Book: Рассказы



Рассказы
Рассказы

Марко Лодоли


Рассказы

Рассказы

Переводи с итальянского и вступление Ирины Боченковой, Натальи Симоновой

Марко Лодоли - журналист, писатель, школьный преподаватель литературы. Что в этом ряду является первоочередным, вопрос непростой. В интервью журналисту Симоне Гамбакорта в 2007 году Лодоли признался, что работа в школе, журналистика, а также роль отца семейства (у Марко Лодоли трое детей) практически не оставляют ему времени для написания книг и что, возможно, это к лучшему, поскольку он никогда не ставил перед собой задачи пополнить мировую библиотеку очередным томом, а просто лет с двадцати пытается таким образом найти свой путь. Утром Марко Лодоли преподает, вечером пишет - урывками, по четверть часа. Однако его книги выходят с завидной регулярностью и пользуются успехом у читателей.

Итальянская критика заостряет внимание на поэтизме Лодоли, упрекая его в злоупотреблении метафорами. И это не случайно: Лодоли начал свой путь в литературе как поэт. Первый сборник его стихов "Простодушный человек" вышел в 1978 году. В 1986 году тридцатилетний писатель создает свое первое прозаическое произведение - "Дневник пролетающего тысячелетия". Этот роман получил национальную премию "Мондел-ло" в категории "Литературный дебют". Затем следует "Закусочная 'Будапешт'" (1987) - роман, написанный совместно с Сильвией Бре, по которому Тинто Брасс снял одноименный фильм.


© Einaudi, 2003

В 1996 году выходит роман "Ветер". Абсурдная история, современная сказка, вписанная в условия реального мира. Все начинается предельно серьезно: ночной Рим, погоня, но вдруг мы узнаем, что герой истории - марсианин… "Ветер" награжден литературными премиями "Гринцане Ка-вур" и "Пенне". Переведенный на русский язык Е. Б. Дмитриевой, он, к сожалению, доступен лишь избранному кругу читателей, поскольку был выпущен ограниченным тиражом для участников общественного жюри IV международной премии "Москва-Пенне", вручение которой состоялось в мае 2000 года в Центральном доме литераторов в Москве.

Отвечая на вопросы в классическом лицее "Тито Ливио" в городе Падуе в 2006 году, Марко Лодоли сказал: "Писатель, монах, наркоман, алкоголик, душевнобольной не выносят реальности. Каждый из них пытается создать собственный мир, однако ноги у них крепко застряли в наших камнях". Иллюзия той действительности, которую создаем мы сами и в которой пытаемся удержаться, - главная тема и сборника рассказов "Пузыри" (2006), откуда взята большая часть публикуемых рассказов. Короткие истории на грани между вымыслом и реальностью. Мечты, надежды, фантазии героев этих рассказов оказываются в итоге "мыльными пузырями". Лодоли умеет говорить не звучным голосом, но тихим, наполненным жалостью к боли и невзгодам нашей жизни, жизни больших городов. Жестокость бритоголовых подростков, страдание больных детей, неудавшиеся судьбы бывших учеников, разочарование старых расклейщиков афиш - эти истории, случившиеся в Риме, не ограничиваются пространством Вечного города, они вечны сами по себе.

"Острова", "Пузыри", "Ветер", "Цветы", "Сестра", "Ночь" - часто Лодоли выбирает для названия книги всего одно слово. В этом слове остается пространство для игры воображения; у читателя, еще не знакомого с произведением, уже рождается определенный образ, наполнение которого всегда индивидуально.

Лодоли удается избегать морализаторства, "правильности", которые, казалось бы, должны быть свойственны школьному учителю. Нравоучения - не его путь в литературе. Думается, что и в преподавании этого предмета Лодоли также чужд назидательности. Писателю интересно с юным поколением - непостоянным, пребывающим в вечном поиске себя и своего места в мире: "Я люблю школу, потому что нахожу там дискомфорт, неопределенность, в которой еще есть место вопросам… Взрослые нашли решение квадратуры круга… У этих же четырнадцатилетних - кроссовки "Найк", солнечные очки, крутые прически… но в глазах чуть уловима грусть, чуть уловима тревога, у них чуть больше свободного времени, которое нечем заполнить…"

Кассета

Я веду урок в пятом классе, не столько тихом, сколько безразличном, вдруг дверь открывается и заглядывает вахтер. У него всегда сердитый вид, не знаю почему. Ему скоро на пенсию, я так и вижу его одним из тех стариков, которые изводят своих жен и заплевывают тротуары.

- Вас там спрашивают, - говорит он хмуро. И, повернувшись к классу, добавляет: - А вы перестаньте свинячить, надоело убирать за вами.

Я закрываю учебник. Следом за мной захлопывают учебники двое, остальные не удосужились их принести.

- Скоро вернусь, ведите себя хорошо, - прошу я.

- Можете не торопиться, - говорит кто-то в глубине класса.

- Повторяйте урок.

- А как же, - комментирует голос без лица.

В коридоре ребята едят пиццу. До перемены еще больше часа, но голод и скука всегда дают о себе знать раньше.

- Смотрели футбол вчера вечером? Отличная игра, правда? - спрашивает высокий здоровяк, рот его перепачкан томатным соусом.

- Конечно, смотрел.

Я смотрел, да так и заснул на диване. Мне снилось, что с потолка и со стен капает вода, она все прибывает на полу, книги плавают, как кувшинки. Потом вода вдруг замерзла, превратилась в ледяные тиски вокруг ножек стульев и моих ног. Под коркой льда скользили разноцветные рыбки, исписанные листы бумаги, а еще тени людей, которые удалялись, балансируя руками. Я слышал их смех, слышал какой-то скрип, но не мог шевельнуться. Проснулся я на рассвете, почистил зубы и пошел в школу в помятом костюме.

В вестибюле стоит человек, руки за спиной, черная сумка через плечо, смотрит вниз, будто потерял важную мысль и ищет ее на полу. Я подхожу, он поднимает круглую голову и улыбается. У него неровные зубы, глубокие залысины, доброе лицо обрамляют тонкие бакенбарды.

- Здравствуйте, господин учитель, - говорит он и протягивает мне руку.

Я жму ее и пытаюсь вспомнить, кто он, знакомы ли мы, какое он имеет ко мне отношение. Предполагаю, что это распространитель из какого-нибудь издательства. В эти месяцы от них отбоя нет: несут буклеты, стараются всучить свой товар. Что ни год, предлагают новые учебники, не знаю зачем, если все они одинаковые, меняется только обложка и цена.

- Вы меня помните?

- Кажется, да, не уверен.

- Я Марангони Стефано, окончил школу десять лет назад. Аттестат с отличием, - говорит он гордо.

Теперь я вспомнил. Тогда он был худой, длинноволосый, в очках, но это он, Марангони Стефано. Он все заучивал наизусть, писал бесконечно длинные сочинения, страницу за страницей покрывая мельчайшими, почти нечитаемыми словами. Он записывал за мной каждое слово, даже всякую ерунду. Сидел с унылым видом, рот полуоткрыт, очки, всегда точно запотевшие.

- Конечно, еще бы! Какими судьбами?

- Давно хотел к вам зайти.

- Рад тебя видеть, очень рад, - говорю я, хоть это и не так, а сам думаю о своих учениках, которые сейчас, скорее всего, ходят на головах. Я должен поскорее вернуться, наорать на них и продолжить урок. Мы отстаем по программе, я потерял слишком много времени, говоря о вещах, не имеющих отношения к предмету: кино, музыка, мировые проблемы.

- Чем занимаешься? Работаешь, женился, дети есть? Марангони, как в состоянии грогги, покачивается под

градом моих вопросов. Затем откашливается и начинает рассказывать, неуверенно нагромождая фразы одну на другую:

- Я поступил в университет, на химический, хотел учиться дальше. Сдал одну сессию, перевелся на философский. Решил, что философия мне ближе. Проучился немного и все бросил. Трудно было, на помощь профессоров рассчитывать не приходилось, к тому же я пошел работать. Отец умер, а у меня еще два младших брата. Работал в баре на виа Тускола-на, потом - в небольшом ресторанчике.

- А сейчас? - нетерпеливо перебиваю я.

- Хочу показать вам одну кассету, вы не против? В школе остался кабинет с телевизором?

- Кассету?

- Это совсем недолго.

По правде говоря, мне не хочется возвращаться в свой класс, в эти стены, заляпанные надписями про футбол и про любовь, смотреть тошно. Вахтер идет по коридору впереди нас, что-то ворча себе под нос и болтая связкой ключей, как тюремный надзиратель. Он открывает дверь в небольшую, без окон, комнату и включает свет. Полка с телевизором висит на дальней стене. Всякий раз, когда в школу забираются воры, они его уносят; через год покупается новый, гораздо меньше и хуже.

- Я поставлю.

Марангони Стефано наклоняется над видеомагнитофоном, вставляет кассету, нажимает на какие-то кнопки - никакого результата. Я ничем не могу ему помочь, я даже свечи в мопеде поменять не сумею. Наконец слышится шелест, затем какой-то свист, и на экране появляются цветные полосы.

- Все, порядок, - говорит Марангони.

- Что ты мне покажешь?

- Свою работу. Сейчас увидите. Будет сюрприз.

На экране молодожены, они идут по парку: он выглядит, как пистолеро - в длинном черном пиджаке и огромном, дикой расцветки галстуке; она похожа на куклу, каких водружают на деревенскую постель, - вся воздушно-белорозовая. Пышнотелая невеста садится на траву, улыбается, расправляя свою бесконечную юбку, жених устраивается позади, об-

нимает ее. Еще одна пара, среди развалин римского Форума: оба невысокие, счастливые, держатся за руки, как первоклассники, целуются. Свадебный обед: другой он и другая она вместе держат нож, чтобы разрезать высокий трехэтажный торт; они так прижимаются друг к другу, будто хотят стать единым целым.

- Это моя работа. Фотография и видеосъемка свадеб, - говорит Марангони. - В глубине души я всегда мечтал стать режиссером, с тех пор как вы рассказали нам о Бергмане и Феллини.

- Ты доволен? - спрашиваю.

- Вы меня поймете: кажется, будто повторяется один и тот же день, вечный праздник. Я помню, вы читали нам рассказ "Человек, который сажал деревья" одного французского писателя. Каждый день одна и та же работа, сделанная на совесть. Одно дерево, другое дерево, и постепенно жизнь вокруг становится лучше, мир становится зеленым. Я стараюсь быть похожим на того человека. Каждый день - свадьба, чужое, не мое счастье, и я его ценю, хочу запечатлеть все в наилучшем виде.

- Многие сейчас женятся, правда?

- Да все женятся, кроме меня и вас, разве нет?

- Не знаю.

На экране - поцелуи, улыбки, безвкусные наряды, букеты, мужчины, не поскупившиеся на гель для волос, сияющие от радости женщины, машины, украшенные лентами, сады и рестораны. А дальше опять шелестящая пустота.

- Теперь сюрприз, - говорит Марангони и кладет руку мне на плечо.

Неожиданно на экране появляется группа учеников. Они толкаются, чтобы поместиться в кадре? Кто-то приставляет рожки к голове товарища. Кто-то вскидывает руку в фашистском приветствии и смеется.

- Вы их помните?

- Теперь, когда вижу, да.

Среди ребят и он, Марангони, худой, в очках и шарфике. В руках у него книга, он ее показывает: это роман Мопассана, я узнал обложку.

- Здесь я передал камеру Минноцци. Он бестолковый был, шут гороховый, но девушкам нравился, вот кому везло! Сейчас работает на автозаправке.

Кажется, это другая эпоха, хотя прошло всего десять лет. У многих девушек на цепочках висят пластмассовые соски-пустышки по моде тех лет, у парней бритые головы. Один из них - заправщик на бензоколонке, Марангони снимает свадьбы, а остальные?


1. Новелла французского писателя Жана Жионо (1895-1970).

- А остальные?

- Не знаю. Кто-то мне говорил, что Стефания Рубини погибла, разбилась на машине.

У нее светлые волосы, у Стефании Рубини, и темные отросшие корни. Вот она, перед нами, машет руками, боится не попасть в кадр. Посылает воздушный поцелуй, еще живая, полная надежд.

А вот и я. Стою за кафедрой, как обычно. На мне красный пуловер, который я потом прожег сигаретой и сунул, скрепя сердце, в мешок с одеждой, приготовленной для церкви. Мне нравился этот пуловер, яркий, веселый. Под пуловером фланелевая рубашка в клетку, она давно превратилась в тряпку для пыли. Я тоже худее, чем сейчас, усиленно размахиваю руками, когда говорю, поднимаю палец, чтобы подчеркнуть что-то важное. Кадр сжимается, фиксирует паузу, когда я, очевидно, пытаюсь перестроить фразу.

Марангони нажимает какую-то кнопку на пульте, и мой тогдашний голос заполняет комнату. Голос чистый, бессмысленно звонкий. Слова звучат отчетливо, выталкиваются жестами. Я слушаю, и по спине бежит холодок стыда. Те же слова я произносил полчаса назад. Тот же урок, я рассказываю о поэзии Пасколи: детство, первые стихи, дом, живые и умершие. Все одинаково, даже паузы, примеры, грубоватая шутка о поэте и сестрах. Все одинаково.

- Вы были совсем другой, - говорит Марангони.

- Я постарел?

- Со всеми случается, это нормально. Для своего возраста вы хорошо выглядите, - утешает он меня.

- По-моему, ничего не меняется, - говорю я скорее самому себе, чем ему.

- Мы сажаем деревья, ведь так? Ямка, семечко, ямка, семечко. Некоторые из них уносит ветер, губит засуха, некоторые прорастают.

- А что дальше?

- Дальше ничего, это и есть жизнь, так вы нам говорили. Вы объяснили мне многие вещи, я их помню до сих пор.

Я же забыл почти все.

Мое лицо и мои слова исчезают, экран становится темным. Марангони вынимает кассету, прячет в черную сумку.

- Рад был снова увидеть вас.

- Я тоже рад.

Мы обнимаемся в этой комнатке, отрезанной от внешнего мира, как друзья, как чужие.

- Приходи, когда захочешь, - говорю я.

- Если не будет свадеб, - смеется он.

В сопровождении вахтера, который все это время стоял в дверях, я направляюсь в класс. Ямка, семечко, думаю. Одно и то же, хотя все меняется.

На стене в коридоре написано: МНЕ СЕГОДНЯ ВОСЕМНАДЦАТЬ, Я УЖЕ ДАЛЕКО. Беру авторучку и, не обращая внимания на стеклянные глаза вахтера, приписываю: МНЕ СЕГОДНЯ СОРОК, И Я ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ. Я испытываю странную гордость и вместе с тем чувствую, что смешон. Вахтер смотрит на меня, на его лице обозначается робкая улыбка. Никогда не видел, чтобы он улыбался.

- А мне, мне-то шестьдесят, и всю жизнь я убираю ваш бардак, подметаю за вами… - говорит он.

ПереводИтины Боченковой



Пузыри

МАТЬ стоит позади своего сыночка, руки на его худых плечах: она тут же придет ему на помощь, если он ненароком забудет слово, но у него все получится, ведь они много раз репетировали. Их обступили родственники, принарядившиеся по случаю рождественского вечера: согласно ритуалу, соблюдаемому десятилетиями, самый младший читает стихотворение, все умиляются, все ему аплодируют, затем штурмуют гору подарков под елкой; и, наконец, - ужин с салатом оливье и лососем, рождественским угрем и апельсинами, шампанским и семейной болтовней. И так из года в год - никаких изменений. Дети, которые когда-то рассказывали стишки, сегодня - взрослые мужчины при галстуках, с лишними килограммами, женами, любовницами и хорошей работой.

На Антонино черные вельветовые брючки, белая рубашка, бабочка и лакированные туфли. Говорят, что он немного странный, так говорят учительницы и его собственные тети, последние, правда, - вполголоса и не без удовольствия. Для своих восьми лет он слишком худой и маленький. Он грызет ногти и смеется без причины, у него сощуренные глаза, будто в лицо ему всегда светит солнце. Он живет в собственном мире, говорит мать, он у меня поэт. И вот пробил его час: перед сверкающей елкой и грудой подарков в золотой и серебряной бумаге, перед взрослыми двоюродными и троюродными братьями, для которых главное - поскорее отделаться от родственников и присоединиться к друзьям, ждущим их на одной из центральных площадей. Смелее, Антонино, начинай, подбадривает мать и шепотом подсказывает первую

строчку: "Вспыхнула комета в небе ярким светом". Антонино молчит, раскачивается на каблуках и выпячивает губу, словно пойманная рыба в ведре. Смелей, Антонино, комета вспыхнула в небе, ты что - хочешь, чтобы она улетела куда-нибудь в другое место? И тогда Антонино отрывается от матери, делает шаг вперед. Я хочу рассказать стихотворение, я его сам сочинил, говорит он, но так тихо, что почти никто не слышит. Сам сочинил стихотворение? - спрашивает дедушка, он стоит в полуметре от внука, потому что боится пропустить хоть слово и лишить себя удовольствия, от которого раз в году у него тает сердце. Да, отвечает мальчик, я его вчера сочинял и позавчера тоже - даже в словарь смотрел - и хочу вам его рассказать. Теперь его голос звучит увереннее и громче. Ну, так начинай, не бойся, говорит троюродный брат, с потухшей сигаретой во рту и хриплым голосом, - тот, что работает в Лондоне и приезжает в Рим только на Рождество, чтобы рассказать, как трудно там жить и как хорошо там платят. С отвращением он вспоминает, как заканчивалось его собственное стихотворение, тридцать лет назад: "У нас, пастухов, безмолвные лица, сегодня младенец Исус родится". Давай, говорит тетя Матильда, которой из-за какой-то ерунды прооперировали грудь, как она всех уверяет, хотя и сама она и все знают, что у нее неизлечимый рак. Антонино уже не раскачивается. Серьезный и прямой, как палка, он говорит: сейчас начну, но не начинает. Давай же, смелее, подбадривает его отец, инженер, слишком старый для такого маленького сына, - вперед, ведь нас ждут подарки и лосось под майонезом. Он не думает о том, что с его сыном, старается не думать, потому что не хочет думать о плохом. И вот Антонино читает свое короткое стихотворение: "Пузыри пузыри прекрасные пузыри, кружатся как снежинки и пылинки, разноцветные краски и маски, пузыри пузыри воздушные пузыри, пузыри планеты и пузыри секреты, пузыри птицы и пузыри лица, смотри, летят пузыри, прекрасные пузыри, только в руки не бери, тут же лопнут пузыри, пузыри пузыри пустота внутри".

Все, конец. Взрослые аплодируют как всегда, дедушка громче всех, хотя он и не так сильно растроган, как ожидал. Он хотел бы услышать обычный стишок о младенце Иисусе, пастухах, рождественской звезде и о светлой радости в душе. Какой идиотизм, думает троюродный брат и зажигает сигарету. Антонино исчезает в объятиях матери, и можно начинать раздачу подарков. Туалетная вода, шарфы, книги, диски, свитера, рубашки, фотокамеры и даже несколько ювелирных украшений в утешение обманутым женам. Для Антонино - красный кожаный мяч и первые в жизни часы - пластмассовые, со стрелками. Он кувыркается на персидском ковре, сре-

ди разорванной золотой и серебряной бумаги. Пузыри, повторяет он, пузыри пузыри, - руки широко расставлены, голова свесилась набок. И за столом, пока взрослые говорят о политике, о поездках в Америку и в Англию, о работе, о дальней родственнице, которая умерла в Коста-Рике, Антонино ни на минуту не замолкает. Пузыри, прекрасные пузыри, кругом пузыри… Отец начинает нервничать, несколько раз приказывает ему замолчать и есть спокойно, мать тоже не выдерживает: на сегодня хватит, Антонино, угомонись. Но Антонино кричит еще громче, только и слышно: пузыри пузыри пузыри. Прекрасные пузыри, пузыри пустота внутри, только в руки не бери, тут же лопнут пузыри…

Разговоры о правительстве, о домах, о детях, которые требуют новых и новых расходов, смолкают на полуслове. Сначала все говорили, чтобы поддержать беседу, сейчас же все притихли. Над столом, будто пустое замерзшее небо, нависло неловкое молчание. В Лондоне жизнь в два раза дороже, но зато я и зарабатываю раза в три больше, говорит троюродный брат, который работает в банке, и тоже замолкает, морщась от бесконечных пузырей. Больная тетя трогает свою грудь и подавляет глубокий вздох, она давно привыкла подавлять свои чувства.

Пузыри пузыри пузыри, кричит ребенок, неприятно цокая языком. Отец встает, бросает салфетку рядом с тарелкой. Если ты не замолчишь, получишь по шее, сердито предупреждает он. Пузыри, кругом пузыри, повторяет малыш и смеется чересчур громко. Отец вдруг понимает, что боится ударить сына, боится и своего и его голоса, боится, что все лопнет как мыльный пузырь и ничего и никого не останется. Он хотел бы зажмурить глаза, но боится, что, когда через секунду снова откроет их, ничего и никого не увидит. И вдруг его собственная жизнь, и жизнь его родственников, и этот рождественский вечер, и другие вечера и дни, и работа на стройке, растущие дома, майонез - все это предстает перед ним как сон, как чужой сон. Пузыри, произносит и он, пузыри… - опускается на стул, сжимает потную руку Антонино, и ужин продолжается.

Последняя ночь

ПОСМОТРИ на эти огоньки в небе, смотри, как быстро летят самолеты, хочется прыгать от радости… ведь и мы завтра будем уже в воздухе, полетим отдыхать… ты еще не знаешь, пупсик, куда я тебя повезу… это сюрприз, положись на меня, и точка, твое дело собрать че-

модан, возьми все, что нужно для моря: пляжную одежду, кремы, сланцы, плавки, ну и что-нибудь нарядное тоже, пиджак, белые льняные брюки не забудь, ведь неизвестно, кого мы там можем встретить, на какие вечеринки нас могут пригласить, если, конечно, ты не будешь выставлять напоказ свою унылую физиономию, на которой написано, что тебя все раздражает, что тебе никто не нужен, а ты, Вихрь, не лезь со своими лапами, испачкаешь мне платье, да не лижись ты, противно, сиди где сидишь, веди себя хорошо, вот так, смотри какой понятливый, ну и собака, иногда мне кажется, еще немного, и она заговорит, тебе должно быть стыдно, пупсик, ты из себя и слова выдавить не можешь, даже когда тебя останавливает полиция, так что ясно, почему мы с тобой вечно одни и нас никуда не зовут, даже на пиццу, ты все время молчишь, не рассказываешь анекдотов, не делишься своим мнением, а люди хотят смеяться, сплетничать, спорить, и тогда все довольны, а иначе скука смертная, в общем, завтра летим, пристегните ремни, приведите спинку кресла в вертикальное положение, приятного полета, мы доставим вас в прекрасное место, я-то знаю куда, но тебе пока не скажу, ты просто ахнешь, когда увидишь, мне показывали буклет с фотографиями, песочек мелкий, прямо как пудра, и такие пальмы, такие закаты, до самой смерти не забудешь, а гостиница, вот увидишь, супер: сауна, спортзал, дискотека и совсем недорого, хотя на хорошее дело и денег не жалко, ты-то вон сколько тратишь на свои пилюли, одни от плохого настроения, другие от тревоги, третьи от страхов, надевай плавки в цветочек, плескайся в море на здоровье, танцуй - и увидишь, все у тебя пройдет; а ты оставь меня в покое со своими лапами, смотри какой, совсем одурел, кладет морду мне на плечо, будь умницей, Вихрь, сиди смирно - кстати, пупсик, ты снял с ошейника медальон с именем и адресом? а то, боюсь, утром нам вернут наше сокровище в целости и сохранности, и тогда прощай отпуск, может даже придется заплатить этому болвану, который найдет Вихря, да еще кланяться ему в ножки, большое спасибо, огромное спасибо, он убежал, это уже не первый раз, бегает за суками, одно слово кобель, конечно, помню, я подарила его тебе на прошлое Рождество, пупсик, или ты думаешь, что у меня память отшибло, думаешь, у меня опилки в голове, да подарила, считала, что тебе полезно гулять с собачкой в парке, на природе, надеялась, что ты перестанешь хандрить, будешь болтать с такими же собачниками, я читала в каком-то журнале, что животные улучшают настроение, а ты после моего подарка не очень-то изменился, брюзгой был брюзгой и остался, но теперь вот увидишь, куда я тебя повезу, я в рай тебя повезу, солнце море музыка веселые люди, на завтрак тро-

пические фрукты, на обед вот такая рыбища и побоку все проблемы на целых пятнадцать дней; ну вот, по-моему, можно здесь, перед этим домом, слышишь, там собаки лают, оставим Вихря возле калитки и завтра его увидят хозяева, они наверняка богачи, вон у них видеокамеры по всему забору, и лишняя собака им не помешает, подумаешь, одной больше одной меньше, и Вихрь заживет как король, уж точно лучше, чем с тобой - лежи на диване перед телевизором и жри эту дрянь из банки, которой ты его пичкаешь; здесь тебе не нравится, ладно, жми на газ, поедем в другое место, решай сам куда, раз ты такой умный, сам ищи подходящее место, кончится тем, что мы оставим его на кольцевой, представляю, как он гонится за нами, а там полно машин, и - бац - авария с погибшими и ранеными, и вот нас останавливает полиция, и начинается такой цирк, страшно подумать, и наша поездка летит ко всем чертям, прощай море и пальмы, прощайте лангусты величиной с кошку, еще и деньги за билеты потеряем, хоть скандал устрой, не вернут ни гроша, и опять проторчим все лето в Риме, будем смотреть старые фильмы в кинотеатре возле твоего дома, тоже мне удовольствие, а из кино - в кафе "Джолитти", хотя там давно разучились делать мороженое; ты, как всегда, закажешь кофейное со сливками, нет, чтобы попробовать что-нибудь новенькое, имбирное, например, фисташковое, ананасовое, вечно кофейное со сливками, и понятно, почему у тебя после него кислая рожа, пупсик, ты хорохоришься только дома, в своем затхлом мирке, притормози, тормози, говорят, да не лижи ты мне уши, чертова псина, тьфу, противно, вот здесь, по-моему, здесь в самый раз, привяжем к скамейке, а завтра его подберет какой-нибудь пенсионер, запрыгает от радости, наконец-то нашел себе компанию для прогулок, даже догадываюсь, как он его назовет - Бенито или Пальмиро, - и бывший Вихрь осчастливит старичка, а мы завтра в это время уже летим, как та звездочка в небе, пупсик, стюардессы подают нам шампанского, и мы пьем за нашу любовь - правда милый? - в последнее время нам с тобой в постели не хватает огонька, потерпи, там, в шикарном отеле, наша страсть снова разгорится, не будет этого Вихря, который лезет на кровать и лижет нам ноги, не успеем раздеться, всякое желание пропадает, когда он в лицо дышит, ужас, остановись здесь, остановись, тебе говорю, ты меня не слышишь, тебе и здесь не нравится, что же ты ищешь, собачий грандотель, а ведь ты, если честно, не так уж и любил Вихря, однажды даже пнул его, как сейчас помню, помню, он забился под шкаф и не вылезал оттуда целых два дня, а ты на четвереньках, как ненормальный, без конца извинялся: прошу, вылезай, я больше так не буду, давай помиримся, - вот увидишь, через

час ты о Вихре и не вспомнишь, а через три дня на море - словно его и вовсе не было; там, куда я тебя повезу, будет куча приятных людей, мне сказали, что там полно итальянцев, особенно из Милана и Брешии, денежные мешки, парочки без комплексов, умеют жить, можно меняться партнерами, позволить себе такое, что сами удивимся, - а почему бы и нет? - если не будешь ходить с постной миной, глядишь, зимой они пригласят нас к себе, на виллу в Доломитах, на озере Комо или Гарда, чем черт не шутит, может, кто-нибудь работу стоящую тебе предложит, я ему понравлюсь, ты же знаешь, какие у меня ножки, какая большая грудь, ты-то привык, не то, что другие, а вдруг он предложит тебе работу на пять миллионов лир в месяц, подарок судьбы, вот оставим Вихря где-нибудь, потом соберем чемоданы, не забудь синий пиджак и белые льняные брюки, я уже говорила, но лучше лишний раз повторить, ты же вечно все забываешь, а завтра утром вызовем такси, сядем в самолет - и вперед, к новой жизни; смотри-ка, этот дурень вздумал лаять, ого, он еще и слюну пускает, все сиденья перепачкает… милый мой Вихрь, ты и в самом деле вихрь: ворвался внезапно и теперь исчезаешь, такова жизнь, ничего нц поделаешь, всему приходит конец, рано или поздно наступает такая ночь, когда приходится расставаться друг с другом, подожди, неужели он плачет, нет, ты только послушай, какой у него жалобный голосок, а ведь когда я домой приходила, как ты на меня рычал, а? ты даже зубы скалил, а сейчас подлизываешься, вот ведь хитрец, лицемер, слишком поздно, все кончено, бесполезно ныть, это тебе не поможет, смелее, пупсик, отличное место, ладно, вот здесь у зоопарка, завтра его подберут сторожа, они тут привыкли к животным в клетках, да, выходим, у меня к тому же ноги затекли, подумай, завтра будет еще хуже: четырнадцать часов лету в неудобных креслах, все ноги отсидим, одуреем из-за разницы во времени, зато потом - море, вечеринки, поцелуи, так? мы сразу забудем о Риме, обо всем на свете, я сейчас пробегу метров двадцать, чтобы ноги размять, привяжи пока Вихря к воротам, покрепче привяжи, учти, он не должен отвязаться, а то будет бежать за нами с высунутым языком, и представляешь, какая душераздирающая картина, что ты делаешь, зачем разворачиваешься? здесь тебя тоже не устраивает? тогда подожди, дай мне сесть, подожди, псих, куда ты поехал, куда же ты, дай я сяду, ты что - здесь меня хочешь оставить, одну, ночью, около зоопарка, куда ты поехал, идиот, я уже билеты взяла, пальмы, море, ты, недоделанный, ты и твоя слюнявая собака, оба вы недоделанные, я вас ненавижу, сукины дети, как есть недоумки, вернись, сукин сын, вернись, ну пожалуйста, я же тебя люблю, а как же пальмы…

Расклейщики

ОБА были свидетелями того, как менялась Италия - ночь за ночью, вплоть до нынешней ночи, слишком холодной для середины весны. После войны Иван и

Пьетро стали расклеивать плакаты в поддержку Народно-демократического фронта: соперничая с фашистами и христианскими демократами не только в местах, где расклейка плакатов разрешалась, но и на металлических ограждениях строек, на парапетах набережных Тибра, на бетонных стенах общественных туалетов, на стволах огромных платанов и в подъездах богатых домов. Для правды, считали друзья, сгодится любое место.

Уже тогда Иван знал, как из воды с мукой приготовить в старом алюминиевом ведре лучший в мире клей - достаточно нанести его кистью, тонким слоем, чтобы удержать на месте самые справедливые, самые коммунистические слова, призванные изменить этот дерьмовый мир. У Ивана, ему еще и двадцати не исполнилось, были широченные плечи и чистая, как зеркало, душа. Податливый и рассудительный Пьетро был, в отличие от него, тоненький, как тростинка, и любил насвистывать песни борцов Сопротивления. Он раскатывал бумажные рулоны, как персидский купец раскатал бы перед шахом свой лучший ковер. Не случалось ни разу, чтобы хоть один из плакатов оказался сорванным ветром или был приклеен неровно, кое-как, - Гарибальди, изображенный на них, уверенно смотрел в революционное будущее.

В те полные надежд ночи Пьетро и Иван познакомились со своими будущими женами: рыжеволосой коротко стриженной Сарой, активисткой партии, и Марианной, которая зарабатывала на жизнь, торгуя собой на площади Победы. В этом, разумеется, не было ничего страшного, потому что и в любви, и в преданности делу коммунизма все равны. Обе пары расписались в муниципалитете на Капиталийском холме в один и тот же день, были свидетелями друг у друга; на общей фотографии они стоят, обнявшись, и смеются. Родственников, которых приглашают на свадьбу, ни у кого из молодоженов не было, но и так все вышло отлично: сели в грузовичок на площади Венеции, поехали пьянствовать во Фраскати, провели там, в пансионе "У Стеллы", самую сладкую ночь.

Иван и Марианна сняли квартирку на виале Эритреа, а через год, когда на их лестничной площадке освободилась еще одна квартира, туда переехали Пьетро и Сара. По вечерам они ужинали вместе - то у одних, то у других - и строили планы на будущее. Собрания партийной ячейки Пьетро и Иван теперь посещали реже, потому что устроились на рабо-



ту в рекламную фирму и ночи напролет расклеивали всевозможные плакаты, не имеющие никакого отношения к революции. Впрочем, говорили они, нужно зарабатывать, чтобы содержать семью, - особенно теперь, когда наши жены вынашивают детей и обеих замучил токсикоз.

В ведении Пьетро и Ивана находилось восемьдесят рекламных щитов, разбросанных по всему городу. Они должны были следить за их состоянием: заменять покоробившиеся оцинкованные листы и сгнившие столбы. В десять вечера Пьетро и Иван выезжали на небольшом фургоне, в кузове которого лежали рулоны плакатов, складная лестница и пакеты с бутербродами. Тем, кто ничего не смыслит в жизни, такая работа, может, и покажется простой; однако на самом деле точно подогнать полосы, приклеить их так, чтобы не было морщин, и потом, отойдя шагов на тридцать, удостовериться, что все аккуратно и ровно, - самое настоящее искусство. Иногда достаточно плохо приклеить всего один угол, чтобы через несколько часов ветер оторвал всю полосу. Иван и Пьетро понимали друг друга с полуслова: подай, натягивай, больше, меньше, сигарету, едем дальше. Последние плакаты они приклеивали на исходе ночи, когда рассвет уже озарял купола церквей и окна новых многоэтажек. И первые люди, спешащие на работу, могли на ходу любоваться лицами Монтгомери Клиффа и Мэрилин Монро, скутером "Веспа Пьяджо" и автомобильными свечами "Марелли", комиком Тото и термопластиком "Моплен" - огромными, в рост человека, и яркими изображениями, только что появившимися под утренним небом.

Обычно Иван и Пьетро завтракали в баре на пьяцца Ан-нибалиано, что рядом с фирмой по перевозке мебели. Сегодня платит один, завтра - другой. Покупали сигареты и газету и вместе читали броские заголовки на первой полосе. Иногда они позволяли себе доехать до Остии - не хотели сразу возвращаться домой и заваливаться спать. Они взяли щит и там, чтобы как-то объяснить женам свои запоздалые возвращения. Случалось, на Ивана находила тоска, и он спрашивал, дрожа от холода: "Что ты обо всем этом думаешь, Пьетро?", Пьетро переспрашивал: "О чем?", и Иван, которого на самом деле мучил вопрос, как жить дальше, помолчав, отвечал: "О плакатах". И Пьетро отзывался: "Некоторые ничего", - зажигая последнюю сигарету, самую нервную.

Когда дул зимний северный ветер или лил дождь, Иван своими геркулесовыми руками крепко держал лестницу и Пьетро залезал наверх, а, спускаясь, прежде чем ступить на землю, ставил ногу на плечо друга. "Спасибо, Иван", - говорил он. Деньги они делили пополам, но после Сариной операции три месяца подряд все брал себе Пьетро, и это было

нормально. Через несколько лет они перестали обращать внимание на рекламные изображения как таковые: на загорелых женщин и аперитивы, на разноцветные полоски и странные слова, на пальмы и новые машины. Главное, чтобы плакаты были наклеены мастерски, по всем правилам искусства. У каждого росло по трое детей, причем последний ребенок Пьетро был от Ивана, а средний Ивана - от Пьетро: вышло так, что втайне каждый из двух друзей переспал с женой другого. Потом-то правда выплыла наружу, но оба и виду не показывали, ведь все в этом мире преходяще… Между тем дети росли и вытягивали из родителей деньги, все больше и больше: хотели такой жизни и таких вещей, как на рекламе, у них губа не дура. На большой голове Ивана волосы быстро поседели, Пьетро же совсем облысел и немного сгорбился, а еще его постоянно сотрясал кашель. Когда они отходили на пару шагов, чтобы убедиться, что бумага наклеена как надо, они часто даже не понимали, что там изображено, чему эти молодые блондины на плакатах так радуются. Впрочем, и город - вокруг их восьмидесяти рекламных щитов - изменился. Из кабины фургончика они видели, справа и слева, незнакомые районы и толпы чужих людей, слышали непонятный шум и ощущали непонятные запахи; новые времена не имели ничего общего с теми, что были им памятны. Только фургончик остался прежним. "Может, пора его поменять", - говорил Иван. "На что?" - спрашивал Пьетро.

Дети постепенно обзавелись семьями, некоторые жили теперь в дальних городах. Один сын уехал в Америку изучать какую-то сложную дисциплину. Одна дочка какое-то время работала моделью в Милане, потом устроилась на службу. Свадьбы удались на славу, все это говорили: наперебой хвалили угощения, красивые наряды.

Сара и Марианна ушли из жизни знойным летом - одна за другой, с разницей в один месяц. На похороны Пьетро и Иван надели те же костюмы, что надевали и на свадьбы детей.

Последние годы они работали еще с большим рвением, чем раньше, ни о чем не думая, не желая считаться ни с артритом, ни с тем, что на стремянке у них кружится голова. Разматывали рулоны и наносили клей, меняли одни загорелые лица на другие загорелые лица, одни красные автомобили на другие красные автомобили, одних актеров на других актеров, один плакат на другой. Как будто переворачивали листы календаря, напечатанного в какой-то далекой стране. В дни выборов, выпадавшие на воскресенье, они ездили в Остию и подолгу сидели на скамейке у моря. Однажды ночью Иван подумал, не качнуть ли лестницу, чтобы Пьетро упал, - но это было всего один раз в жизни. "Потом отвезу его в больницу и

останусь там навсегда, буду катать его в инвалидной коляске". А Пьетро как-то ночью, в полнолуние, пришла мысль спилить все столбы рекламных щитов. "Я бы их посадил где-нибудь в другом месте, пусть из них вырастет лес, строгий и голый, из одних стволов".

В шестьдесят пять они вышли на пенсию.

А спустя три месяца вывели из гаража свой фургончик, чтобы, проехав по нескончаемому городу, еще раз взглянуть на свои рекламные щиты. Той ночью, в середине весны, сильный северный ветер выгибал щиты как паруса, так что они дребезжали. Иван и Пьетро объехали их все до единого. За щитами неплохо следили новые люди, возможно, похожие чем-то на героев плакатов и на загадочные надписи к ним. "За ними неплохо следят", - так и сказал Пьетро. "В общем-то, да", - согласился Иван, кутаясь в пальто.

Напоследок они навестили щит в Остии. Он был вкопан рядом с невысоким домом, но от него осталась только рама, в проеме видны были несколько низко висящих над морем звезд. Под верхней перекладиной болтался худой как щепка парень: на шее веревка, руки в карманах штанов, ноги босые. На темной спине длинной майки национальной футбольной сборной - белый номер "два".

Пьетро и Иван с минуту смотрят на парня: ветер медленно раскачивает его и ерошит волосы ему и им. Пьетро шепчет: "Снимем его?", но так тихо, что не слышит собственного голоса. Иван провожает взглядом целлофановый пакет, уносимый ветром вдаль. Потом они заводят фургончик и, возможно, едут в полицию, чтобы сообщить об увиденном, или сразу возвращаются домой - спать.

PAN id=title>

Марко Лодоли

Рассказы

Рассказы

Переводи с итальянского и вступление Ирины Боченковой, Натальи Симоновой

Марко Лодоли - журналист, писатель, школьный преподаватель литературы. Что в этом ряду является первоочередным, вопрос непростой. В интервью журналисту Симоне Гамбакорта в 2007 году Лодоли признался, что работа в школе, журналистика, а также роль отца семейства (у Марко Лодоли трое детей) практически не оставляют ему времени для написания книг и что, возможно, это к лучшему, поскольку он никогда не ставил перед собой задачи пополнить мировую библиотеку очередным томом, а просто лет с двадцати пытается таким образом найти свой путь. Утром Марко Лодоли преподает, вечером пишет - урывками, по четверть часа. Однако его книги выходят с завидной регулярностью и пользуются успехом у читателей.

Итальянская критика заостряет внимание на поэтизме Лодоли, упрекая его в злоупотреблении метафорами. И это не случайно: Лодоли начал свой путь в литературе как поэт. Первый сборник его стихов "Простодушный человек" вышел в 1978 году. В 1986 году тридцатилетний писатель создает свое первое прозаическое произведение - "Дневник пролетающего тысячелетия". Этот роман получил национальную премию "Мондел-ло" в категории "Литературный дебют". Затем следует "Закусочная 'Будапешт'" (1987) - роман, написанный совместно с Сильвией Бре, по которому Тинто Брасс снял одноименный фильм.


© Einaudi, 2003

В 1996 году выходит роман "Ветер". Абсурдная история, современная сказка, вписанная в условия реального мира. Все начинается предельно серьезно: ночной Рим, погоня, но вдруг мы узнаем, что герой истории - марсианин… "Ветер" награжден литературными премиями "Гринцане Ка-вур" и "Пенне". Переведенный на русский язык Е. Б. Дмитриевой, он, к сожалению, доступен лишь избранному кругу читателей, поскольку был выпущен ограниченным тиражом для участников общественного жюри IV международной премии "Москва-Пенне", вручение которой состоялось в мае 2000 года в Центральном доме литераторов в Москве.

Отвечая на вопросы в классическом лицее "Тито Ливио" в городе Падуе в 2006 году, Марко Лодоли сказал: "Писатель, монах, наркоман, алкоголик, душевнобольной не выносят реальности. Каждый из них пытается создать собственный мир, однако ноги у них крепко застряли в наших камнях". Иллюзия той действительности, которую создаем мы сами и в которой пытаемся удержаться, - главная тема и сборника рассказов "Пузыри" (2006), откуда взята большая часть публикуемых рассказов. Короткие истории на грани между вымыслом и реальностью. Мечты, надежды, фантазии героев этих рассказов оказываются в итоге "мыльными пузырями". Лодоли умеет говорить не звучным голосом, но тихим, наполненным жалостью к боли и невзгодам нашей жизни, жизни больших городов. Жестокость бритоголовых подростков, страдание больных детей, неудавшиеся судьбы бывших учеников, разочарование старых расклейщиков афиш - эти истории, случившиеся в Риме, не ограничиваются пространством Вечного города, они вечны сами по себе.

"Острова", "Пузыри", "Ветер", "Цветы", "Сестра", "Ночь" - часто Лодоли выбирает для названия книги всего одно слово. В этом слове остается пространство для игры воображения; у читателя, еще не знакомого с произведением, уже рождается определенный образ, наполнение которого всегда индивидуально.

Лодоли удается избегать морализаторства, "правильности", которые, казалось бы, должны быть свойственны школьному учителю. Нравоучения - не его путь в литературе. Думается, что и в преподавании этого предмета Лодоли также чужд назидательности. Писателю интересно с юным поколением - непостоянным, пребывающим в вечном поиске себя и своего места в мире: "Я люблю школу, потому что нахожу там дискомфорт, неопределенность, в которой еще есть место вопросам… Взрослые нашли решение квадратуры круга… У этих же четырнадцатилетних - кроссовки "Найк", солнечные очки, крутые прически… но в глазах чуть уловима грусть, чуть уловима тревога, у них чуть больше свободного времени, которое нечем заполнить…"

Кассета

Я веду урок в пятом классе, не столько тихом, сколько безразличном, вдруг дверь открывается и заглядывает вахтер. У него всегда сердитый вид, не знаю почему. Ему скоро на пенсию, я так и вижу его одним из тех стариков, которые изводят своих жен и заплевывают тротуары.

- Вас там спрашивают, - говорит он хмуро. И, повернувшись к классу, добавляет: - А вы перестаньте свинячить, надоело убирать за вами.

Я закрываю учебник. Следом за мной захлопывают учебники двое, остальные не удосужились их принести.

- Скоро вернусь, ведите себя хорошо, - прошу я.

- Можете не торопиться, - говорит кто-то в глубине класса.

- Повторяйте урок.

- А как же, - комментирует голос без лица.

В коридоре ребята едят пиццу. До перемены еще больше часа, но голод и скука всегда дают о себе знать раньше.

- Смотрели футбол вчера вечером? Отличная игра, правда? - спрашивает высокий здоровяк, рот его перепачкан томатным соусом.

- Конечно, смотрел.

Я смотрел, да так и заснул на диване. Мне снилось, что с потолка и со стен капает вода, она все прибывает на полу, книги плавают, как кувшинки. Потом вода вдруг замерзла, превратилась в ледяные тиски вокруг ножек стульев и моих ног. Под коркой льда скользили разноцветные рыбки, исписанные листы бумаги, а еще тени людей, которые удалялись, балансируя руками. Я слышал их смех, слышал какой-то скрип, но не мог шевельнуться. Проснулся я на рассвете, почистил зубы и пошел в школу в помятом костюме.

В вестибюле стоит человек, руки за спиной, черная сумка через плечо, смотрит вниз, будто потерял важную мысль и ищет ее на полу. Я подхожу, он поднимает круглую голову и улыбается. У него неровные зубы, глубокие залысины, доброе лицо обрамляют тонкие бакенбарды.

- Здравствуйте, господин учитель, - говорит он и протягивает мне руку.

Я жму ее и пытаюсь вспомнить, кто он, знакомы ли мы, какое он имеет ко мне отношение. Предполагаю, что это распространитель из какого-нибудь издательства. В эти месяцы от них отбоя нет: несут буклеты, стараются всучить свой товар. Что ни год, предлагают новые учебники, не знаю зачем, если все они одинаковые, меняется только обложка и цена.

- Вы меня помните?

- Кажется, да, не уверен.

- Я Марангони Стефано, окончил школу десять лет назад. Аттестат с отличием, - говорит он гордо.

Теперь я вспомнил. Тогда он был худой, длинноволосый, в очках, но это он, Марангони Стефано. Он все заучивал наизусть, писал бесконечно длинные сочинения, страницу за страницей покрывая мельчайшими, почти нечитаемыми словами. Он записывал за мной каждое слово, даже всякую ерунду. Сидел с унылым видом, рот полуоткрыт, очки, всегда точно запотевшие.

- Конечно, еще бы! Какими судьбами?

- Давно хотел к вам зайти.

- Рад тебя видеть, очень рад, - говорю я, хоть это и не так, а сам думаю о своих учениках, которые сейчас, скорее всего, ходят на головах. Я должен поскорее вернуться, наорать на них и продолжить урок. Мы отстаем по программе, я потерял слишком много времени, говоря о вещах, не имеющих отношения к предмету: кино, музыка, мировые проблемы.

- Чем занимаешься? Работаешь, женился, дети есть? Марангони, как в состоянии грогги, покачивается под

градом моих вопросов. Затем откашливается и начинает рассказывать, неуверенно нагромождая фразы одну на другую:

- Я поступил в университет, на химический, хотел учиться дальше. Сдал одну сессию, перевелся на философский. Решил, что философия мне ближе. Проучился немного и все бросил. Трудно было, на помощь профессоров рассчитывать не приходилось, к тому же я пошел работать. Отец умер, а у меня еще два младших брата. Работал в баре на виа Тускола-на, потом - в небольшом ресторанчике.

- А сейчас? - нетерпеливо перебиваю я.

- Хочу показать вам одну кассету, вы не против? В школе остался кабинет с телевизором?

- Кассету?

- Это совсем недолго.

По правде говоря, мне не хочется возвращаться в свой класс, в эти стены, заляпанные надписями про футбол и про любовь, смотреть тошно. Вахтер идет по коридору впереди нас, что-то ворча себе под нос и болтая связкой ключей, как тюремный надзиратель. Он открывает дверь в небольшую, без окон, комнату и включает свет. Полка с телевизором висит на дальней стене. Всякий раз, когда в школу забираются воры, они его уносят; через год покупается новый, гораздо меньше и хуже.

- Я поставлю.

Марангони Стефано наклоняется над видеомагнитофоном, вставляет кассету, нажимает на какие-то кнопки - никакого результата. Я ничем не могу ему помочь, я даже свечи в мопеде поменять не сумею. Наконец слышится шелест, затем какой-то свист, и на экране появляются цветные полосы.

- Все, порядок, - говорит Марангони.

- Что ты мне покажешь?

- Свою работу. Сейчас увидите. Будет сюрприз.

На экране молодожены, они идут по парку: он выглядит, как пистолеро - в длинном черном пиджаке и огромном, дикой расцветки галстуке; она похожа на куклу, каких водружают на деревенскую постель, - вся воздушно-белорозовая. Пышнотелая невеста садится на траву, улыбается, расправляя свою бесконечную юбку, жених устраивается позади, об-

нимает ее. Еще одна пара, среди развалин римского Форума: оба невысокие, счастливые, держатся за руки, как первоклассники, целуются. Свадебный обед: другой он и другая она вместе держат нож, чтобы разрезать высокий трехэтажный торт; они так прижимаются друг к другу, будто хотят стать единым целым.

- Это моя работа. Фотография и видеосъемка свадеб, - говорит Марангони. - В глубине души я всегда мечтал стать режиссером, с тех пор как вы рассказали нам о Бергмане и Феллини.

- Ты доволен? - спрашиваю.

- Вы меня поймете: кажется, будто повторяется один и тот же день, вечный праздник. Я помню, вы читали нам рассказ "Человек, который сажал деревья" одного французского писателя. Каждый день одна и та же работа, сделанная на совесть. Одно дерево, другое дерево, и постепенно жизнь вокруг становится лучше, мир становится зеленым. Я стараюсь быть похожим на того человека. Каждый день - свадьба, чужое, не мое счастье, и я его ценю, хочу запечатлеть все в наилучшем виде.

- Многие сейчас женятся, правда?

- Да все женятся, кроме меня и вас, разве нет?

- Не знаю.

На экране - поцелуи, улыбки, безвкусные наряды, букеты, мужчины, не поскупившиеся на гель для волос, сияющие от радости женщины, машины, украшенные лентами, сады и рестораны. А дальше опять шелестящая пустота.

- Теперь сюрприз, - говорит Марангони и кладет руку мне на плечо.

Неожиданно на экране появляется группа учеников. Они толкаются, чтобы поместиться в кадре? Кто-то приставляет рожки к голове товарища. Кто-то вскидывает руку в фашистском приветствии и смеется.

- Вы их помните?

- Теперь, когда вижу, да.

Среди ребят и он, Марангони, худой, в очках и шарфике. В руках у него книга, он ее показывает: это роман Мопассана, я узнал обложку.

- Здесь я передал камеру Минноцци. Он бестолковый был, шут гороховый, но девушкам нравился, вот кому везло! Сейчас работает на автозаправке.

Кажется, это другая эпоха, хотя прошло всего десять лет. У многих девушек на цепочках висят пластмассовые соски-пустышки по моде тех лет, у парней бритые головы. Один из них - заправщик на бензоколонке, Марангони снимает свадьбы, а остальные?


1. Новелла французского писателя Жана Жионо (1895-1970).

- А остальные?

- Не знаю. Кто-то мне говорил, что Стефания Рубини погибла, разбилась на машине.

У нее светлые волосы, у Стефании Рубини, и темные отросшие корни. Вот она, перед нами, машет руками, боится не попасть в кадр. Посылает воздушный поцелуй, еще живая, полная надежд.

А вот и я. Стою за кафедрой, как обычно. На мне красный пуловер, который я потом прожег сигаретой и сунул, скрепя сердце, в мешок с одеждой, приготовленной для церкви. Мне нравился этот пуловер, яркий, веселый. Под пуловером фланелевая рубашка в клетку, она давно превратилась в тряпку для пыли. Я тоже худее, чем сейчас, усиленно размахиваю руками, когда говорю, поднимаю палец, чтобы подчеркнуть что-то важное. Кадр сжимается, фиксирует паузу, когда я, очевидно, пытаюсь перестроить фразу.

Марангони нажимает какую-то кнопку на пульте, и мой тогдашний голос заполняет комнату. Голос чистый, бессмысленно звонкий. Слова звучат отчетливо, выталкиваются жестами. Я слушаю, и по спине бежит холодок стыда. Те же слова я произносил полчаса назад. Тот же урок, я рассказываю о поэзии Пасколи: детство, первые стихи, дом, живые и умершие. Все одинаково, даже паузы, примеры, грубоватая шутка о поэте и сестрах. Все одинаково.

- Вы были совсем другой, - говорит Марангони.

- Я постарел?

- Со всеми случается, это нормально. Для своего возраста вы хорошо выглядите, - утешает он меня.

- По-моему, ничего не меняется, - говорю я скорее самому себе, чем ему.

- Мы сажаем деревья, ведь так? Ямка, семечко, ямка, семечко. Некоторые из них уносит ветер, губит засуха, некоторые прорастают.

- А что дальше?

- Дальше ничего, это и есть жизнь, так вы нам говорили. Вы объяснили мне многие вещи, я их помню до сих пор.

Я же забыл почти все.

Мое лицо и мои слова исчезают, экран становится темным. Марангони вынимает кассету, прячет в черную сумку.

- Рад был снова увидеть вас.

- Я тоже рад.

Мы обнимаемся в этой комнатке, отрезанной от внешнего мира, как друзья, как чужие.

- Приходи, когда захочешь, - говорю я.

- Если не будет свадеб, - смеется он.

В сопровождении вахтера, который все это время стоял в дверях, я направляюсь в класс. Ямка, семечко, думаю. Одно и то же, хотя все меняется.

На стене в коридоре написано: МНЕ СЕГОДНЯ ВОСЕМНАДЦАТЬ, Я УЖЕ ДАЛЕКО. Беру авторучку и, не обращая внимания на стеклянные глаза вахтера, приписываю: МНЕ СЕГОДНЯ СОРОК, И Я ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ. Я испытываю странную гордость и вместе с тем чувствую, что смешон. Вахтер смотрит на меня, на его лице обозначается робкая улыбка. Никогда не видел, чтобы он улыбался.

- А мне, мне-то шестьдесят, и всю жизнь я убираю ваш бардак, подметаю за вами… - говорит он.

ПереводИтины Боченковой

Пузыри

МАТЬ стоит позади своего сыночка, руки на его худых плечах: она тут же придет ему на помощь, если он ненароком забудет слово, но у него все получится, ведь они много раз репетировали. Их обступили родственники, принарядившиеся по случаю рождественского вечера: согласно ритуалу, соблюдаемому десятилетиями, самый младший читает стихотворение, все умиляются, все ему аплодируют, затем штурмуют гору подарков под елкой; и, наконец, - ужин с салатом оливье и лососем, рождественским угрем и апельсинами, шампанским и семейной болтовней. И так из года в год - никаких изменений. Дети, которые когда-то рассказывали стишки, сегодня - взрослые мужчины при галстуках, с лишними килограммами, женами, любовницами и хорошей работой.

На Антонино черные вельветовые брючки, белая рубашка, бабочка и лакированные туфли. Говорят, что он немного странный, так говорят учительницы и его собственные тети, последние, правда, - вполголоса и не без удовольствия. Для своих восьми лет он слишком худой и маленький. Он грызет ногти и смеется без причины, у него сощуренные глаза, будто в лицо ему всегда светит солнце. Он живет в собственном мире, говорит мать, он у меня поэт. И вот пробил его час: перед сверкающей елкой и грудой подарков в золотой и серебряной бумаге, перед взрослыми двоюродными и троюродными братьями, для которых главное - поскорее отделаться от родственников и присоединиться к друзьям, ждущим их на одной из центральных площадей. Смелее, Антонино, начинай, подбадривает мать и шепотом подсказывает первую

строчку: "Вспыхнула комета в небе ярким светом". Антонино молчит, раскачивается на каблуках и выпячивает губу, словно пойманная рыба в ведре. Смелей, Антонино, комета вспыхнула в небе, ты что - хочешь, чтобы она улетела куда-нибудь в другое место? И тогда Антонино отрывается от матери, делает шаг вперед. Я хочу рассказать стихотворение, я его сам сочинил, говорит он, но так тихо, что почти никто не слышит. Сам сочинил стихотворение? - спрашивает дедушка, он стоит в полуметре от внука, потому что боится пропустить хоть слово и лишить себя удовольствия, от которого раз в году у него тает сердце. Да, отвечает мальчик, я его вчера сочинял и позавчера тоже - даже в словарь смотрел - и хочу вам его рассказать. Теперь его голос звучит увереннее и громче. Ну, так начинай, не бойся, говорит троюродный брат, с потухшей сигаретой во рту и хриплым голосом, - тот, что работает в Лондоне и приезжает в Рим только на Рождество, чтобы рассказать, как трудно там жить и как хорошо там платят. С отвращением он вспоминает, как заканчивалось его собственное стихотворение, тридцать лет назад: "У нас, пастухов, безмолвные лица, сегодня младенец Исус родится". Давай, говорит тетя Матильда, которой из-за какой-то ерунды прооперировали грудь, как она всех уверяет, хотя и сама она и все знают, что у нее неизлечимый рак. Антонино уже не раскачивается. Серьезный и прямой, как палка, он говорит: сейчас начну, но не начинает. Давай же, смелее, подбадривает его отец, инженер, слишком старый для такого маленького сына, - вперед, ведь нас ждут подарки и лосось под майонезом. Он не думает о том, что с его сыном, старается не думать, потому что не хочет думать о плохом. И вот Антонино читает свое короткое стихотворение: "Пузыри пузыри прекрасные пузыри, кружатся как снежинки и пылинки, разноцветные краски и маски, пузыри пузыри воздушные пузыри, пузыри планеты и пузыри секреты, пузыри птицы и пузыри лица, смотри, летят пузыри, прекрасные пузыри, только в руки не бери, тут же лопнут пузыри, пузыри пузыри пустота внутри".

Все, конец. Взрослые аплодируют как всегда, дедушка громче всех, хотя он и не так сильно растроган, как ожидал. Он хотел бы услышать обычный стишок о младенце Иисусе, пастухах, рождественской звезде и о светлой радости в душе. Какой идиотизм, думает троюродный брат и зажигает сигарету. Антонино исчезает в объятиях матери, и можно начинать раздачу подарков. Туалетная вода, шарфы, книги, диски, свитера, рубашки, фотокамеры и даже несколько ювелирных украшений в утешение обманутым женам. Для Антонино - красный кожаный мяч и первые в жизни часы - пластмассовые, со стрелками. Он кувыркается на персидском ковре, сре-

ди разорванной золотой и серебряной бумаги. Пузыри, повторяет он, пузыри пузыри, - руки широко расставлены, голова свесилась набок. И за столом, пока взрослые говорят о политике, о поездках в Америку и в Англию, о работе, о дальней родственнице, которая умерла в Коста-Рике, Антонино ни на минуту не замолкает. Пузыри, прекрасные пузыри, кругом пузыри… Отец начинает нервничать, несколько раз приказывает ему замолчать и есть спокойно, мать тоже не выдерживает: на сегодня хватит, Антонино, угомонись. Но Антонино кричит еще громче, только и слышно: пузыри пузыри пузыри. Прекрасные пузыри, пузыри пустота внутри, только в руки не бери, тут же лопнут пузыри…

Разговоры о правительстве, о домах, о детях, которые требуют новых и новых расходов, смолкают на полуслове. Сначала все говорили, чтобы поддержать беседу, сейчас же все притихли. Над столом, будто пустое замерзшее небо, нависло неловкое молчание. В Лондоне жизнь в два раза дороже, но зато я и зарабатываю раза в три больше, говорит троюродный брат, который работает в банке, и тоже замолкает, морщась от бесконечных пузырей. Больная тетя трогает свою грудь и подавляет глубокий вздох, она давно привыкла подавлять свои чувства.

Пузыри пузыри пузыри, кричит ребенок, неприятно цокая языком. Отец встает, бросает салфетку рядом с тарелкой. Если ты не замолчишь, получишь по шее, сердито предупреждает он. Пузыри, кругом пузыри, повторяет малыш и смеется чересчур громко. Отец вдруг понимает, что боится ударить сына, боится и своего и его голоса, боится, что все лопнет как мыльный пузырь и ничего и никого не останется. Он хотел бы зажмурить глаза, но боится, что, когда через секунду снова откроет их, ничего и никого не увидит. И вдруг его собственная жизнь, и жизнь его родственников, и этот рождественский вечер, и другие вечера и дни, и работа на стройке, растущие дома, майонез - все это предстает перед ним как сон, как чужой сон. Пузыри, произносит и он, пузыри… - опускается на стул, сжимает потную руку Антонино, и ужин продолжается.

Последняя ночь

ПОСМОТРИ на эти огоньки в небе, смотри, как быстро летят самолеты, хочется прыгать от радости… ведь и мы завтра будем уже в воздухе, полетим отдыхать… ты еще не знаешь, пупсик, куда я тебя повезу… это сюрприз, положись на меня, и точка, твое дело собрать че-

модан, возьми все, что нужно для моря: пляжную одежду, кремы, сланцы, плавки, ну и что-нибудь нарядное тоже, пиджак, белые льняные брюки не забудь, ведь неизвестно, кого мы там можем встретить, на какие вечеринки нас могут пригласить, если, конечно, ты не будешь выставлять напоказ свою унылую физиономию, на которой написано, что тебя все раздражает, что тебе никто не нужен, а ты, Вихрь, не лезь со своими лапами, испачкаешь мне платье, да не лижись ты, противно, сиди где сидишь, веди себя хорошо, вот так, смотри какой понятливый, ну и собака, иногда мне кажется, еще немного, и она заговорит, тебе должно быть стыдно, пупсик, ты из себя и слова выдавить не можешь, даже когда тебя останавливает полиция, так что ясно, почему мы с тобой вечно одни и нас никуда не зовут, даже на пиццу, ты все время молчишь, не рассказываешь анекдотов, не делишься своим мнением, а люди хотят смеяться, сплетничать, спорить, и тогда все довольны, а иначе скука смертная, в общем, завтра летим, пристегните ремни, приведите спинку кресла в вертикальное положение, приятного полета, мы доставим вас в прекрасное место, я-то знаю куда, но тебе пока не скажу, ты просто ахнешь, когда увидишь, мне показывали буклет с фотографиями, песочек мелкий, прямо как пудра, и такие пальмы, такие закаты, до самой смерти не забудешь, а гостиница, вот увидишь, супер: сауна, спортзал, дискотека и совсем недорого, хотя на хорошее дело и денег не жалко, ты-то вон сколько тратишь на свои пилюли, одни от плохого настроения, другие от тревоги, третьи от страхов, надевай плавки в цветочек, плескайся в море на здоровье, танцуй - и увидишь, все у тебя пройдет; а ты оставь меня в покое со своими лапами, смотри какой, совсем одурел, кладет морду мне на плечо, будь умницей, Вихрь, сиди смирно - кстати, пупсик, ты снял с ошейника медальон с именем и адресом? а то, боюсь, утром нам вернут наше сокровище в целости и сохранности, и тогда прощай отпуск, может даже придется заплатить этому болвану, который найдет Вихря, да еще кланяться ему в ножки, большое спасибо, огромное спасибо, он убежал, это уже не первый раз, бегает за суками, одно слово кобель, конечно, помню, я подарила его тебе на прошлое Рождество, пупсик, или ты думаешь, что у меня память отшибло, думаешь, у меня опилки в голове, да подарила, считала, что тебе полезно гулять с собачкой в парке, на природе, надеялась, что ты перестанешь хандрить, будешь болтать с такими же собачниками, я читала в каком-то журнале, что животные улучшают настроение, а ты после моего подарка не очень-то изменился, брюзгой был брюзгой и остался, но теперь вот увидишь, куда я тебя повезу, я в рай тебя повезу, солнце море музыка веселые люди, на завтрак тро-

пические фрукты, на обед вот такая рыбища и побоку все проблемы на целых пятнадцать дней; ну вот, по-моему, можно здесь, перед этим домом, слышишь, там собаки лают, оставим Вихря возле калитки и завтра его увидят хозяева, они наверняка богачи, вон у них видеокамеры по всему забору, и лишняя собака им не помешает, подумаешь, одной больше одной меньше, и Вихрь заживет как король, уж точно лучше, чем с тобой - лежи на диване перед телевизором и жри эту дрянь из банки, которой ты его пичкаешь; здесь тебе не нравится, ладно, жми на газ, поедем в другое место, решай сам куда, раз ты такой умный, сам ищи подходящее место, кончится тем, что мы оставим его на кольцевой, представляю, как он гонится за нами, а там полно машин, и - бац - авария с погибшими и ранеными, и вот нас останавливает полиция, и начинается такой цирк, страшно подумать, и наша поездка летит ко всем чертям, прощай море и пальмы, прощайте лангусты величиной с кошку, еще и деньги за билеты потеряем, хоть скандал устрой, не вернут ни гроша, и опять проторчим все лето в Риме, будем смотреть старые фильмы в кинотеатре возле твоего дома, тоже мне удовольствие, а из кино - в кафе "Джолитти", хотя там давно разучились делать мороженое; ты, как всегда, закажешь кофейное со сливками, нет, чтобы попробовать что-нибудь новенькое, имбирное, например, фисташковое, ананасовое, вечно кофейное со сливками, и понятно, почему у тебя после него кислая рожа, пупсик, ты хорохоришься только дома, в своем затхлом мирке, притормози, тормози, говорят, да не лижи ты мне уши, чертова псина, тьфу, противно, вот здесь, по-моему, здесь в самый раз, привяжем к скамейке, а завтра его подберет какой-нибудь пенсионер, запрыгает от радости, наконец-то нашел себе компанию для прогулок, даже догадываюсь, как он его назовет - Бенито или Пальмиро, - и бывший Вихрь осчастливит старичка, а мы завтра в это время уже летим, как та звездочка в небе, пупсик, стюардессы подают нам шампанского, и мы пьем за нашу любовь - правда милый? - в последнее время нам с тобой в постели не хватает огонька, потерпи, там, в шикарном отеле, наша страсть снова разгорится, не будет этого Вихря, который лезет на кровать и лижет нам ноги, не успеем раздеться, всякое желание пропадает, когда он в лицо дышит, ужас, остановись здесь, остановись, тебе говорю, ты меня не слышишь, тебе и здесь не нравится, что же ты ищешь, собачий грандотель, а ведь ты, если честно, не так уж и любил Вихря, однажды даже пнул его, как сейчас помню, помню, он забился под шкаф и не вылезал оттуда целых два дня, а ты на четвереньках, как ненормальный, без конца извинялся: прошу, вылезай, я больше так не буду, давай помиримся, - вот увидишь, через

час ты о Вихре и не вспомнишь, а через три дня на море - словно его и вовсе не было; там, куда я тебя повезу, будет куча приятных людей, мне сказали, что там полно итальянцев, особенно из Милана и Брешии, денежные мешки, парочки без комплексов, умеют жить, можно меняться партнерами, позволить себе такое, что сами удивимся, - а почему бы и нет? - если не будешь ходить с постной миной, глядишь, зимой они пригласят нас к себе, на виллу в Доломитах, на озере Комо или Гарда, чем черт не шутит, может, кто-нибудь работу стоящую тебе предложит, я ему понравлюсь, ты же знаешь, какие у меня ножки, какая большая грудь, ты-то привык, не то, что другие, а вдруг он предложит тебе работу на пять миллионов лир в месяц, подарок судьбы, вот оставим Вихря где-нибудь, потом соберем чемоданы, не забудь синий пиджак и белые льняные брюки, я уже говорила, но лучше лишний раз повторить, ты же вечно все забываешь, а завтра утром вызовем такси, сядем в самолет - и вперед, к новой жизни; смотри-ка, этот дурень вздумал лаять, ого, он еще и слюну пускает, все сиденья перепачкает… милый мой Вихрь, ты и в самом деле вихрь: ворвался внезапно и теперь исчезаешь, такова жизнь, ничего нц поделаешь, всему приходит конец, рано или поздно наступает такая ночь, когда приходится расставаться друг с другом, подожди, неужели он плачет, нет, ты только послушай, какой у него жалобный голосок, а ведь когда я домой приходила, как ты на меня рычал, а? ты даже зубы скалил, а сейчас подлизываешься, вот ведь хитрец, лицемер, слишком поздно, все кончено, бесполезно ныть, это тебе не поможет, смелее, пупсик, отличное место, ладно, вот здесь у зоопарка, завтра его подберут сторожа, они тут привыкли к животным в клетках, да, выходим, у меня к тому же ноги затекли, подумай, завтра будет еще хуже: четырнадцать часов лету в неудобных креслах, все ноги отсидим, одуреем из-за разницы во времени, зато потом - море, вечеринки, поцелуи, так? мы сразу забудем о Риме, обо всем на свете, я сейчас пробегу метров двадцать, чтобы ноги размять, привяжи пока Вихря к воротам, покрепче привяжи, учти, он не должен отвязаться, а то будет бежать за нами с высунутым языком, и представляешь, какая душераздирающая картина, что ты делаешь, зачем разворачиваешься? здесь тебя тоже не устраивает? тогда подожди, дай мне сесть, подожди, псих, куда ты поехал, куда же ты, дай я сяду, ты что - здесь меня хочешь оставить, одну, ночью, около зоопарка, куда ты поехал, идиот, я уже билеты взяла, пальмы, море, ты, недоделанный, ты и твоя слюнявая собака, оба вы недоделанные, я вас ненавижу, сукины дети, как есть недоумки, вернись, сукин сын, вернись, ну пожалуйста, я же тебя люблю, а как же пальмы…

Расклейщики

ОБА были свидетелями того, как менялась Италия - ночь за ночью, вплоть до нынешней ночи, слишком холодной для середины весны. После войны Иван и

Пьетро стали расклеивать плакаты в поддержку Народно-демократического фронта: соперничая с фашистами и христианскими демократами не только в местах, где расклейка плакатов разрешалась, но и на металлических ограждениях строек, на парапетах набережных Тибра, на бетонных стенах общественных туалетов, на стволах огромных платанов и в подъездах богатых домов. Для правды, считали друзья, сгодится любое место.

Уже тогда Иван знал, как из воды с мукой приготовить в старом алюминиевом ведре лучший в мире клей - достаточно нанести его кистью, тонким слоем, чтобы удержать на месте самые справедливые, самые коммунистические слова, призванные изменить этот дерьмовый мир. У Ивана, ему еще и двадцати не исполнилось, были широченные плечи и чистая, как зеркало, душа. Податливый и рассудительный Пьетро был, в отличие от него, тоненький, как тростинка, и любил насвистывать песни борцов Сопротивления. Он раскатывал бумажные рулоны, как персидский купец раскатал бы перед шахом свой лучший ковер. Не случалось ни разу, чтобы хоть один из плакатов оказался сорванным ветром или был приклеен неровно, кое-как, - Гарибальди, изображенный на них, уверенно смотрел в революционное будущее.

В те полные надежд ночи Пьетро и Иван познакомились со своими будущими женами: рыжеволосой коротко стриженной Сарой, активисткой партии, и Марианной, которая зарабатывала на жизнь, торгуя собой на площади Победы. В этом, разумеется, не было ничего страшного, потому что и в любви, и в преданности делу коммунизма все равны. Обе пары расписались в муниципалитете на Капиталийском холме в один и тот же день, были свидетелями друг у друга; на общей фотографии они стоят, обнявшись, и смеются. Родственников, которых приглашают на свадьбу, ни у кого из молодоженов не было, но и так все вышло отлично: сели в грузовичок на площади Венеции, поехали пьянствовать во Фраскати, провели там, в пансионе "У Стеллы", самую сладкую ночь.

Иван и Марианна сняли квартирку на виале Эритреа, а через год, когда на их лестничной площадке освободилась еще одна квартира, туда переехали Пьетро и Сара. По вечерам они ужинали вместе - то у одних, то у других - и строили планы на будущее. Собрания партийной ячейки Пьетро и Иван теперь посещали реже, потому что устроились на рабо-

ту в рекламную фирму и ночи напролет расклеивали всевозможные плакаты, не имеющие никакого отношения к революции. Впрочем, говорили они, нужно зарабатывать, чтобы содержать семью, - особенно теперь, когда наши жены вынашивают детей и обеих замучил токсикоз.

В ведении Пьетро и Ивана находилось восемьдесят рекламных щитов, разбросанных по всему городу. Они должны были следить за их состоянием: заменять покоробившиеся оцинкованные листы и сгнившие столбы. В десять вечера Пьетро и Иван выезжали на небольшом фургоне, в кузове которого лежали рулоны плакатов, складная лестница и пакеты с бутербродами. Тем, кто ничего не смыслит в жизни, такая работа, может, и покажется простой; однако на самом деле точно подогнать полосы, приклеить их так, чтобы не было морщин, и потом, отойдя шагов на тридцать, удостовериться, что все аккуратно и ровно, - самое настоящее искусство. Иногда достаточно плохо приклеить всего один угол, чтобы через несколько часов ветер оторвал всю полосу. Иван и Пьетро понимали друг друга с полуслова: подай, натягивай, больше, меньше, сигарету, едем дальше. Последние плакаты они приклеивали на исходе ночи, когда рассвет уже озарял купола церквей и окна новых многоэтажек. И первые люди, спешащие на работу, могли на ходу любоваться лицами Монтгомери Клиффа и Мэрилин Монро, скутером "Веспа Пьяджо" и автомобильными свечами "Марелли", комиком Тото и термопластиком "Моплен" - огромными, в рост человека, и яркими изображениями, только что появившимися под утренним небом.

Обычно Иван и Пьетро завтракали в баре на пьяцца Ан-нибалиано, что рядом с фирмой по перевозке мебели. Сегодня платит один, завтра - другой. Покупали сигареты и газету и вместе читали броские заголовки на первой полосе. Иногда они позволяли себе доехать до Остии - не хотели сразу возвращаться домой и заваливаться спать. Они взяли щит и там, чтобы как-то объяснить женам свои запоздалые возвращения. Случалось, на Ивана находила тоска, и он спрашивал, дрожа от холода: "Что ты обо всем этом думаешь, Пьетро?", Пьетро переспрашивал: "О чем?", и Иван, которого на самом деле мучил вопрос, как жить дальше, помолчав, отвечал: "О плакатах". И Пьетро отзывался: "Некоторые ничего", - зажигая последнюю сигарету, самую нервную.

Когда дул зимний северный ветер или лил дождь, Иван своими геркулесовыми руками крепко держал лестницу и Пьетро залезал наверх, а, спускаясь, прежде чем ступить на землю, ставил ногу на плечо друга. "Спасибо, Иван", - говорил он. Деньги они делили пополам, но после Сариной операции три месяца подряд все брал себе Пьетро, и это было

нормально. Через несколько лет они перестали обращать внимание на рекламные изображения как таковые: на загорелых женщин и аперитивы, на разноцветные полоски и странные слова, на пальмы и новые машины. Главное, чтобы плакаты были наклеены мастерски, по всем правилам искусства. У каждого росло по трое детей, причем последний ребенок Пьетро был от Ивана, а средний Ивана - от Пьетро: вышло так, что втайне каждый из двух друзей переспал с женой другого. Потом-то правда выплыла наружу, но оба и виду не показывали, ведь все в этом мире преходяще… Между тем дети росли и вытягивали из родителей деньги, все больше и больше: хотели такой жизни и таких вещей, как на рекламе, у них губа не дура. На большой голове Ивана волосы быстро поседели, Пьетро же совсем облысел и немного сгорбился, а еще его постоянно сотрясал кашель. Когда они отходили на пару шагов, чтобы убедиться, что бумага наклеена как надо, они часто даже не понимали, что там изображено, чему эти молодые блондины на плакатах так радуются. Впрочем, и город - вокруг их восьмидесяти рекламных щитов - изменился. Из кабины фургончика они видели, справа и слева, незнакомые районы и толпы чужих людей, слышали непонятный шум и ощущали непонятные запахи; новые времена не имели ничего общего с теми, что были им памятны. Только фургончик остался прежним. "Может, пора его поменять", - говорил Иван. "На что?" - спрашивал Пьетро.

Дети постепенно обзавелись семьями, некоторые жили теперь в дальних городах. Один сын уехал в Америку изучать какую-то сложную дисциплину. Одна дочка какое-то время работала моделью в Милане, потом устроилась на службу. Свадьбы удались на славу, все это говорили: наперебой хвалили угощения, красивые наряды.

Сара и Марианна ушли из жизни знойным летом - одна за другой, с разницей в один месяц. На похороны Пьетро и Иван надели те же костюмы, что надевали и на свадьбы детей.

Последние годы они работали еще с большим рвением, чем раньше, ни о чем не думая, не желая считаться ни с артритом, ни с тем, что на стремянке у них кружится голова. Разматывали рулоны и наносили клей, меняли одни загорелые лица на другие загорелые лица, одни красные автомобили на другие красные автомобили, одних актеров на других актеров, один плакат на другой. Как будто переворачивали листы календаря, напечатанного в какой-то далекой стране. В дни выборов, выпадавшие на воскресенье, они ездили в Остию и подолгу сидели на скамейке у моря. Однажды ночью Иван подумал, не качнуть ли лестницу, чтобы Пьетро упал, - но это было всего один раз в жизни. "Потом отвезу его в больницу и

останусь там навсегда, буду катать его в инвалидной коляске". А Пьетро как-то ночью, в полнолуние, пришла мысль спилить все столбы рекламных щитов. "Я бы их посадил где-нибудь в другом месте, пусть из них вырастет лес, строгий и голый, из одних стволов".

В шестьдесят пять они вышли на пенсию.

А спустя три месяца вывели из гаража свой фургончик, чтобы, проехав по нескончаемому городу, еще раз взглянуть на свои рекламные щиты. Той ночью, в середине весны, сильный северный ветер выгибал щиты как паруса, так что они дребезжали. Иван и Пьетро объехали их все до единого. За щитами неплохо следили новые люди, возможно, похожие чем-то на героев плакатов и на загадочные надписи к ним. "За ними неплохо следят", - так и сказал Пьетро. "В общем-то, да", - согласился Иван, кутаясь в пальто.

Напоследок они навестили щит в Остии. Он был вкопан рядом с невысоким домом, но от него осталась только рама, в проеме видны были несколько низко висящих над морем звезд. Под верхней перекладиной болтался худой как щепка парень: на шее веревка, руки в карманах штанов, ноги босые. На темной спине длинной майки национальной футбольной сборной - белый номер "два".

Пьетро и Иван с минуту смотрят на парня: ветер медленно раскачивает его и ерошит волосы ему и им. Пьетро шепчет: "Снимем его?", но так тихо, что не слышит собственного голоса. Иван провожает взглядом целлофановый пакет, уносимый ветром вдаль. Потом они заводят фургончик и, возможно, едут в полицию, чтобы сообщить об увиденном, или сразу возвращаются домой - спать.

PAN id=title>

Марко Лодоли

Рассказы

Рассказы

Переводи с итальянского и вступление Ирины Боченковой, Натальи Симоновой

Марко Лодоли - журналист, писатель, школьный преподаватель литературы. Что в этом ряду является первоочередным, вопрос непростой. В интервью журналисту Симоне Гамбакорта в 2007 году Лодоли признался, что работа в школе, журналистика, а также роль отца семейства (у Марко Лодоли трое детей) практически не оставляют ему времени для написания книг и что, возможно, это к лучшему, поскольку он никогда не ставил перед собой задачи пополнить мировую библиотеку очередным томом, а просто лет с двадцати пытается таким образом найти свой путь. Утром Марко Лодоли преподает, вечером пишет - урывками, по четверть часа. Однако его книги выходят с завидной регулярностью и пользуются успехом у читателей.

Итальянская критика заостряет внимание на поэтизме Лодоли, упрекая его в злоупотреблении метафорами. И это не случайно: Лодоли начал свой путь в литературе как поэт. Первый сборник его стихов "Простодушный человек" вышел в 1978 году. В 1986 году тридцатилетний писатель создает свое первое прозаическое произведение - "Дневник пролетающего тысячелетия". Этот роман получил национальную премию "Мондел-ло" в категории "Литературный дебют". Затем следует "Закусочная 'Будапешт'" (1987) - роман, написанный совместно с Сильвией Бре, по которому Тинто Брасс снял одноименный фильм.


© Einaudi, 2003

В 1996 году выходит роман "Ветер". Абсурдная история, современная сказка, вписанная в условия реального мира. Все начинается предельно серьезно: ночной Рим, погоня, но вдруг мы узнаем, что герой истории - марсианин… "Ветер" награжден литературными премиями "Гринцане Ка-вур" и "Пенне". Переведенный на русский язык Е. Б. Дмитриевой, он, к сожалению, доступен лишь избранному кругу читателей, поскольку был выпущен ограниченным тиражом для участников общественного жюри IV международной премии "Москва-Пенне", вручение которой состоялось в мае 2000 года в Центральном доме литераторов в Москве.

Отвечая на вопросы в классическом лицее "Тито Ливио" в городе Падуе в 2006 году, Марко Лодоли сказал: "Писатель, монах, наркоман, алкоголик, душевнобольной не выносят реальности. Каждый из них пытается создать собственный мир, однако ноги у них крепко застряли в наших камнях". Иллюзия той действительности, которую создаем мы сами и в которой пытаемся удержаться, - главная тема и сборника рассказов "Пузыри" (2006), откуда взята большая часть публикуемых рассказов. Короткие истории на грани между вымыслом и реальностью. Мечты, надежды, фантазии героев этих рассказов оказываются в итоге "мыльными пузырями". Лодоли умеет говорить не звучным голосом, но тихим, наполненным жалостью к боли и невзгодам нашей жизни, жизни больших городов. Жестокость бритоголовых подростков, страдание больных детей, неудавшиеся судьбы бывших учеников, разочарование старых расклейщиков афиш - эти истории, случившиеся в Риме, не ограничиваются пространством Вечного города, они вечны сами по себе.

"Острова", "Пузыри", "Ветер", "Цветы", "Сестра", "Ночь" - часто Лодоли выбирает для названия книги всего одно слово. В этом слове остается пространство для игры воображения; у читателя, еще не знакомого с произведением, уже рождается определенный образ, наполнение которого всегда индивидуально.

Лодоли удается избегать морализаторства, "правильности", которые, казалось бы, должны быть свойственны школьному учителю. Нравоучения - не его путь в литературе. Думается, что и в преподавании этого предмета Лодоли также чужд назидательности. Писателю интересно с юным поколением - непостоянным, пребывающим в вечном поиске себя и своего места в мире: "Я люблю школу, потому что нахожу там дискомфорт, неопределенность, в которой еще есть место вопросам… Взрослые нашли решение квадратуры круга… У этих же четырнадцатилетних - кроссовки "Найк", солнечные очки, крутые прически… но в глазах чуть уловима грусть, чуть уловима тревога, у них чуть больше свободного времени, которое нечем заполнить…"

Кассета

Я веду урок в пятом классе, не столько тихом, сколько безразличном, вдруг дверь открывается и заглядывает вахтер. У него всегда сердитый вид, не знаю почему. Ему скоро на пенсию, я так и вижу его одним из тех стариков, которые изводят своих жен и заплевывают тротуары.

- Вас там спрашивают, - говорит он хмуро. И, повернувшись к классу, добавляет: - А вы перестаньте свинячить, надоело убирать за вами.

Я закрываю учебник. Следом за мной захлопывают учебники двое, остальные не удосужились их принести.

- Скоро вернусь, ведите себя хорошо, - прошу я.

- Можете не торопиться, - говорит кто-то в глубине класса.

- Повторяйте урок.

- А как же, - комментирует голос без лица.

В коридоре ребята едят пиццу. До перемены еще больше часа, но голод и скука всегда дают о себе знать раньше.

- Смотрели футбол вчера вечером? Отличная игра, правда? - спрашивает высокий здоровяк, рот его перепачкан томатным соусом.

- Конечно, смотрел.

Я смотрел, да так и заснул на диване. Мне снилось, что с потолка и со стен капает вода, она все прибывает на полу, книги плавают, как кувшинки. Потом вода вдруг замерзла, превратилась в ледяные тиски вокруг ножек стульев и моих ног. Под коркой льда скользили разноцветные рыбки, исписанные листы бумаги, а еще тени людей, которые удалялись, балансируя руками. Я слышал их смех, слышал какой-то скрип, но не мог шевельнуться. Проснулся я на рассвете, почистил зубы и пошел в школу в помятом костюме.

В вестибюле стоит человек, руки за спиной, черная сумка через плечо, смотрит вниз, будто потерял важную мысль и ищет ее на полу. Я подхожу, он поднимает круглую голову и улыбается. У него неровные зубы, глубокие залысины, доброе лицо обрамляют тонкие бакенбарды.

- Здравствуйте, господин учитель, - говорит он и протягивает мне руку.

Я жму ее и пытаюсь вспомнить, кто он, знакомы ли мы, какое он имеет ко мне отношение. Предполагаю, что это распространитель из какого-нибудь издательства. В эти месяцы от них отбоя нет: несут буклеты, стараются всучить свой товар. Что ни год, предлагают новые учебники, не знаю зачем, если все они одинаковые, меняется только обложка и цена.

- Вы меня помните?

- Кажется, да, не уверен.

- Я Марангони Стефано, окончил школу десять лет назад. Аттестат с отличием, - говорит он гордо.

Теперь я вспомнил. Тогда он был худой, длинноволосый, в очках, но это он, Марангони Стефано. Он все заучивал наизусть, писал бесконечно длинные сочинения, страницу за страницей покрывая мельчайшими, почти нечитаемыми словами. Он записывал за мной каждое слово, даже всякую ерунду. Сидел с унылым видом, рот полуоткрыт, очки, всегда точно запотевшие.

- Конечно, еще бы! Какими судьбами?

- Давно хотел к вам зайти.

- Рад тебя видеть, очень рад, - говорю я, хоть это и не так, а сам думаю о своих учениках, которые сейчас, скорее всего, ходят на головах. Я должен поскорее вернуться, наорать на них и продолжить урок. Мы отстаем по программе, я потерял слишком много времени, говоря о вещах, не имеющих отношения к предмету: кино, музыка, мировые проблемы.

- Чем занимаешься? Работаешь, женился, дети есть? Марангони, как в состоянии грогги, покачивается под

градом моих вопросов. Затем откашливается и начинает рассказывать, неуверенно нагромождая фразы одну на другую:

- Я поступил в университет, на химический, хотел учиться дальше. Сдал одну сессию, перевелся на философский. Решил, что философия мне ближе. Проучился немного и все бросил. Трудно было, на помощь профессоров рассчитывать не приходилось, к тому же я пошел работать. Отец умер, а у меня еще два младших брата. Работал в баре на виа Тускола-на, потом - в небольшом ресторанчике.

- А сейчас? - нетерпеливо перебиваю я.

- Хочу показать вам одну кассету, вы не против? В школе остался кабинет с телевизором?

- Кассету?

- Это совсем недолго.

По правде говоря, мне не хочется возвращаться в свой класс, в эти стены, заляпанные надписями про футбол и про любовь, смотреть тошно. Вахтер идет по коридору впереди нас, что-то ворча себе под нос и болтая связкой ключей, как тюремный надзиратель. Он открывает дверь в небольшую, без окон, комнату и включает свет. Полка с телевизором висит на дальней стене. Всякий раз, когда в школу забираются воры, они его уносят; через год покупается новый, гораздо меньше и хуже.

- Я поставлю.

Марангони Стефано наклоняется над видеомагнитофоном, вставляет кассету, нажимает на какие-то кнопки - никакого результата. Я ничем не могу ему помочь, я даже свечи в мопеде поменять не сумею. Наконец слышится шелест, затем какой-то свист, и на экране появляются цветные полосы.

- Все, порядок, - говорит Марангони.

- Что ты мне покажешь?

- Свою работу. Сейчас увидите. Будет сюрприз.

На экране молодожены, они идут по парку: он выглядит, как пистолеро - в длинном черном пиджаке и огромном, дикой расцветки галстуке; она похожа на куклу, каких водружают на деревенскую постель, - вся воздушно-белорозовая. Пышнотелая невеста садится на траву, улыбается, расправляя свою бесконечную юбку, жених устраивается позади, об-

нимает ее. Еще одна пара, среди развалин римского Форума: оба невысокие, счастливые, держатся за руки, как первоклассники, целуются. Свадебный обед: другой он и другая она вместе держат нож, чтобы разрезать высокий трехэтажный торт; они так прижимаются друг к другу, будто хотят стать единым целым.

- Это моя работа. Фотография и видеосъемка свадеб, - говорит Марангони. - В глубине души я всегда мечтал стать режиссером, с тех пор как вы рассказали нам о Бергмане и Феллини.

- Ты доволен? - спрашиваю.

- Вы меня поймете: кажется, будто повторяется один и тот же день, вечный праздник. Я помню, вы читали нам рассказ "Человек, который сажал деревья" одного французского писателя. Каждый день одна и та же работа, сделанная на совесть. Одно дерево, другое дерево, и постепенно жизнь вокруг становится лучше, мир становится зеленым. Я стараюсь быть похожим на того человека. Каждый день - свадьба, чужое, не мое счастье, и я его ценю, хочу запечатлеть все в наилучшем виде.

- Многие сейчас женятся, правда?

- Да все женятся, кроме меня и вас, разве нет?

- Не знаю.

На экране - поцелуи, улыбки, безвкусные наряды, букеты, мужчины, не поскупившиеся на гель для волос, сияющие от радости женщины, машины, украшенные лентами, сады и рестораны. А дальше опять шелестящая пустота.

- Теперь сюрприз, - говорит Марангони и кладет руку мне на плечо.

Неожиданно на экране появляется группа учеников. Они толкаются, чтобы поместиться в кадре? Кто-то приставляет рожки к голове товарища. Кто-то вскидывает руку в фашистском приветствии и смеется.

- Вы их помните?

- Теперь, когда вижу, да.

Среди ребят и он, Марангони, худой, в очках и шарфике. В руках у него книга, он ее показывает: это роман Мопассана, я узнал обложку.

- Здесь я передал камеру Минноцци. Он бестолковый был, шут гороховый, но девушкам нравился, вот кому везло! Сейчас работает на автозаправке.

Кажется, это другая эпоха, хотя прошло всего десять лет. У многих девушек на цепочках висят пластмассовые соски-пустышки по моде тех лет, у парней бритые головы. Один из них - заправщик на бензоколонке, Марангони снимает свадьбы, а остальные?


1. Новелла французского писателя Жана Жионо (1895-1970).

- А остальные?

- Не знаю. Кто-то мне говорил, что Стефания Рубини погибла, разбилась на машине.


This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

03.07.2015


home | my bookshelf | | Рассказы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу