня на мушке.

Он усмехнулся и убрал руку от пояса. Рисковать пока не стоило. Может быть, потом.

– Могу я хотя бы достать из бара виски? – спросил он.

– Можете, – разрешил голос. – Только будьте осторожны. Малейшее резкое движение, и я нажму на спусковой крючок.

– Я буду предельно осторожен, – пообещал он, медленно протянул руку и взял бутылку виски.

Затем закрыл дверцу буфета и медленно повернулся.

– Дьякон, – сказал он и улыбнулся. – Не ожидал вас здесь увидеть. Давно вы тут?

– Полчаса.

Отец Андрей сидел в кресле, забросив ногу на ногу. В руке у него был черный автоматический пистолет, и пистолет этот смотрел верзиле дулом в грудь. Рукоятка пистолета почему-то была обернута носовым платком, то ли дьякон брезговал прикасаться к смертоносному металлу, то ли не хотел оставлять отпечатки пальцев.

– С вашего позволения, я сяду в кресло, – сказал бритый верзила и, не дожидаясь разрешения, уселся в кресло. Теперь между ними был только журнальный стол.

– Удивительно, как это я вас не почувствовал, – сказал верзила, свинчивая с бутылки пробку. – Я всегда чую опасность. Наверное, это из-за того, что вы дьякон. Мой инстинкт оказался слишком доверчив к человеку в рясе.

Он плеснул виски в стакан и поднял взгляд на отца Андрея.

– Простите, забыл предложить. Хотите?

Дьякон покачал головой:

– Нет.

– Как хотите. Мне больше достанется.

Бритый верзила отхлебнул виски, вскрыл пакет с кукурузными чипсами и блаженно откинулся на спинку кресла.

– Итак? – сказал он. – Как вы меня нашли?.. Хотя нет, не отвечайте. Видимо, эта очкастая грымза из Музея Маяковского считала номер фургона. Я прав?

Дьякон кивнул.

– Так я и думал, – усмехнулся верзила. – Дальнейшее было делом техники. Сам, дурак, виноват. Поленился перебить номер. Теперь расплачиваюсь.

Он отпил виски и облизнул губы. Кивнул на пистолет.

– Это ни к чему. Я для вас опасен не более, чем вы для меня. Я не собираюсь убегать, а тем более устраивать здесь пальбу. На мне нет никакой вины.

– Вы убили Шихтера и Палтусова? – спросил дьякон, угрюмо глядя на верзилу.

Тот покачал головой.

– Нет.

– Тогда кто?

– Кто? Гм… Это вопрос. У вас есть время? Отлично. Тогда я вам кое-что расскажу. Но прежде позвольте предложить вам кофе. Все-таки вы у меня в гостях.

– Обойдемся без формальностей, – сухо ответил дьякон. – Или вы начинаете рассказ, или я звоню в милицию.

– Если бы вы хотели позвонить в милицию, вы бы давно уже это сделали, – парировал верзила. Он снова отхлебнул из стакана. – Вы не позвонили в милицию, потому что не уверены, что я виноват.

– Это не помешает мне прострелить вам плечо или ногу, – холодно сказал отец Андрей. – Если возникнет такая необходимость.

Верзила забросил в рот горстку кукурузных чипсов и улыбнулся.

– Не сомневаюсь, что вы на это способны. Что ж, ваша решительность заслуживает награды. Итак, с чего мне начать?

– С того, как Шихтер велел вам раздобыть негативы Родченко.

– Я начну с самого начала. Зовут меня Артур, фамилия Солонин. Друзья называют меня Слон. Вероятно, из-за моих размеров и характерной внешности – бритая голова, длинный нос. Между прочим, женщинам моя внешность нравится. Они находят ее мужественной. И потом, длинный нос – это символ…

– Давайте ближе к делу, – оборвал его отец Андрей.

Слон улыбнулся.

– Как скажете. Род моей деятельности – поиск предметов антиквариата.

– Вы работаете в какой-то структуре?

Верзила покачал головой:

– Нет. Я – частное лицо. Коллекционеры обращаются ко мне, когда хотят раздобыть какую-то вещь, но легальными способами сделать этого не могут. Тогда в дело вступаю я.

– За скромные «комиссионные»? – с иронией уточнил дьякон.

– Почему? Нет. Мои услуги довольно дорого стоят. Помимо гонорара, заказчик покрывает все расходы, связанные с поисками. Но, поскольку работу свою я делаю хорошо, еще никто не жаловался.

Слон допил виски и протянул руку за бутылкой. Дьякон подождал, пока он нальет, и сказал:

– Продолжайте. Только, пожалуйста, ближе к делу – у меня рука затекла держать пистолет.

– Это ваши проблемы.

– Если палец на спусковом крючке дрогнет – они станут и вашими, – усмехнулся отец Андрей.

– Хорошо, я продолжу. Шихтер обратился ко мне полгода назад. Он загорелся идеей отыскать непроявленные негативы Родченко, о которых вот уже полвека твердят коллекционеры всех мастей. Я отнесся к его идее с сомнением – никогда не верил в существование этих негативов. Но Шихтер предложил неплохие деньги, и я согласился. Хотя заранее предупредил, что успеха не гарантирую.

Я проделал огромную работу, в результате чего отыскал уже известную вам книгу из библиотеки Родченко. На форзаце книги стоит подпись фотографа, а рядом – цифры 67–10, обведенные кружком. Вы их видели. В отличие от вас я далек от поэзии, поэтому мне пришлось изрядно поломать голову, прежде чем я понял, что эти цифры означают. Телефон Лили Брик! На десятой и шестьдесят седьмой страницах книги я нашел указание на загадочный «Остров мертвых»… Вы, вероятно, не успели до этого дойти?

– Нет, – ответил дьякон.

Слон кивнул:

– Я так и думал. – Он отхлебнул виски и продолжил: – Тогда я еще не знал, что это офорт. А когда узнал, понял, что мне во что бы то ни стало нужно его раздобыть. Оказалось, что сделать это несложно. Я заявился в Музей Маяковского под видом реставратора и спокойно забрал офорт. Я не особо верил в успех – ведь столько лет прошло. Но когда Майя сказала, что раму не ремонтировали уже лет восемьдесят, я понял, что шанс у меня есть. Примерно в то же время мне позвонил коллекционер Палтусов. Он спросил меня, как продвигается мое расследование, а потом предложил разорвать контракт с Шихтером и поработать на него. Но я отказался.

– Почему?

– Мой бизнес основывается на доверии. Хорош же я буду, если в самый ответственный момент плюну на интересы клиента. Если я так сделаю, заказов мне больше не видать как собственных ушей. Слухи в наших кругах распространяются быстро.

Слон снова отпил из стакана, поднял его перед собой и, прищурившись, посмотрел сквозь желтоватую жидкость на окно.

– Дальше, – потребовал отец Андрей.

Слон опустил стакан.

– А дальше все просто. Я разобрал раму и нашел под прогнившей рейкой спрятанные негативы. Понятия не имею, зачем Родченко их туда спрятал. А может, и не Родченко, а Маяковский? Или сама Лиля Брик? – Слон качнул головой. – Темная история. Но негативы я нашел, и это факт. В тот же день я должен был передать негативы Шихтеру, но на улице мне вдруг показалось, что за мной следят. В моей работе есть определенный элемент риска. Иногда за то, что я делаю, убивают.

– Кто? – спросил отец Андрей.

Слон мрачно усмехнулся.

– Есть много желающих. Итак, я обнаружил слежку. Нужно было срочно спрятать негативы, чтобы они не достались врагу. Но куда? И тут я увидел здание почтамта. Я сделал несколько кругов по дворам, чтобы сбить со следа. А пока преследователи очухивались, забежал на почтамт и отправил негативы Шихтеру заказным письмом.

– Не самое мудрое решение, – заметил дьякон.

– Согласен. Но тогда у меня не было времени размышлять. Я отправил негативы Шихтеру и покинул почтамт. Вскоре я понял, что зря усложнил себе жизнь. Никакой слежки не было, проклятая мнительность подвела меня. Я позвонил Шихтеру и сказал, что отправил негативы почтой. Он пришел в ярость, упрекал меня в глупости и беспечности. В конце концов заявил, что лишает меня части гонорара. Я мог стерпеть упреки в глупости и беспечности, но гонорар… Гонорар – это святое.

– И что вы сделали дальше?

– Я дождался, пока Шихтер получит заказное письмо, и заявился к нему в гости. Но я опоздал. Шихтер был уже мертв. Его утопили в лотке с проявителем.

– И вы тут ни при чем?

– Абсолютно. Я остался без гонорара и совершенно не понимал, что мне делать дальше. Тогда я немного повертел мозгами и вспомнил, что за негативами охотился Палтусов. И я пошел к нему. Но тоже опоздал. Палтусов был мертв.

– Гладко рассказываете.

– А я еще не все рассказал, – усмехнулся Слон. – В квартире Палтусова я вспомнил, что забыл книгу с автографом Родченко у Шихтера. Я решил, что это улика и она рано или поздно укажет на меня. И я вернулся за ней. Вернулся в тот самый момент, когда вы со своей подружкой обыскивали квартиру. Я спустился вниз и затаился в кустах. Через полчаса вы вышли из подъезда. Там мы с вами и пересеклись.

Тут Слон потрогал массивную челюсть и добавил:

– У вас отличный удар, батюшка. Вы могли бы сделать неплохую карьеру в боксе. От нокаута меня спасло лишь то, что у меня железобетонная голова. Я немного полежал в кустах, потом подхватил вашу сумку и был таков. В сумке я нашел все «улики», которые собирался забрать. Вот и все.

Слон допил виски и поставил стакан на стол.

– Кто же тогда убил Шихтера и Палтусова? – спросил дьякон, по-прежнему держа верзилу на мушке.

Слон пожал плечами:

– Понятия не имею. Я знаю об этом не больше вашего, батюшка. После смерти Шихтера я, как выражаются товарищи милиционеры, залег на дно. Мне проблемы ни к чему. Все бы хорошо, но вы меня нашли. И теперь нам нужно решать, что делать дальше.

Отец Андрей помолчал немного, потом сказал:

– Начнем с того, что я вам не верю. Хотите услышать мою версию?

– Сделайте милость.

– Продав негативы Шихтеру, вы вдруг узнали, что в Москве готовится выставка фотографий Родченко. Тогда вам пришла в голову идея. Вы явились к директору Дома фотографии Ольге Орловой и предложили ей купить у вас негативы. При этом поделились с ней своей идеей: устроить публичную проявку негативов в день открытия выставки. Ольге идея понравилась, и она выразила готовность купить негативы. По крайней мере, вы ее так поняли. Вы пришли к Шихтеру и потребовали вернуть вам негативы. Он отказался и сказал, что негативов у него нет. Вы стали пытать его. В конце концов старик признался, что перепродал негативы Палтусову. Врал Шихтер или нет – не знаю. Убив Шихтера, вы направились к Палтусову. Палтусов был мужик крепкий и строптивый, он решил выставить вас вон, но переоценил свои силы. Куда ему сравниться с вами! Не зря же вас прозвали Слоном.

Верзила усмехнулся.

– Интересно излагаете. Продолжайте.

– Вы привязали Палтусова к стулу и стали его пытать. Начали вы с азов пыточного искусства – просто светили бедолаге лампой в лицо и задавали вопросы. Палтусов был крепким только с виду. Вы и предположить не могли, что у него может оказаться слабое сердце. Вы практически даже не приступили к пыткам, а он уже отдал концы. Вы уничтожили все следы своего пребывания и покинули квартиру. А потом, как вы изящно выразились, «залегли на дно». Но остается открытым один вопрос.

– Какой? – насмешливо поинтересовался Слон.

Дьякон прищурил на него карие, холодные глаза и сухо произнес:

– Нашли вы негативы или нет?

Слон, ухмыляясь, молчал. Разглядывая его, дьякон поразился тому, как точна была кличка. Солонин и впрямь походил на слона, но на слона опасного, в маленьких глазах и в складках бледного лица которого затаилось что-то неприятно-подлое, лукавое, смертоносное. «Очень опасен», – решил о нем отец Андрей.

– Ну? – спросил Слон, прищуривая блеклые глаза. – Что будем делать дальше, дьякон?

– Дальше я вызову милицию и сдам вас с рук на руки майору Синицыну.

– Ну да. Как всегда. Подставите невинного, а убийца будет разгуливать на свободе, – спокойно сказал Слон, бросил в рот горстку чипсов и задвигал челюстями.

– Не думаю, что вы… – начал было отец Андрей, но тут в кармане у него зазвонил телефон.

Дьякон достал из кармана трубку и поднес ее к уху.

– Слушаю.

– Алло, Андрей! – раздался в трубке взволнованный голос Марго.

– Да, Марго, что случилось?

– Батюшка, тут такое… Вы телевизор сегодня смотрели?

– Нет. А что?

– На один из московских моргов ночью налетели сатанисты. Вырезали трупам глаза, исписали стены пентаграммами и смылись. Представляете – глаза!

На скулах дьякона проступил румянец.

– Стоп-стоп, – сказал он. – Какое это имеет отношение…

– Имеет! Еще как имеет! В этом морге был труп Шихтера!

– И он…

– Да! Тоже без глаз! Я сейчас в морге. Тут повсюду кровь. Ладно, мне пора брать интервью. Если появятся мысли на этот счет – позвоните.

– Хорошо.

Дьякон убрал телефон в карман.

– Плохие новости? – поинтересовался Слон.

Отец Андрей пристально на него посмотрел и хмуро произнес:

– Для вас хорошие. Думаю, вы действительно не виноваты.

– Мне нравится ход ваших мыслей, – усмехнулся Слон. – Но почему вы сделали такой вывод?

– Есть причины, – мрачно ответил дьякон.

– Может, скажете мне, что стряслось? Все-таки меня это тоже касается.

– Теперь уже нет, – сказал отец Андрей. Он поднес пистолет к лицу и задумчиво откусил часть ствола. Меланхолично пожевал, вскинул взгляд на Слона и предложил: – Хотите?

– Шоколад? – осведомился верзила.

Отец Андрей кивнул.

– Угу. Купил в кондитерской недалеко от вашего дома.

– Надо же. Я сразу понял, что он не настоящий, но думал, что это пластмасса.

– Попробуете?

– Спасибо, не могу. Диета.

– А как же кукурузные чипсы?

– Диетические, – с грустной улыбкой ответил Слон.

Дьякон положил пистолет на стол.

– Ладно, Солонин, спасибо за подробный рассказ и извините за навязчивость.

– Да ничего страшного. В моих интересах, чтобы вы нашли убийцу как можно быстрее.

Отец Андрей поднялся с кресла и протянул верзиле руку. Тот тоже встал и пожал протянутую ладонь.

– Еще раз изви… – Взгляд дьякона упал на манжету рубашки Слона, высунувшуюся при рукопожатии из пиджака. – Что это у вас? – удивленно спросил отец Андрей. – Кровь?

– Порезался, когда брился.

Мышцы дьякона напряглись, но мгновение было упущено. Сильнейший удар в живот согнул его пополам, а удар кулаком в голову довершил комбинацию. Когда голова отца Андрея стукнулась о паркет, он был уже без сознания.

4

Бежевый микроавтобус «Форд Транзит» резво катился по трассе. Слон сжимал в огромных лапах руль и, глядя на дорогу, насвистывал какую-то мелодию. Когда дьякон заворочался, он скосил на него глаза и прогудел:

– Давайте-давайте, батюшка, просыпайтесь. Нужно, чтобы вы сами топали ножками.

Отец Андрей лежал на боку на грязном полу микроавтобуса. Руки его были связаны за спиной. Дьякон пробовал ими пошевелить и зашипел от боли.

– Ну-ну, – весело сказал Слон. – Не будьте такой неженкой.

– Куда вы меня везете? – хрипло спросил отец Андрей.

Вместо ответа Слон вздохнул.

– Эх, дьякон, дьякон… Какого черта ты в это дело влез? Ты же человек церковный, вот и занимался бы грешными душами. На что тебе наши грешные тела?

– К сожалению, на земле одного без другого не существует, – ответил отец Андрей.

– Да, батюшка, ты прав, – кивнул Слон, глядя на дорогу. – Эх, эх, дьякон… Теперь из-за тебя придется грех на душу взять.

– У вас их и без меня…

– Да, ты прав, – печально согласился Слон. – Но одно дело – барыга-коллекционер, другое – человек в рясе. Вы как там? Головка не сильно бо-бо?

Дьякон не ответил.

– Ничего, – усмехнулся Слон. – Потерпите, недолго уже осталось.

– Куда вы меня везете? – спросил отец Андрей.

– В лес. Воздухом подышать. В городе-то какой же воздух. Пыль одна.

За спиной у дьякона кто-то застонал.

– Кто это? – быстро спросил отец Андрей и попытался обернуться.

– Шею свернешь, – со смехом сказал ему Слон. – Это твоя подружка. Как там ее? Марго.

Лицо дьякона побагровело.

– Зачем? – выпалил он. – Почему?

– Она слишком много знает, – спокойно ответил Слон. – Может быть, чуть меньше вашего, но проблем от нее столько же. Если не больше.

Марго снова застонала.

– Она цела? – спросил отец Андрей.

– Смотря что вы имеете в виду. Если ее девственность, то я на нее не покушался. Хотя не думаю, что она так уж непорочна. А в остальном с ней все в порядке. Может быть, пара ушибов, но это скоро заживет. Хотя… боюсь, что уже нет.

Отец Андрей снова попытался высвободить руки, напряг все силы, но безуспешно. Запястья были стянуты намертво.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил дьякон. – Куда вы нас везете?

– Сколько вопросов, – усмехнулся Слон. – Я же сказал – в лес. Пришло время вас остановить. А знаете, как говорят в таких случаях? Горбатого могила исправит.

Слон хрипло рассмеялся.

Дьякон приподнял голову, силясь посмотреть на своего врага, и сказал:

– Прошу вас, Солонин… Со мной делайте, что хотите. Но ее отпустите.

– Почему? – деловито осведомился Слон.

– Она ведь женщина.

– А какая разница? Эх, дьякон, дьякон… Джентльменство вас когда-нибудь погубит. Впрочем, что это я… Вы ведь уже стоите в могиле – причем обеими ногами. – Слон весело покосился на отца дьякона и снова захохотал.

– Марго! – позвал дьякон. – Марго, очнитесь!

Журналистка застонала в ответ.

– Она не может вам ответить, – сказал Слон. – У нее рот заклеен. Я и вам хотел, но подумал, что незачем. Вы ведь не станете кричать, правда? Если закричите, я сверну ей шею – прямо здесь.

– Почему это должно меня остановить? – спросил отец Андрей. – Вы же все равно нас убьете.

Слон покачал обритой головой.

– Вы из тех, кто не теряет надежду до последнего. Вы и сейчас не верите, что скоро умрете. Ведь так, дьякон? Мне бы ваш оптимизм.

Несколько секунд верзила молчал, глядя на дорогу, затем опять заговорил.

– Вы головастый мужик, батюшка. Вы правильно сообразили, что цифры 67–10 – это номер телефона. Но вы не обратили внимания на одну маленькую деталь. Ведь цифры были обведены кружком. Наверно, вы подумали, что это ничего не значит. Но это значит. Это тоже подсказка. – Слон пожал могучими плечами. – Не знаю. Может, вам просто не хватило времени, чтобы это понять. В любом случае, я вас уважаю. Нечасто встретишь такого противника. Тем приятнее мне будет вас прикончить.

Дьякон снова попробовал освободить руки, но все было бесполезно.

– Ну вот, – сказал Слон. – Подъезжаем. Здесь очень тихое место. Вам понравится. Помните, как у Лермонтова?

Чтоб весь день, всю ночь, мой слух лелея,

О любви мне сладкий голос пел.

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

А здесь неподалеку дубрава. Вам тут будет хорошо, и вашей подружке, надеюсь, тоже.

Машина съехала с шоссе и тряско покатила по ухабам.

– Нас будут искать, – сказал отец Андрей. – Наверняка кто-нибудь видел, как вы нас сюда затаскивали.

– Это вряд ли, – ответил Слон. – Я завернул вас в ковер. И ее тоже. Если кто-то что-то и видел, так только бритого бугая с ковром. А это не доказательство. Ведь трупов ваших не найдут, а это главное.

Марго громко застонала за спиной у дьякона.

– Мы с вами напугали девушку, – сказал Слон, посмеиваясь. – Успокойся, родная, я тебя не больно зарежу. Чик – и все:

– Что вы собираетесь сделать с нашими телами? – упрямо спросил дьякон.

– Вы уверены, что хотите это знать? Хорошо. Я решил так: положу вас в яму, засыплю негашеной известью и забросаю сверху землей. Места тут глухие, грибы и ягоды не растут. Туристы сюда не добираются. Вас никто не найдет. Ну, вот, мы и на месте.

Микроавтобус остановился.

Слон повернулся и посмотрел на своих пленников.

– Приехали, ребята, – весело сказал он. – Добро пожаловать в рай, батюшка.

Слон ухмыльнулся, взял с соседнего кресла топор и открыл дверцу машины.

5

Начинало смеркаться. Лес, в который въехала машина Слона, был дикий, темный, со спутанными ветвями, почти без подлеска, усыпанный гнилым валежником. Одним словом – «гиблое место». Для отца Андрея и Марго эта поговорка должна была приобрести буквальный смысл.

Марго едва стояла на ногах. Руки у нее так же, как у отца Андрея, были за спиной связаны веревкой. Полоска скотча закрывала ей рот. Темные волосы журналистки были встрепаны, под глазом темнел синяк.

– Стоишь, милая? – Слон улыбнулся и отпустил плечи Марго. Она покачнулась, но устояла. – Вот и молодец, – похвалил свою жертву Слон. – Если не сможешь идти сама, я потащу тебя волоком – прямо по корягам. А это будет очень больно.

Слон еще раз оглядел дьякона и журналистку и вздохнул:

– Плохо выглядите, ребята. Ну да уж тут не до марафета. Готовы в путь? Тогда пошли. Держите курс прямо на деревья. Придется немного оцарапаться, но это неважно. Давайте-давайте, батюшка, не стойте. Я не намерен торчать тут с вами до утра.

Слон переложил топор из правой руки в левую, развернул дьякона и слегка толкнул его в спину. После этого проделал то же самое и с Марго.

Марго и отец Андрей, спотыкаясь и налетая на колючие ветви черных деревьев, побрели по чавкающей земле. Слон шел за ними, что-то насвистывая. Несколько раз Марго пыталась так подгадать, чтобы отклоненная ею ветка хлестнула верзиле по физиономии. Но он раскрывал все ее стратегические замыслы еще до того, как она приводила их в жизнь.

– Вы настоящая оторва, Марго, – весело сказал Слон после очередной такой попытки. – Эх, ребята, как же вы мне нравитесь. Будет ужасно жаль вас закопать. С вами, Марго, я бы не прочь провести ночь-другую. Да чего там – я бы и остаток жизни с вами провел. Мало того что красавица, так еще и боевая подруга. Мне бы такую спутницу, я бы горы свернул.

«Перебьешься, свинья», – хотела сказать Марго, но лишь замычала в кусок скотча.

– Да, детка, я тоже тебя люблю, – живо отреагировал Слон. – А вы, дьякон? При других обстоятельствах мы могли бы с вами подружиться.

– Не думаю, – ответил отец Андрей.

– Нет? Ну, нет так нет. Кстати, если встретите бога, похлопочите там за меня, ладно? Не такой уж я мерзавец. Просто жизнь вынуждает. Ну все, стоп! Стоп, я сказал!

Слон ухватил Марго и отца Андрея за плечи и силой их остановил. Огляделся и кивнул:

– Да, здесь, пожалуй, и остановимся. Тут вон и яма подходящая имеется. Не буду вас долго томить, ребята, – сказал он и вынул из-за пояса топор. – Посмотрите друг на друга в последний раз.

Слон взял топор на изготовку и шагнул к Марго.

– А как же последнее желание? – спросил отец Андрей.

– Желание? – Слон поднял брови. – Гм… А у вас оно есть?

– Конечно. Перед тем как покинуть этот мир, я бы не прочь выпить с вами на брудершафт. Не хочу говорить «вы» человеку, который отправит меня на тот свет.

– У вас странное чувство юмора, отец Андрей, – сказал на это Слон. – Впрочем, я бы не возражал. Только где же я вам возьму выпивку в лесу?

– У меня в заднем кармане брюк, – сказал дьякон, вытирая о плечо потное лицо. – Там фляжка.

Слон, усмехаясь, задрал дьякону подол рясы и достал из кармана плоскую металлическую фляжку.

– А вы запасливы, – одобрил он. – Вот только пить придется по очереди, ничего? Руки я вам развязывать не стану.

– Ничего страшного, – ответил отец Андрей.

Слон отвинтил крышку, понюхал, усмехнулся.

– Я, вообще-то, коньяк не очень… Но ради вас сделаю исключение. Хлебнете первым?

– Давайте.

Слон поднес фляжку к губам отца Андрея, и тот сделал большой глоток.

– Хватит, пожалуй. – Слон взвесил фляжку в руке, усмехнулся. – Тут осталось всего на два глотка. Не возражаете, если я допью?

– Нет.

– Ну, тогда… – Слон приник к горлышку фляжки и, слегка запрокинув голову, в два глотка опустошил ее. – Уф-ф… Какой-то дамский у вас коньяк, батюшка. Больше смахивает на ликер. – Он швырнул фляжку в канаву. – Теперь полагается поцеловаться, но не думаю, что вам это понравится. Так что будем на «ты». И – прощай!

Слон перехватил топор поудобнее и замахнулся. Марго отчаянно замычала. И тут приключилось маленькое чудо. Верзила замер на месте с поднятым над головой топором, потом вдруг пошатнулся, захрипел, схватился рукой за дерево, покачнулся и, выпучив глаза, рухнул на землю.

Марго замерла, ошарашенно глядя на распростертого на земле Слона. Отец Андрей между тем опустился на землю и с помощью гимнастического упражнения перевел связанные руки из-за спины вперед. Затем взял топор, поднялся и сказал:

– Марго, повернитесь ко мне спиной. Пожалуйста, быстрее – у меня затекли руки, я могу выронить топор.

Марго сделала, как он велел. Отец Андрей принялся перепиливать лезвием топора веревку. Пот градом катился по его лбу и щекам, длинные, мокрые от пота волосы все время падали ему на глаза, и он вынужден был откидывать их с лица. Отекшие руки плохо слушались, и каждое движение отзывалось в них острой, пронзающей болью. Прошло не меньше минуты, прежде чем веревка поддалась.

Первое, что сделала Марго, освободившись, это оторвала скотч от губ.

– О господи… – выдохнула она и закашлялась.

– Разомните немного руки, потом возьмите топор, – сказал отец Андрей.

Марго, морщась от боли, размяла онемевшие руки.

– А что с этим? – спросила она, кивнув на тело Слона.

– Шок, – ответил дьякон. – А может, уже кома.

– Коньяк?

Он кивнул:

– Да. У этого типа редкая болезнь – его организм не усваивает естественный белок. Молоко и хлеб для него – яд. Перед тем как заявиться к нему в гости, я на всякий случай смешал во фляжке коньяк с молоком.

Марго взялась наконец за топор.

– Но как вы узнали, что он болен?

– Помните крошки на полу в квартире Шихтера? Это были крошки от чипсов с адаптированным белком. Слон не расставался с пачкой. На всякий случай я проверил холодильник у него в квартире и увидел, что все продукты содержат гидролизат. Искусственный белок.

Марго посмотрела на Слона.

– Он умрет?

– Возможно, – глухо ответил дьякон. – Молоко отравило его мозг. Но у меня не было другого выхода.

– А если бы фокус с фляжкой не сработал? – прищурившись, спросила Марго.

Отец Андрей пожал плечами:

– Он бы нас убил.

Веревка упала к ногам Марго. Дьякон размял запястья.

– Еще полчаса, и мы с вами могли бы лишиться рук, – заметил он.

– Еще пять минут, и мы с вами могли лишиться жизни, – возразила Марго.

Отец Андрей присел рядом с поверженным врагом и прощупал ему пальцами шею.

– Ну как? – спросила Марго. – Сдох?

– Пульс еще есть. А ну-ка… Помогите мне взгромоздить его на спину.

– Вы что! – возмутилась журналистка. – Собрались тащить его на себе?

– Другого выхода нет. Давайте поторопимся – он может умереть в любую минуту.

Марго, чертыхаясь и пыхтя от натуги, помогла дьякону поднять Слона с земли и взгромоздить его на спину.

– Тяжеленный… – хрипло проговорил дьякон. – Килограммов сто, не меньше. Ну, с богом.

И он, пошатываясь от тяжести груза, побрел обратно к машине. Марго шла чуть впереди, придерживая ветки и отбрасывая носком туфли коряги с пути дьякона.

– На вас смотреть больно, – сказала она. – Может, я возьму его за ноги?

– Не надо, – ответил отец Андрей. Он шел медленно, но уверенно. Валежник тяжело хрустел у него под ногами. – Лучше расскажите что-нибудь.

– Что рассказать? – обернулась Марго.

– Как вы попались в лапы Слону?

– А, это. Да я сама толком не знаю. Сначала я была в морге… Я еще вам оттуда позвонила, помните? Потом мы должны были встретиться с Петей Давыдовым. В одной кофейне на Профсоюзной.

– Зачем?

– Это личное, – сказала Марго. Помолчала, покусала губы и со вздохом сказала: – Хорошо, я скажу. Он обещал найти мне должность. В команде Ивана Старкова.

– Какую?

– Он собирался устроить меня пресс-секретарем Старкова.

Отец Андрей усмехнулся.

– Зачем это вам?

– Как зачем? Хороший статус, большая зарплата. Опять же, перспективы. Представляете, если Старков когда-нибудь станет президентом!

– Амбиции… – хрипло выговорил дьякон, сгибаясь под тяжестью своей ноши. – Рассказывайте дальше.

– А дальше… Дальше я вышла из морга и пошла к машине. Тут меня кто-то окликнул. Я обернулась, и мне в лицо ударила струя газа. Слава богу, я быстро отвернулась и задержала дыхание… Вам помочь?

– Не надо.

– Как хотите. Ну вот. Я закричала и хотела убежать, и тут этот мерзавец заехал мне кулаком в лицо. Вот и все. Очнулась я уже в машине.

– Это был Слон?

– А кто еще? Конечно. Я уже вижу впереди машину! Еще немного, дьякон! И зачем ему понадобилось вести нас так далеко в лес? – досадливо проговорила Марго. – Завел бы за ближайшее дерево да там бы и прикончил.

– Я вижу, у вас хорошее настроение… Уф-ф… – Дьякон остановился и тяжело привалил Слона к дереву.

Марго вскинула брови:

– Почему мы остановились? Осталось метров двадцать.

– Их еще нужно пройти, – ответил отец Андрей, вытирая рукавом потный лоб.

– О, да вы устали. Интересно, в машине есть вода? Если нет, нам придется туго. Я умираю от жажды.

– Главное, чтобы двигатель завелся, – сказал дьякон. – Кстати, вы не помните, он оставил ключ в замке зажигания?

– Не помню. Черт! – Марго вдруг хлопнула себя ладонью по лбу.

– Что? – не понял дьякон.

– Мы забыли обшарить его карманы. Там ведь наверняка должен быть телефон. Мы можем положить этого мамонта у обочины и вызвать ему «Скорую»!

Отец Андрей покачал головой.

– Слишком долго. Довезем сами. – Он потрогал Слону шею. – Пульс все еще есть. Может быть, и выживет. Помогите-ка мне еще раз, Марго.

С помощью журналистки дьякон снова взвалил на спину безжизненное тело Слона и побрел к микроавтобусу. Обливаясь потом, он тихо бормотал себе под нос, в такт шагам:

У меня в душе ни одного седого волоса…

И старческой немощи нет в ней…

Мир огромив мощью голоса…

иду – красивый…

двадцатидвухлетний…

Глава 8

Теперь вы мой должник

Москва, февраль 1923 года

1

– Володя!

Маяковский вздрогнул и, сгорбившись, словно его застали за чем-то неприличным, обернулся.

– А, Саша… – Он слабо улыбнулся. – Здравствуй.

Родченко обнял друга за плечи.

– Мое почтение пролетарскому поэту! Рад тебя видеть, Володь. Слушай, ты сейчас свободен? Пойдем ко мне – сделаем пару снимков.

Маяковский вяло покачал головой.

– Нет, Саша… Не могу сейчас.

Родченко с тревогой вгляделся в бледное лицо поэта.

– Ты болен? – спросил он. – Что с тобой?

Маяковский расправил плечи.

– Нет, я здоров, – пробасил он почти бодрым голосом. И, горько усмехнувшись, добавил: – Только, кажется, схожу с ума.

Родченко еще несколько секунд всматривался в лицо друга, причем взгляд его становился все тревожнее.

– Что ты покупаешь? Кофе? Иди садись за мой столик, а я тебе принесу.

К удивлению Родченко, Маяковский не стал возражать. Он обвел зал воспаленным взглядом и тихо спросил:

– Который твой?

– У окна.

Поэт снова сгорбился, будто из него выпустили воздух, и, ни слова не говоря, прошел к столику.

«Совсем плох, – подумал Родченко. – Явно болен. Уж не из-за Бриков ли?»

Он взял для Маяковского чашку черного кофе и посыпанный сахаром сухарь.

– Ну, рассказывай. Что у тебя? И почему ты один, без Лили?

– У нас с ней временный бенц, – ответил поэт и тупо посмотрел на сухарь. – Это что? Сухарь? Это я не буду. Я сыт.

– Ты сильно похудел, – сказал ему Родченко. – Кожа да кости. Когда ты в последний раз ел, Володь?

– Я… не помню. Но я не хочу.

– Так вот слушай: если ты не съешь, я смертельно на тебя обижусь, – нахмурив брови, очень серьезно произнес Родченко.

Маяковский вздохнул, послушно взял сухарь, макнул его в кофе и принялся вяло жевать.

– Так что там у вас с Лилей? – снова спросил Родченко. – Не помирились после той ссоры?

Маяковский кивнул и, машинально двигая челюстями, снова макнул сухарь в кофе. Родченко вглядывался в лицо друга, все более ужасаясь переменам, которые с ним произошли.

– Я помню, – сказал он. – Вы решили не общаться два месяца. Так, значит, ты теперь в ссылке?

– Угу. – И поэт опять окунул сухарь в чашку.

Родченко помолчал, потом спросил:

– Когда кончается твоя ссылка?

– Двадцать восьмого февраля, в три часа дня, – ответил поэт хриплым голосом.

Родченко подсчитал в уме и мягко улыбнулся:

– В сущности, ждать осталось недолго.

Маяковский ничего не ответил.

– Если ты не будешь есть, ты столько не протянешь, – шутливо произнес Родченко. И тут же добавил со всей серьезностью: – Ты очень плохо выглядишь, Володя. У тебя больной вид.

– Я знаю. – Маяковский медленно повернулся к Родченко и сказал, глядя на него огромными, воспаленными, глубоко запавшими глазами: – У меня каждый день болит голова, Саша. По ночам мучают кошмары. Иногда я не сплю совсем.

– Что же ты делаешь?

– Гуляю по городу. – Губы поэта искривила странная жутковатая усмешка. – Знаешь, ночью в Москве встречаются удивительные субъекты. – Он хищно прищурился и вдруг качнул головой, словно опомнившись. – Все это чушь, Саня. Не обращай внимания. Главное – я пишу поэму.

– Поэму?

– Да.

– Это здорово!

– Написал уже десять страниц, – сказал Маяковский горделиво. – Закончу двадцать восьмого февраля.

– А если не успеешь?

– Успею.

Родченко посмотрел, как Маяковский пьет кофе, нахмурил брови и сказал:

– Если ты продолжишь вести такой образ жизни, то читать поэму ты будешь врачам в доме умалишенных. Тебе нужно развеяться.

– Развеяться? Как?

Родченко пожал плечами:

– Не знаю, сходить куда-нибудь. Почитать стихи перед публикой.

Маяковский скривился.

– Нет. Не хочу никого.

– Ну… – Родченко снова пожал плечами. – Тогда сходи в театр. Надвинешь кепку на глаза, и никто тебя не узнает. Хотя, конечно, узнают, – добавил он задумчиво. – Но развеяться тебе необходимо.

Поэт молчал, сжимая чашку двумя руками.

– Что-нибудь попроще, – продолжал размышлять Родченко. – Понезамысловатей… И чтобы никаких стихов. – Задумчивый взгляд Родченко скользнул по улице, и лицо его осветилось. – Придумал! Посмотри в окно. Видишь афишный столб?

Маяковский, прищурившись, посмотрел в серое окно.

– Ну.

– Желтая афишка, – сказал Родченко. – Видишь? В Москве сейчас гастролирует известный фокусник и маг из Берлина. Развлечение не ахти какое, но зато тебя там точно никто не узнает. Сходи, развейся. Хочешь, я пойду с тобой?

Родченко вдруг осекся. Лицо Маяковского словно окаменело.

– Герр Риттер, – хрипло шептал он, вглядываясь в афишу. – Маг и гипнотизер.

Родченко посмотрел на афишу.

– Ну да. Ганс Риттер. Кстати, выступление начинается через полчаса. Если поспешим, еще успеем. Пойдем?

Маяковский молчал.

– Володь, ты меня прости, но это глупо, – сказал Родченко. – Ты намеренно губишь себя. Это не по-нашему, не по-советски. Возьми себя в руки. Брось это мещанство.

Маяковский повернулся к Родченко и пристально на него посмотрел.

– Мещанство, – медленно проговорил он. – Да, ты прав… Наверное, прав… Точно прав! – Поэт схватил чашку и залпом допил кофе. Брякнул чашку на стол и вытер рот рукавом пальто. – Ты прав, Саня! Надо завязывать с этой пошлой пьеской. С этим голубоглазым девичьим томлением! Развлекаться? Пожалуйста! Пойдем и посмотрим на этого мага. Может, устроим ему магический сеанс с разоблачением? – Маяковский расхохотался, схватил кепку и нахлобучил ее на голову. – Идем?

– Идем, – ответил Родченко, который сам уже не рад был, что решил составить Маяковскому компанию. Дикий вид друга немного пугал Родченко. К тому же ему казалось, будто поэт замыслил какую-то опасную авантюру, хотя речь шла о простом концерте заштатного немецкого фокусника.

И все же, поколебавшись несколько секунд, Родченко твердо решил сопровождать друга – куда бы тот ни направился. Они встали из-за стола и зашагали к выходу – впереди Маяковский, гордо подняв голову, расправив плечи, за ним Родченко – немного скисший и с лицом, на котором ясно читалось: «Правильно ли я поступаю?.. Не знаю, не уверен».

2

Выступление немецкого мага проходило в старом купеческом особняке, переделанном под клуб.

У входа в зал сидел небритый старик неприступного вида и хмуро проверял билеты, надрывая их и кидая в железную урну.

– У нас двойной, – сказал старику Маяковский, протягивая бумажку, на которой стояла цифра «2» и красовалась размашистая подпись кассира.

Старик кивнул, надорвал билет и швырнул его в урну. Родченко и Маяковский ступили в зал.

Зал был наполнен почти под завязку. На деревянных скамьях сидели хулиганского вида парни в лихо заломленных кепках с кульками семечек в руках, тихие женщины, одетые в какие-то невообразимо затасканные пальто и шубы, человек восемь красноармейцев, неприязненно поглядывавших на разбитных парней, несколько интеллигентных старичков и старушек «из бывших» и еще множество вполне прилично одетых пар с перламутровыми театральными биноклями в руках.

– Здесь я точно знакомых не встречу, – усмехнулся Маяковский.

– Ну, по крайней мере, тут не будут читать стихов, – отозвался Родченко. – Это тебе не «Кафе поэтов». Кстати, этот маг – ближайший друг и ученик великого мистика Рудольфа Штайнера.

– Ну да, как же тут без Штайнера, – с мрачноватой усмешкой процедил Маяковский.

Где-то за сценой несколько раз вякнул, срываясь на хрип, патефон и снова замолчал. Парни загоготали. Один из красноармейцев строго прикрикнул:

– А ну, тише там!

Парни послушно замолкли. Спорить с вооруженными людьми никто не хотел.

Из-за кулис на сцену выкатился (иначе и не скажешь) маленький толстый человечек во фраке и с проборчиком в темных волосах.

Толстяк поднял маленькие пухлые ладошки, улыбнулся и объявил:

– Уважаемая публика! Товарищи! Сегодня перед вами выступит знаменитый немецкий маг и гипнотизер господин Риттер! Имя этого чародея широко известно в Берлине, Париже и Лондоне! И вот наконец он добрался до Москвы. Добрался, чтобы удивить советских людей необыкновенными фокусами! Выступление посвящается памяти пламенных революционерок Розы Люксембург и Инессы Арманд! Прошу, товарищи, принимайте мага!

И конферансье бодро захлопал в ладоши. Из зала ему ответили жидкие хлопки.

За сценой снова тяжело, с натугой захрипел патефон. Сначала, кроме тягучего шума, ничего было не разобрать, но затем пластинка разогналась и грянула бодрыми звуками «Марсельезы».

Красная шторка отдернулась, и из-за кулис на сцену быстрой походкой вышел высокий, широкоплечий, абсолютно лысый господин в черном смокинге. Он остановился посреди сцены, повернулся к публике лицом и громогласно объявил на чистом русском языке:

– Товарищи! Рабочие и кустарные труженики Берлина передают вам свой пламенный привет! Мировая революция не за горами, товарищи! Европа объята революционным пламенем! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Произнеся скороговоркой свой маленький спич, лысый немец энергично поклонился. На этот раз публика похлопала ему более активно.

– Итак, товарищи, – продолжил немец. – Сейчас я покажу вам несколько фокусов, которые произвели фурор в Берлине и Брюсселе! Для первого фокуса мне нужен доброволец из зала. Есть в зале доброволец?

Лысый маг обвел зал возбужденным взглядом.

– Ну, я доброволец! – крикнул развязным голосом один из парней.

– Извольте выйти сюда, – с улыбкой сказал ему маг.

Парень поднялся со скамейки и, сунув руки в карманы широких штанов, вразвалочку двинулся к сцене. На сцену он запрыгнул одним прыжком. Повернулся к публике и, приложив одну руку к животу, а другую к пояснице, насмешливо поклонился. Из зала заржали и зааплодировали.

– Как вас зовут, товарищ? – обратился к парню герр Риттер.

Парень сплюнул сквозь щербинку в зубах прямо на сцену и небрежно ответил:

– Галыба моя фамилия. И че?

– Товарищ Галыба, смотрите, пожалуйста, на мою руку и слушайте мой голос.

Маг поднял правую руку и направил ее ладонью к парню. Парень, ухмыляясь, уставился на ладонь.

– Внимание! – сказал немец. – На счет «три» вы потеряете способность сопротивляться и полностью подчинитесь моему голосу! Я говорю: раз! Я говорю: два! Я говорю: три!

Ничего сверхъестественного не произошло. Парень как таращился, ухмыляясь, на ладонь мага, так и продолжил таращиться. По публике пробежал недовольный ропоток.

Герр Риттер опустил ладонь и сухо спросил:

– Товарищ Галыба, вы ведь хулиган?

– Как есть, – кивнул парень.

– И вы не привыкли никому подчиняться, верно?

– А то! – сказал парень и весело подмигнул публике.

– В таком случае – встаньте передо мной на колени. Сейчас же!

И тут случилось маленькое чудо. Хулиган, ни слова не говоря, опустился перед магом на колени и выжидательно посмотрел на него снизу вверх, как собака смотрит на хозяина.

– А теперь громко и четко скажите залу: «Я хулиган и нехороший человек!»

– Я хулиган и нехороший человек! – громко и послушно повторил парень.

– «Я противная, жирная пиявка на теле советского государства!»

Парень повторил и это, вызвав в зале чей-то сиплый хохот.

– Обман! – крикнул кто-то.

– Подсадной! – подтвердил другой.

– Они договоримшись! – разоблачил третий.

Немец весело посмотрел в зал.

– Так вы думаете, что мы договорились?

– Конечно! Точно! К гадалке не ходи! – ответила публика.

– Что ж, – сказал тогда герр Риттер, – я докажу вам, что нет!

– Это невозможно, гражданин маг! – насмешливо объявил с первого ряда какой-то очкастый старичок. – Что бы ни сказал этот парень, мы ему все одно не поверим!

– Посмотрим, товарищи. Посмотрим, смогу ли я переубедить вас.

И маг снова повернулся к стоящему на коленях хулигану.

– Вы убийца? – спросил он.

Парень секунду помешкал, а затем, улыбнувшись, ответил:

– Как есть!

– И много человек вы погубили?

– Много, – ответил парень. – Двоих на пику посадил. Еще одного кирпичом по темечку угостил. А одному из нагана башку снес – напрочь.

Немец лукаво посмотрел на публику и продолжил допрос.

– Любите ли вы советскую власть, товарищ убийца?

– Чего ее любить, она мне не маруха! – громко и с вызовом ответил парень.

– А будете служить буржуйскому правительству Германии, если я вам заплачу?

– Смотря по тому, сколько заплатишь.

– И вы согласны обмануть советскую власть?

– А я с ней детей не крестил. Пошла она к…

Маг рассмеялся и повернулся к ошеломленной публике.

– У кого-нибудь остались сомнения?

По рядам пробежал тихий ропот. Двое военных поднялись со скамеек и подошли к сцене.

– А вот и ваш почетный эскорт, товарищ Галыба! – сказал парню герр Риттер. – Извольте спуститься и предать себя в руки советского правосудия!

Парень спустился со сцены и с довольной улыбкой подошел к военным.

– С радостью предаю себя в руки советского правосудия! – торжественно объявил он.

Военные повернули парня спиной, быстро его обыскали, вытащили из карманов нож и наган, затем при гробовом молчании публики вывели из зала.

– Кто-нибудь еще желает выйти на сцену? – предложил немец.

Желающих, однако, не нашлось. Маг удовлетворенно кивнул.

– Что ж, теперь, когда мои способности не подвергаются сомнению, я покажу вам свой главный трюк! Ассистент, вынесите, пожалуйста, на сцену хрустальный шар!

Из-за шторы, шаркая валенками, вышел небритый старичок, который разрывал на входе билеты. В руках он нес большую коробку, по всей вероятности, тяжелую, потому что старик сгорбился под ее тяжестью.

Пройдя в центр сцены, старик кое-как взгромоздил черный ящик на табурет.

– Спасибо, товарищ ассистент! – с улыбкой сказал ему немецкий маг.

– Могу идтить?

– Можете.

Старик повернулся и, шаркая валенками, удалился за штору.

Немец, широко улыбаясь, объявил:

– Итак, товарищи, в этом черном ящике находится знаменитый хрустальный шар, способный угадывать прошлое и предсказывать будущее!

Тут лукавый немец нажал на какую-то потайную кнопку, и лакированные стенки ящика раскрылись, как лепестки цветка, обнажив белый матовый шар размером не больше футбольного мяча.

– Вот он! – объявил немец и провел ладонью над шаром. Шар тотчас же мягко, зеленовато замерцал, будто внутри него зажегся невидимый светоч.

– Итак, товарищи! – снова заговорил лысый маг. – Шар готов ответить на ваши вопросы. Кто первый?

Публика молчала. И вдруг из зала послышался слабый женский голос.

– Пусть шар ответит: возьмут ли меня на работу в издательство?

– Эй, шар! – обратился к шару немец и легонько стукнул по нему пальцем. – Девушка интересуется, возьмут ли ее на работу в издательство? Надо ответить!

По шару пробежала радужная волна, и вслед за тем глухой, непонятно откуда исходящий голос произнес:

– Не возьмут! Издательство через неделю закроется по причине пожара, и всех сотрудников отправят в бессрочный отпуск!

Публика зашевелилась, послышались смешки.

– Вернется ли ко мне моя жена? – крикнул нетрезвым голосом мужчина из второго ряда.

– Вернется, если ты, Шестоперов, бросишь пить горькую и будешь менять белье и носки хотя бы раз в неделю! – ответил тот же таинственный голос.

По залу пробежал вздох облегчения, кто-то засмеялся.

– Когда произойдет мировая революция? – строго спросил один из красноармейцев.

– Она произойдет…

Когда светило с Запада взойдет,

А на Востоке в море упадет,

На черный берег шквал огня пошлет,

А может быть, совсем наоборот,

Великая держава оберет

До нитки слабых и сама умрет!

Да здравствует мировая революция,

Товарищи! Ура!

– Ура! – машинально крикнул красноармеец, но его никто не поддержал, и он, смутившись, замолчал.

И тут вдруг как прорвало – заговорили, перебивая друг друга, все сразу, вопросы посыпались со всех сторон: «Изменяет ли мне моя жена?», «Кто у меня родится – дочь или сын?», «Что ждет Россию в будущем?», «Когда разрешат свободную торговлю нефтью?», «Когда в Советской России наступит изобилие?»

Но немец поднял руку и объявил:

– Все, товарищи, шар устал! К следующему представлению он отдохнет! Всем, кто хочет узнать свое будущее, просьба явиться на следующее представление!

– Еще один вопрос! – гробовым голосом прогремел шар, переливаясь всеми цветами радуги.

Зал снова загалдел, потянулись руки. Маг обвел публику цепким взглядом, ткнул пальцем в зал и сказал:

– Молодой человек из пятого ряда! Вот вы, да, с рыжими волосами!

Из пятого ряда поднялся рыжеволосый, очень прилично одетый парень. Публика притихла, всем было интересно, о чем же парень спросит шар. Даже Маяковский нервно наклонился вперед и уставился парню в затылок.

Юноша между тем смущенно кашлянул в кулак и заговорил прерывающимся от волнения голосом:

– Что нужно сделать, чтобы моя девушка крепче меня любила?

– Вот это вопрос! – восхищенно проговорил лысый маг. – Ах, любовь, любовь! Ты сдвигаешь с места горы и поворачиваешь реки вспять! Ты делаешь из трусов героев, а героев превращаешь в богов! Ну-с, товарищ шар? Юноша задал вам вопрос. Будем отвечать?

Шар замигал, загудел и глухо изрек:

Чтоб пред любимой не терять лицо,

Любимой должен ты вручить кольцо!

Парень смотрел на шар с изумлением. Потом перевел взгляд на кресло рядом с собой и неуверенно улыбнулся. Родченко приподнялся и увидел, что в кресле сидит девушка в модной шляпке. Она повернулась к парню, и тут Родченко ее узнал.

– Да ведь это…

– Лиля, – договорил за друга Маяковский, которому по причине огромного роста не нужно было даже приподниматься. – А рыжий – это Арманд.

– Тот самый, о котором ты рассказывал?

– Угу.

– Ну дела, – только и нашел что сказать Родченко.

Рыжеволосый парень сел, и маг успокаивающе поднял руки, чтобы утихомирить вновь разгалдевшуюся публику.

– Увы, но это все, – громко сказал он. – Но представление на этом не заканчивается. Впереди вас ждет еще несколько волшебных фокусов!

Публика продолжала роптать, но немец сделал несколько легких пассов руками, и все вдруг замолчали.

– Товарищ ассистент, вынесите, пожалуйста, мои атрибуты! – с улыбкой попросил маг.

За шторой послышалось шарканье валенок.

3

После представления Маяковский с Родченко двинулись вместе с толпой в вестибюль. Поэт был мрачен и задумчив. Он то и дело вздергивал голову и смотрел по сторонам.

– Не туда смотришь, – сказал ему наконец Родченко. – Вон она, у колонны.

Поэт быстро повернулся. На его скулах проступил взволнованный румянец.

– Не подойдешь к ней? – тихо спросил Родченко.

– Нет. Нельзя.

Тут Лиля, словно что-то почувствовав, обернулась и тоже увидела Маяковского. По лицу ее пробежало нечто вроде судороги, темные глаза расширились, став огромными. Маяковский весь подался вперед, словно его потянуло невидимым магнитом, но устоял на месте. Он криво улыбнулся, приподнял кепку и церемонно поклонился.

Лиля тоже кивнула ему и тут же отвернулась. Родченко наблюдал за этой сценой с изумлением.

– Неужто все настолько серьезно? – спросил он.

– Серьезнее, чем ты думаешь, – ответил ему Маяковский.

Лиля между тем взяла рыжеволосого юношу под руку, и они направились вместе с людским потоком к выходу.

Маяковский смотрел им вслед как завороженный. На его окаменевшую высокую фигуру то и дело наталкивались люди, раздавался сердитый ропот, но он даже не замечал их. Родченко тоже смотрел вслед Лиле и ее спутнику.

– По крайней мере, они неплохо смотрятся вместе, – задумчиво выговорил он. – Оба такие рыжие.

Маяковский повернулся и посмотрел на друга прищурившись. Тот смущенно улыбнулся.

– Я ведь только в смысле колористики, – сказал он.

Маяковский усмехнулся.

– Пойдем за кулисы. Побеседуем с магом.

– Нас могут не пустить, – заметил Родченко. – Там ведь, вероятно, охра…

– Ничего, пустят, – отрезал Маяковский и ринулся вперед, разрезая грудью толпу.

* * *

Маяковский и Родченко вошли в гримерку. Немец обернулся на крутящемся стульчике. Широко улыбнулся, блеснув белыми зубами, и театрально взмахнул рукой.

– Герр Маяковски! – поприветствовал он поэта таким голосом, словно между ними ничего не произошло. – Входите-входите! Безумно рад вас видеть. Да вы не один! Кто это с вами?

– Это мой друг Саша Родченко, – неприветливо произнес Маяковский. – Он художник.

– О! Человек искусства! Приятно познакомиться, герр Родченко!

Родченко пожал магу руку и сказал:

– Мне тоже.

– Присаживайтесь на диванчик. Правда, он продавлен, зато восемнадцатого века – настоящий антиквариат!

Друзья уселись на скрипучий диван.

– Как вам представление? – поинтересовался немец, стирая специальной тряпочкой пудру с лысины.

– Весьма впечатляюще, – сказал Родченко. – Действительно, немного смахивает на волшебство. В чем секрет хрустального шара?

– О, это есть мой маленький немецкий тайн, – коверкая русские слова, ответил герр Риттер и засмеялся.

– Трюк с чревовещанием, – грубо сказал Маяковский.

Немец посмотрел на него задумчиво и так же задумчиво ответил:

– Может, да, а может, нет.

Родченко покосился на черный ящик, который стоял на табуреточке.

– Это он?

Маг кивнул:

– Угу.

– А можно его потрогать?

– Я бы вам не советовал, – сказал на это герр Риттер.

Родченко вздохнул и неохотно отвел глаза от ящика. Маяковский молча вставил в губы папиросу и, чиркнув спичкой о стену, закурил.

– Герр Риттер, можно спросить? – снова заговорил Родченко.

– Валяйте!

– Зачем вы так с тем парнем?

Немец пожал плечами:

– Так ведь он убийца. А убийца должен сидеть в тюрьме. Разве не так?

Родченко наморщил лоб.

– А если он себя оговорил? Ведь неизвестно – правду он говорил или нет.

– Уверяю вас, товарищи, он говорил чистую правду. К тому же он сам вызвался на сцену. За что и поплатился. Так что, товарищи, моя совесть, в отличие от его совести, абсолютно чиста.

Родченко кивнул в знак того, что согласен с представленными доводами, а Маяковский пыхнул папироской и спросил:

– Вас могут привлечь как свидетеля.

– Не привлекут, – ответил герр Риттер. – У меня есть особый мандат, позволяющий делать на представлениях все, что я захочу. Единственное, в чем меня ограничило ваше правительство, это в свободных контактах. Думаю, сейчас кому следует уже доложено, что вы сидите у меня в гримерке.

– Мы не делаем ничего противозаконного, – быстро и слегка волнуясь, произнес Родченко.

– Конечно, конечно! – с улыбкой подтвердил немец. – Я никогда не вступаю в конфликт с законом, в какой бы стране я ни находился.

Герр Риттер закончил наконец свои косметические процедуры, упаковал щеточки в специальную коробку и окончательно повернулся к гостям.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь я всецело к вашим услугам. Правда, времени у меня мало.

Родченко робко посмотрел на Маяковского. Тот, однако, и не думал начинать беседу.

– Вы пришли поговорить со мной, – снова заговорил немецкий маг, внимательно глядя на поэта. – Это часто бывает. Люди не верят своим глазам и интересуются. Извольте, я готов ответить на ваши вопросы.

– Так это вы играли с Володей в карты в «Курфюрстен-отеле»! – догадался вдруг Родченко.

– А он вам рассказывал? – прищурился лысый маг. – Что еще он вам рассказал?

– Кольцо, – сказал Родченко, но тут же осекся, наткнувшись на мрачный взгляд Маяковского.

– Так вы и про кольцо знаете. Гм… – Герр Риттер снова прищурился. – Я думал, это только между нами, герр Маяковски.

– Теперь уже нет, – грубо сказал Маяковский.

Маг усмехнулся.

– Я вижу.

В руке его, расслабленно свисающей с края стола, вдруг появилась колода карт. Карты забегали, замелькали в пальцах у мага – то складывались веером, то подснимались и тасовались, то выпрыгивали по одной и тут же снова возвращались в колоду, а маг на них даже не смотрел.

– Вот это да! – восхищенно проговорил Родченко, удивляясь подпрыгиванию и перевертыванию карт. – Какие у вас ловкие пальцы, герр Риттер!

Маг, однако, продолжал смотреть на Маяковского.

– Вы, я полагаю, человек неверующий? – спросил он вдруг.

Поэт кивнул:

– Точно.

– Значит, с вами я могу говорить свободно. Вы знаете, что карты… обычные игральные карты… тесно связаны с религией?

– Да ну? – Маяковский тоже в упор посмотрел на немца. – А я думал, что они больше связаны с безбожниками.

Герр Риттер медленно покачал головой.

– Я не шучу. Видите ли, алхимики, маги и масоны всех времен считали – да и считают, – что все религии сохранили память об одной первичной книге. Ее написали мудрецы в первые века существования мира. В ней были отражены все тайны мироздания. Но затем – в результате сокращений, передергиваний, неправильных переводов – первоначальный текст был утерян, распавшись на множество сакральных текстов, которыми люди пользуются в различных частях света.

– Спасибо за лекцию. А карты здесь при чем?

– Подождите, я не закончил. Вместо букв авторы первичной книги использовали образы, символы… Эти образы были перевраны и искажены последующими поколениями. Так возникли сначала иероглифы, а затем и алфавиты разных стран. Но первобуквы, эти самые образы, про которые я вам говорил, остались на картах. Не на всяких, конечно, а в основном на картах таро. Вот, к примеру, джокер… – И тут же из колоды выскочил джокер и уставился на Маяковского лукавым взглядом. – Это ведь не просто шут, а двадцать второй из старших арканов – весьма крупная величина.

– Все, что вы говорите, очень интересно! – зашевелился на диване Родченко, которому стало неловко за мрачное поведение друга. – А как карты попали в Европу?

– Их принесли цыгане, – ответил маг, как и прежде, глядя только на Маяковского.

– Ясно, – сказал Маяковский. – Ограбили какого-нибудь божка, какого-нибудь вицли-пуцли с квадратным носом?

– Вицли-пуцли здесь ни при чем. Цыгане пришли в Европу из Египта. Потому их и называют Gipsy – египтяне. А к ним в руки карты попали от древних египетских магов.

Маяковский слушал немца с ироническим интересом. А Родченко возбужденно произнес:

– Удивительное дело! Ведь получается, что карты таро, про которые вы говорили, очень похожи на фотографии! На лучшие из фотографий, на те, в которых удалось запечатлеть основополагающие сочетания форм и света.

– Может быть, – сказал немец и наконец-то посмотрел на Родченко. – Но в фотографии я мало смыслю. Меня больше занимают карты.

– И напрасно! Фотографии останавливают время!

– Карты находятся вне времени, – возразил маг.

Он хотел еще что-то добавить, но тут заговорил Маяковский. Заговорил голосом усталым и спокойным.

– Герр Риттер, зачем вам кольцо? Столько усилий из-за никчемной побрякушки.

– Мне обязательно отвечать на этот вопрос?

– Я пришел сюда, чтобы задать его, – сказал поэт. – И не уйду, пока не услышу ответ.

– Но мой ответ может показаться вам странным. Возможно, даже невразумительным.

– Я это переживу, – сказал Маяковский.

– Что ж… – Лысый маг чуть дернул рукой, и колода исчезла, словно ее и не было. – Пожалуй, я могу вам рассказать. Но, поскольку вы не верите в мистику, вам мой ответ не понравится.

– Переживу и это, – снова сказал Маяковский.

– Ну, тогда слушайте. Я очень люблю свою страну, герр Маяковски. Люблю Германию. То, что с ней случилось, не может не огорчать меня. Моя страна в упадке. Но в последнее время появились предпосылки к скорому возрождению!

Герр Риттер приподнял голову, выпятив вперед подбородок. Его голубые глаза засверкали.

– Грядет вождь, который возродит германский дух! – торжественно произнес он. – Дух нации победителей! Вот тогда и пригодится это кольцо. Кольцо власти, которое носили египетские фараоны и римские цезари!

– Вождь… Führer, – с любопытством глядя на мага, повторил Родченко по-немецки.

А Маяковский желчно заметил:

– Чепуха. Типичная мистика.

– Ну да, мистика, – не стал отрицать герр Риттер. – Но новый германский вождь, который явится нам из сакрального тумана, будет вынужден прислушиваться к мистикам. Немцы – мистическая нация с мистическим мышлением. В этом мы немного похожи на русских. Однако наша мистика – мистика победителей, наследников нибелунгов, а не благообразных старцев и мучеников, пестующих свои страдания. Мистика властвующих, а не покоряющихся!

– И где же сейчас ваш вождь? – мягко поинтересовался Родченко. – Он уже родился?

– О да! – торжественно произнес Риттер. – Он не только родился, а уже выковал свой дух на фронтах минувшей войны. Осталось совсем немного, чтобы он обрел силу и власть. Его имя пока неизвестно, но он уже идет. Он близок!

– Что же он сделает, когда придет к власти? – снова спросил Родченко. – Сформирует правительство из магов и фокусников?

Немец посмотрел на Родченко и улыбнулся.

– Грядут огромные перемены, – доверительно сообщил он. – Я это чувствую и предвижу. Впереди всех нас ждет что-то, в сравнении с чем ваша русская революция не более, чем легкое землетрясение.

– Значит, это будет мировая революция, – объявил Родченко.

– Называйте как хотите, не важно. Главное, что устои современной цивилизации будут потрясены до самого основания.

– И много крови прольется? – поинтересовался Родченко.

– Саша, что ты его слушаешь, этого шарлатана! – грубо вмешался Маяковский, начиная терять терпение.

– Погоди, Володь. Так много крови прольется?

– Больше, чем за всю историю человечества, – с тихим восторгом ответил немец. – А почему это вас так тревожит? Неужели кровь – повод остановиться? Разве русская революция пролила мало крови?

– Мы хотим построить справедливый мир, где каждый сможет реализовать свои таланты, а вовсе не властвовать над другими нациями, – сказал Родченко.

Герр Риттер криво усмехнулся.

– Желания не имеют значения. Мы делим общество на нации, вы – на классы. В итоге и того и другого получается освобождение и благо для своих и порабощение и гибель для чужих. Герр Маяковски, разве не русский поэт написал: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем! Мировой пожар в крови!»?

– Господи, благослови, – машинально прошептал Маяковский.

Немец торжествующе на него посмотрел.

– Видите? – сказал он. – И вы требуете санкции у высших сил. И вы призываете их на помощь. И вы – мистики! От высших сил никуда не денешься. Все мы, в конечном итоге, стоим между раем и адом и сознательно делаем свой выбор. Случись что, оправдаться высшими идеалами будет невозможно. А теперь, друзья мои, позвольте с вами распрощаться. У меня сегодня еще одно маленькое выступление в кабаре на Сухаревке. Рад был с вами познакомиться, герр Родченко. А вы, герр Маяковски, не забывайте о моем предупреждении. И не забудьте про карточный долг. Иначе он вас будет мучить до конца ваших дней – я вам это предрекаю как оракул.

Герр Риттер засмеялся мягким, журчащим смехом.

4

– Темная личность, – резюмировал Родченко, выходя на улицу и доставая из кармана трубку.

– И не говори.

– Подожди, Володь, я раскурю.

Они остановились под фонарем. Родченко разжег трубку, пахнув в лицо поэту ароматом вишни, а Маяковский закурил папиросу. Вечер был теплый, небо усыпано звездами. Ни снегопада, ни ветерка. Полное спокойствие.

«Всю бы зиму так», – подумал Родченко, пряча в карман кисет с табаком. Маяковский, задрав голову, смотрел на звезды. Из угла его рта свисала папироса.

Посмотрев на друга сквозь облако дыма, Родченко спросил:

– Ты много ему проиграл?

– Не важно.

– Сколько?

– Жизнь, – насмешливо ответил Маяковский.

Родченко нахмурился, решив, что поэт шутит и что шутка эта несколько дурного свойства.

Маяковский перестал смотреть на звезды и повернулся к другу.

– Как Варвара?

– Нормально. Скучает по тебе. Прости, что спрашиваю, но что у вас с Лилей? Вы совсем не общаетесь?

– Ну почему… – Маяковский пожал могучими плечами. – Я ей записочки пишу. Иногда она на них отвечает. У меня уже полный стол этих огрызков. Скоро молиться на них стану.

– И что пишет? – осторожно спросил Родченко.

– Пишет, что любит. Просит подождать. И исправиться.

– А ты?

Маяковский криво ухмыльнулся.

– Исправляюсь потихоньку. От прежнего уже ничего не осталось. Кроме вот этой кепки.

Родченко улыбнулся, хотя ему было совсем не до смеха. Они немного помолчали.

– Может, пойдем ко мне в гости? – предложил Родченко. – Я тебя чем-нибудь угощу. Заодно посмотришь мои новые работы. Мне кажется, там есть несколько интересных вещей. Так как?

Поэт мотнул головой.

– Нет, Саш. В другой раз. Мне пора идти.

– Надумаешь зайти, всегда буду рад, – сказал Родченко.

– Угу. Ну, бывай!

Маяковский сунул Родченко руку, повернулся и быстро зашагал по заснеженному тротуару. Выйдя из круга света, он нырнул в темень и исчез.

«Что же с ним происходит? – думал Родченко. – И что это за темная история с кольцом? Немец сумасшедший, это точно. Но он вроде не опасен. Хотя, если судить по парню… Как там его фамилия? Галыба? Бедный, бедный Галыба. Черт его дернул вскарабкаться на сцену…»

Родченко вспомнил самоуверенное и самодовольное лицо хулигана и вздохнул.

«Да уж… Чудеса. Хорошо хоть я в это никак не замешан. А Володя что ж… Это у него из-за разлада с Лилей. Ему просто нужно хорошенько выспаться и отдохнуть. Все наладится. Конечно, наладится. Он обожает Лилю, и она его вроде любит. Однако угораздило же полюбить такую… Как-то все по-дурацки. Совершенно не по-человечески».

Родченко пыхнул несколько раз трубкой, подумал и решил, что, по крайней мере, выглядит Маяковский сейчас гораздо бодрее, чем несколько часов назад. И то слава богу.

5

«Детка, теперь ни прошлого, ни давно прошедшего для меня нет, а есть один до сегодняшнего дня длящийся ничем не делимый ужас. Я вынесу мое наказание как заслуженное. Но я не хочу иметь поводов снова попасть под него.

Решение мое: ничем, ни дыханьем не портить твою жизнь – главное. То, что тебе хоть месяц, хоть день без меня лучше, чем со мной – это удар хороший. Силы своей я сейчас не знаю. Если силенки не хватит – помоги, детик. Если буду совсем тряпка – вытрите мною пыль с вашей лестницы.

Семей идеальных нет. Все семьи лопаются. Может быть только идеальная любовь. А любовь не установишь никаким «должен», никаким «нельзя» – только свободным соревнованием со всем миром.

Я не терплю «должен» приходить! Я бесконечно люблю, когда я «должен» не приходить, торчать у твоих окон, ждать хоть мелькание твоих волосиков из авто…

Сегодня у меня очень «хорошее» настроение. Еще позавчера я думал, что жить сквернее нельзя. Вчера я убедился, что может быть еще хуже, – значит, позавчера было не так уж плохо».


Злая, холодная ночь смотрела в окно. В ней кружился белый буран, завывая в оконных щелях. Маяковский бросил перо, взял бутылку вина и отхлебнул прямо из горлышка. Поставил бутылку на стол и взъерошил ладонями волосы. Выпито больше полбутылки, а хмеля ни в одном глазу. Что же это такое происходит?

Он посмотрел в окно. Белые снежинки клубились, как рой мошкары, и на мгновение Маяковскому показалось, что они складываются в какую-то белую фигуру. Словно кто-то приник к стеклу с той стороны лицом и выискивает его в комнате. По телу пробежал озноб. Маяковский тряхнул головой и произнес полным страдания голосом:

– Это сумасшествие. Теперь я точно схожу с ума. Но нет, шалишь! Я могу это остановить!

Он зловеще усмехнулся, встал из-за стола, шагнул к полке и достал из-за книжек завернутый в тряпку револьвер. Быстро развернул ткань, отшвырнул ее и взял револьвер за рукоятку. Ладонь ощутила приятную тяжесть. «Как же ловко и умело устроена эта машинка! – в очередной раз поразился поэт. – Кабы бог так же умело и ловко устроил все на земле, мы бы беды не знали».

Маяковский откинул барабан револьвера. Из черной бездны на него рыжим, мерцающим оком глянула медная головка пули.

– Это на меня смотрит моя смерть, – тихо проговорил Маяковский. – Она стара, горбата, суха, и у нее всего один глаз. Что за шутка! – И тут же с горькой усмешкой ответил себе: – Шутка, от которой жутко, вот какая это шутка.

Он сел на стул, долго смотрел на револьвер, потом защелкнул барабан, провернул его, приставил револьвер к виску и нажал на спусковой крючок.

Курок сухо щелкнул.

– Не судьба, – хрипло прошептал Маяковский. – Буду жить.

Он хотел положить револьвер на стол, но вдруг понял, что это никакой не револьвер, а телефонная трубка.

– Точно схожу с ума, – с ужасом глядя на трубку, проговорил поэт.

Он положил трубку на рычаг, посидел так несколько секунд, затем снова сорвал ее и прижал к уху.

– Алло, барышня! Шестьдесят семь – десять, пожалуйста!

В трубке что-то щелкнуло, пискнуло, и вдруг мужской, сипловатый голос с едва заметным немецким акцентом отчетливо произнес:

– Я вас предупреждал, Маяковский. Не звоните ей. Нарветесь на серьезные неприятности. Погубите и себя, и ее.

Поэт вскочил на ноги и, с ужасом глядя на телефон, стал пятиться назад, пока не прижался спиной к стене.

«Меня прослушивают! Он из Чеки? Или откуда? Или я… схожу с ума!»

Голова лопалась от тяжелых, горячих, потных мыслей. От них становилось трудно дышать.

Кожа на руках и лице зачесалась. Маяковский вскинул перед собой правую руку и увидел, что вся его рука прямо на глазах покрывается густой темно-бурой шерстью. Он вскинул вторую руку – она тоже вся была в шерсти.

Маяковский схватился за лицо и понял, что шерсть была и на нем. Он бросился к зеркалу, глянул в мерцающий кругляшок… на него смотрела страшная медвежья морда.

– Господи, спаси! – хотел крикнуть поэт, но из глотки его вместо слов вырвался протяжный медвежий рев.

«Стреляться нельзя, – вспыхнуло в мозгу. – Но есть способ! Способ есть!»

Поэт кинулся к вешалке, быстро надел пальто, сунул ноги в ботинки, схватил кепку и выскочил из комнаты.

6

Быстрой походкой Маяковский пересек Красную площадь и зашагал мимо храма Василия Блаженного к Москворецкому мосту. Ворот его пальто был поднят, кепка надвинута на глаза. Буран никак не хотел затихать, он гудел и подвывал, швыряя снег поэту в лицо.

Было темно, страшно и безлюдно.

Маяковский не смотрел ни по сторонам, ни перед собой. Он шел почти наугад, закрывая глаза от колючего, студеного ветра. Вот уже и мост. В ушах у поэта отчетливо прозвучало:

«Теперь вы мой должник. И вы, а не я, должны броситься с моста. Если вы этого не сделаете, вы не мужчина. Я не оставлю вас в покое и не дам вам шанса отвертеться».

Маяковский ухмыльнулся. «Чертов пророк! Будет тебе плата по всем долгам!»

Вдруг шагах в двадцати от себя поэт разглядел сквозь вьюжный туман темную фигуру, прижавшуюся к перилам. «Кого еще нелегкая принесла? – в сердцах подумал он. – Время пять утра. И не спится же кому-то».

Придерживая рукой поднятый ворот и наклонив голову, чтобы уберечь лицо от встречного ветра, Маяковский направился к одиноко стоящему человеку. Все ближе и ближе, и вот уже видно, что это мужчина, одетый то ли во френч, то ли в короткое пальтецо, с непокрытой головой, на которой от стужи топорщились в разные стороны обледенелые вихры.

– Эй! – окликнул его Маяковский.

Мужчина не услышал.

– Эй! – крикнул поэт громче. – Что вы здесь делаете в такое время и в такую погоду?

Мужчина повернулся, увидел Маяковского и вдруг, словно его кто-то торопливо толкнул в спину, приник к перилам и перебросил через них ногу. Еще мгновение, и незнакомец полетел бы вниз, прямо в ледяную реку, но Маяковский в немыслимом, судорожном прыжке успел схватить его за полу френча и что есть силы дернул на себя.

Они оба упали на мост.

– Что! – кричал незнакомец. – Кто вы? Зачем?

– Я был бы вам очень благодарен, если бы вы слезли с меня, – сказал Маяковский. – Вы давите мне локтем на лицо.

Мужчина медленно поднялся. Маяковский вслед за ним. Они стояли и смотрели друг другу в глаза и тяжело дышали.

– Вы решили покончить жизнь самоубийством? – хрипло, едва переводя дух, спросил Маяковский.

– Да! – рявкнул молодой человек. – А вы мне помешали, черт бы вас побрал!

– Могу я узнать причину такого решения?

– Причину? С чего вы взяли, что она вас касается!

– Я только что не дал вам умереть. И, если причина покажется мне неубедительной, намерен препятствовать вам и дальше.

Молодой человек выставил вперед руку и сказал:

– Причина – вот это кольцо! Мать, умирая, подарила мне его. А теперь я должен его отдать. И знаете, что самое страшное? Та, которой я должен его отдать, не любит меня. Все это время она была со мной только из-за этого кольца!

– Вы уверены? – угрюмо спросил Маяковский.

– Абсолютно, – с горечью произнес молодой человек. – Она сама мне в этом призналась. Призналась, когда я сказал гадость о ее муже.

– Возможно, она сказала это в сердцах.

Юноша покачал головой.

– О нет! Я еще умею отличать правду от неправды. Она меня не любит, и теперь мне незачем жить. Но сначала… – Молодой человек сорвал с пальца кольцо и замахнулся. – Пропадай, царская цацка!

Маяковский перехватил его руку.

– Не валяйте дурака. К реликвиям прошлого нужно относиться бережно, это я только недавно понял. Нет их – нет и нас. В будущее на велосипедном колесе с голой задницей не въедешь. Тем более что и колесо изобрели не мы, а наши пращуры.

– Помнится, в Политехническом вы говорили другое, – с усмешкой произнес юноша.

– Так вы меня знаете?

– Конечно. Вы поэт Маяковский. Вы… жили с Лилей. Дайте мне выбросить кольцо, я хочу забыть о нем. От балласта нужно избавляться, вы сами это говорили! Прошлое надо сбросить с корабля современности, вот я его и сброшу!

– Смотря какое прошлое. Римские водопроводы две тысячи лет стоят и нас с вами спокойно переживут. Будьте уверены. Ну же! Опустите руку, Арманд.

– Так вы, стало быть…

– Да, я вас знаю. Видел с Лилей.

– Вот черт… – Арманд опустил руку и сунул кольцо в карман пальто. Усмехнулся: – Интересная встреча, вы не находите? Могу я узнать, что вы делали на мосту в пять часов утра?

– То же, что и вы. Хотел спрыгнуть вниз.

– А у вас-то какая причина?

– Никакой, – ответил Маяковский. – Просто надоело жить. Такое случается с тридцатилетними мужчинами.

Арманд растерянно посмотрел по сторонам.

– И что мы теперь будем делать? – спросил он, хмуря брови и поеживаясь от ветра.

– Знаете что… Тут неподалеку есть одно кафе. Оно открывается в пять утра. Может, зайдем и выпьем горячего кофе? Не знаю, как вы, а я ужасно продрог.

– Даже не знаю. Как-то все это странно.

– А прыгать с моста в реку не странно? – усмехнулся Маяковский. – Давайте, Арманд, не менжуйтесь. Тут всего двадцать минут ходу. Горячий кофе, а за окном холод и буран – вы только представьте!

– Звучит здорово, – улыбнулся Арманд. – Ладно, идемте. Только обещайте не читать стихов, я их с детства не выношу.

– Мои? – насмешливо осведомился Маяковский.

– Всякие.

– Я буду держать себя в рамках приличия, – пообещал Маяковский.

7

– Зря мы, наверно, после кофе стали пить портвейн, – сказал Арманд, пьяно улыбаясь.

– Ничего не зря, – ответил Маяковский ему такой же улыбкой. – Кофе согревает тело, а портвейн – душу. Как написал однажды Саша Черный, портвейн – это…

– Не надо, – попросил Арманд, морщась. – Не надо Сашу, ни черного, ни белого.

– Ах да, я ведь обещал не читать стихов, – вспомнил Маяковский. – Хорошо. Тогда давайте еще по стакану.

– Да… вайте, – икнув, согласился Арманд.

Маяковский окликнул буфетчика, показал ему пальцами «два» и снова повернулся к Арманду.

– Нравитесь вы мне, Андрей. Вы хороший парень, но в голове у вас копошится слишком много тараканов.

– Это вы про мои мысли?

– Угу.

– Но ведь от них невозможно избавиться. Особенно, когда ты долго жил за границей, а потом приехал в Москву. Здешний образ жизни не может не удивлять. Тут все странно и все… ну, как будто не как у людей.

– Вы просто еще не привыкли к новому укладу, – сказал Маяковский. – Новое государство строим – шутка ли! Ну ничего, дайте срок, и все образуется. Будут русские пролетарии жить не хуже, чем какие-нибудь мещане за границей. Даже лучше. Потому что те мещане только о собственном брюхе и комфорте думают, а у русского пролетария в душе есть высокая идея. И с этой высокой идеей он пойдет по жизни.

– Не споткнулся бы, – заметил Арманд.

Маяковский грозно сдвинул брови.

– Простите, я не так выразился, – поспешно добавил Арманд. – Просто… – он замешкался, не зная, как сказать.

– Просто вы привыкли к относительному комфорту европейской жизни. Я вас понимаю. Мне вот тоже за границей жилось неплохо, но на родину каждый день тянуло. Потерпите еще лет десять, Андрей, мы вдоль Москвы-реки таких Эйфелевых башен понастроим, что французы удавятся от зависти! Эге, кого я вижу!

К столику, улыбаясь, подошел Родченко. В руке он нес черный, массивный фотоаппарат. Маяковский встал ему навстречу, и они крепко пожали друг другу руки.

– Вот, Андрей, знакомьтесь, – сказал Маяковский, поворачиваясь к Арманду, – это мой друг Родченко. Родченко – художник. На фотоаппарат не смотрите, это сиюминутное увлечение.

Пожав молодому человеку руку, Родченко уселся за столик.

– Ты чего так рано поднялся? – спросил Маяковский.

– Хочу поэкспериментировать с утренним светом, – слегка смущаясь, ответил Родченко.

– Заказать тебе кофе?

– Спасибо, Володь, мне уже несут.

Подошедший официант поставил перед художником чашку с кофе, а перед поэтом и его молодым другом по стакану портвейна.

– Не крепковато для такого часа? – с улыбкой осведомился Родченко.

– В самый раз, – ответил поэт, сгребая стакан могучей пятерней. – Ну, давайте, Андрюша, выпьем за вас. За ваше, так сказать, будущее!

Они чокнулись и выпили.

– Господа… То есть товарищи, я отлучусь на минуту в уборную.

– Смотрите не усните там, – насмешливо сказал Маяковский.

Парень поднялся из-за стола и пошатывающейся походкой направился к уборной. Родченко посмотрел ему вслед и спросил:

– Пьян?

– Не очень, – ответил Маяковский. – Просто устал. У него была тяжелая ночь.

– У тебя, я вижу, тоже, – сказал Родченко. – Ты очень бледен.

– Знаю.

– Хочешь я тебя развеселю?

– Попробуй.

– Слышал новость про того мага? Как бишь его… герр Риттер?

– А что такое? – насторожился Маяковский.

– Вчера его гастролям в Москве пришел конец. Представь себе, во время выступления в кабаре «Красная лира» он предложил публике попытаться разгадать секрет фокуса. Мне Каменский рассказывал, он там был. Так вот, из зала поднялась цыганка…

– Цыганка? – воскликнул Маяковский и весь подался вперед.

– Ну да, цыганка. А почему это тебя удивляет, разве цыгане не люди? А эта была даже не из уличных, а вполне приличная и даже благородная, навроде княгини Морозовой-Витгенштейн. Она взошла на сцену и с легкостью повторила все фокусы немца. А потом еще заставила хрустальный шар говорить, и этот шар наговорил про Риттера кучу гадостей. Представь себе! Немец готов был под землю провалиться от стыда. Публика, ясное дело, подняла его на смех. А цыганка…

– Как она выглядела?

– Цыганка-то? Каменский сказал, что ее лицо скрывала темная вуаль. А что, ты заинтересовался?

– Да нет. Так что цыганка?

– Она взяла Риттера под руку и увела его со сцены. Как мать расшалившегося ребенка. Каменский говорит, на немце лица не было. В сущности, можно понять – выдержать такое разоблачение фокуснику непросто. Теперь пойдет слава!

– Значит, она добралась до Риттера, – пробормотал Маяковский, задумчиво хмуря брови и подергивая себя за нижнюю губу.

– Кто?

– Никто, – очнулся Маяковский. – Это я про себя.

Вернулся Арманд. Вид у него был мрачный. Он сел на стул, положил на столешницу кулак и медленно его разжал. В ладони у него лежал перстень с черным камнем.

– Выброшу, – угрюмо произнес он. – Какой от него прок?

– Опять двадцать пять! – усмехнулся Маяковский. – Кольцо пригодится. Когда-нибудь еще невесте его подарите.

– Невеста… – Арманд усмехнулся. – Я больше никогда и никого не полюблю.

– Для брака это не обязательно, – сказал Маяковский. – Иногда судьба просто сводит людей, и все. И никуда им друг от друга не деться.

– Правда? – недоверчиво спросил Арманд. Повернулся к Родченко и повторил: – Правда?

– Случается и такое, – ответил художник. – Даже довольно часто. Никогда не знаешь, какой фокус выкинет с тобой судьба.

В глазах молодого человека зажегся безумный огонек. Он оглядел зал кафе и вдруг поднялся с места.

Маяковский и Родченко удивленно за ним наблюдали. Арманд подошел к соседнему столику, за которым сидела одинокая и совсем еще юная девушка в серой шляпке. Он вдруг опустился перед ней на колени и сказал звонким, прерывающимся от волнения голосом:

– Девушка, вы пошли бы за меня замуж?

– За вас? – Некоторое время девушка удивленно рассматривала лицо Андрея, потом оглядела зал, снова посмотрела на юношу и тихо проговорила: – За вас пошла бы.

– Ну дела, – с удивлением произнес Маяковский. – Арманд, это судьба. Будьте последовательны и берите ее скорее в жены, пока не отказалась. Вот и кольцо ваше кстати придется!

– Позвольте вашу руку, – тихо проговорил Андрей.

Девушка протянула ему руку. Андрей надел ей на палец кольцо, потом поднес ее руку к своим губам и поцеловал в ладонь.

– Вот мы и обручены, – сказал он.

Маяковский толкнул художника плечом:

– Саша, не сиди как истукан. Сфотографируй пару для истории.

Родченко, ни слова не говоря, встал и принялся налаживать аппарат. На лице его было написано осуждение. Вскоре аппарат был готов к работе.

Андрей сел рядом с девушкой.

– Только выставите руку так, чтобы кольцо было хорошо видно, – попросил он. – Это ведь наша свадебная фотография. Отсюда мы с вами поедем прямо в загс.

– Молодые, минутку внимания, – насмешливо окликнул их Родченко. – Готовы? Покажите, как вы умеете улыбаться!

Андрей и девушка улыбнулись, и Родченко щелкнул затвором фотоаппарата.

– Теперь еще раз для верности. Нет-нет, не делайте серьезных лиц. Улыбайтесь. – Он сделал еще один снимок и объявил: – Готово.

Арманд повернулся к девушке:

– Простите, я забыл спросить. Как вас зовут?

– Изя Беккер, – смущенно пролепетала девушка.

– Как? – поднял рыжую бровь Арманд.

– Изида, – ответила она, краснея.

Арманд улыбнулся:

– Красивое имя.

– Я так не думаю. А как зовут вас?

– Я Андрей. Просто Андрей.

– Очень приятно. – Девушка посмотрела на кольцо, покосилась на юношу, снова отвела взгляд и пролепетала: – А вы серьезно насчет загса? Или это была шутка?

– Посмотрите на меня, Изя.

Девушка подняла голову и посмотрела на Арманда.

– Я уверен, что вас мне послала судьба, – сказал он необычайно серьезно. – И я намерен стать вашим мужем. Без всяких шуток.

Он наклонился и поцеловал девушку в губы.

– Странный способ знакомства, – тихо произнес Родченко, с сомнением глядя на пару. – Я уже не говорю про это обручение.

– Ничуть не хуже других, – сказал Маяковский, берясь за стакан.

Арманд чмокнул девушку в щеку и сказал:

– Я сейчас. – Затем пересел за прежний столик, наклонился к Родченко и тихо сказал: – Товарищ Родченко, у меня к вам просьба. Вы только что нас запечатлели. Я хочу вас попросить не печатать этих фотографий.

– Почему? – спросил Родченко.

Парень замялся.

– Скажем так, у меня на это есть свои причины.

– Слышал, Володь? Малыш, кажется, одумался. Что ж, братец, мне не жалко. А куда же мне девать негативы? Выбросить, что ли?

– Еще чего, – встрял в разговор Маяковский, которого со второго стакана портвейна немного «повело». – Я тебе дам «выбросить». А ну как у этой пары все срастется? Нарожают они детишек, а те им – внуков, а те – правнуков. И захотят правнуки через сто лет полюбоваться на своих пращуров – в самый момент их соединения. Что ты тогда будешь делать? То-то и оно. В общем, как хочешь, Рубенс, а негативы я забираю себе. Отныне моя судьба – устраивать чужое счастье… Раз уж в своем я не слишком преуспел, – с грустью добавил поэт.

– Но куда же ты их денешь? – спросил Родченко, переглянувшись с Армандом.

Маяковский усмехнулся.

– А это моя забота. Не дрейфь, Андрейфь, спрячу так, что ни одна собака не догадается. Причем прямо у себя под носом. А потребуешь – тотчас же тебе их выдам. Не снимая халата и шлепанцев.

– Но… – робко заговорил Арманад, однако Маяковский приложил палец к губам, сказал «ч-ч-ч», махнул половому и заказал ему еще три стакана портвейна. Потом повернулся к Арманду и сказал:

– Все, закрыли тему. Чего сидите, как остолоп? Ступайте к ней, она уж без вас заскучала. А нет ничего поганее, чем заставить барышню скучать. Это я, брат, по себе знаю. Ну, иди! Иди и будь счастлив!

Глава 9

Тьма в конце туннеля

Москва, май 200… года

1

Штаб-квартира Обновленной партии коммунистов находилась в маленьком особнячке в Бахрушинском переулке. Охранник провел Марго и отца Андрея до кабинета Давыдова.

Завидев друзей, Петя радостно вскочил с кресла, но тут же помрачнел и тревожно спросил:

– Марго? Отец Андрей? Г-господи, что с вами!

Он бросился навстречу Марго, обхватил ее за талию, провел к столу и усадил на стул. Присел перед журналисткой на корточки и осмотрел ее лицо.

– Что случилось, с-сестренка? Откуда эти синяки?

– Столкнулась с микроавтобусом, – с улыбкой ответила Марго.

– Я могу помочь? Может, вызвать милицию?

– Не надо. Я уже в норме.

Давыдов изумленным взглядом оглядел порванную кофточку Марго, ее испачканную грязью юбку.

– Н-ничего не понимаю. Что случилось-то, объясни толком!

– Слушай, Петь, ты сказал, что я могу встретиться с твоим боссом.

– Ну да, к-конечно. Я уже сказал ему про тебя. Но… в таком виде.

Марго прищурила зеленые глаза.

– Думаешь, я ему не понравлюсь? – холодно спросила она.

– Сестренка, ты не м-можешь не понравиться. Хочешь принять душ? У меня в кабинете есть.

– О, да ты просто буржуй. – Марго покачала головой. – Нет, не нужно. Просто сообщи Старкову, что мы приехали, хорошо?

– Хорошо. Выпьете пока по чашке кофе?

– Нет. У тебя здесь можно курить?

– Конечно. – Давыдов повернулся к дьякону: – А вы чего же, б-батюшка. Присаживайтесь. Кстати, вам бы тоже не помешало почистить в-вашу рясу.

Дьякон поблагодарил, отошел наконец от двери и сел в кресло. Пока Петя колдовал над коммутатором, Марго закурила.

– Слушаю, – раздался из динамика голос лидера партии Ивана Старкова.

– Иван Сергеевич, тут п-подъехала журналистка Маргарита Ленская. Я вам говорил про нее час назад.

– Да, я помню, Петь. Проведи их, пожалуйста, в мой кабинет… Или нет, давайте я сам к вам спущусь. Все равно собирался ехать домой.

– Как скажете.

Давыдов повернулся к журналистке:

– Ну, вот, сейчас с-спустится. – Петя оглядел Марго скептическим взглядом, улыбнулся и сказал: – Думаю, он будет сильно удивлен. Таких журналисток ему еще видеть не п-приходилось.

– Всегда бывает первый раз, – ответила Марго, пожимая острыми плечами.

– Расскажи ему все о себе честно, – напутствовал Давыдов. – И не забудь рассказать про ту н-награду, которую ты получила два года н-назад.

– Так ты в курсе? – удивилась Марго. – Откуда?

Петя посмотрел на нее снисходительно:

– Сестренка, мы живем в д-двадцать первом веке. – Он кивнул на монитор компьютера. – Б-благодаря этому агрегату я знаю о тебе все. У тебя была бурная биография.

– Кто бы говорил, – усмехнулась Марго, дымя сигаретой. – В отличие от тебя я по Афганистану и Ираку с фотоаппаратом не моталась.

– Тебе хватало п-приключений и здесь, – мягко сказал Петя.

В дверь постучали. Петя повернулся к двери на вертящемся стуле.

– Входите!

В кабинет бодрым шагом вошел Иван Сергеевич Старков, молодой лидер Обновленной партии коммунистов и будущий кандидат на президентское кресло. Одет он был свободно – свитер, брюки, пиджак; на губах застыла приветливая улыбка.

– Добрый вечер! – произнес он хорошо поставленным баритоном.

Петя было поднялся ему навстречу, но Старков сделал знак рукой – «сиди, не вставай!». Затем быстро пожал руку отцу Андрею, приветливо кивнул Марго, прошел к столу и уселся в кресло.

– Итак? – сказал он, обращаясь к Марго. – Вы и есть Маргарита Ленская?

– Марго. Просто Марго.

– Хорошо, я это учту. – Старков окинул взглядом фигуру журналистки, и дежурная улыбка сползла с его лица. – Позвольте… Что с вами произошло? – Он перевел взгляд на лицо Марго и только тут увидел синяк, который журналистка так и не смогла толком запудрить. – Вы в порядке? – недовольно осведомился Старков.

– В полном, – ответила Марго и стряхнула с сигареты пепел.

– Гм… – Старков перевел взгляд на Петю и нахмурился.

– Уж такой они н-народ, эти журналистки, – безмятежно ответил боссу Давыдов. – Ты, Иван Сергеич, в профессионализме Ленской не сомневайся. Два года н-назад она получила премию мэрии как лучшая журналистка Москвы.

– Вот как, – сказал Старков и, прищурившись, посмотрел на Марго.

– Это еще что, – продолжал Петя. – В прошлом г-году Марго раскрыла тайну гибели профессора Тихомирова. О, это была очень шумная история!

– Да, я помню, – кивнул Старков, и в его глазах наконец-то зажегся настоящий интерес. – Так вы та самая Маргарита Ленская? Приятно познакомиться.

– Сейчас это все не имеет значения, – отрезала Марго. – Мы… я и отец Андрей… пришли к вам по делу. И дело это не имеет никакого отношения к моему трудоустройству.

– Н-но, Марго! – тихо и возмущенно воскликнул со своего места Петя Давыдов.

– Помолчи, – резко сказала ему Марго. – Иван Сергеевич, мы пришли сюда обсудить одно важное дело. Если вы готовы выслушать, отец Андрей начнет.

Старков перевел удивленный взгляд на дьякона.

– Рассказывайте. Только у меня не больше десяти минут.

– Этого хватит, – сказал отец Андрей. – Дело, собственно, в следующем. Прошлой ночью в одном из московских моргов произошло неприятное ЧП. Кто-то проник в морг и вырезал трупам глаза.

Старков поморщился.

– Да, я слышал. Но почему вы мне об этом рассказываете?

– Среди изуродованных тел было и тело коллекционера Шихтера, которого убили несколько дней назад. Шихтер был моим товарищем, поэтому я решил выяснить, кто и за что с ним расправился.

– Вы не похожи на следователя, – сухо заметил Старков.

– И тем не менее я взялся за расследование. Поиски привели меня в квартиру Изиды Альбертовны Беккер.

Старков слегка напрягся и бросил косой взгляд на Давыдова, тот пожал плечами.

– Изида Альбертовна умерла от сердечного приступа. И она была ваша бабушка, ведь так?

– Так, – сказал Старков, сдвигая брови. – Но при чем здесь моя бабушка?

– Шихтера, а вслед за ним и другого коллекционера – Палтусова убили из-за негативов Родченко. Ваша бабушка была знакома с Родченко и могла пролить свет на эту историю. Сердечный приступ приключился с ней совсем некстати, вы не находите?

– Отец Андрей, а вам не кажется, что вы суете нос не в свои д-дела? – сердито спросил Давыдов.

Старков поднял руку:

– Подожди, Петь. Пусть дьякон договорит. Не зря же он затеял этот разговор.

Дьякон кивнул.

– Спасибо. Я продолжу. В поисках убийцы Шихтера и Палтусова мы с Марго напали на след некоего Артура Солонина. Все улики указывали на него. Сегодня мы встретились с Солониным и едва не стали его жертвами. Он собирался зарубить нас топором и похоронить в лесу, – говорил дьякон.

– З-зарубить! – Давыдов недоуменно посмотрел на Марго. – Сестренка, твой друг б-бредит?

Марго щелкнула зажигалкой, прикуривая вторую сигарету, и небрежно бросила:

– Дай ему договорить.

– Солонин сейчас в реанимации, – продолжил дьякон. – Он в коме, но у него есть шанс выкарабкаться.

– Значит, убийца наказан? – сказал Старков и нетерпеливо посмотрел на часы.

Отец Андрей покачал головой:

– Не совсем. Два дня назад мы с Марго были в гостях у вашего помощника – Петра Давыдова. Пока Петр показывал ей фотографии, я от нечего делать полистал книги, которые лежали у него на столе. Петр сказал, что книги новые, он купил их в интернет-магазине и их недавно доставили.

– Вы не могли бы ближе к делу, – попросил Старков. – У меня очень мало времени.

Отец Андрей усмехнулся.

– Ближе уже некуда. Среди этих книг я увидел одну – «Новые методики следственных экспертиз», перевод с английского. Я стал листать эту книгу и нашел занятную главу – «Считывание информации с сетчатки глаза». В этой главе утверждалось, что американские ученые нашли способ считывать изображение с сетчатки глаза умершего человека. Но только в том случае, если в помещении, где умер или погиб человек, горел красный свет.

Старков смотрел на дьякона внимательно, почти не мигая.

– Книгу открывали на этой странице раз десять, если не больше, – продолжил дьякон. – На ней даже осталось пятно от кофейной чашки. Кого-то очень сильно заинтересовала эта глава.

– Не понимаю, к чему вы клоните? – спросил Старков, неприязненно глядя на дьякона.

– Человек снова и снова читал эту статью. Почему она его так заинтересовала? Да потому что коллекционер Шихтер был убит в ванной, где горел красный свет. «А что, если книга не врет? – подумал наш читатель. – Что, если на глазной сетчатке Шихтера сохранилось мое лицо?» Он опять и опять читал главу, и в голове его созревал четкий план действий: нужно проникнуть в морг и вырезать глаза Шихтеру! А заодно изуродовать лица у других тел. Чтобы отвести подозрение. Ну, и намалевать на стене какой-нибудь сатанинский знак, тоже для отвода глаз. – Дьякон поморщился. – Простите за идиотский каламбур. И вот наш читатель вооружается ножом и отправляется ночью в морг.

– Прекратите! – резко сказал Старков. – Перестаньте!

Он вскочил со стула и, тяжело дыша, уставился на дьякона.

– Вы должны меня дослушать, – произнес отец Андрей. – Ваш помощник – Петр Давыдов – убийца. Он вместе с Солониным проник прошлой ночью в морг и вырезал трупам глаза.

– Вынужден вас расстроить, б-батюшка, – с усмешкой произнес Петя. – Прошлую ночь я п-провел с Марго.

Отец Андрей побледнел.

– Это ложь, – сказал он.

Давыдов покачал головой:

– К сожалению для вас, это п-правда. Марго, скажи ему.

Лицо Марго осунулось. Глаза нервно блестели. Она покусывала губы.

– Это правда, – сказала она. – Я была у него всю ночь. Я… забыла вам сказать.

Отец Андрей поник и ссутулился.

– Значит, вы и Давыдов…

– Да нет же! Между нами ничего не было. Правда! Я выпила слишком много шампанского и уснула. Вот и все.

– Уснули? – повторил дьякон каким-то странным голосом. – Это все объясняет. Думаю, он подмешал вам в бокал с шампанским снотворное. – Отец Андрей перевел взгляд на Петю Давыдова. – Это вы, Петр. Вы убили Шихтера. Вы и Солонин. Вы действовали вдвоем.

– У вас нет никаких доказательств, кроме д-дурацкой книжки, – отрезал Петя Давыдов.

– Есть, – твердо сказал отец Андрей. – У меня есть доказательства, и они неопровержимы. Они здесь. – Дьякон тряхнул кожаной сумкой, которая висела у него на плече. – Я намерен отнести улики в милицию и отправить вас в тюрьму. Идемте, Марго!

Отец Андрей поднялся со стула.

– Н-не так быстро. – На лице Пети появилась неприятная, похожая на судорогу усмешка. Он сидел на стуле в той же позе, что и прежде, но теперь в руке у него был пистолет.

Петя поднялся со стула и преградил дьякону путь к двери.

– Вы что, убьете меня? – усмехнулся отец Андрей. – Прямо здесь?

– А у меня есть в-выбор? – прищуривая серые глаза, осведомился Петя. – Оставьте сумку и идите на все четыре стороны. Я не стану вам м-мешать.

– Подонок, – хрипло прошептала Марго. – Какой же ты подонок, Давыдов.

– Ты здесь ни при чем, Марго. Это наше с дьяконом дело.

– Ваше? Меня сегодня собирались закопать в лесу! Сволочь!

Петя побледнел, как полотно.

– Это б-была необходимая мера, – вздрагивающим голосом произнес он. – Я бы н-никогда не пошел на это, если бы…

– Подонок! – презрительно сказала Марго. – Интересно, когда ты успел таким стать?

– Ты не п-понимаешь!

– А чего тут понимать? – усмехнулся отец Андрей. – Вы убили Шихтера, Палтусова и старуху Беккер.

Давыдов покосился на Ивана Старкова. У того задрожали губы.

– Ты… – с трудом проговорил политик, глядя на помощника ненавидящим взглядом.

– Иван, это б-бред собачий. Изида Альбертовна умерла с-сама.

– Ты… – снова повторил Старков и сжал кулаки.

И тут с Петей произошла странная метаморфоза. Лицо его стало наглым и развязным. Губы перекосила презрительная, холодная усмешка.

– Не строй из себя целку, Ваня, – сказал он, дернув щекой. – Ты сам меня к ней п-послал.

– Ты должен был просто спросить!

– Насчет кольца? – громко и спокойно осведомился отец Андрей.

Все взгляды устремились на него. Петя Давыдов прищурил глаза и с ненавистью произнес:

– Вы и об этом пронюхали?

– Да, – кивнул дьякон, – я знаю про кольцо. Оно хранилось у Изиды Альбертовны. Вы пришли к ней и потребовали отдать его вам. Но Изида Альбертовна отказалась. Вы стали настаивать, и сердце старухи не выдержало. Она умерла не от страха, Давыдов, она умерла от ненависти к вам. – Дьякон повернулся к Старкову. – Она ненавидела вас, поэтому и не хотела отдавать вам кольцо.

– Кольцо власти мое! – глухо пророкотал Старков. – Оно принадлежит мне по праву. Я правнук властителя России!

– Д-дурак ты, а не правнук, – устало сказал ему Петя. – Они тебя взяли на понт, а ты раскололся. Теперь они т-точно слишком много знают. Я не могу их выпустить. Ради твоего же б-блага. – Петя навел пистолет на дьякона.

– Стой! – свирепо крикнул Старков.

Петя удивленно посмотрел на своего босса. Тот быстро поднялся со стула и встал между дулом пистолета и дьяконом.

– Я хотел славы и власти, но не такой ценой, – глухо проговорил Старков. – Мы должны остановиться, Петр.

– Остановиться? Если хочешь д-дойти до вершины, останавливаться нельзя. Ты забыл основное п-правило. Будь добр, отойди!

– Я не позволю тебе сделать это, – медленно и четко произнес Старков.

Давыдов одарил босса снисходительной улыбкой.

– Ох, Ваня, Ваня… И какого черта я с т-тобой связался? Знал бы, что ты такой слизняк, никогда бы…

Договорить он не успел. Отец Андрей резко толкнул Старкова на Петю, схватил Марго за руку и рванулся к двери. Он буквально выволок журналистку в коридор и захлопнул дверь.

– Бежим! – крикнул он и поволок Марго по коридору к выходу. За спиной у них прогремел выстрел.

Навстречу дьякону и журналистке уже бежали люди в черных шлемах, с автоматами в руках. А впереди всех, толстый, но коренастый, на кривых, но удивительно проворных и крепких ногах, несся майор Синицын.

Добежав до Марго, он на мгновение остановился, чтобы бросить:

– Я все слышал и все записал! Встретимся в машине!

И понесся дальше, размахивая видавшим виды табельным «макаровым» и обгоняя видавших виды спецназовцев.

2

– Мертв? – с ужасом спросила Марго, поднимая взгляд от разложенных на столе фотоснимков.

Майор Синицын кивнул:

– Да. Не хотел тебе говорить, да, видно, не обойтись. Пуля угодила ему в лицо. Разнесла всю челюсть.

Журналистка прижала руки к груди и спросила севшим голосом:

– Как это случилось?

– Старков пытался вырвать у него пистолет, а пистолет возьми да и выстрели. Чей палец лежал в тот момент на спусковом крючке, установить пока не удалось. Когда мы вбежали в кабинет, Давыдов лежал на полу с развороченным лицом. Он был еще жив. – Синицын передернул круглыми плечами. – Жуткое зрелище. Лежал и пускал пузыри, говорить ему уже было нечем.

– А Старков? – тихим от ужаса голосом спросила Марго.

– Старков стоял над ним с пистолетом в руке. Он, похоже, и сам был в шоке. Когда ребята его скручивали, он даже не сопротивлялся. Показания дал на первом же допросе.

Синицын достал из кармана пакет с табаком и машинку для скручивания сигарет.

– Зачем это? – хмуро спросила журналистка.

– Так крепче и дешевле, – объяснил Синицын, возясь с табаком и листком папиросной бумаги.

Когда сигарета была готова, майор вставил ее в рот, прикурил от огромной бензиновой зажигалки и продолжил рассказ, окутав кабинет клубами вонючего, удушливого дыма.

– Предыстория вкратце такова. Петр Давыдов отыскал Старкова два года назад. Старков тогда был простым библиотекарем. Он, конечно, знал, что он внук этого… как его…

– Андрея Арманда, – подсказала Марго.

Синицын кивнул:

– Точно. Но значения этому не придавал. Бабка время от времени твердила ему о каких-то семейных реликвиях и тому подобном. Но он ее даже не слушал. Но тут объявился Давыдов. Он пообещал Старкову небо в алмазах. Старков согласился и вскоре стал лидером коммунистов. Благодаря стараниям и связям Петра Давыдова, конечно.

– У Пети всегда была железная воля, – сказала Марго.

– Видимо, так, – согласился майор. – Они быстро нашли сторонников и зарегистрировали новую партию. Их главным козырем было то, что Старков якобы являлся правнуком Ленина. Народ у нас доверчивый. Опять же Старков был… ну, как бы это сказать… новый лидер нового поколения. Образованный, красивый, умный. Прекрасный принц из волшебной сказки. Внук старого и любимого всеми короля, который пришел, чтобы вернуть себе трон деда.

– Народ у нас падок на такие фишки, – задумчиво заметила Марго.

– Увы, но это так, – кивнул Синицын. – Твой друг Давыдов здорово все просчитал. Он понял, что народ готов принять наследного принца, и сделал народу такой подарок. Но когда конкуренты Старкова узнали о том, что он собирается баллотироваться в президенты, они пустили слушок о том, что Старков – самозванец. Что никакой он не внук Арманда. Нужно было срочно доказывать родство…

– И тогда Старков вспомнил про реликвии, о которых ему рассказывала бабка Изида Альбертовна, – предположила Марго.

Синицын посмотрел на нее слезящимися от дыма глазами и кивнул:

– Именно так. Бабка рассказала Старкову и Давыдову о непроявленных негативах Родченко…

– Думаю, Петя Давыдов и сам о них слышал, – сказала Марго. – Он ведь когда-то был фотографом.

– Может быть, и так, – согласился майор. – В любом случае, теперь он знал, что это не легенда, а правда. Дальше – мои предположения. Чтобы поиски не затянулись, Старков и Давыдов обратились к профессионалу по кличке Слон. Но они опоздали. Слон уже продал негативы Шихтеру. В преддверии выставки вокруг этих негативов поднялся большой ажиотаж. Старков и Давыдов решили перекупить негативы. Они послали Слона к Шихтеру. Но перед тем как заявиться к коллекционеру, Слон заглянул в Дом фотографии и поторговался с Ольгой Орловой. Ушлый малый.

Майор пыхнул своей крепкой сигаретой и помахал перед лицом толстыми пальцами, отгоняя от глаз клубы дыма.

– Под пытками коллекционер Шихтер признался, что перепродал негативы Палтусову. Слон прикончил Шихтера… После чего заявился к Палтусову. Палтусов перепугался и отдал негативы, а потом взял да и помер от страха. Сердчишко не выдержало. Вот, собственно, и вся история.

– Не совсем, – сказал отец Андрей. – Вы забыли про кольцо.

– Про какое кольцо?

– Взгляните на фотографию. На руке у юной Изиды – колечко с черным камнем. Думаю, в этот день Андрей Арманд сделал ей предложение и подарил кольцо. Посмотрите, как она держит руку. Она же явно показывает нам кольцо.

– Как невеста на свадебных фотографиях! – сказала Марго, разглядывая снимок. – И Арманд на него показывает, видите? Выходит, это и есть кольцо власти?

Синицын смотрел на Марго непонимающим взглядом.

– Что еще за кольцо власти? – недовольно спросил он.

– Старков говорил о нем, – пробормотала Марго, разглядывая фотографию. – Мало было предъявить журналистам и народу фотографию, на которой бабушка Старкова стоит в обнимку с Армандом. Нужно было еще доказать, что между Армандом и Изидой были… отношения. И это кольцо на ее пальце доказывает, что молодые люди действительно были обручены.

Майор пристально вгляделся в фотографию.

– Действительно, похоже, – проговорил он. – И где же это кольцо теперь?

– Я думаю… – начал дьякон, но договорить не смог.

В дверь стукнули, и сразу же в кабинет вошел молоденький лейтенант с какой-то тетрадкой в руке.

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

– Давай.

– На квартире у Старкова при обыске изъяли дневник. Я решил, что вы захотите посмотреть.

– А, давай-давай.

Лейтенант положил тетрадку на стол, козырнул и удалился.

– Хотите взглянуть? – предложил Синицын дьякону.

– Если можно.

– Валяйте, батюшка, смотрите.

Дьякон взял тетрадку и, волнуясь, раскрыл ее наугад. Майор Синицын еще что-то рассказывал Марго, но дьякон слушал его вполуха. Он был поглощен дневником Старкова. Вот что он прочел:


5 декабря

Я сижу в маленькой комнатке под тусклой лампой, бросающей круг света на стол, накрытый мерцающим прямоугольником стекла. Сижу, подперев ладонью щеку, смотрю в стену и размышляю.

Вчера мне исполнилось тридцать два года. Мысли мои все время обращаются вокруг этой цифры, как ножка циркуля вокруг собственной иглы. Тридцать два года – это почти конец. Конец помыслам, мечтаниям, перспективам. Тьма в конце туннеля. Тупик.

Еще совсем недавно я был полон надежд. Я верил, что судьба предначертала мне великую будущность, что впереди меня ждет, так сказать, великое поприще. На какой стезе? Да все равно на какой. Может быть, это будет литература. Может быть, бизнес. Но человечество еще услышит фамилию Старков!

И вот мне тридцать два года. Лермонтова пять лет как убили на дуэли. Артюр Рембо тринадцать лет как бросил писать стихи, превратившись в негоцианта-неудачника. Адольф Гитлер два года как ворвался в политику и уже готовится потрясти устои немецкого общества пивным бунтом. Наполеон… про Наполеона и говорить не стоит. А я, Иван Старков, выпускник самого престижного вуза страны, сижу в маленькой комнатке за обшарпанным столом и, как полный лузер, пялюсь в стену. В кармане – вошь на аркане. И никакого тебе великого поприща. И времени, чтобы чего-то достичь в жизни, совершенно не осталось.

В моей ситуации есть единственный короткий путь к славе. А именно – стать маньяком. Ходишь по ночному городу, выслеживаешь одиноких путников, убиваешь их. И газеты пишут о тебе взахлеб. Потом твое имя обрастет легендами, станет мифом. Возможно, про тебя когда-нибудь снимут фильм… Даже через сто лет какой-нибудь писатель обязательно вспомнит твое имя и упомянет его в статье.

Стать маньяком… В этих ночных блужданиях по городу есть что-то романтичное и будоражащее. Можно, например, вообразить себя диким зверем или, скажем, разведчиком, переходящим через линию фронта. А еще лучше – наемным убийцей, которому дали чрезвычайно сложный и опасный заказ. И выполнить этот заказ необходимо к утру.

Но проблема в том, что я не хочу никого убивать. Вот если бы можно было как-нибудь обойтись без убийства или членовредительства… Чтобы как-нибудь ограничиться слежкой… Но тогда какой ты к черту маньяк! Маньяк потому и входит в историю, что у него хватает смелости преступить закон, откинуть мораль и страх – все то, что сдерживает обычных людей в пределах отведенного им вольера.

Вот если бы у меня не было морали… Если бы я так не жалел людей… Но мне даже этого не дано.

Откуда же, откуда во мне эта тяга к славе? Она ведь не может возникнуть просто так, без всяких предпосылок. Вон Алешка Воропаев, такой же библиотекарь, как я, а ни о чем подобном не мечтает. Довольствуется своей конторкой, как будто в жизни нет ничего прекраснее формуляров. А я? Я недоволен. Для меня все это противно и мелко. Значит, во мне есть какой-то талант. Он еще не реализован, но когда-нибудь он даст о себе знать. Но когда? – вот в чем вопрос.

Жить на земле без таланта и предназначения нельзя. Уж лучше смерть.

В сущности, смерть тоже может быть масштабным событием. Выйти на Красную площадь, облить себя бензином, выкрикнуть что-нибудь этакое, чиркнуть зажигалкой и понестись по площади горящим факелом – под сверкающими объективами фотоаппаратов и видеокамер!

Неплохой конец. Почти сенсация. Но уж слишком мелковатая. Говорить и обсуждать, конечно, станут, но не больше двух дней. А там забудут, словно тебя никогда и не было.

На каком же поприще обрести славу? По какому пути двинуться? Зачем я здесь, господи? Для чего? И почему я с детства уверен, что родился для чего-то великого? Откуда у меня эта мысль? Это ты мне ее внушил, господи? Если да, то зачем? А может быть, это розыгрыш?.. Если это розыгрыш, то очень жестокий. Слышишь, господи?

Интересно, ты чувствовал то же, что и я? И ты готов был пойти ради славы на смерть? Но ведь и я готов. И я не остановлюсь. Но укажи мне путь, господи! Дай мне знак!..

Но нет никакого знака. За окном темно. Мать спит. Тихо бубнит телевизор. И никакого знака, никакого намека на мое будущее величие. Ну что за жизнь…


7 декабря

Бабка все время твердит про какие-то негативы и кольцо. В общем-то легенда любопытная: якобы существует кольцо, дающее власть над людьми. Когда-то оно принадлежало Николаю Второму и Владимиру Ленину. А до них… Тут бабуля начинает бредить о римских императорах и дальше – в глубь, так сказать, веков. Совсем из ума выжила, старая. В шутку попросил ее рассказать про кольцо – где оно, у кого? Посмотрела холодно и фыркнула: «Ты не готов. Запомни, если кольцо попадет тебе в руки, его нельзя никому передавать или дарить. Потеряешь кольцо – потеряешь жизнь! Но тебе еще рано. Ты не готов».

Совсем, старая, свихнулась. Сто лет уж скоро, а все свой абсент цедит. Ах, если б только как-нибудь прославиться!..


– Вот и прославился, – тихо проговорил отец Андрей.

– Чего? – не понял майор Синицын.

– Так, ничего.

В дверь снова стукнули. На этот раз лейтенант не вошел, а лишь просунул голову:

– Товарищ майор, в Басманном ограбление!

Майор схватил телефонную трубку, приложил к уху.

– Черт, опять телефон не работает, – в сердцах проговорил он и брякнул трубку обратно на рычаг. – Что ж такое! Ладно, выезжаем. Готовь машину, я сейчас!

Лейтенант кивнул и скрылся. Майор поднялся со стула.

– Конец беседе, – сказал он. – Гуляйте, ребята.

Эпилог

На улице было темно и пасмурно. По черному небу расползались известковые тучи, воздух был тяжел и дышал сыростью. Вот-вот должен был хлынуть дождь. Марго подняла ворот куртки, огляделась по сторонам.

– Присядем, – предложила она, кивнув на скамейку.

– Дождь собирается, – сказал и посмотрел на небо отец Андрей. – Промокнем.

– Начнется – уйдем. Мне нужно подышать. Голова кружится.

Они сели.

– Как вы узнали про кольцо? – спросила Марго, доставая сигареты.

– Слон подсказал, – ответил дьякон. – Цифры 67–10 были у Родченко обведены кружком. После его слов я кое-что вспомнил. Пару-тройку старинных легенд и пару монографий на тему «История России в лицах». Я решил, что круг вполне может означать кольцо. Во время разговора со Старковым я закинул удочку и оказался прав.

– Вы гений, батюшка.

– Я знаю.

Подул ветер. Марго поежилась. Дымок от ее сигареты отнесло в сторону. В воздухе чувствовалось приближение грозы.

– Жалко все-таки Петю, – сказала Марго тихо.

– Жалко? Ах да, вы провели ночь у Давыдова, – с досадой проговорил дьякон.

– А вы отменили встречу и даже не позвонили мне. Прислали какую-то дурацкую эсэмэску.

– Но вы провели ночь у Давыдова, – повторил отец Андрей, и лицо у него при этом было, как у обиженного ребенка.

Марго смутилась и рассердилась одновременно.

– Но между нами ничего не было, – сказал она тихим голосом. – Ну, или почти ничего.

– Потому что вы уснули? – с усмешкой спросил дьякон.

Марго нахмурилась.

– Не понимаю, чего вы от меня хотите? – сухо сказала она.

– Ясности. Я хочу ясности. Либо у нас деловые отношения, либо…

– Вот как вы ставите вопрос, – сказала Марго и не удержалась, добавила с язвительной усмешкой: – Любитель монашек.

По лицу дьякона пробежала тень. Марго поняла, что сказала глупость, но остановиться уже не могла, ее, как это часто бывало, понесло:

– Вы хотите сугубо деловых отношений? Пожалуйста! Отныне у нас сугубо деловые отношения, и никаких больше. И чтобы даже намеков не было!

– Деловые так деловые, – ответил отец Андрей, каменея лицом.

Он поднялся со скамейки.

– Мне пора идти.

– Постойте! – окликнула его Марго. – Но… где же кольцо? Думаете, Старков спрятал его?

– Думаю, он его так и не получил, – небрежно проговорил дьякон. – Изида Альбертовна считала, что он еще не готов. Когда ваш друг Петя Давыдов пытался выпытать у нее, где кольцо, она умерла. Все, конец истории.

– Значит, теперь мы никогда не узнаем, где оно?

– Рано или поздно оно всплывет, и история продолжится. Прощайте, Марго!

Дьякон повернулся и быстро зашагал в сторону метро.

Журналистка задумчиво и грустно глядела ему вслед. Вскоре высокая фигура отца Андрея растворилась во тьме. Когда Марго отвернулась, на лице ее блестели слезы. А может, во всем был виноват начавшийся дождь. Марго снова закурила и курила, пока дождь не потушил сигарету, залив ее серыми, холодными каплями…

Сноски

1

О предыдущем расследовании Марго и отца Андрея читайте в романе Е. Грановской «Код Рублева», издательство «Эксмо».

2

Очень скромно. Почти аскетично (нем.).

3

Что еще? (нем.)


Купить книгу "Белое станет черным" Грановская Евгения + Грановский Антон

home | my bookshelf | | Белое станет черным |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу