Book: Самое время для новой жизни



Самое время для новой жизни

Джонатан Троппер

Самое время для новой жизни

Купить книгу "Самое время для новой жизни" Троппер Джонатан

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency


Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко


© Jonathan Tropper, 2000

© Л. Тронина, перевод на русский язык, 2015

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2015

© ООО “Издательство АСТ”, 2015

Издательство CORPUS ®

* * *

Глава 1

Джек ведь кинозвезда, то есть может позволить себе кой-какие вольности по части скандального поведения. Но, когда он заявился в ресторан на вечеринку по случаю тридцатилетия Линдси, едва держась на ногах, разбил нос очень уж заботливому метрдотелю, наблевал в горшки с гладиолусами, стоявшие рядком на низеньких подоконниках “Торре”, и наконец рухнул замертво в кресло у нашего столика, весело не было никому. Ни Линдси, которая, бросив: “Да гори оно все”, направилась к бару заказать еще водки. Ни Чаку, который вытряхнул в салфетку лед из бокалов и, бормоча проклятья Джеку, побежал на кухню выхаживать метрдотеля. Ни Элисон, которая вскочила и, не на шутку перепуганная, стала приводить Джека в чувство, осторожно похлопывая его по щекам, прикладывая ко лбу мокрую салфетку и твердя как заведенная: “Господи, Джек, да очнись же”. Ни мне самому, который, не найдя, что тут еще можно сделать, встал из-за стола и под неодобрительное молчание хорошо одетой ресторанной публики последовал за Линдси.

Признаюсь, мне все-таки было весело – чуть-чуть. Нечасто такое увидишь.

– Ты как, Линдси? – спросил я.

Она запрокинула голову и залпом осушила стопку. Из невидимых колонок за нашими спинами сочилось какое-то музыкальное успокоительное вроде “Янни”.

– Ну, если сравнивать с ними, – она глянула на Джека и Элисон, – так у меня все просто замечательно. Вот засранец.

– Повторите, – крикнул я бармену, который нашел в себе силы на минуту оторвать от Линдси пылкий взгляд и выполнить заказ.

– Как думаешь, узнали его? – спросил я, оглядывая зал.

– Мне все равно.

– Твое здоровье, именинница.

Мы чокнулись и опрокинули еще по стопочке.

– Если б узнали, наверное, не сидели бы так спокойненько, – заметила Линдси. – Не каждый день на твоих глазах себя гробит настоящая кинозвезда.

– Хорошо, что его не задержали.

– Вечер только начинается.

– Надеюсь, метрдотелю не очень досталось, – сказал я и сморщился, вспомнив, как бедняга едва устоял на ногах после удара, как хрустнул его нос, повстречавшись с кулаком Джека.

Обычно раздаваемые Джеком затрещины подкреплялись аудиоэффектами. В реальности удар отозвался пугающим глухим звуком и показался от этого еще беспощаднее.

– Очень хочется вас спросить, – обратилась Линдси к бармену, – можно перестать пялиться на мою грудь?

Бармен, зобатый дядя лет сорока с подкрученными вверх усами, аж задохнулся от неожиданности и быстренько ретировался к дальнему краю стойки. Он вытащил какую-то тряпку и принялся усердно оттирать несуществующее пятно.

– Точно все нормально? – спросил я.

– Мог бы делать это не так откровенно, – сказала Линдси с досадой.

– То есть тебя разозлило не то, что он пялился, а то, что пялился слишком неуклюже?

– Заткнись, Бен.

Тут из кухни вернулся Чак. На лбу, пониже наметившейся лысины, блестели капельки пота.

– Господи, ну и жарища там.

Наутро Чаку предстояло оперировать, и он, как обычно в таком случае, заказал содовую со льдом. Бармен обслужил Чака, глядя в сторону, и тут же снова удалился в другой конец бара.

– Как метрдотель? – поинтересовался я.

– Выживет. Получил ушиб переносицы, несколько дней чихать будет больно. Я пообещал ему позвонить насчет лекарств. Как поживает мистер Голливуд?

Обернувшись к нашему столику, мы увидели, что Элисон наконец воскресила Джека и теперь насильно вливает в него стакан воды, отчего его коричневая рубашка покрывается темными влажными пятнами. В полумраке ресторана бледное лицо Джека приобрело желтушный оттенок, он казался изможденным и больным.

– Выглядит получше, – сказал я как можно убедительней.

– Я, чувак, знаешь ли, встречал наркоманов, которые выглядели куда лучше, – фыркнул Чак.

– Избавь нас, пожалуйста, от жутких подробностей своей светской жизни.

– Поцелуй меня в зад, – ухмыльнулся Чак.

Он почему-то упустил тот момент, когда все мы выросли из словечек типа “чувак” и “поцелуй меня в зад”, и упорно цеплялся за эти анахронизмы, будто надеялся с их помощью замедлить процесс облысения.

– Отличный кадр для желтой газетенки, – оборвала нас Линдси, снова поворачиваясь к бару.


Светильники над стойкой выхватили из темноты светлые пряди ее волос, и вокруг головы возник мерцающий ореол.

– Джека пора уводить, – решил я. – Если его кто-нибудь узнает, это безобразие покажут по телеку.

– Да так ему и надо, – заметила Линдси, и мы поднялись из-за стойки.

– Зачем быть кинозвездой, если никто тебя не узнает? – буркнул Чак.

– Ты погляди на него, – ответил я. – Я сам его едва узнаю.

Так оно и было. Волосы Джека, обычно золотистые, засалились и сбились в колтун на лбу над темными очками от Гуччи; на щеках и подбородке красовалась недельная щетина. Прямо не верилось, что это тот самый человек, чьи лицо и тело, непременно тело, последние несколько лет не сходили с обложек известных журналов, тот самый, для которого желтая пресса не находила других эпитетов, кроме избитых “покоритель сердец” и “секс-символ”. Но, даже засветись Джек где-нибудь немытый и нечесаный, как в этот вечер, ничего не изменилось бы. Он частенько появлялся на людях в таком виде, будто неделю душ не принимал. Обычное явление для Голливуда. В последнее время так вели себя все звезды, если, конечно, судить по снимкам, сделанным скрытыми камерами “Энтетейнмент уикли” и “Мувилайн”. Звезды словно заявляли: “Я красив(а), даже когда выгляжу как черт-те что”. Чистая правда, если говорить о Джеке. Его естество просвечивало даже сквозь слой глубоко въевшейся грязи: изумительные зеленые глаза, точеные скулы, небрежная, безотчетная, размашистая грация стройного тела. Всякий был бы счастлив хоть раз в жизни выглядеть как Джек, даже как Джек, обезображенный оспой.

Когда мы подошли к столику, Элисон быстро отвернулась, но я успел заметить слезы в ее глазах. Я подтолкнул Линдси локтем:

– Идите-ка на улицу.

Девчонки ушли, а мы с Чаком заняли места рядом с Джеком, который сидел, выпрямившись, в кресле, осоловелый, но смущенный лишь слегка.

– Ну что, дружище, уйдем отсюда без приключений или как? – спросил я Джека.

– Ребят, извините, – Джек застенчиво улыбнулся на миллион долларов. Затем поинтересовался озабоченно: – Я что, кого-то побил?

– Метрдотелю врезал, – напомнил я.

– И как он отреагировал?

– В основном истекал кровью.

– Твою мать, – Джек внимательно и с крайним неодобрением оглядел свой кулак, как будто тот самовольно разбил метрдотелю нос. – Я думал, конечно, что не стоит приходить в таком виде, но уж очень хотелось поздравить Линдси.

– И тебе это удалось, чувак, – заметил Чак.

– Дьявол, голова раскалывается, – Джек откинулся в кресле и потер виски.

Вдруг Чак подался вперед и двумя пальцами зажал Джеку нос. Джек резко выпрямился от боли и оттолкнул руку Чака:

– Совсем сдурел?!

– Я предполагал, что будет больно, – сказал Чак не без удовлетворения.

– Кокаин? – спросил я.

– Наверняка, старичок, – ответил Чак. – От кокаина носовые ходы становятся очень чувствительным.

– А не героин?

– Может быть, – согласился Чак. – Но ведет он себя скорее как кокаинщик.

– Черт возьми, Джек, – меня вдруг такая тоска взяла. – Кокс?

Тут пришел управляющий в сопровождении двух рослых парней с кухни, чтобы выкинуть нас из ресторана, и избавил Джека от необходимости отвечать.


Тогда-то мы и подумали впервые: а Джек, похоже, в серьезной беде.


Нам, конечно, и раньше приходило в голову, что Джек, может быть, не только пьет и курит, но знаменитости частенько ведут себя не лучше распоследних наркоманов, поди тут разберись. То и дело слышишь: такая-то голливудская звезда разнесла номер в “Плазе”. Или: такой-то был застигнут папарацци на пороге ночного клуба “Вайпер рум” в полубессознательном состоянии, к тому же немытый-небритый. Не будешь ведь бить тревогу каждый раз, когда кинозвезда позволит себе чуть-чуть распоясаться, а то в наркологической клинике Бетти Форд придется устанавливать вращающиеся двери для лучшей пропускной способности. Однако задним числом я припомнил, что в последние месяцы Джек и правда как-то замкнулся, по телефону отвечал торопливо, нервно, будто на другой линии его ожидал международный разговор или он только что выскочил из душа. Казался рассеянным и возбужденным, в общем, нашего Джека прямо подменили. Но у актера с миллионными гонорарами жизнь не бывает безоблачной.

Стервятники из бульварной прессы давно кружили над Джеком, искали (читай: жаждали) любых признаков разложения, но мы – друзья – считали, что обязаны игнорировать распускаемые ими слухи. Да и не хочется думать, что СМИ знают о твоем друге больше тебя самого.

Джек ведь вовсе не собирался сниматься в кино – вот ирония судьбы. Слава пришла к нему так же нечаянно и легко, как приходило и все остальное. Помнится, в студенческие времена он мог, возвращаясь с вечерней работы, небритый, со слипшимися и присохшими ко лбу волосами, в замызганной, насквозь пропотевшей толстовке с эмблемой Нью-Йоркского университета, совершенно случайно забрести на вечеринку и через час уходил с кем-то из девиц, которые буквально карабкались друг на друга, чтобы предоставить себя в его распоряжение. Он ничего такого не планировал, он вообще ничего никогда не планировал. С Джеком все происходило само собой. Задумайся он об этом хоть раз, решил бы, наверное, что и у всех оно так. Но Джек не задумывался. Хотелось иногда обидеться на него или даже слегка возненавидеть, но невозможно завидовать тому, кто и не осознает, как щедро одарила его природа. Он ведать не ведал о собственных чарах и тем очаровывал еще сильнее.

В последний год перед выпуском Джек подрабатывал по вечерам официантом в кафе “Вайолет”. По условиям университетской стипендии Джек мог работать двадцать часов в неделю. Однажды, подавая кофе со льдом, он разговорился с каким-то парнем, успешно делавшим карьеру на одной из крупнейших киностудий. Парень знал нужного человека, а тот знал другого нужного человека, и уже через несколько недель Джека вызвали на кинопробу. Остальное было лишь вопросом времени. Сразу после Дня благодарения Джек получил карточку члена Гильдии киноактеров и роль без слов в боевике с Харрисоном Фордом. По ходу съемок сценарий слегка переписали, теперь Джек должен был произнести целых три реплики, в ходе двенадцатисекундной перестрелки уложить громилу-китайца, а потом сам схлопотать пулю. Три недели Джек провел на съемках в Лос-Анджелесе и вернулся разочарованный, что так и не увидел Харрисона Форда. “Его вообще там не было, – сокрушался Джек. – Он уже над другим фильмом работает”.

Через некоторое время тот фильм с Фордом вышел на экраны, его посмотрел агент с “Мирамакса”, который как раз подыскивал актеров для малобюджетного боевичка под названием “Голубой ангел”; агенту понравилось, как Джек держит бутафорскую пушку. Джека пригласили на главную роль с оплатой по ставке, и наш друг улетел в Голливуд. “Голубой ангел” неожиданно стал очень популярным, и Джека провозгласили новым королем голливудских боевиков. Мы не особенно удивились, когда он даже не приехал на вручение дипломов.

Однажды я спросил Джека, чем он собирался заниматься до того, как в нем открыли великого актера.

– То есть? – не понял Джек.

– Ты ведь по социологии специализировался, а диплом социолога – все равно что диплом безработного, – пояснил я. – Что ты после колледжа собирался делать?

Джек наморщил лоб, явно озадаченный вопросом.

– Ну не знаю, – он запустил пятерню в свою великолепную шевелюру. – Придумал бы что-нибудь.

– Ты вообще никогда не беспокоишься о будущем? – спросил я.

Джек пожал плечами:

– Будущее – это сейчас.


На пороге ресторана Джек, которого журнал “Пипл” в 1999-м признал одним из пятидесяти самых красивых людей мира, облевал себе весь костюм, поэтому Элисон решила погрузить звезду в лимузин и отвезти обратно в отель и, пока Джек на четвереньках карабкался в салон, убеждала нас, что лучше они поедут одни. Мы с Линдси и Чаком отправились в бар “У Мо” в Верхнем Ист-Сайде, куда Чак частенько захаживал, в одно из тех заведений, где по полу каждый вечер старательно рассыпают опилки, чтобы было похоже на настоящую пивнушку. Определенно, Чак много ходил по злачным местам, для врача-то хирурга. Он, похоже, знал чуть ли не всех здешних дамочек, включая барменшу, которая чмокнула его в знак приветствия; барменша выглядела как супермодель, переживающая трудные времена. Да, Джек снимался в кино, а Чак жил как в кино. По меньшей мере как в рекламе пива.

Чак остался у бара и принялся клеить каких-то малолеток, а мы с Линдси заняли столик в дальнем углу, заказали по коктейлю “Камикадзе” и кувшин “Сэма Адамса” на закуску.

– Как Элисон? – спросил я.

Музыкальный автомат крутил очередную приставучую модную песенку из тех, что постепенно вытесняли с радиостанций нормальную музыку, поэтому мне приходилось орать. Время от времени я ловил себя на мычании в такт и от этого ненавидел песенку еще больше.

– По-прежнему любит его. За все хорошее, что сама же для него и сделала, – Линдси разлила пиво в пластиковые стаканчики. – Говорит, еще немного, и он дойдет до ручки.

– Сама как думаешь?

– Не знаю. То, что он сегодня устроил, – свинство даже по меркам кинозвезды.

Я согласно покивал:

– Да, его не на шутку занесло.

Мы немного помолчали, потягивая пиво.

– Как Сара? – спросила Линдси.

– Ты здоровьем ее интересуешься?

– Ладно, оставим это. Извини.

Я посмотрел в сторону бара: Чак хохотал как ненормальный на пару с очередной брюнеткой, маечка на брюнетке была такая тесная, что я со своего места мог разглядеть очертания ее пупка. На голове Чака, в том месте, где волосяные луковицы упорно игнорировали ежедневные атаки средства от облысения, играл световой блик. Чак, можно сказать, соревновался с собственными волосами и, пока они не покинули его окончательно, хотел затащить в постель как можно больше женщин.

За пару недель до дня рождения Линдси мы с Чаком ездили на выходные в Атлантик-Сити, я как-то случайно зашел в наш номер в отеле-казино “Трамп” и увидел Чака, который, стоя в полотенце перед зеркалом, выдавливал из пипетки себе на лысину средство для роста волос.

Так я стал нечаянным свидетелем глубоко интимного ритуала, подобно тому офицеру из пятой серии “Звездных войн”, что застал Дарта Вейдера без шлема. Волосы Чака еще не высохли и торчали пучками, как ро́жки или ростки на картофелине, а между этими пучками зиял, словно оголенная ткань, розовый череп. Чак обернулся ко мне, все еще держа пипетку над головой, будто дирижерскую палочку, смущенно улыбнулся и сказал: “Мне уже терять нечего”.

– Хорошо ему, – Линдси кивнула в сторону Чака. – Везде он кого-нибудь да подцепит.

– Человек с молотком всегда найдет, куда забить гвоздь, – сказал я.

Ее глаза улыбнулись мне над краешком стакана.

– Зачем он это делает, как ты думаешь? – Линдси отставила стакан.

Я вскинул на нее глаза.

– В смысле, понятно зачем, – поправилась она. – Я о другом: почему он спит со всеми подряд? В университете – ладно, своего рода обряд инициации. Но когда в тридцать продолжаешь в том же духе, рискуешь показаться чуточку…

– Недоразвитым?

– Скорее жалким.

– Кто его знает, – сказал я устало, отхлебнул пива и подержал во рту, чувствуя, как микроскопические воздушные пузырьки лопаются и щекочут язык. – Может, он пока не встретил ту, единственную.

– Когда, интересно, он успевает понять, та она или не та? Еще постель не остыла, а он уже был таков. У него же классический комплекс Питера Пена, еще покруче, чем у тебя. Ты хоть в окно не улетаешь до восхода солнца.

Я рассмеялся:

– Во-первых, придержи язык. А во-вторых, у него скорее комплекс Джеймса Бонда. Я думаю, он делает это не чтобы молодиться, он хочет чувствовать себя настоящим мужиком.

В отличие от Линдси и Элисон, которые познакомились с Чаком в университете, я знал, что Чак не всегда был таким, поэтому, наверное, и не судил его строго. Мы вместе выросли, вместе пережили школу, где Чаку приходилось ох как несладко. Просто-напросто с самого детства и почти до окончания школы Чак был в классе самым полным. Не чудовищно жирным, скорее таким забавным пухляшом, но от своей полноты почему-то всегда казался неопрятным. Изгоем, подобно героям Джона Хьюза, он не стал, но страдал все равно, особенно когда дело касалось девчонок. Девчонки по-своему любили Чака за остроумие, но любые попытки завести отношения заканчивались одним: “Останемся друзьями, Чак”. Года за два до окончания школы он вытянулся, к тому же сел на какую-то зверскую диету и здорово похудел. Но поздно. Чак так долго был толстяком, что по-другому его уже не воспринимали. А в шестнадцать лет восприятие определяет все.



В университете жизнь начиналась с чистого листа, и Чак как с цепи сорвался. То ли он решил получить сполна все, что ему причиталось, то ли брал у прекрасной половины, которая так долго его отвергала, реванш, то ли просто обрадовался, что накопившиеся за годы сольных выступлений (Чак беззастенчиво называл это “накинуть лассо”) и так долго сдерживаемые сексуальные желания можно наконец с кем-то удовлетворить. А может быть, Чак просто не мог поверить, что переспать с женщиной, оказывается, совсем несложно, и принялся за дело с таким азартом и самозабвением, будто его привели в магазин и сказали: бери все, я плачу.

Ближе к окончанию колледжа Чак начал лысеть и понял: вот оно, затикали часики. Наверное, это показалось Чаку ужасно несправедливым – с таким трудом освободиться от одного изъяна и тут же обнаружить, что природа наградила тебя другим, с которым уже не поборешься.

Мы с Линдси увидели, как Чак притянул девушку к себе и что-то зашептал ей на ухо. Та затряслась от смеха и чмокнула его в щеку.

– А он кое-чему научился, – заметила Линдси. – И это, видимо, твоя заслуга.

– Еще б заставить его использовать свои способности во благо, – откликнулся я рассеянно и глотнул пива.

– Ты что-то загрустил.

– Просто задумался.

– О чем думаешь?

– Стоит ли грустить.

– Узнаю старину Бена.

Мы еще немного помолчали.

– Развожусь, – сказал я наконец.

– Да ты что! – она искренне удивилась. – Я слышала, что вы разъехались, но подумала: временные трудности, бывает. Подумала, что все уже наладилось.

– Не знаю, – ответил я, хотя на самом деле, конечно же, знал. – Возможно, единственной трудностью были как раз попытки все наладить.

– Мне очень жаль, – Линдси не лгала.

– Пожалуйста, сменим тему.

– Пишешь сейчас что-нибудь? – спросила она. Опять не то.

– В “Эсквайре”? – уточнил я. – Еще как.

– Уже пишешь большие статьи?

– Не-а. Продолжаю составлять списки.

В “Эсквайре” списки просто обожали: “7 главных упражнений для брюшного пресса”, “10 советов по уходу за собой перед самой важной ночью”, “30 фактов, которые вам следует знать о ваших деньгах”. Сначала попотей над списками, а там дорастешь и до серьезных статей, считали в “Эсквайре”.

– А твой роман?

– Уж и не помню, когда к нему прикасался.

– Почему?

– Есть у меня такая привычка – резину тянуть, но, может, обсудим это как-нибудь в другой раз?

– Ха-ха.

– Сам не знаю, – сказал я и раскусил кубик льда. – Все из-за главного героя. Уж очень он автобиографичен.

– И что?

– Стимула нет.

– Бедный Бен, – бросила она.

– Бедная Элисон, – отбил я.

– Бедная я, – заключила Линдси. – Мне сегодня тридцать. Можешь себе представить?

– Могу. Самому месяц назад тридцать стукнуло.

Линдси приоткрыла рот от удивления, повернулась ко мне с печальной улыбкой и обхватила руками мою голову:

– Вот тебе раз. Я совсем забыла. – Она наклонилась ко мне и мягко поцеловала в губы. – С днем рождения, Бенни.

Поцелуй и это ласковое прозвище вернули меня на шесть лет назад, когда мы с Линдси еще были вместе. Закон групповой динамики: компания друзей не сплотится по-настоящему до тех пор, пока все не окажутся вовлеченными в какие-нибудь запутанные любовные отношения. Именно запутанные, иначе все просто переженятся, и дружбе конец. В нашей компании Элисон любила Джека – без устали и без взаимности, маскируя любовь материнской заботой, потому что так было удобнее для всех, Чак счастливо любил сам себя, а я любил Линдси. Поначалу, в университете, когда мы встретились и подружились, я просто хотел ее, но со временем моя страсть расцвела в настоящее, зрелое, горько-сладкое чувство, которое оставалась невысказанным до самого выпускного вечера. Линдси знала о моей любви и знала, что я это знаю. Она никогда не целовала меня по-настоящему при встрече или на прощание, всегда умудряясь коснуться губами только краешка моего рта. Если мы шли куда-нибудь впятером, всегда садилась рядом, вроде бы случайно. Только я провожал Линдси до общежития по вечерам, хотя Чак жил с ней по соседству. Короче, всё было очевидно, однако ни один из нас не хотел, чтобы дружба переросла во что-то большее до окончания университета. Наверное, мы с ней просто боялись потерять друг друга навсегда, если вдруг ничего не получится. По крайней мере таков был, я думаю, ее резон. Я бы, пожалуй, рискнул, но не сомневался, что в ответ услышу мягкое, но решительное нет. В университете я не спал с девушками направо и налево, как Чак, а до Джека, которого уже следовало включить в расписание вводных лекций для первокурсниц (простите за двусмысленность), мне и подавно было далеко. Но я, парень, в общем, интеллигентный и начитанный, этакий Кларк Кент (только без двойника-Супермена), тоже имел кое-какой успех и пользовался его плодами, потому что мои нерастраченные чувства к Линдси достигали порой точки кипения и необходимо было их на кого-нибудь выплеснуть.

На вечеринке через день после вручения дипломов мы с Линдси танцевали, как обычно, только чуть ближе, чем положено друзьям, и она спросила меня:

– Что же ты решил делать дальше, Бенни?

– Я уже говорил тебе, – ответил я. – Пару-тройку месяцев попишу, а потом попробую устроиться в какое-нибудь издательство.

– Да нет. – Ее гибкое тело вдруг замерло, она подалась назад и заглянула мне в глаза. – Я спрашиваю, что ты решил насчет меня?

Мы встречались два чудесных года, таких чудесных, что, если бы нас заснять, сделать шестидесятисекундную нарезку из самых ярких моментов и положить на музыку Гарри Конника-младшего, получилось бы не хуже, чем в фильме “Когда Гарри встретил Салли”. Мы гуляли в парках, целовались под дождем, дурачились на уличных ярмарках и так далее. Всего два года, но я успел поверить: мы никогда не расстанемся. Мы, конечно же, расстались. В какой-то момент Линдси запаниковала, заявила, что в двадцать четыре еще слишком рано выходить замуж и остепеняться, что теперь самое время посмотреть мир. Она уволилась из начальной школы, где работала учительницей, и отправилась в свое кругосветное путешествие, для начала устроившись стюардессой, я же прибился к Саре, у которой все было в порядке и с карьерой, и с целями, и с инстинктом гнездования.

Вскоре после моей женитьбы Линдси вернулась на Манхэттен. Следующие несколько лет она пыталась найти себя на разных поприщах: то занималась рекламой, то торговала бриллиантами в магазине на Сорок седьмой улице, то преподавала аэробику. А в перерывах между очередными работами устраивалась секретарем. По-видимому, она не нашла того, что искала, срываясь в неведомые края, и получалось, я оказался прав, но меня это совсем не радовало. Время от времени мы встречались впятером, но один на один – никогда. Линдси, естественно, не предлагала увидеться тет-а-тет, ведь я был женат, а сам я боялся остаться с ней наедине: тогда труднее было скрыть от самого себя, что я женился не на той. Так мы и встречались в безопасном кругу нашей маленькой компании, вроде бы не теряя друг друга из виду, стали просто приятелями и старались не делать из этого трагедии.

– Бен? – Линдси вернула меня к действительности.

– М-м-м?

– Ты плачешь?

– Я просто пьян.

Она положила голову мне на плечо и обвила руками мою руку:

– Бедный Бен.

Глава 2

На следующий день Элисон позвонила мне на работу.

– Привет, Бен, не занят?

Элисон работала юристом и, похоже, весьма недурно справлялась, хотя в свое время благоразумно предпочла не специализироваться на судебных спорах. Слишком миролюбивая натура. И тем не менее она уже пять лет назад стала партнером в “Дэвис, Полк и Уордуэлл”, так что очень мило с ее стороны было спросить меня, литературного редактора и главного составителя списков “Эсквайра”, не занят ли я.

Всякий раз, когда мне хотелось по-настоящему проникнуться жалостью к себе, я вспоминал с болью, в каком радостном возбуждении пребывал, устроившись в “Эсквайр”. Как в первый свой рабочий день уселся в убогой кабинке с безупречным видом на стену соседнего здания, закинул ноги на пластиковую доску, закрепленную между двумя торцевыми панелями, которая отныне должна была служить мне письменным столом, и думал с улыбкой, какую головокружительную карьеру сделаю. Я был совершенно уверен: не пройдет и пары месяцев, как мой дар сразит всех наповал и я вознесусь от правок и подбора материалов для очередного номера к выполнению благородной писательской миссии. Кто знает, может, они даже захотят напечатать один из моих рассказов. И когда я закончу свой роман, то без всяких хлопот зацеплю какого-нибудь агента, а интерес самых крупных издательств, основанный на моих солидных рекомендациях (он работает в “Эсквайре”!), будет мне обеспечен. Даже узнав, что бо́льшую часть серьезных статей пишут вовсе не сотрудники редакции, а сторонние авторы, я не усомнился: уж мои-то способности в конце концов разглядят.

Что со мной происходит, я осознал лишь через несколько лет. Ничего! Ничего происходит не сразу. Оно подступает медленно, потихоньку, сначала ты даже не замечаешь его. А заметив, оттесняешь на задворки сознания потоком разумных доводов и твердых намерений. Ты постоянно занят, зарываешься в бессмысленную работу и какое-то время успешно отмахиваешься от этого прозрения. Но потом случается что-то, и ты вынужден посмотреть правде в глаза: с тобой происходит ровно ничего, происходит прямо сейчас, и уже довольно давно.

Этим чем-то стал рассказ – я его редактировал – о двух братьях, которые едут на автомобиле через Флориду на похороны отца, когда-то бросившего семью. Машина ломается неподалеку от крокодиловой фермы, и, наблюдая, как работники пасут аллигаторов, воюют с ними, братья переосмысляют распад своей семьи, размышляют, что за демон заставил отца покинуть их. Редактор литературной рубрики “Эсквайра” Боб Стенвик, которого в редакции звали просто Вик, обожал сентиментальные дорожные истории без вразумительного финала – рассказ, очевидно, пришелся ему по душе. Почему мои рассказы он неизменно возвращает по внутренней почте с небрежно нацарапанным на желтом стикере вежливым отказом, мне стало ясно.

Закончив с правками, я мельком глянул на биографию автора и обнаружил с содроганием, что ему двадцать шесть и он публикует уже третий рассказ. Мне тогда было двадцать восемь, и все мои труды к тому времени увенчались… ничем. Внезапно кабинетик с серыми обшарпанными стенами показался смехотворно маленьким, а коричневый ячеистый потолок – еще ниже, чем раньше. В этот день я понял, что ненавижу свою работу. Но лишь впоследствии стало ясно: понять и начать действовать – совсем не одно и то же.

Когда позвонила Элисон, я сидел в своей кабинке, размышляя над метафорическим подтекстом игрушечных героев “Звездных войн” для статьи, которая никогда не выйдет в свет. Я дополнил набор фигурок, расставленных на высоких стеллажах в кабинете, Люком Скайуокером с Йодой на спине (слава богу, что можно украсить свое рабочее место – где же еще играть взрослому, не желающему взрослеть). Мне было девять, когда вышли “Звездные войны”: подобно многим ровесникам, я так из них и не вырос. Теперь, двадцать два года спустя, сняли “Скрытую угрозу”, “Звездные войны” вновь приобрели популярность, появилась новая линия модифицированных фигурок персонажей начальной кинотрилогии, и я, как загипнотизированный, пошел и купил их.

За двадцать лет фигурки проделали длинный путь. Они стали ярче, детали их облика были прорисованы отчетливее, многие и в самом деле напоминали актеров. Теперь они чуть больше размером, точнее с анатомической точки зрения, и атрибутика у них лучше. В реальной жизни с возрастом люди, кажется, напротив, делаются бесцветными, невнятными, а порой, достигнув пика зрелости, даже усыхают. Люк, Хан Соло, принцесса Лея и даже ОбиВан старели гораздо изящнее, чем мы, живые люди. Тридцатник… блин.

Я ответил Элисон, что не занят.

– Хочу поговорить насчет Джека, – голос ее звучал взволнованно. – Похоже, дело серьезное.

– Согласен.

– Он наркоман, Бен. Ему помощь нужна.

– Ты с ним об этом говорила?

– Ты видел, в каком он был состоянии, – ответила Элисон. – Только мы зашли в номер, как он рухнул на постель и отключился. Я заглянула в его несессер, нашла два пакетика кокса и смыла в унитаз. Бен, он был просто в бешенстве, когда проснулся. Его словно подменили. Весь номер перевернул в поисках наркоты, ругал меня последними словами. Назвал…

Тут голос Элисон прервался, она замолчала. Милая Элисон, в жизни никому дурного слова не сказавшая, беззаветно любившая Джека уже почти десять лет, должна была выслушивать, как он, обезумев от ломки, оскорбляет ее.

– Он не в себе был, ты же понимаешь, – сказал я. – Это кокаин говорил, не он.

– А потом заявился Сьюард, – продолжила она, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

Пол Сьюард, агент Джека, любил командовать и все контролировать. Его послушать, так он зачал Джека, произвел на свет и в одиночку вырастил звезду.

– Он вытолкал меня за дверь, велел ждать в холле, пока вправит Джеку мозги.

– А потом?

– Я час прождала внизу, позвонила в номер, а там уже никого. Они ушли через другой выход.

– Вот сукин сын.

– Точно.

– Они вернулись в Лос-Анджелес?

– Наверное.

Элисон, видимо, ждала моих предложений, но голова была пуста, как белый лист. Я взял фигурку R-2, по давней привычке принялся рассеянно крутить куполообразную голову дроида, она вращалась, щелчки крошечных сочленений успокаивали.

– Не понимаю, что ты хочешь предпринять.

– Я не знаю, – в голосе Элисон слышалась усталость. – Но Сьюард и пальцем ради Джека не пошевелит. Джек для него просто дойная корова.

– А может, поговорим с Полом, заставим его посмотреть дальше своего носа, – предложил я. – Да, сейчас Джек приносит ему большие деньги, но при таком раскладе в один прекрасный день он пошлет работу ко всем чертям. А изъяв Джека на время, так сказать, из обращения, чтобы привести в порядок, Сьюард инвестирует в будущее.

Не успев еще договорить, я понял, что говорю ерунду. Покупать фьючерсы, вкладывать в будущее? Нет, только не в Голливуде. Джек – звезда здесь и сейчас, и, коль ты его агент, куй железо, пока горячо. Тогда через год, если карьера Джека полетит в тартарары, у тебя будут кое-какие сбережения на черный день, чтобы не бедствовать, пока не найдешь очередного мистера Что Надо.

– Он же наш друг, Бен.

– Знаю.

– У всех его тамошних “друзей” корыстный интерес, так ведь? Настоящие друзья только мы.

– И как будем действовать?

– Может, проведем что-то вроде профилактической беседы? – предложила Элисон.

Беседа, значит. Вечеринка – сюрприз тысячелетия. Выбираем место и время, приглашаем виновника торжества, ждем его все вместе, вооружившись легкими закусками и суровой своей любовью.

Сюрприз! Мы в курсе, дружище, что ты в полной заднице.

– Думаешь, с Джеком такое сработает? – я вернул R-2 на место рядом с золотым друганом C-3PO.

– Не уверена, – признала Элисон. – Но попробовать нужно. Никогда себе не прощу, если мы будем просто стоять в сторонке и наблюдать, как надвигается непоправимое.

– Беседу, говоришь? Может, надо пригласить на помощь специалиста-нарколога?

– Может, и надо. Но шансы, что Джек адекватно на все это отреагирует, и без того невелики, а если мы еще привлечем постороннего…

– Наверное, ты права.

– Так что? Что думаешь?

– Все это так… мелодраматично. Прямо телефильм с вышедшим в тираж комиком или какой-нибудь девчонкой из “Беверли-Хиллз, 90210”.

– Для кого и разыгрывать драму, как не для кинозвезды.

Я не мог не признать, что в ее рассуждениях есть здравый смысл.


– Короче, парень встречается сразу с тремя женщинами, – напомнил Чак, – и понимает, что нужно выбрать одну, но не знает которую.

– И почему все твои шутки так автобиографичны?

– Потому что вся его жизнь – кульминация анекдота, – объяснила Линдси.

Мы разговаривали по телефону в режиме конференц-связи – Элисон собрала нас, чтобы обсудить целесообразность профилактической беседы с Джеком. Чак, Элисон и я были на работе, Линдси – дома. Элисон отвлеклась на параллельный звонок, мы трое висели на трубках, и Чак, не замедлив воспользоваться такой возможностью, угощал нас свежайшей подборкой баек.

– Завидно – так и скажите, – парировал он. – Итак, он решает дать каждой по десять тысяч долларов, посмотреть, куда они их потратят, и тогда выбрать.

– Отлично, – вставила Линдси.

– Так вот, первая на эти деньги купила ему новый мотоцикл. Вторая сказала: я не могу взять у тебя так много денег, возьму только пять кусков, потому что именно столько стоит морское путешествие, в которое мы с тобой отправимся. Следите за мыслью?

– Просто невероятно. Ну-ну, – подбодрил я.

– А третья берет десять штук и вкладывает в какие-то чумовые акции на интернет-бирже. Через несколько недель получает восемьдесят кусков и делит их поровну – по сорок каждому. Внимание, вопрос, – Чак выдержал паузу. – На которой он женился?



– Сдаюсь, – тотчас откликнулась Линдси.

– Я тоже, – сказал я.

– На самой грудастой, – победоносно объявил Чак.

– Боже ты мой, – простонала Линдси.

– Чуял я, что это ты про себя, – сказал я.

В трубке щелкнуло, раздался голос Элисон:

– Я вернулась.

– Еще лучше, чем прежде, тру-ля-ля, – пропел Чак.

– Итак, – начала Элисон, – с каждым из вас я говорила насчет беседы с Джеком, и все согласились, что на сегодня это лучший план действий.

– Лучший? – переспросил Чак. – Единственный, ты хотела сказать.

– А стало быть, и лучший, – отрезала Элисон.

– Ну и чудно, – вмешался я. Чак с Элисон все время подначивали друг друга, так повелось с самого университета. Его бесцеремонные, грубоватые манеры претили тихой утонченной Элисон. Поведение Чака, зачастую неподобающее, вызывало у нее молчаливое неодобрение, которое он расценивал не иначе как вызов, отчего впадал в еще большие крайности, а Элисон в свою очередь казалось, что каждой произнесенной или совершенной непристойностью Чак намеревался обидеть лично ее. Стоило Чаку и Элисон завестись, и им уже не было удержу, поэтому мы со временем уяснили, что лучше разнять их в самом начале.

– Так как мы это провернем? – поинтересовался я.

Элисон рассказала, что через несколько дней после инцидента в “Торре” Джек звонил ей, извинялся, собирался во вторник приехать в Нью-Йорк на премьеру, пробыть неделю и пригласил на ужин.

– И я попрошу его проводить меня до квартиры, – заключила Элисон.

– А там мы, – подхватила Линдси.

– Именно.

– Да он взбесится.

– Пусть бесится, – сказал я.

– К тому же ему будет стыдно, – добавила Линдси. – Вообще недобрая какая-то затея. Будто заговор против него.

– Но мы же делаем это потому, что тревожимся о нем, любим его. Должен же он понять, – возразила Элисон.

– Линдси где-то права, – вступил Чак. – Может, не стоит нам всем приходить. Вдруг для него это будет чересчур.

– Если не хочешь… – начала Элисон.

– Я этого не говорил, – Чак горячился. – Но ты не представляешь, с чем мы имеем дело, поэтому послушай меня. Кокаин разрушает эндокринную систему. Он стимулирует гиперсекрецию норадреналина в мозгу и часто вызывает у наркомана галлюцинации, психозы, самый распространенный из которых – крайние формы паранойи. Это классический симптом. Линдси права: скорее всего, он неверно истолкует наши намерения.

– Извини, Чак. Я как-то об этом не подумала.

– Ладно, проехали.

– Слушайте, – сказала Линдси, – у нас есть еще время подумать над другими вариантами. Пока давайте договоримся, что поможем Джеку сообща.

Все согласно загудели.

– Но мы должны понимать: последствия могут быть тяжелыми, – продолжила она.

– В каком смысле? – не понял я.

– Мы можем его потерять, – тихо пояснила Линдси. – Вдруг Джек сильно разозлится или, если дело зашло достаточно далеко, не сможет трезво взглянуть на ситуацию, тогда он просто хлопнет дверью, и мы больше его не увидим. – Линдси сказала “мы”, но все понимали: на самом деле она обращается к Элисон. – Сработает это или нет, мы и через месяц будем ему друзьями. Но последствия неизбежны.

– Согласен с Линдси, – сказал Чак. Элисон глубоко вздохнула.

– Слушайте, он постепенно убивает себя, в этом я убеждена. Мы не можем сидеть сложа руки из страха, что Джек перестанет с нами дружить. Какой смысл оставаться друзьями, если он умрет через полгода?

– Все действительно настолько серьезно, Чак? – спросил я.

– Кокаин – идиосинкразический наркотик, – ответил Чак, – на всех воздействует по-разному, а я даже не знаю, какой у Джека стаж. Он может протянуть еще год, а может, у него уже отек мозга, и завтра он умрет от кровоизлияния.

На минуту воцарилось молчание, только статическое электричество свистело в проводах. Кто-то нервно постукивал карандашом по столу. В студенческие времена мы все покуривали травку, купленную в пакетиках за двадцать и пятьдесят долларов у растаманов, рыскавших по парку Вашингтон-сквер, но совершенно ничего не знали о серьезных наркотиках. Нэнси Рейган убеждала: “Просто скажи “нет”, – нам внушили подсознательное отвращение к наркотикам, но это вовсе не означало, что мы осознавали их опасность. Слова Чака, четкие медицинские термины, возможность летального исхода сделали ее реальнее, ближе. Я вспомнил ту социальную рекламу с яйцом и сковородкой: “Это ваш мозг. Это ваш мозг под воздействием наркотиков. Есть еще вопросы?”

– Он наш друг, – проговорила наконец Элисон. – И мы должны делать что считаем нужным, пусть это и неприятно.

Судя по голосу, она пыталась убедить не столько нас, сколько себя.

– Значит, так и сделаем, – заключил я. – Все согласны?

Все были согласны.


В тот день по дороге домой я, верите ли, истратил шестьдесят пять баксов на маску Дарта Вейдера – полноразмерную, ее можно было надеть на голову. Спроси меня зачем – не ответил бы. Просто увидел в витрине магазина “Стар мэджик”, зашел и купил. Она так восхитительно пахла новеньким пластиком – ароматом детства. Когда Люк Скайуокер в “Возвращении джедая” снял маску с Дарта Вейдера, у меня будто украли что-то, и это что-то уже нельзя было вернуть. Отступив от темной стороны Силы, Вейдер навсегда скомпрометировал свою роль олицетворенного зла в первых двух эпизодах. “Новая надежда” и “Империя наносит ответный удар” из-за такого финала потеряли прежнее очарование, а значит, порвалась еще одна нить между мной и маленьким мальчиком, которым я был когда-то.

В бурях прошедших лет Вейдер, однако, выстоял и упрочил свои позиции самой знаменитой фигуры кинотрилогии. Я находил в этом некоторое утешение, но все же конфузился из-за своей покупки, протягивая молоденькой продавщице, совсем еще подростку, “Америкэн экспресс”. Я шел домой охваченный ностальгией, смущенный, непокорный. Придя, вынул маску из пакета, поставил на кухонный стол, и некоторое время мы смотрели друг на друга, как будто каждый из нас не вполне понимал, что здесь делает этот другой.

Глава 3

Тридцатник… блин.

Безмолвная мантра, которую я повторял несколько недель до дня рождения и продолжал твердить после. Количество часов в сутках, дней в году, насколько мне известно, не менялось, и все же этот рубеж настиг меня неожиданно, как гигантская беззвучная волна, вырастающая за спиной, пока разглядываешь берег. Уж слишком быстро наступило тридцать. Еще вчера я чувствовал себя девятнадцатилетним и – бах! – состарился больше чем на десять лет.

“Звездные войны” вышли двадцать с лишним лет назад. Я до сих пор помню, как ходил смотреть их в кинотеатр. Четыре раза ходил. В 1977-м видеомагнитофоны только-только появились. Ты смотрел фильм и не знал, сможешь ли увидеть снова, поэтому старался впитать его.

Тридцатник… блин. Глупый список вроде тех, что я составлял для “Эсквайра”. Мик Джаггер, Роджер Долтри, “Битлз” – всем за пятьдесят. Билли Джоэл и Элтон Джон примерно в той же категории, Харрисон Форд и Сильвестр Сталлоне – тоже. Гэри Коулман и все детишки Брэди давно выросли. Мэджик Джонсон и Ларри Берд ушли на покой, Джордан уже дважды ушел на покой, а Шакил О’Нил младше меня на шесть лет. Я окончил университет восемь лет назад. Моим родителям за шестьдесят, в таком возрасте полагается быть бабушками и дедушками, но не родителями. Я того и гляди войду в кабинет к врачу и обнаружу, что он моложе меня.

Будь я спортсменом, мои лучшие годы уже миновали бы. Будь собакой – давно бы умер.

Тридцатник… блин.

Хорошее такое кругленькое число, если подходишь к нему, имея успех, любовь, семью и полную уверенность, что по праву занимаешь место на этой планете. Если все это у тебя есть, можешь спокойно принять свои тридцать. Но если нет, возникает чувство, будто не уложился в срок и шансы все исправить или когда-нибудь достичь истинного счастья и удовлетворения вдруг начинают таять с каждой секундой. Понимаешь, что надежды и мечты так и не осуществились, но превратились в отчаянные молитвы Богу, в которого, как тебе казалось, ты уже больше не веришь. Дай мне идти по жизни с легким сердцем, красивую девчонку за руку вести, или как это в песне поется… Что я, многого прошу?

Тридцатник… блин.

В моем возрасте уже и сорок, время прозака, маячат на горизонте в зеркале заднего вида, как поблескивающее металлом пятнышко, и неуклонно приближаются. В моем возрасте замечаешь едва уловимые приметы зрелости на лицах друзей и в зеркале. Не говоря о том, что в моем возрасте уже имеешь друга-кокаинщика и не исключаешь возможности печального исхода.

Тридцатник……………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………… блин…

Элисон жила на Централ-Парк-Вест, на пять кварталов ближе к центру и на три восточнее меня, но все равно что на другой планете. Я обитал в доме без лифта на Девяносто второй улице между Риверсайд-драйв и Вест-Энд-авеню. Этот район, днем вполне себе симпатичный, ночью становился зловещим: наркоторговцы и рябые анорексичные наркоманы втихаря обделывали свои делишки на крылечках и тротуарах. Всякий раз по дороге домой или из дома я нервничал, шагал будто сквозь строй, чувствовал себя непрошеным гостем, привлекающим всеобщее внимание, и молился уже не о счастье и удовлетворении, а просто о том, чтобы меня не тронули.

А на Централ-Парк-Вест такого не было и в помине. Этого не потерпели бы в правлениях жилищных кооперативов. В холле каждого здания имелось как минимум два швейцара, которые следили за порядком в окру́ге и за тем, чтобы на тротуарах не ошивалась всякая шваль, находившая мой район столь привлекательным. По соседству с Элисон жили Миа Фэрроу, Дайан Китон, Тони Рэндалл, Карли Саймон, Мадонна и еще сонм знаменитостей, часто мелькавших между портиками зданий и дверцами такси. Такси для них ловили швейцары в ливреях, посвистывая в серебристые свистки. В лифте дома Элисон даже была специальная кнопка с изображением автомобиля – подать швейцару сигнал, что тебе нужно такси. Тот выходил на улицу и, пока ты спускался, ловил машину. Обитателя пентхауса, например, когда он оказывался на первом этаже, такси могло уже ждать. Вполне справедливо. Мне, чтобы сесть в такси, нужно было дойти до Вест-Энд-авеню и поймать его самому, но чаще всего я просто топал до Бродвея и садился в метро.

Недешевая квартирка с двумя спальнями, кухней-столовой, двумя большими ванными и видом на Центральный парк досталась Элисон в подарок от родителей, так что ей не нужно было даже беспокоиться об аренде. Впрочем, с шестизначным жалованьем и трастовым портфелем она и не беспокоилась бы. Деньги к деньгам. Квартира была обставлена скромно, но изящно, а горчичный угловой диван в гостиной стоил, наверное, больше, чем любой предмет мебели в моем жилище, включая стерео– и видеомагнитофон.

Когда я поднялся в квартиру, Линдси и Элисон сидели на означенном диване под Магриттом в рамочке и пили коктейль с абрикосовым бренди. Линдси – еще загорелая, в будничных черных джинсах от “Банана репаблик” и джинсовке без рукавов, Элисон – в короткой юбке-шотландке и белой футболке, волосы собраны на затылке в нетугой хвост. Обе красивы, подумал я, но разные, как день и ночь. Линдси сексуальная и в то же время неприступная, Элисон соблазнительная, но беззащитная.

– Мы говорили, – сказала Линдси, – что наше поколение – первое, для которого поп-культура стала фундаментальной системой координат. Мы любой опыт ассимилируем через призму поп-культуры. Мы выросли на ней и только на нее опираемся.

– Приведи пример, – я подсел к Линдси на диван, подавил импульс поцеловать ее и, удовольствовавшись запахом ее духов, попросил у Элисон ром с содовой. Я видел Линдси считаные разы за последние два года и до сих пор испытывал при встрече сладко-горький трепет в груди. Соотношение сладости и горечи менялось в зависимости от моего настроения, но в последнее время горечи становилось чуть больше, что неудивительно.

– Я поняла, о чем Линдси. – Элисон поднялась и направилась к бару смешать мне коктейль. – Мы, например, описываем людей, сравнивая их с кинозвездами. Нашим родителям такое бы не пришло в голову, разве только в случае сверхъестественного сходства. Кинозвезды не являлись тогда универсальными символами, к тому же их было гораздо меньше.

– И далеко не каждый знал, как выглядит та или иная знаменитость, – добавила Линдси. – Но сейчас (спасибо утоляемой СМИ жажде светских новостей) мы используем такие описания и уверены, что любой собеседник нас поймет. Можно сказать “он здоровый и мускулистый”, а можно сказать “он просто Шварценеггер”. Имена этих людей становятся общепринятыми определениями, понятными каждому. Язык меняется вместе с системой ориентиров. Он меньше описывает, больше показывает. Мы больше не описываем словами. Мы описываем с помощью сопоставимых образов.

– Интересное наблюдение, – вступил я. – Но мы не ограничиваемся только образами. Мы описываем людей, например, ссылаясь на музыку или фильмы, которые им нравятся, книги, журналы, которые они читают.

– Точно, – Элисон протянула мне коктейль и свернулась калачиком на другой стороне дивана. – Если сказать мне, что парень читает журнал “Солдат удачи”, слушает Van Halen и Anthrax, я получу некоторое представление, я уже знаю достаточно, чтобы он мне не понравился.

– Чак любит Van Halen, – заметила Линдси.

– Я знаю, – сказала Элисон так, что мы прыснули со смеху.

Чак прибыл через несколько минут в зеленом медицинском халате, хотя наверняка ему хватало времени переодеться. Чистой воды хвастовство, но после семи лет на медицинском факультете он имел на это право. Он увидел пустые стаканы на журнальном столике:

– По-моему, это дурной тон – назюзюкаться перед профилактической беседой.

– Совершенно верно, – откликнулась Элисон.

– Особенно если беседовать собираются с тобой, – добавила Линдси.

– Выпьешь, Чак? – предложил я.

– Почему бы и нет? Вдруг Джек явится под кайфом, нужно же быть на равных.

Я смешал Чаку “отвертку”, и Элисон предложила обсудить стратегию. Элисон хотела, чтобы мы встречали Джека прямо за дверью, но я подумал, что так мы вообще не заманим его в квартиру. Линдси предложила Элисон впустить Джека и сказать, мол, мы все в гостиной и хотим с ним поговорить, но Чак считал: в этом случае Джек получит слишком большое преимущество.

– Знаю, это прозвучит странно, но нам нужно застать его врасплох.

В конце концов решили, что Элисон откроет дверь одна, затем проведет Джека в гостиную, где и будем ждать мы.

Элисон отправилась смешать себе второй коктейль и даже не прикрикнула на Чака, когда тот закурил. Я понял, что она не на шутку взволнована.

– Мы все нервничаем, – сказал я тихо, подходя за ней к бару. – Все будет хорошо, слышишь?

– Это я час назад нервничала, – ответила Элисон, – а сейчас просто в ужасе и почти готова все отменить.

И тут дважды тренькнул звонок: швейцар Оскар подавал сигнал. Мы переглянулись, внезапно почувствовав себя нелепыми и совсем не готовыми к предстоящему. Даже обычно невозмутимой Линдси, похоже, было не по себе. Через минуту раздался звонок в дверь.

– Занавес, – прошептал Чак и плюхнулся на диван.

Элисон открыла дверь, до нас донесся голос Джека. Мы трое сидели на диване, поглядывали друг на друга; читавшиеся на наших лицах тревога и чувство вины, казалось, приняли материальное воплощение, сгустили воздух в гостиной. Мы устроили заговор против нашего друга и сейчас прятались от него. Шаги Элисон и Джека приближались, и я буквально почувствовал, как вздрогнуло содержимое моего желудка. Такое бывает, когда я прикасаюсь к бархату.

Раз – и Джек уже на пороге. Голубые джинсы, темно-синий пиджак поверх белой рубашки “оксфорд” – с головы до пят кинозвезда на отдыхе. Чисто выбритый, только что из душа – небо и земля по сравнению с тем засаленным, тошнотворно – безобразным, каким он предстал нам в последний раз. Я вдруг подумал, что мы совершаем большую ошибку. Джек смотрел на нас; лицо – бесстрастная маска. Он, конечно, удивился, но смог сохранить хладнокровие и выглядел лишь немного озадаченным. Его глаза были слегка затенены чуть тонированными зелеными стеклами очков от Гуччи в черной оправе – новый популярный у знаменитостей эпохи постмодернизма аксессуар, передающий примерно следующее скрытое послание: “Мне не нужно прятаться за темными очками, чтобы оставаться недоступным”.

Тут я сообразил: мы забыли обсудить, кто начнет разговор.

– Привет, ребята, – поздоровался Джек дружелюбно, но настороженно.

Мы пробормотали: “Привет”. Такой уж Джек обладал харизмой, что, попадая в неожиданную ситуацию, мог привести в замешательство всех остальных.

– Вроде бы, – Джек снял очки, – день рождения у меня не сегодня.

Глаза его были заметно воспалены – белки покрылись замысловатой сеточкой розовых каракулей.

– Джек, – голос Элисон чуть дрожал, – нам нужно поговорить с тобой.

Он решительно вышел на середину комнаты и уселся по-турецки на ковер:

– Ну так сделайте одолжение – не тяните кота за хвост.

Элисон прокашлялась, посмотрела на нас, взглядом умоляя кого-нибудь сделать первый шаг. Все хранили молчание, и Джек поднял глаза на меня:

– Бен?

Я глянул на него, на Элисон, опять на него:

– Не так это просто, Джек, но прежде всего, наверное, стоит сказать: ты наш лучший друг, и мы беспокоимся о тебе.

Еще не договорив, я уже понял, что начал неправильно. Сказав “мы”, я словно отделил от нас Джека невидимой чертой, а нужно было, наоборот, поставить его в центре. Но понимать, что делать, еще не значит понимать как.

– Ты решил порвать со мной, Бен? – усмехнулся Джек.

– Мы переживаем за тебя, – вступила Линдси. – Думаем, может быть, тебе нужна помощь.

Джек вскинул брови: до него наконец дошло, по какому поводу мы собрались.

– Ага, меня, значит, занесло однажды вечером, и вы уже думаете, я не в состоянии себя контролировать?

– Ты прекрасно знаешь, что дело не ограничивается одним вечером, – возразила Элисон.

– Ничего такого я не знаю. И сейчас объясню вам, в чем проблема.

Джек поднялся на ноги, лицо его пылало от гнева.

– Проблема в том, что мои друзья читают все это глянцевое голливудское фуфло, дрянные журнальчики, которые дерьмо от ботинка не могут отличить, читают про Ривера Феникса, Роберта Дауни-младшего, Кристиана Слейтера и прочих звезд, подсевших на героин. Понятное дело, если Джек однажды вечером был не в форме, стало быть, и он пошел по этой тропиночке. Бедняга Джек не выдержал напряженной звездной жизни, но, в конце концов, он никогда не отличался особым умом. Бог ты мой!

– Кокаин, – сказал Чак.

– Что?

– Это кокаин. Твоя агрессия и повышенная возбудимость вызваны острой интоксикацией наркотиком симпатомиметического действия, таким как кокаин. Героин – опиат. С ним гораздо сложнее. У тебя бы времени не хватило возиться с героином. Я уж не говорю об изъязвленной слизистой носа.

– Вот спасибо, – поблагодарил Джек и, сверкая глазами, попятился к выходу из гостиной. – Весьма познавательно, думаю, каждый из нас почерпнул для себя что-то новое. Но мне пора на премьеру, к тому же весь этот разговор начинает утомлять.

– Не уходи, Джек, – попросила Элисон. – Прошу, останься, поговори с нами. Мы же твои друзья.

– Иди ты, Элисон, знаешь куда, – выпалил Джек, и Элисон заметно вздрогнула, словно от пощечины. – Вместе со своими сеансами лечения от наркомании. Будь ты моим другом, ты бы и поговорила со мной как друг, а не устраивала тут засаду.

– Все совсем не так, ты же понимаешь, – сказала Элисон тихо, и нижняя губа ее задрожала.

– Эй, – Линдси бросилась защищать Элисон. – Как, черт возьми, она должна с тобой говорить, если ты то на ногах не стоишь, то блюешь, то тебя агент выволакивает через черный ход?

– А знаете, что я думаю? – Джек уже поворачивал к выходу. – Вы скучные, пустые люди и рады выдумать какую-нибудь трагедию, лишь бы разнообразить свои маленькие жалкие жизни. Даже если для этого нужно испоганить мою.

– Чушь собачья, сам знаешь, – против собственной воли я начинал злиться. – Если мы не имеем гламурной привычки нюхать кокс, это еще не значит, что мы живем жалкой жизнью.

– В самом деле, Бен? Поговорим после, когда опубликуешь что-нибудь посолиднее “Пяти актуальных вечерних аксессуаров”.

– Заткнись, Джек, – сказала Линдси.

– Я сделаю кое-что получше. Уйду.

Он повернулся, вышел, через несколько секунд хлопнула входная дверь. Элисон стояла посреди комнаты, смотрела не отрываясь Джеку вслед, чуть приоткрыв рот, не в силах поверить в произошедшее. Мы втроем сидели на диване и обтекали.

– Отлично справились, – подытожил Чак.

Глава 4

Позже вечером я сидел, уставившись в пустой экран компьютера, и, по обыкновению, тщетно ожидал, когда же придет вдохновение. Оно, по своему обыкновению, не приходило, мысли мои блуждали, припомнился вдруг сегодняшний разговор с Элисон и Линдси о поп-культуре, которую наше поколение воспринимает как абсолютную, общепринятую систему координат. В Нью-Йоркском университете мы часто играли в такую игру: описывали людей, сравнивая с кинозвездами. Раз уж искусство имитирует жизнь, у каждого должен быть двойник. Мы были киноманами, все пятеро, возможно, именно поэтому в первую очередь и сблизились. Кино тогда постепенно выходило из моды в студенческой среде, особенно у студентов Нью-Йоркского университета, считавших своим моральным долгом выбирать более авангардные развлечения на культурном шведском столе под названием Гринвич-Виллидж. И те, кто сторонился трансвеститских кофеен, тату-салонов и арт-хауса, предпочитая старое доброе кино, не могли не найти друг друга.

Если бы Линдси была кинозвездой, то непременно молодой Мишель Пфайффер: нежная кожа цвета кофе с молоком, изумрудные глаза, прелестная полная верхняя губка, чуть изгибавшаяся в ленивой улыбке, непостижимым образом одновременно обольстительной и чистосердечной. Познакомившись с Линдси на первом курсе, я нашел ее безумно соблазнительной и сразу же решил, что не имею права с ней дружить. За ее красотой и вызывающей сексуальностью скрывались острый ум и одухотворенность, ничуть не умалявшие моего вожделения. Если бы сопротивление сексуальному влечению к близкой подруге входило в олимпийскую программу, на моей стене рядом с дипломом висела бы уже дюжина золотых медалей.

Элисон походила на Миа Фэрроу – раннюю, времен Вуди Аллена. Всякий раз отчего-то хочется поцеловать ее в лоб и сказать: все будет хорошо. Невероятно, но в свои двадцать девять Элисон по-прежнему кажется целомудренной, несмотря на коннектикутскую мещанскую утонченность, огромные глаза, безупречные зубы и манеру держать себя, свидетельствующую о том, что детство ее прошло между уроками игры на скрипке и загородными клубами.

Чак – Джек Николсон вплоть до залысин. Бесшабашная, полубезумная улыбка, безграничный запас уверенности в себе и неистощимое желание флиртовать. Чак признавал без всякого стеснения, что занимается хирургией ради денег, к наметившейся тенденции обобществления медицины, как он это называл, относился с открытой неприязнью и тайной тревогой. Непоколебимый, беззастенчивый республиканец, почти карикатурный, Чак в самом деле читал Раша Лимбо. Я ничего не знаю о политических взглядах Николсона, но, помнится, в восьмидесятые в одном из интервью “Роллинг стоун” Джек сказал: буду голосовать за Гэри Харта “потому что у него стоит, а нам нужен президент, у которого стоит”. Чак, ни дать ни взять.

А я бы хотел быть молодым Мелом Гибсоном, но кто не хотел бы? Беспощадная правда в том, что я, вероятно, ближе к Дастину Хоффману в “Марафонце”, спасибо хоть не с таким рубильником. Спортивный, жизнерадостный, насмешливый (не всегда искренне) и лишь отчасти интроверт. Зато я, как и Хоффман, имел известный успех у женщин, которым с дарвиновской точки зрения не следовало обращать на меня внимание при свете дня.

С Джеком все просто. Если бы Джек был кинозвездой, он был бы самим собой.


Я поднял глаза на монитор: что если я впал в транс и, блуждая в мыслях, написал какую-нибудь достойную Пулитцеровской премии книжку? Уверившись, что на упрямом экране пустота, я для порядка ударил “ввод” и принялся набивать очередной список.

Составляешь списки для “Эсквайра” и постепенно начинаешь обо всем размышлять в таком формате, особенно о подобных вещах.

Десять компакт-дисков, которые вы, вероятно, обнаружите в бардачке у Чака:

1. Van Halen. Лучшее

2. Led Zeppelin. “4”

3. Foreigner. “Хиты”

4. Guns N’ Roses. “Use Your Illusion” (части 1, 2)

5. Kiss. Лучшее

6. Aerosmith. Лучшее

7. Def Leppard. “Pyromania”

8. AC/DC. Живые концерты

9. Whitesnake. “Saints & Sinneris”

10. Poison. “Look What the Cat Dragged In”


В теории Линдси о поп-культуре действительно что-то было.

Десять компакт-дисков, которые вы, вероятно, обнаружите в машине Линдси:

1. Джулиана Хэтфилд. “Become What You Are”

2. The Ramones. “Too Tough to Die”

3. No Doubt. “Tragic Kingdom”

4. Джо Джексон. Хиты (мое влияние)

5. REM. “Life’s Rich Pageant”

6. Barenaked Ladies. “Stunt”

7. Питер Гэбриел. “Shaking the Tree”

8. Crash Test Dummies. “God Shuff led His Feet”

9. Liz Phair. “whitechocolatespaceegg”

10. Шерил Кроу. “Tuesday Night Music Club”

А вот что вы нашли бы в моем автомобиле в том весьма маловероятном случае, если бы он у меня был и если бы (еще менее вероятно) в нем имелся проигрыватель компакт-дисков:

1. Билли Джоэл. “The Nylon Curtain”

2. Джо Джексон. “Look Sharp”

3. Ben Folds Five. “Whatever & Ever Amen”

4. Джон Хьят. “Hanging Around the Observatory”

5. Элтон Джон. “Goodbye Yellow Brick Road”

6. The Beatles. “Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band”

7. Элвис Костелло. “This Year’s Model”

8. Брюс Спрингстин. “Born to Run”

9. Стинг. “The Soul Cages”

10. Питер Химмельман. “Flown This Acid World”

Элисон, как и следовало ожидать, – поклонница жанра, который Чак именует “песнями вагины”:

1. The Indigo Girls. “Rites of Passage”

2. 10,000 Maniacs. “Our Time in Eden”

3. Jewel. “Pieces of You”

4. Сара Маклахлан. “Fumbling Towards Ecstasy”

5. The Cranberries. “No Need to Argue”

6. Лиза Леб. “Tails”

7. Аланис Морисетт. “Jagged Little Pill”

8. Шон Колвин. “Fat City”

9. Стиви Никс. “Bella Donna”

10. Лиза Стэнсфилд. “Real Love”


По правде говоря, мы и сейчас по большей части слушаем ту же музыку, что в университете. Примерно в двадцать шесть, пытаясь отсрочить тридцатилетие, я включил в свою фонотеку новые гранжевые группы – Pearl Jam, Nine Inch Nails, Bush, Stone Temple Pilots и так далее, но после тридцати распрощался почти со всеми ими. В тридцать возвращаешься к ласкающим слух мелодиям, на которых вырос. Декаданса – самого настоящего – вполне хватает в жизни, уже незачем искать его в музыке.

Глава 5

Как-то с Чаком навещали Джека в Лос-Анджелесе, и Джек взял нас на вечеринку к другу-продюсеру в Беверли-Хиллз. По такому случаю Джек нас приодел: темные однобортные костюмы от Хьюго Босса, кожаные туфли от Дольче и Габбаны, светлые рубашки без галстуков; я прямо чувствовал у себя на лбу жирное черное клеймо “самозванец”. В лимузине Джек извлек откуда-то косячок с марихуаной, мы выкурили его на троих, в итоге у меня заболело горло, зато на вечеринку я прибыл расслабленным, чувствуя себя в теме. Утопавшее в густой зелени одно этажное ранчо с оштукатуренными стенами захватил плющ. Невозможно было понять, где заканчивается дом и начинается растительность. Передняя дверь, три ступеньки вниз, и мы оказались в огромной, ниже уровня входной двери гостиной, больше похожей на концертный зал. Куда ни глянь – стайки высоких блондинок в маленьких черных платьях.

– Ого! – воскликнул Чак. Такой расклад ему понравился. – Мистер, это что, рай?

– Лучше, – ухмыльнулся Джек. – Это АМО – богатейший природный ресурс Голливуда.

– АМО? – переспросил я.

– Актрисы, Модели и все Остальные, – пояснил Джек, пожимая плечами.

– Да будет так, – благоговейно возгласил Чак.

В колонках гремел джаз. Повсюду группы мужчин, одетых в основном так же, как я. Представители другой разновидности мужчин – стройные, в тугих жилетах и рубашках с коротким рукавом, с прическами, будто вылепленными скульптором, и ослепительными улыбками – мастерски лавировали в толпе. Они разносили подносы с разноцветными закусками и общались при этом, казалось, не меньше всех остальных. Я повернулся к Джеку спросить, есть ли специальная аббревиатура для мужчин, но тот уже растворился в толпе. Можно было, конечно, присвоить им ту же, что и блондинкам: Актеры, Модели, Официанты, – но я решил называть их просто Красавчиками.

Посмотрев налево, я увидел, как Джек приближается к группе из четырех мужчин в костюмах; самый толстый подзывал его, неистово размахивая сигарой, как волшебной палочкой.

– А вот и он! – явно переигрывая, завопил этот парень с таким утробным звуком, словно у него в животе катались булыжники. Он приобнял Джека одной рукой за плечи. – Вот он! Я хочу вам про него рассказать!

Джека затянуло в водоворот сигаретного дыма и костюмов, и мы с Чаком оказались в свободном плавании. Мы пробрались к бару, укомплектованному очередным Красавчиком, Чак взял двойную порцию выпивки и направился к одной из АМО, со скучающим видом подпиравшей стену. Он что-то сказал ей, выражение ее лица нисколько не изменилось, однако она приняла бокал и продолжила поверх плеча Чака прочесывать комнату взглядом.

Оставшись в одиночестве у бара, я быстренько опрокинул две стопки водки, чтобы заглушить подступающий мандраж, потом взял стакан чего-то фруктового – занять руки – и отправился гулять по дому. После отъезда Линдси прошло примерно четыре месяца, у меня в сердце живого места не было, но мысль подцепить кого-нибудь из этих экзотических существ и провести ночку бесстрастного секса будоражила. Нравственное падение как способ легализации разрыва или косвенной мести. Секс вместо анестезии. Подумалось, что так или иначе секс мне необходим. Проходя мимо темного кожаного диванчика, на котором сидела изможденная дама цвета чипсов со вкусом барбекю, я услышал, как она жаловалась на своего пластического хирурга парню в черном пиджаке с прической Элвиса Пресли и сросшимися бровями.

– Я так расстроилась, – говорила она. – Я ведь думала, он самый лучший. Все так считают. А потом просыпаюсь и вижу вот это, – она указала на левое полушарие своей сверхъестественной груди.

– Просто не верится, – посочувствовал Элвис. – Все действительно так плохо, как говорят?

– Сам посмотри, – и дама задрала коричневую облегающую кофточку, обнажив поразительно круглую грудь, почти светившуюся на фоне темной диванной обивки. Грудь сидящей женщины не висела, а выпирала из грудной клетки и казалась совершенно самостоятельной частью тела. Было нечто возбуждающее в том, как буднично она выставила грудь на всеобщее обозрение. Я не разглядел никакого изъяна, но Элвис продолжал сочувственно кивать, и вдруг до меня дошло, что теперь уже не только я разглядываю их, но и они меня. Женщина метнула в мою сторону презрительный взгляд и медленно опустила кофточку. Я понял, что здесь свои правила: можно смотреть, но нельзя выказывать чрезмерного интереса. Здесь в ходу было безразличие, и кто не мог его предъявить, того разоблачали как чужака и без промедления выгоняли вон. Раздосадованный, я поплелся дальше.

За диваном находились застекленные двери, вечеринка выплеснулась на широкую террасу, в центре которой располагался бассейн в форме фасолины. В неверном свете прожекторов, горевших под водой, гости кружили словно тени. У бассейна я заметил одинокую женщину, она сидела в шезлонге, лениво покачивая ногой. Симпатичная, но вовсе не такая сногсшибательная, как большинство женщин на этой вечеринке. Вот мой шанс, подумал я. После отъезда Линдси я твердо решил придерживаться правила: не тяни руку к тому, чего не можешь схватить. Я подошел, занял соседнее кресло и спросил, имитируя, уж не знаю зачем, легкий акцент уроженца Среднего Запада:

– Как поживаете?

– Лучше всех! – Женщина насторожилась. – Вы знакомый Айка?

– Айка? – переспросил я, поняв с опозданием, что она имеет в виду хозяина дома.

– М-да… – протянула она язвительно. – Я так сразу и поняла.

– Что вы хотите этим сказать? – поинтересовался я.

– Да нет, ничего, – она отпила из бокала. – Просто прикидываюсь стервой.

Я тоже сделал глоток.

– Так это дом Айка?

– Ага, – женщина откинулась и вытянулась в кресле. Ее блузка приподнялась, и я увидел узкую полоску гладкой белой кожи пониже пупка. – Я его сестра. А у вас какая уважительная причина?

– Меня Джек привел.

– Джек Шоу? – она сразу оживилась.

– Он самый.

– Здо́рово.

Я обронил имя Джека без всякого умысла, по крайней мере мне так казалось, однако же любопытно было, что это даст. Я откинулся в кресле и молча ждал. Долго ждать не пришлось.

– Может, познакомите меня с ним? – наконец попросила она.

– Конечно.

Мы поднялись, направились внутрь, и тут я подумал о технической стороне дела.

– Я же не знаю, как вас зовут.

– Точно. Валери.

– Приятно познакомиться.

Моего имени она не спросила.

Мы вошли в гостиную, где на диванчике обнаружился пьяный Чак, а рядом с ним пирамида из двух десятков порожних стопок.

– Не волнуйся, – успокоил он меня, – я еще не со всеми переспал.

– Что здесь происходит?

– Отстойная вечеринка, – пожаловался Чак, аккуратненько пристраивая к пирамиде еще одну стопку. – Все девицы под два метра ростом и не желают с тобой разговаривать, если ты не какой-нибудь Стивен Спилберг.

– Знакомься, это Валери.

Чак поднял глаза.

– Одна малютка, и та тебе досталась, – вздохнул он.

Я посмотрел, не обиделась ли Валери, но она была слишком занята – высматривала Джека.

– Джека видел? – спросил я.

– Внизу, – ответил Чак.

Оставив Валери с Чаком, я отыскал дорогу на кухню, где Красавчики хлопотали над горелками для фондю, и там увидел дверь в подвал. Спустился по лестнице в тускло освещенное отделанное помещение, где стояли диван и несколько кресел, обращенных к самому большому телевизору, какой мне доводилось видеть. Звук был отключен, и на экране Брюс Ли безмолвно молотил Карима Абдул-Джаббара по физиономии. Шум сверху доносился едва-едва, я наслаждался тишиной, пока глаза привыкали к темноте. В подвале никого не оказалось, я уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг слева от телевизора заметил дверь. Неожиданно почувствовав себя шпионом, подошел и нерешительно толкнул ее. Сначала темнота показалась непроницаемой, но потом в слабом луче света, проникавшем в открытую дверь, я разглядел книжные полки и письменный стол в дальнем конце комнаты. Джек стоял, прислонившись к стене, голова его была запрокинута, будто он заснул стоя. Я едва не окликнул его, но тут заметил, что Джек вроде бы слегка раскачивается взад-вперед, а когда глаза мои привыкли к полумраку, я смог разглядеть и другую фигуру – женщины, которая, согнувшись, стояла на коленях у его ног. Голова женщины двигалась вверх-вниз, то утыкаясь Джеку в пах, то отодвигаясь. Дверь потихоньку закрылась сама, несколько секунд я простоял, все еще касаясь ее кончиками пальцев, слегка оглушенный. А потом повернулся и пошел наверх, меня мутило от марихуаны и алкоголя, которые, похоже, не очень-то подружились и в данный момент спорили по поводу только что мною увиденного.

Чак и Валери по-прежнему сидели на диванчике, пирамидки в шесть-семь стопок высотой занимали уже весь чайный столик. Я заметил, что один из Красавчиков неодобрительно поглядывает на Чака из-за барной стойки.

– Нашел? – спросила Валери.

– Он немного занят, – ответил я. – Потом его поймаем.

Я оглядел комнату, мне показалось вдруг, что здесь невыносимо жарко и слишком много народу.

– Пойду на воздух.

– Я с тобой, – Валери поднялась с дивана.

– Давайте-давайте, вперед! – Чак был уже пьян и великодушно отпустил нас мановением руки. – Развлекайтесь, дети мои.

Оставшись не у дел, Чак всегда корчил из себя благосклонного папашу. Он указал на стену из стопок.

– Если что, я здесь. Буду возводить крепость своего одиночества.

Мы обошли дом с торца, и Валери показала мне маленькую, огороженную высокими кустами площадку, где помещались джакузи и две деревянные скамеечки. Мы присели на одну из них, и впервые за весь вечер мне удалось расслабился. Я откинулся на спинку, глубоко вдыхая аромат хлорки и легкий парфюм Валери. В конце концов мы начали целоваться, обниматься и ласкать друг друга, как парочка старшеклассников, что было в общем-то приятно, но потом она, нащупав мой ремень, принялась очень уж деловито возиться с пряжкой, и мне вдруг стало тошно. Новая знакомая уже расстегивала мне ширинку, но тут я схватил ее запястье, чувствуя, что жар Валери охлаждает меня все больше:

– Остановись.

Невозможно было отделаться от воспоминания: темная комната, Джек с закрытыми глазами, безымянная женщина, которая его обслуживает.

– Что не так? – удивилась Валери.

Наши руки зависли в воздухе над моей ширинкой.

– Ничего, – я отпустил ее запястье и отсел подальше.

Мне были омерзительны и я сам, и Джек, и Лос-Анджелес. Вдруг навалилась тоска по Линдси, такая невыносимая, что к горлу подступил ком.

– Однако, – насмешливо произнесла Валери после неловкой паузы. – Это что-то новенькое.

– Извини. – Я застегнул брюки.

– Да ладно. Пойду-ка лучше в дом.

– Иди.

Слегка раздосадованная, Валери удалилась, на ходу заправляя блузку. Я и сам на себя досадовал.

Подумаешь, сделали Джеку минет в подвале. Это же Джек, чего расстраиваться-то? Но я расстроился. Почему-то, когда я увидел его вот так прислонившимся к стене, до меня дошло: все рушится. Я понял с ошеломляющей ясностью, что Джек – один из этих чужаков, и уже давно. Что он все больше удаляется от нас, и обратной дороги нет. Мы уже не лучшие друзья, мы всего лишь старые друзья. Ушла Линдси, ушел Джек. Я словно почувствовал, как медленно, клеточка за клеточкой, исчезаю и скоро ничего от меня не останется.

Я не мог больше оставаться один, даже пожалел на мгновение, что отшил Валери. Направился в дом отыскивать Чака. Войдя в переднюю дверь, увидел в другом конце зала Джека, выходящего из кухни. Он перехватил мой взгляд, улыбнулся и стал пробираться ко мне сквозь толпу. Джек был уже рядом, и тут раздался чей-то визг, а затем оглушительный звон бьющегося стекла: башенки Чака обрушились на журнальный столик. Все умолкли и повернулись к диванчику. Чак слабо помахал рукой, будто выражая признательность за долгие овации, потом посмотрел на нас с Джеком и сверкнул пьяной улыбкой.

– Вот теперь можно и домой пойти, – заявил он, откинулся на спинку дивана и вырубился.

Глава 6

Тридцатник… блин. В этом возрасте мои родители уже воспитывали меня. Раньше я играл в баскетбол, потому что мне нравилось. А теперь лишь для того, чтобы оставаться в форме. Скоро придется отправлять ежегодную поисковую экспедицию вверх по прямой кишке – поглядеть, как там толстая кишка. Моцарт в мои годы уже написал бо́льшую часть своих вещей. А Курт Кобейн уже два года как умер.

Что делал Билл Гейтс в тридцать? Джон Леннон? А что делал я две недели назад? Даже не могу вспомнить. Тридцатник… блин!


Вечером, через два дня после нашего провального мероприятия, я сидел дома, смотрел по кабельному старый фильм со Сталлоне, и тут позвонила Линдси.

– Привет!

– Линдси?

– Не узнал?

– Мы давненько не говорили по телефону.

– Как-то неудобно было звонить при Саре. Вряд ли ей это нравилось.

– Типичный случай ретроспективной ревности.

– Знаю, – вздохнула Линдси. – Я и сама ревновала.

– Правда?

– Ну разумеется. Женщина скорее предпочтет увидеть экс-бойфренда в могиле, чем с другой.

– Женщине следует подумать об этом, прежде чем давать означенному бойфренду пинок под зад.

– Угу, – вздохнула Линдси, безропотно принимая шпильку. – Может, не будем сейчас об этом, а?

– Извини, – я уже пожалел о сказанном. – Захотелось обвинить кого-нибудь в нынешних своих неприятностях.

– Проехали.

Мы немного помолчали в память о злополучном прошлом, сквозь слабый шорох помех на линии ее дыхание вторило моему. Оставаться друзьями после разрыва хорошо в теории, на практике же это какие-то вечные похороны, возвышенно-трагическая комбинация грустных воспоминаний и беспрестанного сожаления.

– Мне не хватает наших с тобой разговоров, – сказал я.

– Мне тоже тебя не хватает, – ответила она просто. – Потому и звоню.

– О!

– Итак, когда же ты разведешься официально?

– Юристы уже подготовили бумаги. Завтра у нас веселенькое мероприятие – будем их подписывать.

– Мне правда очень жаль, Бенни. Сара не знает, что теряет.

– Прекрасно знает.

“А ты знала?” Я вовремя прикусил язык, чтобы не произнести это вслух.

– Наверное, будет совсем некстати пригласить тебя завтра на ужин? – спросила Линдси. – Вроде как отпраздновать твой новый статус холостяка?

– Очень даже кстати. Но не думаю, что мне следует встречаться с женщиной в первый же вечер после развода. По крайней мере с той, до которой есть дело. В таком уязвимом положении, боюсь, мои намерения могут быть неправильно истолкованы.

– Мной?

– Мной, – ответил я.

– Да я же всего лишь хотела срочно с тобой переспать, – оскорбилась Линдси.

Тут пискнул сигнал “ожидает другой вызов”.

– Погоди минутку, – попросил я, благодарный за передышку.

После щелчка раздался голос Чака:

– Включай “Фокс ньюс”. Быстро.

Я схватил пульт, переключил на пятый канал. И увидел Пола Сьюарда, агента Джека, беседовавшего с роем микрофонов. Я снова вернулся к Линдси, попросил включить новости.

– “…незначительный инцидент, из которого раздули бог знает что, – говорил Сьюард. – Джек Шоу вовсе не наркоман. А неудачные дни случаются у каждого. Я вполне убежден: через несколько дней он выйдет из больницы и вернется к работе”.

Дальше заговорил невидимый репортер: “Джек Шоу, чьи последние три фильма только в США собрали в сумме 340 миллионов долларов, стал суперзвездой после выхода на экраны боевика “Голубой ангел”, где Шоу, по иронии судьбы, играет излечившегося наркомана, который мстит за убийство своей семьи…” Голос продолжал бубнить, а в эфир пустили отрывок из “Ангела”: Джек носится между летящими по калифорнийской автомагистрали машинами и палит из пушки.

Затем пошел репортаж с места аварии на одной из извилистых дорог в голливудских холмах. Со слов тошнотворно серьезного корреспондента, Джек Шоу ехал на своем “рейндж-ровере” со скоростью около 100 километров в час и врезался в дерево, автомобиль выбросило на проезжую часть, он едва не столкнулся со школьным автобусом, битком набитым детьми, а затем скатился в небольшой придорожный овраг. Как и следовало ожидать, телевизионщики в основном напирали на школьный автобус.

– Автомобиль Шоу разминулся со школьным автобусом буквально в нескольких сантиметрах, страшной трагедии едва удалось избежать, – говорил корреспондент. – Местная полиция официально заявляет, что прямо на месте происшествия Джеку Шоу было предъявлено обвинение в хранении запрещенных законом веществ, а также вождении автомобиля под воздействием таких веществ.

– Твою мать, – прокомментировала Линдси.

Теперь на экране появился репортер, стоявший у входа в окружную больницу Лос-Анджелеса.

– Врачи окружной больницы признают состояние Шоу стабильным и предполагают, что через двое суток он сможет отправиться домой. А вот проблемы с законом у Джека Шоу только начинаются. Рик Брайен из Голливуда специально для “Фокс ньюс”.

– Позвоню Элисон, – сказала Линдси.

– Давай, – и я переключился обратно на Чака. – Ну дела!

– Это ты еще интервью с водителем школьного автобуса не видел. Заливал на всю катушку, мол, не выжми он вовремя тормоза, Джек бы всех их отправил на тот свет.

– Как думаешь, Джек в порядке?

– Говорят, стабилен. У меня в этой больничке один друг-акушер как раз квалификацию повышает. Позвоню ему, вдруг что выясню.

– Может, это немного встряхнет Джека, – предположил я, – и он наконец поймет, что действительно увяз.

– Щас, – сказал Чак. – Можешь на это не рассчитывать.

Положив трубку, я понял, что смотреть, как Сталлоне теснит вьетконговцев накачанным прессом, сил больше нет. Включил компьютер, полистал первые главы последней своей пробы пера. За время работы в “Эсквайре” я начал писать, должно быть, с полдюжины романов – в действительности один и тот же роман, к которому заходил с разных сторон, но так и не зашел. Пытаясь передать общую атмосферу эмоционального опустошения, я никак не мог выдержать нужный тон. Читал Джея Макинерни и поражался, с какой легкостью ему удается пропитать своих героев и сам город мрачным духом пренебрежения к пустоте жизни. Не то чтобы я пытался подражать Макинерни. Я, конечно, посетил недостаточно ночных клубов, недостаточно встречался с моделями, недостаточно ночей проводил без сна, балуясь наркотиками с друзьями-интеллектуалами, выпускниками элитных частных школ, чтобы хотя бы приблизиться к предмету его повествования. Но я завидовал масштабу жизненного опыта Макинерни, способности без всяких усилий извлекать из этого опыта нужное и давать читателю ощущение причастности к изображенному миру, даже если читатель вовсе к нему не причастен. Не принадлежа к какой-либо определенной субкультуре, я не мог найти для героев подходящих декораций. Использовать в качестве контекста свою жизнь на Манхэттене, даже самую беспросветную ее часть, не получалось, оттого я чувствовал себя подавленным и вообще существующим в каком-то вакууме. Чем, спрашивается, я занимался последние восемь лет и как собираюсь создать нечто стоящее, если даже собственные переживания меня ничуть не воодушевляют?

Писать после всего этого я, ясное дело, уже не мог. Разделся, окинул взглядом свой голый торс в зеркале ванной, зачем – не знаю. Сделал кое-как растяжку и несколько наклонов, поймал в зеркале собственный взгляд и, вдруг застыдившись самого себя, ретировался в душ. В душе я не просто смываю грязь очередного осевшего на мне нью-йоркского дня. Для меня он вроде камеры сенсорной депривации, в какой якобы спал Майкл Джексон. Помести меня в ванну, и уже через пять минут я испытаю непреодолимое желание выскочить оттуда, а вот в душе могу находиться часами. Здесь мне лучше всего думается.

Я думал о Джеке, думал о Линдси. Что я могу изменить в отношениях с ними? Думал о Саре и спрашивал себя, грустно ли мне потому, что она ушла, или просто потому, что и про нее я думал – это навсегда, а оказалось, нет. Печалюсь ли я? Или расстраиваюсь, что не опечален? Дружба, любовь, молодость, удовлетворение – как они скоротечны. Когда я наконец вышел из душа, подушечки пальцев сморщились черносливинами. Мои руки превратились в руки старика.

Глава 7

Впервые я заговорил с Линдси на вечеринке в “Тузах и восьмерках”, зимой, на первом курсе. Я наблюдал за ней уже не первую неделю, наблюдал и приходил в уныние – даже не потому, что не осмеливался к ней подойти, скорее, потому, что не мог выбросить ее из головы. Когда я встречал Линдси на территории кампуса, она всякий раз болтала с каким-нибудь новым парнем, и каждый из этих парней оказывался оригинальнее меня и выше ростом. Я их классифицировал. Борис – Студент-киношник. Сайрус – Гитарист-анорексик. Мэтт – Белый парень с дредами. Терон – Обкуренный поэт. Я усердно терзал мозги, выдумывая некий оригинальный трюк, чтобы переименовать себя из Бена, Нормального парня, в кого-нибудь другого, но вдохновение не посещало. Я против этих парней был все равно что Брайан Адамс со своей гитарой против хард-роковой группы.

Итак, вечеринка в “Тузах и восьмерках” – типичная тусовка старшекурсников. Мигает свет, барабанит музыка, дым выдыхают себе в стаканы. Мы с Чаком и две девицы – я познакомился с ними на обзорных лекциях по литературе, а имена теперь позабыл – сидим в уголке, пьем водку. За соседним столиком необходимый атрибут подобной вечеринки – компания накачавшихся пивом дебоширов; стараясь перекричать музыку, они цитируют наизусть “Монти Пайтон”. “Да это же просто царапина!” – “Я Брайан, и моя жена тоже!” – “Понял, понял! Не дурак! Ясно дело!” Чак убеждает одну из девчонок, что Шелли Лонг сделала большую глупость, уйдя из “Веселой компании”. Другая рассказывает мне о каком-то своем докладе, где выдвинула сомнительную гипотезу: Эдит Уортон – Даниэла Стил своего времени. Я, усмехнувшись, предлагаю в таком случае считать Генри Джеймса Сидни Шелдоном своего времени и удостаиваюсь возмущенного взгляда. В колонках надрывается радио “Свободная Европа”, подступает дурнота. Поблизости бродит “девушка с дозой”, перепоясанная патронташем, в гнездах которого – долларовые порции водки в маленьких баночках. Монтипайтоны налетают на нее, я, воспользовавшись последовавшей неразберихой, ускользаю на улицу – немного подышать.

Дойдя до угла, я присел на капот разбитой “хонды”, с удовольствием, хоть и стуча зубами, глубоко вдыхал холодный декабрьский воздух, стараясь побороть тошноту. Было уже хорошо за полночь, Бродвей почти опустел. Дверь “Тузов и восьмерок” распахнулась, показалась Линдси и двинулась вверх по улице в мою сторону. Я был слишком пьян, чтобы вооружиться обычной своей осторожностью, поэтому просто сидел и смотрел во все глаза, как она приближается – в джинсах, черном пушистом свитере, раскрасневшаяся, взмокшая от танцев. Впервые, кажется, я видел Линдси в одиночестве. Она одна, я навеселе – другого такого шанса могло и не представиться, так что я слез с машины и сказал: “Привет, меня Бен зовут. Мы, кажется, еще не знакомы” – или что-то столь же остроумное, и тут ее стошнило на мои ботинки.

По дороге до общежития Линдси стошнило еще дважды, после чего она отключилась, не успев сказать мне, в каком именно корпусе живет, – пришлось тащить к себе в комнату. В коридоре навстречу попался Джек с какой-то девицей, они шли на улицу.

– Так держать, Бен, – улыбнулся Джек. – Может, скоро у тебя и с живой что получится.

– Заткнись и помоги открыть дверь.

Я уложил Линдси к себе на кровать и подумывал снять с нее свитер, на котором засохла блевотина, но я ведь не знал, есть ли у нее что-то под свитером, а быть неправильно понятым не хотелось, поэтому я просто завернул ее в одеяло и аккуратно обтер лицо мокрой салфеткой. Она что-то пробормотала, отвернулась и уснула. Я быстренько сходил в душ, проглотил пару таблеток парацетамола и устроился в кресле – наблюдать за спящей Линдси. Некоторое время обдумывал, что скажу, когда она проснется, но, открыв глаза на следующее утро, обнаружил, что все еще сижу в кресле, шея затекла, в горле пересохло, а Линдси и след простыл.

Не видел ее три дня. Сначала лелеял надежду, что она позвонит поблагодарить меня, но потом понял: я ведь даже имени своего не успел ей сообщить, а значит, взять мой номер в деканате Линдси не сможет. Я тоже не знал ее фамилии, поэтому струсить и не позвонить ей мне не пришлось. Околачивался везде, где мы раньше сталкивались, но Линдси как в воду канула.

Наступило утро воскресенья, я уж и не рассчитывал извлечь какую-нибудь выгоду из нашей совместной ночевки, но тут выглядываю в окно – Линдси сидит в снегу. Ночью налетела первая в ту зиму снежная буря, и, проснувшись, я увидел, что парк Вашингтон-сквер укрыло снежным одеялом никак не меньше десяти сантиметров толщиной. Засыпало улицы, припаркованные автомобили наполовину утонули в сугробах, а снег все валил, валил, густой, обильный. Парк совсем опустел. А потом на скамейке под окном я заметил Линдси, она сидела и глядела в никуда. Даже с шестого этажа, не видя хорошенько лица, я узнал ее. Натянул куртку, какие-то джинсы, сунул ноги в мокасины, помчался вниз по лестнице, отчаянно боясь, что прибегу и уже не застану ее. Спустившись в холл, выглянул в окно – она все сидела на скамейке, в черных вельветовых брюках, красно-черной лыжной куртке, светлые волосы были стянуты в хвост. Оделся я совсем не по погоде и не по случаю. Моя решимость дрогнула скорее по привычке, но я напомнил себе, что видел, как ее выворачивало наизнанку, и если этого недостаточно, чтобы обойтись без формальностей, то уж не знаю, чего достаточно. Я подошел к скамейке.

– Привет! Помнишь меня?

Она подняла голову, сказала “привет”, то есть не дала однозначного ответа на вопрос.

– Тебя стошнило на мои ботинки, помнишь? А потом ты ночевала у меня комнате.

– Помню-помню, – Линдси усмехнулась. Я заметил ямочку на ее щеке. – Надо ж было так надраться!

– Я посижу с тобой, не возражаешь? – сказал я с деланым спокойствием.

– Пожалуйста.

Я сел рядом, и несколько минут мы вместе наблюдали, как падает снег. Мы были почти одни, если не считать мальчишек, игравших в снежки на другом краю парка. Пухлые хлопья садились на волосы Линдси, на мою голову. Тишину нарушал лишь еле различимый хрустальный шорох падавшего на землю снега. Никогда не думал, что снег вообще может производить какой-то звук.

– Ты кого-нибудь ждешь? – поинтересовался я.

– Нет. Просто нравится погода.

– Везет тебе. Погода ведь бывает почти всегда.

Она улыбнулась.

– В смысле, нравится стихия. Люблю бури.

Вся моя неуверенность, да и весь остальной мир будто остались погребенными под стремительно укрывавшим землю снегом, и я смог повернуться к Линдси, посмотреть на нее прямо и просто, не защищаясь ироническими репликами, и сказать:

– А что еще ты любишь?

Мы просидели часа два, беседа текла сама собой. Дом, школа, семья, учеба, кино. Будто выдавали друг другу инструкцию к самим себе. Снежные стены отгородили нас от всего, заключили в отдельное пространство. Линдси наблюдала, как в холодном воздухе ее дыхание превращается в пар, покачивала ногой под скамейкой, и я в процессе разговора позабыл, что нужно трепетать перед ней. Линдси просто начинала мне нравиться. Ноги в мокасинах мерзли.

– И все это вылилось в историю с арахисом, – сказала она наконец.

– Что-что? – не понял я. – Как у Чарли Брауна и Снупи?

– Нет, в мою историю с арахисом.

Она повернулась, села лицом ко мне, подогнув под себя ногу. Невозможно было уклониться от ее красоты. Словно что-то теплое разливалось по жилам.

– У меня тоже есть история с арахисом.

– Излагай.

– Ладно, – она глубоко вздохнула. – Слушай. Я была тогда совсем маленькой и ничего не помню, но бабушка так часто рассказывала эту историю, что я уже воспринимаю ее как собственное воспоминание.

– Как во “Вспомнить все”.

– Точно. Вообще-то это скорее отдельный эпизод, чем история. Когда мне был год и месяц, я нашла на полу в гостиной боб арахиса и попыталась съесть. Он застрял в горле, я начала задыхаться. Мама попыталась вытащить его пальцами, но боб был слишком глубоко. Когда подоспела неотложка, я уже не дышала, лицо посинело, как виноград. Меня реанимировали в машине скорой, вытащили арахис и все такое. Когда доехали до больницы, я уже совершенно оправилась. Мама, наоборот, никак не могла прийти в себя, а тут еще какой-то придурок врач наорал на нее. Вы, мол, безответственная мать, девочка могла умереть по вашей вине.

С другого края парка примчались мальчишки, пробежали мимо нашей скамейки, бросаясь друг в друга снежками. Я подумал: мы ведь кажемся им обыкновенной влюбленной парочкой. Возникла смутная, неоформленная мысль о том, как стороннее восприятие, пусть даже стереотипное, может стать первым шагом к новой действительности. Идея так и не выкристаллизовалась, но я испытал собственническое наслаждение от того, что незнакомцы видят нас с Линдси вместе.

– Короче, – продолжила она, – к старшим классам я стала, можно сказать, проблемным ребенком.

Ну, знаешь, пререкалась с учителями, не ночевала дома, с парнями гуляла. Да в общем обычное дело для подростка. Но стоило мне влипнуть в какую-нибудь историю, как бабушка тут же поминала проглоченный арахис. Говорила, с того дня мама сильно изменилась, все больше отдалялась от меня, словно боялась или чувствовала себя не вправе выказать свою любовь, потому что якобы едва меня не убила. Мама никогда не кричала на меня, не наказывала. Друзья считали, она классная.

Линдси посмотрела на меня, затем быстро, смутившись, опустила глаза, уставилась на свои ботинки.

– Я иногда думаю, что было бы, не приключись эта история с арахисом, – она улыбнулась в сторону, подняла брови. – Такие дела.

Я откинулся на спинку скамьи и шумно выдохнул:

– Вот это да!

Она коротко рассмеялась:

– Я ведь еще никому этого не рассказывала.

В этот раз “ух ты” было значительно громче, но осталось непроизнесенным.

– Почему теперь рассказала?

– Не знаю, – она поймала снежинку на варежку. – Из-за снега. Неважно. Просто подумала, ты поймешь.

– Спасибо.

– Не благодари, лучше свою расскажи.

– Что?

– Историю с арахисом. У каждого ведь она есть, так? Некое незначительное на первый взгляд событие, изменившее, как потом стало понятно, всю твою жизнь.

– Даже не знаю, – признался я. – Наверное, у меня такого нет. Может быть, в этом моя проблема.

– Ладно тебе, – она по-приятельски толкнула меня в плечо. – У каждого есть.

Я посмотрел на нее сквозь падающий снег и рискнул:

– А вдруг этот самый разговор станет моей историей с арахисом?

Линдси не отвела глаз, не скорчила гримасу. Внимательно и очень серьезно смотрела на меня, пытаясь уловить насмешку, а потом лицо ее вдруг озарилось теплой, лучистой улыбкой.

– Просто беда с тобой. Вот что я скажу.

Я подул на руки. Больше я не терял из-за нее головы. Был, пожалуй, на полпути к тому, чтобы в нее влюбиться, а больше ничего не мог сказать. В парке уже появились люди с детьми, собаками, просто прохожие, оставлявшие следы на снегу. Мы сидели, откинувшись на спинку скамьи, и разглядывали их в приятном, дружеском молчании. Линдси сказала:

– Хорошо… Я сказал:

– Да.

А потом мы слепили снеговика.


После тех посиделок под снегом мы с Линдси очень подружились – не совсем то, чего мне хотелось, но я все равно наслаждался. В нашем задушевном общении определенно была романтика. Мы полностью понимали, безошибочно чувствовали друг друга и упивались этим. Когда так хорошо кого-то знаешь, даже голова кружится от радости. Я никогда не добивался большего, боясь разрушить уже существующее. Что, однако, не отменяло постоянного желания обладать Линдси.

Всегда предполагаешь, как именно поведет себя красивая девушка. Первое мое предположение о Линдси: такая в жизни не станет со мной даже разговаривать. Как только это случилось, я сделал открытие, что Линдси обманывает мои ожидания на каждом шагу. Ожидаешь усталой, пресыщенной улыбки – получаешь настоящую, искреннюю. Думаешь, сейчас она заговорит грудным, волнующим голосом, – слышишь мягкий, мелодичный. Юмор у Линдси был сухой, самоуничижительный, однако ложной скромности, порой свойственной самовлюбленным людям, я за ней не замечал. Она наверняка прекрасно осознавала, как щедро награждена природой, но каким-то образом думала и действовала независимо от этого. Присущая ей тлеющая чувственность воздействовала на меня даже на молекулярном уровне, но в конечном счете соблазнял меня неукротимый пыл, с каким она проживала каждый день.

Линдси всему отдавалась с головой, умела найти захватывающее в любом деле, и энтузиазм ее был заразителен. Она со страстью обсуждала даже самые обыденные вещи, увлекая и меня, а слушала всегда сосредоточенно, не отрывая глаз от собеседника. Она могла рассмешить меня не только каким-нибудь едким замечанием, а просто собственным смехом. Если Линдси плакала над фильмом, то плакала по-настоящему, тогда и на мои глаза неминуемо наворачивались слезы. С нею я выбирался из скорлупы, о существовании которой прежде не подозревал, и мир вокруг становился контрастнее, цвета ярче. Линдси будто разрешила мне наконец отбросить вечную неуверенность в себе, и, двигаясь в ее кильватере, я чувствовал, как обретаю самоценность. Я понял довольно быстро, что если Линдси полюбит меня, то полюбит с такой же страстью, и проводил бессчетные часы, мысленно созерцая столь пьянящую перспективу.

Мы с Линдси чувствовали, как сильно нас тянет друг к другу, и Линдси решила не сопротивляться влечению, а, наоборот, принять, все время обнимала меня, брала под локоть, держала за руку, целовала в щеку, прижималась. Оба, однако, понимали: дальше дело не зайдет. Она встречалась с другими парнями, я – с девушками, но мы всегда знали про себя, что в каком-то смысле принадлежим друг другу. Именно про себя, ведь вразумительно сформулировать это было невозможно. Мы словно берегли друг друга для друг друга – полная, казалось бы, бессмыслица.

Однажды на втором курсе мы с Линдси пошли потанцевать. И она и я только что покончили с очередными интрижками – как всегда, одновременно. Я расстался с израильтянкой по имени Ронит, студенткой музыкального факультета, любившей зажигать свечи и слушать музыку после секса, лежа в постели. Симпатичная, свеженькая, но встречался я с ней, пожалуй, только по одной причине: она была не против. Ронит, видно, это поняла, однажды пригласила меня выпить кофе и явилась с бумажным пакетом, в котором лежали все мои книги, диски и одежда, забытая у нее в комнате. Линдси только что разошлась с Гордоном, Парнем на “Порше”. Прибавить о нем нечего.

Мы пошли в “Раскалз”, и во время медленного танца под Nothing Compares to You Линдси сказала:

– Знаешь, Бен, ты, кажется, единственный знакомый, еще не попытавшийся уложить меня в постель.

– А я никогда не спешу.

– У меня не было друга лучше, Бенни.

Я посмотрел на нее:

– А мы в самом деле друзья?

– Мы больше чем друзья.

– Кто же мы? – спросил я без раздражения, с искренним любопытством. – Не любовники же.

– Мы и больше чем любовники.

– Что же остается? Платоническая любовь?

Она приблизила губы к моему уху:

– Не думаю.

Мы покачивались в танце под Шинед О’Коннор, оплакивавшую увядшие цветы.

– Ну так кто мы? – не унимался я.

– Почему нужно обязательно давать определение? Мы единичная категория. Новый вид.

– То есть результат естественного отбора?

– Вроде того.

– Что ж, это в мою пользу. – Я притянул ее ближе.

Она засмеялась и крепко меня обняла.

– Так или иначе, знай, что я в самом деле очень тебя люблю. Ты обо мне заботишься.

– Я о тебе забочусь, спят с тобой другие. В чем же мой интерес?

Она наклонилась ко мне и мягко поцеловала в губы, чего раньше никогда не делала.

– А тебе за это поцелуй.

– Добавь язычок, и будем считать его зачетным.

– Извращенец.

– Дразнилка.

– Мы болтать пришли или танцевать?

И мы продолжили танцевать.

Глава 8

На следующий день я пошел разводиться. Сара и наши юристы уже ждали в конторе. Сара была в голубой льняной юбке, хорошо сочетавшемся с ней пиджаке и белой футболке. Я знал почти наверняка: накануне она ходила по магазинам, чтобы как следует экипироваться и уж точно разбить мне сегодня сердце, но все равно видеть Сару такой красивой было нелегко. Я вдруг почувствовал себя неловко в джинсах и тенниске. Никто не сказал мне, что для развода существует особая форма одежды.

Я вошел с секретаршей, Сара оторвалась от бумаг и поглядела на меня:

– Привет, Бен. Надеюсь, ты принес свои экземпляры?

– Я думал, они у тебя.

– Что?! – она вытаращила на меня глаза.

– Шучу. Тут они.

Она усмехнулась, скрестила загорелые ноги. Красота Сары была, так сказать, математической. Лицо совершенно симметрично: глаза равноудалены от носа, который сам по себе символ торжества геометрии, губы, слишком тонкие, чтобы можно было их надуть, поджаты в складку точно посередине между кончиком носа и острием подбородка. Каждая черта – образчик правильности, общее впечатление – порядок и логика. А в глубине глаз мелькали уравнения.

Мы переместились во внушительного вида конференц-зал, уселись с краю полированного дубового стола, казавшегося уж слишком грандиозным для столь интимной процедуры, и приступили к церемонии перелистывания страниц и расстановки подписей там, куда указывал палец юриста. С юридической точки зрения наш развод являлся простым случаем, поскольку делить было особенно нечего. Я всегда знал: отсутствие загородного дома в Вермонте однажды окажется кстати. Поскольку Сара, архитектор, зарабатывала больше меня, вопрос об алиментах не стоял. Наш развод походил скорее на обычный разрыв, если только не считать гонорара адвокатам.

Мне казалось, все должно завершиться некой церемонией – символическим освобождением от однажды принесенных обетов, сожжением свитка, распитием причастного вина. Ну, чем-нибудь. Но мы подписали последнюю страницу, юристы скрылись копировать бумаги, а после мы с Сарой вышли из зала, захватив свои экземпляры документов, и вместе вбежали в лифт. Не так до́лжно переживать развод.

Слишком уж цивилизованно. Как будто еще одна процедура, через которую мы прошли, будучи мужем и женой. По правде говоря, именно после развода я почувствовал себя женатым как никогда. Я ощутил ужасающую пустоту, внутри медленно поднималась паника, внезапно захотелось побежать обратно наверх, разорвать бумаги, попытаться все вернуть.

– Как Джек? – спросила Сара.

– Джек?

– Видела вчера в новостях.

– А-а-а. Ну тогда ты знаешь столько же, сколько и я.

Если уж на то пошло, Сару никогда не заботил Джек, равно как и все мои друзья. Спрашивала просто потому, что так полагается. Саре важно было все делать как полагается. Она из тех, кто твердо убежден, что китайскую еду необходимо есть палочками, и заявляет, что вилкой – даже вкус не тот.

Настаивала, что croissant, Les Miserables и Gerard Depardieu нужно произносить по-французски, и каждый день исправно штудировала полосу, смежную с редакционной, в надежде обнаружить там какой-нибудь интересный тест. Припомнив все это, я слегка успокоился.

Своей расчетливостью на грани паранойи Сара в первую очередь и привлекла меня. Она все, кажется, планировала до мельчайших деталей и твердо знала, к чему идет. Поэтому я не сомневался: решение провести со мной остаток жизни Сара тщательно обдумала и в отличие от Линдси никогда не пересмотрит.

Линдси воспринимала жизнь как бесконечное приключение, в котором нет ничего невозможного. Она впитывала все неизвестное, была открыта любым впечатлениям, за это я ее любил. Вместе с ней и я будто открывался всему, горел, и каждое ощущение усиливалось многократно. И это было здо́рово – ровно до того момента, когда Линдси ушла, предоставив мне вместе с моими обостренными чувствами разбираться с душевной болью от утраты.

Сара рассматривала жизнь как некий маршрут, который нужно тщательно выстроить, рассчитать скорость, определить направление, чтобы прибыть в конце концов в заданный пункт назначения, как книгу, где можно заглянуть в конец и соответственно дописать остальное. Она совершенно точно знала, куда направляется и как именно туда добраться. После всего, что я пережил с Линдси, взвешенность и предсказуемость Сары были желанным обещанием стабильности, и, если ради нее нужно было принести в жертву страсть и жить поспокойнее, я не возражал. Страсть казалась во всяком случае опасной и не способствовала стабильности. Так, вдохновленный благими намерениями, я и связал свою судьбу с Сарой – классический случай обратного эффекта. Конечно, тогда я всего этого не осознавал. Мне в самом деле удалось убедить себя, что Сара очень напоминает Линдси, она тоже чувственная, смелая, просто не боится обязательств. Я переосмыслил Сару, создал своего рода оптическую иллюзию, которую можно наблюдать только боковым зрением. А посмотришь прямо – иллюзия рассеивается.

Очень скоро я стал задыхаться. Думаю, все покатилось под откос вскоре после нашей первой годовщины. Предсказуемость Сары, поначалу привлекательная, теперь грозила задушить меня. Будущая жизнь развернулась передо мной, ясная до мельчайших деталей, не было в ней никакой тайны, никакого скрытого потенциала. Все задано сценарием, никакого пространства для импровизации, ни единой возможности сказать “а что если?..”. Только крепнущее пугающее осознание того, как могло бы быть.

И тогда я начал бунтовать. Сначала потихоньку, почти незаметно, будто проверяя твердость собственных намерений. Может, я и не готов иметь детей на четвертом году брака. Может, брошу “Эсквайр”, буду писать роман и плевать хотел на это жалованье. Может, я предпочитаю купить дом в пригороде, а не продавать-покупать право вступить в жилищный кооператив в Верхнем ИстСайде. И вообще, здо́рово было бы завести собаку, а? Недостатка в предметах для спора не было. Сара – предсказуемо – оказала сопротивление почти сразу же, отчего мне было странно и больно, будто это она, не я, внезапно нарушила условия нашего соглашения. Семейная жизнь быстро превратилась в непрекращающийся бой, существование под шквалом мелких ссор, раз от раза все более ожесточенных.

Постфактум я пытался припомнить, о чем думал в это кошмарное время, понять, старался ли как-то все уладить, но не обнаруживал себя там вообще. Душой я уже ушел, оставался только физически – предмет мебели, ожидающий грузчиков. Наше противостояние в конце концов до того обострилось, что, когда Сара наконец подняла натруженные в сражениях руки вверх и сдалась, я почувствовал настоящую эйфорию, радость победы, которой тут же и устыдился. Однако с той минуты, как мы решили развестись, яблоко раздора будто исчезло, мы заново обрели былые симпатию и уважение друг к другу, что ухудшило ситуацию, многократно утяжелило бремя и так уже непомерного чувства вины и еще раз подчеркнуло трагизм всей этой проклятой истории. Напоминаю себе на всякий случай.

– Странное ощущение, да? – сказала Сара, когда двери лифта открылись и мы вышли в вестибюль.

– Не просто странное – ни на что не похожее. Мне казалось, развод переживают как нечто… ну не знаю, переломное.

Она грустно улыбнулась:

– Всегда ты ищешь ясных определений, хочешь, чтобы ситуация четко категоризировалась. Боишься, иначе не будешь знать, что должен чувствовать.

Так оно и было. Еще одна моя проблема.

– Разве пару минут назад мы не подписали бумаги, согласно которым я не должен больше выслушивать подобные замечания?

– Что-что?

– Мы развелись минуту назад, – произнося это, я попытался не допустить и намека на горечь. – Не забывай.

Мы вышли на Мэдисон-авеню, в мир, где я вдруг снова оказался одиноким. Не просто одиноким – разведенным. Внезапно я почувствовал себя менее значительным, чем час назад. Теперь можно было похвастаться шрамами бывалого путешественника, отметкой в личном деле, своего рода увечьем, и было в этом что-то болезненно-приятное. Требовалось срочно напиться.

– Что ж…

Неужели после того, как мы почти три года делили постель, ванную, банковский счет, а временами и зубную щетку, мне нечего было больше сказать?

Мимо нас прошествовало светловолосое семейство. Одеты по-спортивному, держатся за руки, улыбаются, как семейка Брэди из одноименного сериала, глазеют по сторонам. Туристы.

– А хорошо бы существовало такое место, – сказала Сара, – куда после развода можно было бы приезжать время от времени, чтобы просто повидать бывшего мужа, жену, посмотреть, как они живут, немножко пообщаться…

– Да, здо́рово было бы, – согласился я.

– Трудно отделаться от ощущения, что в каком-то смысле мы до сих пор семья.

Помолчали, обдумывая сказанное. Мы с Сарой все еще оставались единым целым: стояли, разговаривали, не решаясь разойтись в разные стороны. От палатки с хот-догами на углу донеслось благоухание кислой капусты. Подумалось, что хот-доги всегда теперь будут пахнуть разводом и придется на время забыть о барбекю. Невелика проблема, если принять во внимание мою не особенно напряженную светскую жизнь.

– Прости, если сделал тебе больно, – сказал я.

Сара отмахнулась:

– Хорошо, что все решилось сейчас, пока мы еще молоды и не успели нарожать детей. Можно оглянуться и вспомнить хорошие времена, так ведь?

– Наверное.

Она протянула руку, я пожал ее, и от абсурдности этого жеста происходящее обрушилось из плоскости сюрреализма обратно в реальность.

– Что ж, – сказала Сара. – Желаю тебе счастья. Много-много.

– И я тебе. Надеюсь, ты в порядке.

– Ха-ха.

– Всего тебе хорошего.

– И тебе, Бен. Увидимся.

– Увидимся, – согласился я, а сам подумал: восемь миллионов человек в городе, открытом всем ветрам, где уж тут…

Глава 9

Тем вечером зашел Чак – напиться вместе со мной. Мы сидели на полу, прислонившись к дивану, с коктейлем (две части “Спрайта” на пять частей водки) и смотрели “Новости в одиннадцать”. Сью Симмонс только что рассказала о Луи Варроне, двадцатитрехлетнем парне из Бруклина, который совершил сенсационное самоубийство: установил шезлонг на железнодорожных путях, сел, открыл пиво, нацепил плеер и слушал Бека Хэнсена, пока поезд не размазал его по рельсам. Взять интервью у матери Луи не удалось, однако она сообщила репортерам, что с тех пор, как несколько лет назад закончился “Звездный путь: следующее поколение”, сын все глубже впадал в депрессию.

– Вот чокнутый, – прокомментировал Чак. – Прикинь, каким жалким типом был этот чувак.

– Ну не знаю, – я отрыгнул на две части “Спрайтом” и на пять водкой. – Я, помнится, здорово расстроился, когда прикрыли “Звездный крейсер «Галактика»”.

– Ради всего святого, – Чак не был пьян, как я, но быстро продвигался в нужном направлении. – Это же просто кино. Не обязательно себя убивать.

– Ну да. А вдруг у кого-то в жизни больше ничего и нет…

– Тогда туда им и дорога.

В новостях пошел сюжет о пожаре в Элмхерсте, где погибла семья из пяти человек.

– Каждый день в прямом эфире усердно подсчитывают трупы и называют это новостями, – заметил я. – Они думают, нас только смерть интересует?

– Такова человеческая натура, – ответил Чак. – “И я бы не избежал этого, если бы не милость Божья” и прочая хрень.

– С таким же успехом можно сообщить в самом начале: “Сегодня умерло тридцать два человека”, потом рассказать про спорт, погоду и уложиться в десять минут.

– Да, и показать “Остров Гиллигана”, например, – предложил Чак.

– Или старый “Звездный путь”.

– Или “Спасателей Малибу”.

– Да, “Спасателей” много не бывает, – согласился я.

Чак откинулся назад и закрыл глаза:

– Вот был бы отдельный канал со “Спасателями”…

Тайная слабость мужчин девяностых. Глупенький сериал без единой глубокой мысли, однако же все знакомые парни его посматривали. “Спасателей” никогда не планируешь смотреть заранее, не глядишь на часы, не говоришь: “Э, да уже шесть, сейчас начнется”. Просто щелкаешь пультом, неизбежно натыкаешься на них и зависаешь, не выпуская пульта из рук, – вроде как в любой момент готов переключить. Что-то есть в этом фильме успокаивающее, особенно по утрам, когда жизнь твоя пуста и оттого не спится. Бесконечные солнечные дни, красивые и такие, кажется, доступные женщины в обтягивающих красных купальниках, однозначные с морально-нравственной точки зрения ситуации, еженедельное геройство и долгие романтические прогулки по пляжу под лирические песни восьмидесятых. То есть все то, чего не бывает в жизни. “Спасатели” – релаксация мозга посредством глаз.

Я задремал, пригрезилось, что сижу где-то на улице с Линдси. Воздух цвета поблекшей киновари, наши лица овевает легкий ветерок. Держу Линдси за руку, но она этого не замечает. Мне очень нужно, чтобы она как-нибудь дала понять: она знает, что мы держимся за руки. Но Линдси только говорит о Луксорском храме, где когда-то побывала. Я все больше расстраиваюсь, пытаюсь сжать ее руку, но Линдси по-прежнему ничего не замечает. Как будто меня вообще нет, что кажется несправедливым, ведь это, в конце концов, мой сон. Прямо перед пробуждением я подумал с тоской: а может статься, это и не мой сон, может, это ее сон, а я случайно попал в него и потому не произвожу никакого эффекта.

Я очнулся на ковре, увидел каждую ворсинку отчетливо, как может видеть только пьяный, а подняв голову, встретил суровый взгляд Зены, королевы воинов, с экрана и торжествующую улыбку Чака. В складке его шеи, где Чак забыл провести бритвой, я разглядел клочок щетины.

– Я знаю, что нам делать с Джеком, – сказал он.


План Чака был прост и почти невыполним. Суть его заключалась в следующем: похитить Джека, одну из мировых кинозвезд, увезти в укромное место, где мы сможем за ним присматривать, и оставаться там до тех пор, пока он не избавится от зависимости.

– Через сорок восемь – семьдесят часов кровь полностью очистится, – объяснил Чак. – После этого нужно будет подержать Джека еще немного, чтобы он снова не раздобыл кокс. Вряд ли он принимает его достаточно давно и успел приобрести полноценную зависимость.

– Мы что его, свяжем? – поинтересовался я.

– Если придется.

Мы призадумались.

– И как же ты похитишь Джека? – спросил я. – Он всегда со свитой.

– Чувак, не морочь мне голову деталями, а? – попросил Чак. – Я рисую общую картину.

– Ты рисуешь картину преступления, дружище.

– Я каждый день людей вскрываю, – пробормотал Чак непонятно к чему, закрыв глаза и потирая виски. – Вскрываю и чиню.

Потом вдруг поднял голову, посмотрел на меня, будто вдруг забыл, что не один.

– Мы можем это сделать, – сказал он. – Не такое уж это и безумие.

– Ты собираешься увезти человека куда-то насильно…

– Не человека, а Джека. Нашего друга.

– Друга, который больше не хочет иметь с нами дела, – напомнил я.

– Это детали, – предупредил Чак.

– В деталях кроется дьявол, – пробормотал я. – Или Бог? Всегда путаю этих двоих.

– Дьявол в той заразе, что проникает Джеку в кровь, – отрезал Чак.

– Мы слишком пьяны для пафоса, не находишь?

– Да иди ты. Хорошая же мысль, – Чак с трудом, охая, поднялся на ноги.

– Господи, ну и напился же я.

– Уходишь?

– Да. Если похмелье начнется сейчас, к завтрашнему вечеру, может, буду в порядке – у меня дежурство.

Я поднялся проводить его до двери. С тревогой обнаружил, что от короткого сна весь алкоголь выветрился.

– У тебя все будет нормально? – спросил Чак.

– Ничего не изменилось, – пожал я плечами. – Просто бумажки подписали.

– Ну, вы знавали и хорошие времена, – сказал Чак неуверенно. – Ты ведь ни о чем не жалеешь, так?

– Абсолютно. Кроме того, что вообще женился.

Он посмотрел на меня, не понимая, шучу или нет. Да я и сам не понимал.

– Когда снова решишь во все это ввязаться – свистни, – предложил Чак наконец. – Я тебя пристрою.

– Вот спасибо.

Чак помедлил у двери:

– Мой план может и сработать. Подумай.

– Хорошо, – пообещал я. – Боюсь только, без благотворного воздействия алкоголя все это покажется менее разумным.

– Потолкуй с Элисон и Линдси.

– Брошу клич, посмотрим, отзовутся ли они.

Когда Чак ушел, я открыл магазин на диване и приступил к трудоемкому делу возвращения прежней кондиции. Взял стопку в руку, переключил на второй и отправился в новое плавание по каналам. Рекламно-информационные ролики, Гэри Коулмен на “Сайкик френдз”, в фильме начала семидесятых о побеге из тюрьмы, жизненный цикл ламантина на “Дискавери”, мутные кадры с пирсингованными телами на канале общего доступа, второсортная киношка о чокнутых старшеклассниках в неоновых толстовках и с плохими стрижками на “Ю-Эс-Эй”, стендап на “Комеди”, старые серии “Счастливых дней” на “Никелодеоне”.

Наконец на одном из местных каналов обнаружил повтор “Спасателей Малибу”. Какой-то злобный псих с бомбой взял в заложники лейтенанта Стефани Холден и держал ее на спасательной вышке. Отсутствие загара сразу изобличало в нем отрицательного героя. Дэвиду Хассельхоффу нужно было проникнуть под вышку незамеченным, поэтому он в мокром плавательном костюме прокладывал тоннель – копал песок и сбрасывал себе за спину какой-то штуковиной, сохранившейся у него со времен службы в “морских котиках”. Хассельхофф походил на гигантского дождевого червя.

Я вдруг ужасно заскучал. По Саре ли, по Линдси или по неизвестной особе, которая еще появится, не знаю. Сказал Чаку, что ничего не изменилось, но это же неправда. Будучи официально разведенным, поздно вечером я сидел на диване, бесцельно щелкал пультом и чувствовал, что выхожу на новый ошеломляющий виток депрессии. Хотелось уже снова кому-нибудь принадлежать. Тридцатник… блин.

Вечером накануне свадьбы я ужинал у родителей, а потом некоторое время провел в своей бывшей спальне, перебирая, разглядывая содержимое ящиков и книжных полок – все, что накопилось, пока я рос. Фотографии, поздравительные открытки, корешки билетов, карманные ножички, аудиокассеты, записочки от прежних подружек. Спальня была словно капсулой времени, где законсервировались первые восемнадцать лет моей жизни и все сохранилось в первозданном виде, как если б я ушел вчера. Открывая ящики, я поражался, что многие предметы разбросаны хаотично, видимо, в таком положении оставил их юный я, намереваясь вернуться к ним позднее. Так много вещей я собирался вновь взять в руки, не замечая, как время жарко дышит мне в затылок.

Я внимательно рассматривал эти артефакты, чувствуя потребность прикоснуться к каждому из них, установить осязаемую связь с прошлым. Нашел зеленую резинку для волос, принадлежавшую Синди Фридман, моей девушке в девятом классе, первой, с кем у меня было что-то серьезное. Поднес резинку к носу и будто бы уловил слабый аромат ее духов. Той ночью мы забрались под одеяло, трепеща от предвкушения, она стянула резинку с волос и положила под подушку. Чуть позже позволила снять с себя блузку. Все еще помню – мои губы помнят – ее безукоризненно гладкое тело, сладковатый, медный вкус ее кожи. На следующий день я забросил резинку в верхний ящик комода, где она и пролежала нетронутой до этого самого вечера накануне свадьбы. Теперь я снова держал ее в руках, и мной овладела отчаянная тоска – не по Синди Фридман, по трепету.

Тем вечером, желая заснуть в своей детской спальне и проснуться снова старшеклассником, я осознал вдруг, что не хочу жениться на Саре. Вообще-то осознал еще за несколько недель до свадьбы, но там, в спальне, окруженный невинными реликвиями своей юности, наконец признался себе в этом. Я любил Сару, но ни разу она не заставила меня трепетать. Я просидел на кровати, должно быть, не меньше часа, обдумывая, как бы отменить свадьбу, и в то же время прекрасно понимая, что никогда этого не сделаю. Высокая драма не входила в мой репертуар. Ужасала мысль посмотреть в лицо Саре, которая взбесилась бы, моей матери, у которой случился бы инфаркт, но это были второстепенные страхи, больше всего я боялся другого: когда страсти улягутся, снова просыпаться в одиночестве. Успею ли найти ту, которая заставит трепетать, или одиночество сожрет меня раньше? Да, мой брак оказался подпорченным некоторым прагматизмом, но, с другой стороны, именно это почти обнадеживало. Почти.

И вот мы развелись. Что я почувствую в самом конце, после того как выветрится алкоголь, а уныние и страх поутихнут, превратятся в фоновый шум? Какое чувство останется? Буду я ликовать или печалиться, радоваться свободе или сожалеть о былом? Я не знал. Понимал только, что чувство это идет ко мне, как письмо по почте. Посмотрел на фотографию, где мы с Сарой танцуем на свадьбе одного из ее друзей. Сара глядит на меня снизу с нежной заговорщицкой улыбкой, будто я сказал нечто, понятное лишь нам двоим. Что же это, интересно, я такого сказал? Я тоже смотрю прямо на нее, но лицо мое непроницаемо, словно я не успел еще придать ему какое-нибудь выражение и фотограф застиг меня врасплох.

Надраться не получилось, поэтому я встал с дивана, сделал себе омлет, подумывая, не завести ли собаку.


Через несколько часов первые лучи солнца прокрались в спальню и позвонила мама. Я всегда безошибочно определял, что звонит именно она, еще до того, как поднимал трубку, будто тембр телефонного звонка едва заметно менялся, если на другом конце провода была мама. Маленький экстрасенсорный дар, сравнимый лишь с ее сверхъестественной способностью позвонить в тот самый момент, когда я совершенно не хочу с ней разговаривать.

– Привет, Бен, это твоя мама.

Все равно что с автоответчиком. Не “это мама” или просто “привет”, не называя себя, как делают родные люди. Всегда “это твоя мама”, будто мы незнакомы и нужно представляться.

– Привет, мам.

– Мы с папой просто хотим узнать, как у тебя дела.

Тоже часть сценария, своего рода извинение за слабые коммуникативные способности отца. Не то чтобы он не интересовался моим благополучием – интересовался, но пассивно и общо, без лишних подробностей. Я в порядке – это все, что отец хотел знать, и едва ли он искал подтверждений. Он счастлив был думать так, даже если слышал обратное. Тихий, дисциплинированный человек, всю взрослую жизнь прилежно проработавший инженером, отец совершенно не умел выразить любовь или участие. Я не принимал сие на свой счет, однако с самого детства был не в восторге от этого его свойства.

– Все в порядке, – сказал я. – Как твоя нога?

В последнее время мама страдала от артрита в левом колене – недуга, имевшего для нее значение гораздо большее, чем можно было предполагать, ведь он, кроме прочего, свидетельствовал о приближении старости.

– Вчера чуть не умерла. Сегодня приняла мотрин, вроде полегчало.

– Хорошо.

– Как Сара?

Мама прекрасно знала, что уже больше полугода мы не живем вместе, но отказывалась принимать происходящее как есть, предпочитая считать наш разрыв распространенным среди современных пар баловством, которое нужно выбросить из головы. Она звонила и каждый раз упрямо справлялась о Саре, словно все было в полном порядке, таким образом, видимо, поддерживая иллюзию.

– У нее все хорошо. – Я мысленно скрипнул зубами. – Виделись вчера.

– О! – восклицает мама удивленно, противореча самой себе. – Она вернулась?

– Да нет, мам, мы развелись.

– Что значит развелись? – требовательно вопрошает она, будто я могу ошибаться.

– То и значит. Все кончено.

– Вы что, и бумаги подписали?

– Да.

– Что, с юристами?

– С ее и моим.

На мгновение юристы заставили ее замолчать. Я услышал электрический свист, когда мама закрыла трубку ладонью и крикнула отца:

– Герберт, поди сюда!

– Мама?

– И когда ты собирался нам сообщить?

Не то чтобы ее интересовало именно это, но нужно же было выразить неудовольствие чем-то конкретным.

– Да мы вчера только все подписали, – пытался оправдаться я.

– Вчера, – нарочито громко и по складам прошептала она отцу.

Я представил, как мама произносит “вчера”, комично артикулируя каждый звук, чтобы отец мог прочесть по губам. В этом нет необходимости, поскольку она совсем не умеет шептать – недостаток, весьма смущавший меня в юности, и не раз.

– Ты Этану сказал?

– Я, знаешь ли, не готов пока это с кем-то обсуждать, мама.

– Подумаешь! Он же твой брат.

Я заставил себя проигнорировать молчаливый упрек, прозвучавший в словах о старшем брате. Мама почти наверняка упомянула его без задней мысли, но я все же почувствовал, как знакомая обида поднимается непрошеной горьковатой сухостью в горле. Этан был всего на четыре года старше меня, а уже дослужился до партнера в небольшой и весьма успешной венчурной компании. Женился, имел двоих детей, ждал третьего, и каждый ребенок лишь упрочивал его блестящую репутацию успешного сына. Словом, он воплотил все материнские мечты, а я оказался неудачником. Мать ничего подобного не говорила, даже не намекала на это. Она любила обоих сыновей и никогда бы сознательно не причинила боль ни одному из нас. Однако голос менялся едва заметно, стоило ей заговорить о старшем сыне, а на семейных сборищах, проходивших обычно в огромном доме Этана в Хьюлете, на Лонг-Айленде, мама обращалась к нему даже слегка почтительно. Гордость за достижения моего брата, которую испытывала мать, была совершенно законной, но всякий раз, замечая ее, я боролся с мелочной ревностью. Неважно, чего я хотел для себя, я невольно чувствовал: мой сыновний долг – добиться успеха ради своих родителей. Возможно, именно это стало одной из основных причин женитьбы на Саре, само собой, скрытых причин.

Мама никогда не могла проникнуться настоящим энтузиазмом относительно моей работы в “Эсквайре”, и ее ли в том вина? “Эсквайр” – трамплин, расплющившийся в жалкое плато. Сара же оказалась моим спасением, ведь я не просто женился, я женился на архитекторе – тут уж моей матери было за что зацепиться. Моя невестка – архитектор. Мой сын… ее муж. А теперь я даже не муж. Задумался на секунду, отчего, говоря с матерью, чувствую себя неудачником. Таким я предстаю, глядя на себя ее глазами, или приписываю ей собственное разочарование в себе, а она лишь невинный сторонний наблюдатель? Как бы там ни было, приходилось признать, что пал я совсем низко, коли пытаюсь вычислить, кто считает меня большей бестолочью – я сам или мама.

Я глубоко вздохнул в телефонную трубку, подумав, что был слишком резок. Мама беспокоится обо мне, вот и все. Теперь, когда она уяснила ситуацию, наверняка последуют слова утешения.

– У нее кто-то появился, да?

Боже ты мой…

– Мам, не в этом дело. Просто наш брак был ошибкой.

– Три года назад ты так не думал.

– Ясное дело, а то бы я не женился, как ты считаешь? – парировал я, усомнившись, однако, в истинности этого утверждения.

– Да, – она помолчала. – Не знаю, что и сказать.

– Вот ничего и не говори, – посоветовал я.

– Мы ведь желаем тебе счастья, – проговорила мама жалобно, будто я только и думал, как бы лишить ее этой простой радости.

– Тогда тем более ничего не говори.

– Даю папу.

В трубке послышались возня, приглушенный шепот, а потом раздался низкий хрипловатый голос отца:

– Бен?

– Привет, пап.

– Привет.

Я представил, как он сидит у кухонного стола перед тарелкой отрубей, в майке, полотняных штанах, и, разговаривая со мной, рассеянно глядит в “Таймс” через бифокальные очки.

– Мама в порядке? – я старался поддержать разговор.

– Вообще-то она немного расстроилась.

– Понятное дело.

– Ты там как, нормально? – спросил он, откашливаясь.

– Все хорошо, пап.

– Ну ладно, если тебе что понадобится…

– Я знаю, пап, все в порядке.

– Что ж, очень хорошо.

Ничего особенно хорошего не было, просто отец всегда так заканчивал разговор.

– Мы чуть позже поговорим, – солгал я.

– Очень хорошо, – повторил он.

Я подождал щелчка, затем положил трубку. Она не встала на место, и я подправил ее кулаком, да так, что телефон звякнул. На пластиковом корпусе рядом с клавишами появилось две большие трещины, какая-то крошечная металлическая деталь выпала и покатилась по полу. “Очень хорошо”, – подумал я.

Глава 10

Элисон идея с похищением Джека показалась вполне осуществимой.

– У родителей дом в Катскильских горах, можно отвезти его туда, – предложила она. – Возьмем все отпуск на пару недель и поживем там с ним, пока ему не полегчает.

– Я смогу выкроить пару недель, – поддержала Линдси. Ей затея с похищением представлялась дурацкой и именно поэтому ужасно нравилась. – У меня как раз сейчас нет работы.

– Надо же! – вставил Чак.

Мы обсуждали возможное похищение по конференц-связи. На заднем плане – в больнице Маунт-Синай, где Чак заканчивал хирургическую ординатуру, – еле слышно басили динамики.

– Когда приступаем? – спросила Элисон.

– Чем раньше, тем лучше, – ответил Чак. – Я, может, смогу урвать пару выходных. Но, видимо, придется каждые вторые сутки мотаться в больницу на дежурство.

– А ты что скажешь, Бен? – обратилась ко мне Элисон.

– У меня нет дежурств. Я даже не врач.

– Не заговаривай зубы.

– Смогу отпроситься, наверное, – пробормотал я нерешительно.

– В чем дело? – голос Линдси звучал прохладно: она еще не простила мне позавчерашний телефонный разговор.

– Слушайте, – начал я, – я как любой настоящий психопат уважаю киднеппинг, но мы ведь собираемся похитить не кого-то там. Джек – звезда. На него работают люди, у него есть представители. Его будут искать.

– Пусть ищут, все равно ведь не найдут, – ответил Чак. – Еще вопросы?

– Что мы будем с ним делать? Правда свяжем?

– Не понадобится, – сказала Элисон. – Кабинет отца запирается снаружи. Можно держать его там. Там есть диван и душ.

– То есть он будет настоящим пленником, – заключил я. – Вам не кажется, что это слишком?

– Отчаянные времена, Бен, – вставила Линдси, – требуют отчаянных мер.

– Элисон, – снова Чак. – Я не особенно беспокоюсь, но скажи как юрист, что с нами будет, если Джек подаст в суд?

– Уголовное право, конечно, не моя специальность, но влипнем мы по уши, это очевидно.

– Не верится, что Джек на такое пойдет, – возразила Линдси.

– Не верится, что мы на такое идем, – заметил я.

– Так ты с нами? – спросил Чак.

– Ну, жена с детьми меня дома не ждут…

– Вот это другой разговор, – похвалила Элисон.

Я по-прежнему считал идею с похищением безумной, но перспектива провести недельку-другую с друзьями в горах казалась отличным лекарством от нынешней хандры. Все лучше, чем сидеть одному на диване до поздней ночи и со всех сторон рассматривать собственный развод, как новый свитер, который подумываешь вернуть.

– Ну и какой план? – поинтересовался я.

Все смолкли, техническая сторона дела с ходу не вырисовывалась.

– В следующую среду Джек приедет в Нью-Йорк: в “Планете Голливуд” благотворительный вечер в пользу больных СПИДом, – сказала Элисон.

– Думаешь, нам удастся раздобыть приглашения? – спросила Линдси.

– А смысл? – вступил Чак. – Мы же не будем похищать Джека под носом у кучи репортеров. Вы что, собираетесь стукнуть его по голове и вынести через кухню?

– Какой-никакой, а план.

– Назовем его планом Б, – съязвил я. – Тем более Сьюард будет там, а он следит за Джеком как ястреб.

– Я бы и Сьюарда с удовольствием стукнула по голове, раз уж на то пошло, – вставила Линдси.

– Правильно вырубить человека тоже не так-то просто, – раздумчиво проговорил Чак. – Стукнешь по башке – а стукнуть придется сильно, – и в девяти случаях из десяти жертва получит сотрясение. Это вам не хиленькие ударчики ладонью по затылку, которыми обходится Капитан Кирк.

– Вулканский зажим нерва – вот что нам нужно, – придумал я.

– Это они про “Звездный путь”? – уточнила Элисон.

– Ага, – подтвердила Линдси.

– Почему они все время про него говорят?

– Потому что у них есть пенисы.

– Чак, может, вколоть ему что-нибудь? – спросила Элисон. – Морфин, например?

– А это идея, – задумчиво протянул Чак.

– А если электрошокер? – предложила Линдси. – Год уже ношу в сумочке, страсть как испробовать хочется.

– Нет, это негуманно, – возразила Элисон.

– Зато осуществимо, – не согласился Чак. – Легко, думаете, сделать укол человеку против его воли, да еще в публичном месте? Кроме того, вводить морфин или что-нибудь подобное в кровь, где, возможно, присутствует кокаин, мне бы не хотелось.

– Господи, слышал бы нас кто-нибудь, – судя по голосу, Линдси улыбалась.

– По-моему, худшего места для похищения, чем “Планета Голливуд”, не придумаешь, – вступил я. – Там будет полно охраны и толпы репортеров.

– А куда, интересно, он собирается после вечеринки? – спросил Чак.

– Видимо, сразу в аэропорт, – предположила Элисон.

– Мы ведь можем его просто пригласить, – сказала вдруг Линдси.

– Что?

– Пригласить. Сказать: эй, Джек, мы едем в горы на выходные, поехали с нами…

– Ты забыла, что он нас послал? – напомнил я.

– И поэтому мы больше не друзья?

– Откажется, конечно, – вздохнула Элисон. – Он слишком занят. Недавно снялся в новом фильме, сейчас пишут звук, к тому же скоро начнут снимать продолжение “Голубого ангела”.

– Тогда все-таки электрошокер, – настаивала Линдси.

И еще полчаса в том же духе. Наконец Чака куда-то вызвали, и мы договорились на выходных еще раз все обдумать и созвониться в понедельник.

Как только я положил трубку, телефон задребезжал снова. Я сразу понял: это Линдси.

– Извини, вчера я вела себя как последняя стерва.

– Да нет. Хотя вообще-то да, но и я был хорош.

– Тебе сейчас нелегко, мне следовало быть поделикатнее. Прости.

– Забудем.

– Хорошо, – голос ее просветлел. – Как прошел развод?

– Наверное, самый дружелюбный за всю историю разводов.

– Звучит неплохо.

– Значит, я неправильно выразился.

– То есть было плохо?

– Да. Развод не должен быть дружелюбным. Иначе сбивает с толку еще сильнее.

– Объясни.

– Помнишь, Толстой написал, что каждая несчастливая семья несчастлива по-своему?

– Да.

– Так вот, я думаю, неудачные браки тоже различаются. У нас худший вариант – несчастный брак, долгое время казавшийся счастливым. Симпатия, притяжение, общие интересы – все было. Недовольство, неудовлетворенность, разделившие нас, можно сказать, застали меня врасплох, я даже не подозревал об их существовании. И вот какая штука: человек тебе действительно нравится, и невозможно сформулировать, что не так между вами, но в какой-то момент вы перестаете понимать друг друга. Не находишь ни одной объективной причины, снова и снова обдумываешь решение о разводе. Без конца спрашиваешь себя: почему я это сделал? Все ведь было прекрасно. Хорошо, что не пошли к семейному психологу. Меня бы спросили, в чем проблема, а я и не знаю. Теперь я один и по-прежнему не могу понять, что было не так в наших отношениях.

– Да можешь, Бен, можешь. Иначе зачем бы тебе понадобилось разводиться?

– Вспоминаю одну китайскую пословицу: “Если в скором времени не свернешь, скорее всего, окажешься там, куда шел”.

– Где ты ее прочитал?

– В печенье с предсказаниями.

Линдси рассмеялась. Я слушал ее смех.

– Так куда же ты шел?

– Не знаю. К чему-то весьма заурядному.

– Значит, правильно свернул.

– Да. Но, мне кажется, после развода нормально испытывать злобу, ненависть или хотя бы презрение к бывшей жене. Отсутствие каких бы то ни было определенных чувств сбивает с толку окончательно.

– А после нашего разрыва ты испытывал какие-нибудь определенные чувства?

– Я ненавидел тебя год или два.

– Правда? – сказала Линдси после паузы, она явно этого не ожидала.

– Это уже в прошлом, – поспешил добавить я. – И даже не столько ненавидел, сколько винил тебя за свое одиночество.

– Знакомо, Бен, поверь, – в ее голосе звучало сочувствие. – Я знаю, что такое одиночество.

– Эй, что ты имеешь против одиночества? Оно заставляет меня шевелиться.

– Смешно.

– Хватит обо мне, – сказал я. – Как ты живешь в последнее время? Я ведь совсем не знаю, что происходит в твоей жизни.

– Да и знать нечего.

– По-прежнему в поиске?

– А то! Я, можно сказать, возвела поиск в ранг искусства. “В поиске” – отличная дефиниция для меня. Не люблю застревать на одном месте…

– Не хочешь снова преподавать? У тебя ведь есть лицензия?

– Конечно. Подумывала вернуться в школу.

– А почему ты уволилась тогда? Тебе ведь нравилось преподавать.

Линдси вздохнула.

– Нравилось. Не знаю даже. Да не в работе, наверное, дело. Не давала покоя мысль, что вот уже и определилась моя карьера. Словно я окончательно сформировалась и работа надо мной завершена. А мне казалось, я еще слишком молода, чтобы стать завершенным произведением. Что тогда делать всю оставшуюся жизнь?

Вроде бы она говорила не о нашем разрыве, а с другой стороны, может, и о нем тоже.

– А пока находишься в поиске, ты незавершенное произведение?

– Как-то так.

– Тогда ты права. Это отличная дефиниция тебя.

– Спасибо. Я тоже так думаю.

– Всегда пожалуйста.

Она беспечно рассмеялась.

– Скоро увидимся.

– Конечно.

– Ну пока.

– Пока.

Оглядываясь назад с высоты прожитых лет, обычно видишь все очень ясно, но, когда я мысленно возвращался к отношениям с Линдси, пытался понять, почему мы расстались, выходило ровно наоборот. Я рассматривал наш роман с самых разных точек зрения и в каждый конкретный день мог объяснить себе ее уход по-новому. Мы обсуждали это до тошноты, прежде чем разойтись, однако, силясь восстановить в памяти наши беседы, я обнаруживал, что ничегошеньки не помню. Судя по всему, не очень внимательно слушал.

Самый простой ответ: Линдси всегда в поиске. Она чувствовала, что еще слишком молода, рано остепеняться, ей нужно было уехать, посмотреть мир. Эта тема звучала рефреном нашего расставания, и я выбрал ее генеральной версией. Удобное, вполне переносимое объяснение, не предполагавшее серьезных изъянов или недостатков у кого-либо из нас двоих. Но, анализируя с маниакальной настойчивостью причины разрыва, я неизбежно склонялся к признанию вины за собой, и в самые кромешные дни уже без Линдси меня неотступно преследовала мысль: нет, “в поиске” – это все отговорки, что-то ее не устраивало именно во мне.

Не то чтобы она меня не любила – любила, я это знал, от чего вообще-то становилось только хуже. Если тебя бросают не любя – ну, не повезло, но говорят же: жизнь – дерьмо, прикройся шлемом. Но, если тебя любят и бросают все равно, ты входишь в неведомую доселе область неуверенности в себе и самообличений. Психологи называют это синдромом “и-что-же-это-со-мной-не-так”. Поразмыслите подольше и придете к бесконечному списку ответов. Эмоциональная инфантильность, сексуальная несостоятельность, занудство, неприятные запахи… Вы ограничены только своим воображением. Однажды я целых два дня всерьез полагал, что причиной всему мои маленькие, немужские соски.

Моя нынешняя и самая обнадеживающая теория была такова: мы встречались, но я все же не смог поверить окончательно, что Линдси действительно принадлежит мне. Я долго наблюдал любовные истории Линдси со стороны, чувствуя, как с каждым новым ее парнем усугубляется мой комплекс неполноценности, и вдруг почему-то преуспел там, где потерпели поражение многие другие. Трудно поверить. В университете Линдси вела себя достаточно вольно, парни ее менялись в диапазоне от спортсменов до смутьянов, от иностранцев до художников, объединяло их только одно: они не были мной. И, когда наконец на их месте оказался я, призраки всех этих мужчин, смешавшись в моей голове с призраками мужчин, которые еще придут, преследовали меня и порождали постоянную тревогу, хоть я влюбился и пребывал на вершине блаженства. Линдси просто была счастлива со мной, я же чувствовал: мне возмутительно повезло, что я ее заполучил. И чувства мои, видимо, подсознательно сообщались Линдси, которая вполне могла решить, что за неуверенностью скрывается ущербность. Как в воду глядела.

Все это здорово и замечательно, но поди разберись, в конце-то дня. С таким же успехом всему виной могли быть маленькие соски.

Глава 11

Позже тем вечером я заснул так глубоко, что, когда позвонил Джек, первые шесть или семь телефонных сигналов даже вплелись в мое сновидение. Только на восьмом я понял: телефон звонит на самом деле. Несколько секунд шарил по полу и наконец наткнулся на него.

– Не разбудил тебя, часом? – спросил Джек.

– Да ладно, не разбудил бы – я бы тебе не ответил.

– Дьявол, ну извини. Здесь еще только одиннадцать.

Короткое неловкое молчание.

– Так что у тебя случилось? – осведомился я.

– А нельзя просто позвонить поздороваться?

– Можно, конечно. Ты всегда так делал.

– Вообще-то ты тоже знаешь мой номер, – сказал Джек запальчиво.

Джек не желал, чтобы его причисляли к пресловутым знаменитостям, которые позабыли друзей, знаемых во время о́но, и при малейшем намеке, что дело обстоит именно так, начинал обороняться.

– Ты прав, Джек. Просто в последнее время мы оба были немного заняты.

– Тогда у Элисон я видел тебя впервые чуть ли не за год.

– Если не считать дня рождения Линдси, – напомнил я.

– Ах да, – сказал он с неопределенной интонацией, и я подумал, не забыл ли он начисто о том вечере.

– Так ты хотел просто поздороваться? – уточнил я.

– В основном. И убедиться, что не держишь на меня обиды за тот вечер.

– Не держу, – подтвердил я.

– Наговорил тебя всяких гадостей, извини. Я ведь вовсе так не думаю.

– Видимо, кокаин говорил, не ты, – сказал я жестко скрепя сердце.

Но Джек даже рассмеялся.

– Да, возможно, он самый. Ребята, вы мои лучшие друзья и просто пытались помочь, я же понимаю.

Впервые за последний год я будто услышал прежнего Джека. Старину Джека, нашего беспечного балагура. Самый непринужденный и дружелюбный из нас, всегда в ладу с окружающими, он был из тех, кому ничего не стоит найти общий язык со всеми – от швейцаров и продавцов до сокурсников по Нью-Йоркскому университету.

Мы подружились, собственно, потому что в общежитии соседствовали. Однажды на первом курсе, недели через две после начала занятий, Джек проходил мимо открытой двери в мою комнату и увидел, как я пытаюсь передвинуть комод. Тихонько постучал в дверной косяк и спросил: “Эй, дружище, помощь нужна?” Я встречал его и раньше, всегда в компании – воплощение непринужденной уверенности в себе, – и никак не предполагал, что наши орбиты когда-нибудь пересекутся.

Комод оказался прикрученным к стене, мы возились с ним не меньше получаса. После чего Джек уселся на мою постель, откинулся и сказал: “Уф, теперь можно и по «Миллеру»”. Мы спустились в кафе “Вайолет” выпить, засиделись. Так и подружились – легко и просто. Джек вообще ни к чему не прилагал усилий, все получалось само. Приходя на вечеринки, он вовсе не думал с кем-то знакомиться, не прочесывал глазами комнату, пытаясь перехватить взгляд какой-нибудь девушки. Схватит бокал, усядется поудобнее, и женщины сами втягиваются в его гравитационное поле. Ничего сознательного, просто способ взаимодействия Джека с миром.

Однажды вечером вскоре после знакомства сидели в “Красной комнате” – пиано-баре, тихом местечке, куда приходили отдохнуть, и тут зашла Линдси с друзьями, остановилась у нашего столика поздороваться со мной. Я ощутил прилив ребяческой гордости – шикарная девчонка в кои-то веки подошла поприветствовать меня, а не Джека – и смутный страх при мысли, что Джек и Линдси познакомятся. Я не сомневался: эти двое сразу распознают друг в друге родственные души, и тогда о моем существовании вряд ли кто вспомнит.

С тревогой смотрел я, как Джек провожает Линдси взглядом до столика. Не сводя с нее глаз, он спросил:

– Та самая, которую тошнило?

– Ага.

Джек одобрительно покивал:

– Похоже, между вами что-то есть, а, Бен?

– Нет… не знаю, возможно.

В ответ на проницательный вопрошающий взгляд я сказал:

– Мы друзья.

– Друзья, значит?

Он пристально посмотрел на меня, а потом, словно наконец увидев что хотел, тепло улыбнулся и поднял свой бокал с пивом:

– Да, такой друг никому из нас не помешает.

Выпил залпом и добродушно хватил кружкой об стол.

– Послушай, Джек, между нами ничего нет. Хочешь пригласить ее куда-нибудь – пожалуйста, – сказал я, совершенно этого не желая.

– Эй, – ответил он, – давай-ка не будем сваливать все в одну кучу. Она твоя подруга, ты мой друг. Вот и прекрасно. Девчонок вокруг пруд пруди.

Этой нехитрой декларацией Джек дал зарок, который не только успокоил меня насчет него и Линдси, но и каким-то образом определил подлинность нашей дружбы. Многое изменилось в последующие годы, но Джек ни разу не отступил от обязательства, данного мне тем вечером. Мы даже никогда больше не обсуждали это.


– Как дела в суде? – спросил я Джека, засунув трубку между щекой и подушкой и выковыривая из глаза комок слизи размером с шарик для гольфа.

– Отделался штрафом и условным сроком. Может, придется еще сняться в социальной рекламе для “Эм-Ти-Ви”: детки, держитесь подальше от наркотиков.

– Короче, обычная политика в отношении впервые провинившейся звезды.

– Да, это, видимо, уже стандартный сценарий. Я решил пойти ва-банк:

– Джек, а не прокатиться ли нам куда-нибудь? Помнишь, как мы ездили каждый год после экзаменов? Скажем, в Уайлдвуд или в Атлантик-Сити рвануть – отдохнем, повеселимся.

– Лето кончилось, в Уайлдвуде сейчас холодно, – ответил Джек.

– Махнем еще куда-нибудь, хоть в Вегас. Устроим себе отпуск, развеемся.

– Бен, не нужно устраивать благотворительную миссию.

– При чем тут благотворительность, старик? Мне тоже нужен отпуск. Я только что развелся, если ты не в курсе.

– Да брось ты! Когда?

– Два дня назад.

– Вот тебе на! А я ни сном ни духом.

– Мы решили не сообщать в прессу.

– Да иди ты! Элисон могла бы мне сказать.

– Думаю, у нее голова не тем занята.

Меня, однако, кольнула обида, что Элисон даже не упомянула об этом. Мы все тут носимся с Джеком, а кто-нибудь на минуточку поинтересовался моими плачевными делами? Даже в номинации “Личностный кризис” Джек оставался победителем.

– Послушай, я только развелся, у тебя проблемы с наркотиками, об этом гудят все американские СМИ. Когда и ехать, как не сейчас?

Он глубоко вздохнул в трубку.

– Очень заманчиво, Бен, но у меня подготовка к съемкам на носу…

– Да черт с ней, Джек. Тебе нужен перерыв. У тебя проблемы.

– У меня нет проблем, – Джек занял оборону. – Да, ситуация немного вышла из-под контроля, признаю. Но после аварии в голове все прояснилось – я завязал.

– Вот так просто? – спросил я недоверчиво.

– Именно, – ответил он. – И не было у меня никакой зависимости, просто много пришлось работать в последнее время.

– Надеюсь, так оно и есть.

– Так и есть, и передай остальным: хватит разыгрывать драму. – Теперь в его голос прокрались гневные нотки. – У меня тут все путем.

– Ну, если ты уверен…

– Уверен.

– Хорошо, проблем нет. Но, думаю, нам все равно стоит поехать.

– Сейчас время неподходящее, – теперь его голос затвердел как бетон. Джек еще не повесил трубку, но связь уже прервалась. Он снова стал Джеком Шоу, кинозвездой и чужаком. – Возможно, в декабре.

“Если к декабрю будешь еще жив”, – подумал я, но вслух сказал:

– Да, покатаемся на лыжах.

– Передавай привет Чаку и Линдси.

– А ты Сильвестру и Арнольду.

Джек фыркнул:

– Непременно.

– Послушай, Джек.

– Что?

– Я здесь, приятель, на случай, если понадоблюсь тебе.

– Спасибо, старичок. Пока не понадобишься. Я еще позвоню.

– Договорились.

Джек устало вздохнул.

– И не беспокойся ты так, – попросил он.

– Не могу. Я и тебя должен заставить беспокоиться, иначе мы никогда с этим не покончим.

– Ладно, Бен, пока.

– Пока.

Я повернулся на спину, вспоминая, как славно мы впятером – Джек, Чак, Линдси, Элисон и я – когда-то проводили время. Нам было так уютно вместе, что, куда бы мы ни шли, казалось, это то самое место, куда и следует идти. Сейчас же приходилось прикладывать усилия, чтобы вписать остальных в собственную жизнь, чтобы по-прежнему быть друг другу необходимыми. В университете все вертелось вокруг нашей дружбы, а теперь центробежные силы времени вынесли ее на периферию и грозили вовсе вытолкнуть за край жизненного круга. Тридцатник… блин.

Радиочасы у моей постели с ядовито-зелеными, как криптонит, цифрами на дисплее показывали два часа ночи. Чепуха. Я уже выспался. Побрел в гостиную, включил телевизор. За неимением “Спасателей Малибу” удовольствовался программой “Нэшнл джиографик” о жирафах. В студенческие времена мы с Джеком часто засиживались допоздна, смотрели “Нэшнл джиографик” и “Дикое царство”. Даже подумывали отправиться как-нибудь в Африку на сафари. Пока жирафы ковыляли по намибийской саванне, вездесущий британский диктор объяснял, что сердце жирафа в среднем весит примерно одиннадцать килограммов.

Я понимал, каково ему.

Глава 12

Может, Джерри Гарсия и умер, музыкантов из кафе “У Руби” это не остановило. Они убили его вторично прямо на сцене, доконали забойными какофоническими кавер-версиями хитов Grateful Dead, от которых даже мне, отнюдь не считающему себя фанатом этой группы, стало тошно. Мы вчетвером сидели в глубине зала, потягивали коктейли, загребали горстями бесплатный попкорн и обсуждали последнее публичное выступление Джека, вдохновленное кокаином.

Накануне вечером Джек в истерике позвонил в службу 911 и сообщил, что у него в доме пожар. Прибыв на место происшествия, лос-анджелесские пожарные увидели Джека – тот в одних трусах боролся с пламенем, вооружившись садовым шлангом. Единственное затруднение заключалось в следующем: несмотря на многолетний опыт работы, никакого пламени пожарные не обнаружили. Они внимательно осмотрели брентвудский особняк Джека от подвала до чердака и, если не считать луж в гостиной – спасибо Джеку и садовому шлангу, – ничего неладного не нашли.

При других обстоятельствах пожарные, скорее всего, осерчали бы, но не каждый день случается встретить кинозвезду такого масштаба, как Джек Шоу. Начальник бригады, который, надо полагать, не в первый раз с подобным сталкивался, утихомирил Джека и увел в дом. После чего вся команда снялась с Джеком на память и привезла забавный анекдотец своим женам и детям. Случилось так, что одна из этих самых жен работала в лос-анджелесском бюро “Ассошиэйтед пресс”, и на следующее же утро история с пожаром прогремела. К полудню запись телефонного разговора с диспетчером 911 крутили все радиостанции США.

– Плохо дело, – сказала Линдси. – Он совсем себя не контролирует.

Музыканты отыграли с трудом узнаваемую “Sugar Magnolia” и принялись за еще худший кавер “Truckin”.

– Он уже давно себя не контролирует, – ответил Чак, перекрикивая грохочущие колонки. – Сейчас вопрос в том, можем ли мы еще ему помочь.

– Он мне звонил, – признался я, и все на меня уставились. – За сутки до того, как позвонил в 911.

– И что сказал? – поинтересовался Чак.

– Да ничего особенного. Судя по голосу, был в порядке, не под кайфом. Злился, что мы считаем, будто у него проблемы.

– Ну а ты?

– Предложил ему съездить куда-нибудь.

– Съездить? Он на грани катастрофы, личной и профессиональной, а ты предложил поездку?

– Мне показалось, это неплохая идея, – проговорил я, запинаясь.

– По-моему, и правда неплохая, – Линдси слегка улыбнулась. – Кинематографическое лекарство для киногероя.

– Должно быть, он выглядел весьма кинематографично, бегая в трусах от Кельвина Кляйна с садовым шлангом, – заметил Чак.

Элисон поставила бокал и посмотрела на нас:

– У меня созрел новый план.

– По-прежнему думаешь, что у нас получится? – спросил я.

– Попробовать надо.

– Расскажи, – попросила Линдси.

И Элисон рассказала. План оказался жестким, трудновыполнимым, и сам факт, что такое пришло Элисон в голову, уже показывал, какую боль причиняло ей все происходящее.

– Элисон, – Чак улыбнулся. – Да ты форменный головорез, никогда бы не подумал.

– Совсем недавно Джек звонил мне каждый день, – Элисон не отрываясь смотрела на столешницу. – Где бы он ни был, что бы ни происходило, звонил просто поздороваться и напомнить о себе. Если не мог дозвониться, оставлял сообщение или перезванивал. А если я оставляла ему сообщение, звонил в тот же день, даже если было уже поздно и он мог разбудить меня. – Она глотала слезы и нервно крошила пальцами попкорн. – Знаю, вы все беспокоитесь за Джека, но я не просто беспокоюсь. Я страшно по нему скучаю. Он мой лучший друг… и я хочу его вернуть.

Элисон прикрыла глаза рукой и невольно затряслась, словно пытаясь подавить разразившиеся внутри рыдания. Линдси потянулась через стол, взяла ладонь Элисон и сжала в своей, а я обнял ее и прижался лбом к ее виску. Элисон – самая простодушная, самая искренняя из нас, и каждому, думаю, больно было видеть, как сильно она страдает. Я ощутил внезапный острый приступ злости на Джека, заварившего такую кашу.

Собственно, мы все познакомились с Элисон благодаря Джеку. Ему никак не давалась статистика, которая по причинам, ведомым только большому университетскому руководству, относилась к профилирующим дисциплинам. Элисон сидела в аудитории позади Джека, дружила с цифрами и предложила подтянуть его. Забавно, а с другой стороны, печально, как незначительное, казалось бы, решение – помочь кому-то с домашним заданием – может внезапно повлечь за собой почти десять лет молчаливого страдания. История с арахисом для Элисон.

В свои тридцать ей следовало уже быть замужем, иметь двоих-троих детей, симпатичный домик в Гринвиче и полное собрание книг Марты Стюарт. К такому будущему Элисон шла, несмотря на интерес к юриспруденции. Ее сестры – две старших, одна младшая – следовали по этому пути, ни разу даже не оглянувшись назад. Оставаясь одна, Элисон не бунтовала против богатых родителей, мещанской морали “Домашнего очага”, конфликтовавшей с ее независимостью. Она искренне хотела такой жизни, заявляла, что семья – главный предмет ее стремлений, предвкушала. Идиллическое детство, любящие, заботливые родители, скорее всего, ровные отношения с сестрами, масса благоприятных возможностей и привилегий. Естественно, собственную семью Элисон хотела создать по такому образу и подобию. Но она покинула дом и влюбилась в Джека – оборот, совершенно для нее неожиданный. Вот и вся история, которую написала Элисон до сих пор. Джек оказался той самой подковой, из-за которой было утрачено ее королевство.

Все мы прекрасно понимали с самого начала, что Элисон влюблена в Джека без памяти, и только полный кретин мог этого не замечать, а Джек кретином не был. Однако ни в университете, ни после не сделал ни одной попытки завязать романтические отношения; ему, кажется, даже в голову не приходило, что дружба с Элисон может таить в себе и другие возможности. Как все происходящее огорчало Линдси, Чака и меня самого, мне известно, каково приходилось Элисон, могу только догадываться. Линдси единственная могла говорить с Элисон на эту тему, призывать ее оглядеться вокруг, искать другой любви, но никакого существенного успеха ее слова не имели. Беседуя, Элисон и Линдси порой горячились, ссорились, иногда не разговаривали потом по нескольку дней. “Любой другой душу бы продал, чтобы быть с ней! – скажет, бывало, Линдси, округлив глаза: все это не укладывалось у нее в голове. – Да стоит ей только захотеть – в очередь выстроятся у двери! А она уперлась в этого идиота, у него даже мозгов не хватает понять, какое сокровище ему досталось! Ну что она, мазохистка чокнутая?”

Иногда Элисон все же ходила на свидания – так, для галочки, – но молодые люди очень скоро начинали чувствовать незримое присутствие соперника, с которым тягаться не под силу. Независимой, решительной Линдси невмоготу было видеть покорность Элисон, и она редко упускала случай высказать свое мнение. В этих частых баталиях ковались крепкие узы дружбы между Линдси и Элисон, чего нельзя сказать о дружбе между Линдси и Джеком. Если Элисон не возмущалась таким с собой обращением, кто-то должен был. Линдси осуждала Джека за то, что он и не любит Элисон, и не отпускает ее, – не припомню, чтобы она обвиняла Джека в лицо, но знаю: Линдси таила на него большую обиду. “Сначала он выходит прогуляться и заодно переспать со всеми подряд, – негодовала она (мы стояли под аркой на Вашингтон-сквер и ели фалафель в перерыве между занятиями; была зима, щеки Линдси блестели, словно отполированные ветром, и я прикидывал, что будет, если нагнуться и поцеловать эту блестящую щечку), – а потом возвращается и идет пить кофе со своей подругой Элисон”.

Думал еще, помню, что история Элисон и Джека весьма напоминает нашу, но, проявив редкое благоразумие, предпочел об этом промолчать и сказал только:

– Они ведь и вправду друзья.

– Брось, Бен. Джек прекрасно понимает, что делает. Элисон для него, уж не знаю, спасательный круг. Так не должно быть. Это называется эмоциональным рабством.

Линдси хотела, чтобы я вразумил Джека, поговорил с ним, объяснил, как нехорошо он поступает с Элисон, но я-то догадывался, что здесь все непросто. Джек редко рассказывал о своем прошлом, однако я знал: он потерял мать еще ребенком, а с отцом не ладил. Возможно, отец плохо с ним обращался – на такую мысль меня однажды навели слова Джека, но какие именно, не помню. Так или иначе, в любви Элисон к Джеку было что-то материнское, некая мощь и безусловная забота. В этом чувстве Джек, видимо, находил большое утешение и не хотел все разрушить, вступив с Элисон в любовную связь. Часто казалось, что Джек недостаточно ценит Элисон, но, я думаю, в действительности он любил ее гораздо глубже, чем мы могли вообразить, и ее тепло, одобрение были для него святы. Испачкать все это сексом, обращаться с ней как с любой другой девушкой, вероятно, казалось ему немыслимым. Странно, но, если уж иметь в виду настоящую любовь между мужчиной и женщиной, Джек, думалось мне, считал себя недостойным Элисон.

Конечно, в глубине души Джек понимал, что ведь и Элисон в чем-то нуждается и не может удовлетворить эту нужду, будучи непоколебимо ему преданной. Понимал, наверное, свой эгоизм в отношении к Элисон, но благоразумно отметал подобные мысли: Элисон слишком много для него значила, он не мог отказаться от нее. Осознавал ли я все это так отчетливо тогда или только смутно чувствовал и теперь накладываю на свои воспоминания годы последующих размышлений? Не знаю, но вполне уверен: они оба понимали истинную природу своих отношений и были просто не в силах что-либо с этим поделать. Джек и Элисон любили, но ждали от любви разного и оттого не понимали друг друга. Любовь такая штука – не дает никаких гарантий, и если ты влюблен, это совсем не значит, что все закончится хорошо. Взять хоть нас с Линдси. Если уж на то пошло, любовь – лишь начало. А дальше вмешивается жизнь, тяготит багаж, скопленный каждым из любящих за много лет, и все идет прахом, все летит в тартарары. Можно горевать, можно бороться. Большинство людей делают понемногу и то и другое.

Я размышлял, а Элисон, прислонившись головой к моей голове, вздрагивала от рыданий, и все мы сидели за столиком, пытаясь забрать частичку ее боли, облегчить ее бремя хотя бы немного. Наконец Элисон вытерла слезы и слегка улыбнулась:

– Простите. Видимо, нужно было выплакаться.

– Что ж, – Чак с усмешкой поднял бокал, – выпьем за здоровье Джека.

Линдси тоже взяла бокал:

– За то, чтобы спасти его от него самого.

– За Элисон, – предложил я, – девушку, у которой есть план.

Элисон утерла глаза и подняла свой бокал.

– План Б, – уточнила она.

Мы выпили.

– Вспомнил неплохую шутку, – сказал Чак. – В чем разница между просто другом и хорошим другом?

– И в чем же? – поинтересовался я.

– Просто друг подбадривает тебя, а хороший друг пинает.

Однажды я поцеловал Элисон. Или она меня – не помню. Случилось это на предпоследнем курсе, в кинотеатре “Виллидж Ист синема”. Мы вместе отправились смотреть режиссерскую версию “Бегущего по лезвию”, которую, по-моему, постоянно показывали в каком-нибудь из кинотеатров Виллиджа. Это стало своего рода ежегодной традицией, поскольку между нами шел давний спор: герой Харрисона Форда репликант или нет? Элисон считала, что да, я придерживался другого мнения. Мы сидели плечо в плечо, по-приятельски прислонившись друг к дружке, наблюдая, как Рутгер Хауэр в не очень отдаленном будущем вышибает дух из Харрисона Форда, и внезапно начали целоваться – не долгим французским поцелуем, а коротко и нежно, словно пробуя друг друга. Верхняя губа, нижняя, открытый рот, сомкнутый, подбородок, нос… Было приятно, но как-то не по-настоящему, будто целуешься через целлофановую пленку, поэтому дальше заходить не хотелось. Поцелуи постепенно сошли на нет; мы сидели, соприкасаясь лбами, и смущенно смотрели друг на друга. Наконец Элисон прошептала:

– Попробовать стоило.

Я улыбнулся и поцеловал ее в щеку, точнее, в скулу:

– Вот был бы выход, а?

Элисон прикрыла глаза.

– Да уж.

Впервые в тот вечер мы оба говорили о наших в чем-то похожих историях – о Линдси и Джеке – с горечью. Джек встречался тогда с какой-то то ли моделью, то ли художницей-графиком из Института моды и технологий, Линдси – с Борисом, Фокусником, нам же с Элисон оставалось только обмениваться бессмысленными поцелуями в пустом кинотеатре.

Мы повернулись обратно к экрану. Теперь Рутгер Хауэр ломал Харрисону Форду пальцы.

– Почему мы миримся со всем этим, как ты думаешь? – спросила Элисон, продолжая глядеть на экран.

– Любимых не выбирают, – отозвался я.

– Но это ненормально. Мы же умные люди и должны понять, что не всякой любви суждено сбыться, что нужно двигаться дальше. Так почему не делаем этого?

– Потому что мы простодушные романтики.

– Или слепые оптимисты.

Я задумался на пару секунд, но ни к каким новым выводам не пришел.

– Если б я только поверила, что он и в самом деле меня не любит, – проговорила Элисон, запинаясь. – Если б заставила себя поверить, наверное, смогла бы идти дальше.

– Но он любит.

– Знаю. В том-то и загвоздка. Смешно даже. Великая трагедия не в том, что Джек не любит меня. А в том, что любит.

Она помолчала немного.

– Как насчет вас с Линдси?

– А что мы?

– Ну не знаю. Похожая история, разве нет?

– Не совсем, – солгал я. – Меня устраивают наши отношения.

– Ну-ну, – сказала Элисон с вызовом. – Так я тебе и поверила.

– Да говорю же.

– Прекрати, Бен! Ты только что целовался со мной больше, чем с Линдси за все это время. Хочешь сказать, тебя это не заботит?

– Ты несправедлива к себе. Не так уж плохо ты целуешься.

– Не уходи от ответа, – Элисон сжала мое запястье.

– О чем ты? Сама же заговорила о поцелуях.

Она долго глядела на меня, потом улыбнулась:

– Ты уходишь даже от того, чтобы уйти от ответа. Ты ведь влюблен в нее по уши.

– Не знаю даже, – я сменил тон. – Может быть, это своего рода плата за нашу бесценную дружбу.

– Если ты правда так думаешь, ты лучше меня, – Элисон вздохнула и положила голову мне на плечо. Я похлопал ее по коленке, и мы стали смотреть фильм. Избитый Харрисон Форд бежал, прихрамывая, под дождем по темному переулку.

– И почему в будущем всегда идет дождь? – поинтересовался я.

Глава 13

Мистеру Джорджу Бернарду от доктора Сэмюеля Рихтера, больница Маунт-Синай

4 октября 1998 года


Пожалуйста, срочно свяжитесь со мной. Элисон Шоллинг указала вас как контактное лицо на случай экстренной необходимости.

Джек всегда регистрировался в отелях под одним из вымышленных имен. Под каким именно на этот раз, мы угадали со второй попытки и оставили ему сообщение. Дурацкая затея, но Элисон была непреклонна. Джек перезвонил через час на телефон, на самом-то деле стоявший на столике работницы регистратуры в Маунт-Синай – бывшей любовницы, а ныне приятельницы Чака. Звонок переключили на доктора Сэмюеля Рихтера, который вообще-то был медбратом и зачитывал по бумажке текст, тщательно продуманный Чаком. Мнимый доктор Рихтер сообщил Джеку, что мисс Шоллинг попала в серьезную автокатастрофу, получила травму головы и разнообразные повреждения внутренних органов. Перечисляя их, он сыпал непонятными медицинскими терминами, рассчитанными на то, чтобы запутать и одновременно до смерти напугать несведущего человека. Имя Джека, сказал доктор, было указано на листочке, лежавшем в бумажнике мисс Шоллинг, вместе с именами членов ее семьи; с ними связаться не представляется возможным, так как они отдыхают за границей. Мы делали ставку на то, что Джек будет слишком обеспокоен и не задастся вопросом, как доктор вышел на него в “Плазе”.

Элисон не ошиблась: пейджер Чака загудел почти сразу. Он лежал между нами на столе и вдруг заплясал, вибрируя, по поцарапанной столешнице. Чак поймал пейджер у самого края, посмотрел на экранчик, сказал: “Это он”. Через минуту пейджер зажужжал снова. Мы сидели в бесхозном кабинете, который, по словам Чака, интерны использовали в качестве курилки.

– Похоже на крик о помощи, – заметил я.

Чак нажал “отбой”. Отвечать сразу мы не собирались, хотели заставить Джека всерьез поволновался, а Чак знал по опыту, что игнорировать сообщения – самый верный способ этого достичь. Через минуту пейджер сработал опять. На этот раз Чак взял телефон, позвонил в “Плазу” и сообщил портье номер комнаты, присланный Джеком, – тот схватил трубку после первого же сигнала. Я наклонился к Чаку, чтобы слышать весь разговор.

– Алло, – начал Чак лениво, – вы присылали сообщение мне на пейджер?

– Чак, это Джек! – заорал Джек, и Чаку пришлось даже отодвинуть трубку от уха. – Слышал про Элисон?

– А что с ней?

– Попала в аварию. Дьявол, Чак, она в твоей больнице!

– Да что произошло? – Теперь Чак изобразил беспокойство.

– Понятия не имею! Автокатастрофа или что-то в этом роде. Сейчас же выезжаю!

– Постой. Успокойся и расскажи толком. Откуда ты знаешь, что она в больнице?

– Мне позвонил, – принялся нетерпеливо объяснять Джек, – вернее, оставил сообщение какой-то доктор Рихтер.

– Сэм Рихтер, – переспросил Чак, – из неотложки?

– Да! Сэмюель Рихтер.

– Проклятье, у него уже смена закончилась. Спущусь и сам все разузнаю.

– Еду к тебе сейчас же.

– Стоп-стоп-стоп, Джек, в реанимационное так просто не попадешь, тебя не пустят. Кроме того, ты слишком заметен. Всех тут переполошишь. Оставайся на месте, я все проверю и перезвоню.

– Ну нет уж, – возразил Джек, – еду сейчас же, и точка!

– Хорошо-хорошо, – Чак словно бы раздумывал, как все устроить, – тогда давай сделаем вот что. Подъезжай ко входу с Девяносто восьмой улицы, поднимайся на лифте на восьмой этаж. Мой кабинет 812-й. Встретимся там, и я отведу тебя к ней. А пока едешь, попробую все выяснить.

– Договорились. Буду через пятнадцать минут.

– Чу́дно. Еще две просьбы.

– Какие? – Джек с трудом сдерживался.

– Во-первых, надень что-нибудь неприметное. Представление нам тут не нужно.

– Понял. Вторая?

Чак глубоко вздохнул: от того, как Джек отреагирует на вторую просьбу, зависел успех всего предприятия.

– Приезжай один. Вряд ли мне даже по блату удастся провести всю твою свиту через дежурную медсестру.

– Понял, еду. – И Джек повесил трубку.

– Едет.

Чак нервно усмехнулся.

Мы чувствовали себя детьми, которые хулиганят по телефону.

– Превосходно, – отозвался я без особого энтузиазма.

Чак полез в стол, достал маленький кожаный футляр, похожий на футляр для бритвы, и вытащил из него весьма неприятного вида шприц и грушевидную ампулу. Стянул зубами с иглы красный пластмассовый колпачок, погрузил ее в ампулу и потянул за поршень, внимательно наблюдая, как жидкость наполняет шприц. Когда шприц заполнился на три четверти, Чак вытянул иглу из ампулы, слегка надавил на поршень – с кончика иглы брызнуло несколько капель, – а затем, по-прежнему держа колпачок в зубах, одним точным движением надел его обратно. Потом Чак поднес шприц к глазам и постучал по нему пальцем, пристально рассматривая содержимое.

– Что ты делаешь? – поинтересовался я.

– Смотрю, нет ли воздушных пузырьков, – объяснил он, укладывая шприц обратно в футляр.

– Что в шприце?

– Торазин. Действует минут через пять.

– А побыстрее ничего нет?

– Только удар тупым тяжелым предметом по голове.

– И что мы будем делать с ним эти пять минут?

– Без понятия. Хорошие анекдоты знаешь?

Чак полез в другой ящик, достал сине-зеленый сверток и бросил мне.

– Медицинский халат и брюки, – пояснил он, – для нашего дерзкого побега. Уже можешь переодеваться.

Я разоблачался, натягивал легкую униформу и вдруг ощутил себя героем какой-то фантасмагории. Мы, два взрослых человека, собираемся похитить третьего и выключить его из жизни. Известнейшая кинозвезда исчезнет бесследно, и это будет наших рук дело. Ну и авантюра! Приходится даже переодеваться для маскировки. Посмотрев на Чака, вытиравшего ладони о свою белую курточку, я заметил:

– Нам бы еще музыку из “Миссия невыполнима” для полноты картины.

Через несколько минут пейджер Чака снова запрыгал по столу. Я схватил его, глянул на экранчик: “Все в сборе”. Это Линдси, сидевшая на другой стороне улицы в машине Элисон, BMW защитного цвета, подавала условный сигнал.

– Элвис вошел в здание, – сообщил я.

– Все по местам, – сказал Чак слишком уж громко и встал за дверью.

Я занял позицию за столом. В желудке будто копошился выводок проглоченных кроликов. Сейчас войдет Джек, все поймет, и я прочту в его глазах: “Предатель”, – мысль эта приводила меня в ужас. Горло вдруг превратилось в пустыню, губы прилипли к деснам, невозможно было унять дрожь в правой ноге. Я взглянул на Чака, тот, не отрываясь, мрачно глядел на меня. Мы стали заложниками этих минут, тянувшихся вечность, но вечность закончилась быстро – распахнулась дверь.

Джек влетел в кабинет так стремительно, что я даже испугался, не получит ли Чак дверью по лицу, как в “Трех балбесах”. На секунду предстало видение: Чак без сознания сползает по стене, все еще сжимая в кулаке предательский шприц, а Джек поворачивается, глядит на меня свирепо с полуулыбкой, как в кадре, и говорит: “Ну так что происходит, Бен?”

Но Джек лишь шагнул к столу, тяжело дыша, и спросил:

– Бен, что стряслось?

Если он и удивился, увидев меня, то виду не подал, вроде бы не заметил даже медицинского халата. Джек был в темных очках, лиловой бейсболке “Лейкерз”, глубоко надвинутой на лоб, раскрасневшийся, потный, словно бежал всю дорогу или как минимум восемь этажей вверх по лестнице. Меня кольнуло чувство вины: похоже, мы заставили Джека поволноваться не на шутку, – но я тут же напомнил себе, что идея ведь принадлежала Элисон. Отчаянные времена и все такое.

– Джек, Элисон в порядке, – выдавил я. – Присядь на секунду.

– В порядке? – он сдернул очки и кепку, все еще пытаясь унять одышку. – Ты ее что, видел?

– Видел, Джек, – я встал из-за стола. – Присядь, я тебе расскажу.

Джек потянул к себе литой пластиковый стул, плюхнулся в него. В тот самый момент, когда зад Джека приземлился на сиденье, Чак молча шагнул из-за двери и, не колеблясь ни секунды, вонзил иглу ему в плечо. Джек взвыл – больше от удивления, чем от боли, – вскочил на ноги, инстинктивно двинул локтем назад, чтобы сразить невидимого противника. Острие локтя пришлось Чаку ровно посередине лица, раздался хруст, и из носа Чака хлынул кровавый гейзер.

– Сволочь! – завопил Чак, падая на колени, закрывая лицо ладонями. Кровь стекала по его рукам на пол. Джек отшвырнул ногой стул, быстро развернулся и, подняв руки к груди, встал – весьма убедительно – в боевую стойку какого-нибудь каратиста или дзюдоиста. Готовясь к съемкам, Джек много тренировался с мастерами восточных единоборств. Тренировки явно не прошли даром.

– Какого черта? – Джек уставился на коленопреклоненного Чака. – Чем ты меня уколол?

Чак, пошатываясь, поднялся на ноги, сгреб с полки на дальней стене бумажные полотенца, приложил к носу.

– Твою мать, Джек! – проревел он. – Сломал мне к черту нос!

– Да какого хрена здесь происходит? Бен?! – заорал Джек, поворачиваясь ко мне.

Глаза его сверкали, отломившаяся от шприца игла до сих пор торчала в плече. Я моментально понял: наш план был ужасной глупостью. И принял решение.

– Успокойся, Джек, – сказал я. – Все хорошо.

Одной рукой придерживая пострадавший нос, другую Чак протянул к Джеку.

– Все в порядке, Джек, – Чак взял его за предплечье.

Большая стратегическая ошибка. Джек решил, что Чак возобновил нападение, схватил его за запястья и приложил об стол. Гулкий глухой удар – бедро Чака врезалось в столешницу. Бедняга тихо застонал и сложился пополам.

– Полегче, Джек! – прокричал я беспомощно.

И минуты не прошло, как мы начали претворять в жизнь свой план, а все уже, мягко говоря, полетело кувырком. Джек бросил взгляд в сторону двери, и я понял: он собирается бежать.

– Не двигайся, Джек! – заорал я. – Не вздумай! Сработало. Секунды на три – потом он рванулся к выходу, но тут вошла Элисон, спокойно прикрыла за собой дверь. Увидев ее, Джек остолбенел.

– Элисон… – прошептал Джек. Лицо его застыло: он был потрясен.

– Прости меня, Джек, – сказала она и медленно направилась к нему, раскрыв объятия.

– Ты цела, – произнес он без выражения, сдавленным голосом, рассеянно вытаскивая иглу из плеча.

– Да, – она обвила руками его шею и притянула к себе. – Прости, что нам приходится так поступать, милый, пожалуйста, прости.

Джек попробовал отстраниться от Элисон, заглянуть ей в глаза, но она держала его крепко, что-то шептала на ухо, а я только стоял как вкопанный и наблюдал. Чак пытался остановить кровь, хлеставшую из сломанного носа, и напрочь забыл про Джека. Поэтому через минуту, когда тот вдруг потерял сознание, я вынужден был перемахнуть через стол, оцарапав по дороге левую голень, чтобы помочь Элисон подхватить Джека. Он повалился мне на руки столь внезапно, что я плюхнулся на пол и там остался сидеть. Джек растянулся у меня на коленях, словно ребенок, который вдруг заснул.

Какое-то время мы не двигались. Чак застыл над столом, прижимая окровавленные полотенца к лицу. Элисон стояла у двери, так широко распахнув глаза, что, казалось, они вот-вот буквально выскочат из орбит. А я по-турецки сидел на полу с Джеком, пускавшим слюну мне на бедро.

– Первый этап, – резюмировал я, – завершен.

– Как по нотам разыграли, – голос Элисон слегка дрожал.

Чак издал булькающий стон и привалился к столу:

– Он мне нос сломал. Поверить не могу. Сломал мне к черту нос.

Следующий этап, паче чаяния, прошел гладко. Чак привез каталку, мы накрыли Джека одеялом, довезли по белому больничному коридору до лифта. На первом этаже Чак вытащил из какой-то каморки инвалидное кресло, и мы втроем усадили в него Джека. Проходящие мимо медсестры и санитары посматривали на нас с удивлением, но, как и предсказывал Чак, все были слишком заняты и, едва бросив взгляд, шли по своим делам.

По пандусу мы выкатили кресло на улицу, пересекли запруженную в час пик (что было нам на руку: мы легко затерялись) Пятую авеню, подъехали к припаркованной во втором ряду машине, где ждала Линдси. Мы с Чаком подняли бесчувственное тело Джека, водрузили на заднее сиденье. От натуги нос Чака, к тому времени уже заметно распухший, опять начал кровить.

– Чак, нос, – сказал я.

– Проклятье, – Чак стащил с себя медицинскую куртку, скомкал и приложил к лицу.

– Что с ним? – поинтересовалась Линдси с переднего сиденья, глянув через плечо.

– Да так, небольшая авария, – пояснил я. – Чак, может, стоит вернуться и наложить повязку?

– Как тебе сказать, – прогнусавил Чак. – Хочешь, чтобы Джек пришел в себя посреди Пятой авеню?

– Верно. Тогда едем.

– Остановимся только у какого-нибудь магазинчика, возьмем льда.

Мы сели в машину. Чак и я – сзади, подперев с обеих сторон Джека, Элисон – за руль, рядом с ней Линдси. Спустившись по Девяносто шестой, притормозили у магазинчика, взяли льда и выехали на Гарлем-Ривер-драйв. Адреналин улегся в крови, я понял, что насквозь промок от пота, поэтому открыл окно и подставил лицо ударам свежего осеннего ветра. Каждый раз, когда мимо проезжал автомобиль, мне казалось, кто-нибудь заметит неладное, но нас не удостаивали и второго взгляда. К тому времени, как перед нами вырос мост Джорджа Вашингтона, я поверил: побег удался.

– Ну вот, – сказала Линдси весело, когда мы въезжали по мосту в Нью-Джерси. – Пересекли границу. Полагаю, теперь мы преступили и федеральный закон.

– Ты же не думаешь всерьез, что Джек на нас заявит? – спросил я.

– Я бы заявил, – буркнул Чак.

– Ты просто злишься за свой сломанный нос.

– Что ты, вовсе нет, – он поглядел на Джека сквозь полиэтиленовый пакет со льдом, положил ладонь ему на голову и с отвращением оттолкнул от себя. Джек стал падать вперед и уткнулся в спинку сиденья Линдси.

– Если действительно до этого дойдет, я надеюсь, он поймет все-таки, что мы для него стараемся, – сказала Элисон.

– Ну-ну, можешь и дальше себя в этом убеждать, – пробубнил Чак через пакет со льдом.

– Может, музыку послушаем? – вмешалась Линдси и включила магнитолу, прежде чем кто-нибудь успел возразить.

В разговор вступили 10 000 Maniacs с песней “These Are Days”, мы замолчали, откинулись на спинки сидений и принялись размышлять над безумством, которое только что совершили, или, скорее, над тем, действительно ли совершили безумство, над которым стоит поразмыслить. Все ведь зависит от точки зрения: пятеро друзей едут отдохнуть в горы или четыре преступника похитили известнейшую кинозвезду и везут в другой штат. Как бы там ни было, ближайшие дни обещали стать незабываемыми.

Я посмотрел на Линдси – сквозняк из моего окна ерошил ей волосы – и отдался сладостному предчувствию, какого давно не испытывал. Глубокий, медовый голос Натали Мерчант разливался по салону, мы въезжали в оранжево-розовое царство закатных теней Пэлисейдз-парквей. Будь что будет, подумал я, мы на пороге незабвенных дней.

Глава 14

Загородный дом Шоллингов стоял на озере Кресчент в предместье нью-йоркского городка Кармелина. Озеро, имевшее форму полумесяца, было видно почти из каждого окна, потому что дом располагался в его излучине и задним фасадом выходил к воде. Здание, обшитое мореным деревом, представляло собой типичный образец современной сельской архитектуры – смесь колониального особняка и кондоминиума; сплошь скатные крыши, световые люки, окна. К задней стене примыкала площадка на сваях, выходившая к озеру. Глядишь на этот особняк, на лес вокруг и чувствуешь себя на страницах каталога “Джей Кру”. Именно такой дом я хотел бы иметь, если б было с кем его разделить.

Мы проехали по длинной узкой аллее, огибавшей слева обширную территорию перед домом, и остановились поближе к входу. Элисон побежала открывать, включать свет, а мы с Чаком вынесли по-прежнему бесчувственного Джека из машины. Во время поездки Джек пошевельнулся, и Чак сделал ему еще инъекцию – на этот раз мидазолама – прямо в вену, сказав, что теперь Джек проспит до утра. Холл был заставлен нашими чемоданами, Элисон прислала их сюда днем раньше с Люси, родительской экономкой, которую отрядили подготовить спальни и прибрать в доме. Ей также поручили перед отъездом снабдить всем необходимым кухню – настоящий подвиг, учитывая размеры кухни: в ней поместилась бы вся моя квартира.

Мы проследовали за Элисон вверх по лестнице, затем по маленькому коридору до кабинета ее отца. В доме витал немного затхлый, хвойный дух, который всегда напоминал мне о летнем лагере. Сам кабинет был прямоугольной формы, обстановку его составляли красного дерева письменный стол и книжные шкафы, закрывавшие три стены. Глянув на них мельком, я увидел “Оксфордский словарь”, “Британскую энциклопедию”, всех от Мильтона и Шекспира до постмодернистов – Пинчона и Бартельми – в жестких переплетах, целую полку старых выпусков “Нью-Йоркера” и “Комментари”, а между ними – стопки бумаг и папки из манильского картона. Окон в кабинете не было. Четвертую стену хозяин почти полностью отвел под семейные фотографии. На снимках сестры Шоллинг постепенно взрослели, неизменно оставаясь чистенькими и загорелыми, будто фотографировались только летом. У этой стены стоял просторный раскладной диван. Дверь справа от дивана вела в небольшую ванную, тоже без окон. Мы уложили Джека, стянули с него туфли, накрыли одеялом (оно лежало свернутым рядом на полу).

– Вряд ли наш постоялец будет счастлив, когда проснется, – заметил Чак.

Нос его превратился в бесформенную глыбу, а от переносицы ко лбу разливался отвратительный лиловый синяк. Как же он, наверное, мучился.

– Когда проснется, мы о нем позаботимся. Элисон выпроводила нас, достала из верхнего ящика стола старомодный металлический ключ – такой нужно еще приладить к замочной скважине, – закрыла дверь, вставила ключ и дважды резко повернула влево. Я покрутил ручку, приналег плечом. Дверь из прочного дерева – тополя или клена – открывалась внутрь, и я вполне уверился, что Джек не сможет ее выломать.

Элисон положила ключи на верхнюю планку дверного наличника, и мы направились вниз, в кухню, где Линдси в поисках еды уже добралась до холодильника.

– Я одна умираю с голоду или еще кто-нибудь? – Голос Линдси звучал из глубин холодильника диковинным эхом.

Через полчаса мы закатили маленький пир из пасты с маринарой, чесночного хлеба, омлета с сыром, блинчиков с овощами, зеленого салата. Мы вчетвером приготовили еду, сели за стол, это как-то умиротворяло и узаконивало, что ли, всю нашу затею, она теперь не казалась такой уж безумной.

– Хочется даже молитву произнести, – сказал я.

– Понимаю, о чем ты, – Элисон накручивала спагетти на вилку по всем правилам – придерживая их ложкой. – У меня такое чувство, будто сегодня День благодарения.

– Да уж, я благодарна, что мы провернули эту авантюру без потерь. Никого не арестовали, никто не пострадал.

– Как, простите? – возмутился Чак, набивая рот блинчиками.

– Ах да, – спохватилась Линдси. – Тогда я благодарна, что пострадал только Чак.

– Иди-ка ты на добром слове, – проворчал Чак, сделал несколько жадных глотков пива и приложил бутылку к носу.

– Господи, – сказал я, – кажется, и не расставались, целую вечность сидим вот так вместе.

– О чем ты? – не понял Чак. – Мы же все время встречаемся.

– Это другое. Сходимся в спешке, один опаздывает, другой является раньше времени…

– Третий вырубает официанта, – добавила Элисон, криво усмехнувшись.

– Вот почему мы ходим в рестораны, – продолжил я. – Если б готовили еду сами, половина из нас к началу ужина разбежалась бы. – А здесь мы как будто остановились. Сблизились, успокоились.

– Как в университете, да? – улыбнулась мне Линдси. – Вместе, и конца-края этому не видно.

– Да, наверное. – Я насадил на вилку блинчик.

– Бен, ты всегда был сентиментальным, – заметил Чак.

– Да все мы сентиментальны, просто Бен высказывается вслух. – Элисон коротко улыбнулась мне – поблагодарила.

С тех пор как мы покинули город, она заметно оживилась. Еще и беспомощность в придачу ко всему омрачала ее: несколько месяцев Элисон наблюдала, как Джек убивает себя, страдала молча, не зная, что предпринять. Теперь наконец она действовала и больше не была одинока.

– Помяните мое слово, – Чак допил пиво и положил себе еще спагетти, – нашему другу там, наверху, по пробуждении эта встреча бывших однокашников не покажется такой уж милой.

– Кто его знает, – возразил я. – Джек ведь невозмутимый парень. Может, скажет “ну и ладно” и примет все как есть.

– Ну-ну, – отозвался Чак язвительно. – Хочешь увидеть завтра беззаботного Джека? Тогда, надеюсь, ты запасся коксом, потому что только он сделает Джека вменяемым.

– Верно, – вздохнула Элисон. – Он был в таком бешенстве, когда я высыпала кокаин в унитаз…

– А ведь он проснется завтра и даже не поймет, где находится, – осенило меня. – Мы как-то об этом не подумали.

– Надо ему хотя бы записку оставить, – предложила Линдси. – Бен, ты у нас писатель.

– Можно подумать, это комплимент, – оскалился Чак.

Я ткнул в его сторону блинчиком на вилке. После ужина смотрели вечерние новости, посвященные в основном крушению поезда в Нью-Джерси. Тринадцать погибших. Я вспомнил, что сказал однажды Чаку: новости – раздутый статистический отчет о самых сенсационных на сегодня смертях. Самые плохие новости, заметил я в тот вечер, даже предварялись особыми заставками. Во время рекламы я принялся за коротенькую (как предполагалось) записку Джеку, обернувшуюся в результате полноценной эпистолой. Так всегда. Если нужно написать тысячу слов и сроки поджимают, иссякаю после первого же абзаца, но попроси сочинить незначительную записочку, которую и прочтет-то лишь адресат, и чернила польются рекой.


Дорогой Джек!

Не беспокойся, ты в безопасности. Мы с Элисон, Линдси и Чаком скооперировались и открыли частную реабилитационную клинику, первый и единственный пациент которой – ты. Я совершенно уверен, что, проснувшись, ты будешь вне себя, заскучаешь по съемкам и по коксу, конечно, но мы, Джек, знаешь ли, уже давно скучаем по тебе. Ты всегда говорил, я живу прошлым, считаю, что нет ничего лучше старых добрых студенческих времен. “Живи мгновением, Бен, – поучал ты, – ничего не вернешь”. Помню, даже подарил мне кассету с записью одной-единственной строчки Билли Джоэла, повторявшейся снова и снова. Полтора часа: “…Не всегда были добрыми старые дни, Не так плохо завтра, как кажется”. И велел слушать каждый вечер перед сном, чтоб я усвоил. С настоящим ты всегда ладил лучше меня, и я завидовал тебе. До сих пор. Возможно, я не прав, полагая, что старые дни всегда были добрыми, но одно знаю твердо: старый Джек всегда был добрым, и жилось ему лучше, чем нынешнему.

Из всех моих знакомых ты был самым невозмутимым парнем – с холодной головой. Или прохладной, как обратная сторона подушки. Ничто не выводило тебя из равновесия, не могло поколебать твоей уверенности. Тебе легко жилось мгновением: твои мгновения оказывались лучше чьих бы то ни было. Тебе доставались лучшие женщины, и все вокруг, кажется, любили тебя. Подлинная популярность – ты не прилагал к ней ни малейших усилий, вовсе о ней не заботился. И я думал: как же мне повезло быть твоим другом.

Но сейчас, впервые со времен нашего знакомства, я чувствую, что счастливей тебя. Возможно, моя жизнь складывается не совсем так, как хотелось бы, но она не рассыпается в прах – буквально – у меня под носом. Ты натянут как струна, Джек, и каждый твой выход в свет оборачивается очередной выходкой – пищей для газетчиков. Теперь ты счастливый обладатель судимости, почти все время проводишь с людьми, которым плевать на тебя, коль скоро им достается кусок пирога. Ты знаменит, Джек, но мгновение, которым ты живешь, убивает тебя.

Я знаю, где-то внутри тебя все еще существует безмятежный, счастливый Джек, человек, живущий по своим правилам, в своем собственном ритме. Не скучаешь по нему? Я вот скучаю. Мы привезли тебя сюда, чтобы отыскать этого человека – отыскать для себя и для тебя. Ты был ничем, и мы любили тебя, ты прославился и стал ничем, но мы все равно любим тебя, поэтому не можем сидеть сложа руки и наблюдать, как ты себя травишь.

Помнишь, в университете мы ночами напролет смотрели фильмы о животных? Я до сих пор так делаю. Вот недавно смотрел про бамбукового лемура. Он называется так, потому что преспокойно питается ядовитыми стеблями бамбука, которых не ест ни одно другое животное. Желудок лемура вырабатывает особые ферменты, способные переварить яд. Но вот какая штука: эти ферменты очень быстро теряют способность расщеплять любые другие вещества, и лемур уже не может питаться ничем, кроме ядовитых стеблей. И, если бамбука вдруг не станет, лемур умрет. Такую цену спрашивает с него мать-природа за пристрастие к яду. А чем готов заплатить ты?

Уж не помню, кому первому пришла в голову идея нынешнего предприятия, но мы все согласились: надо спасать тебя от этой отравы. Чак говорит, понадобится несколько дней, чтобы вывести кокаин из организма, и еще несколько, чтобы прошла ломка. То есть нашим пациентом тебе быть минимум неделю, поэтому располагайся поудобнее и дай нам знать, если тебе что-нибудь понадобится.

Когда наша затея кажется мне безумной, я спрашиваю себя: сделал бы ты то же самое для меня, для любого из нас? И всегда отвечаю “да”. Не раздумывая.

Искренне твой, Бен.


P. S. Скажу (вдруг это тебя утешит), что после твоего удара нос Чака выглядит весьма эффектно.

Глава 15

Около половины шестого утра Джек учинил разгром. Я проснулся моментально: в его комнате ударился об пол какой-то тяжелый предмет, с дребезгом разбилось что-то стеклянное. Я вышел, пошатываясь, в коридор – Линдси и Элисон в маечках и шортах, с бледными лицами, на которых болью проступало осознание происходящего, уже стояли там.

– Какого дьявола он творит? – спросил я.

– Выпустите меня, сволочи! – проревел запертый Джек.

Элисон направилась было потихоньку к двери, но тут же отпрыгнула: дверь сотряслась, раздался оглушительный грохот.

– Телевизор, судя по звуку, – заметила Линдси.

– Ушам своим не верю, черт возьми, – прохрипел Чак, выплывая из спальни в лиловых боксерских трусах и потрепанной футболке со Спрингстином. Опухоль на переносице за ночь немного спала, зато синяки появились теперь и под глазами. Он походил на воришку гамбургеров из старой рекламы “Макдоналдса”. Теперь из комнаты доносились шелест и легкие глухие хлопки, будто стайка голубей-камикадзе билась о стены: Джек принялся швырять книги. Элисон села на пол, прислонившись спиной к двери кабинета, и закрыла руками уши.

– Да, надо было, конечно, убрать оттуда все бьющееся, прежде чем запереть его. – Линдси сочувственно посмотрела на Элисон.

– Думаешь? – пробормотала Элисон, потирая воспаленные глаза.

Я понимал, надо что-то сделать, сказать, но все еще затуманенная сном голова отказывалась соображать. Вечером мы, новоиспеченные похитители, были слишком возбуждены, чтобы вовремя лечь спать, и даже после того, как разошлись по комнатам – Элисон и Линдси ночевали вместе, мы с Чаком в отдельных спальнях, – я долго пролежал без сна. Линдси спала совсем рядом, нас разделяла лишь стена, – мысль об этом не давала мне покоя. Подумать только, впервые за пять лет мы лежали меньше чем в полуметре друг от друга. Я пытался почувствовать ее через стену. Ощутила ли и она там, по другую сторону, мою близость? Только в четвертом часу я отключился.

– Откройте дверь, вашу мать! – хрипло проорал Джек под треск ломающегося дерева. Я вспомнил шикарный письменный стол мистера Шоллинга и поморщился.

– Рано или поздно ему надоест, – понадеялась Линдси.

– И как я не додумалась убрать максимум вещей из комнаты, – корила себя Элисон.

– Не могла же ты предусмотреть всего, – попытался я ее успокоить. – В этом деле мы пока новички.

– Точно, – вставил Чак. – И, раз уж мы об этом заговорили, у кого есть идеи, как накормить Джека завтраком?

– Да, попали, – констатировал я.

Мы переглянулись, вчерашнее воодушевление показалось далеким воспоминанием. Мы вступили в терра инкогнита, и каждая минута будто подтверждала с блеском: такое дело нам не по плечу.

Тем временем бешенство Джека, по-видимому, достигло апогея. В кабинете что-то легко и быстро прокатилось по полу, и все стихло.

– Джек? – робко позвала Элисон. Нет ответа. – Джек?

Внезапно в кабинете водворилась гробовая тишина.

– Джек? – теперь уже Элисон встревожилась. – Как вы думаете, он не поранился?

– Да просто не отвечает, – сказал Чак.

– Там повсюду осколки, – забормотала Элисон. – Вдруг он порезался, поскользнулся, упал… Джек!

За дверью – молчание. Неожиданно Элисон подняла руку, достала ключ с верхней планки дверного косяка и уже вставила было в скважину, но Чак схватил ее за запястье.

– Не надо, – предупредил он.

– А если он потерял сознание, истекает кровью?! – Элисон пыталась высвободиться.

– Прикидывается, – урезонивал ее Чак. – Открой дверь – он собьет тебя с ног и вырвется на свободу. Опомниться не успеешь.

Элисон повернулась к нам с Линдси, все еще держась за дверную ручку. На ее лице читалось сомнение.

– Что же нам делать?

– Чак прав, – сказала Линдси. – Он хочет тебя напугать, вот и все.

– И у него получается, – Элисон посмотрела на дверь. – Джек, пожалуйста, ответь, – взмолилась она.

Я быстро нагнулся и глянул в старомодную замочную скважину. Темнота, затем яркий луч света: по ту сторону двери Джек отпрянул.

– Попался, Джек, – крикнул я, торжествуя, как ребенок. – Видел его, – я выпрямился. – В порядке он.

– Бен, зараза! Отопри дверь! – завопил Джек.

– Нет уж, дудки. Я пошел спать.

– Ну же! Чак! Элисон! Я поранился, – прокричал Джек, – истекаю кровью!

– Мы тебе просунем пластырь под дверь. – Чак бережно потер нос.

– Да выпустите же, говорю вам! – зарычал Джек и изо всей силы ударил в дверь. – Ну, я вас достану! Вам всем не жить!

– Успокойся, Джек, – попросила Элисон.

– Элисон, отопри дверь сейчас же!

– Прости, Джек.

– Не проси прощения, лучше будь умницей. Хочешь, чтобы я поехал в клинику? Выпусти меня, и мы поедем вместе. Так дела не делаются!

– Я тебе не верю, – Элисон стиснула ладонями виски.

– Обещаю, так и будет, – настаивал Джек. – Давай же. Я голоден и порезался к тому же.

– Прости, Джек, – повторила Элисон.

– Элисон, глупая сучка! – завопил Джек. – Сейчас же открыла дверь… дрянь!

Элисон ахнула, глаза наполнились слезами. Линдси обняла ее и потихоньку повела к спальне.

– Не обращай внимания, – сказала она. – Ты же знаешь, он сейчас не в себе.

Джек принялся методично молотить в дверь.

– Предлагаю всем еще немного поспать, – прошептала Линдси, – сегодня будет длинный день, похоже.

Мы направились к своим комнатам. Напоследок я еще раз обернулся:

– Джек?

– Что?

– Письмо мое прочел?

– Пошел ты, Бен, – рявкнул он, судя по звуку, пытаясь пробить дверь костяшками пальцев.

– Ой-ой, больно, наверное, – я развернулся и пошел спать.


Проснувшись в половине одиннадцатого, я долго смотрел в окно. Деревья укрывали берега озера лоскутным одеялом всех оттенков осени; желтые, оранжевые, красные листья живописно отражались в спокойной водной глади. Несколько минут я сидел в постели, наблюдая за стайкой птиц, купавшихся у берега, и думал, какой романтичной и умиротворяющей была бы эта картина, если бы рядом, завернувшись в одеяло, сидел еще кто-то, если бы я чувствовал тепло другого тела. Сейчас же от озерного пейзажа веяло холодом и пустотой, как от свежей простыни подо мною.

В дверь постучали, вошла Элисон:

– Проснулся?

– Ага.

– Мы собираемся завтракать.

– Хороший план.

Я стащил одеяло и во второй раз за это утро поднялся с постели.

– Угомонился он?

– Наверное, сорвал голос, – предположила Элисон. – Это что, маска Дарта Вейдера?

– А? Ах да. Она самая.

Маска лежала на ночном столике. Элисон поглядела на меня вопросительно.

– Не знаю даже, зачем ее взял, – признался я. – Подумал, вдруг пригодится.

– Все может быть, – согласилась Элисон.

Вот как мы покормили Джека. Элисон приготовила омлет с кетчупом и жареным хлебом, мы положили его на тарелку и поместили в пакет с клапаном. Апельсиновый сок налили в пластиковую чашку со съемной крышкой, а кофе – в автокружку, тоже с крышкой, на которой было написано “Волшебный аквариум”, а сбоку нарисованы дельфины в прыжке. Все это поставили на поднос, мы с Чаком взяли его, потихоньку поднялись вверх по лестнице и прокрались на цыпочках к самому кабинету. Я нагнулся и заглянул в замочную скважину, надеясь, что ковер приглушит слабый стон половицы.

Наш пленник безостановочно ходил из угла в угол, как зверь в клетке. Джек подошел совсем близко к двери, и я видел его только частично – от колен до пояса, но и эта часть языком телодвижений красноречиво сообщала: он зол и готов на все. Левую руку я поднял, чтобы подать Чаку сигнал, а правой неслышно вставил ключ в замочную скважину. Сердце билось отчаянно, но я старался дышать ровно и не производить ни звука. Чак присел рядом на корточки и подался к двери. Когда Джек развернулся и направился в дальний угол комнаты, я махнул левой рукой, одним стремительным движением повернул ключ, распахнул дверь, при этом крепко держась за ручку. Чак тотчас швырнул в кабинет поднос, стоявшие на нем тарелки-чашки подскочили от удара об пол. Я успел увидеть, как Джек резко обернулся от неожиданности, глаза его под спутанной, засаленной светлой челкой сверкнули, в следующий миг он рванулся вперед, но я успел захлопнуть дверь и повернуть ключ. Дверная ручка вздрогнула в моей руке: Джек врезался в дверь в тот самый момент, как она захлопнулась. Ключ вылетел из замочной скважины и упал на пол.

– Бен! – заорал Джек, в отчаянии молотя в дверь кулаком. – Выпусти меня!

– Заткнись и наслаждайся завтраком, Джек, – любезно предложил Чак.

– Я вас упеку за решетку, так и знайте! Клянусь, вы заплатите за это! – Джек в последний раз оглушительно врезал по двери, а через минуту мы услышали, что он собирает с подноса еду.

– Как все прошло? – спросила Линдси, когда мы спустились в кухню.

– Без сучка без задоринки, – ответил Чак.

– Но он и впрямь обезумел, – сказал я, немало потрясенный неистовством Джека.

– У него ломка, – объяснил Чак. – Привык с утра взбодрить себя щепоткой-другой кокаинчика. Теперь паникует, думает, как достать.

– Паникует? – переспросила Элисон.

– Представь: просыпаешься ты утром и дышать можешь только вполсилы, получаешь только половину кислорода против обычного, – растолковал Чак.

– Действительно ощущение именно такое?

– По личному опыту сказать не могу, но в приемном отделении нарков повидал, они почти на все пойдут, лишь бы заполучить дозу. Такие выдумщики. Некоторые готовы отрезать себе ухо или загнать гвоздь в ладонь, только чтобы им прописали наркосодержащее обезболивающее.

– Боже ты мой, Чак, а можно обойтись без подробностей? – взмолилась Линдси.

– Да пожалуйста, – Чак впился зубами в английский маффин. – Я просто хотел вас подготовить.

– К чему?

– К тому, что самое интересное начнется, когда он перестанет сходить с ума.

– То есть?

– Пока еще у него не было времени подумать. Паника затуманивает мозг, – принялся объяснять Чак. – Как только Джек успокоится, оценит ситуацию, он начнет строить планы побега. – Чак проглотил кусок маффина и оглядел нас. – И вот тогда держитесь.

Глава 16

– Я еще в том возрасте, когда люди говорят “она пока не замужем”, – рассказывала Линдси спустя несколько часов.

Мы ехали в город на автомобиле Элисон, чтобы запастись пластиковыми кружками для Джека. Двухполосная дорога – асфальт со щебенкой – петляла по лесу километров двенадцать, а затем вливалась в 57-ю трассу – главную транспортную артерию, пролегающую через городок Кармелина.

– Тебе всего лишь тридцать, – ответил я.

– Знаю. Но пора, видимо, начать жить соответственно возрасту. Вернуться в школу, отставить свое сумасбродство. Может быть, сейчас еще и говорят: “Она пока не замужем”, но после тридцати в какой-то момент пересекаешь невидимую черту, и формулировка меняется: “Она уже не выйдет замуж”.

– Но тебя ведь волнуют не только семантические оттенки.

– Нет, – Линдси помолчала с минуту. Дохнула на стекло и принялась рисовать ногтем в туманном облачке, возникшем от ее дыхания. – Я хочу когда-нибудь завести семью, – добавила она тихо.

– Что тебя тревожит? – спросил я.

Рыхлый щебень под колесами забормотал скороговоркой, и мы выехали на трассу.

– Да ничего. Не знаю даже, – она запустила средний и безымянный пальцы в волосы таким знакомым движением, что к моему горлу подступил ком. – Нет у меня ни работы, ни семьи, я не знаю, куда идти дальше. Так хотелось избежать какого бы то ни было постоянства, и вот я ни с чем. А если другого постоянства, кроме его отсутствия, у меня и не будет?

– Да, тогда хреново дело.

– Ну спасибо за поддержку, – криво усмехнулась Линдси.

На обочине у столов, заваленных тыквами, сидел старик с трубкой в зубах, в клетчатой рубашке поверх толстовки с капюшоном. Деревянный знак за его спиной сообщал: “До Хэллоуина осталось 5 дней”. Я заметил, что пятерка нарисована на перекидной табличке, как на старых табло тех времен, когда мы играли в детской бейсбольной лиге.

– Да все мы ни с чем. – Я смотрел в зеркало заднего вида на удалявшегося старичка с тыквами.

– Нет, – возразила Линдси. – Ты пишешь, Джек стал известным актером, Чак – свят-свят – хирургом, Элисон – успешный юрист…

– Чак не может построить нормальных отношений, у Элисон тоже с мужчинами швах – она помешана на Джеке. О блестящих достижениях последнего мы все знаем. А я разведен, разочаровался в своей работе, и роман мой на той же стадии, что и три года назад, когда я женился. Вот теперь и я расстроен, спасибо тебе.

– Ты и не был особенно веселым, – улыбнулась Линдси.

– Думаю, есть одно препятствие тому, чтобы не менять свою жизнь: нельзя быть уверенным, что, бездействуя, ты тем самым ее не меняешь, – сказал я.

Улыбка Линдси померкла, стала грустной.

– В свое время мы были полны решимости, точно знали, куда идем, а теперь будто заблудились и ходим кругами. – Она отстегнула ремень безопасности: мы въехали на парковку супермаркета Эдвардса. – Словно в колее, понимаешь?

– Колея отличается от могилы только глубиной, – вздохнул я.

– Боже ты мой, как мрачно.

– Впереди ведь уже не целая вечность, чтобы все уладить, вот я о чем. Иногда мне кажется: нет, я не потерялся, а вроде как отстал от расписания. И часики тикают, нужно догнать поезд, а я даже не знаю, с чего начать. Поэтому, может быть, я и женился сгоряча. – Я повернулся и поглядел на Линдси. – Мне, черт возьми, тридцать. К этому времени я рассчитывал опубликовать хотя бы один роман, иметь жену, детей, домик в каком-нибудь тихом местечке, по ночам слышать стрекот сверчков. И эта другая жизнь, которую я намеревался вести, где-то там, а где, я уже, кажется, и не узнаю.

– В молодости ты совершенно уверен: будущее пойдет по твоему сценарию, – заметила Линдси.

– Да, – я задумался на секунду. – Будущее уже не то, что раньше.

Линдси захихикала.

– Смеешься. А ведь так и есть. Все не по плану.

– А знаешь, что нужно, чтобы хорошенько посмеяться?

– Что?

– Составить план.

Центр Кармелины обозначало пересечение двух улиц – Главной и Кленовой, они сходились в круговой перекресток, вымощенный булыжником, а в центре круга располагался маленький парк со скамеечками и позеленевшей медной конной статуей солдата времен Гражданской войны. Кармелина не была похожа на бедные маленькие города в Катскильских горах вроде Роско и Монтичелло, где основу экономики составляют туристы, “летние приезжие”, а доходы, полученные в сезон, помогают жителям протянуть суровую зиму. Кармелина находилась довольно близко к мегаполису и привлекала значительное количество семей среднего класса, которые жили здесь круглый год. Поэтому “деловой центр” городка, хотя и имел вид провинциальный, даже сельский, вовсе не казался обветшалым. Вдоль улицы выстроились в ряд очаровательные семейные магазинчики с названиями вроде “Комиксы у Керли”, “Экономмагазин Паркера”, “Кармелинские сладости”, “Магазин пустячков и подарков”, “Скобяные товары у Ричи”, “Книги в мягком переплете и не только” и, наконец, парикмахерская “Укротители буйных грив”. Ну а если уж вам нужно в “Банана репаблик”, “Ти-Си-Би-Уай” или “Сэм Гуди”, милости просим обратно, вниз по 17-й трассе, километров пятьдесят до мегамолла в Мидлтауне.

Наступил час послеполуденных покупок, и Главная улица была оживленна, то есть по ней разгуливало человек тридцать горожан, в основном мамочки с детьми и пожилые пары. Все прохожие здоровались с нами или улыбались в знак приветствия, и я уверился, что вообще-то имею некоторую массу и занимаю место в пространстве. Такой уверенности не хватает порой на Манхэттене, где в переполненном вагоне метро усомнишься, бывает, существуешь ли вообще.

– Городок будто сошел с экрана, – заметила Линдси и взяла меня под руку. – Ни дать ни взять сцена из рождественского кино.

Мы прогулялись немного, разглядывая магазинчики (магазин для коллекционеров “У Коры”, “Лавка толстяка-мороженщика”), очень приятно было думать, что всем прохожим мы тоже кажемся парой, обычной парочкой. Маленькое незатейливое пространство этого городка порождало реальность, где такой запутанной ситуации, как моя, просто не могло существовать. На данном отрезке времени мы были парой. Не останавливаясь, я прижал локоть к боку, притянув Линдси поближе. Она не сопротивлялась, я взглянул на нее мельком, не поворачивая головы, и увидел, как удивленная улыбка тронула уголок ее губ.

Линдси хотелось пройтись, и мы отправились дальше, вышли из делового района туда, где Главная улица огибала высохшее пшеничное поле и уходила вдаль, теряясь из вида. Тротуар закончился, и я прямо чувствовал, как цены на недвижимость падают с каждым новым изгибом дороги. Дома, мимо которых мы шли, представляли собой одноэтажные сборные конструкции, их возят из штата в штат на прицепных платформах грузовики с проблесковыми маячками и предупреждающим знаком “негабаритный груз”. На каждой подъездной аллее – грузовичок-пикап или масляные пятна, обозначающие место, куда он вернется к вечеру. Такие автомобили водят мужчины с суровыми лицами и огрубелыми, испачканными солидолом руками. Мужчины иной, закаленной породы, которые заставляют городских хлыщей вроде меня чувствовать себя изнеженными слабаками.

– Ты не заметила случайно железнодорожных путей? – спросил я Линдси.

– Нет, а что?

– Мы как будто пересекли полосу отчуждения и оказались в трущобах.

– Может, мы и в Кармелине, но все равно это Катскильские горы.

Я заметил, что Линдси больше не держит меня под руку, и подумал: это вышло нечаянно или она намеренно отодвинулась от меня?

– Уж и вспомнить не могу, когда мы в последний раз были вдвоем, – только так малодушно я и осмеливался завести разговор на главную тему.

Линдси нахмурилась, и я убедился – увы, слишком поздно, – что зря это сказал.

– Уверена, можешь. – В голосе Линдси зазвучали нотки сарказма.

Теперь разумнее всего было попридержать язык, замять неловкость и идти себе дальше, поэтому я остановился и спросил:

– Да что случилось-то?

Она, мрачнее тучи, посмотрела на меня:

– Можешь ты хоть немного подождать?

– С чем подождать?

Линдси бросила на меня убийственный взгляд:

– Ты прекрасно знаешь с чем. Вечно тебе нужно ворошить прошлое. Оставь ты его в покое.

– Да о чем ты?

– Я-то? О нечуткости твоей.

– Нет, почему у тебя такая мысль возникла? – сказал я, надеясь, что этот вопрос не прозвучал попыткой оправдаться. – Ничего я не хотел ворошить.

– Хотел-хотел, – Линдси сердилась. – Не упускаешь ни единой возможности.

Верно, я выглядел очень несчастным: она вдруг смягчилась, подошла и положила руки мне на плечи.

– Послушай. Я правда рада, что мы можем побыть вместе. Мне очень не хватало наших бесед. Не усложняй все, поминая прошлое. Не найдешь ты в нем ответов на свои вопросы.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга.

– Хорошо, – я скорее уступил, чем согласился. Теплый трепет в груди постепенно замирал. Пусть это покажется смешным, но я почувствовал, что сердце мое разбито. – Прости.

– Прощаю, – Линдси улыбнулась и коротко обняла меня. К счастью, я поборол желание зарыться лицом в ее волосы и поцеловать. – Просто будем проводить время вместе, и не надо ничего усложнять.

– Конечно, – согласился я, а сам подумал: “Да куда уж сложнее?”

Все испортил. Навязал ненужный разговор, и меня быстренько осадили. Я просто дурачил сам себя, полагая, что может быть иначе. Линдси разомкнула объятия. Стена из слов, которую она воздвигла нечаянно, с моей помощью, разделила нас. Нам по тридцать, и снова мы “просто друзья”. Новый отрицательный рекорд.

– Идем, – Линдси повернула обратно. – Пора возвращаться.

Мы направились в город. Гул за нашими спинами постепенно перешел в рев, и мимо пронесся на “харлее” устрашающего вида бородач в футболке с надписью на спине: “Если ты читаешь это, значит, сучка наконец свалилась”. В другое время я посмеялся бы, но тут было совсем не до смеха.

Зайдя в “Экономмагазин Паркера”, где продавалась всякая всячина, мы купили пластиковых кружек. Здоровяк лет сорока, наверняка тот самый Паркер, выбил нам чек на антикварном кассовом аппарате: в окошечке появилась итоговая сумма, и тут же выскочила красная табличка “продано”.

– Как поживаете? – спросил он, складывая покупки в пакет.

– Лучше некуда, – соврал я.


Обратно ехали молча, Линдси глядела в окно, тихонько напевая, я обдумывал невеселые свои дела. Чернила на бумагах о разводе еще не высохли, но горюю я не поэтому, моя печаль – разрыв более чем пятилетней давности. Мне пришло в голову, что сейчас ситуация странным образом уравновесилась. Когда ушла Линдси, все чувства к ней я направил на Сару, теперь ушла Сара, и чувства мои освободились, чтобы вновь вернуться к своему источнику. А если так: пустоту, образовавшуюся после развода, я пытаюсь заполнить Линдси просто потому, что именно она сейчас рядом? Менее вероятно, но тоже возможно. Украдкой глянул на Линдси, считавшую, что я всегда все усложняю. И вспомнил литературный анекдот о Курте Воннегуте. Когда некий посетитель отметил с удивлением, какой беспорядок у Курта в кабинете, тот ответил: “Думаете, это беспорядок? Знали бы вы, что творится здесь” – и указал на свою голову.

Глава 17

Возвратившись, мы обнаружили Элисон на кухне, с убитым видом она сидела за столом и ела мороженое из пластикового контейнера. В гостиной играли Indigo Girls, но, насколько я понял, они тут были ни при чем.

– За весь день от него ни звука, – пожаловалась Элисон. – Пробовала с ним поговорить – не отвечает.

– Рассержен или просто спит, – предположил я.

– Не так я все это себе представляла, – удрученно призналась Элисон. – Думала, мы сможем составить ему компанию, говорить с ним. Ему там так одиноко.

– Сегодня только первый день, – попыталась утешить ее Линдси. – Нам тут еще целую жизнь предстоит прожить, не забывай. Все изменится.

– Ты права, – отозвалась Элисон неуверенно.

– А где Чак? – поинтересовался я.

– Взял машину напрокат и поехал в Нью-Йорк подлечить нос и договориться на работе, чтоб его подменили. Вернется поздно вечером или завтра с утра.

Элисон поднялась, поставила мороженое в холодильник.

– А еще я проверила сообщения на автоответчике у себя дома, – добавила она медленно.

– И?

– Одно от Сьюарда. Интересовался, не общалась ли я с Джеком в последние пару дней.

– Итак, началось, – сказала Линдси торжественно, будто со сцены.

– Да просто не будем ему отвечать, и все, верно? – спросила Элисон.

– Пожалуй. Пока, – ответил я. – Сейчас Сьюард думает, видимо, что Джек загулял, но скоро объявится.

– Не впервой, – ввернула Линдси.

– Я так понимаю, на следующей неделе начнется подготовка к съемкам “Голубого ангела – 2”, – сказала Элисон. – И, если Джек не найдется, Сьюард взбесится.

– А уж режиссер и продюсеры будут просто рвать и метать, если Джек не появится, – добавила Линдси. – И, учитывая последние его подвиги, подумают они о самом плохом.

– Джеку могут предъявить обвинение в нарушении условий договора, – заметила Элисон. – И это, конечно, подорвет его репутацию. Никто не захочет его страховать.

– Может, поговорить со Сьюардом? – предложил я. – Попробовать привлечь его на нашу сторону.

– Весьма сомнительное предприятие, – сказала Линдси.

Элисон села и поглядела на нас:

– Как бы наша авантюра не принесла больше беды, чем пользы.

– Ну нет. Нужно верить: мы все делаем правильно, – возразил я. – Продолжай Джек в том же духе, он в конце концов нанес бы своей карьере куда больший вред.

– Верно, – согласилась Линдси. – Надо думать об отдаленной перспективе.

– Поговорил бы он с нами, – вздохнула Элисон.

– Поговорит, – ободрил я ее, – не тревожься. В глубине души он прежний.

– Он словно и не хочет излечиться.

– Вот поэтому мы не оставляем ему выбора, – подытожил я.

Хотелось бы мне быть таким же уверенным, как мой голос.


Тем вечером смотрели новости втроем. Никто не высказал этого вслух, но всем хотелось узнать, не просочилась ли новость об исчезновении Джека в прессу. Оказалось, нет, и я так этому обрадовался, что чуть не забыл про подсчет трупов. На сегодня погибших оказалось шестеро – пять жертв взрыва на заводе в Монтичелло и некий вооруженный субъект, подозреваемый в домашнем насилии, застреленный полицейским в каком-то тупике.

Позже мы с Линдси поднялись наверх отнести Джеку ужин. Оба усердно делали вид, что никакой ссоры между нами не было. Актерами мы оказались никудышными. Я заглянул в замочную скважину: Джек спал, раскинувшись на постели. Уверенный, что Джек притворяется, я наблюдал за ним, пока Линдси отпирала, а затем потихоньку толкнул дверь внутрь. Джек не шелохнулся. Я чуть помедлил, осматривая комнату, на которую будто налетела стая саранчи, по ошибке приняв ее за пшеничное поле.

Повсюду валялись разорванные, искореженные книги, осколки стекла. Покалеченное мифическое чудовище – стол красного дерева без двух изогнутых ножек – было перевернуто на бок. Не думал я, что одному человеку такое под силу. За дверью в луже стекла лежал телевизор (мы слышали, как Джек разбил его) с зияющей зубастой трещиной на пластиковом корпусе. Белые электронные детали усеивали ковер, словно перхоть – костюмную материю.

Увидеть такое разрушение – как заглянуть в истерзанную душу. Я посмотрел на распростертого на диване Джека, по жилам пробежал ледяной холодок. Никогда бы не подумал, что где-то внутри него живет неистовая, мрачная ярость, способная вдохновить на такой разгром. Я взглянул на Линдси, потрясенную не меньше моего: правая рука прижата ко рту, глаза широко распахнуты.

– Господи, Бен, зачем он это сделал?

Я ответил бессмысленное:

– Понятия не имею.

Поставил поднос с едой (индейка, бутерброд с сыром, термос с гороховым супом) на пол, сгреб остатки последней трапезы Джека – все, до чего смог дотянуться, – и дал задний ход. Линдси замкнула дверь, убрала ключ на дверной косяк. Мрачнее тучи я спускался за ней по лестнице, вновь задаваясь вопросом, посильное ли дело мы задумали. Захотелось, чтобы вернулся Чак, сказал: “Да это же обычные симптомы ломки!” Его невозмутимая уверенность стала бы желанным противоядием от грызущих меня сомнений.

По молчаливому согласию мы решили не сообщать Элисон, что творится в комнате. Утреннее светопреставление она наблюдала, как и все мы, и, я думаю, представляла себе масштабы бедствия, но свидетельства очевидцев все равно могли ее расстроить.

– Как он? – спросила Элисон, когда мы вернулись в логово похитителей. Она свернулась калачиком в углу большого бордового дивана и маленькими глоточками пила из кружки горячий сидр. На огромном кожаном диване Элисон, одетая в футболку и леггинсы, казалась совсем девочкой. Мне захотелось взять ее – маленький живой комочек – и обнять. Вместо этого я отпил сидра из ее кружки и сел рядом на пол.

– Спит, – ответила Линдси. – Если повезет, проспит до утра.

– Хорошо, – сказала Элисон тихо и крепко обхватила пальцами горячую кружку, будто пытаясь согреться. – Посмотрим, что на “Эйч-Би-О”?

Я взял пульт со стеклянного чайного столика, нажал на кнопку. И вот он, Джек, с бутафорской окровавленной раной на переносице, взобравшись на багажный транспортер в переполненном аэропорту, стреляет из пистолета – первые сцены “Западни”, безнадежно средненького, но весьма кассового фильма, в котором Джек снялся после сумасшедшего успеха “Голубого ангела”. Двое злодеев бегут вниз по лестнице, двое других – вверх. Джек стремглав бросается в погоню, перемахивает через груду чемоданов, мчится, расталкивая массовку. Останавливается на мгновение, чтобы поднять сбитую с ног девчушку, подает ей оброненную куклу, сверкает широкой белозубой улыбкой: “Вот, держи”. Разворачивается и продолжает погоню, несется вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

– Тогда на съемках он повредил колено, – проговорила Элисон монотонно, как зачарованная глядя на экран. – Настоял, что в кадре сам будет спрыгивать с транспортера, подвернул ногу и неделю лечился, пришлось даже приостановить съемки.

– Помню, – сказал я, – Джек всегда уважал Джеки Чана, потому что тот сам выполнял свои трюки.

– Харрисон Форд тоже, кажется, что-то повредил, снимаясь в “Беглеце”? – спросила Линдси.

– Ага. Спрыгнул с автобуса вроде бы и получил травму, – подтвердил я.

– Ну-ка, от Харрисона Форда до Джека Шоу за четыре фильма. Не считая того, где они вместе играли, – предложила Линдси.

– Легко, – ответила Элисон. – Харрисон Форд снимался с Энн Арчер в “Играх патриотов”, Энн Арчер – с Майклом Дугласом в “Роковом влечении”, Майкл Дуглас – с Энди Гарсиа в “Черном дожде”, а Энди Гарсиа – в “Голубом ангеле” с Джеком.

– Здорово, – похвалила Линдси. – Но я могу за три.

– Валяй.

– Харрисон Форд с Джеймсом Эрлом Джонсом в “Играх патриотов”.

– И “Звездных войнах”, – вставил я.

– Точно, – согласилась Линдси, – Джеймс Эрл Джонс с Эриком Робертсом в “Лучших из лучших”, а Эрик Робертс снимался в “Западне”.

– От Джулии Робертс до Джека за три фильма, – задал задачку я.

– Это уж совсем для дилетантов, – сказала Линдси. – Джулия Робертс с Джоном Малковичем в “Мэри Райли”…

И пошло-поехало. Мы засиделись до позднего вечера: играли, болтали, предавались воспоминаниям, прихлебывали горячий сидр, и успокаивающее сине-зеленое свечение телеэкрана согревало нас будто горящий камин. С пола я переместился к Линдси и Элисон на мягкий диван, и скоро мы трое вперемешку с разбросанными подушками, под толстым вязаным пледом, который нашелся рядом в корзине, представляли собой нечто бесформенное. Запах кожаной диванной обивки смешивался с ароматами сидра и женского шампуня. Я закрыл глаза, откинулся на спинку, впитывая мирные запахи и звуки, окружавшие меня, и впервые за долгие годы почувствовал, как время наконец, пусть ненадолго, замедлило бег. И вот мы принялись клевать носом, но подниматься в спальню никому не хотелось, мы прижались теснее друг к дружке под одеялом, как трое новорожденных щенков, чувствуя себя в тепле и безопасности от близости другого. Уже много месяцев мне не спалось так сладко.

Глава 18

На следующий день я проснулся “с раннего ранья”, как мы говорили в студенческие времена, отделился от спящих Линдси и Элисон, натянул куртку, найденную в прихожей, спустился к озеру. На подъездной аллее позади BMW красовался новенький “форд-таурус” оттенка электрик (авто таких кричащих цветов бывают, наверное, только в прокате). Чак сидел у берега, на деревянной скамейке рядом с пристанью Шоллингов, курил.

– Привет, – сказал я.

– Привет.

– Ты что тут делаешь?

– В мыслях блуждаю.

– Да уж, территория незнакомая.

– Ха-ха.

– Когда вернулся?

– Часа в два или около того.

– Мы не слышали, как ты вошел.

– Знаю. Я за вами подсмотрел, – Чак заговорщицки ухмыльнулся мне, выпустив струю бело-серого дыма. – Неплохо, чувачок. Сразу с двумя, ты подумай. Гигант.

– Нос у тебя получше выглядит.

– Да, – Чак рассеянно потер переносицу. – Вправили. Один знакомый ортопед.

– А жаль. Он так выгодно скрывал твое лицо.

– Очень мило.

Над дальним краем озера вставало солнце – туманный, призрачный шар – и бросало оранжевый отсвет на окрестную синь. От воды неспешно поднимался туман и, казалось, приглушал все звуки, кроме громогласной отрыжки лягушки-быка. Интересно, подумал я, что делают лягушки зимой? Впадают в спячку? Умирают?

Тут над головой зашумело, засвистело, мы взглянули вверх: стая диких гусей – штук пятнадцать – заходила на посадку. Двигаясь синхронно, они облетели озеро и у противоположного берега спланировали на воду, выставив вперед перепончатые лапы, как шасси. Мгновенно в только что неподвижном озере закипела жизнь. Мы с Чаком смотрели во все глаза.

– Потрясающее зрелище, – Чак затушил сигарету. – Того и гляди за кадром раздастся голос британского диктора, который расскажет нам о миграциях белолобого гуся.

Я улыбнулся:

– Для нас, похоже, природа хороша тем, что ее тоже показывают по телевизору.

Позади хлопнула дверь – не наша, соседская. Обернувшись, мы увидели парнишку лет восьми, он спускался к воде, а за ним по пятам бежал большой золотистый ретривер. Мальчуган был худенький, в красно-черной клетчатой рубашке, со светлыми волосами, недавно остриженными и немытыми. Он чуть помедлил в нерешительности, заметив нас, потом накинул собаке на шею поводок и продолжил свой путь.

– Здравствуйте, – он приблизился к нашей скамейке.

– Привет, – ответил я, а Чак помахал рукой.

– Вы живете в доме Шоллингов?

– Да, мы друзья Элисон. Я Бен, а это Чак.

– Ага, – парнишка поскреб псу шею.

– А тебя как зовут? – спросил я.

– Джереми.

Ретривер подошел, обнюхал нас, я почесал ему грудь, чтобы подружиться.

– А это Тас, – сообщил мальчишка.

– Тас?

– Да. Как Тасманский Дьявол, знаете такой мультик?

– Само собой.

Тас, похоже, обожал, когда ему чешут грудь, уселся передо мной, как бы приговаривая: “Чеши-чеши, только подольше”, и зажмурился от удовольствия.

– Ты его так назвал?

– Нет, папа, – сказав это, он вдруг потупил глаза, потом снова посмотрел на нас с какой-то тревогой. – Я на гусей пришел посмотреть. Они прилетают сюда каждый год в одно и то же время.

– Правда? – заинтересовался Чак.

– Да. Это канадские казарки. Летят во Флориду. Пробудут здесь с неделю и полетят дальше. Весной на обратном пути они тоже садятся здесь.

– Здорово, – сказал я.

– А что у вас с носом? – спросил мальчишка Чака.

– Дружок врезал.

– Вы? – Джереми посмотрел на меня.

– На сей раз не я. Обычно мы бьем его по очереди.

– Он, похоже, сломан. Вам бы к доктору сходить.

– Зачем мне к нему идти, я его в зеркале каждый день вижу.

– А в зеркало он смотрит каждые пять минут, – вставил я.

– Вы разве доктор? – спросил Джереми недоверчиво.

– Так точно.

– А людей с коной лечили когда-нибудь?

– Кона – это что?

– Когда спишь, спишь и никак не можешь проснуться, – совершенно серьезно объяснил Джереми.

Я заметил, что у мальчика удивительные голубые глаза и левый время от времени непроизвольно подмигивает.

– Это называется кома. Ка, о, эм, а – кома. Откуда ты знаешь про кому?

– Мой отец ей заболел.

– Правда? – удивился я. – Нам очень жаль.

– Да, – сказал Джереми без выражения. – Он делал пробежку, и его сбил грузовик. Папа спит уже почти три месяца.

– Это правда очень грустно, – вздохнул Чак.

– Он даже ничего понять не успел, – мальчик явно повторял услышанное от взрослых.

Дверь дома Джереми снова отворилась, на террасу вышла девочка лет двенадцати, крикнула:

– Джереми, ты что там делаешь?

– Это Мелоди, – объяснил мальчик. – Думает, раз папы нет, она тут главная.

– Джереми! – снова позвала девочка.

– Я гуляю с Тасом! – крикнул он в ответ.

– Завтракать пора! – настаивала Мелоди.

– Скоро приду.

– Мама сказала – сейчас же.

Джереми раздраженно закатил глаза и слегка потянул Таса за поводок:

– Пойду.

– Ох уж эти сестры, – я сочувственно улыбнулся.

– У вас что, тоже есть?

– Нету, – признался я.

– Повезло, – Джереми повернулся к Чаку. – А вы смогли бы помочь моему отцу?

Мы с Чаком быстро переглянулись.

– Уверен, доктор делает для него все возможное. А я ведь еще молодой врач. Тот, кто лечит твоего отца, наверняка старше и опытней.

– Наверное, – и мальчик пошел к дому.

– Эй, Джереми, – окликнул я.

– Что?

– Еще увидимся.

– Конечно, – он притянул Таса поближе и стал взбираться на холм, – увидимся.


– Бедняжка, – вздохнула Элисон, когда за завтраком я рассказал о встрече с Джереми. – Я и не знала, никто ничего не говорил. Мы с Миллерами давно знакомы. Я даже нянчилась с Мелоди, ей годика два было… Отец с Питером рыбачили вместе.

Готовить не хотелось, мы ели хлопья с молоком, и я знал наперед, что буду за это наказан. Еще один симптом тридцатилетия – привычная легкая непереносимость лактозы внезапно обострилась.

– Плохи его дела, похоже, – Чак отхлебнул сока. – Три месяца в коме. По статистике, шансов у парня мало.

– Надо навестить Рут, – сказала Элисон. – Ей, должно быть, совсем худо.

Она встала, натянула свитер и, направляясь к двери, бросила на ходу:

– Не забудьте покормить Джека.

Джек сидел на постели, завернувшись в одеяло, и как будто не выказывал желания вскочить, метнуться к выходу, поэтому я не закрыл дверь сразу, а решил немного поговорить.

– Как оно, Джек?

– Нормально, – на меня он, однако, не смотрел. – Вы собираетесь меня сегодня выпустить или нет?

Джек сидел глянцевый от пота, капельки выступали на переносице, в уголках век. Глаза налились кровью, веки были натерты до красноты. Я посмотрел на Чака и сказал:

– Не думаю.

– Джек, ты же сразу побежишь искать кокс, он все еще циркулирует у тебя в крови, – начал Чак.

– Но мне нужно что-нибудь, старик. Хоть что-нибудь дайте. Хреново мне.

– Это ломка, – объяснил Чак. – К ночи станет гораздо хуже.

– Да, Чак, врачебного такта тебе не занимать, – съязвил я.

– Вы хоть понимаете, – Джека била легкая дрожь, он выпрямился и плотнее закутался в одеяло, – что по вашей милости я могу лишиться работы?

– В данный момент нас больше заботит твоя жизнь. Попробуй заснуть, – я стал закрывать дверь.

– Бен…

– Что?

– Вы не можете меня больше тут держать.

– Знаю, Джек. Но я буду не я, если не попробую.

Остаток дня Джек провел тихо. Тишина показалась мне отчасти зловещей. Я представлял, как Джек сидит на постели, дрожа, кутаясь в одеяло, словно бродяга, но Чак сказал, что он, скорее всего, спит.

– Организм сам отключится, – пояснил он. – Слезать с кокса – дело нелегкое. Того, что давало силы, больше нет, и издевательство, которое ты учинил над собственным телом, оборачивается против тебя же. Некоторые неделями спят.

Глава 19

Вечером я вышел на лужайку перед домом Шоллингов подышать свежим воздухом. На подъездной аллее Джереми Миллер бросал мяч в кольцо, и я направился к нему. Судя по ранцу, лежавшему неподалеку, мальчик возвращался из школы.

– Как дела? – я перехватил отскочивший мяч и направил в корзину. Фьють!

– Нормально, – Джереми поймал мяч и снова любезно перебросил мне как гостю. Я заметил, что на нем футболка с постером из “Голубого ангела”: Джек едет на мотоцикле, а позади взрывается здание. Мой следующий мяч ударился о дальний край кольца, но я все-таки попал.

– Кольцо помогло, – прокомментировал Джереми как-то машинально.

– Нравится Джек Шоу? – поинтересовался я, подпрыгивая, чтобы забросить мяч, но он отскочил от кольца прямо в руки Джереми. Мальчик повел его ударом между ногами к лицевой линии. Джереми кидал по-детски: поднимал мяч от живота к груди обеими руками и выбрасывал в прыжке. Фьють!

– Да, – ответил Джереми. – “Голубой ангел” – мой любимый фильм всех времен.

– А “Западню” смотрел?

– Да. Тоже хорошо, но “Голубой ангел” мне больше понравился. А вы знаете, что Элисон с ним дружит?

Он сделал бросок. То же движение с тем же результатом.

– Ага.

– Вы тоже с ним дружите?

– Да, – я бросил парню мяч.

– Вот здорово, наверное, – протянул Джереми мечтательно.

Я представил себе Джека, сидящего, завернувшись в одеяло, на постели, среди тазиков с рвотой, всего в поту, и подтвердил:

– Еще как.

Джереми сделал бросок, мяч ударился о кольцо – я не смог его поймать. Повернулся было пойти за ним, и тут Джереми сказал:

– Папу сегодня вечером отключают.

Я встал как вкопанный и, не говоря ни слова, наблюдал за мячом, который упрыгал с подъездной аллеи на лужайку Шоллингов, немного откатился и наконец замер. Дети часто нас шокируют, потому что не научились еще подготовить собеседника. Просто выкладывают не раздумывая все свои мысли.

– Правда? – задал я бессмысленный вопрос.

– Да. Мама говорит, оно и к лучшему, ведь даже если он теперь проснется, уже не будет прежним. К тому же папа не хотел, чтобы ему искусственно поддерживали жизнь, так в завещании сказано.

– Наверное, он знал, что делает, – сказал я.

О чем думал Питер Миллер, вписывая этот пункт в завещание? Вряд ли о том, как скоро он станет актуальным.

– Ну да, – согласился Джереми. – Я где-то даже рад.

Он будто каялся.

– Я в общем-то знал, что он уже не выздоровеет, и очень долго грустил. Вся семья грустила. Но чем дальше, тем сложнее грустить, понимаете? Это очень плохо, как вы думаете?

– Нет, – сказал я, размышляя над вопросом. – Наверное, каждый человек – нормальный, здоро вый человек – в такой ситуации сначала горюет, а потом чувствует, что нужно жить дальше. Ты и твои родные как бы застопорились, понимаешь, горюя по отцу, и, пока врачи искусственно поддерживают в нем жизнь, вы не можете жить дальше.

Джереми слушал, глядя на меня во все глаза, и где-то в глубине этих глаз я прочел, что произнес те самые отчаянно необходимые ему слова.

– Мама сказала нам с Мелоди написать отцу письма, она прочтет их ему перед тем, как его отключат. Мама считает, нам не следует там быть. Только ей.

– И я с ней полностью согласен.

– Ну да. Надеюсь только, Мелоди не будет сходить с ума. Она ведь то еще представление может закатить.

– Не сомневаюсь.

Так мы стояли в надвигающихся сумерках и, разглядывая свои кроссовки, размышляли о жизни и смерти. Я смотрел на Джереми, и меня переполняли теплые чувства, я восхищался этим мальчиком, который в свои восемь уже столько вынес, но упрямо не желал цепенеть от горя. Уверен, я так не смог бы.

– Ты настоящий боец, Джереми, – сказал я. – Ты выдержишь.

– Знаю, – согласился он просто. – Главное, чтобы мама выдержала.

– Ты ей поможешь. Вы все будете друг другу помогать.

– Ну да, – ответил он тихо. – Сыграем один на один?


В тот вечер – уже третий в домике на озере – исчезновение Джека стало главной темой выпуска новостей. Хмурясь, Том Брокау сообщил, что последним видел Джека его агент три дня назад по прибытии кинозвезды в нью-йоркский отель “Плаза”. “Версия о том, что Шоу мог стать жертвой преступления, органами правопорядка пока не рассматривается”, – отметил Брокау, и на экране появились кадры пресс-конференции, которую начальник полиции Нью-Йорка давал в 55-м участке. “Сегодня в 12:30 стало известно об исчезновении Джека Шоу. В настоящий момент оснований думать, что имело место какое-либо преступление, у нас нет. Пока могу сказать только одно: родные и близкие Джека Шоу обеспокоены, а мы занимаемся этим вопросом”.

Снова Брокау. “Расследование исчезновения кинозвезды ведется, утверждает департамент полиции, однако офицер, пожелавший остаться неизвестным, сообщил нам, что полиция склонна связывать исчезновение Шоу с наркотиками. В последние несколько месяцев американские СМИ много писали о предполагаемой наркозависимости кинозвезды. Совсем недавно Шоу арестовали, ему было предъявлено обвинение в хранении запрещенных законом веществ и вождении автомобиля под их воздействием, опровергнуть которое он не смог.

Голливуд обеспокоен судьбой Джека Шоу – одного из ведущих молодых актеров, а кое-кто из знаменитых режиссеров и вовсе остался не у дел, так сказать. На съемочной площадке «Голубого ангела – 2», где с исчезновением Шоу встал весь съемочный процесс, мы пообщались с Лютером Кейном”.

Следующий кадр: Лютер Кейн в звуковом павильоне. Высокий костлявый человек, идеально гладкая лысина комично оттенена кустистыми бровями. Напряженный взгляд мэтра за работой, но голос мягкий, ровный: “Мы представления не имеем, где Джек, очень за него беспокоимся. Надеюсь, с ним все в порядке и уже сегодня будут хорошие новости”.

Брокау. “Лауреат премии Киноакадемии Кейн, с чьей картины «Голубой ангел» начался звездный путь Джека Шоу, отказался комментировать финансовые последствия исчезновения актера, сказав, что деньги значения не имеют и в данный момент его волнует только безопасность Джека. Мы расскажем вам, как будут развиваться события”.

Мы выключили звук и молча смотрели друг на друга. Понимая, конечно, что весть о пропаже Джека однажды прогремит, каждый втайне надеялся: как-нибудь обойдется.

Теперь, когда Джека официально объявили пропавшим, когда – батюшки мои! – Том Брокау даже соизволил рассказать об этом в вечерних новостях, до нас вдруг дошло, что мы натворили, и мы были потрясены. Еще и тем, в какой переделке можем оказаться.

– Твою мать, – прошептал Чак.

– Да уж, впечатляет, – отозвалась Линдси.

– Может, позвонить Сьюарду, как-нибудь заставить его прекратить охоту? – предложил я.

– Шутишь? – поинтересовался Чак. – Ему только того и надо – найти виноватого. Узнай он, сделает нас козлами отпущения для прессы, для полиции – для всех. Он кого угодно в чем угодно обвинит, лишь бы Джек оказался чист.

– Чак прав, – подтвердила Элисон устало. Почти весь день она провела, утешая Рут Миллер, и это, похоже, порядком ее вымотало. – Джек и раньше имел проблемы со страховой, но чтобы на работу не явиться – такое с ним впервые. Если докажут вину Джека, страховку получить будет практически невозможно.

– Позвольте мне все прояснить, – начал я. – Мы, значит, проводим здесь еще недельку-другую, и Джек слезает с кокса, так? Отлично. А дальше у нас два варианта. Первый: Джек ничего не станет говорить про нас Сьюарду и полиции и в результате вряд ли когда-нибудь вернется к работе. Второй: мы раскроемся, признаем свою вину, в этом случае Джек, возможно, продолжит сниматься, а мы отправимся прямиком за решетку. Такой у нас расклад? Выбираем между карьерой Джека и нашими жизнями?

– Не совсем, – ответила Линдси.

– То есть как?

– Выбираем не мы, выбирать будет Джек.

– Можно маленький вопрос? – вступил Чак.

– Давай уж.

– Каким местом мы думали?

Остаток новостей мы досмотрели в мрачном молчании, которое периодически нарушал Чак, бормоча себе под нос каждые пять минут: “Том Брокау, так тебя растак” – едва ли не с благоговением.

Погруженный в раздумья, я даже не обратил внимания, сколько сегодня трупов.


Выпуск новостей закончился, мы выключили телевизор, и Элисон направилась к бару красного дерева в углу гостиной:

– Кто желает выпить?

– Если нальешь – выпью, – ответил Чак.

С коктейлями мы расправлялись быстро, Элисон в конце концов надоело вскакивать и всем подливать, поэтому она смешала водку с клюквенным соком в большом кувшине и поставила его на чайный столик. Линдси повозилась со стереосистемой, наладила CD-плеер, включила старый альбом Джо Джексона.

– Наверное, завтра будут похороны, – вздохнула Элисон. – Вечером Питера Миллера отключат от системы жизнеобеспечения. Врачи сказали Рут, что он вряд ли доживет до утра.

Я подумал о Джереми и предложил:

– Я пойду с тобой.

– Хорошо, – благодарно согласилась Элисон.

Запищал пейджер Чака. Он вынул его, посмотрел на экран, пробормотал себе под нос:

– Кого это разбирает?

Я взял валявшуюся на диване трубку, бросил ему (Чак перетек на пол и сидел по-турецки на ковре). Набрав номер, он сказал:

– Доктор Найман, слушаю.

Мы все улыбнулись: до сих пор чудно́ было слышать, как Чак именует себя доктором. Вдруг наш доктор Найман вытаращил глаза, быстро накрыл трубку ладонью и прошипел:

– Это Сьюард!

Оставив Чака в гостиной, мы втроем рванули в кухню слушать разговор по громкой связи. Элисон нажала кнопку, раздался голос Сьюарда:

– …в отпуске.

База висела на стене рядом с холодильником, мы уставились на нее, будто силясь разглядеть Сьюарда.

– Да, – ответил Чак. – Решил отдохнуть пару дней. Откуда у тебя мой пейджер?

Сьюард словно не услышал вопроса:

– Я пытался связаться с друзьями Джека в Нью-Йорке, оказалось, вы все в отпуске. Как-то странно, не находишь?

– Тебя, однако, нетрудно удивить.

– Прекращай, Чак. Джеку нужна помощь, так помоги мне ему помочь.

– А, ты про всю эту историю с исчезновением? Погоди-ка. Хочешь сказать, что не знаешь, где он?

– Вот именно.

– Господи, я-то думал, ты отправил его к Бетти Форд, в “Промисез” или еще куда втихаря, чтобы пресса не прознала, – сымпровизировал Чак. Довольно убедительно, надо сказать.

– Где ты находишься? – поинтересовался Сьюард.

– Говорю же: отдыхаю.

– Я понял. Я в Нью-Йорке, надо бы нам встретиться, поговорить, подумать, как разыскать Джека.

– С удовольствием бы, но я во Флориде, так что в ближайшие неделю-две мы вряд ли встретимся.

– То есть исчезновение друга – событие слишком незначительное, чтобы возвращаться из Флориды? – несколько наигранно возмутился Сьюард.

– Я беспокоюсь за Джека не меньше твоего, – Чак прикинулся обиженным. – Но не понимаю, как встреча с тобой поможет его найти. Когда Джек захочет найтись, он сам объявится.

– Ну а теперь, Чак, ближе к делу.

– Наконец-то.

– Ты не во Флориде.

– Что, прости?

– Ты не во Флориде. Ты звонишь из зоны с кодом 914. У меня телефон с определителем.

– Да ты, блин, просто Шерлок Холмс.

– Может, пригласишь Джека к телефону?

– Я бы с радостью, но, если ты помнишь, он пропал.

– Хочешь, расскажу, как было дело? Я думаю, это вы увезли Джека, вы трое. Оставили ему сообщение, наплели про несчастный случай с Элисон Шоллинг, заманили и теперь держите где-то. Думаете, что поможете ему, а на самом деле загубите его карьеру и репутацию.

Я поморщился. Да, про сообщение-то мы и забыли.

– Мнение, Пол, как дырка в заднице: оно есть у каждого, но не надо всем его предъявлять. Знаешь такой афоризм?

– Хорош мне мозги пудрить! – Сьюард почти орал. – Не на того напал, Чак!

– Это ты так думаешь.

– Где Джек?

– Я должен бы тебя спросить об этом, ты же у нас долбаный агент.

– Вы не представляете, во что ввязались! – завопил Сьюард.

– Очередное мнение, а ты знаешь афоризм: “Мнение – как дырка в заднице…”

– Придурок! – бушевал Пол. – Я твои яйца на вертел намотаю…

– И можешь на них повеситься, – договорил за него Чак и нажал отбой.

Я быстро подался вперед, отключил громкую связь и смутился, увидев, что руки мои дрожат.

– Вот черт, – выпалил Чак, влетая в кухню. – Он застал меня врасплох! Пришлось выдумывать на ходу!

– Да ты не виноват, – утешил я Чака. – Нужно же было ответить на звонок.

– Своим АОНом он просто припер меня к стенке, – пробормотал Чак.

– Что будем делать? – поинтересовалась Линдси.

– Попали, ребята, – резюмировал Чак. – Теперь они знают, где мы.

– Вовсе нет, – возразила Элисон. – Сьюард почти уверен, что мы тут замешаны, и знает, в зоне какого телефонного кода мы находимся. Вот и все.

– Полиция может выследить нас по номеру телефона, – сказал я.

– Вряд ли Сьюард пойдет в полицию, – ответила Элисон. – По крайней мере не сейчас.

– Это почему же? – удивился Чак.

– Он же хочет сам все контролировать, – объяснила Элисон. – Думает, что сможет спасти положение и даже обратить к своей выгоде. Подключи Сьюард полицию, ситуация выйдет из-под контроля, и про выгоду можно будет забыть. А в его деле хуже нет.

– И как же он поступит? – спросил я.

– Сам попробует нас найти.

Глава 20

Тридцатник… блин.

“Гусиные лапки”, двойной подбородок, “ушки” на талии. Я начал смотреть на себя глазами проходящих мимо подростков и, понимая, что ведь кажусь им старым, каждый раз испытываю настоящее потрясение. Еда, столько лет поглощаемая безнаказанно, теперь вызывает несварение. Ни в чем нет новизны. Все, что я вижу, кажется, уже было когда-то. Есть вещи, которых мне в жизни не сделать, – теперь это очевидно. Я считаю рубашку новой, а ей, оказывается, лет семь, а то и восемь. Времена года сменяются быстрее, праздники вселяют смутную тревогу. С точки зрения статистики я израсходовал уже треть средней по продолжительности жизни, даже больше, и самую здоровую треть. А где же выгода? Где авторитет? Мудрость? Уверенность, которая, как предполагалось, придет с возрастом? Жизненного опыта хватает только, чтобы понять: я беспомощен как никогда.

После звонка Сьюарда, да еще сделавшись, можно сказать, героями вечерних новостей, мы все слегка разволновались и не находили себе места. Конечно, мы струхнули, но было и что-то бесспорно захватывающее в причастности к столь громкой истории, в том, чтобы иметь, так сказать, сведения из первых рук. Не считая Сьюарда, мы знали больше всех, больше Тома Брокау, вот как! Мы создавали новости.

Поужинали поздно, на скорую руку – мини-пиццей и картошкой фри – и разошлись по спальням. Каждый из нас, похоже, хотел побыть наедине с собой и еще раз обдумать, что мы, собственно, делаем. Я быстро принял душ, переоделся в шорты и футболку с Ben Folds Five, лег в постель. Воспользовавшись телефоном на ночном столике, проверил свой автоответчик больше по привычке: я не ждал никаких сообщений. Одно, поспешное, короткое, от Этана, которому явно было неловко: он узнал о моем разводе и хотел спросить, что случилось. Перезванивать не обязательно. Затем от матери: она просто хотела сказать мне, что сообщила моему брату о разводе, подумав, что он должен быть в курсе, и вообще-то, конечно, я должен был бы сказать ему, но кто знает, когда я наконец соберусь это сделать, и, кроме того, он мог понять по ее голосу, что что-то не так, и неправильно было бы, если бы он случайно узнал об этом от кого-то еще. От третьего сигнала я вскинул брови, не имея представления, кто еще мог звонить. Низкий хриплый голос с минуту болтал на испанском, затем повесили трубку, и, поскольку мои познания в испанском ограничивались тем, чтобы понимать, и то скорее интуитивно, значение предупреждающих надписей на дверях электрички, я уверенно заключил, что ошиблись номером, и действительно, кроме матери и Этана, некому было меня разыскивать.

За сообщением на испанском последовало три длинных сигнала: автоответчик больше ничего не имел мне сказать. Я повесил трубку, не забыв предварительно нажать семерку, чтобы стереть старые сообщения и освободить место для новой увлекательнейшей подборки.

Никогда не понимал природы иррациональной надежды, непроизвольно расцветавшей внутри, как цветок в пустыне, стоило мне подойти к автоответчику. Словно где-то там у меня куча друзей, забытых начисто, и сейчас кто-нибудь из них объявится, освежит мне память.

Попытался читать Раймонда Карвера, чтобы вернуть себе ясность мысли, но заснул, опять же думая о Линдси, и очнулся резко с прилипшим к книжной обложке – ламинированной, будто пропитанной воском – лбом, в необъяснимом замешательстве, какое испытываешь, просыпаясь в ярко освещенной комнате. Я посмотрел на часы на ночном столике – 2:12 – и попытался вспомнить, что же вырвало меня из сна. Перевернулся на спину и лежал тихо, прислушиваясь, но в доме стояла абсолютная тишина. Снаружи кто-то жег листья, слабый едкий запах дыма проникал в окно спальни. Так я провел минуту или две, глубокомысленно принюхиваясь, прежде чем до меня дошло: окно закрыто. Запах шел не снаружи, он был внутри, и горели однозначно не листья.

Джек… блин.

Я скатился с постели, запутался ногами в одеяле, едва не рухнул ничком и, подпрыгивая и спотыкаясь, вывалился в коридор, уже застланный дымным туманом. Ударил по выключателю, принялся колотить девчонкам в дверь с криком:

– Поднимайтесь, горим!

При свете я разглядел, что дым идет из-под двери Джека. Только я обнаружил огнетушитель за дверью Чака, как последний вылетел в коридор, едва не врезавшись в меня.

– Что за хрень?! – заорал он, размахивая руками у лица, чтобы отогнать дым.

Тут сработала пожарная сигнализация: пронзительный вой, минуя уши, казалось, вонзился прямиком в мозг – меня передернуло.

– У Джека в комнате! – я пытался перекричать сигнализацию.

Выплыли Элисон и Линдси, ошарашенные, с припухшими от сна глазами. Чак схватил ключ с дверного косяка, вставил в замочную скважину и толкнул дверь. Из комнаты надвинулась стена свежего дыма, на секунду остановившая меня, затем я вбежал внутрь, на ходу выдергивая чеку огнетушителя. Джек покидал на пол книги и развел костер. Спички он, видимо, нашел в столе мистера Шоллинга. Я окинул взглядом комнату, но Джека не обнаружил. С облегчением увидев, что огня-то совсем немного, я изо всех сил надавил на ручку огнетушителя. Пена почти сразу поглотила пламя.

Чак стоял в двух шагах от ванной. Внезапно оттуда вылетел Джек, облаченный лишь в треники, и пошел в атаку. Он набросился на замешкавшегося Чака, оба повалились на пол. Где чьи руки-ноги, уже нельзя было разобрать.

– Джек! – закричала Элисон. – Прекрати!

Я схватил ее, сунул в руки огнетушитель:

– Поливай! – и бросился на помощь.

Тем временем Джек высвобождается из объятий Чака, поднимается, переступает через него. В это время Чак ловит его за ногу, тянет на себя – Джек летит вниз, ударяется об пол. Тут подбегаю я, чтобы оседлать Джека, но тот быстро переворачивается на спину, хватает меня за вытянутые руки, дергает, и я в итоге приземляюсь на пол рядом с ним. Все еще лежа на спине, Джек отчаянно лягается свободной ногой и с третьего раза попадает Чаку в грудь, тот издает пронзительный стон, выпускает Джека. Джек вскакивает на ноги, во взгляде его исступление. Устремляется в сторону Элисон, но в этот момент я бросаюсь ему на спину. Мы бешено кружим по комнате, отскакиваем рикошетом от книжного шкафа и врезаемся прямо в Элисон. Огнетушитель выпадает из ее рук, глухо ударяется об пол, Элисон падает нам под ноги, мы летим через нее. Джек валится прямо на меня, навзничь, не дав мне перевести дух, принимается биться как сумасшедший, пытаясь встать, при этом лупит мне локтями прямо под ребра. Совершив головокружительный прыжок, Чак с криком приземляется на нас сверху, практически вышибая из меня дух, но Джек тоже издает боевой клич и швыряет Чака вверх тормашками на диван.

– Мать твою! – вопит Чак, ударившись о металлическую диванную раму.

Джек переворачивается – теперь мы лицом к лицу, – твердо упирается ладонями мне в грудь, чтобы подняться, и я вижу его безумные глаза. Он уже стоит на коленях, тут раздается резкий треск, и, к моему удивлению, Джек снова валится вперед, на меня. Я собираюсь с силами для новой схватки, но вдруг понимаю, что лежит он поперек моей груди обмякнув, мертвым грузом. Только в этот момент я замечаю стоящую над нами Линдси: глаза распахнуты, рот приоткрыт, в руке мертвой хваткой зажат электрошокер.

На секунду все замерли – мы четверо, распростертые на полу в разных углах, и в центре комнаты Линдси с вытянутым вперед электрошокером. Наконец я вылез из-под Джека.

– Объясните, почему поверженный Джек все время падает на меня? Не сказал бы, что мне это нравится. – Я, пошатываясь, поднялся. – Все живы?

– Не совсем, – Чак скатился с дивана и медленно встал на ноги. Он яростно тер грудь, из левой ноздри струилась кровь. – Боже ты мой!

Элисон подползла к Джеку, перевернула его на спину и прокричала:

– Джек! Джек, ты слышишь меня?

Если и слышал, то виду не подавал.

– Ну же, Джек, очнись! Чак, мне кажется, он не дышит!

Чак подошел, наклонился, приложил пальцы к шее Джека:

– Да живой он, – и прислонился к стене, все еще растирая грудь.

– Джек! – снова закричала Элисон. Затем повернулась, подняла глаза на Линдси, воскликнула гневно: – Что ты наделала?! Посмотри только!

– Что, прости? – Линдси, казалось, не верит своим ушам.

– Как ты могла его – электрошокером? – вопрошала Элисон, придерживая Джеку голову.

Линдси обвела взглядом комнату, будто в поисках свидетелей:

– Элисон, да ты в уме? Гляди, что он тут устроил!

– Да плевать! Ты применила оружие!

– Он же, блин, собирался твой дом спалить! – заорала Линдси, размахивая электрошокером.

На один безумный миг мне показалось, что сейчас она вырубит и Элисон. Но Линдси обернулась, запустила руку в волосы, сжала в кулак:

– Кто-нибудь заткнет эту проклятую сигнализацию?!

Я выбежал в коридор, волоча за собой обитый кожей стул, взобрался на него, после нескольких неудачных попыток ухитрился наконец снять пластиковую крышку с круглого блока на потолке. Не увидев выключателя, просто выдернул девятивольтовую батарейку и спрыгнул на пол. Внезапная тишина была так осязаема, что казалось – один шум сменился другим.

– А вдруг мы его как-нибудь травмировали? Может же такое быть, – причитала Элисон, когда я вернулся.

– Тогда мы квиты, – ответил Чак.

Над его верхней губой запеклась кровь, Чак, наверное, и не заметил, что она текла.

– Все с ним будет нормально, – сказала Линдси утомленно. – Поспит, и пройдет. – Она нагнулась и приложила ладонь к лицу Джека.

– Не тронь его! – огрызнулась Элисон, отбросила руку Линдси.

Той словно влепили пощечину. Она смотрела на Элисон полными слез глазами, отказываясь верить в происходящее.

– Непостижимо, – проговорила Линдси, руки ее дрожали. – Он мог нас всех убить!

– Это Бен с Чаком его довели.

– Эй! Мы, значит, его доводили?! – возмутился я.

– Скорее уж он нас, – вставил Чак.

Элисон не отвечала, баюкая голову Джека в своих руках.

– Как знаешь, – буркнула Линдси и выскочила вон из комнаты.

Мы с Чаком подняли Джека и перенесли на диван. Джек был весь липкий от пота, и мы обтерли его полотенцем, прежде чем укутать в одеяло. Большим пальцем Чак приоткрыл ему веки, осмотрел зрачки, снова пощупал пульс. Я заметил, что дышит Джек неглубоко, но ровно.

– В порядке он, – заключил Чак вполголоса.

Элисон сидела на полу рядом с обуглившейся горкой книг и, перебирая их, тихонько плакала. Мы с Чаком беспомощно переглянулись: помочь Элисон прибраться или лучше оставить ее одну? Такое горькое страдание было в ее беззвучных слезах, что мы не знали, как и подступиться к ней.

В дверном проеме показалась Линдси, она проходила мимо, но резко остановилась, увидев Элисон на полу. Поколебавшись лишь секунду, Линдси вошла, опустилась на колени рядом с Элисон, обвила руками ее шею, подалась вперед, прислонилась щекой к ее щеке. Спустя мгновение Элисон, не сказав ни слова, тоже протянула руки и обняла Линдси. Так они и сидели, слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто в такт неторопливой, таинственной мелодии, слышной только им.

Глава 21

Я проснулся в половине одиннадцатого с мыслью, а не были ли события прошлой ночи всего лишь весьма правдоподобным сновидением, но слабый запах гари все еще витал в воздухе, и рубашка моя пропахла дымом. Я встал, вышел из комнаты и направился в душ. На первом этаже вполголоса беседовали Линдси и Элисон. В коридоре мы столкнулись с Чаком, он шел вниз.

– Доброе утро.

– Как себя чувствуешь?

Я вспомнил столкновение Чака с диваном. Да, пока что все шишки доставались ему.

– Ничего, живой. Гадаю, что еще приготовил нам Джек.

– Думаешь, может быть похлеще, чем вчера?

Чак пожал плечами:

– Кто его знает. Но вот что я тебе скажу: если еще раз окажусь между Джеком и дверью, просто отойду в сторонку – пусть катится.

– Понимаю. И не виню тебя.

Чак стал спускаться по лестнице.

– Чак?

– А? – он остановился.

– Как считаешь, Джек правда хотел спалить дом? В смысле просто хотел сбежать или еще что?

– Самоубийство ты имеешь в виду?

– Например. Или решил нам отомстить. Думаю вот, не угробит он нас ненароком? Чак нахмурился, подумал:

– Да нет. Вряд ли он вообще что-нибудь соображал. Ночью, похоже, наступил пик ломки, а это значит – страх, паранойя и, насколько я знаю, галлюцинации. Он неадекватен.

Я припомнил глаза Джека перед тем, как Линдси вырубила его, и содрогнулся.

– Как бы там ни было, он, скорее всего, даже не осознавал, что подвергает нас всех опасности. Я вздохнул, потер глаза:

– Тогда ладно. Не буду принимать на свой счет.

– А я буду.

Я забрался в ванну, прислонился к холодному кафелю, подставив спину под обжигающие струи воды. Вечером, после того как мы потушили тлеющие книги, Линдси и Элисон отправились спать, а Чак и я остались в кабинете, пока Джек не начал приходить в себя. Мы быстро, но тщательно осмотрели комнату в поисках еще одного коробка спичек или других предметов, способных вдохновить Джека поиграть в Макгайвера. Как, интересно, Элисон объяснит родителям учиненный разгром, размышлял я, намыливая пропахшую дымом шевелюру. Поломанная мебель, растерзанные книги, сожженный ковер – все это, в общем, не подлежало восстановлению. Даже думать не хотелось, что было бы, не потуши мы костер вовремя.

Я шел мимо кабинета, попутно сушил полотенцем волосы и вдруг услышал тихие металлические щелчки. Затаив дыхание, подкрался на цыпочках поближе, прислушался внимательней. Снова скрип, едва различимый скрежет. Я заметил, что дверная ручка слегка подрагивает. Стараясь не шуметь, спустился вниз. Ребята сидели у телевизора и, переключая с канала на канал, смотрели утренние новости с вариациями на тему пропажи Джека.

– Джек умеет вскрывать замки, вы не в курсе?

– Замки? – удивилась Элисон.

– Судя по звукам, именно этим он сейчас занимается.

– Там же старинный замок. У него другой принцип работы – нет реверсивного механизма. Даже если Джек умеет вскрывать замки, с таким ему, скорее всего, не справиться, – успокоил нас Чак.

– Но что-то он там делает.

Мы подошли к лестнице, постояли молча. Сначала было тихо, затем скрежет возобновился. Чак поднялся по ступеням, остановился на середине лестницы, пристально глядя на дверь. Спускаясь обратно, сообщил:

– Нет, он не с замком возится. В замочную скважину виден свет.

– А что же тогда? – удивилась Линдси.

– Понятия не имею. Давайте его спросим, – предложил я.

– Джек, – позвала Элисон, поднимаясь по ступеням. – В чем дело? Тебе что-нибудь нужно?

Скрежет мгновенно смолк.

– Джек?

Нет ответа. Через секунду звук возобновился. Мы поднялись, встали рядом с Элисон у двери, наблюдая за дребезжащей в гнезде дверной ручкой. Вдруг раздался громкий скрип, будто от трения металла о дерево, и с треском, заставившим нас подпрыгнуть, ручка вывалилась из двери, упала на пол, лениво описала круг и замерла у ног Чака.

– Что это было? – Элисон схватила ручку, словно опасаясь, что та исчезнет. Из двери теперь торчал прямоугольный на срезе металлический стержень, соединявший наружную ручку с внутренней, которую Джек ухитрился открутить.

– Джек! – Элисон постучала. – Что ты делаешь?

– Теперь я не могу выйти, – пояснил Джек из-за двери. – А вы не можете войти.

– Ну глупо же. Мы что, еду тебе под дверь пропихивать будем?

– Ваши проблемы.

– Джек!

– Пожалуйста, потише, – прохрипел пленник. – Я собираюсь поспать. У меня сегодня важный день.

– Элисон, – шепнул Чак, легонько подтолкнув ее плечом. – Мы все равно сможем открыть дверь. – Он взял у Элисон ручку. – Просто вставим и повернем.

Но было у меня подозрение, что Чак Джека недооценил.

– Вряд ли получится. Ну-ка, попробуй, – предложил я.

Чак попытался вставить стержень в отверстие, но тот примерно на полпути во что-то уткнулся.

– Дьявол! – прошипел Чак, прилаживая ручку так и сяк, но тщетно. – Он чем-то заделал дырку! – Чак застонал. – Этот идиот заделал дырку!

– Решил объявить голодовку, – понял я. – Если мы не сможем его накормить, значит, придется выпустить.

– По мне, так пусть голодает, – Чак в сердцах швырнул дверную ручку на пол. – Мы тут, наверное, ради себя стараемся.

Мы пошли вниз.

– Ладно, – вздохнула Линдси устало. – В конце концов, он сегодня завтракал, так что у нас есть время подумать.

– Сыр, – сказал я. – Фруктовые пластинки.

– Ты о чем?

– Думаю, какие продукты можно просунуть под дверь.

– Мясная нарезка, – предложила Линдси.

– Крекеры, – чуть улыбнулась Элисон.

– При желании, я думаю, мы сможем найти продукты всех основных категорий в плоской упаковке, – недобро ухмыльнулся Чак.

Присущий ему дух соперничества не позволял признать поражение даже в столь отчаянной ситуации.

– Но заставить Джека есть мы, конечно, не сможем, – заметил я.

– Нет, – согласилась Элисон. – Но мы и раньше не заставляли. Здесь действуют своего рода неписаные правила. Мы заперли Джека, значит, должны кормить. Если не можем, значит, должны выпустить. Но, если можем, он будет есть, я в этом более чем уверена.

– Да, воздержание всегда давалось ему с трудом, – констатировал Чак.

Глава 22

Церемония прощания с Питером Миллером проходила в актовом зале начальной школы Кармелины, в паре кварталов от центра городка. Помещение церкви оказалось слишком маленьким, чтобы вместить всех желающих. Питер работал учителем начальных классов, поэтому в зале толпились его ученики, бывшие ученики, их родители и преподаватели. Мы с Элисон и Линдси сидели в заднем ряду и были немного смущены, чувствуя себя чужаками, ведь Питера провожали члены одной общины – его общины. Линдси решила присоединиться к нам в последний момент, Чак остался приглядывать за хозяйством.

Ропот сотен шепчущих голосов резко смолк, когда в зал выкатили коричневый лакированный гроб. Сопровождавшие гроб расселись по местам, и на сцену поднялся священник, худой мужчина, чьи губы, казалось, навсегда застыли в полуулыбке. Я вдруг с удивлением осознал, что впервые присутствую на похоронах. Джереми Миллер сидел впереди, стиснутый между матерью и сестрой, бледный, напуганный. Пережитое в последние месяцы всегда будет с ним, он понесет этот опыт в отрочество, юность, взрослую жизнь. И в мыслях своих, и в отношениях Джереми будет закален горем, которое испытывает сейчас. Станет ли он поэтому глубже, обретет ли мудрость, чуткость, которых так не хватает мне? Меня вдруг кольнуло чувство, очень отдаленно похожее на зависть, но подсознание изгнало его, прежде чем я успел устыдиться.

– Господь – Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться, – начал священник. Мой взгляд упорно возвращался к висящему прямо над сценой большому темно-синему флагу с надписью “«Кармелинские ягуары», чемпионат штата – 1998”. Священник умолк, оглядел присутствующих, будто пытаясь каждому заглянуть в глаза.

– Этот псалом Давида мы всегда слышим на похоронах, – продолжил священник. – Он утешает нас, может быть, своей образностью, а может, оттого что близок нам и хорошо известен. Мы слышим эти знакомые слова снова и снова на похоронах и приходим к пониманию, что смерть тоже близка нам. Как это ни печально, она естественная часть жизни, и мы учимся принимать ее таковой.

Он снова умолк, со значением поглядел на сидевших в первом ряду членов семьи.

– Но сегодня я не стану читать псалом дальше первой строчки, ибо глубоко убежден, что в ней заключено то самое слово, которое и следует сказать о Питере Миллере. “Господь – Пастырь мой”. Истинно так. Но это антропоморфизм, персонификация Бога. Мы приписываем Ему человеческие качества, пытаясь каким-то образом обозначить божественные действия понятными нам категориями. И я возьму на себя смелость утверждать, что Питер Миллер был пастырем здесь, на нашем поле, и, называя его пастырем, я имею в виду те же человеческие добродетели и качества, которые Давид приписывал Богу, когда создавал двадцать второй псалом.

Питер пестовал самую драгоценную часть нашей паствы – детей. Любой его ученик, любой родитель подтвердит: Питер был много больше чем просто учитель английского. Он как магнит притягивал детей Кармелинской начальной школы, отдавая любви, энергии, энтузиазма, времени гораздо больше, нежели того требовал служебный долг. Я тоже иногда преподаю в этой школе, поэтому имел честь работать бок о бок с Питером, и никогда мне не приходилось видеть, чтобы он шел по школьным коридорам один. Дети приходили к нему, своему пастырю, за поддержкой, шуткой и просто как к старшему товарищу. Он заставлял каждого ребенка чувствовать себя особенным, и я знаю не понаслышке, что дети очень ценили выразительные прозвища, которыми он стольких из них наградил.

По толпе пронесся легкий шепот, и многие, заметил я, оглядевшись, улыбнулись словам святого отца.

– Когда Питер давал ребенку прозвище, тот был уверен, что теперь обрел свое место в школе, попал под надежное крыло пастырской защиты, и родители знали, что их ребенка будет пестовать самый лучший.

Я внимательно посмотрел на гроб и попытался создать мысленный образ человека, о котором слушал. Вокруг утирали слезы, хлюпали носами, слова священника, похоже, находили живейший отклик в сердцах собравшихся. Я поглядел на девчонок: Элисон тихо плакала, то и дело промокая глаза бумажным платком, Линдси пристально смотрела на Джереми и Мелоди Миллеров.

– Говоря о пастырях, я вспоминаю Моисея, – продолжил святой отец, – выведшего евреев из рабства в землю обетованную. Моисей вырос во дворце фараона, как египетский царевич, но не мог обрести покой в суете большого города. Он бежал из Египта и сделался пастухом в земле Мадиамской. Только там, выпасая стада в полях, смог Моисей наконец обрести Бога, который явился ему в горящем кусте. Наш Питер родился и вырос на Манхэттене, но почувствовал ту же необходимость оставить большой город и обрести покой и Бога здесь, в провинции. В Кармелине Питер пас свое стадо, точно как Моисей в Мадиамской земле, и я верю, что был он удостоен благодати отыскать свой горящий куст. Общаясь с Питером, мы видели любящего мужа и отца, прекрасного друга, абсолютно безмятежного, богобоязненного человека, чей яркий ум не сбивал его с пути истинного, как часто бывает. Ему хватило мудрости упростить свою жизнь, с тем чтобы глубже ценить мир, в котором он жил, лучше работать на благо своей семьи, друзей и всей здешней общины. Смерть Питера, конечно, трагедия, но мы можем найти некоторое утешение в том, что он умер счастливым человеком, благословленным многократно – любовью своей жены и прекрасных детей, дружбой и восхищением каждого сидящего в этом зале.

Священник умолк, предоставив аудитории время осмыслить услышанное. Теперь плакала и Линдси. Вообще, оглядевшись, я не обнаружил и пары сухих глаз.

– А сейчас я хочу попросить Марка Миллера, старшего брата Питера, сказать несколько слов.

Церемония продолжалась еще с полчаса, затем гроб, сопровождаемый друзьями и родственниками покойного, выкатили на улицу. Джереми, идя за гробом, осматривал собравшихся, и я внезапно почувствовал, что не готов встретиться с ним взглядом. Испытывая непонятный стыд, я уставился на свои ботинки и так стоял, пока мальчик не прошел мимо.


Домой возвращались подавленные, молча. Я размышлял о пастырях. И о грузовиках. Неважно, кто ты и чем занимаешься, грузовики могут появиться из ниоткуда и положить тебе конец. Я вообразил, как Питер Миллер сидит посреди обширного зеленого пастбища в белых одеждах, с пастушеским посохом, и вот откуда ни возьмись появляется трейлер, разгоняет овец на своем пути, поворачивает к Питеру. И на лице Питера праведная досада. Досада на Вселенную, Бога, жизнь. Ведь если даже пастух на зеленом лугу не защищен от жестоких превратностей судьбы, то кто, черт возьми, защищен?

– Как вы думаете, он курил? – спросил я с заднего сиденья уже вслух.

– Что? – не поняла Элисон. Она была за рулем.

– Питер Миллер курил, как думаешь?

Элисон нахмурилась, посмотрела на меня в зеркало заднего обзора:

– Не знаю. А что?

– Держу пари, нет, – пробормотал я.

Линдси, сидевшая рядом с Элисон, бросила на меня недоумевающий взгляд:

– Что ты там бурчишь?

– Мы ведь можем умереть завтра, – сказал я печально. – Любой из нас. В любой момент.

– Для этого и существуют похороны, – откликнулась Линдси. – Напомнить, что мы смертны.

– Неотвратимо смертны, – уточнил я. – Смерть близко. Питер Миллер – статистическая аномалия, это подтверждающая.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что уж этот парень никак не должен был умереть такой смертью. Он переехал из большого города в тихое, безопасное местечко в горах. Сколько, вы думаете, насильственных преступлений совершается в Кармелине? Полагаю, меньше, чем в любом отдельно взятом нью-йоркском квартале. Он был учителем, отцом, вел мирную, безрисковую, так сказать, жизнь в мирной, безрисковой общине. – Я задумался на секунду. – И совершенно точно не курил.

– К чему ты ведешь?

– И все равно умер ужасной, страшной смертью. То есть никто не застрахован. Просыпаешься утром и думаешь: вот еще один день в бесконечной череде дней. А каждый день может стать последним.

– Тебе часто приходилось бывать на похоронах? – поинтересовалась Элисон.

– Сегодня впервые.

– Жуть.

Мы примолкли. Погода соответствовала нашему расположению духа: серые грозовые тучи, чреватые дождем, поглотили небо.

– Ведь упорно стараешься все сделать как надо, – продолжил я, – прийти к некоей воображаемой точке. Говоришь себе: доберусь туда и тогда уж точно буду счастлив. Вот вы корите меня, дескать, живу прошлым, а правда-то в том, что мне тридцать и я все еще уповаю на будущее. Полная туфта. Трачу годы, стремлюсь куда-то, а погибнуть могу в любой момент, так ничего и не успев. Зачем?

– Затем, что можешь и не погибнуть, – отрезала Линдси. – Весьма вероятно, доживешь до девяноста, а это очень долго, если ты несчастен. Да, Питер Миллер умер, но погляди, на скольких людей он успел повлиять. Он жил настоящим. Беспокоишься, будто тратишь попусту время, пытаясь достичь чего-то, а умереть можешь завтра. Побеспокойся лучше о том, чтобы взять жизнь в свои руки как можно быстрее, тогда, если уж суждено умереть молодым, по крайней мере не окажется, что ты и не жил. Ты молод, здоров…

– Здоровье – всего лишь самый длинный путь к смерти.

Линдси повернулась, глянула на меня сердито:

– Заткнись, Бен.

Я заткнулся. На минуточку.

– Да нет, ты права, – признал я. – Я все думал об этом парне. Он ведь лет на шесть-семь старше меня был, а уже столького достиг, так много людей будут вспоминать его, скучать по нему. Если я умру завтра, наверное, и трех рядов скорбящих в церкви не наберется.

– Ты еврей, – улыбнулась Элисон.

– Ты поняла, о чем я.

Не оборачиваясь, Линдси потянулась назад, нашла ощупью мою руку:

– Что ж, значит, тебе пока рано умирать.

Я держал ее руку и гадал, исходила ли слабая дрожь, пробегавшая по сомкнутым ладоням, от нас или то сотрясался мир, а мы оставались совершенно неподвижными.


Мы ненадолго остановились в городе пополнить запасы провизии и купить свежей прессы. Я с удивлением обнаружил, что ни в одном автомате с газетами нет “Нью-Йорк таймс”. Линдси сказала, все ньюйоркцы заблуждаются, полагая, будто Нью-Йорк и есть Америка, – забавно, если взглянуть на карту. Мы удовольствовались “Ю-Эс-Эй тудей”. О Джеке, к счастью, там было немного – нечто среднее между объявлением и заметкой: Джек Шоу пропал, полиция работает, но криминальные версии пока не рассматриваются.


Вскоре после нашего возвращения я снова вышел на подъездную аллею покидать мяч. Из соседней двери показались Джереми с Тасом. Судя по множеству машин, припаркованных на дорожке у дома Миллеров и на шоссе у поворота, поминки продолжались и гостей было много. В костюме и галстуке, с аккуратной прической и торжественным выражением лица Джереми походил на маленького взрослого. Никогда не умел общаться с людьми, потерявшими близких, даже смотреть им в глаза. Чувствую себя неуклюжим, как будто любым своим словом или действием могу вторгнуться в их глубоко личное тягостное переживание. Посему я улыбнулся Джереми, но тут же повернулся, чтобы поймать отскочивший мяч. Небо, загроможденное тучами, по-прежнему имело угрожающий вид, и воздух был обременен гнетущим ожиданием грозы, но дождь еще не начался.

– Вы были сегодня на похоронах, – сказал Джереми.

– Да.

– Почему вы пришли? Ведь вы не знали моего отца.

– Правда. Но на похороны приходят не только для того, кто умер, но и для тех, кто остался жить.

– Вы про мою семью?

– Да.

– Но их вы тоже не знаете, – заметил Джереми.

– Зато я знаю тебя.

– Девушка с вами была ваша подружка?

– Что?

– Девушка, которая сидела рядом с Элисон. Ваша подружка?

– Это, друг мой, очень хороший вопрос.

– Ну так, – он взял у меня мяч, повел к самому кольцу, – какой же на него ответ?

– Ответить непросто.

– Ага, – он поднял мяч для нового броска.

– Тебе, наверное, нужно идти обратно?

Джереми посмотрел в сторону дома, и впервые я увидел подлинную печаль в глазах мальчишки. Тас, кажется, почуял его страдание и прибежал на подъездную дорожку, не желая оставлять хозяина.

– Не хочется туда сейчас, – Джереми перекатывал в пальцах мяч.

– Понимаю. Судя по тому, что говорили на похоронах, твой отец был хорошим человеком.

– Да.

– Жаль, мы не успели с ним познакомиться.

– Классная футболка, – сказал Джереми.

На мне была футболка из коллекционной серии с художественными изображениями персонажей “Звездных войн” на фоне большой полупрозрачной головы Дарта Вейдера.

– Любишь “Звездные войны”? – спросил я.

– Ага. У меня есть все три на кассете. Новые фильмы.

– И у меня.

– А “Скрытая угроза” вам нравится?

Я ответил не сразу. Фильм меня разочаровал: непомерно раздутый комикс, в котором не было и капли того волшебства, что в первых сериях. Но вдруг на Джереми он подействовал так же, как на меня в свое время старые “Звездные войны”? Мне не хотелось разрушать впечатление.

– Трудно привыкнуть ко всем этим новым персонажам, – ответил я осторожно. – Ты что думаешь?

– Мне понравилось, – он пожал плечами. – Но первые три были лучше.

Что ж, значит, не все потеряно.

– Я был примерно в твоем возрасте, когда сняли “Звездные войны”. Мой любимый фильм с тех пор и навсегда.

– Папа тоже так говорил.

– Подожди-ка меня здесь.

– Ладно.

Я побежал в дом и через минуту вернулся с маской Дарта Вейдера.

– Здорово, – Джереми повертел маску в руках. Поднес прорезиненный пластик к носу, шумно вдохнул – обрадовал меня. Потом натянул маску на голову, хрипло и громко задышал, сказал угрожающим, низким голосом: – Дарт Вейдер.

У меня внезапно защемило сердце – то ли от симпатии к нему, то ли оттого, что я уже никогда не буду таким. Крупная капля дождя упала на шлем сверху, скатилась, исчезла под гребнем, прямо над черными стироловыми глазами. Джереми снял маску, волосы его потрескивали от статического электричества, а несколько тоненьких прядей поднялись над головой, как русый нимб.

– Можешь оставить ее себе, – предложил я.

Он посмотрел на меня:

– Правда?

– Ну конечно.

– Спасибо большое, – поблагодарил мальчик. От души поблагодарил. – Она крутая.

За спиной Джереми хлопнула дверь, на террасу вышла его мама:

– Иди домой, малыш, ладно? Сейчас дождь начнется.

Тас встрепенулся, встал, вопросительно посмотрел на Джереми. Через двор я бросил взгляд на Рут и как-то вдруг застеснялся из-за того, что стою здесь с Джереми, из-за баскетбольного мяча, маски, своей футболки. Женщина в трауре и я – ребенок-переросток. Я смущенно помахал ей, она махнула рукой в ответ – слабый, сдержанный жест человека, не вполне уверенного, что со вчерашнего дня мир не изменился.

– Нужно идти, – сказал Джереми.

– Вперед. Еще увидимся.

– Да, – он пошел было к дому, но снова обернулся ко мне:

– Вы уверены насчет маски?

– Абсолютно. Человеку в моем возрасте не пристало иметь слишком много игрушек. Окружающие этого не понимают.

Джереми улыбнулся, и его искренняя улыбка, казалось, выражала больше понимания, чем можно было ожидать.

– Спасибо, Бен, – и мальчик направился к матери.

– Эй, Джереми, – позвал я тихо, чтобы она не услышала.

– Что?

– Да пребудет с тобой Сила.

Глава 23

Дождь за городом мне как-то неосознанно приятен. Ливень в Катскильских горах – это вам не ерунда. Он яростно хлещет, а не просто падает, как в городе, где к тому же основной удар принимают на себя кирпич и бетон. Деревья шелестят, будто разом вздыхают все листья, утоляя жажду, и шепот этот прерывается только могучими раскатами грома, от которых дребезжат стекла. И ты – одно с деревьями и травой, ты вписан в оживший гобелен, а в городе всегда сам по себе, всегда вовне. Мы с Линдси вынесли стулья на веранду, сидели молча, наблюдали за дождем, высматривали в небе молнии. Впервые с той злополучной прогулки по Кармелине мы остались вдвоем.

– Прости за позавчерашнюю ссору, – сказала Линдси, прикоснувшись ладонью к моей руке. – Я погорячилась.

– Это как будто сто лет назад было. Да я сам виноват. Так что забудь.

– С тех пор ты отдалился от меня.

– Если и так, то не нарочно.

Мы посидели немного, затем Линдси взяла меня за руку, наши пальцы переплелись. Я ощутил легкую дрожь и понял, что, несмотря на все тревоги прошедших дней, был весьма подавлен той размолвкой и оставшейся после нее недоговоренностью. Я уже открыл рот сказать что-нибудь, но заставил себя молчать, просто держать Линдси за руку, слушать дождь и жить настоящим. Получилось.

Примерно через час небо вновь проступило в разрывах туч. Я повел Линдси к озеру смотреть на гусей. Солнце скатывалось за деревья, мерцая в стекающих с листьев каплях, расписывая низкие облака на горизонте багровыми кровоточащими бороздками. Недвижная, темная вода озера отражала закат в деталях. Мы сидели на скамейке колено к колену и наблюдали за гусями, занятыми обычными вечерними приготовлениями. Некоторые еще охотились, ныряли головой под воду, их заостренные хвосты забавно топорщились на фоне неба. Большая часть стаи тем временем искала на берегу место для ночлега. Птицы подплывали к берегу, хлестали крыльями по воде, выпрыгивали на сушу. Гусиные крылья рассекали воздух со свистом, будто стихийные, мощные порывы урагана.

– Как просто они существуют, – дивилась Линдси. – Просыпаются с солнцем, засыпают с солнцем.

– А в промежутке только и делают, что плавают, едят, отдыхают, – добавил я.

– Не особенно мудреная жизнь.

– Ты, кажется, завидуешь.

– Так и есть.

– Скажи, ты сильно встревожена, что все теперь знают об исчезновении Джека и ищут его? Она подумала немного:

– Да не особенно. Ну неужели мы сядем в тюрьму? Нелепость какая-то. Кто захочет с нами возиться?

– Не знаю. Я вообще не верю, что Джек может добровольно подать на нас в суд.

– Брось волноваться, – она прислонилась ко мне. – Здесь так красиво, что не хочется обо всем этом думать.

– Как Элисон себя чувствует? – спросил я.

– Вроде бы в порядке. Мне кажется, ей хорошо здесь. Страшно сказать, но похороны, может быть, отчасти пошли ей на пользу. Хоть от Джека отвлеклась.

– Бедный парень. Он этого не заслужил.

– Кто, Джек?

– Джереми, – и я рассказал ей о нашем разговоре.

– Мне всегда нравилось, что ты так любишь детей, – заметила Линдси. – А я, знаешь, подумываю вернуться в школу.

– Правда? Вот здорово.

– Вообще-то даже не подумываю, уже решила.

– Я рад. Тебе ведь нравилось преподавать.

– Наверное, тоже хочу быть пастырем, – Линдси улыбнулась, и складочки на ее щеках заключили рот в идеально круглые скобки.

Мы поднялись, медленно побрели вдоль берега, стараясь не спугнуть дремлющих гусей. Я украдкой разглядывал ее профиль, наблюдал, как под вишневым глянцем губ обнажается ряд белоснежных зубов, когда она приоткрывает рот, вдыхая прохладный воздух.

– Я плакала в день твоей свадьбы, – неожиданно сказала она, не замедляя шага.

– Что, прости?

– Хочешь, чтоб я еще и повторила?

– Почему ты никогда не говорила мне?

– Это дурной тон – говорить женатому мужчине, что не можешь его забыть, – Линдси усмехнулась язвительно.

– Даже если знаешь, что он так и не смог забыть тебя?

Она остановилась, повернулась ко мне:

– И что бы ты сделал, Бен? Ну в самом деле.

На щеках Линдси от холода выступил розовый румянец, я смотрел на нее в обрамлении деревьев, озера и понимал, что никогда ее не разлюблю. Эта сила циркулировала в моей крови со свистом гусиных крыльев.

– Именно то, что и сделал, – ответил я. – Старался бы изо всех сил любить кого-то другого, не тебя. Тщетно запрещал бы себе каждый день думать о тебе и о том, как могло бы быть. Как должно было быть. Даже познав иное, убеждал бы себя, что нет никакой истинной любви, а только та, над которой работаешь. Отталкивал бы Сару, неумело притворяясь, будто меня вполне устраивает, что рядом она, не ты, как я и поступал, и все закончилось бы стремительным разводом – именно так, как и закончилось.

– Ты развелся из-за меня?

– Ты, как бы это сказать, замаскировалась под массу других причин. Но самая существенная из них – я ни на ком не хотел жениться, кроме тебя.

Линдси печально улыбнулась:

– Именно так я и поняла, услышав о твоей женитьбе.

– Знаешь, когда ты уехала…

Мы двинулись дальше, Линдси опустила глаза, разглядывала свои туфли.

– Есть у меня одна странность. Инстинктивно не доверяю всему, что легко дается. Не знаю, откуда я такое взяла, но, думаю, расстались мы во многом из-за этого. Ну не могла я примириться с тем, что так просто оказалось встретить своего человека. Как будто моя жизнь – кино, а я кинокритик: если сюжет прост, значит, фильм неправдоподобен.

Линдси тихонько рассмеялась, словно сама с собой:

– А позавчера, когда ты завел этот разговор, случилось то же самое. Я ведь была уверена, что мы расстались навсегда, так сокрушалась… И тут – на тебе! – вопреки всему шесть лет спустя нам представляется второй шанс. Все разрешилось слишком просто, так не бывает.

– Брось, – я повернулся к ней. – Ты не о тех фильмах думаешь. Запутанный сюжет – для Оливера Стоуна или Тарантино, а в романтических комедиях все довольно просто. Будь наша жизнь фильмом Роба Райнера с Мег Райан и Томом Хэнксом, критики бы сказали, что он уже слишком сложен.

– Знаю, – сказала Линдси, и я с удивлением заметил слезы в ее глазах. – Прости меня. За все.

– Ну подожди, ты же делала то, что считала нужным. И я никогда тебя не обвинял.

– Нет, – она приложила указательный палец к краешку глаза. – Однако брак твой развалился.

– Эй, это ведь было частью плана.

– Вот как? И куда же привел тебя твой план?

– Прямо сюда и привел. К этой самой минуте. Вся моя жизнь, развод, проблемы со сном, Джек с кокаином – все вело сюда, к этому озеру, к этой минуте, к тебе.

Мы стояли, глядели друг на друга, а планета продолжала вращение. Мы будто грезили наяву, и эта греза стала средоточием всего. Я почувствовал, как энергия моих слов, подпитываясь мощью окружавших нас гор, насыщает воздух электричеством.

– Это тот самый момент, – сказал я, – когда точно знаешь, что этот тот самый момент.

– Я люблю тебя, Бен, – Линдси засмеялась сквозь слезы. – Правда люблю.

Я не почувствовал движения, но мы внезапно приблизились друг к другу.

Собирался сказать “и я тебя”, но не успел – Линдси уже обнимала меня и целовала так крепко, так самозабвенно, что я даже пошатнулся. Она ведь и так все знала.

Целуясь, Линдси буквально вбирала в себя другого, впивалась языком, прижималась полными губами, словно хотела съесть. Такому, наверное, нельзя научиться. Когда мы оторвались друг от друга, мои колени дрожали, словно я пробежал марафон. Меня трясло.

Я перевел дух и спросил:

– Значит ли это, что ты теперь моя девушка?


Мы поднялись на второй этаж и обнаружили Чака распростертым на полу у двери кабинета. На нем были шорты и футболка с “Голубым ангелом”. Чак читал вслух газету. Пол вокруг усеивали газетные листы, рядом лежала коробка с пончиками и бутылка виски “Бушмилс”.

– Привет, ребята, – он одарил нас пьяной, по-отечески благодушной улыбкой. – Добро пожаловать в нашу программу.

– Ты что делаешь? – поинтересовался я.

– Развлекаю Джека, – Чак театральным жестом указал на дверь. – Весь день болтаем.

В его щетине застряли серые катышки коврового ворса.

– И он с тобой говорит? – не поверила Линдси.

– Ну не то чтобы… – признал Чак и сделал добрый глоток “Бушмилса”. – Скорее, он мой воображаемый друг. Вы где-то целый день болтаетесь, а я тут один…

– Вообще-то мы были на похоронах, припоминаешь?

– Неважно.

Я заметил, что он опорожнил уже четверть бутылки.

– Мне же нужно было с кем-нибудь поговорить, вот в чем дело-то, и я подумал, может, Джеку тоже нужна компания. Мне кажется, мы сблизились.

– А где Элисон?

– Прилегла.

Я спросил, не рановато ли надираться в такой час, но Линдси настойчиво потянула меня к двери спальни.

– Мы, пожалуй, оставим вас вдвоем, – сказала она, ногой открывая дверь.

– Ладно, – несколько обескураженный, Чак нарочито громко зашелестел газетой. – На чем бишь я остановился, Джек? М-м-м… Хрен с ним, почитаю тебе спортивные новости.

Обладать Линдси снова, шесть лет спустя, – сладостный парадокс: щемящее узнавание, будоражащая новизна. Вкус ее тела, излучины груди, запах у корней волос, фруктовую мякоть губ я помнил, но осязал, обонял точно впервые. Я словно вернулся в отчий дом и застал его совершенно тем же, однако непостижимо иным, ибо воспоминание, неспособное сохранить мельчайшую деталь, обобщило его образ. Я то целовал ее, то отстранялся, чтобы рассмотреть, ведь наконец смотреть можно было не таясь. Мы воссоединились нежно, медленно, просто, без затейливых поз, без животной страсти.

После я сидел, прислонившись к стене, она – у меня на коленях, прижавшись спиной к моей груди. Мы наблюдали, как за окном сумерки сгущаются в ночь, как загораются вокруг озера огни. Я прислонился щекой к ее виску, вдыхал ее аромат, будто желая им наполниться.

– Что ж, – Линдси погладила мое бедро. – Это было практически неизбежно.

– Да. Пожалуй, я всегда знал, что рано или поздно мы начнем сначала.

– И я. Начать-то начнем, сможем ли теперь сохранить?

– А ты не боишься, что я с тобой просто горе заливаю после развода?

– Это женился ты с горя, – она прижалась ко мне попой, придавила к дивану, – история началась с меня.

– Как насчет того, чтобы просто получать удовольствие и ничего не усложнять? – спросил я.

Линдси состроила гримасу.

– Получаешь удовольствие? – нескромно поинтересовалась она, прижимаясь ко мне еще сильнее.

– М-м-м… да.

– Не слишком красноречиво.

– Люблю тебя, – сказал я, продевая руки ей под мышки и лаская ее грудь.

Линдси застонала, потянулась по-кошачьи, наслаждаясь прикосновением, прошептала:

– Знаю.

Потом развернулась ко мне одним ловким движением, впилась губами в мои губы. Я опрокинул ее на спину и, целуя в шею, подумал: может быть – и то лишь может быть, – после тридцати мы учимся хранить что имеем, тем и хорош наш возраст.

Позже мы лежали в постели, тихо разговаривали, и тут приоткрылась дверь. Показалась голова Чака.

– Привет, ребята. Я все ждал, когда вы уже перейдете к делу.

– Привет, Чак, – рассмеялась Линдси, натягивая на себя одеяло.

Чак воспринял приветствие как приглашение, вошел, плюхнулся на постель, улегся поперек наших ног.

– Может, хоть теперь вы перестанете пялиться друг на друга за завтраком, обедом и ужином. От вас такое возбуждение исходило, как от Малдера и Скалли.

Он сел и втянул носом воздух.

– Запах свежего секса. Мне его не хватало.

Чак все еще был изрядно пьян. Я пнул его из-под одеяла, чтоб скинуть с постели. Он лежал на спине, глядя в потолок, согнув колени, будто собирался качать пресс.

– Джек говорит, чувствует себя не очень. Попросил меня просунуть под дверь аспирин.

– Просунул?

– Не хочу давать ему вообще никаких лекарств. Но у него, видимо, субфебрильная температура, что обычно при кокаиновой ломке. А еще наверняка упадок сил – тоже обычное дело и снижению температуры не способствует. Надо бы мне осмотреть его. Он говорит, замок починил, так что я смогу войти.

В этот момент в приоткрытую дверь просунула голову Элисон.

– Привет, ребята, – пробормотала она сонно, а потом вдруг осознала увиденное. – Ой!

– Привет, – откликнулся Чак с пола.

– Наконец-то, – она улыбнулась, прыгнула на постель и заключила меня в объятия. Потом дотянулась до руки Линдси. – Ребята, я знала, что рано или поздно вы соберетесь с духом.

– Это так бросалось в глаза? – спросил я.

– Гм, ага, – Элисон усмехнулась. Потом наклонилась вперед, посмотрела на Чака. – А ты тут что, рефери?

– Мы собираемся навестить Джека, – Чак сел. – Желаешь присоединиться?

– Ясное дело.

– Ладно, – сказал я. – Только дайте нам одеться.

– Давайте-давайте, – сказал Чак, не двигаясь с места. – Не спешите!

– Вставай уже, Чак, – Элисон со смехом вытаскивала его из комнаты.

– Ради всего святого! – протестовал он, удаляясь. – Я же врач. Думаешь, я голой женщины не видел?

Линдси перевернулась, поцеловала меня:

– В следующий раз продолжим с этого самого места.

– Когда же?

– Не знаю. Какие у тебя планы на ближайшие лет сорок-пятьдесят?

– “Рокки-2”, – угадал я источник цитаты, попутно натягивая штаны. – Когда он делает Эдриан предложение в зоопарке.

– Одна из моих любимых сцен, – Линдси застегивала рубашку.

– Так это было предложение?

– Лучше, – она быстро поправила пальцами прическу. – Обещание.

Глава 24

Джека лихорадило. Глаза запали, затуманились, губы высохли и потрескались, лицо было мертвенно-бледное. Он слабо улыбнулся нам, а затем вернулся к прежнему своему занятию: трясся, лежа под одеялом, глянцевел от пота. В комнате еще пахло дымом, однако запахи пота и рвоты тоже давали о себе знать.

– Боже мой, – воскликнула Элисон, подбежала к дивану, едва не поскользнувшись на осколках телевизора, присела на краешек.

Комната после разгрома позапрошлой ночью и пожара прошлой по-прежнему была вверх дном. Элисон приложила ко лбу Джека ладонь, затем губы, убрала мокрые от пота волосы с его лица:

– У него температура.

Чак вышел из ванной, положил мокрое полотенце Джеку на лоб.

– Умираю, старик, – Джек прикрыл глаза, ручейки воды стекали по его переносице, бровям. – Дай мне аспирин.

– Не умираешь, – сказал Чак. – Просто истощен, и у тебя небольшой жар.

Он повернулся к нам с Линдси:

– Идите-ка на кухню, приготовьте ему тосты, яичницу, словом, что-нибудь легкое. – Снова повернулся к Джеку. – Ты ведь почти ничего не ел, так?

– Дай ты мне этот хренов аспирин, старик, – попросил Джек. – Пожалуйста.

– В самом деле, нельзя ему что-нибудь дать? – спросила Элисон.

– Я дам тебе экседрин, – пообещал Чак, – после того как увижу чистую тарелку.

Джек ужинал, мы сидели вокруг. Сначала он ел нерешительно, даже неохотно, однако аромат наспех приготовленного Линдси омлета с сыром сделал свое дело, и скоро Джек уже жадно набивал рот. Время от времени Элисон просила его не торопиться, но напрасно. В пять минут Джек расправился с омлетом, двумя английскими маффинами и большим стаканом апельсинового сока. Он откинулся с удовлетворенной отрыжкой, Чак протянул ему стакан воды и три таблетки экседрина, которые Джек закинул в рот и разом проглотил.

– Спасибо за ужин, – пробурчал он.

– Я тебя едва током не убила, надо же как-то реабилитироваться, – отозвалась Линдси.

Джек бросил на нее недоуменный взгляд, и я вдруг понял: он мало что помнит о безумствах прошедшей ночи, если вообще помнит.

– Не хочешь ли принять душ, Джек? – предложил Чак. – Немножко привести себя в порядок?

– Точно, – поддакнул я. – Несет от тебя, честно говоря…

– А мы пока сменим белье и приберем тут, – добавила Элисон.

– Ладно, – согласился Джек.

Странновато было видеть его таким покладистым. Джек словно выплеснул всю злость без остатка, и она сменилась отрешенным безразличием. Уж лучше бы он злился, подумалось мне.

Джек сбросил одеяло, продемонстрировав нам, что лежал под ним абсолютно голый. Сел. Элисон судорожно вдохнула, быстро опустила глаза, уставилась в свои колени – Джек и не заметил. Поднялся, направился в соседнюю с кабинетом ванную.

Даже в столь истерзанном состоянии его мускулистое тело являло собой образец стройности. На пояснице, там, куда Линдси приложила электрошокер, я заметил две красные отметины, как от укуса вампира.

– И куда это ты, интересно? – осведомился Джек у Чака, который поднялся и пошел за ним в ванную.

– Посижу с тобой, пока принимаешь душ. Ты еще очень слаб. Не хочу, чтоб ты упал и ушибся.

– Поможешь пописать, подержишь мой конец?

– Ну, если тебя это заводит, мистер Голливуд… Дверь ванной закрылась за ними.

– Теперь, во всяком случае, мы знаем, что Джек не красит волосы, – заметил я.

Элисон, уже снимавшая с дивана белье, фыркнула.

– Ничего смешного, – она, противореча самой себе, улыбалась. – Сходи-ка лучше принеси чистые простыни из шкафа, пока я чем-нибудь в тебя не запустила.

Мы прибрались в кабинете, вымели пепел и стекла, обломки и осколки покрупнее унесли вниз, сложили в гараже. Элисон сменила белье, Линдси собрала грязную пластиковую посуду, валявшуюся по всей комнате. Еда во многих контейнерах так и осталась нетронутой, упаковки с мясной нарезкой, которые мы просовывали под дверь, лежали нераспечатанными. Раз уж снабжаем Джека едой, он будет есть, полагали мы. Ошибочно, как выяснилось.

После душа Джек чуть больше походил на прежнего себя. Щетина – пятидневная, поскольку в момент похищения он был небрит, – осталась на месте, но волосы посветлели на десять оттенков, превратились в блестящую золотую гриву. Облачившись в предоставленные Чаком медицинскую куртку и брюки с надписью “собственность больницы Маунт-Синай”, Джек залез обратно в постель.

– По-прежнему нас ненавидишь? – спросил я.

– Не знаю, – Джек повернулся на бок. – Я по-прежнему пленник?

Мы переглянулись, затем все посмотрели на Чака.

– Может, обсудим это завтра? – предложил тот.

– Мне все равно, – отозвался Джек.

– Я побуду с тобой сегодня ночью, – сказала Элисон.

– Нет уж, спасибо. Предпочитаю остаться в одиночестве.

– Точно?

Джек отвернулся от нас и прошептал:

– Будете уходить – погасите свет, пожалуйста.

Глава 25

У меня никогда не получается заснуть после любовных утех. Я слишком взбудоражен и почему-то не могу найти покоя в постели рядом со спящей подругой. Поразительно, как быстро после самой сокровенной близости снова чувствую себя одиноким.

Уложив Джека, мы с Линдси снова занялись любовью, на этот раз с чуть большей одержимостью. Затем она быстро и крепко уснула, я же, что характерно, с легкостью пробежал бы марафон. И, как ни трепетно было вновь делить с ней постель, беспокойство гнало меня прочь.

Я спустился вниз, застал финальную часть вечерних новостей. Про спорт и погоду. По счастью, самое главное, то есть подсчет трупов, я пропустил. После новостей смотрел попеременно то повтор “Веселой компании”, то “Спасателей Малибу”. Понял вдруг, что “Веселая компания” до сих пор кажется мне новым сериалом, хотя идет уже лет десять, несколько каналов купили права на нее и крутят старые серии. Я думал о Линдси, молился, чтобы впредь мы уже не расставались, и в какой-то момент задремал.

Проснулся от звука захлопнувшейся дверцы холодильника. Перевернулся на другой бок, увидел в дверях кухни стройный силуэт.

– Кто тут?

– Да я это, я, – фигура приблизилась, и я узнал Джека.

– Что ты тут делаешь? – спросил я, только частично осознавая происходящее. Джек был без рубашки, или так мне почудилось в полумраке.

– Все нормально, – шепнул он. – Спи дальше. Просто захотелось попить.

– Но как?.. – я не закончил, глаза закрылись сами собой, мною снова овладел сон.

Всего лишь через несколько секунд, как мне показалось, я открыл глаза, будто внезапно вспомнив что-то, но Джека уже не обнаружил и усомнился, был ли он вообще. Тогда я заснул и увидел Джека во сне – в “Спасателях Малибу”: он шел по пляжу в коротких красных штанах от плавательного костюма, нес красный спасательный жилет на плече. Я сидел в шезлонге у океана, ждал, пока он подойдет, и собирался поздравить с тем, что теперь он снимается в сериале. В обратной логике сна роль в “Спасателях” оказывалась весомее карьеры в кино. Когда Джек проходил мимо, я окликнул его, но грохот прибоя заглушил мой голос – Джек не услышал. Я снова выкрикнул его имя, но Джек все шел, пристально вглядываясь во что-то далеко впереди, и мне оставалось лишь беспомощно наблюдать, как он исчезает из виду. Отчего-то мне не пришло в голову подняться и последовать за ним.


На следующее утро Чак разбудил меня, настойчиво толкая в плечо.

– Он сбежал.

– Что? – я перевернулся на диване, лицо отклеилось от кожаной обивки, как наклейка от вощеной бумаги.

– Джек сбежал. В доме его нет.

Даже спросонья эта новость не застала меня врасплох.

– Сколько времени?

– Пол-одиннадцатого.

– И как же ему это удалось? – поинтересовался я, сел, сцепил руки за спиной в замок, потянулся. Взглянув в окно, увидел, что дождь льет как из ведра, и только тогда различил мерный стук капель по крыше.

– Открутил дверные петли.

– А ведь это нелегко, – восхитился я. – Похоже, он почувствовал себя значительно лучше.

– Уверен, чувствует он себя превосходно, поскольку, скорее всего, уже нанюхался кокса до беспамятства, – съязвил Чак.

– Может, он просто погулять пошел. Голову проветрить и все такое.

Чак поднял бровь:

– Ну конечно.

– Элисон в курсе?

– Уже отправилась на поиски.

– Куда?

– Не знаю, – Чак вздохнул. – Наверное, колесит по округе, ищет в городке.

– Где Линдси?

– Видимо, до сих пор спит. Я думал, ты с ней, поэтому не стал заходить.

– Раньше тебя это не останавливало. – Я встал, потянулся.

– Что же получается? – задумчиво проговорил Чак. – Ты наконец в постели с женщиной, которую любил много лет, и именно теперь решил переночевать на диванчике? С чего бы это?

– Такой уж я чудак, – сказал я и пошел на второй этаж будить Линдси. Но не успел еще подняться и до половины лестницы, как зазвенел дверной звонок. Я остановился, присел на ступеньку, Чак направился через холл к входной двери. На пороге стоял Джереми в ярко-желтом дождевике, укрывавшем его от макушки до щиколоток. Я вспомнил, с каким звуком разбиваются капли о полиэтиленовый капюшон, и ощутил внутри толчок острой тоски по детству, лесным прогулкам в школьном лагере, когда бредешь, отделенный дождевиком от всего мира, в поисках саламандр и слизняков, выползающих наружу после летней грозы.

– Привет, Джереми, – поздоровался я. – Что-нибудь случилось?

– Не могу найти маску Дарта Вейдера, – ответил мальчик, стаскивая капюшон, чтобы лучше меня видеть. – Вчера оставил на крыльце, а теперь она пропала. Вы взяли ее обратно?

– Нет, конечно. Может, твоя мама занесла ее в дом?

– Не-а, – сказал он удрученно. – Хотел надеть ее на Хэллоуин.

– Слушай-ка, давай я зайду попозже, вместе поищем, ладно? – предложил я.

– Ладно, – согласился Джереми.

– Как мама?

– Нормально, – он уже повернулся уходить. По тону Джереми становилось ясно, что в последнее время от него многовато требуют. – Сказала, мне скоро возвращаться в школу.

– Да, это грустно, – посочувствовал я.


Элисон вернулась через час, встревоженная, растерянная. Тем временем я разбудил Линдси, которая улыбнулась мне и сказала:

– Ты, вижу, по-прежнему не можешь спать спокойно после хорошего секса. Поздно лег?

– Довольно поздно, – я плюхнулся рядом с ней на кровать, уткнулся в ложбинку над ее ключицей. Линдси обвила меня ногами. – Джек сбежал.

– Как?

– Ночью. Снял дверные петли и смылся.

– Вот блин.

– Да уж.

Я поймал себя на эгоистической мысли о том, какие последствия может иметь исчезновение Джека для нас с Линдси. Если Джек сбежал, оставаться в доме Шоллингов на озере нет смысла. Мы вернемся на Манхэттен, в свои квартиры, к своим жизням, и мелочи, пошлость повседневного существования вновь исподволь поведут против нас войну. Пока мне не хотелось подвергать наши с Линдси отношения такому испытанию. Они только оформились, не успели окрепнуть. Сейчас мы были уязвимы. Хотелось уберечь нас до поры в укромном месте, под защитой гор, озера, пока все не станет определеннее.

Я до смерти боялся действительности. Боялся, что в ней все может обернуться совсем иначе.

Глава 26

Не имея представления, где даже начинать поиски, мы с Чаком сели в “таурус” и отправились в город. Лучше уж делать хоть что-то, чем сидеть сложа руки и ждать, когда Джек, может быть, появится. Это занятие мы оставили Элисон и Линдси.

– Я его, кажется, видел, – признался я Чаку, пристально всматривавшемуся в дождь за ветровым стеклом.

– Что? Где? – он резко затормозил.

– Да нет, не сейчас. Ночью.

Чак глянул на меня сурово:

– Видел, как он уходит? И не остановил?

– Я спал на диване в гостиной и подумал – это сон.

Чак нахмурился, включил дворники, прокомментировал:

– Чу́дно.

– Может, и в самом деле приснилось, – неуверенно предположил я. – Кто его знает.

– Да какая разница. Видел, не видел – теперь это может представлять лишь теоретический интерес, – заключил Чак.

Однако очевидно было, что он злится.

Из-за ливня Главная улица почти обезлюдела, но мы проехали ее из края в край, разглядывая внимательно каждого прохожего, прошмыгнувшего в переулок, юркнувшего в припаркованный автомобиль. Чак останавливался у каждого ресторанчика, каждой кофейни, я бежал внутрь, осматривал зал. Никто из нас всерьез не надеялся вдруг наткнуться на Джека, мирно сидящего за столиком с сэндвичем и чашкой кофе, но, повторюсь, нужно было делать хоть что-нибудь. Покончив с Главной улицей, мы поехали на Кленовую, проверили каждое заведение, каждый переулок, но Джек упорно не желал появляться.

– Зря время тратим, – посетовал Чак, когда я вернулся в машину раз, наверное, в сороковой. – Его давно след простыл. Он уже черт знает где.

– Есть идеи получше? – я убрал намокшие волосы со лба.

– Хуже уж точно ничего не придумаешь, – пробормотал он.

– Ты-то по крайней мере сухой, – я выжимал рубашку.

– Какая разница.

Несколько секунд мы ехали молча.

– Так, хорошо, – сказал я после того, как Чак рывками развернулся в три приема и снова направился вниз по Кленовой. – Ты Джек и только что сбежал. Куда ты подашься?

– Если б я знал ответ, наверное, не наматывал бы тут круги, как ты думаешь? – огрызнулся Чак.

– Слушай, что ты взбеленился, а?

На углу у закусочной Чак подъехал к тротуару и резко остановился:

– Все, хватит с меня.

– То есть?

– Какое именно слово непонятно? То есть я завязываю. С Джеком и со всей этой историей. Умываю руки, – он глянул на меня. – Это все уже ни в какие ворота.

– Не понял, ты сдаешься? – уточнил я.

– Хорош мне по ушам ездить, Бен, – бросил Чак гневно. – На такое никто из нас не подписывался, – он отвел глаза и помолчал. – Спрашивается, сколько еще времени мы намерены пытаться помочь наркоману, который и не хочет, чтобы ему помогали, и чем согласны за это заплатить?

– Он наш друг, Чак. Если, конечно, для тебя это что-нибудь значит.

– Он наркоман! – заорал Чак. – Прекрати ты свой благочестивый треп, Бен! Да пусть хоть все “Оскары” и все голливудские шлюхи его, все равно Джек – проклятый кокаинщик, и я очень хочу ему помочь, но испоганить еще и мою жизнь не позволю!

– Послушай, – я повернулся к Чаку. – Давай не будем сходить с ума.

– Нет, это ты послушай, Бен! – Чак с досады ударил по рулю. – Я-то как раз в своем уме. Мы сорвались сюда ради него, а что он сделал? Сломал мне нос, разгромил полдома и вполне мог сжечь нас заживо, не сомневайся. Чего еще нам будет стоить вся эта история? Он должен, мать вашу, убить кого-нибудь? Тогда вы наконец поймете, что наша затея провалилась?

Чак смотрел на меня в упор, вены на его шее пульсировали, щеки яростно пылали.

– Этого не случится, – сказал я.

Чак вытаращил глаза и снова ударил по рулю.

– Ты почем знаешь?

Он распахнул дверцу, выскочил под дождь, принялся ходить взад-вперед, вышибая носком ботинка из луж облака брызг. Никогда не видел Чака в бешенстве. Я вышел из “тауруса”, сел на холодный мокрый капот, отчего мой зад неожиданно согрелся.

– И все-таки в чем дело, Чак? – я пытался перекричать дождь, остервенело хлеставший по асфальту. – Я не схожу с ума, а ведь я в таком же положении.

Чак повернулся ко мне, теперь уже мокрый насквозь, волосы его спутались, прилипли к розовой лысине, с лица стекала вода.

– Да мне есть что терять! – заорал он. – Ты хоть понимаешь, как я рисковал тогда, в больнице?!

– Мы все рискуем, – заметил я.

– Чушь собачья, Бен! – Чак уже не церемонился, голос его дрожал от гнева. – Вся моя ординатура может полететь к чертям или того хуже! Я лицензию могу потерять! И кому я тогда буду нужен? А ты-то что, блин, теряешь? – Чак ткнул в мою сторону пальцем, теперь он обличал. – Работу свою терпеть не можешь, семейную жизнь тоже ненавидел. У тебя же ничего нет! Ты сюда приехал как в летний лагерь, мать твою! Друзья, старая подружка. Увидел, что Джек делает ноги? Да и хрен с ним, пусть катится! Вот скажи, что ты теряешь?!

– Заткнись, Чак.

– Нет, ты ответь, старик. Что тебе терять? – Чак потрясал указательным пальцем у самого моего носа.

– Заткнись! – завопил я, отшвыривая его руку. Но Чак сжал ее в кулак и врезал мне по физиономии сбоку, чего я уж никак не ожидал. Падая, я махал руками вслепую, схватил Чака за ворот куртки и увлек за собой на тротуар. Чак рухнул на меня сверху, принялся яростно молотить мне по бокам. Лежа под ним навзничь, извиваясь, я тоже наносил удары, замахиваясь, каждый раз бился локтями об асфальт и наконец угодил ему прямо в распухший нос. Чак издал душераздирающий вопль, мы покатились по земле, в слепящем ближнем свете фар “тауруса” сцепились вновь и мутузили друг друга что есть мочи.

Вдруг нас оглушил и словно отбросил друг от друга выстрел. Под козырьком закусочной, прямо над нами, стоял высокий, громадный мужик в джинсовом комбинезоне, с мохнатой, чуть седой бородой и помповым ружьем, нацеленным на нас в упор. Мясистые предплечья сплошь в татуировках, на голову натянута бандана. Ни дать ни взять Пол Баньян, заделавшийся байкером.

– Ну и какого хрена вы затеяли драку у моего ресторана? – вопросил он.

Сидя задницами на мокром тротуаре, мы как завороженные глядели на человека с ружьем и молчали. В ушах у меня еще звенел выстрел.

– Будем говорить или как?

Я посмотрел на Чака, поднял руки вверх и принялся вставать, что было не так просто, как может показаться. Встав на одно колено, я с влажным хлопком снова грохнулся задом на тротуар.

– Команды вставать не было, – предупредил мужик.

Ружье он не опустил, и это обстоятельство весьма меня смутило.

– Сэр, – начал я. – Простите за беспокойство. У нас тут вышла небольшая размолвка.

Он повернулся ко мне, а вместе с ним повернулось ружье и нацелилось прямо на меня. Стрелять он, по всей видимости, не собирался, однако бывать под дулом ружья мне еще не приходилось, поэтому внутри у меня все похолодело. Я беспомощно огляделся, но не увидел ни единого прохожего. Только полный придурок мог выйти погулять в такой ливень.

– Небольшая размолвка, – передразнил меня мужик. – Уж не знаю, откуда вы приперлись, но точно не тутошние.

– Не тутошние.

– Ну и откуда?

– Вы не могли бы опустить ружье? – попросил я.

– Ружья у меня нет, а есть винчестер двенадцатого калибра со стволом двадцать четыре дюйма, и бьет, скажу я вам, без промаха.

– Не могли бы вы отвести его в сторону?

– Вы мне не ответили, – мужик передернул затвор, ружье опасно щелкнуло.

– Из Нью-Йорка, – сказал я. – С Манхэттена.

– А вот это ты зря, – пробормотал Чак еле слышно.

– Ты что-то сказал? – переспросил человек с ружьем, которое теперь смотрело на Чака.

– Нет, сэр.

Пол Баньян разглядывал меня и Чака, да так внимательно, что нас, промокших, затрясло.

– Значит, вы, сопляки из города, думаете, что можно вот так запросто явиться в деревню и вытворять такое у приличного заведения?

– Нет, сэр, – ответил Чак. – Мы не хотели. Правда не хотели. И если только позволите нам подняться, мы тут же уберемся отсюда, и вы никогда нас больше не увидите.

От холода зубы Чака принялись выбивать чечетку.

Некоторое время мужчина изучал нас задумчиво.

– Сейчас я вернусь обратно в кафе, – наконец сказал он. – А вы оба посидите-ка здесь маленько и поразмыслите над своим поведением. Буду следить за вами из окна. Если хоть один надумает уйти, прежде чем я разрешу, получит полные портки дроби. Вопросы есть?

Мы поглядели на него недоверчиво.

– Это что, наказание? – поинтересовался Чак.

– Точно так, – Пол Баньян спокойненько повесил винчестер на плечо. – Нау́читесь вести себя прилично там, где другие работают.

С этими словами он вернулся в закусочную. Сел на табурет за стойкой и хмуро поглядывал на нас в окно.

– Поверить не могу, – возмутился я. – Какой-то деревенщина вздумал нас воспитывать. Хохма.

– Встанешь первым? – спросил Чак.

– Только после тебя.

Ни один из нас не двинулся с места. Вдвоем испугаться одного, конечно, унизительно, но, пригвожденные страхом к тротуару даже сейчас, когда Пол Баньян уже не стоял перед нами, могли ли мы вообще считаться мужчинами?

– Тебе как-то неуютно, по-моему, я поэтому спросил, – съязвил Чак.

– Дерешься ты, между прочим, как девчонка.

– А ты – как немощный старик, – усмехнулся Чак. – Знай я, какой дерьмовый ты боец, давно бы уже намылил тебе шею.

Дождь хлестал по-прежнему, но уши привыкли к его шуму, как глаза привыкают к темноте. Дождь звучал теперь фоном, и можно было не орать, а говорить спокойно.

– Чак, извини, – сказал я мягко.

– Ладно уж, – он потер нос. – Я ведь сказал, что дерешься ты как старикашка.

– Да нет, правда. Ты действительно многое поставил на карту, а я как-то об этом не думал. Мне-то и в самом деле терять нечего.

– Эй, ты же знаешь, я это говорил не всерьез.

– Да нет, ты прав. – Я отклонился назад, оперся на локти, вытянул ноги перед собой и, запрокинув голову, поймал ртом несколько капель. – Перед тем как мы приехали сюда, я и правда был на самом дне.

– Все у тебя в порядке. – Чак принял такую же позу. – Просто ты впал в депрессию, со всеми случается.

– Ладно. В любом случае прости.

– Забудь. В конце-то концов, я ведь сам все это выдумал. Знал, во что ввязываюсь. В основном.

– Точно. Это же ты выдумал, сукин сын. Я и забыл. Ты во всем виноват. А я-то извинялся.

Мы полежали еще на тротуаре, и наконец я рассмеялся вопреки всему, рассмеялся нелепости этой истории. Чак повернулся ко мне с улыбкой:

– Прости, что врезал тебе. Видимо, после того как сам дважды огреб, просто необходимо было кому-нибудь врезать.

– Ну, если считать сегодня, огреб ты уже трижды.

– Сегодня? Позвольте с вами не согласиться. Сегодня перевес был явно на моей стороне.

– Явно не на твоей, крутыш.

– Да я надрал твою жалкую задницу.

– Нет уж, извините. Это твою задницу надрали, я знаю точно, поскольку при сем присутствовал.

– Говнюк.

– Мудак.

Дверь закусочной отворилась, на крыльце показался Пол Баньян, уже без винчестера. Мы непроизвольно вжали головы в плечи.

– Суп стынет, – позвал он.

– Что?

– Минестроне. Желаете?

– Шутите? – оторопел Чак.

– С обедом никогда не шучу, – и мужик вернулся в закусочную.

Мы поднялись на ноги, в ботинках у меня бурлили реки.

– Что думаешь? – спросил я.

– Суп был бы очень кстати, – Чак дрожал. – Угощаешь?

Я пожал плечами:

– Идем.

Глава 27

В дом Шоллингов мы вернулись к полудню, шли, оставляя за собой лужи на каждом шагу. Линдси уставилась на нас изумленно:

– Ребята, куда вас занесло?

– Принесли вам супа, – Чак протянул ей бумажный пакет.

– Спасибо, – поблагодарила она рассеянно, все еще не сводя с нас глаз, в которых застыл немой вопрос.

– Как я понимаю, новостей нет? – спросил я, стягивая через голову и бросая на кухонный пол толстовку, весившую, кажется, килограммов десять.

– Никаких, – сказала Элисон. Лицо ее было изможденным, глаза безумными.

– Идите-ка поскорее в теплый душ, – Линдси положила руку мне на грудь. – Промокли насквозь.

Чак пошел в ванную в холле, а я в хозяйскую. Оказалось, родители Элисон относились к принятию душа весьма серьезно. Душевая кабинка представляла собой отдельную маленькую комнатку внутри ванной с матовой стеклянной дверью. На каждой стене – дополнительные душевые насадки, так что тебя поливало из пяти точек сразу. Я встал в центре, склонил голову к груди, наслаждаясь хлещущим штурмом горячих водяных струй. Записал бы себе в судовом журнале этой душевой не один час, знай я раньше о ее существовании.

Пятнадцать минут спустя я все еще стоял в той же позе, подставив грудь и голову под удары воды, напевая себе под нос старую песенку Thompson Twins, и тут услышал, как открылась и закрылась дверь ванной. Поднял голову в надежде, что это Линдси решила присоединиться ко мне, но в приоткрытой двери душевой показался Чак.

– Эй, чувак, ты что тут застрял? – спросил он.

– Твое какое дело? – я захлопнул дверь, чуть не прищемив ему руку.

– Не будь таким скромником, – хихикнул Чак. – Уверен, когда ты возбужден – это впечатляющее зрелище.

– Пошел бы ты на…

– На который, на твой, что ли? Да я его вряд ли и замечу.

Исчерпав на время свой запас шуточек ниже пояса, Чак присел на крышку унитаза.

– Слушай, я, конечно, слегка перегнул палку, но от своих слов не отказываюсь, – сказал он.

– От каких именно?

– Насчет того, что все это слишком далеко зашло и пора нам во избежание дальнейших потерь сматывать удочки.

– А, вот ты о чем.

– Ну да. Короче, я думаю, мы должны все вместе это обсудить. Пусть каждый выскажется, и посмотрим, как говорится, куда фишка ляжет.

– Согласен. Только на этот раз без кулаков.

– Идет. Лучше сделать это прямо сейчас.

– Прямо сейчас я маленько голый.

– Ключевое слово – “маленько”, – фыркнул Чак, встал, поднял сиденье унитаза. – Я хотел сказать, когда ты выйдешь. Ты же намереваешься выйти отсюда в ближайшем будущем? А то уже полчаса тут плещешься.

Я услышал, как он расстегивает пряжку на ремне.

– Ты ведь не собираешься при мне писать, правда? – заорал я ему.

– Радуйся еще, что я не решил покакать, чувачок.

Я сунул голову под душ, чтобы не слышать, как Чак мочится. Вода стекала по лицу, я закрыл глаза и, прислонившись к холодному кафелю, водил ногтем по швам между плитками.

– Так у вас с Линдси дело пошло на лад, м-м-м?..

– М-м-м… да.

– Отлично. Рад за тебя, старик. Она тебе, конечно, больше подходит, чем Сара.

– Спасибо.

– Да и посимпатичней будет.

Чак поплясал, стряхивая, и натянул штаны.

– Спасибо еще раз. – Я неохотно закрутил кран, Чак тем временем слил воду в унитазе.

– Вообще-то мы с Сарой никогда не находили общего языка. Не знаю почему, – сказал Чак, энергично намывая руки.

Он скреб их, как, вероятно, учат делать студентов-медиков перед операцией. Раньше я этого не замечал.

– Сара тебя терпеть не могла, – сообщил я, выходя из душевой кабинки.

– Что ж, вероятно, это и было одной из причин, – согласился Чак, подавая мне полотенце. – Держи, салага, – добавил он, с преувеличенным вниманием разглядывая мой пах.

В этот момент вошла Линдси, недоуменно вытаращила глаза, спросила с насмешливой улыбкой:

– Ничему не помешала?

Я спокойно мог раздеться при Чаке и спокойно мог раздеться при Линдси, но стоять голышом перед ними обоими почему-то не мог. Поспешно обмотав бедра полотенцем, подумал, что не так уж и редко жизненные ситуации напоминают сценки из сериала “Трое – это компания”.

– Да так, мужские разговоры, – Чак направился к выходу. У двери обернулся, посмотрел на меня со значением: – Надеюсь, вы тут не задержитесь.

– Не волнуйся. – Я убрал мокрые волосы со лба.

– Так что у вас там случилось? – спросила Линдси, когда Чак ушел. – Вернулись какие-то побитые.

– Мы весьма эмоционально поспорили насчет того, что теперь делать, раз Джек ушел в самоволку.

– Не хочешь посвятить меня в детали?

– Не-а. – Я взял еще одно полотенце, накинул на плечи. – Чувствую я, что очень скоро этот спор возобновится.

Через десять минут я спустился на первый этаж. Элисон и Линдси на кухне ели суп, который мы привезли, Чак в гостиной смотрел старинного “Частного детектива Магнума”.

– Одного понять не могу, – сказал Чак. – В восьмидесятые Том Селлек считался писаным красавцем, “Магнум” был популярнейшим фильмом. Ну почему же здесь ни одной симпатичной актрисы? С кем бы Магнум ни крутил, все страшилы.

– Просто стандарты красоты изменились, – я под сел к нему на диван.

– Чушь. “Ангелы Чарли” вышли раньше “Магнума”, и там все красотки. А этот фильм просто деморализует. Если даже симпатяга на “феррари” не может себе никого найти, на что же всем остальным-то надеяться?

При просмотре фильмов Чак всегда руководствовался сократическим методом. Не делая бессмысленных комментариев, он, кажется, не мог получить настоящего удовольствия. Почему оркестр в комедийном шоу всегда играет как-то неправдоподобно? Предполагается, значит, что мы поверим, будто копы в “Джамп-стрит, 21” действительно способны сойти за старшеклассников? А хотелось бы тебе посмотреть на Алекса и Мэллори из “Семейных уз” в постели? И как, интересно, Малдер и Скалли отчитываются о командировочных расходах? Поначалу это раздражало, но потом я научился отключаться.

Девчонки поели, пришли к нам в гостиную.

– Нам нужно разделиться и искать снова, – сказала Элисон.

Чак выключил телевизор, посмотрел на меня выжидательно. Можно подумать, я обязан был начать неприятный разговор. А мне вовсе не хотелось. Элисон выглядела совершенно измотанной и не была настроена беседовать. Лучше провести еще несколько часов в бесплодных поисках, а потом уже сцепиться, обсуждая последствия исчезновения Джека. По крайней мере у каждого будет время обдумать создавшееся положение и нашу роль в нем. Все это я попытался сообщить Чаку глазами, но убеждающей силы взгляда мне показалось недостаточно, я подал знак рукой и слегка качнул головой, что не ускользнуло от Элисон.

– В чем дело? – она смотрела на меня.

– Ни в чем, – я нахмурился. – Просто… нет, ничего.

– В чем дело? – повторила Элисон нетерпеливо.

– Да ни в чем, – я поднялся с дивана, чтобы избежать рассерженного взгляда Чака. – Поищем еще. А позже поговорим. – Я взял у Элисон ключи от машины. – Вы с Линдси остаетесь здесь на случай, если Джек позвонит. Мы с Чаком разделимся и будем искать.

Чак вышел за мной на крыльцо, раздраженно мотая головой. Лило по-прежнему, вдалеке время от времени слышались раскаты грома.

– Ну и что это, черт возьми, было? Мы же собирались поговорить.

– А кто тебе мешал?

– Ты же знаешь, Бен, заговори я, она сразу взбесилась бы.

– Подождем еще немного, – я посмотрел на часы. – Вернемся к трем, дадим Элисон время все обдумать.

– Откладываешь неизбежное, – Чак хмуро выудил ключи от автомобиля из кармана джинсов.

– Мое любимое занятие, – я нажал кнопку сигнализации на брелке. BMW пискнул дважды, сверкнул фарами. – Возможно, в этом мне нет равных.

– Увидимся в три, – мрачно сказал Чак, и мы вышли под дождь.

– Эй, думай о хорошем. Кто знает, может, мы его найдем. Или он сам вернется.

– Ага, – буркнул Чак, натягивая капюшон аляски и спускаясь с крыльца. – Так оно и будет.

Чак сел в “таурус” и отправился на север по 57-й трассе. Я на BMW поехал на юг, оставив Кармелину позади. Элисон уже ездила этой дорогой, но где еще искать, я не знал. Вдруг Джек ловит попутку на какой-нибудь обочине, и я увижу его? Дождь – композитор-дилетант – выстукивал по крыше минорную мелодию, которая прекрасно гармонировала с Counting Crows, звучавшими в магнитоле. По ветровому стеклу расплывались мутные водяные кляксы, преломляя свет фар встречных автомобилей. Не самый лучший день для прогулки. Джек ушел в чем был. Осмотр комнаты, произведенный Элисон, показал, что захватил он только свой кошелек, не озаботившись ботинками и даже рубашкой, если уж на то пошло, и никакой одежды, опять же со слов Элисон, из дома не пропало. Насколько мы могли судить, Джек шатался под дождем в одних медицинских брюках, тех самых, в которых спал. Я все-таки был почти уверен: далеко он не ушел. Уехать Джек мог только на попутке, а какому водителю захочется подбирать полуголого, промокшего насквозь незнакомца?

Плотные серо-черные тучи, застилавшие небо, озарила вспышка, слева в отдалении, над поросшей лесом вершиной горы, я увидел и саму молнию. Гроза набирала обороты. За новой излучиной шоссе образовался затор из четырех автомобилей. Ехать дальше было невозможно – упавшее дерево перегородило дорогу.

– Где же ты, Джек? – спросил я вслух, развернулся и направился обратно к дому.

Олень вырос передо мной с шокирующей внезапностью. Не выбрел случайно на дорогу из лесу, а прямо-таки материализовался на разделительной полосе. Тщетно я бил ногой по намокшим тормозам, тошнотворный хрусткий удар – я скорее почувствовал его, чем услышал – мгновенно исторг кроткую, крепкую жизнь из слившегося с автомобилем животного. Руки вцепились в руль, я проорал исступленное “нет!”, педаль тормоза яростно завибрировала под ногой, колеса завизжали пронзительно, скользя по воде, будто закричал безгласный уже олень, мы накренились над грязной канавой, отделявшей дорогу от леса. Сила инерции закинула зверя на капот BMW, притиснула мокрой спиной к ветровому стеклу – теперь я видел только безукоризненный зигзагообразный узор на его песчаного цвета шкуре, – а потом мы ударились о стенку канавы, и подушка безопасности выстрелила мне в лицо.

Первое, что я понял, когда чувства постепенно стали возвращаться ко мне из полубессознательного тумана, – безразличные к аварии Counting Crows все еще поют. Но музыка распалась. Где-то слева методично бренчала акустическая гитара, звук рояля плыл над головой, барабаны били справа, а бесплотный плаксивый голос Адама Дьюрица шел откуда-то сзади. Басы, кажется, раздавались из моего нутра. Слышимая с такой чрезвычайной отчетливостью музыка превратилась в бессвязные звуки, не имевшие никакого смысла. От столкновения с подушкой безопасности лицо мое онемело, но я уже ощущал на щеках горячее покалывание, поступательно нараставшее с каждой секундой.

Постепенно, будто кто-то поворачивал тумблер громкости, стук капель по крыше автомобиля становился все громче, выводя меня обратно в реальность. Я нащупал дверцу, распахнул ее, ощутил брызги дождя на лице. Сначала не смог подняться с сиденья и пережил несколько по-настоящему жутких мгновений, но потом понял, что перетянут ремнем безопасности, снял его и вылез. Обогнул автомобиль на ватных ногах, изучил смятую решетку радиатора и искореженную зеленую железку – некогда капот BMW. В полуметре искалеченной грудой, в которой различались только ноги, лежал олень. Приближаясь к оленю, я пробормотал бессмысленное:

– Где ты, Джек?

Ботинки вязли в грязи. Шея оленя была свернута, уши все еще стояли торчком, морда в крапинку уставилась в небо. Удивительно, крови вытекло совсем немного, но исковерканное тело зверя, как и распавшаяся музыка, лишилось всякого смысла. Пока я стоял над мертвым животным, несколько капель крови выступило на его длинной шее. Их тут же смыло потоком дождя. Еще несколько капель появилось, исчезло, и тут я понял: кровь моя, не оленя. Поднес руку к носу, отнял. Ладонь была в крови. Внезапно тело оленя задрожало, я подумал с ужасом, что он еще жив, но, как и с кровью, впечатление обмануло меня. Дрожал не олень, а я. Ноги подкосились, я тяжело осел в лужу. И ощутил огромную, глубинную печаль, казалось, копившуюся внутри годами, словно воздух, который постоянно вдыхаешь, но никогда не выдыхаешь. А дождь все поливал меня, холодные иглы впивались в каждый сантиметр плоти, и я чувствовал, что растворяюсь.

Не помню, кто приехал первым – скорая или Линдси с Чаком. Не дозвонившись до меня по сотовому в салоне BMW, они забили тревогу. Позже Чак рассказал, что, когда меня нашли, я плакал как ребенок.

Глава 28

Я очнулся в больничной палате, блаженно бесчувственный от морфина, и подумал о Саре. Опустил глаза, посмотрел на свое тело, укрытое до пояса тонким белым одеялом, как на что-то неживое, как на продолжение кровати. Оно не имело ко мне никакого отношения. Сара не знает, что я в больнице. Это показалось неправильным. Я плыл над кроватью, не чувствуя под собой простыни, мягкой упругости матраса. И снова думал: “Где же ты, Джек?” На столике стоял свежий букет цветов. Стрелиции, гвоздики, тюльпаны, гипсофилы. Всплеск цвета в стерильной, безликой палате. Я плыл над букетом, наблюдал, как расправляются лепестки, наблюдал за цветением в ускоренной прокрутке. Сара не знает, что я в больнице. Сара была моей женой. Больше нет. Но все равно это неправильно.

Я потянулся к столику, взял телефон. После нескольких неудачных попыток набрал номер Сары. Она подняла трубку, и я сказал:

– Привет. Это Бен.

– Бен?

– Ага.

Пауза.

– Что случилось?

– Попал в аварию.

– Господи! Что произошло? Ты в порядке?

– Наверное. Просто подумал, ты должна знать.

– Где ты? – спросила Сара настойчиво. – Хочешь, я приеду?

– Не знаю. В какой-то больнице.

– В какой, Бен? Ты где находишься?

– Не знаю. В горах.

– В горах? Что ты такое говоришь?

– Я убил оленя, – накатило воспоминание, и волна глубокой печали затопила меня. Веки отяжелели. – Мне пора.

– Подожди минуту, Бен. Врач рядом? С тобой вообще кто-нибудь есть?

– Нет. – Я вдруг почувствовал страшную усталость. До меня постепенно доходило, что не нужно было звонить Саре. – Я пойду.

– Не клади трубку! – закричала Сара. – Скажи, где ты!

– Я не должен был тебе звонить. Мне пора.

Я повесил трубку, закрыл глаза. Отключаясь, подумал: “Это твой мозг под воздействием наркотиков”.


Чуть позже я проснулся и в кресле у постели обнаружил Линдси.

– Привет, Бенни, – сказала она мягко и легко провела ладонью по моему лбу. – С тобой все хорошо. Ты попал в аварию, но с тобой все хорошо.

Заметно было, что Линдси недавно плакала.

– Сколько времени? – Я говорил и чувствовал твердость своих щек, будто отлитых из особенно густого цемента.

– Около пяти. Ты проспал несколько часов.

– Я убил оленя. – На глаза снова навернулись слезы.

– Знаю, милый. – Линдси наклонилась, не вставая, и нежно прижалась лбом к моему лбу, погладила мои виски. – Знаю.

Она терлась щекой о мою щеку, а я плакал в ее нежную шею. Я не мог вспомнить, когда в последний раз плакал, и было чудно́, словно старая детская футболка, которая не должна бы уже на тебя налезать, почему-то налезла. Линдси обнимала меня, тихонько покачиваясь взад-вперед, пока я не успокоился, что произошло довольно скоро, поскольку плакать с помятыми ребрами, оказывается, ужас как больно. Линдси подала мне салфетку высморкаться, я прижал ее к носу, завопил от боли и только тогда понял, как сильно распухло лицо.

– С лицом совсем беда? – спросил я.

– Определенно беда.

Линдси слегка улыбнулась. Порылась в сумочке, нашла зеркальце. Я поднес его к лицу, изучил лиловые синяки под обоими глазами. Бурого цвета нос увеличился раза в два против обычного размера. Я походил на маппета.

– Боже ты мой, – пробормотал я.

– Да, досталось тебе от подушки безопасности, – сказала Линдси сочувственно, поднимаясь размять ноги.

Интересно, как долго она здесь просидела. Поправляя букет, Линдси продолжила:

– Чак с Элисон спустились вниз раздобыть кофе. Сейчас вернутся. Видел бы ты Чака. В скорой раздавал инструкции направо и налево. Он ехал с тобой в больницу, ты это помнишь? Я не помнил.

– В приемном отделении распоряжался, словно он тут главный, объяснял всем, что делать.

– Фас, Чак! – прокомментировал я тихо, чувствуя, что как будто опять засыпаю.

– Ни дать ни взять герой “Скорой помощи”, – говорила Линдси. – Лидокаин внутривенно, снимок грудной клетки, рентген ЖКТ, пятьдесят миллилитров того, пятьдесят сего, – она хихикнула. – Здешние врачи готовы были его убить. Выдворили его из приемного отделения, но Чаку удалось-таки выбить тебе отдельную палату.

– Я был в сознании?

– То в сознании, то без, а потом тебе дали что-то, и ты, к счастью, отключился совсем.

Линдси повернулась, снова села в кресло. Где-то снаружи вопила автомобильная сигнализация.

– Знаешь, ты очень нас напугал.

– Прости.

Почему-то не было сил произнести больше одного-двух слов за раз.

– Когда мы подъехали, я увидела машину и тебя на земле, и… – Голос Линдси прервался, из левого глаза выскользнула слеза и покатилась по щеке.

Линдси смахнула ее, но поздно. Наблюдая за слезой, я испытал эгоистичное удовлетворение: она плачет из-за меня, значит, я занимаю у нее внутри достаточно места, чтобы выдавить эту каплю влаги, этот знак. Значит, мы одно.

– Мы ведь только обрели друг друга, – прошептала Линдси, но не успела закончить мысль: в палату вошли Элисон и Чак с пластиковыми кружками.

– Очнулся! – воскликнула Элисон и подошла поцеловать меня. – Как ты себя чувствуешь?

– Паршиво.

– И выглядишь так же, – беспечно сообщил Чак, с видом знатока изучая табличку, прикрепленную к спинке кровати, в изножье.

– Везунчик, – Чак поднял на меня глаза. Я разглядывал синяк на его лице – теперь всего лишь поблекшее желтое пятно. – Ребра целы, внутренних повреждений или кровотечений нет. Только синяки на лице.

– У меня все тело, – я попытался подвигать плечами, – болит.

– Наверное, потянул мышцы в момент удара.

И снова передо мной спина оленя, матовая шерсть, смявшаяся о ветровое стекло. Я закрыл глаза, откинулся на подушки, обессилевший, подавленный.

– Мы пойдем, – сказала Элисон. – Отдыхай.

Очнувшись еще через некоторое время, я почувствовал себя немного лучше, однако необъяснимая печаль не прошла и разговаривать не хотелось. Конечно, история с оленем огорчила меня, но печаль моя была глубже. Словно жестокая суть аварии и недавнее воссоединение с Линдси, совпав, разрушили эмоциональные блоки, спасавшие меня последние несколько лет. В результате я ощутил все одиночество и отчаяние прошедшего года разом. Меня будто сшибли с основ, я ослабел, уменьшился, пережитое умалило меня. Не стоило даже пытаться сформулировать все это, однако Линдси, по-прежнему сидевшая в кресле у постели, тихо напевая и мягко придерживая рукой мое бедро, кажется, понимала: мне просто нужно побыть наедине с собой, все осознать и от всего освободиться.

К вечеру я более-менее успокоился. Элисон и Чак поехали домой – вдруг Джек позвонит или объявится. Линдси забралась на кровать, уселась по-турецки между моих ног и массировала мне ступни во время разговора. Натиск ливня не ослабевал, вода сбегала по стеклу зубчатыми ручейками, словно кто-то накладывал кистью мазки на наше отражение. Я наблюдал нас в зеркале окна. Когда вечернее небо озарялось молнией, мы становились полупрозрачными – призраки, плывущие в залитом дождем небе. Представилось, что это заключительная сцена фильма и по стеклу бегут титры.

Утомленная с виду медсестра проворно вошла в палату, держа в руках поднос. Резиновые подошвы поскрипывали о натертый линолеум. Она неодобрительно глянула на Линдси, взгромоздившуюся на постель, шваркнула о столик бумажный стаканчик с таблетками, сказала неожиданно мягким голосом:

– Это вам на ночь. Доктор сказал, уже завтра утром можно выписываться.

– Спасибо, – ответил я.

Сестра щелкнула выключателем и повернулась к Линдси:

– Вашему другу нужно отдохнуть, и время посещений окончено. Боюсь, вам пора собираться.

– Хорошо, – любезно согласилась Линдси и спрыгнула с кровати. Наклонившись ко мне, легко поцеловала один раз в лоб и два – в губы. – Поправляйся, Бенни.

И, убирая мне волосы со лба, добавила:

– Люблю тебя.

– И я тебя.

Я слушал, как затихают в глубине коридора шаги Линдси и скрип подошв медсестры. Оставшись один, проглотил пилюли, повернулся на бок еще немного понаблюдать за дождем. Он лил упорно, с чистой целеустремленностью, и где-то в ритмичных ударах капель я нашел глубочайший мир, свободное выражение девственной силы природы. Завороженный, я погружался в сон.

Чуть позже проснулся: кто-то стягивал с груди одеяло.

– Это я, – прошептала Линдси, прижимаясь губами к моему уху. – Ты ведь не думал, что я оставлю тебя здесь на ночь одного, правда?

Она легко скользнула в постель, обняла меня одной рукой, прильнула, приняв форму моего тела, накинула на нас одеяло.

– К тому же ехать мне не на чем.

Я накрыл ее ладонь своей и, когда наши пальцы переплелись, впервые после аварии вновь почувствовал себя цельным. Линдси мерно дышала мне в ухо, боком я чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь. Я засыпал. Ночью дождь наконец прекратился.

Глава 29

Утро настало сияющее, что всегда, кажется, бывает после сильной грозы, воздух промыло от серой дымки – биологического побочного продукта, обыкновенно сопровождающего цивилизованную жизнь. Элисон приехала за нами на арендованном Чаком “форде”, и я задумался, просто ли она пожалела меня или я убил ее BMW окончательно.

– Прости за машину, – сказал я, забираясь на заднее сиденье.

Линдси заняла место справа от водителя.

– Забудь, – Элисон говорила искренне. – Страховка все покроет. Главное, ты не пострадал.

– От Джека по-прежнему ни слуху ни духу? – спросила Линдси.

– Нет.

В зеркале заднего вида я рассмотрел лицо Элисон: покрасневшие веки, темные круги под глазами. Когда она улыбнулась мне, глаза слегка увлажнились. Мы миновали местную школу, ватага подростков шагала гуськом через газон к большому красно-кирпичному зданию с белым куполом и надписью “Средняя школа имени Томаса Джефферсона”, выбитой на мраморном козырьке. Ребята брели к школе медленно, почти нехотя, все в джинсах и кроссовках, мальчики в мешковатых рубашках навыпуск, девочки в облегающих блузках или свитерах. И так мне вдруг захотелось быть одним из них, нарочито беззаботным, знать, что времени впереди сколько угодно. Вспомнилось это ощущение, однажды пережитое, будто стоишь на пороге великого приключения. Я же не знал, что на пороге можно провести всю жизнь.

Мы подъехали к дому. На аллее Джереми с Чаком играли один на один, рядом на газоне дремал Тас. Услышав автомобиль, Тас встряхнулся, вскочил и побежал поздороваться с нами, Чак и Джереми шли за ним.

– Ой! – Джереми разглядывал меня. – Выглядите вы хуже, чем Чак.

– Спасибо, парень. Я ему об этом уже давно твержу.

– Пройдет время, от синяков не останется и следа. – Я вылезал из машины, держась руками за что только возможно. – Как и от волос Чака.

– Не заставляй снова пинать тебя, Бен, мальчик мой, – парировал Чак и подал мне руку. Я разогнулся. – Хоть мне тебя и жаль, клянусь, живое место для этого я найду.

– Сомневаюсь, – простонал я.

– Идешь ты неплохо, – подбодрила Линдси.

– Просто не знаю, на какую сторону хромать.

– Ничего не слышно? – спросила Элисон Чака, поднимаясь за мной на крыльцо.

– Никак нет.

– У тебя все хорошо? – обратился я к Джереми.

– Хорошо. А как вы себя чувствуете?

– Бывало и лучше.

– Да, но все равно повезло, что вы не впали в кому.

Никто из нас не нашелся с ответом.

– Маску Дарта Вейдера нашел? – спросил я, наклоняясь почесать за ухом Таса, настойчиво тыкавшегося мне в пах.

– Нет. Наверное, ее украли.

Мы вошли в дом, я с облегчением опустился на диван, пробормотал недоуменно: “Кому могла понадобиться маска?” Поморщился от боли, когда Тас ненароком толкнулся мне в ноги, требуя, чтобы и его пустили на диван.

– Слушай, а они дали тебе какие-нибудь обезболивающие? – поинтересовался Чак.

– А то! – я вытащил из кармана джинсов бурый пузырек, вытряхнул две маленькие серые таблетки и закинул себе в рот.

– Ого! – Чак наклонился ко мне, изъял пузырек. – Это вам не леденцы. Подсядешь на них, и придется приковывать тебя наручниками к постели рядом сам знаешь с кем.

– С кем? – спросил Джереми.

– Ни с кем, – ответили мы с Чаком хором.


– Тут какой-то парень писал в чате, что видел вчера Джека на теннисном корте в Майами, – сказал Чак.

Наступил вечер, Чак бороздил просторы интернета и кое-что мне зачитывал, я же лежал пластом на диване и то смотрел телевизор, то соскальзывал в кодеиновую дрему. Джереми ушел домой пару часов назад, соображая, что теперь надеть на Хэллоуин, до которого оставалось три дня.

– А вот еще один появился, говорит, Джек в Израиле, отдыхает на Мертвом море. Он принимал там грязевую ванну и клянется, что рядом с ним то же самое проделывал не кто иной, как Джек Шоу.

– И сколько там сайтов, посвященных Джеку Шоу? – поинтересовался я.

– Больше тысячи, если верить “Яху”.

– Боже мой! Людям в самом деле больше нечем заняться?

– Да просто развлекаются. В основном все считают, что исчезновение Джека – рекламный трюк, как-то связанный с сюжетом “Голубого ангела – 2”.

– По телику то же самое говорят, – и я мог сказать об этом с уверенностью, ибо не поднимался с дивана целый день. Исчезновение Джека оставалось главной темой большинства новостных программ. – Само собой, рекламный трюк сработал бы, если бы им было что рекламировать.

– Точно, – согласился Чак, продолжая щелкать мышкой. – Похоже, дело о нарушении контракта уже передали в суд.

Линдси принесла сэндвичи с индейкой и кока-колу, поставила поднос на чайный столик, уселась на полу перед диваном, спросила:

– А кто истец? Лютер Кейн?

– Вряд ли иск подал режиссер, – отозвался Чак. – Скорее продюсеры или киностудия.

– Вот вам и все их беспокойство о пропаже Джека, – сказала с горечью Элисон.

Она тоже сидела на полу, листала телефонный справочник и выписывала в желтый блокнот названия местных гостиниц и мотелей, куда мог податься Джек.

– Поэтому и называется “шоу-бизнес”, – пояснил Чак. – Главное – доход.

– Прямо как в медицине, – вставил я.

– Да иди ты.

В дверь позвонили, и Элисон побежала открывать.

– О господи, – прошептала она, глядя в глазок. – Полиция.

Чак с Линдси поднялись, я сел на диване и наблюдал из-за спин, как Элисон открыла дверь, впустила полицейского – долговязого мужчину в форме защитного цвета и коричневой куртке. Фуражку он держал в руках.

– Добрый день, – полицейский ступил через порог, вошел в холл. – Помощник шерифа Дэн Пайк. Вы здесь живете?

– Да? – нервничая, Элисон произнесла это с восходящей интонацией, словно не отвечала, а спрашивала. Отчасти, видимо, так и было. – Я Элисон Шоллинг.

Мы все поздоровались. Полицейский глянул на меня.

– Я так понимаю, вы были за рулем BMW? – спросил он, указывая через плечо большим пальцем на стоявший во дворе автомобиль.

– Да, сэр. Боюсь, оленю повезло куда меньше моего.

– Да ну? – Полицейский улыбнулся. Роскошные усы, почти закрывавшие верхнюю губу, оказались, однако, недостаточно густыми, чтобы скрыть неискренность его улыбки. Глаза в беспрестанном движении, угрюмая складка рта – у помощника шерифа был вид человека, который всю жизнь догоняет. – Каждый год на 57-м шоссе оленей гибнет не меньше, чем от рук охотников. Все говорю местным, что нужно поставить забор…

Здесь голос полицейского сошел на нет. Да, вряд ли вам захотелось бы наблюдать, как этот человек, скажем, расщепляет квантовые частицы.

– Так вы пришли по поводу аварии? – уточнил я.

– Что? А, нет. Не по этому поводу, – он глубокомысленно поскреб подбородок. – Ведь один из вас врач?

– Я, – сказал Чак. – Вы нормально себя чувствуете?

– Я в порядке, – ответил помощник шерифа. – Скажите, вы ведь не были в машине во время аварии?

– Нет.

– Угу. Просто я заметил… – Он провел пальцем у себя под глазами, давая понять, что имеет в виду синяки Чака. – Веселенькое совпадение – вы с другом, значит, получили одинаковые фингалы, но при разных обстоятельствах.

– Обхохочешься, – съязвил Чак. – Вообще-то очень даже больно.

– Да ну?

Очевидно, это была дежурная фраза помощника шерифа, он произносил ее в процессе переваривания информации – так потрескивает компьютер, когда жмешь “сохранить”. Его манера говорить медленно, вдумчиво начинала раздражать. Он, похоже, насмотрелся сериалов о полицейских и считал, что неспешная, основательная беседа в шутливом тоне и есть стандартная процедура следствия.

– Если вы не по поводу аварии пришли, тогда по какому поводу? – поинтересовался я.

– У заднего окна BMW лежит медицинская куртка, – продолжил помощник шерифа.

– Это моя, – сказал Чак.

– И на ней, кажется, кровь.

– Не кажется, а так и есть.

– Чья же это, интересно? У меня, конечно, два варианта, ведь кровь недавно вы, похоже, оба пролили.

Да, этому бы парню сниматься в “Коломбо”.

– Шериф… – начал я.

– Помощник шерифа.

– Да, помощник. Вы хотите сказать, что просто проезжали мимо, увидели с самой дороги BMW, окровавленную куртку Чака у заднего окна и решили заехать провести расследование?

– Я ничего не расследую, но хотел бы получить ответ на свой вопрос.

– Я врач, – Чак, очевидно, был взбешен не меньше моего, – и каждый день имею дело с кровью.

– Да ну?

– Дайте-ка подумать, – съязвил Чак. – Ну да. Вот, скажем, шериф схлопотал пулю…

– Помощник шерифа, – поправил я.

– Прошу прощения, помощник шерифа схлопотал пулю, – Чак пристально смотрел на полицейского. – Так я могу весь измазаться в крови, выковыривая из него свинец.

– Понятно, – Дэн Пайк хмуро глянул на Чака, и глаза его враждебно блеснули. – И все же будьте так любезны, скажите, чья это кровь на вашей куртке.

– Я бы с радостью.

– Прекрасно.

– Но не могу.

– Простите?

– Эта информация касается только врача и пациента. Врачебная этика не позволяет мне ее разглашать.

– Вы меня извините, – вмешалась Линдси, – но в чем, собственно, дело? Вряд ли вы пришли сюда препираться с нами. Что происходит?

– Пока не могу вам сообщить, поскольку это касается расследования, которое в настоящий момент ведется.

– Да ну? – вставил я.

– В таком случае, – Элисон выступила вперед, – я настаиваю, чтобы вы прекратили допрашивать моих гостей в таком тоне. Насколько я понимаю, законных оснований находиться здесь у вас нет, поэтому, если вопросы исчерпаны, прошу вас удалиться.

– Вы юрист, что ли?

– Точно.

Снисходительной улыбочкой помощник шерифа дал понять, что именно думает о юристах.

– Ладно, – он водрузил шляпу на голову, – я ухожу. На время.

Элисон распахнула перед ним дверь.

– Кстати, – помощник шерифа обернулся к нам у порога, – как долго, ребятки, вы еще пробудете в Кармелине?

– Пока не могу вам сообщить. – Я понимал, что нарываюсь, однако кодеин придавал мне смелости.

– Как вас зовут? – спросил меня полицейский.

– Бен.

– Ты, похоже, парень смышленый, Бен.

– Да, мне говорили.

– Но для смышленого парня не слишком-то умен. Еще увидимся.

С этими словами помощник шерифа кивнул нам, крутнулся на каблуках и вышел. Элисон закрыла дверь.

– Что, черт возьми, это было? – поинтересовалась Линдси.

– Думаешь, они Джека нашли? – спросила Элисон.

– Нет. Если бы нашли, задавали бы вопросы, сказали бы нам, – ответил Чак.

– Но что-то они определенно знают, – подытожил я.

– Да ну? – сказал Чак, и мы покатились со смеху.

– Кончай, старик. Мне больно смеяться, – взмолился я.

– Не смешно, – Элисон, однако, продолжала хихикать. – Возможно, мы серьезно влипли.

– Чего тогда хохочешь? – подначил ее Чак.

– Над своей жизнью хохочу, – ответила Элисон с глубоким вздохом, вызвавшим новый приступ смеха.

– Этот парень, – сказал я, – лишил какую-то деревню местного дурачка.

Опять гогот.

– Поверить не могу, – Линдси подошла и присела ко мне на диван. – Вы двое его просто разъярили.

– Думаешь? – усомнился Чак.

– Держу пари, у него есть проблемы посерьезнее, – отмахнулся я.

– Да уж, – сказала Линдси уже без улыбки. – А у нас?

– О чем ты? – спросила Элисон.

– Им что-то известно. Чак прав, Джека они не нашли, но, видимо, подозревают, что мы имеем отношение к его исчезновению. Поэтому помощник шерифа так интересовался вашими синяками и окровавленной курткой. Искал свидетельства применения насилия. А значит, кто-то его проинформировал.

– Возможны варианты, – принялся рассуждать Чак. – Первый: они знают, что мы похитили Джека, но доказательств нет. Второй: возможно, кто-то слышал, как Джек пару ночей назад все тут перевернул вверх дном, и этот кто-то сообщил в полицию.

– В таком случае полиция заявилась бы уже давно, – возразил я.

– Сьюард, – сказала Элисон.

– Что?

– Сьюард. Похоже, он.

Как только Элисон произнесла его имя, мы все поняли, что она, вероятно, права. В конце концов, Сьюард знал или подозревал о нашей причастности с самого начала, а после эпизода с пейджером Чака вряд ли сидел сложа руки и спокойно наблюдал за развитием событий. Он слишком зависит от Джека, поэтому ухватится за любую зацепку, особенно поймав Чака на откровенной лжи.

– Думаешь, он позвонил в управление округа? – уточнил я.

– Почему бы и нет? – ответила Элисон. – Сказал им, мол, имею основания считать этих ребят замешанными в похищении, и попросил пойти разведать. И прекрасно знает: пойдут и разведают. Что им еще делать?

– Логично, – согласился. – Ну а нам-то что делать?

Будто в ответ на мой вопрос зазвенел телефон, Линдси подхватила переносную трубку, брошенную кем-то на лестнице, и сказала тихо “алло”. Конечно, по законам жанра звонить должен был Сьюард, полицейские или даже Джек, решивший сообщить наконец о своем местонахождении. Но дело происходило в реальной жизни, которая тем и отличается от кинематографа, что редко действует по сценарию.

Линдси не изменилась в лице, нет, лицо ее скорее застыло, превратилось в непроницаемую маску: едва уловимый спазм мельчайших мимических мускулов, заметный только человеку, очень близко знакомому с Линдси. Кто звонит, оставалось загадкой, однако всем было очевидно, что с предшествовавшим разговором это никак не связано. Мне было очевидно и другое: Линдси звонок обеспокоил.

– Привет, – сказала она без выражения. – Как поживаешь?.. А, да?.. Правда?.. Нет, он в порядке, в порядке… да.

По спине пробежал внезапный холодок, будто чуть слышно охнула душа, когда Линдси взглянула на меня и протянула трубку со словами:

– Это тебя.

– Кто там? – промямлил я, забирая трубку. – Алло?

– Бен?

Сара. Вот блин. Еще мгновение Линдси смотрела на меня, потом ушла в кухню.

– Привет, – сказал я.

– Кто там? – спросил Чак нетерпеливо.

Я прикрыл трубку рукой, шепнул: “Сара”. Пока они с Элисон обменивались недоуменными взглядами, Сара продолжила:

– Я волновалась за тебя.

– Почему?

– Ты ведь звонил мне, помнишь? Из больницы.

– Ах да. А как ты меня здесь нашла?

– Ты сказал, что находишься в горах. Другого места в горах, где ты мог бы быть, я не знаю. А номер сохранился в записной книжке.

Я вздохнул.

– Не следовало звонить тебе, конечно. Но меня накачали какими-то сильными лекарствами…

Чак с Элисон переглянулись и тоже деликатно удалились в кухню.

– Я волновалась, – повторила Сара тихо.

– Понимаю, но со мной ведь все в порядке.

Что угодно отдал бы, лишь бы не говорить с ней сейчас.

– Прекрасно! – В голосе Сары послышалось раздражение. Я, конечно, причинил ей боль.

– Послушай… – Я чувствовал себя последним мерзавцем. – Ужасно не хочу показаться грубым, но не могу сейчас занимать телефон…

– Разумеется, – голос Сары заледенел. – Ни в коем случае не хотела тебе помешать.

Я решил, что ответ на ее прозрачный намек затянет дискуссию, и сказал только:

– Знаю.

– Отлично. Будь любезен, если тебе когда-нибудь еще придет в голову позвонить мне, не вздумай.

– Понял.

И как только меня угораздило набрать ее номер? Похвастаться благоразумием я никогда не мог, но вот так добровольно отдать себя на растерзание…

– И впрямь, видно, тогда окосел, – пробормотал я.

– Что, прости?

– Ну ладно, – и я нажал “отбой”.

Не будь я так измучен, зашвырнул бы трубку в другой угол гостиной. Столько поводов для расстройства принес этот разговор, я даже затруднялся с ходу в них разобраться. Совсем не хотелось жестко обходиться с Сарой, и причинять боль Линдси не хотелось, однако, сделав идиотский сентиментальный звонок с больничной койки, я, похоже, умудрился осуществить и то и другое. Без всякого предупреждения перед глазами поплыло, закружилась голова. Я снова лег на диван, прикрыл глаза. Комната вращалась. Это дошла недавно принятая доза кодеина. Итак, я в разводе. Плохо. Не потому, что я по-прежнему привязан к Саре, просто развод определенно сигнализирует: в моей жизни начинает происходить необратимое. Перемены я никогда не жаловал, и звонок Саре – лучшее тому подтверждение. Я, кажется, намеревался встать с дивана и пойти объясниться с Линдси, но кодеин пленных не берет, и без дальнейших предисловий я провалился в черный сон без сновидений.

Глава 30

Проспал я в результате до самого утра. Сквозь сон почувствовал, как кто-то набросил на меня одеяло. Очень надеялся, что Линдси, но сбережения свои на это не поставил бы. А может, и поставил бы, принимая во внимание последние события. Из кухни доносился аромат яичницы и кофе, и я ощутил сильнейший голод. Провел поверку, убедился, что сегодня все части тела настроены функционировать, правда, не все с равным энтузиазмом. Осторожно поднялся с дивана, привел себя в вертикальное положение и немного поелозил пальцами ног по ковру. После аварии у меня обнаружилась одна странность: мне нравилось ощущать голыми ступнями ковровый ворс, это почему-то успокаивало.

Я направился в кухню. Разряды статического электричества, возникавшие от соприкосновения моих босых ног с ковром, похрустывали, как рисовые хлопья в рекламе. Чак с Элисон угрюмо жевали завтрак.

– Привет, – я отодвинул стул.

– Доброе утро, – сказала Элисон.

– Как самочувствие? – Чак раскладывал омлет на куске подсушенного белого хлеба.

Дождавшись, пока он закончит, я схватил бутерброд с его тарелки, ответил, впиваясь зубами в хлеб:

– Голодный. Соли мало, – и потянулся через Элисон за солонкой.

– Критиковать каждый может, – Чак взял другой кусок с тарелки в центре стола.

– Где Линдси?

– Пошла к озеру, – сказал Чак. – И если хочешь знать…

– Не хочу.

– …у нее не очень-то счастливый вид, – все же закончил он.

Прихватив еще кусок тоста с омлетом, я вылез из-за стола.

– Вот, – Чак полез в карман. – Пригодится.

Он достал пузырек с обезболивающим, вытряхнул из него таблетку, разломил напополам, бросил мне половинку со словами:

– Дневная доза.

Я поймал таблетку ртом и смыл в желудок апельсиновым соком из стакана Чака.

– Ребята, увидимся позже.

Я был уже у двери, и тут Элисон тихо окликнула:

– Бен!

Я обернулся:

– Да?

– Не знаю, в чем у вас дело, но разберитесь сейчас. У нас есть проблемы посерьезнее.

– Что случилось? – спросил я.

– Его нет двое суток, Бен, – она пристально смотрела на меня. – Это два дня и две ночи.

– Знаю.

– Нет, – голос Элисон не отпускал меня. – Не знаешь. И никто из нас не знает. Он может быть изранен, мертв, а мы ни черта не знаем.

– Джек в состоянии о себе позаботиться, – пролепетал я.

– Ну конечно! – Элисон начинала злиться. – Только, если бы Джек мог о себе позаботиться, мы бы не сидели сейчас здесь.

– Что предлагаешь? – вмешался Чак. – Что ты собираешься делать?

– Не знаю, – Элисон отрешенно водила пальцем по краешку стакана. – Он, наверное, уже далеко. Может, стоит пойти в полицию?

– Нас арестуют, – сказал Чак. – Ты вообще понимаешь, чем обернется арест для моей карьеры? Для твоей? Тебя могут лишить адвокатской лицензии, меня – врачебной.

– Речь идет о жизни Джека! – закричала Элисон и так хлопнула ладонью по столу, что кусочки омлета на тарелке подпрыгнули. – Разве можно быть таким эгоистом, Чак?!

– Слушай! – заорал Чак в ответ. – Я приехал сюда помогать Джеку, так? Пытаясь помочь лучшему другу, поимел сломанный нос. Но Джеку не нужна наша помощь, понимаешь ты это? Джек послал все к чертовой матери, нас послал и смылся. Небось сидит сейчас в каком-нибудь отеле, нанюхался до беспамятства, ковыряет в носу да посмеивается над нами, а ты предлагаешь мне ради него похерить собственное будущее? Да будь я проклят! Хочешь спустить свою карьеру в унитаз из-за друга-наркомана? Да ради бога! Ты уже десять лет страдаешь из-за Джека, так что значит еще одна жертва? Но я приехал сюда помочь другу, а не рушить из-за него свою жизнь!

Элисон смотрела на Чака немигающим взглядом, не замечая слез, стекавших к уголкам ее рта, который даже приоткрылся слегка, до того мучительными и непостижимыми были для нее слова Чака. Я, видимо, тоже глядел на него во все глаза, или Чак просто не мог дольше выносить неприкрытую боль на лице Элисон, потому что вдруг он повернулся ко мне и прокричал:

– Ну?! Скажешь, я не прав?

Мы смотрели друг на друга некоторое время.

– Пришли к согласию, будем считать, – тихо проговорил я и удалился из кухни.


Линдси сидела на одном из рассеянных по берегу озера валунов, положив подбородок на колени, выковыривала из трещин маленькие камушки и бросала в воду. На ней были вылинявшие черные джинсы, лиловая толстовка с эмблемой Нью-Йоркского университета, волосы Линдси собрала на затылке в хвост, кончик которого спрятался в смятом капюшоне толстовки.

Линдси не обернулась, но вскинула голову – услышала меня.

– По какому поводу шум? – спросила она тоном осторожно-нейтральным.

– Слегка разошлись во мнениях насчет Джека.

– А-а…

– Да, – нервно затараторил я. – Элисон думает, Джек умирает в какой-нибудь канаве. Хочет позвонить в полицию.

Линдси молча бросила в озеро камушек. Он коснулся воды с тихим, степенным “плюх”. Я понял, что говорить Линдси не намерена, и торопливо продолжил:

– Чак считает, Элисон нужно разобраться в сложностях взаимоотношений с Джеком, и убежден, что Джек первым делом подзаправился и теперь отсиживается где-нибудь.

Плюх… плюх.

– Чак категорически против полиции. Считает, нас всех арестуют. – Плюх. – Что думаю я? Я думаю, каждый по-своему прав и не прав, но, может быть, ты все-таки повернешься и поговоришь со мной?

Прозвучал заключительный “плюх”, Линдси убрала выбившуюся прядь волос от лица и повернулась ко мне.

– Знаешь, Бен, в чем твоя проблема?

Я мимоходом изумился: эти шесть слов, кажется, попадали на язык всем женщинам, с которыми я когда-либо встречался.

– Нет. То есть вообще-то да. А о какой именно проблеме ты говоришь?

– Ты не можешь принять тот факт, что жизнь не предполагает завершенности, симметрии. Не приемлешь невнятного финала, не хочешь понять, что в жизни есть вещи неразрешимые и таковыми они останутся бесповоротно, навсегда.

Слова Линдси были столь созвучны сказанным Сарой после развода, на один бредовый миг я даже подумал, не обсуждали ли они это друг с другом.

– Я вовсе не хочу вернуть Сару, – возразил я.

– Знаю, – Линдси улыбнулась ласково. – Я не об этом беспокоюсь. Ты, однако, не хочешь и чтобы она обижалась, ненавидела тебя. Не можешь признать: да, я оставил позади нечто, нечто неразрешенное. И продолжаешь возвращаться к прошлому, пытаясь подчистить его, навести порядок в своей душе, но этого не произойдет.

– Понимаю.

– А беспрестанно оглядываясь назад, – продолжила Линдси, – не видишь того, что есть у тебя здесь, сейчас. Не знаю, – она медленно выдохнула, – может, поэтому ты и пишешь, чтобы, так сказать, придать всему завершенность? Прийти к развязке.

– Я прекрасно вижу, что у меня сейчас есть, – заметил я. – Ты знаешь, я всегда любил тебя.

– Знаю, но этого мало. Я тоже тебя люблю, но я смотрю вперед, а не назад. – Она наклонилась, прижала колени к груди. – Ты наделал ошибок в прошлом. С кем не бывает. Но нужно по возможности извлечь урок, отряхнуться и идти дальше. А не можешь, значит, никогда не получишь шанс все исправить.

– Меня накачали какими-то сильными лекарствами, – напомнил я.

– Да это здесь ни при чем, Бен. Развод означает, что ты изменился, и это тебя ужасает. Но если не будешь меняться, у тебя нет будущего. У нас. Поэтому начни принимать жизнь как есть. Смотри вперед.

“…Не всегда были добрыми старые дни, – подумал я. – Не так плохо завтра, как кажется”.

Я поразмыслил немного над этими словами, а еще над тем, правильно ли искать в песенной лирике подсказки, как жить, потом взобрался на валун посидеть рядом с Линдси, посмотреть на озеро. Нащупал маленький камушек, бросил его в воду. Плюх. Последовал ответный “плюх” – Линдси бросила камушек. Так мы скрепили наш договор. Я наклонился к Линдси, она прикоснулась несколько раз губами к моему лбу.

От нашего дыхания возникали едва заметные облачка пара, я наблюдал, как они смешиваются в прохладном утреннем воздухе. Еще не похолодало, но погода менялась. Озеро под серым небом оставалось невозмутимым, движение воды – незаметным, будто озеро тоже ощущало приближение новой зимы и готовилось замерзнуть. Я вдруг поднял голову, посмотрел на другой берег озера и сказал:

– Гуси улетели.

Линдси улыбнулась, сжала мою ладонь, прошептала:

– Они вернутся.

И так мы сидели, наблюдали молча за озером, становясь вместе чуточку старше.

Глава 31

Мы все еще сидели на камне, когда к озеру примчался разъяренный Чак и следом за ним сердитая Элисон. Схватка продолжалась.

– То есть ты просто плюешь на нас. Даже не верится! – Элисон шла быстрым шагом, стараясь не отстать от Чака.

– Это не я плюю! – заорал Чак через плечо. – Это Джек смылся! – Он решительно шагнул к нам. – Надо поговорить.

– Нельзя вот так просто уехать, – протестовала Элисон. – Мы должны что-нибудь предпринять.

– Да не можем мы ничего, – отрезал Чак.

Элисон подошла к нам, ее лицо пылало от гнева.

– Вы все так думаете? – Она слегка задыхалась после погони за Чаком. – Что мы должны ехать домой?

Чак напряженно глядел на меня. Пришлось его вызволять.

– Элисон, Джек сбежал, – проговорил я медленно. – Где бы он ни был, нам его не достать. Он нашей помощи с самого начала не хотел. Даже если бы мы нашли его, почему ты думаешь, что он захочет ее сейчас?

– Ну что ты говоришь! – возразила Элисон. – Мы нужны ему.

Она глядела на нас с Линдси, глаза ее обвиняли и умоляли одновременно.

– Думаю, нужно рассмотреть все возможности, Элисон, – сказала Линдси мягко. – Я хочу сказать, все мы сейчас соображаем не очень хорошо.

– Я соображаю прекрасно, – Чак повысил голос. – И обсуждения мне не нужны. Я еду домой. Джек сбежал. И либо нашел телефон и связался со Сьюардом, либо уже в угаре, либо… – его голос замер.

– Либо что? – спросила Элисон с вызовом.

– Либо он мертв, – закончила Линдси, выручая Чака.

– Я звонил утром в местную больницу, – продолжил Чак. – С прошлого вечера никто не поступал, скончавшихся по пути в больницу тоже не было.

– Можно сообщить в полицию, – предложила Элисон. – Расскажем им все как есть, и они помогут найти Джека.

– Кто? Этот придурочный помощник шерифа? Сказал бы я, в чем он может помочь…

– Мы могли бы обратиться к шерифу или в полицию штата.

Чак состроил гримасу.

– Отлично! Испогань себе из-за Джека жизнь еще больше. Это уже похоже на какой-то бредовый анекдот! Однако на мою компанию можешь не рассчитывать. Я собирался уехать два дня назад, но Бен попал в аварию, и я здесь застрял. Ради него, не ради Джека. Я уехал на неделю в самый ответственный период хирургической субординатуры. Если буду отсутствовать дольше, не смогу выполнить что требуется, придется ждать до весны и начинать сначала. Потеряю минимум полгода, а ради чего, спрашивается? Ставить себя под удар, действительно помогая кому-то, – одно дело, а мы сейчас страдаем ни за что. Господи, да Бен вообще мог погибнуть, – он замолчал и глянул на меня, потом снова повернулся к Элисон. – А еще Джек едва не спалил на хрен дом вместе с нами, припоминаешь? И даже после этого я не хотел отступать, думал, мы все равно сможем ему помочь. Но вокруг уже рыщет полиция, верный знак – пора валить отсюда. Джек ударился в бега по доброй воле – все. Пусть наконец сам отвечает за собственные действия. Наша миссия окончена, Элисон. Замысел был благородным, но не сработал. Провалился в ту самую минуту, когда Джек вышел за дверь, и только ты этого еще не поняла.

Элисон смотрела теперь прямо на него, сузив глаза презрительными щелками.

– Тогда поезжай домой, Чак. Побереги себя. Это у тебя прекрасно получается.

Ее обличительная речь почти дословно повторяла сказанное Люком Скайуокером Хану Соло перед атакой повстанцев на “Звезду смерти”, однако упоминание об этом вряд ли облегчило бы ситуацию.

– Безмозглая баба, – сказал Чак тихо.

– Чак! – воскликнула изумленная Линдси.

– Да! – заорал он в ответ. – Все ходим вокруг нее на цыпочках, довольно! Мне не плевать на тебя, Элисон. Хочешь верь, хочешь не верь. Поэтому я с тобой так говорю. Ты не любишь Джека, ты от него зависима. Или от того, чтоб за него страдать, уж не знаю, но это нездорово. Ты даже не понимаешь, что вредишь себе. Всем нам.

– Не смей мне рассказывать о моих чувствах, – прошипела Элисон. – Ты-то что о них знаешь? Никогда никого не любил, кроме себя.

Чак заговорил было, но передумал, покачал головой, махнул рукой – мол, бесполезно с вами спорить, – развернулся и пошел к дому. Бросил:

– На хрен! Я уезжаю.

Я встал, внутри поднималась паника. Что-то происходило между нами, придавленными напряжением и разногласиями, и у меня возникло зловещее чувство: если это что-то выстрелит, нашу дружбу разнесет на куски. Мы оказывались по разные стороны некоей черты, способной разделить нас навеки.

– Чак! – позвал я. – Погоди.

Он нахмурился, но остановился.

– Пусть идет, – бросила Элисон. – Его приоритеты нам ясны.

– Элисон, – я повернулся к ней, стараясь говорить спокойно и твердо. – Ты несправедлива. У Чака, в отличие от всех нас, есть веская причина уехать.

– О чем ты, не пойму? – она по-прежнему глядела в упор на Чака, кажется, вросшего в газон.

– Ему труднее всех было сюда вырваться. Потеряет он в случае чего больше всех, и, опять же в отличие от нас, проку оставаться здесь ему теперь никакого.

Элисон обернулась, уставилась на меня вопросительно.

– Вот смотри. Ни для кого не секрет, что мои дела в последнее время обстоят неважно. Развод, работа и так далее. И для меня эта поездка – желанный отпуск. К тому же здесь я мог быть рядом с Линдси.

– Понимаю, – Элисон кивнула с горечью. – Но вот наконец вы вместе, получили что хотели, и до Джека вам уже нет дела. Так?

– Господи! – от бессилия Линдси шлепнула ладонью по камню. – Этого никто не говорит. Ты как маленькая!

– Элисон, ради бога, – подхватил я. – Я только хотел сказать, что в отличие от Линдси и меня Чак делает серьезную карьеру и рискует ею ради друга. Он приехал сюда, чтобы помочь Джеку, помочь нам. Точка. Других причин у него нет. Можешь поспорить, называется ли это “он бросает нас”, и все-таки будь справедлива. Джек озверел, едва не сжег дом, а когда Линдси достала электрошокер, ты набросилась на нее. Чак заговорил об отъезде – ты готова съесть его живьем. Мы твои друзья, Элисон. Не отталкивай нас.

– И вот что я еще тебе скажу, – Линдси поднялась, подошла к Элисон, стоявшей теперь на дальнем краешке валуна. – Я ехала сюда ради тебя, скорее ради тебя, чем ради Джека. Ведь ты моя ближайшая подруга, и я тебя люблю. Ты всегда поддерживала меня, и я просто не могу… – Линдси сглотнула, продолжила: – Не могу смотреть, как он снова и снова причиняет тебе боль.

Она заключила фразу решительным кивком и отвернулась, промокая пальцем слезу в уголке глаза.

– Обсуждая наш план, мы говорили, что рискуем потерять Джека, – вступил я, когда Линдси снова присела на край валуна. – А теперь мы, похоже, теряем и тебя.

Элисон отвернулась к озеру, скрестила руки на груди, обняла себя за плечи. Спина ее сжималась и расправлялась: она глубоко дышала. Чак почувствовал перемену атмосферы, сделал несколько неуверенных шагов к подножью валуна.

– У меня была еще одна причина, – наконец вымолвила Элисон. – Приехать сюда, имею в виду. Я говорила себе: еду помогать Джеку, – но это не вся правда. Думала, наверное, что, если именно я спасу, вытащу его, он поймет, как сильно я его люблю, и поймет, как любит меня. Я просто…

Не знаю… Вот уже десять лет привязана к человеку, который не хочет меня. Жизнь идет мимо, и добрую половину времени я этого даже не замечаю. Смотрю иногда на календарь, и страшно становится: годы идут, а я не сдвинулась с места. Время упущено, а я и не пойму, куда оно делось. В один прекрасный день смотрю и понимаю, что мне уже тридцать и со студенческих времен я ни на шаг не приблизилась к замужеству, к семье.

Элисон вздохнула, рассеянно ковыряя пальцем ноги в трещине валуна. Поддела маленький камушек, пинком отправила в воду. Я услышал “плюх”.

– Как вам сказать, – продолжила она, разглядывая концентрические круги, расходившиеся от камушка по воде. – Я понимаю: в моем возрасте следовало бы уже к чему-то прийти. Видимо, я посчитала, что, если смогу увезти Джека от этой его сумасшедшей жизни, у нас появится шанс. Глупо, эгоистично, но я все равно это сделала. – Она повернулась к нам, опустила глаза. – Безумие какое-то. Будто я навязчивая поклонница, героиня Кэти Бейтс из “Мизери”, да-да, что-то в этом роде. Решила похитить Джека и заставить его таким образом себя полюбить. И всех вас втянула под благовидным предлогом – спасем, мол, Джека от него самого. На самом же деле о себе думала не меньше, чем о нем. Теперь, если он в беде, болен или того хуже, виновата только я. Хватило глупости верить, что смогу изменить его, сделать таким, как я хочу, и привести наконец свою жизнь в порядок.

Мы не сводили с Элисон глаз, пораженные ее словами. Элисон безнадежно зациклилась на Джеке – это я всегда понимал, но никогда не предполагал в ее душе такой знакомой мне смеси растерянности и пустоты. Ощущения, что время переходит с трусцы на галоп, а ты даже не участвуешь в забеге. Я сочувствовал Элисон, однако же рад был задним числом узнать, что кто-то разделяет мои казавшиеся жалкими страдания. Мысль, что ты не один блуждаешь в лесу и не видишь выхода, как-то успокаивает.

– Это вовсе не безумие, – мягко сказала Линдси. – Мы чувствуем то же самое. Когда ты молод, то не сомневаешься, что в жизни все встанет на места само собой. Отношения, семья, карьера – весь набор. Может быть, немного иначе, чем ты задумал, но все устроится. – Она улыбнулась печально. – Мысль “а вдруг не устроится” даже в голову не приходит. И вот – бах! – тебе тридцать… Блин! Осознаешь вдруг, что ничего ведь может и не получиться, и начинается паника. У меня, по крайней мере, началась.

– Забавно, – протянул я. – Я, конечно, был подавлен, чувствуя, что зашел в тупик, но при этом убежден: мои друзья вполне довольны жизнью, я один неудачник. А вы, выходит, тоже растеряны. Это даже утешает.

– Мне очень приятно, что трагикомическая опера, каковой является моя жизнь, служит тебе источником утешения. – Элисон коротко усмехнулась, и я почувствовал, как охватившее нас напряжение отпускает.

– И я ценю это, имей в виду, – подыграл я.

– Прошу прощения! – Теперь уже и Чак взобрался на валун. – А можно в туалет отойти? Я, конечно, как всякий жалкий нытик-неудачник, обожаю пооткровенничать и заняться самоанализом. Но всему есть предел.

– Чак, – Элисон сокрушенно покачала головой. – Прости, наговорила тут тебе… Правда, прости, я перешла все границы.

Секунду Чак смотрел на нее, будто что-то обдумывая, потом ухмыльнулся шаловливо:

– Ты нет. А вот я…

Сделал шаг вперед и без предупреждения толкнул Элисон в воду.

– Чак! – закричали мы с Линдси хором.

Элисон вынырнула, отфыркиваясь, и поплыла, оставляя за собой колею в воде. С облегчением я увидел, что она улыбается.

– Сама напросилась, – крикнул ей Чак с улыбкой. – Нужно же было остудить тебя.

– Мы и без того уже остыли, – заметила Линдси, все еще недоверчиво глядя на Элисон, которая теперь плавала по кругу на боку, по-прежнему смеясь.

– Это детали, не морочь мне голову, – отмахнулся Чак, а затем шагнул вперед с края камня и плюхнулся в воду рядом с Элисон.

– Эй! – заорал он нам. – Вода-то теплая. Присоединяйтесь!

Я посмотрел на Линдси, она – на меня, улыбнулась, пожала плечами:

– Давай.

Линдси прыгнула с разбегу, как девчонки из рекламы “Маунтин дью”, я же с превеликой осторожностью сполз в воду, стараясь не растянуть, не ушибить поврежденные ребра. Вода оказалась на удивление теплой, почти комнатной температуры, и мы плавали некоторое время, шутя и брызгаясь. Осенний воздух был холоднее воды, поэтому вылезать никому не хотелось.

– Хочу кое в чем признаться, – сказал вдруг Чак.

Мы лениво барахтались в тени валуна. Все посмотрели на Чака выжидательно.

– Это непросто, – добавил он.

– Без ботинок проще, – заметил я.

– Я не про плавание, дурень, – Чак беззлобно брызнул на меня водой. – У всех вас, оказывается, были и другие причины ехать сюда, кроме очевидной, так вот, и у меня была такая причина.

Он замолчал, молчали и мы. Чак редко открывался, и мы боялись неосторожным словом поколебать его решимость. Вскарабкавшись на край валуна, чтобы почувствовать опору под ногами, Чак продолжил:

– Видите ли, друзья, в нашей компании я всегда был, в общем-то, объектом насмешек. Мои любовные связи, мои взгляды, словечки.

– Ладно тебе, Чак, – сказала Линдси. – Знаешь же, это просто дружеские подначки.

– Знаю, – кивнул Чак. – И в каждый отдельно взятый день я вовсе не возражал. Сам давал повод. Но проходят годы, и получается такой совокупный эффект, я чувствую, что меня как личность вы особенно всерьез не принимаете, и меня это злит. Заставляет думать, что, может, я и в самом деле ничего особенного собой не представляю. Но на самом-то деле это не так. Я посвящаю жизнь лечению людей, и я хороший врач, правда хороший. Вот ведь ирония: вы все говорите, что ничего еще не сделали в своей жизни, тогда как я уже стал хирургом, однако при этом почему-то остался шутом.

– Чак, – возразила Элисон. – Все совсем не так.

– Так, так. Но вы не виноваты. Я же не слепой, понимаю, как веду себя. Если уж на то пошло, я сам себя огорчаю. В старших классах был толстяком, вкалывал как проклятый, чтобы в университете меня воспринимали всерьез. И вот прошли годы, однако мой поразительный талант выглядеть клоуном никуда не делся.

– Боже мой, Чак, – сказал я. – Понятия не имел, что ты так все это переживаешь.

– Эй, – улыбнулся он, – я же не жалуюсь. Знаю, вы совсем не хотели меня обидеть, и, как я уже сказал, это моих рук дело. Но аллё, ребятки, смотрите сюда. – Он плюхнулся в воду и немного проплыл на спине. – Я плаваю в одежде, посему прошу принимать меня всерьез.

– То есть опять же устраиваешь представление, – заметила Линдси.

– Так ты об этом просишь, Чак? – уточнила Элисон. – Принимать тебя всерьез?

Чак поглядел на нее задумчиво:

– Менять ничего не прошу. Но, когда мы решили привезти Джека сюда, я подумал: вот наконец прекрасная возможность показать вам, что я могу, в виде исключения предстать врачом, а не балагуром. Я, конечно, хотел помочь Джеку, но, видимо, еще и добивался некоторого уважения к своей персоне. К тому, кто я есть, кем сумел стать.

Он замолчал, осмотрелся смущенно. Мы трое молча барахтались в воде.

– Кто-нибудь хоть слово скажет? – поинтересовался Чак.

– Я вовсе не смеялся над тобой в школе и сейчас не смеюсь, – наконец сказал я. – Просто такой у нас сложился стиль общения, уж не помню когда. И без тебя мы бы ни за что не отважились воплотить в жизнь этот план, так как считаем тебя нашим личным медэкспертом. Может быть, мы мало говорим об этом, но прекрасно понимаем, кто ты есть.

– Наверняка я не единственная обращалась к тебе за бесплатной медицинской консультацией, – добавила Элисон, и все улыбнулись.

– И вообще, – Линдси игриво брызнула на него, – ты недооцениваешь смехотерапию. В смысле периодической разрядки атмосферы мы на тебя очень рассчитываем. В этом тебе равных нет.

– Ну да. Я же, собственно, просто поделился своими мыслями.

– И очень хорошо, что поделился, – одобрила Элисон.

Мы плавали, смотрели друг на друга, словно бы обозначая четыре вершины невидимого ромба, между нами восстановилась симметрия, утраченная со дня приезда в Кармелину. После слов Чака связь между нами – деталями сложного пазла, распавшегося на части несколько лет назад, – обнаружилась снова, и мы соединились в одной картинке. Ощутив, что каждый из нас чувствует необходимость сблизиться с остальными, сплотиться заново и провести ревизию разнообразных душевных ран и увечий, накопившихся со времен университета, мы опять сроднились, и всем стало хорошо.

– Мы как чумные жуки, – сказал я.

– Повтори, – не поняла Элисон.

– Видел по “Дискавери”. Эти жуки едят листья, но есть им приходится сообща, лист один – жуков много. Они как бы делят яд, содержащийся в листьях, на всех. Если один или двое попытаются съесть лист, погибнут от яда. Вот и каждый из нас будто бы забирает часть яда, с которым мы имеем дело, и, приехав сюда вместе, мы, можно сказать, вскарабкались на лист, чтобы разделаться с ним вместе.

Некоторое время все размышляли над моей аналогией, а потом Чак сказал:

– Я, наверное, выражу общее мнение, Бен: у тебя слишком много свободного времени. Когда ты, скажи на милость, выдумываешь всю эту чушь?

Я со смехом брызнул на него водой и продолжил:

– Давайте заключим договор. Будем приезжать сюда раз в год на несколько дней, чтобы, скажем так, не потеряться.

– Звучит неплохо, – Элисон теперь плавала на животе.

– Я за, – одобрила Линдси.

– Прекрасно, – резюмировал Чак. – У нас есть целый год, чтобы подобрать кандидата для следующей спасательной операции.

Мы рассмеялись. Я понимал, что, скорее всего, мы не сможем соблюсти договор, но все равно было приятно. По крайней мере в настоящий момент мы чувствовали одинаково сильную привязанность друг к другу. Вдруг я уловил постепенно нараставшую пульсацию в боку – это заныл мой помятый торс. Со стоном подплыл я к камню и двинулся вдоль выступа туда, где смог вытащить себя из воды. Намокшая одежда тянула вниз, я кряхтел от натуги.

– Ты как? – Линдси подплыла ко мне сзади.

– Прекрасно, – соврал я, дрожа от холода. – Пора, однако, принять очередную дозу кодеина.

– Ладно, давайте-ка вылезать. – Линдси легко подтянулась, взобралась на камень, повернулась к Чак у и Элисон. – Вы идете?

– Минутку, – сказал Чак. – Я еще писаю.

– Чак! – взвизгнула Элисон и, смеясь, быстро поплыла прочь от него.

– Да ладно, – крикнул Чак ей вслед. – Не надо мне рассказывать, что ты не делала то же самое!

Глава 32

– А знаете, что действительно меня тревожит? – обратилась Элисон ко мне и Линдси, хлебнув из кружки.

После купания мы все приняли душ и теперь сидели втроем в гостиной, потягивая горячий сидр, а Чак наверху укладывал вещи. Озерная вода была теплой, но воздух – прямо-таки ледяным, поэтому после пробежки к дому в мокрой одежде мы всячески пытались задобрить простуду.

– Что же? – Линдси свернулась клубком на диване и вдыхала пар, шедший от кружки с сидром.

– Оглядываюсь назад и даже не могу сказать, что так сильно привлекло меня в Джеке. Что-то должно быть, раз я держусь за него столько лет, но пытаюсь сформулировать и… не могу.

– Если не можешь выразить, это еще не значит, что ничего нет, – сказал я.

– Так и я себе говорю, – кивнула Элисон. – Потому что альтернатива еще плачевнее: получается, я уцепилась за него слепо, скорее по инерции. Я ведь умный человек, у меня друзья, карьера. Низкой самооценкой тоже вроде бы не страдаю. Так почему не могу освободиться от него?

– Я тебя столько лет об этом спрашиваю, – заметила Линдси.

– И вот еще что, – продолжила Элисон. – Мне кажется, здесь имел значение момент: встреть я Джека хоть на полгода позже, он не произвел бы на меня такого впечатления. Не знаю… В то время я почувствовала, что сестры мне чужие, хотелось доказать, какие они ограниченные. Конечно, дело было скорее во мне, чем в них. Я приехала в Нью-Йорк, все вокруг казались целеустремленными, увлеченными большими планами, и тут я, которую с детства приучали думать о каких-то там мужьях, семьях.

– А теперь сделай монтаж – переместись на десять лет спустя, – сказал я. – И посмотри, чем обернулись все наши большие планы.

– Ну да, – вздохнула Элисон. – И я больше всего на свете хочу именно того, чему сопротивлялась.

– Все равно не понимаю, при чем тут Джек, – не унималась Линдси.

Элисон смущенно улыбнулась:

– Знай ты мужей моих сестер, поняла бы. Они практически клоны: выпускники университетов Лиги Плюща, топ-менеджеры, спортом по выходным занимаются. Даже покупают вместе годовой абонемент на матчи “Нью-Йорк Никс”. По правде говоря, отличные ребята. Хорошие отцы, любящие мужья. Но тогда моим глазам, казалось, открылся целый новый мир, я твердо решила сломать шаблон, найти что-то совсем другое. Джек – полная противоположность мужчине, которого я должна была бы ввести в родительский дом, понимаете? Неудержимый, даже опасный, откровенно страстный и не такой утонченный. Я встретила его и подумала: вот все, чего я искала, к тому же упакованное в красивую, сексуальную обертку. – Элисон глубоко вздохнула. – Я открылась ему полностью, от всего отказалась ради возможности быть с ним. И столько лет спустя по-прежнему цепляюсь за эту возможность. Будто хочу доказать, что та девочка-студентка не ошиблась, не напрасно ждала десять лет и наша история закончится счастливо.

– А если нет? – спросила Линдси.

– Тогда, наверное, придется посмотреть правде в глаза и признать, что я уже не та наивная девочка. Что я… повзрослела.

– Ты любишь его?

Элисон глядела себе в кружку.

– Люблю, – прошептала она. – Очень сильно. В том-то все и дело.

– Надо же, Элисон, – сказал я после некоторого молчания. – Кто бы мог подумать, что ты в таком раздрае?

– Ага, – она улыбнулась. – Я это умело скрывала. И даже к психологу ходила какое-то время.

Мы с Линдси изумленно подняли брови.

– Да ну? – не поверил я.

– Несколько лет назад. Родители настояли. Мне лет двадцать семь было. В этом возрасте у сестер уже родились первенцы. А я отстала от расписания, родители волновались.

– И как все прошло? – поинтересовался я.

– Он пригласил меня на свидание.

– Не может быть! – взвизгнула Линдси.

– Говорю вам, – улыбнулась Элисон.

– Пригласил на свидание, зная, что ты безнадежно влюблена в Джека? Да, этот парень не ищет легких путей.

– Точно. Так я ему и сказала, когда мы расставались.

– Расставались? То есть ты таки с ним встречалась? – недоверчиво осведомился я, а Линдси захихикала.

– Конечно, – Элисон и сама смеялась. – Симпатичный был парень, к тому же умел слушать…

Линдси теперь хохотала в голос:

– Ушам своим не верю! Встречалась с психологом! Уж кто-кто, но ты!

– И как долго? – спросил я.

– Месяца два. Но весьма насыщенных.

– Не сомневаюсь, – кивнула Линдси. – А почему расстались-то?

– Однажды мы занимались любовью у него в кабинете, прямо на кожаной кушетке. Было горячо, доложу я вам. Но потом, когда я уходила, секретарша выдала мне счет, и…

– Боже мой, – теперь уже и я смеялся.

– Очень странное чувство, – ухмыльнулась Элисон. – Что же я, за секс заплатила? То есть совсем дошла до ручки? Тогда я, наверное, и решила: хватит. После посещения психолога чувствовать себя еще более жалкой – это не дело.

– А счет ты оплатила? – поинтересовался я.

– Хуже. Его оплатили мои родители.

Линдси едва не упала с дивана от смеха, у нее была настоящая истерика.

– Родители оплатили ей секс! – Линдси едва могла говорить. – Нет, это прелесть! Почему ты никогда мне не рассказывала?

– Тут особенно нечем гордиться, – Элисон напустила на себя серьезность. – На самом-то деле жаль. Правда хороший был парень.

– Вы чего тут веселитесь? Я что-то пропустил? – поинтересовался Чак, появившись на лестнице.

– Просто рассказываю, как спала со своим психологом.

– А кто не спал? – Чак плюхнулся в кресло. – Подожди-ка. Тобой, что, психолог занимался?

– Занимался, – кивнула Элисон.

– Еще как занимался, – вставил я, вызвав очередной всеобщий приступ смеха.

– Ты тоже с психологом спал? – спросила Элисон Чака.

– Разумеется. Не знаю, правда, считается ли это, потому что своего психолога я встретил в больнице, захотел с ней переспать и назначил свидание.

– Мнение судей? – Линдси театрально взмахнула рукой.

– По-моему, здесь имеет место служебное несоответствие, – заявил я.

– А по-моему, распространенный синдром, – возразил Чак.

– Если пациент западает на психолога? – уточнил я.

– Нет. Психолог на пациента. Я с несколькими психологами спал.

– Не самый дешевый способ встречаться с женщиной, – заметила Линдси.

– Не намного дороже, чем ходить на свидания, если ты об этом, – сказал Чак. – К тому же можно сколько угодно говорить о себе, ведь именно этого от тебя и ждут. А если захочешь порвать, всегда есть неотразимый довод. Просто говоришь: “Нет, это неправильно. Ты же мой психолог, в конце концов!” Он или она почувствует себя глубоко виноватым и мучить тебя не станет.

– Тебе бы книжку написать, Чак, – предложила Линдси.

– Он сейчас серьезно? – обратилась ко мне Элисон. – Никогда не могу понять.

– Я слишком давно его знаю, поэтому не исключаю такой возможности.

– А теперь действительно о серьезном, – Чак сел прямо. – Я сегодня еду домой. Не буду указывать вам, что делать, но, если кто хочет присоединиться, у меня в машине места предостаточно.

Слова Чака были встречены глубокомысленным молчанием, каждый размышлял, что делать. Я избегал мысли об отъезде с тех самых пор, как Чак заговорил об этом после побега Джека. Мы прожили в Кармелине меньше недели, но Манхэттен казался уже другой планетой, и перспектива возвращения вселяла в меня тихий ужас. Я мог вообразить свою квартиру и клетушку в редакции “Эсквайра”, но себя там не обнаруживал. Будто разглядывал старый альбом с газетными вырезками – знакомыми, но больше не имеющими отношения к жизни. Я гадал, скоро ли после возвращения пустота снова завладеет мной. Думал о Линдси, о том, как это будет выглядеть технически – я приеду в свою квартиру в Верхнем Ист-Сайде, она, соответственно, в свою, в Сохо. После перенесенного вместе за последние дни жить отдельно вроде бы не имело смысла, но съезжаться по прошествии всего лишь недели тоже неблагоразумно. Все, что в горах складывалось само собой, казалось, не выдержит тщательного анализа после возвращения в город. Однако рано или поздно вернуться придется.

От этих мыслей веселость моя померкла, но решить я ничего не успел, поскольку, бросив взгляд в окно, увидел на подъездной аллее полицейский автомобиль.

Помощник шерифа Дэн вернулся, и на сей раз не один. Он захватил шефа. Шериф Джозеф Салливан обладал классической внешностью: широкогрудый коротышка лет пятидесяти с рябым мясистым лицом и четко очерченными узкими губами. Очевидно, он являлся сторонником той точки зрения, что, пока можешь натянуть парочку жидких прядей на свой лоснящийся кумпол, юридически тебя нельзя назвать лысым. У Салливана были водянистые голубые глаза, в которых светился настойчивый ум, изрядное брюшко и ордер на обыск дома Элисон. Он передал ей бумаги, позволил тщательно их изучить, безропотно стоя на крыльце и не делая попыток войти в дом.

– Не понимаю, – Элисон читала ордер, сосредоточенно наморщив брови. – Все-таки на каком основании вы собираетесь проводить обыск?

– У нас есть причины, – с ухмылкой сообщил помощник Дэн, высунувшись со своего насеста за левым плечом Салливана.

Шериф наградил его неодобрительным тяжелым взглядом – помолчи, мол, – и снова повернулся к Элисон.

– Уверен, во время вчерашнего визита помощник Пайк известил вас, что мы ведем довольно щекотливое дело.

– Честно говоря, шериф, – я тоже вышел на крыльцо, – мы ничего особенно не поняли со слов помощника Дэна… – я поспешил поправиться, – …помощника шерифа Пайка. Вы очень нас обяжете, если объясните подробнее.

– Давайте не будем забегать вперед, – шериф улыбнулся лукаво. – Прежде всего я хочу, чтобы мисс Шоллинг провела мне небольшую экскурсию по дому. – Переворачивать вверх дном ничего не буду, просто быстренько осмотрю каждую комнату. А после сядем вместе и мило поболтаем, раскроем карты, так сказать.

– Они в самом деле имеют на это право? – обратился я к Элисон. – Вот так ворваться в дом без всяких законных оснований?

– Оснований у нас более чем достаточно, – заметил помощник Дэн.

– Я не с тобой разговариваю, идиот, – огрызнулся я.

– Что?! – помощник шерифа сделал шаг ко мне, однако Салливан его опередил.

– Сбавь тон, сынок, – предостерег он меня. – Законопослушные граждане так себя не ведут.

– То есть только преступники считают его идиотом?

Шериф даже улыбнулся слегка, а вот помощник Дэн внезапно схватился за деревянную дубинку, висевшую у него на поясе:

– Ах ты, мразь!

– Так! – на сей раз веско осадил нас шериф. – Хватит! Сейчас мы будем делать вот что. Вы трое, – он указал на Чака, Линдси и меня, – останетесь на крыльце с помощником Пайком. И вести себя будете хорошо. Тем временем мы с мисс Шоллинг прогуляемся по дому. Если все в порядке, обещаю, я сяду и объясню вам, что происходит. Ну а если нет, – он задержал на мне суровый взгляд, – тогда объяснять придется вам.

Шериф кивнул Элисон, она беспомощно глянула на нас и распахнула входную дверь. Салливан проследовал за ней внутрь, прикрыл дверь за собой. Мы втроем уселись на верхней ступеньке крыльца, едва не дымящийся от злости помощник шерифа встал за нашими спинами. Чак, у которого все краски схлынули с лица, как только он увидел ордер, молча смотрел прямо перед собой широко открытыми глазами. Линдси сидела между нами, прислонившись ко мне, а я оперся спиной о балясину и не спускал глаз с помощника шерифа Дэна. Удивительно, но такой оборот событий не особенно меня испугал. Словно была здесь некая сюрреалистическая неизбежность и я с самого начала подсознательно чувствовал, что все закончится именно так. К тому же искренне верил, что не может Джек подать на нас в суд. Мы приехали сюда помочь ему и теперь сядем в тюрьму? Безумие. Я был так уверен в этом, так глубоко убежден в благополучном исходе дела, что, когда на крыльце появились Элисон и шериф – она с каменным лицом, он с вопросом, не будем ли мы сильно возражать против того, чтобы сесть к нему в машину и проследовать в департамент, – я даже не сразу сообразил, что происходит.

Глава 33

Вопреки моим ожиданиям здание департамента шерифа располагалось не в центре города, а на 57-м шоссе, в чистом поле, неподалеку от заправки “Соноко”. Одноэтажный параллелепипед из кирпича и шлакоблоков с обшитым деревянными рейками фасадом сиротливо стоял посреди забетонированной площадки. Салливан ввел нас в маленькую приемную, всю обстановку которой составляли диван и низенький журнальный столик с пепельницей, красной пластиковой табличкой “Не курить” и несколькими номерами “Пипл”. На обложке верхнего была фотография Джека, а поперек нее – крупная надпись жирным шрифтом “Разыскивается”. Окошко над столом выходило в диспетчерскую. Одна из диспетчеров, грузная пожилая дама в бежевой шерстяной кофте – не вполне обычный для управления шерифа персонаж, – улыбнулась Салливану и нажала кнопку под столешницей. Деревянная дверь с жужжанием открылась.

– Привет, Рода, – поздоровался Салливан. Другая женщина, пергидрольная блондинка лет на десять моложе Роды, в наушниках, говорила в микрофон, одновременно что-то набирая на клавиатуре компьютера:

– А не рановато набрался, Эрл? Понимаю, но ты пьян, поэтому она и не пускает тебя в дом. Помнишь, что было в последний раз, когда ты напился?

Она прикрыла микрофон рукой и повернулась к Салливану:

– Эрл Пиндер снова пьян, и Милли не пускает его в дом.

Шериф вздохнул, повернулся к своему помощнику:

– Забери его, Дэн. А я займусь делом.

– Но мы же ведем…

– У меня все под контролем, – сказал Салливан с лишь едва заметным раздражением. – Забери его и забрось к брату, договорились?

Помощник глянул на шерифа злобно, но кивнул в знак повиновения, потом и на нас поглядел свирепо – заодно. Я улыбнулся Дэну, стараясь как можно красноречивее послать куда подальше без единого слова, он зашагал прочь, всем своим видом выражая омерзение. Салливан провел нас через помещение, заставленное пустыми столами, и через свой кабинет в маленький зал для совещаний, который, судя по сложенным на стойке приправам, служил одновременно и столовой. Прежде чем закрыть дверь, шериф крикнул:

– Дебора! Скажи Милли, мы забросим его к Рэю.

Затем закрыл дверь, бросил шляпу на стол, сел во главе и жестом пригласил нас садиться.

Мы расположились вокруг стола, все, включая шерифа Салливана, не знали, куда девать глаза. Он поглядел на нас, мы на него. Он на часы, мы друг на друга. Это продолжалось достаточно долго, и нам наконец стало неуютно. Я вспомнил комнаты для допросов из сериала “Полиция Нью-Йорка” и осмотрелся в поисках фальшивого зеркала, но зеркал в комнате не было вообще. Салливан глубокомысленно поскреб подбородок – кончики его пальцев исчезли в складках кожи над шеей. Потом наконец прокашлялся и сказал:

– Джек Шоу.

Уже одно имя Джека могло прозвучать драматическим прологом. Слова Салливана произвели внезапную осязаемую перемену в воздухе, будто температура резко упала на десять градусов. Он посмотрел на каждого, изучая реакцию, и наконец остановил выжидательный взгляд на мне.

– Актер? – спросил я.

Шериф улыбнулся, точнее, улыбнулись его губы, глаза же остались безучастными к моей реплике и продолжали холодно сверлить меня.

– Сынок, хватит ссать мне на ноги и говорить – это дождик идет.

Шериф отвернулся от меня, поглядел на остальных.

– Вы ведь ребята сообразительные и понимаете, что знаю я гораздо больше, чем вы предполагали сначала. Итак, мы имеем знаменитого актера, исчезнувшего при подозрительных обстоятельствах, и четверых человек, с ним связанных, которые без всякой видимой причины живут вместе в доме, где в одной из комнат, несомненно, кого-то удерживали насильно. Двоим из вас, судя по всему, изрядно досталось, одному, по-видимому, в ДТП, а другому уж не знаю кто навалял.

– Вы нас обвиняете в похищении Джека Шоу? – уточнила Элисон.

– Да я знаю, что вы его похитили, – ухмыльнулся шериф. – Мне интересно, где он сейчас и не убили ли вы его заодно.

– Глупость какая-то, – заявила Линдси. – Мы хорошие друзья Джека. Зачем нам причинять ему вред?

– Вот это я и выясняю, – отозвался Салливан и снова поскреб шею.

– Чего-то тут не хватает, – заметил я.

– То есть?

– Вы чего-то недоговариваете. У вас, очевидно, есть причины подозревать нас в причастности к исчезновению Джека, но они, надеюсь, – не ради себя, ради вас – посерьезнее истеричного звонка Сьюарда.

При имени Сьюарда глаза Салливана вильнули, и я понял, что мы не ошиблись.

– Откуда вы знаете о звонке? – поинтересовался Салливан.

– А как еще вы могли на нас выйти? – ответил Чак вопросом на вопрос. – Вы что, Коломбо? Сьюард уверен в нашей причастности, это мы знаем. Нам он тоже звонил.

Салливан нахмурился: видимо, Сьюард опустил эту незначительную деталь.

– Да, мистер Сьюард звонил нам, – признал шериф. – Потому я и направил своего помощника разобраться на месте.

– Но после этого что-то произошло, – Элисон принялась размышлять вслух. – Что-то, заставившее вас явиться к нам с ордером.

Салливан не ответил, качнулся на стуле – стул накренился, встал на задние ножки, живот шерифа настойчиво уперся в форменную рубашку. Салливан приоткрыл дверь, крикнул:

– Рода, принеси-ка бумажный пакет с моего стола! Закрыл дверь. Секунду казалось, что шериф балансирует на стуле и сейчас шлепнется навзничь, но затем он перенес центр тяжести вперед – стул встал на место, передние ножки веско стукнули в пол.

Вскоре Рода просунула голову в дверь, улыбнулась нам приветливо, будто мы зашли к шерифу выпить молока и закусить печеньем, и передала Салливану бумажный пакет вроде тех, что дают в магазине в придачу к поздравительным открыткам.

– Детишки играли у Хорнз-крик и нашли в воде кое-что, – шериф полез в пакет, достал черный квадратный предмет. – Родители заставили их отнести это в полицию.

Он бросил предмет на стол, тот приземлился с мягким хлопком. Бумажник. Точнее, бумажник Джека Шоу.

Мы, конечно, не сразу это поняли. Ну кто, в самом деле, точно знает, как выглядят кошельки его друзей? С другой стороны, зачем бы тогда Салливану нам его показывать? Чак открыл бумажник, достал намокшие права Джека (Нью-Йорк, вероятно, единственный штат, где до сих настоятельно рекомендуют их не ламинировать), пару кредиток, и тогда уж мы окончательно убедились в принадлежности сего предмета. Казалось странным, что Джек вообще носил с собой бумажник. Разве не его подручные занимаются деньгами и расходами? Неужели кинозвезды сами достают из кармана портмоне, чтобы расплатиться по счету в ресторане?

Элисон взяла бумажник, погладила большим и указательным пальцами влажную кожу. Нижняя губа Элисон заметно дрожала.

Линдси быстро положила руку ей на колено и прошептала:

– Это ничего не значит.

– Кое-что это все-таки значит, – возразил Салливан. – И хотя всего значения я еще не понимаю, некоторые выводы уже сделал.

– Что такое Хорнз-крик? – спросил я.

– Маленький приток Делавэра, протекающий по обширной территории здешних лесов, – ответил Салливан. – Я так понимаю, – добавил он с усмешкой, – никому из вас не доводилось там бывать?

– Мне доводилось, – сообщила Элисон голосом восхитительно твердым. – Ловили там саламандр в детстве. Хорнз-крик течет в лесу через дорогу от дома моих родителей, примерно в полутора километрах.

– Так и есть, – кивнул шериф. – А теперь вот что. Я был с вами предельно откровенен. Пора и вам рассказать мне все начистоту.

Мы переглянулись.

– Слушайте, – голос Салливана смягчился. – Я вижу, вы хорошие ребята и, может статься, просто не справились с ситуацией. Но яснее ясного, что Джек Шоу находится или находился в наших краях и вы все приложили к этому руку. Я, конечно, не исключаю и худшие варианты развития событий – похищение и убийство. Так расскажите мне свою версию, и попробуем разобраться.

Внезапно Элисон поднялась, металлические ножки ее стула скрипнули об пол.

– Мы арестованы, шериф? – поинтересовалась она.

Салливан взглянул на Элисон изучающе и вынужден был признать, что пока нет.

– Следовательно, у вас недостаточно оснований для официального обвинения, – заключила Элисон. – То есть все вами сказанное не более чем гипотеза. Да, мы уже некоторое время обеспокоены судьбой нашего друга. Он борется с наркозависимостью, и мы предложили ему помощь. Возможно, Джек как раз направлялся к нам, а по пути что-то случилось.

При этих словах голос Элисон едва заметно дрогнул: без сомнения, она в очередной раз задалась вопросом, что же случилось с Джеком.

– И вместо того, чтобы сидеть здесь и строить догадки, советую вам заняться своей работой. У вас человек пропал. – Она подняла бумажник Джека повыше, подержала немного, а потом бросила на стол перед Салливаном. – Так ищите его.

За тирадой Элисон последовала почти осязаемая тишина. Никому из нас не доводилось еще видеть ее такой напористой. Мы обернулись к шерифу: как-то он отреагирует? Салливан продолжал глядеть на Элисон с проницательной улыбкой – напускной, как я сейчас понимаю, а вовсе не означавшей, что ему известны некие достойные улыбки обстоятельства. Затем шериф взял бумажник, посмотрел на него еще немного и сунул обратно в пакет.

– Ну а что вы скажете насчет той комнаты?

– Положа руку на сердце, не знаю, что и сказать, – пожала плечами Элисон. – Вам бы спросить моих родителей. Это ведь их дом.

– Где найти ваших родителей?

– Они в Европе, легко ли на них выйти – не знаю.

Шериф встал, прошелся по комнате, нам пришлось повернуть головы, чтобы не потерять его из поля зрения.

– Вы, видно, думаете, я эдакий надоедливый деревенский недотепа, шериф захолустного городка, который собственную задницу не отличит от локтя. Он посмотрел на нас, словно ожидая от кого-нибудь подтверждения: да, мол, вывод напрашивается именно такой, – но мы не проронили ни слова.

– Тогда я расскажу вам, как собираюсь действовать дальше. Не хотелось до этого доводить, но придется позвонить в ФБР, – Салливан махнул в нашу сторону пакетом с бумажником. – Они пришлют сюда кого-нибудь, и этот кто-нибудь будет задавать очень много вопросов. Не сомневаюсь, вы четверо их очень заинтересуете.

Он обернулся и впился глазами в оставшуюся стоять Элисон:

– И ваши разговоры о надлежащей юридической процедуре с ФБР не прокатят, помяните мои слова. Они с вами по-своему разберутся, если уж захотят.

Далее шериф обратился ко всем:

– А тем временем мы имеем двух пацанов и их матерей, которые принесли бумажник в полицию. Бьюсь об заклад, к утру каждый фермер и каждая корова в округе будут в курсе: из Хорнз-крик выловили бумажник Джека Шоу. Догадываетесь, что это значит?

Салливан помрачнел, сузил глаза, можно подумать – попробовал на вкус нечто чрезвычайно отвратительное.

– Это значит пресса, друзья мои. Фургоны со спутниковыми тарелками, наглые репортеры и фотографы примутся носиться здесь как у себя дома, – он прислонился к стене, подложив руки с бумажником в пакете под спину, как подушку. – Фэбээровцы, журналисты и бог знает какие еще захребетники нагрянут сюда, перевернут весь город вверх дном в поисках своей пропавшей кинозвезды. Мне это надо, – он взял шляпу со стола, – как зайцу пятая нога.

Завершив свою речь, Салливан отработанным движением, задуманным так, чтобы не помять уложенные в аккуратную прическу остатки волос, водрузил шляпу на голову. Мы глядели на шерифа во все глаза, несколько изумленные откровенной ненавистью в его голосе. Он, по-видимому, с искренней неохотой вызывал ФБР, но, как мне казалось, вовсе не по тем причинам, о которых заявлял. Салливан хотел сам расколоть это дело, хотел быть героем, вычислившим местонахождение Джека Шоу. И если бы ему это удалось, он вряд ли был бы против вмешательства СМИ. Встретил бы репортеров с улыбкой, в свежевыглаженной форме, повернулся бы к камере самой выгодной своей стороной. Если, конечно, таковая имелась.

– Мы можем идти? – спросила Линдси, уже готовая вскочить.

– Вы свободны, – Салливан кивнул с сожалением. – Но не советую уезжать из города. Как я уже говорил, фэбээровцы захотят с вами побеседовать.

– А мы никуда и не собираемся, – сказал я.

– Я за этим прослежу. Попрошу своего помощника присмотреть за домом. И буду весьма признателен, если перед уходом вы дадите Роде свои права, она снимет копии, а я потом приложу их к докладу. Если, конечно, – он невесело ухмыльнулся, глядя на Элисон, – ваш юрист не возражает.

Через несколько минут мы вышли на свет божий дожидаться такси, которое вызвала для нас Рода.

Солнце поднялось высоко, но воздух с утра особенно не прогрелся. Угрюмой стайкой стояли мы на парковке, думая о Джеке, о том, как же его бумажник мог очутиться в ручье. В моей голове роились всевозможные сценарии, более или менее фантастичные, но ни одного оптимистичного.

– Нет, это уж слишком! – Чак хмурился. – Похоже, домой я все-таки не еду.

Линдси сунула руки в карманы, попрыгала немного, пытаясь согреться, спросила:

– Что будем делать?

– Ничего мы не можем сделать, – вздохнул Чак. – Знаете, бывает, операция проходит гладко, бывает, трудно. В обоих случаях делаешь все возможное, потом зашиваешь пациента, но никогда не знаешь – не знаешь сразу, – решена проблема или нет. Могут ведь быть послеоперационные осложнения. Приучаешься не хвалить себя раньше времени, пока пациент действительно не выкарабкается.

Мы уставились на Чака: о чем он толкует?

– И как все это связано с нашей историей? – поинтересовался я.

– Мы, можно сказать, тоже провели операцию. Оперировали Джека. Сделали все возможное. И пока еще не знаем, выкарабкался он или нет.

– Ты стал философом? – уточнил я.

– Иди ты. Просто удачная метафора.

– Сравнение.

– Какая разница. А философом я вполне могу стать. Если ФБР арестует меня за похищение, врачом все равно уже не буду.

Заметив приближающийся “бьюик”, мы подняли головы: не наше ли это такси? Но автомобиль проехал мимо, повернул на заправку. Из кабины вышел юноша, вынул из гнезда колонки заправочный пистолет, изучая собственное отражение в лобовом стекле.

– Джек мертв, – тихо сказала Элисон.

Все обернулись к ней.

– Нам это неизвестно, – одернула ее Линдси. – Едва ли есть причины даже думать так.

– Просто захотелось произнести. Послушать, как звучит.

– Звучит жутко, вот как звучит, – оборвал ее Чак. – Боже ты мой, Элисон!

– Да ладно. Вы ведь тоже об этом думаете.

– Я нет, – возразил я.

– Почему?

– Мне нельзя волноваться, – пояснил я брюзгливо, прикидывая, не рановато ли для очередной дозы кодеина. Подъехал другой автомобиль, притормозил, на сей раз я увидел пластиковую табличку на крыше. – Наша тачка.

Мы забрались внутрь, Чак на переднее сиденье, остальные назад.

– Куда путь держим? – Водитель потушил сигарету.

– А вот это большой вопрос, – заметил Чак.

Глава 34

Часа в три дня явилась первая репортерша. Поднялась на крыльцо, постучала в дверь. Оператор ждал внизу.

– Кто там? – спросил я, хотя мы вместе наблюдали из окна гостиной, как она подходила к дому – симпатичная девушка до тридцати, с шелковистыми светлыми волосами, в костюме шоколадного цвета с юбкой, достаточно короткой, чтобы длинные изящные ноги не остались незамеченными. Уверенно, с безразличным видом – это у репортеров профессиональное – журналистка прошагала по газону. Она показалась нам знакомой, но действительно ли мелькала по телевизору или выглядела так, будто должна была мелькать, мы так и не поняли.

– Меня зовут Салли Хьюз, “Фокс ньюс”, – репортерша тщательно интонировала слова, чтобы не превратиться случайно в двустишие.

Я открыл дверь, словно бы ненароком встал так, чтобы не попасть в камеру, сказал:

– Здравствуйте. Чем могу помочь?

– Это шоссе Озера Кресчент, 32?

– А как вы догадались? – я многозначительно посмотрел на золотистую табличку с номером дома на двери.

– Дом Шоллингов, верно?

– Нет, – я попытался изобразить недоумение как можно правдоподобнее. – Шоллинги живут в доме сорок два, на той стороне озера.

– Да? – она была, конечно, раздосадована. Достала из кармана пиджака свернутый вдвое листок бумаги, глянула на него, сдвинула брови. – А мне сказали – тридцать два.

– Ошиблись, значит. Бывает, – я улыбнулся миролюбиво и закрыл дверь.

Мы наблюдали, как репортерша устремилась вниз по подъездной аллее – оператор несся в ее кильватере – и вскочила в припаркованный на обочине голубой фургон.

– Ужасно спешат, – заметила Линдси.

– Гонятся за сенсацией, – сказал Чак. – Она скоро вернется.

Салли Хьюз вернулась через десять минут, покрыв улыбку, еще более фальшивую, чем в первый раз, свежим слоем помады. Оператор еще не успел вылезти из фургона, а она уже торопливо шагала к парадному входу. Дверь открыл Чак.

– Привет, – поздоровалась Салли. – Я хотела бы взять у вас интервью, не возражаете?

– Для какого канала? – осведомился Чак.

Тут подоспел оператор, она ловко, быстро подала ему знак начинать съемку.

– “Фокс ньюс”.

– “Фокс ньюс”, – повторил Чак. – В прямом эфире?

– Нет, для сюжета, который мы будем давать в прямом эфире чуть позже.

– На предмет чего?

– На предмет исчезновения Джека Шоу.

– Актера?

Лицо Салли Хьюз расколола циничная ухмылочка.

– Будете отрицать, что вы и остальные в этом доме друзья Джека Шоу?

– Даже не знаю, – задумался Чак. – А это преступление?

– Я недавно беседовала с агентом Джека Шоу Полом Сьюардом, так вот он убежден, что друзья Джека похитили его и привезли сюда, – бойко заявила Салли. – Не желаете прокомментировать?

– Симпатичная блузка, – заметил Чак. – Так подчеркивает вашу грудь – просто загляденье.

– Простите?

– Ваша грудь, – повторил Чак громче в самый микрофон, делая ударение на каждом слоге, – прекрасно выглядит в этой блузке.

Салли раздраженно махнула оператору, тот перестал снимать, опустил камеру, безуспешно пытаясь спрятать усмешку.

– Зачем вы это делаете? – спросила она Чака.

– Вы же просили прокомментировать.

Она открыла было рот, но тут на дороге показался другой фургон, затормозил и припарковался за фургоном “Фокс ньюс”.

– А вот и “Эн-Би-Си”, – сказал я Чаку.

– Круто, – отозвался Чак.

– Вот блин, – пробормотала Салли Хьюз, развернулась на каблуках и помчалась к дороге.

– Батюшки мои! – Чак некоторое время провожал ее глазами, потом закрыл дверь. – Аппетитная штучка. Видали, какие при ней ноги?

– Чем дальше, тем интереснее, – крикнула нам Элисон из гостиной.

Все побежали к дивану у окна наблюдать за намечавшейся снаружи заварухой. Салли Хьюз при ногах, указывая то на дом, то на дорогу, о чем-то спорила с мужчиной, только что появившимся из фургона “Эн-Би-Си”. Тем временем с другой стороны появился третий фургон с логотипом “Эй-Би-Си”, остановился напротив первых двух, на противоположной стороне дороги. В этом фургоне прибыла еще одна репортерша и два парня, которые выскочили и принялись поспешно возиться со спутниковой тарелкой на крыше.

– Все это живо напоминает мне историю с О. Джеем, – заметил Чак.

– Может, закрыть ворота? – предложил я.

– У нас нет ворот, – ответила Элисон.

– А, тогда не о чем беспокоиться.

– Нет, ты только посмотри, – Чак снова указал на Салли Хьюз. – Она действительно знойная или мне кажется?

– Тебе случается не думать о сексе? – поинтересовалась Линдси.

– Секс как воздух, – сказал я. – Не придаешь ему значения до тех пор, пока он есть.

– Тут не возразишь, – Линдси сочувственно похлопала Чака по плечу.

– Да пошли вы, – отмахнулся Чак.

Через час на обочинах шоссе напротив дома теснилось шесть фургонов, несколько автомобилей, человек двадцать журналистов и операторов сновали взад-вперед. Кажется, прибыли представители всех крупных телерадиокомпаний, а также нескольких скандальных телешоу. Помощник Дэн с момента нашего возвращения от шерифа следил за домом из автомобиля, стоявшего ниже по шоссе, и ему ничего не оставалось, как включиться во всеобщую суету. Он припарковал патрульную машину на нашей стороне дороги, перекрыв подъездную аллею, по рации вызвал грузовичок с синими полицейскими заграждениями, установил их и оттеснил таким образом репортеров на противоположную обочину. Огородив средства массовой информации, помощник Дэн встал на дороге, принялся подавать знаки редким автомобилям – проезжайте, мол – и болтать с журналистами.

В скором времени телерадиокомпании начали вещание в прямом эфире, корреспонденты с серьезным видом сообщали населению, что бумажник Джека Шоу найден в ручье неподалеку от этого дома, в котором при подозрительных обстоятельствах поселились четверо друзей кинозвезды. Ни больше ни меньше, чем знали и все остальные, но журналисты искусно твердили это на все лады, дополняя не относящимися к делу обрывками фактов и осторожными догадками, и время от времени интервьюировали выражавшего страстную готовность помощника Дэна.

– В департаменте шерифа действительно полагают, что Джек Шоу был похищен? – спрашивала его Салли Хьюз из “Фокс ньюс”.

– Пока я не имею право делать комментарии, – отвечал помощник Дэн с энтузиазмом и пристально глядел в камеру, будто надеялся увидеть там миллионы зрителей, к которым обращался.

– Правда, что шериф Салливан получил ордер на обыск этого дома?

– Боюсь, что и здесь не смогу прокомментировать, – повторил Дэн, хотя ясно было, что прокомментировать ему смерть как хочется. Очевидно, Салливан провел с ним беседу и наказал держать рот на замке, а в противном случае пенять на себя.

– По имеющейся у нас информации, после того как бумажник Джека Шоу был найден в речке неподалеку, шериф Салливан обыскал этот дом, а затем допросил четверых человек, которые здесь остановились и являются друзьями Джека Шоу.

Помощник шерифа посмотрел на нее недоуменно:

– М-м-м, это вопрос?

Во взгляде Салли читалось раздражение:

– Можете хотя бы частично подтвердить эти сведения?

– А-а, – помощник Дэн облегченно вздохнул, определив наконец местоположение вопросительного знака. – Без комментариев.

– Намерено ли ФБР допрашивать обитателей дома?

– Полагаю, да.

– Значит, департамент шерифа проинформировал ФБР?

Поняв, что дал маху, помощник шерифа положительно приуныл, пробормотал:

– Постойте…

– Вы сейчас сказали, ФБР будет допрашивать жителей дома, а значит, федералы по меньшей мере подозревают, что здесь имело место преступление. Верно?

– Это вы сказали, – принялся защищаться помощник Дэн, испуганно глядя на Салли. – Я ничего такого не говорил…

– А она молодец, – признал Чак.

Мы вчетвером уселись на диван и смотрели новости.

– Плохие новости – явно не ее конек, – поддразнила Чака Линдси.

– Я бы сделал ей эксклюзив, – заметил Чак плотоядно.

– Эксклюзив – это то, чего ни у кого никогда не было, – возразил я.

– Тоже верно, – согласился Чак.

– Я бы, наверное, даже обрадовалась фэбээровцам, – сказала Элисон. – По крайней мере мы бы знали, что Джека ищут, и ищут люди компетентные, не этот недотепа.

Теперь по телевизору крутили кадры из “Голубого ангела”, где Джек в зале ресторана дерзко беседовал с сидевшим за столом мафиози. Имени актера, игравшего мафиози, я не мог припомнить, но точно видел его в какой-то бродвейской постановке. На экране Джек казался бутафорией, голливудской поделкой вроде компьютерных динозавров из “Парка юрского периода”. Сюрреализм происходящего вдруг поразил меня. Кто такой Джек Шоу? Этот человек в кадре, который искусно уклоняется от нападающего противника и швыряет его на стойку с салатами? Так он мне чужой. И в то же время я узнаю в нем своего друга Джека. Мы думали, что знаем настоящего Джека и можем помочь ему, ведь он наш друг, но, увидев его теперь на экране, я впервые неожиданно для себя подумал: вот настоящий Джек Шоу, дружба с нами, да и сами мы – лишь часть его прошлого, пройденный этап.

– А ведь мы ошиблись, – сказал я.

– В чем? – Элисон повернулась ко мне.

– Мы были абсолютно уверены в своей правоте. Уверены, что знаем настоящего Джека, а Джек-знаменитость – всего лишь профессия или маска, но это не так.

Я указал на экран: теперь Джек ехал на мотоцикле по пустыне.

– Вот подлинный Джек Шоу. Джека, которого мы знали, не существует, это прежний Джек, его нет больше.

– Что ты хочешь сказать? – Элисон вскочила с дивана, встала передо мной.

– Мы хотели как лучше, – объяснял я. – Хотели помочь ему. Но помочь нельзя: он не принадлежит нам. Больше нет.

Элисон взяла пульт с журнального столика, выключила телевизор. Постояла немного, глядя на темный экран, а потом вдруг резко повернулась и швырнула пульт к противоположной стене, в которую он врезался с глухим стуком прямо под репродукцией Моне в рамочке и разлетелся на кусочки. В момент удара телевизор заработал: перед гибелью пульт послал ему последний сигнал.

– Эй! – крикнул Чак, спрыгивая с дивана. Мы глядели на Элисон с опаской, но, кажется, уничтожив пульт, она несколько успокоилась, напряжение отпустило ее. Элисон посмотрела на меня устало, и я в который раз подумал, как, должно быть, тяжело ей приходится.

– Ты прав только отчасти, – сказала она. – Вопрос не в том, который Джек настоящий. Они оба настоящие, вот в чем проблема. Есть два Джека, и если это сбивает с толку тебя, представь, каково ему. Он не понимает, кем ему быть.

Минуту мы размышляли над ее словами.

– И который из них принимает наркотики? – ляпнул Чак.

– Заткнись, Чак, – попросила Линдси. – Элисон, вы обсуждали это с Джеком?

– Бывало, – кивнула Элисон. – Раньше…

На экране снова появился фасад дома Шоллингов, на фоне которого Салли Хьюз подводила итоги своих изысканий: “Итак, мы в прямом эфире из Кармелины, штат Нью-Йорк, и находимся перед домом, куда предположительно привезли Джека Шоу. Приехал ли он сюда по собственной воле и может ли до сих пор находиться здесь – на эти вопросы у нас пока нет ответа. Судя по документам, хранящимся в городском архиве, дом принадлежит некой Лесли Шоллинг, но какое отношение она имеет к Джеку Шоу и имеет ли, нам неизвестно…”

Отчего-то трудно было поверить, что все это происходит здесь, прямо перед домом. Я уставился в телевизор: неужели где-то в глубине зернистого изображения дома находится скопление электронов, которое есть я? Я взмахнул рукой – никакого заметного эффекта на экране. Элисон пересекла комнату, задернула шторы, и на экране шторы в окне зашевелились.

– Круто, – тихо протянул Чак и тут же ахнул: в кадре на крыльце стоял он сам, улыбался Салли Хьюз. – Черт возьми! – заорал Чак, вскакивая и тыча пальцем в экран, будто мы его не видели.

Показывали отрывок того самого интервью, что Салли взяла у Чака пару часов назад, но звук приглушили, и слышен был только ее голос за кадром: “Этот мужчина, отказавшийся назвать свое имя, – один из четверых человек, остановившихся в загородном доме, которых полиция подозревает в причастности к исчезновению Джека Шоу”.

– Что она делает! – возмутился Чак. – Меня с работы уволят!

– Расслабься, – посоветовала Линдси. – Не хочешь попасть в телевизор – нечего бросаться к двери и давать интервью.

– Он на журналистку бросался, – заметил я. – Не на камеру.

– Верно говоришь, – ошарашенный Чак разглядывал себя на экране. Потом притих, провел пальцами по голове. – Батюшки, неужели я так выгляжу? Да я изрядно полысел.

Внезапно в кадр вернулась Салли Хьюз, глядя прямо на нас, сказала: “Мы остаемся здесь и будем наблюдать за развитием событий. Для «Фокс ньюс» из Кармелины, штат Нью-Йорк, Салли Хьюз”.

И снова ей удалось не срифмовать “Хьюз” и “ньюс”.

Чак напряженно смотрел в телевизор, пока на экране не появилась студия телеканала на Манхэттене, а потом задумчиво сел на диван.

– Ей это даром не пройдет, – пробормотал он.

– Уже прошло, – заметила Элисон.

Зажужжал пейджер. Чак стащил его с ремня на поясе, глянул недовольно на экранчик.

– Дьявол, – он нажал на кнопку. – Мама.

Пейджер загудел снова, Чак отшвырнул его, и пейджер покатился по полу, забуксовал в осколках пульта – россыпи черной пластмассовой крошки на ковре. Да, электронике в доме Шоллингов в тот день явно не везло.

– Есть хочется, – ни с того ни с сего сказала Линдси. – Кто-нибудь еще хочет есть?

– Я бы поел, – кивнул я.

– И я, – поддержала Элисон.

– Тогда пойдем куда-нибудь поедим, – предложила Линдси.

– Пойдем? – переспросил Чак, глянув скептически в просвет между шторами. – Интересно, что они будут делать, если мы выйдем?

– Вероятно, пойдут за нами, – предположил я.

– Ну и что? – сказала Линдси. – Мы же не узники.

– А полиция? – возразил Чак. – Мы ведь обещали никуда не уезжать.

– Мы отправимся в самый центр города, – заметил я. – В окружении папарацци. Чего ж им еще?

– Белый “форд-мустанг” и предсмертная записка? – предложила Линдси.

Элисон убежала на минуту, вернулась в куртке “пилот” поверх свитера. Мы стояли в дверном проеме, смотрели на нее и улыбались.

– Идем, – скомандовала она.


Джек однажды рассказал мне, что правильно вести себя с надоедливыми папарацци несложно, есть одна маленькая хитрость. “Главное – не давать задний ход, – сказал он и объяснил, что в этом случае тебя не смогут загнать в угол. – Идешь – иди, стоишь – не двигайся с места. Так, во-первых, контролируешь ситуацию, а во-вторых, лучше смотришься на снимках и по телику”.

Только мы ступили за порог, и все журналисты, операторы как один, будто по беззвучному сигналу, сорвались с места, тут же забыв порядок и пиетет к полицейским заграждениям. Мы быстрым шагом направились к “форду” Чака, но свора уже повисла на хвосте. Верный заветам Джека, я удерживал позиции, в результате мне отдавили ноги и едва не съездили по лицу телекамерой. Линдси втолкнула меня на заднее сиденье, сама прыгнула следом, хлопнула дверцей, прижав чей-то длинный микрофонный штатив, который сломался с приятным “хрясь!”. Чак и Элисон успели вскочить на передние сиденья, а вопросы все сыпались, фотовспышки, камеры облепили машину, как гнус. “Вам предъявили официальное обвинение?” – “Где Джек Шоу?” – “Кто из вас Элисон Шоллинг?”

Камеры окружили нас, бились в стекла, репортеры галдели. Тотчас слева у окна рядом с тучным оператором я увидел Салли Хьюз.

– Боже ты мой, – пробормотала Линдси.

– Эй! – заорал Чак. – Поосторожнее, машина!

Он повернул ключ в замке зажигания, включил передачу. Отпрянуть в страхе у репортеров не получилось. Чак наполовину опустил боковое стекло.

– Не могли бы вы очистить дорогу? – попросил он.

Просьба была встречена новым шквалом вопросов. “Вы уезжаете насовсем?” – “Где Джек Шоу?” – “Вы едете к нему?” – “Как вас зовут?”

Чак высунул руку из окна, мягко взмахнул кистью, будто готовился произнести речь и призывал аудиторию к молчанию. Журналисты, учуяв лакомый кусок сенсации для вечерних новостей, сгрудились у окошка Чака, пихались, ерзали, всеми правдами и неправдами стараясь протиснуться поближе.

– Что ты делаешь, Чак? – Элисон лукаво улыбнулась.

– Спокойно. Я знаю, что делаю.

– Это вовсе не означает, что дело кончится добром.

Чак коварно ухмыльнулся, глянул в окошко на репортеров.

– У вас много вопросов, понимаю, мы с удовольствием ответим на все, – сказал он. – Хотите знать, где Джек Шоу? Мы и сами хотим. Никаких обвинений нам не предъявили, потому что мы ни в чем не виноваты. Мы находимся здесь, поскольку обеспокоены судьбой нашего друга.

Последовал очередной яростный шквал вопросов, но Чак отмахнулся.

– С этого момента, – заявил он, – я буду беседовать только с Салли Хьюз.

Разгневанный, недоуменный ропот.

– Почему с ней? – спросил кто-то.

– Потому что она близко знакома с Джеком Шоу, – сообщил Чак как бы между прочим. – Они ведь встречались. Я думал, это всем известно.

Толпа охнула разом, тотчас все повернулись к Салли.

– Да не слушайте вы его, – пробормотала она.

Воспользовавшись внезапным затишьем, Чак отыскал желанную брешь в толпе, рванул прочь с подъездной аллеи, шины взвизгнули, репортеры остались позади в облаке пыли.

– Что за хрень, Чак? – поинтересовался я.

– Сработало ведь, – Чак с гордым видом повернул на 57-е шоссе. Слева я увидел бегущего сломя голову к патрульному автомобилю помощника Дэна, пытавшегося на ходу вынуть из чехла рацию. Рация вдруг вылетела у него из рук, покатилась по пыльной обочине. Еще одно электронное устройство почило в бозе. Коротко поразмыслив, нет ли в наблюдаемой тенденции какого-нибудь знака, я ни к чему не пришел и вернулся к делам насущным.

– Не совсем понял твою оригинальную методику, Чак, – заметил я с заднего сиденья. – Чего мы этим добились?

– Мы ничего, – Чак бросил взгляд в зеркало заднего вида. – Я же добился многого.

– А именно?

– Разыграл любовную прелюдию.

– Взбесить Салли Хьюз – часть любовной прелюдии? – уточнила Элисон.

– А то!

– Как так?

– Тонкая грань между яростью и страстью, – пояснил Чак.

– Господи, – вздохнула Элисон. – Ты действительно в это веришь?

– Целиком и полностью, – сказал Чак. – Вы же не можете не признать, что теперь она обо мне думает.

– Думает, как бы теперь придавить тебя.

– Придавить, оседлать… Это лишь разновидности доминирования.

– Я думала, мужчинам вообще плевать на прелюдии, – съязвила Линдси.

– Эй! – возмутился я.

– Присутствующие, конечно, не в счет.

– Вот смотрите, – Чак притормозил перед поворотом. – Теперь она думает обо мне и что-то чувствует, так? Может, и нехорошее, но это уже что-то. Она уже не безразлична ко мне. Есть с чем работать. Между яростью и безразличием я всегда выберу ярость.

– А самое печальное, что до некоторой степени я с этой теорией согласен, – сказал я.

– Похоже на эпизод из “Сайнфилда”, – заметила Элисон.

– Плохой, – уточнила Линдси.

– Эй, притормози, – попросил я.

Мы проезжали поворот, где я сбил оленя. Черные следы шин сворачивали с дороги, ниже склон был изрезан колесами, трава примята – здесь BMW съехал в канаву и остановился. Кое-где валялись осколки оранжевой и бесцветной пластмассы – остатки передних фар. Ожидал ли я, что вот сейчас, как в кино, вспыхнет живое воспоминание и я встречу его мужественно, надеялся ли, что оно придет, не знаю, только ничего не произошло, и мы свернули, оставив место аварии позади.

Глава 35

– Банка джема, садовый шланг… – бормотал Чак задумчиво. – Жезл чирлидера.

– Врешь, – сказала юная особа над грудями, к которым обращался Чак. На ней были обтягивающие черные брюки и уж совсем тесная голубая синтетическая блузка, три нижние пуговицы которой девушка расстегнула, чтобы продемонстрировать плоский загорелый живот. Новая подружка Чака казалась очень стройной – из-за грудей, которые носила на себе.

– Говорю тебе, – уверял Чак. – Это распространено гораздо шире, чем ты, наверное, думаешь.

– А еще что?

– Огурцы, электрическая зубная щетка.

– Хватит, замолчи! – восторженно взвизгнула она.

Разговор на тему “Что мне приходилось вытаскивать из задниц пациентов в кабинете неотложной помощи” был одним из ограниченного набора заходов, которые Чак использовал, заигрывая с женщинами в барах. К беседам о заднем проходе в качестве возбуждающего средства я относился в общем скептически, однако Чак доказал действенность сего метода, и не раз.

– Я вовсе не шучу, – Чак поймал взгляд бармена и указал на две стопки, стоявшие перед ним.

Бармен наполнил их виски, Чак выпрямился, потянулся, покачиваясь на барном табурете, и таким образом ловко пододвинулся к девице чуть поближе.

– А он мастер, – признала Линдси.

Мы заняли наблюдательный пункт у стойки, через несколько табуретов от Чака, и следили за ним, закусывая обжаренными на гриле сэндвичами с бифштексом и картофельным пюре.

– Да ей не больше восемнадцати! – воскликнула Элисон.

– Ее же впустили, – я указал на вышибалу, который сидел у двери на табурете и проверял документы. – Значит, ей как минимум двадцать один.

– И Коржика из “Улицы Сезам” – куклу-наперсток, – добавил Чак и залпом выпил стопку.

– Нет!

– Боже ты мой, – простонала Элисон.

Мы сидели в пабе под названием “У Макэвоя” и, поедая местное фирменное блюдо, наблюдали, как Чак обрабатывает очередную девчонку. Зашитый деревянными панелями зал был тускло освещен, с одной стороны на невысоком подиуме располагались столики, с другой – барная стойка, маленький танцпол и стол для бильярда. Украшением стен служили портреты престарелых звезд и политиков в рамочках, с автографами, всех этих персонажей объединяло только одно: они определенно относились к категории “люди, которые никогда в жизни не окажутся в Кармелине”. Фрэнк Синатра, Эд Коч, Марлон Брандо, Джордж Буш, Мохаммед Али, Бадди Хэкет и иже с ними. Два вялых вентилятора под потолком, предназначенные вроде бы для того, чтобы разгонять густой дым, шедший от жаровен на кухне, наоборот, сбивали его в субстанцию еще более густую, которая висела над нами, создавая мутную атмосферу интимности. Поначалу мы беспокоились, не принесет ли наша дурная слава неприятностей, но посетители, казалось, были только счастливы, что в пабе появились псевдознаменитости и есть на кого пялиться. Чака это, однако, совсем не задевало. Он сунул охраннику на входе полсотни, сказал: “С камерами никого не впускай, договорились?” Тот кивнул, быстренько спрятал деньги, мы вошли. Отобедавшая публика потихоньку расходилась, но народу еще было полно, и место нам нашлось только у бара.

Через несколько минут после нашего прихода в паб ворвался помощник шерифа Дэн, резко затормозил, увидев нас у барной стойки. По всей видимости, он был весьма раздосадован и не знал, что предпринять дальше. Линдси улыбнулась, махнула ему рукой, помощник Дэн машинально помахал ей в ответ и от этого смутился еще сильнее. В конце концов он развернулся на сто восемьдесят градусов и убрался вон. Я подошел к окну: помощник шерифа припарковался на другой стороне улицы во втором ряду, закурил, искоса посматривая на репортеров, которые галдели, заглядывая в окна паба в надежде хоть мельком увидеть нас.

Чак и его новая подруга спрыгнули с табуретов, направились к музыкальному автомату. В это время к стойке подошел тощий усатый парень с рябым лицом, остановился за нашими спинами, похлопал меня по плечу:

– Это чего, вас по телевизору показывают?

– Нас, – подтвердил я.

– Ну и где он?

– Где кто?

Парень слегка смутился.

– Сами знаете кто. Джек Шоу, вот кто.

– Понятия не имею, – ответил я.

Он нахмурился, явно разочарованный тем, что разговор принял такой оборот.

– Я однажды Алека Болдуина видел, – вдруг сказал парень. – Ужасно недружелюбный чувак.

– Понимаю, – посочувствовал я.

– А вы правда с ним друзья? – не унимался усатый.

– Я не знаю Алека Болдуина.

– Да не. Я про Джека Шоу. Он ваш приятель?

– Угу.

– Ты подумай.

Некоторое время он переваривал эту информацию, затем вежливо кивнул и удалился.

– М-да, – сказала Линдси, когда я повернулся обратно к стойке. – Если знаменитости вынуждены вести подобные зажигательные беседы всякий раз, выходя прогуляться, немудрено тут подсесть на кокаин.

Музыкальный автомат заиграл “Come on Eileen”. Я глянул поверх голов, желая убедиться, что песню выбрал Чак, и увидел, как он, расплывшись в улыбке, ведет девушку обратно к бару.

– Эта песня всегда напоминает мне о школьных годах, – сказала Линдси и принялась подпевать тихонько “ту-ра-лу-рай-ай”.

– А еще какие? – спросил я.

– Ну не знаю. Men at Work, Пэт Бенатар, Simple Minds – тема из “Клуба «Завтрак»”, помните?

– Human League, – добавил я. – “Don’t You Want Me”. И все песни Duran Duran.

– “Tainted Love”, – вставил Чак, протискиваясь между нами и сгребая со стойки горсть арахиса к пиву. – “Hurts So Good”, “Safety Dance”.

– Кто ее пел, напомните? – заинтересовалась Линдси.

– Man Without Hats, – сказал я. – Но, насколько я знаю, они пели ее только однажды.

– Никогда о них не слышала, – пожала плечами девица Чака, и я подумал, сколько же ей, интересно, было лет, когда гремели группы-однодневки восьмидесятых.

– Тебе нравятся старые группы? – спросил я.

Девушка помолчала, облизывая губы. Я заметил, что у нее проколот язык.

– Pearl Jam, – выдала она наконец.

Я глянул на Чака.

– Что? – Чак усмехнулся, уводя ее от бара. – Да уж, они старые.

– Ты старше, – сообщил я его затылку и перевел взгляд на Элисон, которая задумчиво потягивала пиво.

– Где ты витаешь?

– Догадайся с трех раз.

– Куда он подевался, как думаешь?

– Понятия не имею. Да и какой смысл гадать?

– Мы его найдем.

– Мы даже не ищем.

– Я имею в виду, он объявится.

– Надеюсь, – Элисон вздохнула. – Я все думаю: если б не наша затея, он был бы сейчас в Калифорнии и мы могли бы поговорить как всегда. Я беспокоюсь за него, но еще и просто скучаю, понимаешь?

Тут я заметил, что Линдси несколько встревоженно смотрит поверх моего плеча, и, развернувшись на табурете, оказался лицом к лицу с Полом Баньяном из закусочной. Сердце чуть подпрыгнуло, но я подавил непроизвольное желание сорваться с табурета. Винчестера вроде не было видно, и в конце концов, парень угостил нас неплохим супом.

– Как поживаете? – спросил он.

– Нормально, – ответил я с запинкой.

– Уладили все дела с другом?

– Что? Ах да, конечно. Спасибо.

– Хотел вас поблагодарить, – он почесал бандану на голове.

– За что?

– За них, – Пол Баньян указал в окно на репортеров. – Сегодня я заработал больше, чем за последние две недели вместе взятые.

– В самом деле?

– Ага. У меня даже акция проходит под названием “Джек Шоу”. Любой сэндвич и напиток за три бакса.

– Отличная идея, – похвалил я.

– Они, во всяком случае, клюнули, – хозяин закусочной положил мне на плечо громадную лапу. – Насчет того случая без обид?

– Само собой.

– Надеюсь, ваш друг появится, и все будет хорошо. Мне нравятся его фильмы.

– Спасибо.

– Ладно, пошел я, – он сверкнул щербатой усмешкой и тяжело зашагал к двери.

– Это еще кто? – удивилась Линдси.

Не успел я ответить, как к нам приблизился стриженный ежиком мужчина в темно-синем костюме, отодвинул табурет, улыбнулся:

– Здравствуйте. Уделите мне минутку?

– Заплатили, чтобы не видеть репортеров, называется… – вздохнула Линдси. – Нам нечего сказать.

– Агент Дон Эллендер, ФБР, – представился мужчина, улыбка его не дрогнула.

Эффективный способ охладить болтливого собеседника, ничего не скажешь.

– Денек сегодня чем дальше, тем лучше и лучше, – пробормотал я себе под нос, несколько оробев.

Агент Эллендер изучал меня некоторое время.

– Интересно, как выглядит другой парень?

– М-м-м?

– Ваше лицо, – пояснил он и указал на мои глаза. Я как-то позабыл, что на лице у меня синяки. Рассказал ему про оленя, Эллендер кивал сочувственно.

– Вы приехали разыскивать Джека? – Элисон развернулась к фэбээровцу лицом.

– Не совсем, – он расстегнул пиджак, чтобы удобнее было сидеть.

Эллендер будто позировал, и я подумал, может, агентов ФБР действительно учат, как правильно сидеть и стоять, будучи при исполнении.

– А зачем же?

– Чтобы выяснить, нужно ли нам вмешаться в это дело.

– И какое же основание будет для вас достаточным? – поинтересовался я.

– Если, например, вы его похитили, мне хватит, – сообщил он любезно.

– Что ж, боюсь, мы разочаруем вас, – сказала Линдси.

– Подождите, – не поняла Элисон. – А если его не похищали, вы и искать не собираетесь? Ведь, как бы там ни было, он пропал?

– Мы уже ищем, – успокоил ее Эллендер.

– В самом деле? – Элисон не поверила.

– Разумеется, – подтвердил фэбээровец. Несколько гнусавый выговор уроженца Среднего Запада вполне гармонировал с его румяным лицом.

Чак оставил новую знакомую взволнованно шушукаться с двумя другими девицами у бильярдного стола и подошел к нам.

– Это кто? – спросил он.

– Дон Эллендер, – ответил Дон Эллендер.

– ФБР, – пояснил я.

– Нью-йоркское отделение, – с готовностью прибавил Дон.

– Не может быть, – оторопел Чак.

– Еще как может, – улыбнулся фэбээровец.

– Никогда не встречался с агентами ФБР, – сказал Чак. – И как работенка?

– Нормально, – Эллендер продолжал улыбаться. – На жизнь хватает.

– Надо думать.

– Сколько вам лет? – поинтересовался я.

– А какое это имеет значение в данном случае? – Эллендер был слегка озадачен.

– Просто любопытно.

– Тридцать.

– Нам тоже, – я обвел рукой всю нашу компанию.

Агент ФБР вроде бы уже не так страшен, когда понимаешь, что он твоих лет.

– Своеобразный возраст, не правда ли? – непринужденный тон агента Эллендера нас порядком удивил. – Вдруг обнаруживаешь навязчивую склонность к самоанализу.

– Вы мне будете об этом рассказывать!

– Ну так, – Дон будто извинялся, что приходится возвращаться к делу, – вы его похитили?

– Занесете наш ответ в протокол? – уточнила Элисон.

– Можем поговорить для начала без протокола.

Мы переглянулись.

– Дадите нам минутку? – попросила Элисон.

– Конечно, – агент Эллендер поднялся, оттащил табурет к дальнему краю стойки. Заказал бармену “Молсон” и, повернувшись спиной к бару, принялся задумчиво созерцать зал.

– Думаю, нужно все ему честно рассказать, – заявила Элисон.

– Подведем себя под статью, – возразил Чак.

– Но мы не сделали ничего плохого, – настаивала Элисон. – К тому же он выглядит дружелюбным, мне кажется, он поймет.

– Все они такими выглядят! – отрезал Чак. – Усыпляют бдительность.

– Тебе что, часто приходилось общаться с агентами ФБР? – поинтересовался я.

Я поддерживал Элисон. Дон вроде был парень ничего.

– Согласна с Элисон, – вступила Линдси. – Он не похож на Салливана или этого помощника Дэна, которым надо непременно стать героями. Вполне нормальный парень и, кажется, не преследует никакой определенной цели. Думаю, ему можно довериться.

– Не доверяю тем, кому за тридцать, – проворчал Чак.

– Чем, видимо, и объясняются твои предпочтения относительно противоположного пола, – съязвила Элисон.

– Поцелуй меня сама знаешь куда.

– Я для тебя слишком стара, Чак, – хихикнула Элисон и неожиданно обвила руками его шею.

Чак по-прежнему злился, однако обнял ее в ответ:

– Ладно, но, если в итоге мы загремим в тюрягу, виновата будешь ты и только ты.

– Бен? – Элисон повернулась ко мне. – Единогласно?

Я взглянул на Дона Эллендера. Он вдумчиво потягивал пиво – не вполне приличествующее агенту ФБР занятие. Этот человек пошел в старшие классы в то же время, что и я, слушал ту же музыку, смотрел те же шоу по телевизору. И работа у него, наверное, унылая – мотайся куда начальство пошлет. Он, очевидно, был не прочь и просто поболтать. К тому же пил пиво на задании, посему не казался таким уж грозным.

– Ладно, – решил я. – Коль нам нужно завести нового друга, почему бы ему и не быть агентом ФБР?


Остаток вечера проходил в нараставшем пьяном угаре. Мы все рассказали Дону, но, оказалось, картина по большей части ясна ему и без нас. Мы поинтересовались, как это возможно, он ответил только:

– Я разве не сказал, где работаю?

Затем Дон с Элисон согласились, что все-таки дело вряд ли дойдет до суда, мы испытали громадное облегчение и, попросив бармена рассчитать нас в конце, принялись пить текилу и праздновать. Дон снял пиджак и присоединился к пиршеству.

– Больше трех лет тружусь на благо государства, можно сказать, живу в дороге, – жаловался он, слизывая соль с тыльной стороны кисти. – Теперь мне стукнуло тридцать, и я понял вдруг, что один-одинешенек. Ни семьи, ни друзей. Вообще никаких настоящих отношений, – он опрокинул стопку, выжал в рот ломтик лимона. – Ради чего мы живем, спрашивается?

Позже.

– “Скорую помощь” смотришь? – обратился Дон к Чаку.

– Бывает.

– Сидишь, наверное, и комментируешь всякие небылицы, которые они там показывают?

– Не-а. Они вообще-то в профессиональном смысле неплохо подкованы, их врачи консультируют. Правда, когда они бегают туда-сюда и сыплют техническими терминами – это настоящая лажа. Если бы мы на самом деле раздавали инструкции в таком темпе, столько косяков было бы – мама дорогая.

– Серьезно?

– Еще этот Картер. Он интерн, но постоянно дежурит в неотложке. Так не бывает. Слушай, а ты “Секретные материалы” смотришь?

– А то.

– Сидишь и комментируешь всякую ахинею, что они про ФБР показывают?

Дон поднял взгляд от стакана пива, которым решил залакировать текилу, утер рукавом рот и сказал:

– Кому мне комментировать?

Позже.

Не вполне уверенной походкой я прошествовал к музыкальному автомату с горстью четвертаков в одной руке и стаканом “Сэма Адамса” в другой, намереваясь заказать все песни школьных лет, какие найдутся, а нашлись “Centerfold” в исполнении J. Giles Band, “Ninety-nine Red Balloons” Нэны, “Dancing with Myself” Билли Айдола, “No One Is to Blame” Ховарда Джонса и “Space Oddtiy”, но не Боуи, а та, с булькающим синтезатором, в исполнении какого-то там Питера. Музыкальный автомат перенес меня в восьмидесятые, словно капсула времени. Я обнаружил даже песню из “Огней святого Эльма”, но тут мелочь закончилась. Свою норму текилы я превысил, однако меня не мутило, внутри разливалась, ширилась теплая нега. Во рту было терпко от лимонов и соли. Линдси поднялась, подошла ко мне грациозно, текуче, как в замедленной съемке, и пригласила на танец.

– Я лимонный, – предупредил я, попробовав языком свою щеку с изнанки.

– М-м-м, дай-ка мне попробовать, – промурлыкала Линдси, тесно прижалась ко мне и, прежде чем поцеловать, скользнула языком между моих губ.

Еще позже.

Девушки удалились в туалет. По телевизору над стойкой крутили рекламу с Майклом Джорданом и Багзом Банни, что, конечно же, побудило нас с Доном и Чаком завести неизбежный разговор о спорте. В самом ли деле Джордан – баскетболист всех времен и народов? Вы не смотрите на его очки, посмотрите на соотношение голов – забитых и потенциальных. И как насчет наших несчастных “Никс”? Жаль, что эго Юинга не может играть за центрового вместо Юинга. Ну хоть у “Янкиз” неплохие шансы на следующий год. Дон рассказал, что в университете играл в футбол.

– Я, может, и не был самым крутым, но в школе неплохо управлялся с мячом и получил грант на частичную оплату обучения в Университете Индианы. И играл там на первом курсе весьма неплохо, знаете ли. Не бог весть что, но я делал успехи. И вот в один прекрасный день тренируемся с мячом, белые футболки с эмблемой клуба, все такое, я бегу, хочу выполнить передачу и тут наступаю на какуюто дрянь – вывих лодыжки, порванные сухожилия… – он сделал круговое движение одной рукой, словно бы говоря “и так далее”, а другой опрокинул в себя остатки пива. – Потом выяснилось, что какие-то парни накануне ночью пили на футбольном поле и кто-то бросил банку из-под пива. На нее-то я и приземлился. – Дон нахмурился, сокрушенно покачал головой, будто заново переживая тот день. – В заведении вроде Университета Индианы как-то не ожидаешь обнаружить на футбольном поле во время тренировки треклятую жестянку из-под пива. Непрофессионально это.

Мы с Чаком покивали в знак пьяного единодушия.

– Банка из-под пива, нет, ну ты только подумай… Еще позже.

В пабе было не протолкнуться. Музыкальный автомат крутил “Crazy for You” Мадонны, все до единого подались на танцпол и кружили в медленном танце. Я укутал Линдси в объятиях, она тесно прижималась бедром к изнанке моего бедра, голова ее мягко толкалась мне в подбородок, как пришвартованная у пирса лодочка. В нескольких парах от нас Чак танцевал с девушкой, считавшей, что Pearl Jam – ретро. Девушка уткнулась носом ему в шею, Чак что-то шептал, дерзко прохаживаясь ладонями по ее бокам. На другой стороне танцпола кружили вполне довольные друг другом Элисон и Дон. Я видел Элисон сзади, она положила голову Дону на плечо и, кажется, о чем-то размышляла молча. Откинутые назад волосы Элисон накрыли руку Дона, лежавшую на ее спине. Я заметил, что он высвободил руку и наблюдал, как волосы заструились между его пальцев, будто не мог поверить в реальность происходящего. Копна волос упала Элисон на спину, и Дон с отсутствующим видом расправил спутавшиеся кончики мягким движением, в котором странным образом проступила его глубокая затаенная грусть. На секунду мне почудилось, что мы снова в университете, я закрыл глаза, погружаясь в дежавю. Я дышал медленно, обонял неповторимую, знакомую смесь запахов – пиво, дым, опилки, шампунь – и на какую-то секунду полностью поддался иллюзии. Но песня закончилась, вступили Third Eye Blind с “Semi-Charmed Life” – самые что ни на есть девяностые, подружка Чака затряслась, закружилась в экстазе, размахивая руками, издала торжествующий возглас: ее десятилетие вновь вступило в свои права. Мгновение растаяло.

И еще позже.

Паб закрывался, ни один из нас не был уже в состоянии сесть за руль. Я предложил попросить репортеров подвезти нас до дому, раз уж они все равно за нами последуют, но, выйдя на улицу, мы обнаружили, что журналистская братия отправились на покой. Помощник шерифа Дэн спал в припаркованной машине, мы решили его не тревожить. В конце концов Пол, вышибала, предложил нас подбросить. Мы забились в старенький синий фургон, пропахший дрожжами и кофе. Дон ехать отказался, поскольку остановился в гостинице в одном квартале от паба. Все жали друг другу руки, обнимались, Дон пообещал встретиться с нами назавтра. В заднее окошко мы видели, как он задумчиво машет рукой, а потом фургон свернул за угол. Скамьи в кузове были закреплены не очень хорошо, и, когда Пол прибавлял газу, мы подпрыгивали. Только высадившись, я понял, что нас осталось трое. Чак и его новая подруга испарились.

Глава 36

Наутро меня тошнило, дико хотелось пить, я, пошатываясь, вошел в кухню и обнаружил девицу, за которой накануне приударил Чак. Она сидела на стуле, ела яйцо вкрутую и листала каталог “Шарпер имидж”.

– Привет, – ее голос отскочил от моих барабанных перепонок, будто они были резиновые. Я пробормотал “привет”, сунул кружку под носик кофеварки. Со стенки кружки таращился Барт Симпсон, рекомендовавший не кипятиться. Мозг мой отчаянно боролся с желанием вырваться из черепа и заползти в какую-нибудь темную тихую пещеру.

– Похмелье? – живо поинтересовалась пассия Чака. Где-то явно следовало отрегулировать звук – либо в ее гортани, либо в моей голове. Вероятно, и там и там.

– Благодарю, у меня уже есть, – я сел напротив, ухватившись за кружку обеими руками, – по-видимому, надеялся, что таким образом организм быстрее абсорбирует кофе.

– Смешно, – она изящно откусила чуть-чуть яйца.

– Где Чак? – спросил я, сделав добрый глоток кофе.

– Кто? А, спит как убитый.

Я поднял бровь:

– Ты, часом, не убила его на самом деле?

– Вряд ли, – сказала она с блудливой улыбочкой.

– Не припомню, как тебя зовут.

– Дженна.

– Бен.

– Привет, Бен, – снова поздоровалась она совсем не к месту. – Что у тебя с лицом?

– Я таким родился.

– Ох, прости! – воскликнула Дженна, а когда до нее дошло, захихикала. – Очень смешно, да.

Помолчали. Я сосредоточенно пил кофе, она откусывала смехотворно маленькие кусочки яйца, держа его между большим и указательным пальцами, словно боялась раздавить.

– И кто, блин, это покупает? – произнесла наконец Дженна, и я подумал даже, что она имеет в виду яйцо, но ее пальчик указывал в каталог, на безделушку из серии “три в одном” – цепочку для ключей, совмещенную с перцовым газовым баллончиком и лазерной указкой. Я решил, вопрос риторический. Следующий, однако, требовал ответа.

– Может, ты меня подвезешь, Бен?

Я увидел, как кусочек желтка зацепился за штангу в ее языке, и понял, почему она так ест.

Час был ранний, журналисты, стоявшие лагерем через улицу, еще дрожали от холода над первой чашкой кофе, поэтому нам удалось пробраться в машину Чака, на которой он каким-то чудом доехал вчера до дома, и выехать на дорогу прежде, чем они дотянулись до своих камер. Руль оказался ледяным, как сосулька, в груди у меня все сжалось от холода.

– Ну и холодрыга, – просипел я, включая на полную мощность обогреватель, любезно дунувший струей студеного воздуха прямо мне в лицо.

Дженна хихикала и, развернувшись к заднему стеклу, махала рукой репортерам, пока те не скрылись из виду.

– Круто, – она плюхнулась обратно на сиденье.

– Неужели Чак вчера сел за руль? – спросил я. – Он же пьяный был в стельку.

– Это я вела, – заявила Дженна гордо.

Я хотел напомнить, что она тоже пила, но решил не утруждать себя. Дженна достала из маленького кожаного рюкзачка косметичку, опустила солнцезащитный козырек с зеркальцем, принялась краситься. Закончив, приоткрыла боковое окно, закурила. Протянула пачку и мне, пожала плечами, когда я отказался, и забросила сигареты обратно в рюкзачок.

– Сейчас направо, – внезапно сказала она.

– Что, в школу?

– Ага.

– Да ты, наверное, шутишь.

– Все говорят, что я выгляжу старше, – похвасталась она.

– Старше кого?

– Что?

– Умоляю, скажи, что тебе есть восемнадцать.

– Хорошо. Мне есть восемнадцать, – ухмыльнулась Дженна.

– Правда?

– Может, и правда.

– А родители не хватились тебя вчера вечером?

Она отмела мое беспокойство беспечным взмахом руки.

– Я у друзей ночевала.

– Отчасти так оно и было.

– Вы же никому не скажете и я не скажу.

Я остановился у обочины подальше от автобусов: из них нескончаемыми вереницами тянулись школьники, которые, не успев выйти, тут же разбредались по школьному двору, мигом перемешивались в юной кутерьме. Никто, кажется, не обращал внимания на холод и не стремился внутрь. К чему торопиться взрослеть, если можно быть среди них, подумал я.

– Спасибо, что подвез, Бен, – Дженна наклонилась и посадила мне на щеку теплый поцелуй. – Ты лучше всех.

Она выскользнула из машины и зашагала к воротам школы. Я вдруг почувствовал себя папочкой – чудно́ – и наблюдал, как она грациозно взбежала по ступенькам, вошла во двор, обернувшись, в последний раз помахала мне рукой, и толпа поглотила ее.


Подъезжая к дому, я увидел, что репортеры уже заняли свой пост на обочине с камерами и микрофонами наизготовку. Их, кажется, было больше, чем вчера, все сгрудились за заграждениями. Несколько человек держали в руках фотоаппараты с телескопическими объективами. “Фрилансеры”, – рассудил я. Папарацци прибыли. Я проехал мимо с закрытыми окнами, свернул на подъездную аллею, надеясь – ради Чака, – что никто из них хорошенько не рассмотрел Дженну. Послышался стук мяча, я поднял голову и увидел на аллее Джереми. На газоне позади баскетбольного кольца сидел Тас и то вылизывал яростно передние лапы, то бдительно поглядывал на репортеров. В толстовке с капюшоном и ветровке Джереми, наверное, было неудобно бросать мяч. Я ступил на площадку, с дороги донеслись слабые щелчки фотоаппаратов. На что им, интересно бы знать, мои фотографии?

– Привет, – поздоровался Джереми.

– И тебе привет.

Он кинул мне мяч, я забросил двухочковый. Все мои несчастные мышцы застонали в знак протеста, но двигаться было приятно.

– Все прогуливаешь?

– Вроде того.

Джереми принял от меня пас, тоже забросил двухочковый, мяч лениво прокатился по краю кольца и упал в сетку.

– Вы правда это сделали? – спросил Джереми.

– Сделали что?

– Похитили Джека Шоу. Так сказали по телевизору.

– Я похож на похитителя? – спросил я, переставая стучать мячом.

– Нет.

– Джек мой друг.

– Тогда почему они здесь? – Джереми указал на журналистов, которые от нечего делать фотографировали нас.

– Послушай, – я взял его за плечи, повернул спиной к объективам. – Если бы твой друг был в беде, сделал бы ты все возможное, чтобы ему помочь?

– Вы хотите сказать, если бы он принимал наркотики?

– Ну да. Если бы принимал наркотики.

Джереми задумался.

– Наверное, да. Но я бы не стал его похищать.

– Ну а если бы, – я сел на землю, – ты знал, что ему можно помочь, но он так увяз, что никому не позволяет себе помочь? Так увяз, что может умереть раньше, чем кто-нибудь ему поможет?

– Правда так увяз?

– Правда. И мы пришли в отчаяние: а если наш друг умрет?

Ведь Джек, возможно, кумир Джереми, вдруг подумалось мне, и я понадеялся, что не лишаю его кумира. Парень и так испытал достаточно разочарований в последнее время.

– То есть вы привезли его сюда, чтобы помочь? – уточнил Джереми. – Спасти от наркотиков?

– Именно. Но им об этом не рассказывай, – предупредил я, указывая на репортеров.

– Где же он сейчас?

– А вот это, – я поднялся на ноги, – большой вопрос.

– Вы правда не знаете? – изумился Джереми.

– Он сбежал, – признался я.

– И после этого нашли его бумажник?

– Ага.

Джереми взял мяч, задумчиво подбросил в воздух.

– Думаете, он умер?

– Надеюсь, нет, но мы очень за него беспокоимся.

Пауза.

– Сегодня Хэллоуин, – сказал наконец Джереми.

– В самом деле?

Удивительно, как я об этом позабыл.

– Наверное, я не смогу поиграть в “Сладость или гадость”, – вздохнул Джереми.

– Маска, – припомнил я. – Ты ее так и не нашел?

– Не-а. К тому же мама меня одного не отпустит, а сестра идти не хочет.

– Заходи, с нами потусуешься. Он посмотрел на меня.

– А вы будете переодеваться?

– Не знаю. Как-то об этом не думал.

– Хэллоуин же, – вразумил меня Джереми. – Обязательно нужно переодеваться.

– Такой закон, да?

– Да.

– Ну что ж, приходи ужинать, а там посмотрим.

– Нужно отпроситься у мамы.

– Ладно.

На дороге загромыхало, мы увидели подъехавший к дому белый школьный автобус. Двери открылись, на обочину, где разместились журналисты, повалили подростки. В основном девчонки в куртках и джинсах, но я заметил в толпе и несколько мальчишек. Подбежал помощник шерифа Дэн, в отчаянии замахал руками, но почти никто из ребят, кажется, не обратил на него внимания. Последние покинувшие автобус школьники вынесли листы плотной белой бумаги, раздали товарищам. Представители прессы вцепились в камеры, принялись снимать и интервьюировать подростков, которые только рады были стараться. Мы с Джереми разобрали надписи на плакатах: “Верните Джека Шоу”, “Мы молимся за тебя, Джек” и просто “Где Джек?”. В общей сложности я насчитал человек тридцать ребят.

– Что они делают? – недоумевал Джереми.

– Похоже на пикет, – сказал я.

Помощник Дэн уже метнулся обратно к патрульному автомобилю и возбужденно тараторил по рации.

Журналисты, благодарные, что нашлось и им дело, вились вокруг детей в надежде заполучить побольше лиц и реплик для будущего эфира.

– Это как?

– Будут стоять тут, пока не найдется Джек.

– Зачем?

– Кто их знает. Наверное, здесь веселее, чем в школе.

– Замерзнут они тут.

Мы постояли еще, наблюдая мизансцену на дороге, будто что-нибудь могло произойти в любую секунду, но ребята в основном просто стояли, и все. Есть в пикетах одно неудобство: нужно торчать на одном месте, а больше делать особенно нечего. Кто стоял, кто сидел на земле, кто курил, кто ежился от холода. Журналисты через несколько минут потеряли к ребятам интерес и забились обратно в теплые фургоны ожидать развития событий. А еще через минуту и мы с Джереми отправились по домам, чтобы заняться тем же самым.

Глава 37

Узнав, что, по-видимому, нечаянно вступил в связь с несовершеннолетней, мужчина может реагировать по-разному. Какой реакции ждать от Чака, я понятия не имел, но предполагал одну из двух крайностей – он либо примется с пеной у рта все отрицать, либо проявит полное равнодушие. Без сомнения, существовала и другая вероятность: возраст девушки не новость для Чака, он с самого начала знал, что Дженна школьница. Как бы отнесся к этому я, неизвестно, но настроения выслушивать неизбежные оправдания не было, и я предпочел не упоминать о школе вовсе. К тому же Дженне явно не впервой и она, кажется, осталась вполне довольна, то есть с этой стороны вряд ли следовало ожидать неприятностей.

Чак сидел на кухне, поедал булочку, пил кофе, листал местную газету. Никакого похмелья или беспокойства по поводу отсутствия Дженны я не заметил. Безразличие Чака свидетельствовало о многолетней привычке к случайным связям, и внезапно мне стало жаль его. Интересно, бывает ли ему одиноко?

– Мы там есть? – поинтересовался я.

– На первой странице, – сообщил Чак с набитым булочкой ртом, поэтому вышло “на перой шанице”, а прожевав, добавил: – Но они, надо сказать, ничего не раздувают. Больше шума вокруг бумажника, чем вокруг нас. Говорится только, что шериф допросил друзей Джека, отдыхающих в этих местах. И никаких выводов. Может, страсти поутихли.

– В окно посмотри.

– Что там?

– Посмотри.

Чак поднялся, подошел к окну гостиной. И глядел в него с полминуты.

– Вот чертовщина! – сказал он наконец.

– Ага.

– Откуда они взялись? – спросил Чак.

Я тоже подошел к окну.

– Не знаю, может, из местной средней школы.

Один из ребят включил магнитолу, задвигался на месте в танце. Две девчонки в леггинсах и толстовках тоже подскочили и принялись отплясывать – весьма самозабвенно, будто танцевать на обочине дороги среди бела дня – самое обычное дело. Может быть, ребята пытались согреться, и, вероятно, успешно, поскольку одна из девчонок сняла толстовку, ни на секунду не прекращая крутить бедрами, обвязала вокруг талии. Чак одобрительно присвистнул:

– Поверь, чувак, эти школьницы что надо.


Дон появился к обеду. Тем временем подростков набралось уже с полсотни, видно, больше им нечем было заняться, и помощнику шерифа пришлось установить дополнительные заграждения перед лужайкой Шоллингов, чтобы отсечь им путь к дому. Элисон и Линдси проснулись с похмельем пожестче моего и, сидя в темной кухне, восполняли запасы жидкости в организме то кофе, то холодной водой. Мы с Чаком из окна гостиной разглядывали сборище на дороге, тут как раз и прибыл Дон на арендованном автомобиле, проигнорировав решительный протест помощника шерифа, въехал на подъездную аллею, припарковался за машиной Чака. Наш двор начинал походить на дилерский центр “Форда”. Мы проследили, как Дон в свежевыглаженном темно-синем костюме вышел из машины, махнул удостоверением помощнику шерифа. Затем имел место короткий разговор, причем помощник Дэн заметно хмурился.

Повстречавшись с нами на крыльце, Дон сказал, что “генофонд пополнился этим парнем, видимо, в тот момент, когда охранник отвернулся”.

– У него определенно неординарные представления об адекватности, – согласился я, входя в дом.

– Этакий стереотипный персонаж, – заметил Чак, – помощник шерифа маленького городка с нейтральным айкью, как тот, из “Би Джея и медведя”.

– Перкинс, – впечатлил меня своими познаниями Дон. – А начальник его – шериф Лобо.

– Ты уже познакомился с шерифом? – поинтересовался я.

– Это вымышленный персонаж.

Я усмехнулся:

– Я имел в виду Салливана.

– Да понял, понял. Вообще-то мы все утро провели вместе, шерстили местные мотели и гостиницы.

– Безуспешно, как я понимаю.

– Абсолютно. На самом деле Джек может быть где угодно.

– Думаешь, он мертв? – спросил Чак.

Дон глубоко вздохнул:

– Откуда мне знать. Но Джек – знаменитость такого масштаба, а никто не видел его уже три дня… Не очень-то это хорошо.

Чак знаком попросил Дона замолчать, когда в гостиную вошли девчонки, но Элисон сказала:

– Ничего, продолжайте. В конце концов, мы все об этом думаем.

– Простите, – вздохнул Дон. – Хотелось бы мне чем-нибудь помочь…

– Нам всем хотелось бы.

– Если вас это утешит, будь он моим другом, я бы сделал то же, что сделали вы.

– Предположительно сделали, – поправил Чак.

– Верно, – улыбнулся Дон.

Прошлым вечером он в какой-то момент стал нашим союзником, и я, даже не вполне понимая, почему и как это произошло, внезапно почувствовал благодарность за его ободряющее присутствие.

– Итак, – сказала Линдси, – что будем делать дальше?

– Подождем, – предложил Чак.

– Ты пока останешься здесь? – спросила Элисон Дона.

– Даже не знаю, – он, пожалуй, покраснел – совсем чуть-чуть. – Я бы остался ненадолго – на случай новых обстоятельств.

Меня вдруг осенило: Элисон понравилась Дону.

– Что ж, – вступил я, – сегодня Хэллоуин, и мы должны устроить маленькую вечеринку.

Недоуменные лица.

– Я, знаете ли, сказал Джереми, что вечером он может побыть с нами. Мама не отпускает его поиграть в “Сладость или гадость”.

– Нам, наверное, нужно как-то подготовиться, – засомневалась Элисон.

– Да не нужно ничего, – успокоил я ее. – Просто поужинаем, посмотрим, что по телику покажут в честь Хэллоуина.

Нас прервал стук в дверь. Я обнаружил на пороге помощника Дэна, подумал о “Би Джее и медведе” и улыбнулся.

– В чем дело?

– Там какой-то человек, говорит, вы не откажетесь с ним встретиться. Хочет, чтобы я позволил ему войти в дом.

Я посмотрел через плечо помощника шерифа и увидел Пола Сьюарда, который расхаживал у полицейских заграждений, защищавших владения Шоллингов. Толпа за его спиной разрослась еще больше, все камеры были направлены на агента Джека, репортеры окружили его, забрасывали вопросами.

– М-м-м… Ребята, – позвал я.

Подошли остальные.

– А я-то все думал, когда он явится, – заметил Чак едко.

– Мы хотим его видеть? – спросил я.

Судя по выражению лица, мысль вернуться к Сьюарду с отрицательным ответом была помощнику шерифа не по нутру.

– Этот человек очень хочет с вами поговорить, – убеждал он. – Сказал, пока не поговорит, не уйдет.

– Мы подумаем, – отрезала Элисон и резко захлопнула дверь перед самым носом несчастного. – В Нью-Йорке этот ублюдок заставил меня ждать в фойе больше часа, а сам увел Джека тайком. Пусть теперь поторчит тут.

– Зачем нам вообще с ним разговаривать? – спросила Линдси.

– Может, Джек с ним связался, – предположил Чак.

– Если он знает что-то, зачем тогда к вам пришел? – возразил Дон. – Он знает еще меньше вашего.

– Это и пугает, – заметила Элисон.

– Что?

– Что мы знаем больше всех.

Глава 38

Одно из самых ранних моих воспоминаний об отце – как он мочился. Помню не столько образ, ведь отец стоял ко мне спиной, сколько удивительно мощный плеск струи, разбивавшейся о воду на дне унитаза, могучий басовый звук, такой сильный, низкий по сравнению с тоненьким звоном моей струи. Мне было года четыре или около того, и я не могу припомнить, почему присутствовал при том, как отец опорожнял мочевой пузырь. Возможно, он купал меня, не хотел оставлять одного в ванной, поэтому не воспользовался другим туалетом. А может, мы заходили вместе в какую-нибудь общественную уборную. Не знаю. Я помню только звук, с которым он мочился, и его позу – слегка ссутулившийся, одна рука, согнувшись у бедра, скрылась в районе паха, другая придерживает расстегнутый ремень, – все прочие детали начисто стерлись из памяти. Но ведь именно звук и поразил меня. Каково это – высвобождать такую мощь посредством столь хлипкого приспособления? Я повзрослел, и сильная струя мочи стала ассоциироваться в моем сознании с мужественностью, и, если у меня самого звук получался низкий, я гордился, а если слабый и прерывистый, тотчас испытывал неуверенность в себе.

Почему все это крутилось в голове, пока я прилаживал фосфоресцирующий картонный скелет к парадной двери Шоллингов? Возможно, потому что я думал о Джереми и пережитой им утрате. Что значит потерять отца в таком возрасте, когда он является столь мощной фигурой в твоей жизни, человеком, постоянно формирующим твое мироощущение – и намеренно, и случайно, каждым на первый взгляд незначительным словом или жестом, – этого мне никогда не постичь. Если мой отец умрет завтра, я потеряю человека, во многом повлиявшего на мое становление, но Джереми потерял отца, будучи еще не завершенным произведением. Кто знает, какие его понятия уже сложились, а каким еще предстоит сложиться под воздействием самых разных внешних влияний. В этом смысле я мог предположить только смятение и неуверенность, которые будут сопровождать его долгие годы.

Отчасти, подумал я, закрепив левую ногу скелета и занявшись правой, здесь и кроется объяснение, почему Джереми сразу потянулся ко мне – первому взрослому мужчине, встреченному после смерти отца. И я без колебаний, почти по-отечески сделал ответный шаг ему навстречу, а причиной этого, вероятно, явилась бессознательная вера Джереми, лежавшая в основе его тяги ко мне, – вера в то, что я зрелый, взрослый человек, который наставит, который заполнит пустоту. Может быть, именно его глазами и я наконец увидел в себе взрослого, понял: меня уже никто не формирует, я цельный и сам способен вылепить чьи-то представления о мире.

Мысль одновременно обнадеживающая и пугающая. Ребенком я услышал, как отец мочится, и получил первое смутное, немедленно забытое, но прочно сохранившееся в моем сознании представление о мужественности, силе, твердости, приходящих с опытом. Я хотел сказать Джереми: у тебя тоже есть подобные воспоминания об отце, ты станешь расти, и они будут всплывать в памяти снова и снова, подтверждая вашу живую связь. Если я помогу Джереми это понять, возможно, он найдет какое-то утешение, и таким образом его стремление найти во мне наставника будет оправдано.

Я отступил назад, полюбовался на дело рук своих, нагнулся, чтобы закрепить гибкие колени ухмыляющегося скелета в более естественном положении. Затем оглядел толпу на обочине в поисках Сьюарда, но он, очевидно, устал ждать и – я очень на это надеялся – отморозил себе яйца. Вполне удовлетворенный, я прихватил липкую ленту и пошел в дом спросить Линдси, не хочет ли она отправиться со мной за тыквой. Чувство благополучия и довольства, которое я испытывал, казалось почти незнакомым, так давно оно не посещало меня. Моя дружба с мальчиком, возрожденные отношения с Линдси теперь представлялись частью чего-то большего. Разменяв тридцатник, я без конца размышлял обо всех ипостасях, в которых уже не смогу предстать для себя самого, но наконец открыл, что могу стать кем-то для других, и это было здорово. Впервые в жизни я не прикидывался, но сознавал себя завершенной личностью, действительно взрослым, и, к моему великому удивлению, эта тема меня больше не беспокоила. Вообще-то мне даже нравилось.

– Ух ты! – удивилась Линдси, когда я поделился с ней своими мыслями. Мы ехали в “таурусе” по 57-му шоссе туда, где, помнится, продавали тыквы. – Да на тебя, похоже, снизошло откровение.

– Может быть, – я посмотрел в зеркало заднего вида. Судя по всему, журналисты на этот раз предпочли за нами не ехать. – Фантастическое ощущение. Мне так хорошо не было уж не помню с каких пор. Отчасти даже чувствую себя виноватым. Джек пропал, а я… счастлив.

– Мы, – поправила Линдси. – Не забывай обо мне. Да, Джек пропал, а мы как будто нашли сами себя и нашли друг друга.

– Можно задать тебе вопрос?

– Уже задал.

– Почему ты согласилась участвовать в нашей спасательной операции?

– То есть?

– Помимо очевидной причины. Все рассказали о своих скрытых мотивах, кроме тебя.

С минуту Линдси задумчиво кусала губу.

– Не знаю даже. Вы с Чаком и Элисон действительно хотели помочь Джеку. А я понятия не имела, будет от этого польза или нет, я ведь вообще-то никогда не была так близка с ним, как вы. Я уже говорила, что скорее хотела помочь Элисон, чем Джеку, она была просто раздавлена всей этой историей. Но еще больше – и пусть это прозвучит эгоистично – хотела, наверное, помочь самой себе. Со мной ровным счетом ничего не происходило, никак у меня не получалось вывести свою жизнь из застоя. А с вами, ребята… Подумалось, с вами я вспомню, кто я есть. В те времена, когда мы пропадали вместе целыми днями, я твердо понимала, кем являюсь. К тому же и ты собирался ехать…

Голос Линдси многозначительно замер, она посмотрела на меня, чуть вздрогнув от собственной откровенности.

– Со мной было то же, – я чувствовал одновременно вину и облегчение. – Думаю, всем нам не мешало встряхнуться. Да, самая серьезная зависимость – у Джека, и к ней мы все могли, так сказать, примазаться, ведь каждого из нас точил собственный недуг, у каждого была хоть мелкая пагубная страсть – маленькая.

– Например?

– С чего начать? У Элисон – зависимость от Джека, я жил прошлым, ты никак не могла утихомириться, осесть…

– Все верно. Ну а Чак?

– Не знаю. Не могу дать точного определения, но и у него есть свои проблемы.

– Страсть к маленьким, – Линдси вздохнула над собственным каламбуром.

– Да неважно. Суть в том, что все мы приехали сюда, чтобы соскочить.

– Получается, мы эгоисты.

– Может быть, отчасти. Но, думаю, быть немного эгоистом вполне здоро́во. Возможно…

– Стой!

– А что? Я только хотел сказать…

– Нет, правда, остановись, – она указала за окно: мы чуть не проехали столы с тыквами.

Я притормозил, повернул на стоянку, под колесами “тауруса” захрустел, затрещал автоматной очередью гравий.

– Итак, – продолжила Линдси, когда я заглушил двигатель, – спасательная операция нужна была не только Джеку.

– Эй, – подбодрил я ее, – Страшила, Трусливый Лев и Железный Дровосек тоже не просто так помогали Элли. У каждого была причина встретиться с Волшебником Изумрудного города.

– И все-таки я чувствую себя немного виноватой, – сказала Линдси, выходя из машины, убрала от лица прядь волос.

– Я тоже, – признал я.

– Но в то же время радуюсь за нас и за саму себя.

– Я тоже.

– Нам наконец хорошо, и теперь приходится чувствовать себя виноватыми.

– Такова жизнь. Если запастись чувством юмора, не соскучишься.

Линдси улыбнулась, взяла меня за руку, и мы пошли выбирать тыкву.


Возвращались мы в сумерках. Еще не успев миновать последний поворот перед домом Шоллингов, стали замечать автомобили, припаркованные как попало на обочинах.

– Ну и ну, – пробормотала Линдси.

Толпа перед домом значительно увеличилась: видимо, в школе закончились уроки. На маленькой лужайке у дороги теснилось, пожалуй, больше сотни ребят, многие уже переоделись к Хэллоуину. Тематика костюмов – “Голубой ангел”: мальчики в кожаных куртках и темных очках вполлица, какие Джек носил в фильме, девочки в печальных клоунских масках – в честь отрицательного героя. Гдето в магнитофоне ревели Stone Temple Pilots. Несколько школьников в страшных резиновых масках и с большим плакатом “Приходи на наш праздник, Джек” в руках, облокотившись о полицейские заграждения, позировали перед камерами.

– Похоже, наше тайное убежище теперь самое модное место в Кармелине, – заметил я.

– Думаешь?

Мы поравнялись с толпой, тут несколько подростков пролезли под заграждениями и выскочили на дорогу прямо перед нами. Мне ничего не оставалось, как ударить по тормозам.

– Господи! – воскликнула Линдси.

– Где Джек? – завизжала девчонка в печальной клоунской маске. – Что вы с ним сделали?

Ее подруга, в таком же костюме, но с маской веселого клоуна, встала перед капотом с фотографией Джека в руках. Прежде чем я успел ответить, раздался пронзительный крик: с противоположной стороны подъехала машина шерифа. С веселым визгом девчонки устремились обратно, за заграждения. Салливан затормозил рядом с нами, открытое боковое окно его автомобиля оказалось прямо напротив моего закрытого. Шериф ждал, пока я опущу стекло, а тем временем наше маленькое рандеву привлекло внимание собравшихся.

– Добрый вечер, – улыбнулся Салливан.

– Здравствуйте, – ответил я.

Кто-то из толпы метнул сырое яйцо, оно приземлилось со слабым шлепком примерно в метре от нашей машины.

– Есть известия от вашего друга?

– Не-а.

Тут в толпе принялись скандировать нараспев, как делают болельщики на хоккейных матчах, что-то вроде: “Задай ему жару, шериф, задай ему жару”.

Салливан ухмыльнулся, указывая на крикунов:

– Ваши фанаты.

– Полагаю, вы не намерены их разгонять.

– Нет. Через пару часов им самим надоест. К тому же на Хэллоуин детки любят проказничать. И мне гораздо проще, когда все они тут, у меня на глазах. Послышался влажный треск, мы с Линдси невольно пригнулись: второе яйцо разбилось о лобовое стекло.

– Что ж, – я выжал сцепление, и машина медленно двинулась вперед, – возвращайтесь к борьбе с преступностью, не будем вам мешать.

Не дожидаясь ответа, я резко повернул вправо и въехал на аллею Шоллингов. Увидел в зеркало, что сзади и в машину шерифа угодила пара-тройка яиц.

Элисон с Доном сидели на крыльце, потягивая диетическую колу, – праздные зрители безумного гулянья, развернувшегося через улицу.

– Там, похоже, массовый психоз, – прокомментировал Дон, наблюдая, как я вытаскиваю тыкву из машины.

– Тыковка-монстр, – заметила Элисон.

За покупками мы отправились в последний момент, посему выбор был не особенно велик, и нашей тыкве, возможно, недоставало симметрии, зато она выросла отчаянно корявой: шероховатую оранжевую поверхность уродовали бесформенные бугры и углубления.

– Ну, она ведь, – оправдывался я, – для Хэллоуина, так что…

– Ясное дело.

Чак и Джереми сидели в доме, смотрели телевизор: в честь Хэллоуина повторяли “Секретные материалы”. Малдер и Скалли ехали на машине по кукурузному полю и, как водится, препирались.

– Этим двоим давно пора уединиться, – заметил Чак.

– Не обращай на него внимания, – сказал я Джереми и плюхнулся между ними на диван, предварительно аккуратненько поместив тыкву на чайный столик. – Он со странностями.

– Где ты взял эту тыкву, в Чернобыле? – вопросил Чак.

– Это она сейчас кажется страшненькой, вот погоди, сделаем ей глазки и рот…

– А что такое “Чернобыль”? – спросил Джереми.

Пока мы досматривали “Секретные материалы”, Элисон и Линдси готовили картофельный салат, кукурузные маффины и клюквенный соус, периодически заглядывая в духовку проверить фаршированную индейку. Чак отправился резать овощной салат, что являлось его прерогативой, поскольку шинковал он как японский повар – дополнительная выгода от хирургической практики. Я передавал Чаку овощи, громко называя число от десяти до тридцати. Чак повторял число, рассматривал овощ буквально секунду и принимался молниеносно шинковать, нож стучал о разделочную доску в быстром, мерном ритме, а я считал вслух. Каждый раз Чак делал в точности столько ударов ножом, сколько я сказал, разрезая овощ абсолютно симметрично.

– Семь лет на медфаке, – в голосе Элисон звучала ирония, – дорого, однако, стоит этот салат.

– Дарю, – сказал Чак.

Я взял в руку помидор, поглядел на Джереми, который благоговейно наблюдал за происходящим.

– Двадцать? – спросил я.

– Двадцать пять, – он улыбнулся.

– Дилетанты, – буркнул Чак.

Изучая помидор, он устроил целое представление, а затем атаковал разделочную доску.

– Отпад, – восхитился Джереми.

– Видел бы ты меня в операционной, – проговорил Чак сквозь скрипнувшие зубы и разделался с помидором.

Позже Чак с Доном уселись смотреть “Копов”, а мы с Джереми позаимствовали в докторском саквояже Чака скальпели и принялись вырезать тыкве лицо. Сначала срезали верхушку, выскоблили “мозги”, потом изобразили улыбающийся зубчатый рот. Мы успели сделать только один глаз, и тут Элисон вытащила из духовки готовую индейку, посему решили, что и тыква-циклоп вполне сойдет. Я воткнул свечу в мякоть, оставшуюся на донышке тыквы, мы вынесли ее на крыльцо, и Джереми зажег свечу.

Получилось эффектно, мы постояли вдвоем, любуясь нашим творением.

– А здорово, да? – сказал я.

– Ага, – Джереми улыбнулся мне.

Я улыбнулся в ответ, и это было хорошо. Взрослому не улыбнешься, как ребенку, без ироничных замечаний, не отводя взгляда: ничего, мол, личного. А там, на крыльце, мы – двое, которых свели обстоятельства, – просто обменялись улыбками в сгустившихся сумерках. Трое, если считать одноглазую тыкву.

Глава 39

От первого взрыва все подпрыгнули на стульях, а Линдси, передававшая Дону картофельный салат, уронила чашу – та упала на стол с режущим слух грохотом.

– Это еще что? – оторопел Чак.

Дон вскочил на ноги раньше, чем салатница успела удариться о стол, промчался через комнату и занял боевую позицию с краю окна гостиной, спиной к стене, правой рукой схватился за плечевую кобуру. Настоящий профи.

– Все оставайтесь на своих местах, – приказал он.

Никто не спорил. От второго взрыва задребезжали стекла, и Дон быстро выглянул в окно. Его правая рука сначала разжалась, а потом и вовсе отпустила кобуру. Я посчитал это хорошим знаком.

– Что там? – спросил я.

– Запускают фейерверки, – ответил Дон в некотором замешательстве.

– Кто?

– Я почем знаю. Кто-то из толпы.

Мы встали из-за стола, тоже подошли к окну, и как раз вовремя: в воздух поднялась цилиндрическая ракета, взорвалась, рассыпалась зелеными и красными искрами.

– Ух ты! – Джереми был впечатлен.

За сим последовала серия стремительных взрывов вроде пулеметной очереди – кто-то запустил несколько шутих, – а потом сноп красных и желтых искр закружил по земле, как маленький смерч. Журналисты и школьники сгрудились на краю маленькой лужайки, чтобы наблюдать фейерверк с безопасного расстояния. Салливан вышел из машины с мегафоном, принялся орать в него, намереваясь урезонить затейников, однако голос его заглушили новые взрывы: в воздух поднялось еще две цилиндрические ракеты. Собравшиеся благосклонно зааплодировали, шериф опустил мегафон и целеустремленно двинулся к толпе. Кто запускал всю эту пиротехнику, мы не видели – они были в самой гуще, а это означало, что и они не могли видеть приближавшегося шерифа. Внезапно раздался громкий свист, за ним последовали короткий глухой взрыв, вспышка зеленого света, а потом тяжелый, тупой удар.

– Слишком низко, – обеспокоенно заметил Дон.

– Что? – не понял я.

– Похоже, взорвалось прямо в толпе.

Он не успел еще договорить, как мы услышали отчаянные крики.

– Дьявол, – Чак побежал к входной двери. – Звоните 911.


Чтобы запускать фейерверки, ребята взяли три куска свинцовой трубы примерно по полметра длиной и воткнули под разными углами в землю. В каждой трубе справа, прямо над тем местом, где она входила в землю, проделали отверстие: так можно было заложить заряд и одновременно иметь доступ к фитилю. Непродуманное пусковое устройство, однако, до поры до времени работало. Ребята, поджигавшие фитили, были поглощены этим занятием и не заметили, что с каждым взрывом основание конструкций расшатывается и они уже не так плотно сидят в земле. Наконец одна из труб взмыла в воздух вместе с ракетой. Заряд, видимо, взорвался прямо в заржавленной трубе, в толпу собравшихся на праздничное бдение журналистов полетели шрапнелью кусочки свинца. Самый большой кусок отрикошетил от одного из фургонов и глубоко врезался в плечо оператору “Фокс ньюс”. Сама же ракета, разорвав трубу, пронзила горло девчушке, чье сердце Чак теперь отчаянно пытался запустить.

В гробовом молчании собравшиеся наблюдали, как Чак пытается вдохнуть в ребенка жизнь: давит на грудь, нагнетая воздух, считает. Делая девочке искусственное дыхание, Чак слегка отодвигал торчавший из ее шеи хвостик ракеты, чтобы не мешал, всячески стараясь его не сместить. Чак действовал размеренно, решительно, не обращая внимания на стоявших вокруг. Шериф Салливан склонился над раненым оператором, успокаивал его, кутал в одеяло, а Салли Хьюз стояла на коленях, положив руку ему на грудь. Из глубокой раны на ее левом виске текла кровь, но Салли, кажется, этого не замечала.

От горящих осколков вырвавшегося из трубы снаряда досталось еще нескольким ребятам, мы с Доном, Элисон и Линдси ходили от одного к другому, пытаясь по мере возможности оценить серьезность травм. У всех были небольшие ожоги – кажется, ничего особенно опасного, поэтому мы просто успокаивали их, а Дон раздобыл льда, и в ожидании скорой помощи ребята прикладывали его к обожженным местам, чтобы облегчить боль.

В Кармелине имелась всего одна машина неотложки, она наконец прибыла, и на ней двое врачей, которые, оценив масштаб произошедшего, казалось, на мгновение оторопели.

– Сюда! – позвал Чак. – Мне нужен аппарат ИВЛ!

Чак говорил, а врачи расстегнули блузку на девочке, принялись крепить электроды к ее груди.

– Прокол и ожог в основании шеи, – Чак продолжал делать массаж сердца, кряхтел. – Прямо над яремной впадиной.

Врачи установили монитор, который, дважды пискнув, ожил. Чак машинально повернулся, поглядел на экран:

– Желудочковая тахикардия, разряд 360.

Врачи приладили электроды, крикнули: “Всем отойти!” Я отвернулся. Тихий хлопок, едва различимый запах дыма, а потом Чак воскликнул:

– Есть пульс!

В толпе раздались радостные возгласы, Чак с врачами стабилизировали девочку, уложили на носилки. И я понял, что восхищен Чаком, его искусством, уверенностью. Интересно, подумалось мне, каково это – быть таким докой в своем деле, быть способным в такой сложной ситуации действовать бесстрашно и знать, как изменить ее к лучшему?

Через несколько минут девочку погрузили в скорую, туда же проследовал раненый оператор, и машина тронулась с места. Осмотрев троих получивших ожоги ребят, Чак решил, что серьезной опасности нет, и отправил их в больницу с помощником шерифа. Салливан похлопал Чака по спине, кивнул в знак благодарности и нырнул в толпу искать зачинщиков. Вот тут-то Чак и увидел Салли Хьюз. Она стояла, прислонившись к фургону, и прикладывала к виску пропитанные кровью бумажные полотенца.

– Кто сказал, что Бога нет? – с улыбкой шепнул мне Чак и отправился осматривать Салли.

– Придется наложить несколько швов, – хмурясь, сообщил он ей. – Идемте в дом, я о вас позабочусь.

– А о Джеке Шоу расскажете? – слабым голосом спросила журналистка.

Чак недоверчиво улыбнулся:

– Истекаете кровью, а думаете только о том, как бы использовать это обстоятельство, чтобы сделать репортаж?

– А вы – как бы использовать это, чтобы назначить свидание, угадала?

– Один – один, – Чак подставил ей локоть и повел через улицу.

– Разрази меня гром, – выдохнула Элисон.

– Ладно, прокурор, дай ему отсрочку, – попросила Линдси. – Он сегодня молодец.

– Точно, – согласился Дон.

– К тому же она совершеннолетняя, – заметил я.

– Ладно, ладно, – улыбнулась Элисон. – Идем в дом. Холодно здесь.


Чак занялся Салли Хьюз из “Фокс ньюс” на кухне, остальные в гостиной пили яблочный сидр. Дон развел в камине огонь, и мы, устроившись поудобнее, отогревались. В неразберихе последнего получаса никто не почувствовал холода, и только в доме, где было относительно тепло, мы поняли, что замерзли. Выбегая, мы велели Джереми сидеть в доме, он с тревогой наблюдал за происходившим из окна и теперь настаивал на подробнейшем рассказе, мы же излагали сбивчиво, отрывочно, вновь переживая увиденное. Чуть позже к нам присоединились Чак и Салли, которая теперь щеголяла повязкой вокруг головы, и все друг с другом познакомились.

Элисон вспомнила, что мы не успели поесть десерта, поставила на стол пастилу и шоколадные пирожные и принесла длинные щипцы для хот-догов, чтобы насаживать на них пастилу, как на шампуры, и обжаривать. Во всей этой суете я один услышал, как кто-то тремя ударами постучал в заднюю дверь. Принимая во внимание, по сколь безумному сценарию развивался вечер, я лишь слегка удивился, обнаружив за дверью, на террасе Шоллингов, Дарта Вейдера.

– Чем могу помочь? – спросил я Темного Лорда ситхов.

– Впусти, Бен, – сказал Джек, маска приглушила его голос. – Я уже всю задницу тут отморозил.

Не говоря ни слова, я отступил, а затем проследовал в гостиную за Джеком, чье эффектное появление разом оборвало разговор: все присутствующие уставились на него более или менее заинтересованно. Элисон медленно поднялась, во все глаза глядя на Джека. Тот наконец снял шлем Дарта Вейдера. Послышался электростатический треск, волосы Джека смешно вздыбились. Убирая засаленные пряди от лица, он неуверенно улыбнулся:

– Соскучились?

Элисон направилась к Джеку – лицо ее подергивало от волнения, – подошла и заключила в объятия.

– Вот она, – объявил Джереми, – моя маска.

Все рассмеялись, и смех будто снял с Чака, Линдси и меня заклятие оцепенения. Мы подскочили, кинулись обнимать Джека, Элисон и друг друга, похлопывать по спине, прижимать к сердцу, и только теперь, испытав облегчение, поняли, какими тяжелыми были последние дни.

– Старик, где ты шлялся? – повторял Чак снова и снова. – Где, чтоб тебя?

Но Джек молча стоял в объятиях Элисон, закрыв глаза и не отвечая на наши призывы, и только когда он начал сползать вниз, до нас наконец дошло: Джек потерял сознание.


Мы с Доном отнесли его на диван, уложили, а Чак кинулся в кухню за докторским саквояжем. Чак осматривал Джека, который уже вернулся в сознание и бормотал что-то себе под нос, а мы все за ними наблюдали.

– Обезвоживание и жар, – сообщил Чак, хмурясь, достал стетоскоп, засунул Джеку под футболку.

Интересно, где наш скиталец взял футболку, подумал я.

– Возможно также небольшое переохлаждение. Принесите кто-нибудь одеял, – добавил Чак.

Тем временем я заметил, что у Джека исцарапаны и порезаны шея, руки, да и грудь тоже.

– Ну и ну, – сказал я, – где же он шатался?

– Не знаю, – ответил Чак. – Он, что называется, подвергся воздействию окружающей среды. Похоже, немало времени провел на улице.

– Он в опасности? – спросила Элисон, а Линдси уже спускалась со второго этажа с одеялами в руках.

– Нет, – отозвался Чак. – Не думаю. Просто ослабел.

– Он под кайфом? – я говорил вполголоса.

– Не могу сказать. Высокая температура может быть из-за ломки, в таком случае это хороший знак.

– Да не под кайфом я, – пробубнил Джек. – Просто замерз как собака.

– Точно? – спросил Чак.

Джек схватил его запястье.

– Никакой наркоты! – прошептал он хриплым, надтреснутым голосом. – Я как стекло, старик. Трезв и измучен.

– Что ж, хорошо. Верю тебе, – кивнул Чак.

– Да уж, пожалуйста, поверь, дружище, – Джек закрыл глаза. – Лучше поверь, черт тебя задери.

Чак написал на бумажке названия лекарств, и Дон отправился за ними в город. Линдси приготовила овощной суп, который Джек принялся жадно глотать, будто не ел несколько дней.

– Полегче, – Чак отнял у него тарелку. – Хочешь, чтобы все усвоилось, тогда ешь не спеша.

Джек кивнул – понял, мол, – но снова набросился на суп, стоило Чаку вернуть тарелку. Видимо, не мог с собой совладать. Через минуту он начал рыгать, и тогда Чак отобрал тарелку совсем.

– Хватит. Будешь пока питаться внутривенно.

Он извлек из чемоданчика капельницу, вставил иглу Джеку в вену. В качестве держателя для пакета с жидкостью Чак решил использовать Джереми, который наблюдал за происходящим широко открытыми глазами. Чак усадил мальчика на спинку дивана и вручил ему пакет.

– Просто держи, пока все не вытечет, – объяснил Чак. – Будет это минут через сорок пять, не раньше.

– Хорошо, – серьезно кивнул Джереми. Захватив чемоданчик, Чак пошел налить себе чего-нибудь. Джек с трудом открыл глаза и обнаружил прямо перед собой мальчика, не сводившего с него зачарованного взгляда.

– Ты кто? – поинтересовался Джек.

– Джереми Миллер.

– А… – Джек снова закрыл глаза.

– Он еще не пришел в себя, – сказал я Джереми.

– Неужели это действительно он? Не верится, – проговорил мальчик. – Сам Голубой Ангел. Прямо здесь, на диване.

– А я, когда его вижу по телевизору, думаю наоборот: неужели это мой друг Джек там, на экране?

– С ним все будет в порядке?

– Ага.

Однако долгосрочный прогноз был мне неизвестен.

Глава 40

– Я гулял в лесу, – говорил Джек следующим утром, будто это что-то объясняло.

Мы все завтракали в гостиной. Температура у Джека спала, щеки порозовели, и, хотя лицо его по-прежнему выглядело несколько изможденным, а под глазами набрякли темные мешки, Джек казался бодрым, собранным, одним словом, с вечера успел оправиться.

– Ударила в голову бредовая мысль, что нужно быть ближе к природе, понимаете? Ну, переродиться или вроде того. Поэтому я и сбежал в лес.

– Почему в лес? – спросила Элисон.

Она сидела у Джека в ногах на краю дивана, где, без сомнения, провела всю ночь, мы с Линдси – на маленьком диванчике, Чак – на подлокотнике кресла наискосок от нас. Вечером, когда с капельницей было покончено, я отвел вовсю упиравшегося Джереми домой, а наутро мальчик отправился в школу. Я просил его никому не выдавать тайны хотя бы один день, но вряд ли он удержался. Уезжая накануне, Дон пообещал заглянуть к нам по дороге из города, однако еще не появлялся, поэтому пока мы сидели впятером, что было более чем правильно.

– Не знаю, – ответил Джек. – Я не слишком-то рационально рассуждал. Понимаете, когда сбежал, сначала планировал добраться до города, позвонить Полу и рвать отсюда когти. Хотел попросить его заказать мне билет и поскорее вернуть свою тушку обратно в Лос-Анджелес. Температура, видимо, уже тогда поднялась. – Джек замолчал, на лице его отразилось недоумение. – Я ведь даже не подумал надеть рубашку. – Он, кажется, сам не мог в это поверить. – Нет, вы только представьте…

– Переходи к тому, как решил стать Тарзаном, – посоветовал Чак.

– Можно покурить? – спросил Джек.

– Нет, а вот овсянки съесть можно, – ответил Чак.

– Вот блин, – посетовал Джек, но от принесенной Чаком каши не отказался.

– И не спеши, – предупредил наш доктор.

Мы наблюдали за тем, как Джек съел три или четыре ложки каши, словно это было самое увлекательное действо на свете. Мне подумалось: вот, наверное, что такое жизнь Джека Шоу, кинозвезды. Куда бы ты ни шел, вокруг собираются люди, мечтающие хоть одним глазком увидеть тебя даже за самыми будничными делами.

– Короче, – Джек вытер подбородок рукой. – Я вышел к дороге, хотел поймать попутку, но все как будто вымерли, мне попалось совсем немного машин, и те не остановились. Я и не подумал, что, наверное, выгляжу дико. И не сомневался: кто-нибудь обязательно узнает меня и подвезет. Каждый раз, выходя из дома, надеюсь остаться незамеченным, а тут наконец хотел, чтобы меня заметили, и ничего. Вот тебе и на. Ладно, не вопрос, пошел пешком. Иду по дороге, гляжу на горы справа и слева, на деревья и все остальное – вы понимаете, такая благодать. И думаю: вот доберусь до города, а потом до Лос-Анджелеса, и снова работа, журналисты и прочее… И понимаю, что в очень скором времени опять начну нюхать кокс. Раздобуду здесь или Пол где-нибудь для меня достанет, когда вернусь…

– Пол доставал для тебя наркотики? – не поверил я.

– Ну да, – спокойно подтвердил Джек.

– Вот ублюдок, – сказала Линдси.

– Но он же не совал кокаин мне под нос, – возразил Джек, явно желая подчеркнуть этот факт. – Я его добровольно нюхал.

– Неважно, – вступил Чак. – Этот хрен, твой агент, – наркодилер. Гони его в шею.

– Не так-то просто.

– Ничего сложного, – сердито отрезал Чак.

– Оставим это, – мягко остановила их Элисон. – Разберемся с ним позже.

Джек благодарно посмотрел на нее.

– Слушай, – сказал он Чаку. – Я не отрицаю, что и он участвовал во всей этой истории, так? Не хочу только обманывать себя и перекладывать на кого-то вину. Я сам виноват, и только я, ясно?

– Ясно, – буркнул Чак, но, очевидно, остался при своем мнении.

– В общем, – Джек проглотил еще пару ложек каши, – я шел по дороге, смотрел на горы, начался дождь, понимаете, мелкая такая морось. И я чувствовал дождь кожей, такой приятный, чистый. А в моей жизни уже много месяцев будто не было ничего чистого. Не знаю, что потом произошло. Я стоял посреди богом забытого места, темно было, как в преисподней, и эти молчаливые горы вокруг, и вдруг я ощутил одиночество, но хорошее одиночество. Впервые за долгое время остался наедине с собой, понимаете?

Это было уже шестое или седьмое “понимаете?” в рассказе Джека, я потерял счет. Ему отчаянно хотелось сформулировать, донести до нас свои переживания. Элисон кивала, глаза ее увлажнились.

– И я подумал, – продолжал Джек, – если останусь на время один, как сейчас, то смогу справиться с собой, взять себя в руки. Лес и горы казались такими безмятежными, и яснее ясного было одно: кокаина тут до скончания века не найдешь.

– Тогда ты отправился в глушь и поселился там, как Торо? – спросил я.

– Ну да. Решил сломать себя. Жить без еды, без развлечений, как индейцы поступали, проходя обряд инициации, понимаете?

– То есть ты совершил аборигенскую бар-мицву, – заметил Чак, подняв бровь.

Джек улыбнулся:

– Вроде того.

– А мы-то беспокоились, не выглядит ли наша спасательная операция слишком кинематографичной, – сыронизировал я.

Линдси рассмеялась:

– Надо было догадаться, что настоящий профессионал нас непременно превзойдет.

– И какого, интересно, ты делал в лесу целых три дня? – поинтересовался Чак.

– В основном размышлял. О вас, о себе, о своей жизни, о наркотиках, о карьере – обо всем, понимаете? Тасовал приоритеты, выстраивал, перестраивал… И много гулял – по всему лесу, вверх по одной реке, вниз по другой. Это ведь удивительно. Ночью в лесу инстинкт подсказывает тебе: страшно, нужно убираться отсюда, понимаете? А когда идет дождь, подсказывает, что нужно искать укрытие. Но если заставить себя не обращать внимания на инстинкты, не бояться, принять дождь и холод, и страхи свои – это такое освобождение. И вот, почувствовав себя свободным от всяких надобностей, я понял: отказаться от кокаина теперь совсем несложно.

– А почему теперь вернулся? – спросил я. – То есть были другие причины, кроме того, что твои друзья сидят здесь, побросав свои дела, и изводятся, тревожась за тебя?

Джек робко улыбнулся:

– Дружище, я, признаться, замерз.

Все рассмеялись.

– В следующий раз, отправляясь пообщаться с природой, оденусь потеплее.

– Где ты футболку взял? – полюбопытствовала Линдси.

– Не помню, – нахмурился Джек. – А где она?

– Я ее выбросила, – сказала Элисон. – Очень уж она воняла.

– Не знаю. Наверное, в лесу нашел.

– А ты в курсе, что потерял бумажник? – спросил я.

– Не потерял. Бросил в ручей. Чтобы не было искушения пойти в город и раздобыть наркоту. Погодите-ка, а откуда вы знаете?

Я рассказал Джеку, как нашли кошелек, как всех нас заподозрили в похищении и возможном убийстве.

– Однако! – Джек медленно выдохнул. – Ты меня озадачил. Мне и в голову не пришло, что его могут найти.

– Даже любопытно, – я невольно раздражался, – ты вообще-то думал, отправляясь в леса, что мы тут будем делать?

– То есть?

– То есть ты предполагал, что мы просто разъедемся по домам, махнем на тебя рукой? Или, наоборот, бросим работу, будем сидеть здесь, ждать, пока ты объявишься?

– Бен… – попыталась прервать меня Элисон.

– Нет, – я сам поразился силе своего возмущения. – Я хочу знать. Тебе не пришло в голову, что мы, наверное, беспокоимся? Ты вообще о нас думал?

Джек поднял на меня глаза, взгляд его был непоколебим:

– Нет, Бен, и мне очень стыдно, ведь вы в самом деле единственные мои настоящие друзья. Но я выпал из жизни, понимаете? Был в другом мире, и мне, пожалуй, казалось само собой разумеющимся: я вернусь, а вы здесь.

– И мы тут как тут, – проворчал я, однако гнев мой не мог устоять перед его честностью.

– Я знал, что могу на вас рассчитывать, – Джек ухмыльнулся.

– Да иди ты.

– Старик, я тебя обожаю, – Джек встал и подошел обнять меня.

– Иди ты, говорю, – я выставил вперед руки.

– Обожаю тебя.

– Иди ты, – повторил я, но уже смеясь, мы обнялись, и я ощутил настоящую, искреннюю радость, что он вернулся жив-здоров.

– Итак, – Элисон прервала нашу возню. – Это сработало, как думаешь?

– Что?

– Твой поход. Время, проведенное здесь. Ты соскочил?

– Не могу сказать. Но определенно не испытываю тяги к кокаину, как раньше.

– Говоря медицинским языком, – вставил Чак, – он уже не циркулирует в твоей крови.

– Да. Я чувствую, что очистился. И в наркоте больше нет необходимости.

– Это в самом деле бывает так просто? – не поверила Линдси.

– Ничего себе “просто”, – добродушно возразил Джек. – Поди-ка поживи в лесу три дня.

– Итак, – Элисон обняла себя за плечи. – Что теперь?

– Теперь, наверное, надо выяснить, смогу ли я вернуться к работе.

Я вспомнил, как однажды спросил Джека о будущем, и он сказал: “Будущее – это сейчас”. Какая ирония: его философия “живи моментом, беспокойство о будущем мешает идти вперед” – краеугольный камень большинства методик излечения от наркозависимости. Сегодня думай о сегодня, а там посмотрим – не так ли они проповедовали? От мысли, что сама натура Джека – неплохое подспорье в борьбе за трезвую жизнь, я испытал необъяснимый прилив оптимизма. А с другой стороны, может, это все одна говорильня и через пару дней Джек снова будет под кайфом.

Глава 41

Остаток утра мы зачарованно наблюдали, как Джек собирает по кусочкам свою рассыпавшуюся было профессиональную будущность. Перво-наперво он позвонил Лютеру Кейну и застал того дома в постели. К известности Джека мы давно привыкли, но, когда он вот так запросто звонит оскароносному режиссеру на домашний номер, который знает по памяти, это, доложу я вам, впечатляет. Поговорили они на удивление коротко: со слов Джека, Кейн не особенно любил решать проблемы по телефону и собирался немедленно вылететь на личном самолете в Монтичелло вместе с Крейгом Шиллером, одним из продюсеров “Голубого ангела – 2”, чтобы увидеться лично.

– Он должен сам разобраться во всей этой истории, – буднично объяснял Джек, словно визит голливудской величины в дом Шоллингов – самое обычное дело. Впрочем, не такое уж и немыслимое, если учесть, что другая голливудская величина сидит прямо перед тобой на диване в шортах и футболке от Томми Хилфигера и звонит по телефону. Но все равно круто.

План, задуманный не без участия Элисон, был таков: Джек откажется от гонорара в двенадцать миллионов долларов, снимется в “Голубом ангеле – 2” за символическую плату, тогда Кейн сможет возместить страховой компании дни простоя и деньги потеряет только Джек. Если сейчас полюбовно решить вопрос со страховой, надеялась Элисон, то и в будущем Джеку не откажут в страховке. А Джек был уверен, что необходимо заручиться поддержкой Кейна: такой надежный и сильный союзник, безусловно, поможет ему спасти положение.

– Кейн уже подал на тебя иск, ты вообще-то в курсе?

– А, ерунда. Это же бизнес.

Жизнь в мире, где на миллионные иски махали рукой, а сложнейшие проблемы решали коротким телефонным звонком, надо признать, пьянила. Пожив немного в таком мире, видимо, привыкаешь не особенно думать о последствиях. Огромная индустрия развлечений в силах возместить любой ущерб. Я, конечно, упрощаю, но лишь отчасти.

После “Голубого ангела – 2” Джек собирался сняться еще в двух фильмах, и ему не терпелось позвонить продюсерам, но разумнее было сначала прийти к соглашению с Лютером Кейном.

– В этом случае мои позиции значительно укрепятся, – пояснил Джек.

– Вот видишь, – сказал Чак. – Ты сам можешь управляться с делами. Зачем тебе этот козел Сьюард?

– Не так все просто, – Джек хмурился. – Существуют контракты. Договоренности. Целая история.

– История наркозависимости и эксплуатации, – бросила Элисон.

– Ничего не поделаешь, еще несколько лет парень имеет на меня права, – пожал плечами Джек.

Следующим пунктом повестки дня было эксклюзивное интервью Салли Хьюз. Накануне вечером Чак изрядно потрудился – уж он и уговаривал, и глазки строил, – но вытянул-таки у нее обещание сохранить тайну, в свою очередь гарантировав Салли, что она первой поговорит с Джеком и сообщит зрителям сенсационную новость. Первоначально Салли хотела взять интервью в прямом эфире и транслировать через спутник, но, посоветовавшись с руководством, решила все-таки записать, чтобы потом сделать монтаж и получить чистый материал. Итак, Чак отправился на улицу, провел съемочную группу “Фокс ньюс” через толпу журналистов, мимо помощника шерифа и полицейских заграждений в дом. Конкуренты-репортеры ударились в панику – как это их обошли? – принялись кричать, требовать, задавать вопросы. Салли прислали нового оператора, даже двоих, они ехали к нам всю ночь – снимать, как им было сказано, эксклюзивный репортаж с предполагаемыми похитителями Джека Шоу. Если операторы и удивились, обнаружив, что их ожидает Джек Шоу собственной персоной, то виду не подали – настоящие профессионалы. В команде был еще звукооператор и визажист, им пришлось устанавливать прожекторы и зонтики, чтобы приглушить свет, двигать мебель и, по сути, превратить гостиную в мини-студию. Чак представил Джеку Салли, та изо всех сил старалась не выдать восторга и волнения, но с блеском провалилась.

Несомненно, предстояло самое знаменательное интервью в ее карьере. Джек отправился на второй этаж быстренько принять душ, а операторы усадили рядом с Салли Чака – проверить, как падает свет. Их снимали с разных точек, и Чак без конца позировал, заигрывал с Салли, наклонялся к ней, что-то шептал. Она корчила гримаски, поглядывая на нас, но вообще-то, похоже, не возражала. Во всяком случае, паясничанье Чака, кажется, ее успокаивало.

Джек появился минут через двадцать, посвежевший, собранный, в черных джинсах и джинсовой рубашке, позаимствованных у меня в чемодане. Пока визажист хлопотал вокруг него, Джек дружелюбно болтал с Салли, внимательно слушал, о чем она собирается его спрашивать, сам подкинул пару идей, которые Салли поспешно записала в блокнотик.

Мы все удалились в другую часть гостиной, расположились позади камер, и интервью началось.

После короткого предисловия Салли сказала:

– Вы пропали почти семь дней назад. Где вы были?

Джек улыбнулся:

– Прежде всего, пропал я только три дня назад. А до этого отдыхал с друзьями.

– В этом доме?

– Совершенно верно.

– Но вы никому не сообщили.

– Предпочел не оповещать прессу, если вы об этом.

Занятно видеть Джека в свете прожекторов, под прицелом камер. Кажется, ничего не меняется, но улыбка делается лучезарнее, осанка величественнее. Нет, он не становится другим человеком, скорее обнаруживает нечто, присущее ему от природы и до поры до времени скрытое. Это неуловимое, не поддающееся описанию свойство Джек демонстрировал на экране, но наблюдать все воочию, сидя в каких-нибудь трех метрах позади камер, было удивительно.

Мы обсуждали, сознаваться ли Джеку публично насчет кокаина или просто, как делали многие знаменитости, заявить о весьма распространенном пристрастии к обезболивающим. И заключили, что отрицать кокаин бессмысленно, слишком уж здо́рово Джек засветился, будучи под кайфом.

– Лучше во всем сознаться и забыть об этом, – сказал Джек. – У шоу-бизнеса короткая память, знаете ли. К тому же существует своего рода протокол поведения в подобных ситуациях, кинокомпании и пресса ожидают, что ты будешь его соблюдать. Проступок, признание и, самое главное, раскаяние. Пока играешь свою роль, имеешь возможность все искупить, а начнешь импровизировать – столько дерьма выльется на твою голову…

Продумывал ли Джек, что скажет в интервью, не знаю, но представление отыграл блестяще. Спокойный, уверенный, он, однако, не дерзил и, оправдываясь, не просил сочувствия. Перед зрителями предстал присмиревший, рассудительный Джек Шоу, готовый возместить причиненный ущерб и продолжить работу с того самого места, где бросил, с новым усердием и прозрачными намерениями. Я надеялся, что все сказанное – правда, что Джек не просто играет очередную роль, и в то же время думал, а есть ли для него и ему подобных разница.

– Многие связывают ваше исчезновение с наркотиками. Насколько это верно?

– Отчасти. Но дело не только в наркотиках. Были у меня кой-какие проблемы, но не было времени с ними разобраться – слишком много работы. Пришлось это время найти.

– Но вы принимали наркотики? – не унималась Салли.

– Да, кокаин, – просто ответил Джек.

– А теперь?

– Никогда больше не притронусь.

– Можете рассказать нам, как всего за несколько дней вы побороли столь серьезную зависимость?

– Поборол ли, не знаю. Скажу так: мой организм очистился, я избавился от тяги к кокаину и – спасибо моим друзьям – всерьез намерен отказаться от наркотиков.

– Вы упомянули друзей, – Салли подалась вперед, как делает Барбара Уолтерс. – Ходят слухи, что им пришлось похитить вас. Прокомментируйте, пожалуйста.

Джек рассмеялся:

– Такого я не слышал. В самом деле говорят о похищении?

Он произнес это так же легко, как заявил об отказе от наркотиков. Джек врал столь непринужденно, что даже я на секунду поверил и, не в силах уже отличить правду в его словах от лжи, встревожился. Еще поговорили – Джек вешал Салли лапшу на уши, а она все кушала, – но минут через десять он уже казался усталым и рассеянным. Салли поняла, что Джеку надоело, и интервью закончилось. Оператор вышел на улицу поснимать горы и дом для вставных кадров, Джек с усталой улыбкой откинулся на спинку дивана, спросил:

– Когда пустите в эфир?

– Смонтируем прямо в фургоне! – Щеки Салли пылали от возбуждения. – Это займет, наверное, полчаса, а потом я выйду в прямой эфир с последними новостями, сделаю вступление, и покажем интервью.

– Остальные с ума сойдут, – Линдси выглянула в окно.

– Знаю, – Салли не скрывала удовлетворения. – Будут брать дом штурмом. – Она повернулась к Джеку. – Помните, вы дали слово не общаться с другими телекомпаниями до вечерних новостей.

Джек поднял голову, посмотрел на нее:

– Мне и одного раза хватило. Уж не обижайтесь.

– Не обижаюсь.

Салли встала, пожала Джеку руку, с триумфальной улыбкой удалилась в фургон работать над сюжетом. Я сел рядом с Джеком, он задумчиво потягивал колу и казался утомленным.

– Итак, – сказал я. – Ты вошел в роль или это был настоящий ты?

– Это настоящий я вошел в роль.

– То есть?

– Истинно великий актер должен убедить не только аудиторию, – процитировал Джек, вставая и потягиваясь, – но и самого себя.

И улыбнулся мне.

– Глубоко.

– Может быть, несколько патетично, – Джек отставил жестянку из-под колы и направился к лестнице. – Но, верите ли, в самом деле работает.

– Тяжело, должно быть, – я говорил искренне, – не видеть границы между реальностью и собственной брехней.

– Я вижу границу, – возразил Джек. – Только она все время сдвигается.

– И как ты с этим справляешься?

– Наркотики.

Мы рассмеялись.

– Господи, я труп, – Джек взялся за перила. – Пойду придавлю подушку.

– Не будешь смотреть себя по телевизору?

– Не-а, – Джек зевнул и начал подниматься по лестнице. – Видеть не могу этого парня.


Дон заехал попрощаться, но не стал ждать пробуждения Джека, чтобы познакомиться, – слишком спешил.

– Возвращаюсь на Манхэттен, – он дал нам с Чаком по визитке. – Звякните, когда вернетесь, выпьем чего-нибудь или, может, мяч погоняем.

Мы и в самом деле ему понравились, подумалось мне, и у него, наверное, не слишком много друзей при таком-то роде занятий. Я попытался вспомнить последнего, с кем подружился, будучи взрослым, – не смог. Пара коллег из “Эсквайра” не в счет. После тридцати друзья как костная масса: что накопил, начинаешь терять, а восполняешь редко. Я сказал Дону – буду на связи, и сказал не из вежливости. Он пожал нам с Чаком руки, коротко обнял Линдси и Элисон, порадовался, как удачно все разрешилось, – может, и преждевременно, подумал я, но все равно было приятно. Элисон проводила Дона до двери, он остановился, посмотрел на нее – явно хотел сказать еще что-то или что-то особенное. Очевидно, он испытывал к Элисон не просто мимолетный интерес, как я и подозревал. Дон колебался, уже открыл рот, закрыл, а потом сказал только:

– Увидимся.

– Спасибо тебе за все, – поблагодарила Элисон.

Дон отмахнулся.

– Я позвоню в ближайшее время, хорошо? – он не смотрел в глаза. – Узнать, чем дело закончилось.

– Ладно.

– Ну все, – и он вышел на крыльцо.

– По-моему, ты ему понравилась, – заметила Линдси.

– Он просто хороший парень, – Элисон закрыла дверь.

– А что, ты не можешь понравиться хорошему парню? – не унималась Линдси.

– Отстань.

– Он и в самом деле хороший, – я вовсе не желал досадить Элисон, я и правда так думал.

А Чак сказал:

– Интересно, ему приходилось убивать людей?

Глава 42

Интервью Салли Хьюз с Джеком ворвалось в эфир около часу дня, и мы нашли себе забаву: щелкали пультом, наблюдая, как новость разносится по каналам. Сенсация разразилась, в течение десяти минут все телекомпании прервали свои программы, и в прямой эфир вышли корреспонденты, дежурившие под нашими окнами. Можно подумать, они в отличие от остальных разузнали все на месте, а не увидели по телевизору. После этого поведение репортеров заметно изменилось. Они принялись носиться с камерами туда-сюда, забирались на крыши фургонов, словом, искали, с какой бы точки попробовать заснять Джека. Без сомнения, им влетело от начальства – как это Джеку удалось пробраться незамеченным прямо в дом? – и теперь от них требовали хоть что-нибудь. Кое-кто из фотографов даже карабкался на деревья.

Два часа спустя Джек проснулся, тем временем “Фокс ньюс” успели показать отрывки интервью во второй раз, и к месту событий стекались фанаты. Толпа была уже вдвое больше, чем во время праздничного бдения накануне. У Салливана недоставало сил сдерживать такое количество людей, он позвонил в полицию штата, те прилетели с сиренами, мигалками, всех переполошили, принялись устанавливать заграждения повнушительней. Толпа продолжила расти, полицейским пришлось перекрыть дорогу, и в течение нескольких минут отрезок шоссе превратился в променад. Джек на секунду выглянул из-за шторы, так чтобы никто не заметил снаружи, и тихо присвистнул.

– Быстро же в маленьком городке разносятся вести.

– Именно поэтому телевизионщики и стоят лагерем у тебя за дверью, – заметил я.

– Дружище, – Чак разглядывал группу девчонок с постерами Джека в руках, – тебе, наверное, достаточно выйти из дому, чтобы переспать с женщиной.

– Да подумаешь, большое дело, – рассеянно откликнулся Джек.

– Эй, – позвала Линдси. Они с Элисон все сидели перед телевизором. – Сьюарда показывают.

Мы обернулись: Сьюард в черном костюме и красно-синем галстуке, пробиравшийся сквозь толпу у нашего дома, как раз поравнялся с группой журналистов. Волосы смазаны гелем, идеально ровно зачесаны назад, у корней блестят бисеринки пота, – оттого, возможно, что Сьюарду пришлось бросить автомобиль и пройти милю пешком, – брови недовольно изогнуты – таким он, вероятно, родился. Он нес себя с нервозным высокомерием, был красив особой закаленной красотой бывшего спортсмена, вот только глаза казались слишком темными и маленькими.

– Это огромное облегчение для всех нас – узнать, что Джек в порядке, – ответил Сьюард на неслышный нам вопрос. – Больше я пока ничего не могу сказать.

– Вы видели Джека Шоу после возвращения? – прокричал кто-то. – Говорили с ним?

– Да, – соврал Сьюард. – Мы говорили вчера, но недолго.

Тут он остановился и милостиво обратился к прессе:

– Слушайте все. Прямо сейчас я иду говорить с Джеком. После, надеюсь, смогу рассказать вам больше. А теперь, пожалуйста, не загораживайте мне дорогу.

И с тем размашисто зашагал к заграждениям, где его остановил патрульный. Они заговорили, Сьюард, кажется, рассердился, принялся весьма эмоционально размахивать руками. Второй полицейский, а за ним и Салливан присоединились к беседе. Разгневанный Сьюард нацелил указательный палец шерифу в грудь, но на Салливана это, кажется, не произвело особого впечатления.

– Можно и его впустить, – неуверенно предложил Джек. – Все равно рано или поздно придется с ним разбираться.

– Не придется, – отрезала Элисон. – Ты вообще не должен больше с ним встречаться. Это ты ему нужен, а не он тебе.

– Так не делается. У нас контракты. Он мой партнер. Я не могу отказать ему во встрече.

– Давайте впустим, – предложил я. – Что еще он нам может сделать?

Я встал, открыл входную дверь, толпа громко охнула и смолкла. Я вдруг понял очень отчетливо: меня показывают в прямом эфире. Репортеры принялись выкрикивать вопросы, но с такого большого расстояния я их не понял. Однако точно знал, что все камеры сейчас снимают меня крупным планом и с большинства из них изображение передается прямо на экраны, поэтому улыбнулся, поднял правую руку, растопырив большой и средний пальцы в виде буквы V, и тут же почувствовал себя идиотом. Не появляясь перед камерами ежедневно, не имеешь представления, как себя вести, и превращаешься в деревянного истукана. Я окликнул шерифа. Когда тот обернулся, указал на Сьюарда.

– С ним порядок? – спросил Салливан.

– Не-а, он придурок, но пусть войдет, – крикнул я погромче, чтоб донеслось до камер.

Сьюард промчался мимо патрульных, целеустремленно зашагал по газону. Кто-то начал скандировать: “Хо-тим Дже-ка”, и уже через несколько секунд вся толпа, то есть не одна сотня людей, кричала и свистела – подайте им Джека. Я кивнул Салливану, тот ухмыльнулся криво, насмешливо, словно хотел сказать, что оправдались его худшие ожидания. И где-то был прав, учитывая, в какой балаган мы превратили его городок. Шериф, конечно, про себя клял нас за это сборище, за перекрытые дороги, за то, что вынужден был унижаться и звать на подмогу полицию штата, вероятно, за пострадавших во время фейерверка детей тоже, но ничегошеньки не мог поделать. Джек вернулся целым и невредимым, и теперь Салливан не имел оснований даже арестовать нас, чтобы сохранить лицо. Какая у них тут система подчинения, я не знал, но кто-то, видно, хорошенько всыпал шерифу за всю эту историю. В общем, не хотел бы я в тот день оказаться на его месте.

Сьюард пронесся мимо меня, пробормотал одним уголком рта: “Ничтожество проклятое” – характеристика довольно расплывчатая, я ответил: “Говнюк”, что, на мой взгляд, было уже конкретнее, и проследовал за ним в дом. Ни на кого не обращая внимания, Сьюард пересек гостиную, подошел к дивану, наклонился и обнял Джека.

– Слава богу, ты в порядке, старик. Слава богу. Я чуть с ума не сошел. Где тебя носило?

Джек молча пожал плечами, откинулся на спинку дивана.

– Но ничего страшного, – продолжал Сьюард, торопясь заполнить паузу. – Мы все уладим. Я созвонюсь с Лютером, с телестудиями, все утрясем. Может, придется пойти на кой-какие уступки, но они на радостях, что ты вернулся, будут нам попу целовать, только б ты работал. Не беспокойся, я уже прикинул примерно, как действовать. Предлагаю обсудить это в самолете.

Джек выслушал речитатив Сьюарда с каменным лицом и только теперь выпрямился и спросил мягко:

– В каком самолете?

– На котором мы полетим в Лос-Анджелес, – Сьюард будто разговаривал с умственно отсталым ребенком. – Нам нужно вернуться туда как можно скорее. Встретиться с Кейном и Шиллером, заключить новый договор. Нужно уладить дело с нарушением контракта – это несложно, основные вопросы я уже решил, – потом разобраться со страховой. А еще слегка, так сказать, подкорректировать общественное мнение. Интервью ты дал, конечно, замечательное, но, памятуя о наших коллегах и партнерах, надо все это как-то смягчить…

Я наблюдал за Сьюардом и понемногу начинал уяснять стиль его работы. Его метод заключался в следующем: изобразить дело настолько сложным и запутанным, чтобы клиенту – Джеку или другому актеру – захотелось просто расслабиться и предоставить агенту разбираться со всеми нюансами. В итоге Сьюард оказывался у руля. Я бы и сам попался на эту удочку, если бы утром не видел, как Джек разрешил львиную долю проблем одним телефонным звонком. Может, Сьюард и был хорошим агентом, но и лапшу вешал будьте-нате, что, видимо, являлось необходимым умением в его профессии. Одно мне оставалось непонятным: Джек, кажется, не мог прекословить Сьюарду. Отсутствием уверенности в себе Джек не страдал, но сделался тихим, почти безропотным, стоило агенту появиться в комнате, будто тот внезапно лишил его всякой способности к сопротивлению.

Джек сидел на диване, уставившись в потолок, и чем дольше молчал, тем настойчивей Сьюард атаковал его своими планами и стратегиями. Когда он остановился перевести дух, Джек бросил на меня быстрый, многозначительный взгляд, который я истолковал как просьбу о помощи.

– Ты говорил о Лютере Кейне, режиссере? – спросил я, не дав Сьюарду продолжить.

Он раздраженно посмотрел на меня, сказал снисходительно:

– Само собой, именно о нем, – затем снова повернулся к Джеку: – А теперь я, пожалуй, вызову такси и поедем в аэропорт…

– Я почему спрашиваю? – снова вмешался я. – Я говорил с Лютером Кейном сегодня утром, он не собирался с тобой встречаться.

Мне удалось привлечь внимание Сьюарда.

– Ты разговаривал с Лютером Кейном? – насмешливо переспросил он.

– Режиссером, – услужливо подсказал я.

Сьюард посмотрел на Джека, недоверчиво вскинув брови: вы, мол, шутите, что ли? Но тот лишь молча кивнул.

Теперь Сьюард полностью переключил внимание на меня.

– Ты, значит, разговаривал с Лютером Кейном, – повторил он сквозь зубы. – Ты хоть понимаешь, что мог все испортить? Кем ты себя возомнил? – он снова повернулся к Джеку. – А ты об этом знал?

– Ага.

– Ну конечно, знал, – сказал я. – Послушай. Нужно же было договариваться.

– Договариваться? – воскликнул Сьюард, не поверив своим ушам. – Договариваться! Да ты кто такой? Я агент Джека, это я, мать твою, договариваюсь!

– Тебя тут не было, – заметил я.

Сьюард уже открыл рот, но только изумленно выдохнул и сжал кулаки от досады. Я заметил на его виске пульсирующую вену – тревожный знак – и подумал, не слишком ли много красного мяса он ест.

– Ты мог серьезно навредить Джеку, докучая Лютеру Кейну по телефону, – бросил наконец Сьюард.

– А по-моему, я отлично справился.

Сьюард спрятал лицо в ладонях, глубоко вдохнул, выдохнул. Затем поднял голову, нацепил новую фальшивую улыбку, казавшуюся вдвойне нелепой после недавней вспышки гнева, – улыбку маньяка, готового растерзать жертву.

– Послушай, – Сьюард запустил пальцы в липкие от геля волосы, потом вытер ладони о брюки. – Ты, ясное дело, хотел выручить Джека, но пойми, существуют контракты, мудреные контракты – в них нужно разобраться, обязательства – их нужно так или иначе выполнить, и нужно знать, как это делается. Однако, – он повернулся к Джеку, – уверен, мы встретимся с Кейном и все уладим. Он парень прямой, мы с ним давно знакомы. Сегодня днем сядем в самолет, завтра я договорюсь о встрече…

– Джек, ты не можешь сейчас лететь в Лос-Анджелес, – сказал я. – У тебя встреча в семь вечера.

– Да заткнись уже, бога ради! – в голосе Сьюарда зазвенели истерические нотки. – Ты тут не поможешь. Понимаешь или нет?!

– Пол, – прервал его Джек. – У меня действительно сегодня вечером встреча.

– Джек, ну с кем ты собираешься здесь встречаться? Не знаю, что они тебе наговорили, но…

– Мы встречаемся с Кейном и Шиллером, – я забавлялся от души.

Сьюарду будто дали со всего размаху под дых.

– Лютер Кейн едет сюда? – проговорил он еле слышно.

Я кивнул, но Сьюард уже отвернулся, плюхнулся рядом с Джеком на диван. Сидел и смотрел вперед – в никуда.

– Джек? – позвал он тихо, не глядя на Джека.

– Да? – Джек тоже смотрел в одну точку.

– Лютер Кейн и Крейг Шиллер едут сюда?

– Ага.

Сьюард кивнул, словно Джек всего лишь сообщил ему, который час.

– Что происходит, Джек?

Джек повернулся к Сьюарду, который по-прежнему смотрел прямо перед собой:

– Думаю, мы не можем больше сотрудничать, Пол.

Джек говорил мягко, называл Сьюарда по имени, и я вдруг ясно понял: ему тяжело. Они работали со Сьюардом без малого десять лет, вместе познали космический успех. Но однажды Джек стал наркоманом, и, когда ему нужен был кокаин, Сьюард доставал, как доставал и все остальное, чего хотел Джек. Такая у Сьюарда была работа – ублажать Джека, он отлично с ней справлялся, но в конце концов переусердствовал, и за это его решили уволить. Получалось, Джек – бессовестный лицемер, типичный голливудский негодяй, готовый обвинить в собственных бедах кого угодно, только не себя, и сделать из своего агента козла отпущения для публики.

Посмотрев на ситуацию под таким углом, я почувствовал вину перед Сьюардом.

– Джек, ты меня увольняешь? – В голосе Сьюарда не было и намека на эмоции.

– Да. Хочу все начать заново, понимаешь?

Сьюард кивнул.

– Заново, – снова кивнул. – Ну конечно. Тебе виднее. Если считаешь, что кто-то другой справится лучше, тогда само собой…

– Дело не в “лучше”, Пол, – быстро возразил Джек.

– Просто любопытно, – сказал Сьюард, и я уловил в его сдержанном тоне отнюдь не бесстрастие, напротив, клокочущую ярость. – Ты подсел на кокаин, а я, твою мать, виноват?

Элисон охнула, я начал что-то говорить, но Джек отмахнулся – погодите, мол, – сказал торопливо: “Все в порядке” и обратился к Сьюарду:

– Нет, Пол, ты не виноват. Благодаря тебе я высоко взлетел и не выдержал такого испытания. А теперь попробую двигаться дальше, но без наркотиков.

– Можно подумать, я автомат для продажи кокаина. Хочешь без наркотиков – пожалуйста. Под кайфом с тобой один геморрой. Блюешь, плачешь, устраиваешь черт-те что. Если ты соскочишь, я первый обрадуюсь.

– Мне нужна была помощь, Пол. Чтобы кто-то сказал мне: “Джек, дело плохо”, остановил меня. А ты только доставал очередную дозу.

– Но я хотя бы заставлял тебя работать! – Сьюард наконец повернулся к Джеку. – Если бы не я, ты бы спал целыми днями, пропускал встречи, съемки. И все, считай, погиб!

– Мне не работать нужно было, а выбираться из этой передряги.

– Но обязательства! Контракты! Это, блин, не игрушки! Нельзя просто бросить все, улететь на курорт чистить перышки и оставить режиссера со съемочной группой сидеть плевать в потолок.

– Но я попал в беду, – возразил Джек.

– Ты миллионы зарабатывал! – заорал Сьюард.

– Ты тоже, Пол. И не рискнул остановиться, даже понимая, что я потихоньку убиваю себя.

– Чушь, – Сьюард поднялся на ноги, встал перед Джеком. – Это бизнес, Джек. Если ты профессионал, надевай костюм и иди на работу, а личные проблемы решай в свободное время. Я действовал как профессионал, я знаю толк в своем деле и извиняться за это не собираюсь!

– Я не прошу извинений. Я прошу тебя уволиться.

– Неблагодарный ублюдок! – прошипел Сьюард. – Благодаря мне ты поднялся! Каждую треклятую роль, каждый заработанный доллар я тебе обеспечил. Я делал все и…

– Поэтому я и даю тебе возможность представить свое увольнение как угодно, – сказал Джек. – Например, не хочешь больше работать на меня после истории с исчезновением. Кто тебя упрекнет? Дорожишь своей репутацией. Ты выполнял обязательства, а я тебя подводил.

– Джек, ты мне должен.

Запал Сьюарда, однако, сходил на нет.

– Знаю. Ты получишь комиссионные за “Голубого ангела – 2” и “Разговоры невпопад”. Этими контрактами я обязан тебе.

Напоминать Джеку, что он практически отказался от гонорара за “Голубого ангела – 2” и Сьюард, соответственно, получит гроши, я посчитал в тот момент неблагоразумным.

– Так просто не отделаешься, Джек. Наш контракт еще пять лет в силе. Ты, известное дело, о контрактах не особенно заботишься, но этот я заставлю тебя выполнять.

– Не заставишь. Решим все полюбовно. Начни со мной судиться – и можешь сразу осваивать новую профессию: серьезные актеры будут тебя за версту обходить.

– Чепуха, сам знаешь.

– Увидим.

– Ну давай, попробуй договориться с Кейном и Шиллером без меня, – Сьюард мерил шагами комнату. – Вот будет анекдот. Ты будешь ходячим анекдотом. Ты порченый товар, Джек. Всем ведь известно, что ты нюхаешь.

Джек откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза:

– Тебе пора, Пол.

Сьюард оглядел нас и сказал с ухмылкой маньяка:

– Удовлетворены, надеюсь? Собственными глазами наблюдали, как ваш друг поставил точку в своей карьере.

– Лично я себя нормально чувствую, – ответил я.

– А я так взволнована, – сказала Элисон.

– Просто хрюкаем от счастья, – добавил Чак. – Не обижайтесь, друзья.

– Ничтожества, мать вашу, – бросил Сьюард. – Вы понятия не имеете, с кем связались.

– Да, в “Джерри Магуайере” агенты гораздо симпатичнее, – заметила Линдси.

Элисон уже открывала дверь, а Сьюард сделал последнюю отчаянную попытку достучаться до Джека:

– Джек, так не должно быть.

– Должно, – сказал Джек, не открывая глаз.

Еще мгновение Сьюард пристально смотрел на него, потом застегнул пиджак, сказал, уже успокоившись:

– Ну хорошо же. Считай, сам себе могилу выкопал.

Когда Сьюард выходил на крыльцо, Элисон протянула ему визитку.

– Это еще что? – спросил он.

– Визитка моего друга Дона из ФБР, – ответила Элисон. – Вы разминулись часа на два. Вдруг захочешь ему позвонить. Он с радостью расследует, кто мог снабжать Джека наркотиками, знаешь ли. Хотя, у него, может, и времени нет.

– Ты угрожаешь мне? – Сьюард не поверил своим ушам.

Элисон проигнорировала вопрос.

– Джек разрешил тебе преподнести свое увольнение как угодно. Сам ушел, уволили – что хочешь говори. Предлагает справедливую сделку и расторжение контракта. В этом заинтересованы все присутствующие, включая тебя.

Она помолчала, с ненавистью глядя на Сьюарда.

– Хочешь совет? Заткнись и соглашайся. Это больше, чем ты заслуживаешь.

Сьюард бросил визитку на крыльцо и уже собирался что-то ответить, но Элисон спокойно закрыла дверь у него перед носом.

– Молодец, девочка, – одобрила Линдси.

– Однако! – Чак сел на диван рядом с Джеком. – Надо, пожалуй, почаще его приглашать.

Глава 43

– И что дальше?

Плюх. Плюх.

– Не знаю.

Плюх.

– Поедете домой, в город?

Плюх.

– Наверное.

Мы с Джереми сидели у озера на валуне, бросали в воду плоские камушки – “блинчики”. После обеда мальчик прибежал, запыхавшись, чтобы увидеть Джека, но тот как раз встречался с Кейном и Шиллером, и Джереми пришел на берег, где я в одиночестве раздумывал над этим самым вопросом: что дальше?

После ухода Сьюарда мы сели за поздний обед. Разговор не клеился, словно теперь, когда Джек объявился, жив-здоров, и вроде бы даже вознамерился вернуться к нормальной жизни, нечто, объединившее нас, исчезло. Наш отдельный мирок таял: фильм закончился, в кинозале загорелся свет. Начиналась реальная жизнь. От мысли, что мы у едем в Нью-Йорк, снова заживем каждый по-своему, меня пронзила печаль. Конечно, мы будем общаться время от времени, как и раньше, но в последние дни возродилось некое особое ощущение, возникавшее, когда мы собирались вместе, а стоит нам разойтись, оно исчезнет. Наша близость со студенческих времен сохранилась, однако время продолжало делать свое дело: мы менялись или же обнаруживали нечто, таившееся в нас до поры.

Но это было еще не все. Как и остальные, помогая Джеку, я забросил на время собственную жизнь, а теперь настало время к ней вернуться, но я не мог, кажется, отыскать в себе и крупицы энтузиазма. Сидя у озера с Джереми, я осознал: прежней жизни я не хочу. Дни мои были пусты, и ожидать от Линдси, что она одна сможет заполнить их, казалось несправедливым. Линдси – мощный импульс и настоящее чудо, однако мне, как и Джеку, следовало что-то изменить. Но вот проблема: я не знал, с чего начать. Мне действительно хотелось стать писателем, а не прославленным составителем списков, только как? Однажды утром открою глаза и скажу себе – сегодня сделаюсь успешным романистом? Так не бывает. Чтобы укрепить решимость жить по-новому, Джек планировал посещать психолога в Лос-Анджелесе. Понять бы, как мне укрепить свою. Взглянув на тихое, пустое озеро, я подумал о гусях. Благополучно ли они добрались до места назначения и когда вернутся?

– Вам нравится жить на Манхэттене? – спросил Джереми.

– Иногда.

– Не всегда?

– Нет. Не всегда.

Плюх.


Лютер Кейн, Крейг Шиллер и Джек вышли из гостиной, улыбаясь и пожимая друг другу руки наперебой. Все остальные, включая Джереми, тем временем слонялись по кухне и дожидались, чем же закончатся переговоры. Личное знакомство с Лютером Кейном, признаюсь, меня впечатлило. Он, оказывается, на заре своей карьеры тоже имел проблемы с наркотиками и теперь всерьез намеревался помочь Джеку вернуться на путь истинный. Убежденный решимостью Джека, Кейн объявил, что станет его поручителем в программе “12 шагов”. Шиллер, грузный мужчина с бородой и хвостиком на затылке, только кивал и улыбался, безоговорочно соглашаясь с Кейном. Уж не знаю, о чем они договорились, но все, кажется, были довольны. Стараясь не попасть в поле зрения операторов с камерами, Джек проводил Кейна и Шиллера до двери, пообещал на следующее утро приехать к ним в гостиницу, чтобы оттуда вместе отправиться в аэропорт – лететь в Лос-Анджелес. У порога Кейн повернулся к нам и заметил: “Джеку повезло с друзьями”. Немного слащаво, но мы в ответ улыбнулись искренне, как дети, ведь, в конце-то концов, это сказал сам Лютер Кейн!

На Джереми Кейн не произвел впечатления. Стоило режиссеру скрыться за дверью, как мальчик приступил к Джеку с расспросами о фильмах, ролях. Джек уже был в курсе насчет Джереми, они проговорили целый час. Я попросил Элисон принести фотоаппарат и запечатлел Джереми с Джеком – для мальчика, пусть повесит снимки на стену рядом с постерами “Голубого ангела”. Для Джереми фотографии будут настоящим сокровищем, а также доказательством на случай, если кто-нибудь из друзей усомнится в правдивости всей этой истории.

Последний ужин на озере Кресчент обернулся долгим, почти праздничным застольем. Чак традиционно приготовил овощной салат, я – большую миску спагетти с маринарой. Элисон и Линдси занялись печеным лососем и чесночным хлебом, а Джереми с Джеком накрывали на стол. Мы ужинали не один час, обсуждали будущие роли Джека, предавались воспоминаниям о студенческих временах, подтрунивали друг над другом и просто веселились, но я чувствовал, как постепенно к нам подкрадывается печаль. Мыслями Джек был уже в Лос-Анджелесе, Чаку не терпелось вернуться в Маунт-Синай, о чем думает Элисон, я не знал, но трапеза подходила к концу, и она все больше замыкалась в себе. Наконец мы встали из-за стола, Элисон принялась мыть тарелки, а Джек вытирал. Линдси намекнула, что самое время оставить их наедине, и мы втроем отправились провожать Джереми домой.

– Когда вы уезжаете? – спросил Джереми. Мы стояли у лестницы, которая вела к задней двери дома Миллеров.

– Не знаю. Завтра, наверное.

– Раньше, чем я вернусь из школы?

– Нет. Я обязательно дождусь тебя, чтобы попрощаться.

– Хорошо. Может, мне нужно жить в городе, как вы думаете?

Я улыбнулся Джереми, потрепал его по плечу и, сделав это, отчего-то снова почувствовал себя взрослым.

– Нет. Тебе нужно жить здесь. Здесь намного лучше, чем в городе, точно тебе говорю.

– Так почему бы вам не переехать сюда?

– Это непросто.

Джереми пожал плечами.

– Вы все так говорите.


Вернувшись в дом, мы обнаружили, что Элисон с Джеком испарились, оставив лишь груду немытых тарелок в раковине.

– Чтоб мне провалиться, – прокомментировал Чак.

Я улыбнулся.

– Вы не в курсе, ребята, они когда-нибудь?.. Ну, вы понимаете… – Чак сделал красноречивый толчок сжатой в кулак рукой и многозначительно вскинул брови.

– Нет, – сказал я.

– Понятия не имею. Но вряд ли, – откликнулась Линдси.

– Да ну! Они десять лет знакомы, и вы думаете, он ей ни разу не задвинул? Так не бывает.

– Ты тоже с Элисон десять лет знаком, – возразил я. – Ты ей хоть раз задвинул?

– Это другое дело. Джек мог ее в любой момент поиметь. Элисон – милашка, вот что я хочу сказать. Я бы не раздумывал, будь у меня возможность. Если можно поиметь такую девчонку, зачем ждать десять лет?

– Пожалуй, ты упрощаешь – самую чуточку, – заметила Линдси.

– Просто не думаю, что такое возможно, – Чак покачал головой.

– Хочу спросить, – снова я.

– Валяй.

– Почему мы разговариваем шепотом?

Мы посмотрели друг на друга, потом вверх, в потолок, и улыбнулись.

– Десять лет! – Чак открыл холодильник, вынул пару банок пива. – Думаю, они заслужили пять минут тишины.

– Они, может, просто разговаривают, – ухмыльнулся я.

– В таком случае они не бросили бы грязные тарелки, – заметил Чак. – Однако! Похоже, сегодня ночью в этом доме только мне не перепадет.

– Поди разыщи свою подругу-журналистку, – предложил я, направляясь к лестнице.

– Куда это вы оба намылились? – поинтересовался Чак.

Линдси чмокнула его в щеку.

– Туда, где нам перепадет.


– Слушай, – сказал я чуть позже, когда мы с Линдси лежали рядом, слегка соприкасаясь бедрами. – Ты хочешь быть учительницей, я – писателем. Ведь для этого не обязательно жить в городе.

– Не обязательно, – она провела кончиком ногтя вдоль моего бока. – А что? К чему ты клонишь?

– Как тебе сказать? Хочу наконец перестать топтаться на месте. Нам уже по тридцать, пора устраивать свою жизнь, согласна?

– Согласна.

Мы посмотрели друг на друга, а потом Линдси поцеловала меня в лоб. И я чувствовал: она улыбается.

– Знаешь что? – сказала она.

– Что?

– Хотелось бы мне быть здесь, когда вернутся гуси.

Глава 44

Линдси уснула, а я, как обычно, не находя покоя, опьяненный близостью, ошеломленный перспективой, которую мы только что обсуждали, спустился в кухню попить. Я даже мурлыкал себе под нос какой-то радостный мотивчик и вдруг в темноте наткнулся на Элисон. Она сидела на табурете у стойки в свитере и шортах, с растрепанными волосами, что было совсем на нее не похоже, и задумчиво пила горячий чай.

– Привет, – сказал я, вспомнив слова Чака о десяти годах.

– Привет.

Я налил себе стакан апельсинового сока, придвинул к стойке табурет.

– Где Джек?

– Спит, – Элисон смущенно улыбнулась, подтверждая наши с Чаком и Линдси предположения.

– Это был первый раз? У вас с Джеком, я имею в виду.

Элисон сделала глоток.

– И первый, и второй, – она улыбнулась шаловливо.

В улыбке ее, однако, таилась печаль.

– Что-то не так? – спросил я. – Десятилетняя прелюдия того не стоила?

Она снова улыбнулась.

– Нет, дело не в этом.

– Что тогда?

– Джек попросил меня переехать и жить с ним.

– В Голливуде?

– Ага.

– Так это же здорово, – воскликнул я, но Элисон лишь молча отпила из кружки. – Не здорово?

– Я ему отказала.

– Не может быть.

Она глубоко вздохнула.

– Я столько лет ждала, когда он уже решится на что-нибудь, и теперь наконец готова жить дальше без него. Мы приехали сюда спасти его, но я, наверное, приехала еще и от него освободиться.

– Он любит тебя, ты же знаешь.

– Знаю, – сказала она тихо. – И я его люблю. Но Джек никогда не будет тем, кто мне нужен, то есть тем Джеком, которого я знала прежде, чем он стал “Джеком Шоу”, – согнув средний и указательный пальцы, она изобразила кавычки. – И никогда не будет любить меня так, как мне бы хотелось. Он изменился и теперь осознал это, он потрясен, напуган и хочет, чтобы я была рядом, доказала ему, что он прежний. Но он другой, и хоть я люблю его безумно, не могу быть рядом потому только, что ему страшно. Я заслуживаю большего.

Она взглянула на меня.

– Ты, похоже, все обдумала, – сказал я.

– Да. И вероятно, передумаю, едва он уйдет, буду кусать локти, но сейчас уверена, что поступаю правильно. Мы теперь в равном положении. Обоим предстоит понять, как жить дальше. Ему – без кокаина, мне – без него.

– Боже мой, – я был огорошен услышанным. – Как тебе, наверное, тяжело.

– Да уж. Столько лет ждала, чтобы он позвал меня. И вот он позвал, а я упираюсь. Чокнутая.

– А по-моему, ты здраво рассуждаешь, – возразил я. – Как Джек отреагировал?

– Нормально. Мы занимались любовью.

– После того как ты сказала “нет”?

Элисон рассмеялась.

– Нужно же было хотя бы попробовать. Зря я десять лет ждала?

– Да ты оторва, – я улыбнулся. – Ты удивишься, но в чем-то вы с Чаком похожи.

– Умоляю, не надо. Мне и так паршиво.

Я допил сок, встал с табурета, чмокнул Элисон в щеку:

– Пошел спать.

– Бен!

– А?

– Ведь наш план сработал? С Джеком, я имею в виду.

– Похоже на то.

– Думаешь, он снова подсядет?

– Не знаю. Не думаю. Я, правда, не думал, что он вообще начнет.

– Вот-вот. Ну, если начнет, это его дело. У меня жесткое правило: спасаю только один раз.

– Согласен, – я поставил стакан в раковину.

– Спокойной ночи, – сказала Элисон.

– Ты в порядке?

– В полном.

Я остановился в дверях.

– Ты ведь знаешь, что делаешь.

– Ага, – ехидно откликнулась Элисон. – Говорить-то я мастер. А через неделю прыгну в самолет и полечу к нему, вот посмотришь.

– Вряд ли. По-моему, на этой неделе жизнь каждого из нас круто изменилась.

– Так-так-так. Что-то вы от нас утаили, а, ребята?

– Обо всем завтра.

Элисон улыбнулась мне, я повернулся и зашагал вверх по лестнице.


Когда на следующее утро Джек вышел из дому, репортеры пришли в исступление. Они буквально лезли друг на друга, стараясь во что бы то ни стало занять положение повыгодней, полицейским оставалось только удерживать журналистов за заграждениями, больше сделать ничего было нельзя. Джек невозмутимо спустился по лужайке к самому шоссе, улыбаясь, вступил в добродушную шутливую беседу с журналистами. Большая часть праздных зрителей за ночь рассосались, но скопище телевизионщиков по-прежнему оставалось внушительным, и каждый настойчиво требовал внимания Джека. “Эн-Би-Си”, “Си-Би-Эс”, “Эй-Би-Си”, “Си-Эн-Эн”, “Хард Копи”, “Эксес Голливуд”, “Энтертейнмент тунайт”, “Экстра”, “Нэшнл инкуайрер”, “Глоуб” и целая куча местных телекомпаний, мне незнакомых. Джек уделил журналистам минут пятнадцать, а затем вернулся в дом с нами прощаться.

– Ну что, Бен? – спросил он, обнимая меня. – Тянет вся эта история на романчик, а?

– Может быть.

– Тогда, если дело дойдет до экранизации, я первый на очереди.

– По рукам.

Джек посмотрел на меня.

– Еще раз спасибо за все, дружище.

– Ты, главное, не начинай по новой, и мы будем знать, что сделали кой-какое доброе дело.

– Кой-какое дело вы точно сделали, – Джек указал на Линдси. – Можете не благодарить, но я вас свел и очень рад.

– Свел, точно.

– Вообще-то это было частью плана.

Джек обнял и Линдси, потом Чака, который несколько раз со всей силы хлопнул его по спине, чтобы подчеркнуть гетеросексуальный характер объятий.

– Ну, бывай, Голливуд! Не теряйся.

– Ладно. Закончим съемки – жду вас всех на премьеру. Наверное, ближе к Дню труда.

Мы, конечно, пообещали приехать, только я засомневался, приедем ли. Потом Джек с Элисон вышли на улицу, сели в арендованный Чаком “таурус”. Предполагалось, что Элисон отвезет Джека в гостиницу к Кейну, и Джек с Кейном вернутся в Лос-Анджелес на самолете киностудии. Мы наблюдали, как “таурус” выехал с подъездной аллеи, следом двинулся Салливан на полицейской машине, намереваясь, очевидно, не допустить повторения истории с принцессой Дианой. Думаю, шериф хотел убедиться к тому же, что Джек действительно уберется из его города ко всем чертям.

– Ну вот, пожалуй, и все, – резюмировал Чак.

– Едешь домой? – спросил я.

– Как только Элисон вернется. Мне теперь, наверное, год придется дежурить без передышки после такого фортеля.

– Тебе ведь это нравится, – заметила Линдси.

– Это мой кусок хлеба. Вещи собрали уже?

Мы с Линдси переглянулись.

– А зачем? – улыбнулась она.

Глава 45

С тех пор прошло четыре месяца, а мы с Линдси до сих пор в Кармелине, которая потихоньку становится нам домом. Озеро сейчас подо льдом, и это зрелище не перестает восхищать меня. Обыкновенно вечерами мы выходим после ужина на лед, катаемся, держась за руки. Иногда приносим покрывало, садимся на середине озера, слушаем тишину и глядим на звезды.

У Шоллингов мы прожили месяца два, а в декабре ударили по рукам с хозяином домика на другом берегу озера. Деньги он запросил немалые, но Джек нас выручил, выплатил всю сумму. Мы постепенно возвращаем Джеку долг, само собой, без процентов, хотя мистер Голливуд настаивает, чтобы мы вообще забыли о деньгах. Считайте это подарком на Рождество, говорит. Может, со временем мы и согласимся, но пока гордо выписываем чеки, хотя Джек до сих пор ни одного не обналичил. В доме три спальни, уютная гостиная с камином, кабинет, столовая и множество окон. Из хозяйской спальни можно выйти на маленькую террасу, с которой видно все озеро, дома Шоллингов и Миллеров на другом берегу. Раз в два-три дня мы с Джереми катаемся по озеру на коньках, а Тас неуклюже скользит рядом.

Линдси работает учительницей в кармелинской начальной школе. Вообще-то она заняла место Питера Миллера, но мы не видим здесь никакого дурного знака, и Джереми, кажется, воспринял это спокойно. Через несколько дней после того, как Джек вернулся в Лос-Анджелес под оглушительные медиафанфары, со мной связался Дейв Бойм, мой начальник из “Эсквайра”. Ему пришла в голову интересная мысль: а не попробовать ли мне написать рассказ о спасении Джека для следующего номера? Я позвонил Джеку, спросил, что он об этом думает. Джек сказал: “Да без проблем, хорошая идея. Будет тебе разминка перед романом и сценарием”. Я рассмеялся, но уже менее скептически, чем пару месяцев назад. Статья вышла в январе, Джек согласился сняться для обложки в рекламных целях, и доходы от продаж “Эсквайра” выросли в разы. Сейчас я делаю наброски к роману. Мне звонили и из других журналов. Нет, я не проснулся знаменитым, но теперь я настоящий свободный художник, а не составитель списков. Я мог бы взять кое-какие заказы – предложения были, – но в настоящее время работаю в первую очередь над художественными текстами. Итак, я стал внештатным автором, и Дейв обещал позаботиться о том, чтобы Боб Стенвик впредь серьезно относился к моим рассказам. А еще я преподаю английский и писательское мастерство в средней школе имени Томаса Джефферсона в Кармелине. Устроился на работу по необходимости – нужно было платить по счетам, – но сейчас мне нравится преподавать, и даже больше, чем я мог предположить, хотя иногда, шагая по школьным коридорам, чувствую себя старым.

Вечером накануне переезда из дома Шоллингов я вышел из душа и услышал, что внизу кто-то играет на фортепиано. Какой-то яркий этюд с минорными аккордами и плавной назойливой темой. Я побежал вниз: за фортепиано сидела Линдси, покачивалась в такт мелодии. Восхищенный, дожидался я финальной ноты, а потом, когда Линдси тихо опустила крышку, сказал:

– Потрясающе!

– Спасибо, – только и ответила она.

– Когда это ты, скажи на милость, научилась играть?

– Я всегда умела. Просто никому не демонстрировала.

Я был сражен.

– Ты, значит, умеешь играть на фортепиано, а я ничего об этом не знал. Невероятно.

– Ты обо мне еще многого не знаешь, – она хитро улыбнулась.

– Например?

– Например, что я беременна.

– Не может быть!

– Может.


Элисон с Доном встречаются уже месяца полтора, кажется, это у них серьезно. Дважды она ему отказывала, но парень оказался настойчивым. Элисон, насколько я знаю, до сих пор общается с Джеком каждую неделю, но все-таки не каждый день, стало быть, выздоравливает. Вопреки своим опасениям она не сломалась и не улетела в Лос-Анджелес. Не завидую Дону: багаж, скопленный Элисон за десять лет с Джеком, вероятно, нелегок. Однако они вроде бы счастливы, и, я надеюсь, все получится, ведь мне нравится Дон и мы всегда здо́рово проводим время вчетвером.

Чак периодически встречается с Салли Хьюз и иногда даже высказывает желание взяться за ум, но пока ведут они себя довольно легкомысленно. Ни он, ни она, по-моему, вовсе не хотят остепеняться. В последнем разговоре Чак упомянул, что подумывает пересадить волосы. Не очень хороший знак, на мой взгляд.

Покончив со вторым “Голубом ангелом”, который выйдет на День труда, Джек вместе с Джулией Робертс тут же приступил к съемкам в “Разговорах невпопад”. В фильмографии Джека это первая романтическая комедия, и он весьма взволнован. К тому же Джек принял предложение сняться летом в двух фильмах независимых киностудий, чтобы начать карьеру в серьезном кино.

– Если дебютировал в боевиках, – объяснял он мне, – сложно потом получить другие роли. И чем быстрее начнешь двигаться в этом направлении, тем лучше для тебя же. Иначе всю оставшуюся жизнь будешь выступать в одном амплуа.

Вернувшись в Лос-Анджелес, Джек добросовестно участвовал в ток-шоу, приносил извинения Опре и всем остальным, рассказывал о своем исцелении. Он подыскал новых агентов, каждую неделю встречается со своим наркологом и верит ему безгранично. Еще Джек занимается йогой и даже заигрывает с самой сайентологией. Но несмотря на все это, а может, именно поэтому, я беспокоюсь за него. Есть что-то отчаянное в стремлении Джека заполнить каждую минуту. Будто он до сих пор ищет, за какое бы дело уцепиться, чтобы поменьше думать о наркотиках.

Мы стараемся не терять связи, но оба слишком заняты. С огорчением обнаруживаю, что все чаще в моих мыслях он кинозвезда Джек Шоу и все реже Джек, которого я знал когда-то. Пожалуй, это было неизбежно, и все же такая перемена удручает меня. Гладь времени скользкая, как масло, невозможно удержаться на месте. Нечто, объединившее нас однажды, будто тоже повзрослело и постепенно уходит. На прошлой неделе в “Энтертейнмент уикли” появился снимок: Джек выходит из ресторана со сногсшибательной брюнеткой. Я спросил его, кто это, но Джек сказал: “Просто подруга”, и только. Может, и так, однако уверен: есть вещи, которыми Джек никогда не станет с нами делиться, и, если случится что-нибудь важное, я скорее узнаю об этом из “Энтертейнмент тунайт” или “Эксес Голливуд”, как и все остальные.

Я пока не сообщил родителям, что скоро у них появится еще один внук. Чего жду, не знаю. Мама придет в ужас, ведь мы не женаты. В один год развестись и заново жениться как-то по́шло, только вряд ли я смогу ей это втолковать. Папа, как обычно, много не скажет, но наверняка обрадуется. Итак, я еще не женат, однако скоро стану отцом и, признаться, наслаждаюсь своим положением. Ощущение как от временной татуировки: я балансирую на грани, но это ненадолго. Конечно, скоро мы поженимся.

У нас не идеальная жизнь. Порой туговато с деньгами, а древний водопровод в нашем новом доме периодически действует мне на нервы. Но мы с Линдси счастливы. Мы живем полной жизнью, и иногда от ошеломляюще сладостных предчувствий к моему горлу подступает ком. Я предвкушаю, как стану отцом, и удивляюсь, что совершенно к этому готов. Тридцать – подходящий возраст для отцовства. Джереми Миллер постоянный гость в нашем доме, и мы предвкушаем, как вместе будем смотреть новые “Звездные войны”. Весной я буду сидеть у озера с Линдси и нашим не родившимся еще ребенком и наблюдать возвращение канадских казарок. Но больше всего я предвкушаю целую жизнь, которую проведу рядом с ней.

Одним словом, предвкушаю.


Купить книгу "Самое время для новой жизни" Троппер Джонатан

home | my bookshelf | | Самое время для новой жизни |     цвет текста   цвет фона