Book: Эпоха лишних смыслов (СИ)



Гардт Александра Николаевна

Эпоха лишних смыслов

Ты окружаешь себя людьми, чтобы ночь не казалась такой уж темной.

Заглушаешь рев ветра спорами о том, чья очередь мыть посуду.

Лучше не обманываться. Лучше — не давать гандикапа судьбе.

В конце ты один.

Всегда.

И что, черт возьми, ты хотел бы поменять в этом факте?

— Майк Кэри, 'Хеллблейзер', 'Все знанья и искусство'

Пролог

— Роза? Постойте! — раздалось мне вслед.

Я замерла на месте. Передо мной в мгновение ока пронеслись все возможные реальности и вероятности. У журналиста, Кости, другой голос. Но выбор имени не оставил и шанса, заставив мою кровь бурлить легкой досадой и волнением. Роза, псевдоним и запутанная история. Должно быть, поклонник, узнавший меня на улице.

Улыбка далась с трудом, но я все же обернулась и даже подняла руку в приветственном жесте. Мужчина лет тридцати, кашемировое пальто, дорогие часы; симпатичный и чем‑то знакомый. Такие не читают мою книгу.

— Вы на такси?

Я неопределенно кивнула, и понимание накатило волной, пригвождая к земле: Макс Гамов, автор фантастических романов, единственный писатель на свете, которого я по — настоящему уважаю.

— Давайте я вас подброшу, а водителю заплачу неустойку? Что скажете?

Он сделал пару шагов мне навстречу, и я наконец‑то привычно подняла брови. Когда не испытываешь эмоций, подобным мелочам учишься очень быстро. Голова работала чисто и ясно, несмотря на усталость. Скорее всего, увидел меня в ресторане, где я давала интервью очередному Интернет — порталу, и решил приклеиться. А что такого? Я фантаст — и он фантаст. Я красивая, и он ничего. Особенно для своих тридцати с чем‑то. Как сразу‑то не узнала.

— Давайте нет? — почти утвердительно бросила я и все‑таки направилась к машине.

— Роза, да я же не в плохом смысле! Меня зовут Макс, Макс Гамов, может, слышали?

Он в два счета оказался рядом со мной, жутко высокий, жутко веселый, жутко выбивающийся из контекста. И к тому же, по уши женатый. Заглянул в глаза, будто ждал чего‑то.

— Объяснитесь, — бросила я и закашлялась. На улице стоял поздний октябрь, и было прохладно, хотя жилетка — пуховик, купленная в Мадриде, отлично грела кости.

— Не хотел на улице, — он развел руками. — Если вкратце, то, смотрите, меня к вам направила организация…

Я не выдержала и хмыкнула. Гамов прервался и вопросительно посмотрел на меня. Тоже неплохо, согласна. Раз уж проявила невежливость, обязана ответить. Сильный.

— Союз писателей России? — спросила я, и не думая извиняться. Никому я ничего не должна. Любимому автору — тем более.

Лицо Гамова озарилось улыбкой. Сине — серые глаза окрасил свет. Я сглотнула.

— А чем они вам так насолили, а, Роза? Почему отказались вступать в ряды?

— Черный пиар, конечно.

Он даже зажмурился — кажется, от удовольствия — и проговорил с секундной задержкой:

— Читал я про эту версию. Никакой критики не выдерживает. Вы не занимаетесь грязными играми. Я не от них, не переживайте.

— Вперед.

Я кивнула головой в сторону черного мерседеса, нервно мигавшего аварийкой на проезжей части. Надо отдать Гамову должное: понял без слов и довольно быстро договорился с водителем. У меня осталась только одна забота: не дать ему произвести на себя излишнее впечатление. Хватит и того, что, учась на третьем курсе истфака, я прочитала в каком‑то неясном сборнике его рассказ и с полгода ходила влюбленная в текст.

— Пойдем, Роза, — как быстро обернулся. Да еще на 'ты' перешел?

Мы двинулись сквозь ряды машин — к очень заурядному и дорогому внедорожнику. Чего не отнимешь, просторен до крайности.

Я бросила взгляд на Гамова и почувствовала, как внутри что‑то щелкает, ломается; вздохнула с облегчением. Наконец‑то. Хорош Макс, побил все рекорды, минут пять меня интересовал. А теперь раскусила. Добрый, симпатичный, вечный баловень всего и вся; женился рано, но брак крепкий, потому что по любви, да и подошли друг другу; дом — полная чаша, квартира даже своя, приличная трешка в неплохом районе, не центр, конечно. Тиражи — до небес. Даже сейчас. Несколько раз в год по заграницам, не публичен, вот, собственно, и все. Хороша Маша, да не наша. И не нужно.

Он включил зажигание и подул на окоченевшие ладони. Это что же, он меня на улице ждал? Я сдвинула брови, отмечая этот факт у себя в голове.

— Роза? Действительно — Роза?

— Макс? Действительно — Макс?

— Туше, — он улыбнулся. — Но как‑то с трудом верится, что Роза Оливинская — настоящие имя и фамилия. Мои‑то в паспорте стоят. А такси вообще на Агату было заказано.

— Может, к делу?

Я максимально равнодушно посмотрела сквозь лобовое стекло.

— К делу, к делу. Буду считать, что мой любимый сериал произвел на тебя неизгладимое впечатление.

— Мы уже на 'ты', — я вздохнула. Сердце кольнуло с запозданием в десятую долю секунды, ничего себе развитие событий, какое скерцо, в самом деле. Может, он не о том говорит…

— Прости. Простите, виноват. Больше не буду.

— Так что за сериал? — спросила я.

- 'Доктор Кто'. — Гамов снова подул на ладони.

Стало немного теплее, то ли от климат — контроля, то ли от сказанного. Имя 'Роза' действительно было взято оттуда.

— Первый раз слышу. Но будем считать, что произвел, если вам легче.

— О, легкость моего бытия просто невыносима! — Гамов засмеялся — и в очередной раз выбил меня из колеи. Только этим он и занимался, устраивал встряску за встряской.

Сотовый взвыл в недрах сумки, будто демон в аду. Занятный вопрос, кстати: воют ли демоны? Надо подумать. Я посмотрела на дисплей и раздраженно сбросила вызов.

— Красивый, — одобрительно кивнул Гамов.

— О, вы себе не представляете! — вот урод, заглянул в экран. — Я сейчас вам напишу адрес сайта, на котором такой же можно купить. Отличный мобильник, да.

— Я не про… — Гамов осекся и рассмеялся, просто и добродушно. — Я сегодня жутко бестактен и имел наглость посмотреть на вашего мальчика, хоть вы и светили экраном изо всех сил.

Какая радость, что раскусила.

— Карты к орденам, да? — я с досадой бросила телефон обратно.

— Ого! — Гамов сделал бровями. — Не ожидал, что вы правильно воспримете мои слова.

— Конечно, ведь я… — Молчать, молчать. — Так мало искушена в этой жизни.

— Господи! — воскликнул он, отчего мне стало неуютно. — Да мои ровесники этого выражения не знают, вот и все удивление.

— Спасибо за комплимент мальчику, — кивнула я. — И давайте уже…

— К делу, помню. — Гамов замолчал. — Вот скажите, Роза, вы знакомы со всякими сайтами типа 'Самиздата'?

Я кивнула.

— И знаете, наверное, что их много?

— Макс, — я впервые назвала его по имени и слегка удивилась мягко — резкому звучанию. — Давайте без экивоков, обиняков и прочих сложных слов.

Гамов посмотрел на меня слегка озадаченно.

— Понимаете, — проговорил он. — Тут без сложных слов не получится. Но я попробую.

Следующие пять минут я слушала рассказ о том, как все изменилось с появлением Интернета, что теперь рукописи всяких графоманов не пылятся в ящиках, запертые на бумаге (так и сказал), а висят либо на одном сайте, либо на другом, на крайний случай — в личном дневнике, и каждый, каждый может их прочитать.

Как будто я из Каменного века и ничего не знаю.

— Максим, — вкрадчиво отозвалась я. — Если бы имела привычку удивляться, то сделала бы это незамедлительно. Представьте: иду с нудного интервью, в конце которого пришлось ждать, пока журналист соизволит расплатиться за свой — свой! — чай. Он делал мне такие глаза, видно, хотел навечно остаться моим жиголо. Один есть, хватит. Но суть не в этом! Иду, значит, и тут, вдруг откуда ни возьмись, Гамов. Собственной персоной. Человек, пишущий бестселлеры, становящиеся лонгселлерами, которые, в свою очередь, станут классикой. Гамов. Отменяет мое такси. Усаживает в свой джип. И рассказывает мне про 'Самиздат'. Это сюрреализм.

Я даже развела руками и запоздало поняла, что наговорила лишнего. Но деваться было некуда.

Гамов улыбнулся:

— А я все гадал, куда запропастились ваши эмоциональность и яркость, которые так видны в тексте, Роза.

Прокололась, ох как прокололась. Оставалось только молчать.

— И потом, вам двадцать два года, а вы про неумение удивляться.

Получается, он читал мою книгу? Сердце сорвалось с цепи.

— Но вы правы, похоже на сюрреализм. Правда, дальше только хуже. С понятием 'ноосфера' вы знакомы. Вдаваться не буду. Она действительно существует. Коллективное бессознательное — тоже. Разум меняет реальность, кто бы что ни говорил. И от количества людей… Как бы это сказать, — Гамов посмотрел мне прямо в глаза, — реальность передергивает и зашкаливает. Мысли, понимаете.

Я собралась что‑нибудь возразить, но мой собеседник и не думал замолкать:

— Вы пишете и создаете свою реальность, свою Вселенную. И до некоторых пор с этим не было никаких проблем. Но в две тысячи десятом началось. Знаете, мы не уверены до сих пор, как оно действует. Видимо, количество реальностей, ничем не удерживаемых, свободно болтающихся в воздухе, просто достигло предела. Раньше дешевенький ужастик могли прочитать только друзья и родственники нашего воображаемого графомана. Потом появилась печатная машинка. Круг расширился. Компьютер, электронная почта, чуете, да? И наконец, специализированные сайты. В результате, вчера это бумага и от силы пять — десять человек. Сегодня это 'Самиздат' и сто тысяч таких же графоманов, которым ужастик понравился. Сто тысяч людей, а? И висит он в Сети, нематериальный такой, бесплотный. В общем, закругляюсь. Каждая реальность, не закрепленная на бумаге, но воспринимаемая большим количеством умов, резонирует с нашей. Она рвется к нам. Со своими единорогами, бластерами и прочей ужасающей чушью.

— То есть, как? — Я только сейчас поняла, что сижу с открытым ртом. — Уж единорога с бластером я бы заметила, не прошла мимо.

Гамов покачал головой:

— Не было еще такого. Знаете, прореха в реальности — дело тонкое. Сначала она незаметна и растет крайне медленно. А потом, Роуз, — оговорился, ты подумай, — фантастов‑то от общего числа графоманов мало. Любовных романов и бытовухи куда больше. Просто наш отдел этим не занимается. Соседний — да, и лажают они по — черному.

Я хмыкнула. Происходящее все больше напоминало дурдом, но мне нравилось. По крайней мере, не было скучно.

— Пойдешь к нам стажером? — как в ни в чем не бывало закончил Гамов.

— Куда именно? В НИИЧАВО? — улыбнулась я.

Ему пришла смска. Он нахмурился и уставился в экран.

— В Закрытие фантастических реальностей. — Тут же вскинул глаза на меня.

Я издала неопределенный звук, призванный высказать одновременно презрение, изумление и некоторую обиду, и дернула за ручку.

Дверь не открывалась. Я дернула еще раз, спокойная до невероятия.

— Нет, я же обещал отвезти тебя домой. А по пути как раз заскочим к прорыву, чтобы ты перестала считать меня идиотом и шутником.

Я даже не успела изумиться точности его формулировки, а машина уже сорвалась с места.

Глава 1

— Ну что, Оливин, допрыгалась?

Я подняла глаза, все еще погруженная в размышления. Передо мной стоял, неприятно улыбаясь, Гера Туров собственной персоной. Наш собственный гений, претендент на все фантастические и обыкновенные премии — и просто довольно мерзкий тип.

— Допрыгалась, — мрачно кивнула я, точно зная, как заманить его в ловушку. — Советы, рекомендации?

— Беги прямо сейчас. Пока не окончательно втрескалась в Гамова.

Я очень медленно растянула губы в улыбке.

— Серьезно, Оливин. Он женат. И дела у тебя тут не ахти. Уже на ковер к Арлиновой?

Поколебавшись мгновение, Туров устроился прямо напротив меня.

Я развела руками.

— Защитить‑то тебя, бедняжку, некому. Гамов, конечно, расстарался бы, спору нет. Но где он, тот Гамов?

— На Конгрессе? — тихо поинтересовалась я, медленно наполняясь мрачным ликованием. — Жалко, что тебя, Гер, не послали.

Туров слегка заметно пожал плечами.

— Ты хотел поехать ведь. В чем дело, визу не дали? Обратись в следующий раз ко мне, есть замечательный парень, Петя, всем помогает с шенгеном. Ах нет, постой… Просто тебя ведь никто не знает, Гера, как я могла забыть! Ни одного крупного прорыва, ни одного поступка, зачем же тебя посылать обмениваться опытом? У тебя его нет, — я подняла брови и вперилась в него взглядом.

— Как будто ты у нас тут герой из героев, — мгновенно вскинулся Туров. — Я еще…

Дверь распахнулась. Из кабинета чуть не кубарем вылетел какой‑то толстый и красный мужчина, по виду чиновник высокого ранга. Я похолодела внутри (на какую‑то десятую долю градуса, куда еще, и так абсолютный ноль), но тут же собралась и взяла финальный аккорд:

— Ты еще напечатаешься тиражом больше десяти тысяч.

Туров позеленел. Не дожидаясь реакции, я зашла в кабинет Арлиновой и плотно затворила дверь.

— Доводите нашего гения? — с упреком поинтересовалась Арлинова, и я, не выдержав, улыбнулась глазами.

— Зря вы так, Роза. Герман у нас один в своем роде, разбирается с горячечным бредом лучше всех.

Я чуть кивнула. Что правда, то правда. Впрочем, исключительно потому, что сам его пишет.

— Боюсь я вас посылать на закрытие, если там Босх погоняет Дали, и все вместе припорошено личными перверзиями автора. А Герочка глазом не моргнет. Бывало, он даже до деконструкции не доходил, уговаривал людей больше не писать и обратиться за помощью.

Об этом я слышала в первый раз, но симпатии к Турову не прибавилось ни на гран.

— Так что вы отнеситесь к нему с пониманием. Может же мальчик дышать к вам неровно?

Я вскинула глаза на Арлинову. Она, кажется, и не думала шутить.

— Простите, Микаэла Витальевна, в этом я сомневаюсь.

— Не кокетничайте, Роза. Лучше налейте себе чаю и садитесь, надо поговорить.

Я послушно налила заварки в фарфоровую чашку, бросила два кусочка сахара и устроилась в кресле напротив Арлиновой, привычно гадая, почему именно она руководит отделом.

— Значит, Гамов на Конгресс, Оливинская — в пляс, если позволите такую формулировку?

Я почти поперхнулась. Арлинова, меж тем, спокойно смотрела на меня прозрачно — серыми глазами и ждала ответа.

— Не знаю, о чем вы, Микаэла Витальевна, — осторожно начала я.

— Как же, как же. Двадцать двенадцать дробь семьдесят три, Светлов, 'Оттенок льда'. Фэнтези.

— Я сдала отчет по этому делу.

Арлинова вздохнула и оперлась на стол, сняла очки в тонкой золотой оправе.

— Роза, давайте начистоту.

Я сделала глоток и неловко пожала плечами. Вся прелесть отточенных движений состоит в том, что они прирастают, становятся частью личности, маской, защитой, пуленепробиваемым стеклом и в конечном итоге способны обмануть даже Арлинову, не то что Макса.

— Нашли Светлова сами, правильно?

— Да, в ходе обычной проверки.

— Его роман грозил реальности, на ваш взгляд?

Я поставила чашку на стол и внимательно посмотрела на Микаэлу Витальевну внимательно. Неужто наш гениальный деконструктор, Деррида в юбке, ошиблась, и я смогу ускользнуть?

— Если вы из‑за этого… То да, считаю, что грозил. Десяток новых читателей каждый день, все усложняющийся сюжет, восторженные отзывы.

— Гамов одобрил?

— Перед отлетом.

Я вспомнила Макса и, как обычно, ничего не почувствовала.

— И вы поехали к Светлову.

— Совершенно верно.

— Потому что…

— Потому что это стандартная процедура для стажера. Работа с автором в полевых условиях.

Арлинова покивала с самым серьезным видом.

— Позвольте спросить, Роза, что случилось дальше?

— Все стандартнее не придумаешь. Как в учебнике. Деконструктор приезжает, автор отказывается сотрудничать, деконструктор уезжает, вламывается в реальность произведения и делает свое черное дело.

Я начинала терять терпение: все это уже и так было изложено в отчете, над которым я корпела два часа накануне.

— А скажите, где была точка напряжения? Где вы ее почувствовали?

— Сам мир, — буркнула я, принимая обиженный вид. — Жуткая банальность, да еще и не работает. Физика идиотская, он просто обязан был развалиться на части.

Что в итоге и произошло.

— Очень хорошо, — Арлинова заулыбалась. — Блестящая работа.

За мгновение до этого я поняла, что мне несдобровать, и принялась лихорадочно просчитывать варианты. Откуда ей знать?!

— Вы, наверное, не согласитесь с тем, что задержались в реальности произведения, по крайней мере, на пару часов дольше, чем нужно? Разумеется, речь идет о субъективном времени. И уж точно не потрудитесь объяснить, зачем вы это сделали?

Занавес. Плаха. И лезвие уже мчится к моей шее. Но как она это сделала? Я же исправно подчистила все следы. Все вероятности. Все линии. Никто за мной не следил, а я… Я лучший деконструктор в мире.



— Я повторю свой вопрос. Гамов на Конгресс — Оливинская в пляс?

Я смущенно хмыкнула и выпрямилась в кресле.

— Не понимаю, о чем вы, Микаэла Витальевна.

Первое, о чем меня предупредил Макс. При заходе за точку напряжения оперативника выгоняют.

— Что вы там делали, Роза? Почему остались, а не ушли? Заскучали, работы не было?

Не объяснять же ей, в самом деле, что мне захотелось попробовать. Да, я нарушила все писаные и неписаные правила, но голова на плечах‑то у меня осталась!

Мир, придуманный Женей Светловым, был неправдоподобен; это я поняла сразу, лишь очутившись на гротескной черной скале напротив такого же гротескного черного замка. По мере продвижения вглубь меня не покидало смутное ощущение того, что это редкая удача, что точка напряжения не в персонажах, не в быту, не во времени, не в деталях (боже упаси!), а в самом мире. Я даже не успела дойти до каменного сооружения, когда увидела, что кое‑кто не учил в школе физику. Все недостатки, как обычно, вскрылись, как по мановению волшебной палочки. Камни полетели вверх, звезды исчертили небосклон серебряными стрелами, мир стал осыпаться, крошиться и разрушаться под своей собственной тяжестью. Мне оставалось только выйти, но я отчего‑то залюбовалась и двинулась дальше, к ущелью, из которого водопадом вверх хлестал ручей.

— Я была в безопасности, Микаэла Витальевна. Могла вернуться в любой момент. Простой мир. Простая ошибка. Мне захотелось посмотреть.

— Роза, вы полтора месяца у нас и каждый день слышите одну простую истину. Нашли точку напряжения — вон из мира. Бежать. Сломя голову.

Я бросила на Арлинову осторожный взгляд. Она, вроде, довольна не была, но отдать ключи тоже не просила. Попробовать отделаться полуправдой?

— Мир. Чужая реальность. И вы в ней, деточка, — как пушинка на ветру.

— Микаэла Витальевна, — протянула я укоризненно. — Парень даже не знал ускорения свободного падения, о чем вы вообще.

— Не знал, говорите? — Арлинова нехорошо прищурилась. — А вот вы, например, знаете Бориса Орлеанского?

Я широко раскрыла глаза, совершенно не понимая, к чему тут известнейший персонаж известнейшей фантастической книжки.

— Знаю, конечно.

— А знаете, что я когда‑то была за ним замужем?

Голова закружилась, и я с трудом смогла унять внезапную дрожь в руках.

— В каком смысле, Микаэла Витальевна?

— В самом прямом, госпожа Оливинская, — вдруг отрезала Арлинова, и ее глаза почти побелели. — Слушайте меня внимательно. Борьке тогда было двадцать семь, а мозгов, значит, на ваш возраст. Я уехала на конференцию, забавное совпадение, не находите? А он затосковал и пошел деконструировать в одиночку. 'Простая книжка, — сказал он мне по телефону. — Раз плюнуть, Мик. Потенциально опасная, говорят о ней больше, чем читают, и она обрастает легендами, нехорошо. Но работы — часа на полтора субъективки'.

Я сглотнула, пытаясь не поддаться холодному ветру, которым веяло от рассказа Арлиновой. Не может быть. Борис Орлеанский, умница, красавец, комсомолец — любимый герой моего детства из фантастической книжки семидесятых. Весь роман на нем и держался.

— Часа. На полтора. Субъективки, — тихо сказала Арлинова, и мне стало плохо. — Это последнее, что я от него слышала. Сквозь шум и помехи межгорода. Фотография вот осталась, — она кивнула куда‑то влево и поднялась с места, а у меня даже взгляд поднять не нашлось сил.

— И тут молодой стажер мне заявляет, что она была в безопасности, находясь в рушащемся мире. Что она могла уйти в любой момент. Что плевать ей на технику безопасности и всякие точки напряжения, которые безумная старуха Арлинова придумала, чтобы досадить лично ей. Сколько еще мне переживать ваши уходы? Уходы молодых, красивых, сильных и дьявольски уверенных, что правила не для них и не про них?

Я стукнула кулаком о край стола, изо всех сил сжала губы. Они тряслись.

— А теперь, Оливинская, представьте, будьте добры, — Арлинова перешла на шепот, — через три дня возвращается Гамов. Приезжает на работу, а тут сидим мы с Туровым. Подписываем со Светловым контракт на издание его замечательной книги, в которой главная героиня Риоза Оливейра, молодая блондинка со смеющимися глазами, спасает мир сто двадцать три раза, в том числе от нарушения законов физики.

Мне стало холодно, по — настоящему, и я попыталась отогнать страшные чувства, лезущие сквозь трещины в моей оболочке.

— Ответьте мне на один вопрос, Оливинская, и вы свободны. Что в подобной ситуации следовало бы сказать Гамову? Что мне следовало бы ему сказать?

Я сжала руки в кулаки — и бессильно утерла выступившие на глазах слезы. Какой позор, черт возьми.

— Не плачьте, это бессмысленно. Так как прикажете объяснять Гамову тот факт, что его стажер осталась в книге какой‑то бездарности и вытащила все на себе? Что нам приходится ее издавать — только чтобы все знали, что была когда‑то такая вполне себе живая, хорошая девушка Роза, не любившая правил?

Я снова потерла глаза. Слезы катились по щекам с непонятным мне упорством, и я тщетно пыталась заставить их вернуться обратно, в исходную точку.

— Отвечайте! — внезапно рявкнула Арлинова и хлопнула ладонью по столу.

Я пулей вылетела из комнаты, пронеслась мимо мявшегося в рекреации Турова с такой скоростью, что он, кажется, даже подпрыгнул, и забаррикадировалась в ванной. Стена рыданий заслонила свет, и на несколько мгновений я перестала видеть.

В чувство меня привел звонок.

— Оливин, — сказал Туров напряженно. — Выметайся. Я уже пять минут к тебе стучу.

— И не подумаю, — отозвалась я в трубку, глотая слезы.

— Подумаешь, еще как подумаешь. Тут прорыв, самый настоящий, серьезный прорыв, я Макса только что с Конгресса вытащил, он едет в аэропорт уже, книгу прочитает по дороге. И тебе бы надо.

Я нажала на 'отбой' и распахнула дверь ванной. Туров стоял передо мной, все еще прижимая телефон к уху.

— Ты едешь?

— Арлинова сказала, что хватит вас двоих. Я на подхвате, как обычно, страхую и замыкаю.

— А смысл? — резко поинтересовалась я. — Почему нам не пойти с тобой?

— Потому что это прорыв, детка, — хохотнул Туров, — у меня другая специализация.

Я вытерла слезы рукавом и, готовая действовать, пошла вслед за ним.

2

Я уже в третий раз набирала Максу. Номер был простой и запоминался легко, с первой попытки. Сколько эта простота стоила при покупке за бокалом шампанского в вип — зале, я представляла себе достаточно хорошо. Дома, в Лондоне, у меня тоже были сплошные восьмерки после префикса.

'Абонент недоступен, оставьте сообщение после сигнала'. — Женский голос едва пробивался сквозь помехи. Я раздраженно засунула айфон в карман джинсов. А что мне ему говорить? 'Прилетай скорее, дорогой Макс'?

Мы мчались по заиндевевшей и стоявшей в пробках Москве, не стесняясь мигалки на крыше. Водители провожали нас недовольными взглядами и даже гудели вслед, но рыжему парню за рулем было все равно. Реальность рвало по кускам где‑то на юге, и успеть надо было во что бы то ни стало. Я рассеянно провела пальцами по увесистой пачке листов А4, которой Туров снабдил меня сразу по выходе из ванной. Бумага не грела, ощущение от нее оставалось странноватое.

Спонтанный прорыв, повезло, как покойнику. Туров помочь не может, де, специализация не та, Макс летит, но где летит, когда приземляется, сколько будет ехать через весь город — одному богу известно. Или, в нашем случае, дьяволу.

— Да, — спокойно сказал водитель, и я вскинула взгляд на него.

Невозмутимый, сосредоточенный, он мчал, срезая углы, улицы, светофоры, формируя какую‑то свою реальность, в которой по Москве можно было ездить со скоростью сто десять.

— Нет. Не знаю. Да, зефир везу. И дожидаться буду. Сколько потребуется.

Последнее прозвучало довольно дерзко, и я сделала попытку улыбнуться — по — настоящему. Не то чтобы получилось удачно. Я нервно покрутила сотовый в руках, думая, куда его деть, когда пойду… пойду закрывать реальность. На экране был кусок совсем другой жизни: дождь и красная телефонная будка — старый — старый расплывчатый снимок.

— Можно вещи тут оставить? — спросила я у парня, решив, что он уже договорил.

Тот посмотрел на меня в зеркало заднего вида и молча кивнул. Глаза красивые. А так я даже и рассмотреть его не успела, потому что Туров на пару с Арлиновой вливали в меня последние инструкции, наверное, с полчаса, говоря наперебой и одновременно, и хоть бы что полезное вспомнили вместо пересказа учебников.

— Солнышко, — верещала Арлинова, — забудь, что я тебе наговорила, но помни, ради всего святого, что это тебе не 'Оттенок льда'! Что ты станешь частью книги, как только шагнешь в прорыв, и с каждой секундой вспомнить, зачем ты там, будет сложнее и сложнее! Зацепись за что‑нибудь мыслями, не давай той реальности власти над собой.

Рекомендация была настолько же полезной, насколько бесполезной и ненужной одновременно. По словам Макса, сделать это было просто невозможно. Прорыв закручивал, ломал под себя, и сегодня мне предстояло познакомиться с этим в одиночку.

— Спонтанный, — бодро вещал Туров, — никто даже и не думал, что на это могут купиться, я тут пролистал по диагонали — вообще ни о чем, космическая станция какая‑то, монстры, компьютерная игрушка, а не книга. Но сегодня — сегодня просто зашкалило. Похоже, стандартная схема, Оливин, кто‑то из тысячников в своем блоге кинул ссылку, и она разошлась, как рябь по поверхности, понимаешь, по поверхности нашего мира, но только со скоростью, раз в двадцать превышающей обычную. В книгу поверили и стали горячо рекомендовать друг другу. Нет, Оливин, я считаю, если в это верят, то конец света должен уже настать, поделом, правильно.

Я вздохнула, возвращаясь в реальность, к молчавшему телефону. Может, надо позвонить попрощаться? Хотя бы маме, если не Лешке?

— Прорыв? — коротко поинтересовался водитель, снова глядя на меня.

— Он самый, — отозвалась я, неуверенная, можно ли ему что‑то говорить.

— Первый раз?

Я чуть пожала плечами в ответ. Парень начинал меня утомлять. Я просто не в силах была удержать в руках столько нитей.

— Я вас раньше не возил никогда, — сказал он примирительно.

— Зефир? — спросила я, приподняв брови.

Парень резко рассмеялся:

— Закрытие фантастических реальностей. Зе — фир.

— Когда доедем?

— А мы, собственно, уже. — Он повернул руль вправо и затормозил.

Я в последний раз посмотрела на экран мобильного, с досадой швырнула его на кожаное сиденье и выскочила на улицу, поднимая воротник пальто. Напрасно. В переулке было лето. Или, по крайней мере, ранняя осень, точно не скажешь. Я бросила взгляд на дорогу, по которой мы приехали. Вдалеке еще царила зима, но тут…

— Удачи пожелайте. — Я механически размотала шарф и забросила пальто внутрь.

— Удачи! — Парень даже из окна высунулся. — Меня Миша, кстати, зовут.

Пришлось обернуться, несмотря на то, что взгляд, как магнитом, притягивало к мерцающей полосе около стены дома.

— Оливин, — буркнула я, возвращаясь на бренную землю, и тут же охнула.

Если прорыв затянул меня с такой силой, когда я на него посмотрела, то чего же ждать дальше?! Старательно не поворачиваясь, я сделала три шага по направлению к машине.

— Как камень? — спросил Миша.

— Точно, — сказала я, слегка удивляясь и пытаясь ухватиться хотя бы за это чувство. Впрочем, тщетно. Оно оказалось слишком слабым и недолговечным, прорыв забрал его в одно мгновение.

— Миша, давайте быстро всю информацию о себе, которая есть, а еще выкладывайте, что там происходит с гражданскими, какого черта у вас эти дурацкие номера, военные, да, черного цвета, и зачем мне стоит возвращаться обратно. Максимально четко и быстро.

Меня била крупная дрожь. Прорыв манил и сиял, вытягивая силу воли и вообще все эмоции; их сметало, будто в воронку, в вакуум открытого космоса, а я должна была каким‑то образом удержаться за пульт управления, да еще закрыть шлюз.

Я с силой стукнула кулаками по дверце: даже мысли приняли метафоричность, заложенную в чертовой книге.

— Вы что‑то там видите, да, Оливин? — удивленно поинтересовался Миша, и я все‑таки запрыгнула на пассажирское сиденье, захлопывая дверь за собой.

Хотелось бредить и пророчить, взять кисть и рисовать широкими мазками реальности, их границы, наложение друг на друга, легкие розовые и фиолетовые оттенки, пастель, мерцание, переход из состояния в состояние. Хотелось жить. Хотелось умереть. Хотелось…

— Я не представляю, почему тебя послали вместо Гамова, но ты же не можешь идти, ты бы видела свои глаза. Гамов тоже такой делается, но на секунду, а потом собирается и идет внутрь. Нет уж, я тебя туда не пущу, а Москва… Ну поминай как звали. Слышишь?

Я слышала, но слушать не хотела. Мое внимание привлекла какая‑то деталь, нудная, цепляющая и портящая все деталь, но она тут же растворилась, уступая место прорыву. Разлому. Та реальность… Она была целиком моя, от начала и до конца, стоило только сделать несколько шагов, переступить границу.

Я даже на месте почти подскочила. А ведь перенос физического объекта в субъективную реальность захлопывает ее, если объект остается внутри! Как я сразу об этом не подумала. Надо лишь дернуть за ручку…

Мотор взревел, и мы вихрем унеслись вперед, а потом так же резко остановились. Теперь снаружи снова шел снег, и рядом стояли какие‑то хмурые мужчины в форме аварийщиков, не пропуская туда, откуда мы только что вынырнули, страшенную блондинку на БМВ.

На заднем сиденье заорал телефон. Я нахмурилась и обернулась, чувствуя странный прилив надежды. Звонил Туров. Я чертыхнулась и выключила звук. Помотала головой, восстанавливаясь и силой изгоняя поток чужих эмоций.

— Аварийка, да? — спросила я, поворачиваясь к Мише.

Тот смотрел на меня, вытаращив глаза.

— Аварийные службы? Так вы народ к прорыву не пускаете?

Миша медленно кивнул.

— Напугала?

Он растерянно пожал плечами:

— Просто… Когда я заступил на службу, возил только Гамова. А он так не делал ни разу. Глаза у него так не светились. Не отражали другую реальность.

Я хмыкнула. Немного болела голова. Рядом с виском снова притаилась непонятная заноза.

— Зефир. Черные номера. Так мы числимся за военными? Какого черта?

— Не совсем за военными. А возвращаться вам стоит только потому, что лично я не переживу, если вы не вернетесь.

Я зачарованно склонила голову, отметив про себя, что дело обстоит еще хуже, чем просто абстрактные вояки, и предпочла не расспрашивать. Мысли вроде бы очистились, но я все еще не знала, зачем возвращаться.

— Да и Гамов меня убьет, — неуверенно добавил Миша, и тут‑то я окончательно вернулась с небес на землю.

— Что вы все так его боитесь, — фыркнула я и распахнула дверь.

В машине сразу стало холодно, зато голова мгновенно посветлела. Так, прорыв, заходим, точка напряжения, деконструируем — и обратно. Может быть, даже выпить кофе с симпатичным Мишей. А что, денег хватит, наверное, купить чашку. Хотя по моим стандартам беден, как церковная мышь.

— С вас что‑нибудь горячее, когда вернусь, — бросила я и пошла по направлению к прорыву прямо в майке и джинсах.

Аварийщики и не думали меня останавливать. С каждым шагом я все больше и больше проваливалась в лето и наконец перестала мерзнуть. Завернула за угол — и на мгновение остановилась. Прорыв, кажется, стал больше и даже как‑то красивей. Я взяла себя в руки и наконец сумела вспомнить весь набор прописных истин, вызубренный, отлетавший от зубов даже во время идиотского ночного экзамена, но вот теперь каким‑то чудом выветрившийся из памяти.

Необычные погодные условия на стыке реальностей, кратковременное опьянение от гипотетической возможности обладать целым миром, эйфория, забытье, желание исчезнуть. Каждый шаг возносил меня все выше, но каждая новая мысль все сильнее пригвождала к земле. Скоро тут будут летать бабочки и петь птицы, а затем… Я сглотнула. Затем из прорыва посыплется то, чем на самом деле напичкана реальность космической станции, о которой я, давясь словами, прочитала всего полчаса назад. И кто знает, чем дело кончится.

Настоящих, состоявшихся прорывов ведь не было, ни одного. По крайней мере, в нашем отделе. Зефир. Я нахмурилась. Интересно, Макс знает?

В сердце даже кольнуло, и я наконец увидела стык без прикрас. Свет был, но был он странный, темно — серый, колеблющийся, неверный. Впрочем, манил и звал по — прежнему. Я сглотнула.

Просто надо помнить, что я отсюда, из этого мира, что жила в Лондоне до семнадцати, потом окончила истфак в Москве, написала книжку, ставшую бестселлером. Что не имею никакого отношения к космосу.

А еще, делая шаг через барьер между мирами, обязательно сконцентрироваться на необходимых для работы с реальностью предметах. Если повезет, внутри окажешься вместе с ними.



Я потопталась на месте, сделала вдох — и нырнула.

Станция

— Глок и немножко удачи, глок и немножко удачи, — твержу я, как заведенная, глядя на подсвеченные красным стены.

Правая рука действительно сжимает какой‑то пистолет. Насчет остального, а тем более — абстрактных концептов, сказать трудно.

Где‑то на фоне играет классическая музыка, Muse, и металлический женский голос повторяет: 'Пожалуйста, покиньте станцию, пройдя к ближайшей от вас спасательной капсуле. Путь подсвечен указательными огнями'.

Я смотрю на пол, и в сознании больно смещается какой‑то пласт, встает на место, раздирая меня на куски. Классическая музыка. Muse. Muse. Классическая музыка.

Смешно настолько, что я не выдерживаю и прыскаю, благо, вокруг никого. Да и вообще, я — в придуманной реальности, мало ли какое влияние это оказывает на эмоциональное состояние. Мне сразу вспоминаются Лондон, Мадрид, мама и папа, смех, радость, истфак, презентация книжки и отчего‑то Макс. Я морщусь, сглатываю, — во рту пересохло — верчу в руках пистолет и со вздохом отправляюсь на поиски кого‑нибудь живого. Кого‑нибудь, кого можно деконструировать, разобрать на части, потому что стены пока выглядят чересчур правдоподобно. Косноязычие аварийного оповещения так вообще наводит ужас своей реалистичностью. Что до музыки — все верно, какой век на дворе, английское трио давно стало классикой.

На мгновение я замираю и вслушиваюсь. Судя по отрывочным и тающим воспоминаниям, самый кошмар начнется, когда заиграет 'Panic Station', потом местный доктор хватит по старенькому музыкальному аппарату из лазера, и тот заест. Значит, время еще есть и можно спокойно изучать местность, придираться к мельчайшим деталям. Я засовываю пистолет за пояс, одергиваю кожаную куртку и иду по направлению к столовой, засунув руки в карманы широких армейских штанов. Неплохо бы прояснить арсенал, — правую лодыжку явно тяготит какое‑то оружие — но я слишком раздражена и устала, слишком быстро забываю саму себя, чтобы останавливаться хоть на мгновение.

В столовой сидят трое, так — так — так, справа налево: Маршалл, Джонни и Грей.

— Мужики, — говорю я грубо. — Какого хрена тут происходит?

Тут же ошарашенно замолкаю, потому что беседу с будущими трупами собиралась начать совсем не так.

— Инспектор! — расплывается в сальной улыбке Маршалл. — Проходите, садитесь, сейчас все объясним.

Отвратительный тип, но неправдоподобным его не назовешь. Да еще чертова реальность начинает кроить меня на свой лад. Я противлюсь, как могу, и надеваю самое презрительное выражение лица, как маску. В тусклом аварийном освещении стена напротив плывет, словно окутанная маревом, отражает меня, высокую стройную брюнетку с излишне прямыми волосами, и я с резкой тянущей болью вспоминаю, что до инцидента станция была шикарной, псевдозеркала и псевдомодерн, а еще — что все это не взаправду.

— Спасибо, постою, — выплевываю я, чуть покачиваясь.

— Учебная тревога, — отзывается Джонни и скромно на меня не смотрит.

Моему возмущению нет предела:

— Да ладно?! А почему она каждые тридцать секунд повторяет: 'Внимание, это не учебная тревога?'.

— Инспектор, — Маршалл хмыкает, — а что, надо, чтобы она повторяла: 'Внимание, это учебная тревога'?

Я поджимаю губы и смотрю в потолок. Сказать бы троим идиотам, что как раз в этот момент их капитан делает очень большую глупость в грузовом отсеке, и аварийный режим включился только потому, что он собрался ее делать, да какой смысл. Он тоже не дурак, предупредил всех о плановых учениях.

И почему только занесло в этот конкретный момент, когда, того и гляди, по всей космической станции разбегутся самые неприятные монстры, будет паника, пальба, а потом на сцену выйдет незаметный главный герой и…

— Инспектор!

Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Помянешь дьявола — Дэн собственной персоной. Смазливый блондин, которого мне предстоит не пустить в спасательную шлюпку. Пристрелить прямо сейчас? Я отбрасываю мысль за ненадобностью, глупо так подставляться.

— Что? — отзываюсь я, делая шаг вбок, чтобы держать всех в поле зрения.

Мир не дает ни единой зацепки; меж тем, искать надо. Это самое тонкое место во всей конструкции, поэтому я не попала ни на чужую планету, ни в лагерь десантников на Земле. Неправдоподобность, сконструированность, искусственность — здесь. Стоит только приглядеться.

— Хотел спросить, когда вы повезете меня домой.

Я вздрагиваю, потому что в свете обстоятельств эта фраза выглядит донельзя скверно.

— Давайте поговорим об этом по окончании учений.

На самом деле, ничего такого не происходит. Я влезла в чужую реальность, она меняется и подстраивается, ассимилирует меня. Да хоть ресторанный критик, главное, чтобы не зарытый под землей труп. Непонятно, конечно, что именно я инспектирую, но это и неважно, пока местные жители держат меня за свою.

— Перестань ты так бояться, — змеится улыбкой Грей.

— Старший лейтенант Джонсон, — вскидываюсь я, — просьба обращаться ко мне либо по званию, либо по должности, и никаких фамильярностей.

Тот молча кивает, и я медленно прохожу мимо них, быстро отмечая про себя, что ни один из них не вооружен. Первая волна монстров попрет именно сюда; я вспоминаю описание из книги, и мне на мгновение становится страшно.

— Все‑таки на вашем месте я бы пошла в капсулу, — говорю почти на грани слышимости.

В учебнике по закрытию реальностей точно ни слова не было про спасение персонажей. Разве что какая‑нибудь идиотская шутка, вроде 'спасение персонажей — дело рук самих персонажей'.

Маршалл теряет терпение, да, точно, как в книжке, взрывается:

— Инспектор, в самом деле, это не ваша забота…

Дальнейшее тонет в шуме моего разбуженного сознания, считающего вероятности и потери. А что если прицепиться к грамматике? Эти придурки, по идее, изъясняются на английском, просто автор передает нам их диалоги по — русски. Значит, смысла лишено все вообще. Я смотрю на четверых парней — и мое сердце тонет, замирает на месте, потому что на их лицах видны оттенки чувств и эмоций, они живые, живые, черт возьми, не то, что белесый картон из учебных реальностей, в которых я была не одна. Картинка в голове гаснет, и я снова вижу окровавленные стены столовой.

— Господа, — говорю я максимально твердо. — Как старшая по званию, приказываю выметаться в направлении спасательной капсулы, запереться в ней и сидеть смирно. Всем все ясно?

— Спасибо, блин, Маршалл, разозлил инспектора! — рычит Грей и первым выходит из‑за стола.

Мне становится легче дышать, но в коридоре я все‑таки прихожу в сознание: какого черта потеряла столько времени, дубина! Я злюсь на себя, правда, не очень сильно, потому что точно знаю, что мозг работает, не переставая, цепляется и придирается ко всему.

Дверь капитанской рубки приоткрыта. Я прохожу внутрь, ищу бортовой журнал, натыкаюсь на полупустую баночку с обезболивающим, вздыхаю: до чего банально и сиротливо. Сколько их, тех сюжетов, где один из героев смертельно болен и, пытаясь спасти себя, делает всякие непоправимые глупости? В частности, вот эта разновидность фантастического хоррора. Дэна, только что грубейшим образом нарушившего субординацию, депортируют с чужой планеты, он попадает на космическую станцию и ждет попутного корабля до Земли — вместе с ценным грузом, из‑за которого он чуть своего командира и не убил. Дэн справедливо полагает, что груз опасен, потому что Дэн хорошо учился в универе и просто неплохо соображает. Командир жаждет наживы и дальше своего носа не видит. Меж тем, капитан экипажа станции смертельно болен. Он‑то и устраивает побоище, выпустив на волю мутировавших лабораторных животных из ценного груза, в надежде — всего — навсего — излечиться. Потому что вместе с Дэном своего часа попасть на Землю ждет очередная панацея, в очередной раз оказавшаяся злобным мутагеном.

Я вздыхаю и обвожу взглядом помещение. Сюжет избит и заезжен писателями до дыр, но реальность от этого не становится менее прочной. Хотя… Я выбегаю из рубки с надеждой: Дэн должен содержаться под стражей, грубая ошибка — но тут же поникаю головой, замираю посреди пустого коридора. Объяснено в книге. Капитан — его старый друг, пошедший на нарушение сознательно. Я чертыхаюсь. От грузового отсека лучше держаться подальше, сходить в медицинский, что ли?

Мне не хочется встречаться с монстрами, тем более, они вряд ли как‑то мне помогут. Непостижимым образом я помечаю все условности мира как допустимые; фантастика все‑таки, да еще и без явных промахов. Как деконструировать? За что цепляться? Отсутствие женщин? Так оно логично. Не пристают ко мне? Да я вообще не отсюда, не адаптировались еще. Тот факт, что все они белые и имена у них вполне англозвучащие?

Я дергаюсь, как от электрического тока, сразу вспоминая любимый ресторанчик в Лондоне, Лешку на 'языке' (угораздило встречаться с моделью) и наш кабинет на работе. Ведь надо возвращаться, о чем я думаю, это не мир, это призрак мира, настоящая реальность — за этими стенами. Не может же быть, чтобы двадцать четвертый век, а они все белые. Глупости. В китайцев я бы еще поверила. Но в космонавтов полукиношной внешности, ярко — выраженных европеоидов?

Я потираю руки в предвкушении, стены бледнеют и видоизменяются. Моя уверенность, впрочем, испаряется наперегонки с ними. Дэн, Маршалл, Грей и Джонни. Да невозможно такое.

'Методически неверным следует считать деконструкцию реальности, базирующуюся на непроверенном предположении. Хотя в некоторых случаях она проходит успешно, в других лишь приводит к потере субъективного времени'. Этот момент Макс заставил вызубрить наизусть. Но мир все‑таки бледнеет, и начавшуюся 'Panic Station' я едва слышу.

Остается только дождаться появления прорыва, через который можно будет выйти, упасть в черный внедорожник с черными, как смерть, номерами, спросить у Миши, не за ФСБ ли мы числимся, а лучше не спрашивать… Додумать я не успеваю. Выход появляется прямо передо мной, и я вижу обшарпанные стены московского переулка. Вывалиться окончательно, вынырнуть на поверхность — и закрыть за собой дверь в исчезающий мир.

— Плохо! — выдает Макс через мерцающую пелену, появляясь по ту сторону, и делает шаг вперед, когда я пытаюсь выйти, буквально втаскивая меня обратно за шею. Я отпрыгиваю назад, испуганная прикосновением, влетаю в перегородку, и мир снова красный, мерцающий аварийкой, узкий и страшный.

Над коридорами несется 'Panic Station'.

— Сколько? — доносится голос Гамова от противоположной стены.

— Тринадцать, — сквозь зубы говорю я.

— Сколько осталось?

— Четыре! — рявкаю что есть мочи.

Комната, в которой мы укрылись, наверное, когда‑то была довольно просторной каютой. Теперь звери рвутся сюда, чувствуя присутствие живых, и опадают грудой костей — от моей или гамовской пули. Лишь только дверь открывается со знакомым потусторонним звуком, я выставляю руку, смотря в зеркальный потолок, вижу зеленую точку на голове чудовища и нажимаю на спуск, вдавливаю его до конца. Пока ни единого промаха. Хотя два или три раза пришлось добивать.

— А еще сколько? — снова чего‑то хочет от меня Гамов.

— Иди ты, — шиплю я, делаю вдох и закашливаюсь. Смердит невыносимо: кислород в каюту то ли перестал подаваться, то ли…

'Мырым', — говорит дверь и распахивается, а я снова смотрю в потолок.

Повезло так повезло: нас нашли сразу две твари. Из‑за горы трупов мне неудобно целиться, да и зеленый луч не врет, я не пробью по прямой. Приходится высунуться с другой стороны комода, за которым я сижу, и, накрыв рукоять левой рукой, стрелять в белесое чудовище, несущееся на меня на всех парах. 'Бам', — отзывается пистолет, и зверь падает, а я в очередной раз гадаю, кем они все были до судьбоносной встречи с автором, черт бы его побрал. Справа, впрочем, ни звука, и я мертвею все те долгие доли мгновения, которые нужны, чтобы развернуться, найти глазами Гамова, его монстра, заходящего с моей стороны, и выпустить пулю, попав точно в цель.

— Ты охренел, Макс? — сквозь слезы и пот, бегущий по лбу, спрашиваю я, а он лишь раздраженно пожимает плечами, раз за разом нажимая на спусковой крючок. Наконец, раздается выстрел, и пуля застревает в полу.

— Заело.

— Да меня не интересует, — резко отбрыкиваюсь я.

'Мырым', — печально возвещает дверь.

Я гляжу в зеркало и едва успеваю стереть пот со лба. Нас пришел навестить инфицированный капитан. За ним лениво плетутся два монстра. Гамов выглядывает из‑за шкафа и делает три выстрела. Все ложатся в цель, но капитану мало, и тогда я поднимаю руку над комодом. Пистолет не стреляет. Я успеваю лишь отчаянно выругаться. Запасные магазины в карманах, одно из чудовищ несется вприпрыжку, я, кажется, сдавленно матерюсь, отстегивая от лодыжки нож, — и вгоняю его зверю прямо в шею. Тело корчится еще какое‑то время, а на мою руку льется голубоватая кровь. Я ору в голос, роняю нож и испуганно перехватываю его левой, смотрю в потолок. Капитан лежит на полу, рядом с моим комодом, второй монстр — прямо около платяного шкафа на противоположной стороне каюты.

— Руку, — требует Гамов, невесть как оказавшись рядом со мной.

Я поднимаюсь на ноги и иду к выходу, игнорируя его. 'You've arrived at panic station'1, — надрывается над ухом солист Muse. Аварийное освещение мигает, я смотрю на предплечье и вздрагиваю: оно ярко — красное и покрыто пузырями.

— Ожог, — бросает в спину Макс. Я все еще не останавливаюсь, и тогда он больно хватает меня за левое запястье.

— Роза, постой.

— Розамунда, — откликаюсь я, почти рыча, и пытаюсь освободиться.

— Да подожди ты! — Гамов разворачивает меня к себе.

Впервые за полтора месяца я смотрю ему в глаза на одном и том же уровне и вздрагиваю. Чужая реальность совсем его не изменила — спокойный, уверенный, даже внешность та же. Светящиеся будто изнутри радужки, тонкие губы. Чертова Розамунда с ее чертовым ростом.

— У нас еще четверо мутантов. И дай взглянуть на руку.

Я коротко мотаю головой и дергаюсь.

— Прекрасно, — говорит Гамов и отпускает меня.

— Конечно, прекрасно! — отбриваю его я. — Лучше не придумаешь.

С этими словами я вываливаюсь в коридор и дерганно иду по направлению к медицинскому отсеку. В книге доктор забаррикадировался там и даже не заразился, но кто знает, как все обернулось на самом деле. Нож я отираю о внешнюю сторону куртки, после чего отправляю его на место и меняю магазин в пистолете.

— План действий, Розамунда? — Макс, оказывается, поспешает рядом, спокойно мурлыкая в тон играющей музыке.

— Найти Дэна и не дать ему добраться до Земли.

— И… Роза Оливинская бьет мировой рекорд по количеству фатальных ошибок за день. Вернее, за два дня!

'Туров наябедничал. Или Арлинова', - раздраженно думаю я.

— Кстати, дай догадаюсь. Если ты не волнуешься за всех остальных, тогда… Тогда ты успела с ними пообщаться и потратила время на то, чтобы их спасти? А, Роза? Скажи честно, тебе хватило ума спасти героев книги? — в голосе Гамова поднимается кипучая волна гнева, но мои предохранители слетают раньше.

— Да ладно? — спрашиваю я, щуря непривычные глаза и отбрасывая волосы назад. — Серьезно? Я потратила время?

Гамов будто врастает в землю, но мне все равно.

— Ты не дал мне закрыть мир, ты втолкнул меня обратно, и теперь я понятия не имею, как отсюда выбираться. Ты нарушил все правила деконструктора, черт побери, Гамов, да ты совсем охренел!

С каждым 'ты' я делаю шаг вперед, и он отступает до тех пор, пока не упирается спиной в перегородку. Потом скрещивает руки на груди и мягко улыбается.

Мои брови в прямом смысле слова хотят выехать за пределы лба. Я не знаю, что и думать, поэтому — от бессилия — хмыкаю и отправляюсь проверять доктора. Не тут‑то было. Гамов снова ловит за руку и снова не дает уйти.

— Очнись, Роза, — зло шепчет он, и мне становится страшно. — Хочешь поиграть в 'ты неправ'? Изволь. Ты осталась в рушащемся мире, пока я был на Конгрессе, и только каким‑то чудом не застряла в книге. Ты поддалась действию эндорфинов и собралась прыгать в прорыв. Ты откровенно слажала, деконструировав мир по нечеткому внутреннему признаку так, что тот не разрушился даже, а просто потерял верибельность. Ты избегаешь меня вот уже полчаса субъективки, ставя под угрозу всю нашу реальность. И это я еще не упоминаю всякие досадные мелочи.

На глазах закипают слезы, но возразить нечего.

— Давай, соберись, — он мягко пожимает мое запястье. — Ты должна деконструировать эту дурацкую сказку.

— Сказку? — только и спрашиваю я. — Это жизнь, Макс.

Губы дрожат во второй раз за день.

— Нет, Роза, это сказка. Очень плохо, что ты воспринимаешь все как действительность. Отвратительно, что ты спасла персонажей, думая, что спасаешь людей. А от того, что ты дала реальности себя поменять, меня вообще воротит. Где твои навыки? Почему в учебных прорывах, со мной, ты знала все наперед, а тут запуталась и заплутала? — в его голосе звучат разочарование и усталость.

Я вздрагиваю. Сердце ухает вниз, в ад Данте и разбивается вдребезги о самый последний круг, замерзшее озеро.

'Я спасла твою шкуру', — хочу сказать я — и не могу.

Остается только идти вперед.

— Ты даже забыла, как деконструировать. Ты решила останавливать Дэна, Роза! — Гамов и не думает уняться, почти кричит в спину. — Ты решила предотвратить концовку книги. Знаешь, что ты наделала? Ты поверила в ее реальность. Ты не понимаешь, что не дать Дэну добраться до Земли будет означать полную реституцию данного мира, что это — следование сюжету, самое идиотское, что может сделать деконструктор. Да как ты МГУ‑то закончила вообще?!

Я задираю подбородок, потому что слезы текут по щекам, неумолимо притянутые искусственной гравитацией вниз. Мне на лицо брызгает вода, и я удивленно морщусь, но не останавливаюсь, лечу по коридору вниз. Немного удачи не помешает никогда.

На станции идет дождь. Аварийная программа почему‑то решила, что у нас пожар.

— Даже Беллами вон спрашивает: 'Обрушится ли наш мир?', — орет мне в спину Гамов. Он невообразимо зол. Я тру рукой по щеке, и на ладони остается черная тушь.

Один поворот, всего один… Дверь медицинского отсека разломана на части, и сердце обрывается, останавливается. Я достаю из‑за пояса пистолет и поворачиваюсь к мокрому Гамову, досадливо считая вероятности. Вода вместо любой другой системы пожаротушения — интересно, но недостаточно.

— А ты Muse слушаешь, да? — ядовито выплевываю я, потому что сказать нечего.

Единственное… В 'Panic Station' нет таких строк. Я прислушиваюсь. Динамики играют совсем другую песню. Соображать некогда, ноги сами несут меня в столовую. На пороге я замираю и чуть было не падаю от накатившей дурноты. Доктор лежит тут, и пистолет в его руке говорит слишком о многом.

— Так же не бывает, — едва слышно произношу я, убирая пистолет за пояс армейских штанов. — 'И одною пулей он убил обоих'. Откуда эта строка, а, черт! Не может быть, чтобы первой пулей он сломал проигрыватель, а второй — починил, что за чепуха! Да что вообще за комедия, — раздраженно машу руками. — Вода из поливалок, прямо привет 'Константину', хорошо, что не святая, каюты, как в 'Стар Треке', стены напоминают то ли ТАРДИС, то ли я вообще не знаю что, медицинский отсек полностью украден из 'Светлячка' вместе со столовой!

Мир вздрагивает вокруг меня — и начинает расползаться на части.

— Звук дверей из 'Дума', — мягко кивает Гамов, обходя меня.

— Точно! — чуть было не хлопаю по лбу я, замечая вдруг, что снова здорово ниже ростом.

Реальность идет трещинами, корабль начинает трясти. До меня наконец‑то доходит, что я нашла точку напряжения. Украденный по кускам мир не бывает настоящим.

— Пойдем, Роза.

Гамов протягивает мне руку, потому что перед нами зияет прорыв.

— Сколько… Сколько ты об этом знал? — спрашиваю я.

— Понял, когда прочитал, — он пожимает плечами и нетерпеливо шевелит пальцами, мол, хватайся, Роза.

Я хмыкаю и прохожу мимо него, на улицу, где уже идет снег; не выдерживаю и оглядываюсь. Гамов появляется следом, и прорыв просто исчезает за его спиной, как не бывало.

— Файн бай ми2, — говорю я больше для себя и несусь в сторону внедорожника, повисаю у Миши на шее, потом запрыгиваю в машину, надеваю на себя пальто и трясусь от холода, пока Макс наконец не захлопывает дверь, усевшись рядом.

— Командиры, — весело бросает наш водитель. — Куда?

— В Столешников, — кивает Гамов и даже не смотрит на меня.

Мне, впрочем, все равно. Я думаю о том, что нужно надраться, желательно в компании Лешки, забыть обо всем, и внезапно испытываю жгучее желание увидеть своего ненаглядного.

— А потом на Чистые, — говорю я и достаю из сумки наушники.

— Нет — нет. Не слушай ее, в Столешников, потом на Арбат.

Я разворачиваюсь и смотрю на Гамова, широко раскрыв глаза. Наверное, как‑то повлиял прорыв, потому что даже притворяться не надо.

— У меня день рождения, — буднично бросает он.

5

Muse преследовали меня повсюду. Учебник (на самом деле — сухонькая брошюрка в семьдесят страниц, изданная тиражом экземпляров в двадцать) советовал из‑за этого не переживать, остаточный эффект прорыва, а то и вовсе растревоженные нервы. Однако когда на соседнем балконе зазвучала 'Follow Me', я аж вздрогнула.

— Здесь холодно, — сказал Гамов, становясь рядом со мной, сам в одной рубашке.

— Музыка хорошая зато, — отозвалась я, не глядя на него.

— Они нас преследуют, да?

— Есть немного.

В Столешниковом играла 'Supermassive Black Hole', по радио у Миши — 'New Born'. Теперь еще и это.

— Пойдем танцевать, — попросил Гамов.

Я бросила взгляд на вечерний Арбат, проходящих мимо шушукающихся девчонок. Вздохнула и вспомнила, как однажды зимой сама шла с однокурсницей мимо этого здания, и она рассказывала мне, что каждую пятницу тут проходят самые зажигательные вечеринки. Вот как бывает, четыре года назад — остатки денег, снятых во всех банкоматах Москвы, сейчас — квартира Максова друга, любезно организовавшего целый прием в честь его дня рождения.

— Тридцать два? — спросила я уже у спины Гамова.

Тот на мгновение замер и кивнул:

— Десять лет.

Я наморщила нос и пошла в тепло. У противоположной стены смеялась Рита, жена Гамова. Редкая красавица: вьющиеся темные волосы, огромные карие глаза, высокая и стройная. Не то что некоторые. Вздохнув, я оглянулась на Гамова. Застрял с кем‑то поговорить.

— Хороша, да? — прошипел на ухо знакомый голос.

— Туров, — констатировала я.

Только его мне для полного счастья и не хватало.

— Думаешь, он когда‑нибудь с ней разведется ради тебя?

— Нет, Герман, он с ней разведется ради тебя.

Я хмыкнула в бокал шампанского и залпом его опустошила.

— Мне просто жаль твоих нервов. Больно смотреть, как ты…

— Герочка, тост говорите? — Арлинова деловито пробиралась к нам сквозь толпу, избавившись от какой‑то болтливой дамы.

— Именно! — радостно отозвался Туров.

— Поздравляю вас, гражданин, соврамши, — сквозь зубы выплюнула я.

Впрочем, Арлинову уже было не остановить.

— Я так ругалась сегодня на бедную деточку, а она показала высший класс в самой настоящей опасной ситуации! И нечего на меня удивленно смотреть, Гамов все доложил по форме! Роза, дорогая, вы не представляете себе, как я довольна, что у нас наконец‑то появился второй оперативник, так тяжело без Степы приходилось!

Я попыталась воспринять информацию целиком и уложить ее в существующую в голове картинку. Получилось очень плохо.

— Такие вы с Максимом молодцы, когда успели переодеться только?

— Да вот заехали, Микаэла Витальевна, — во весь рот улыбнулась я. — Нельзя же ставить под удар секретность!

Арлинова закивала, явно одурманенная дорогущим шампанским, и повисла на руке у Турова. Я отсалютовала им обоим бокалом и двинулась с места, собираясь удариться в тактические бега. Единственное 'но' — бежать в этой чертовой квартире было решительно некуда. Разве только встать к стенке и стоять, глядя на то, как эти взрослые и красивые люди разговаривают, смеются и периодически танцуют, образуя самим своим существованием вакуум и пустоту вокруг меня.

— Какое платье, надо же! Кто заставил тебя его надеть?

Я резко развернулась и выдохнула, расслабляясь. С плеч как будто гора упала.

— Лешка… — радостно выдохнула я и потянулась обнять своего парня.

Он, впрочем, резко замотал головой — отчего я ошарашенно замерла на месте — и тут же с хитрой улыбкой сам обхватил своими большими ладонями мое лицо, притягивая для поцелуя. Я обняла его руками за шею и вздрогнула от прикосновения. Происходящее казалось ирреальным и далеким, но волна электрического тока, прошившая тело, вернула меня к жизни.

— За что боролись, на то и напоролись, — пробормотала я, оторвавшись от Лешкиных губ, неосознанно гладя пальцами по его шее.

— О чем это ты? — он едва сдерживал улыбку.

Я развернулась, ища взглядом Гамова. В конце концов, их давно пора было познакомить.

Гамов танцевал с Ритой, и сердце немного сжалось. Впрочем, теперь со мной был Лешка, и никакие нападки Турова не могли пошатнуть мое мировосприятие.

— Вон, смотри, — я дернула его за рукав. — Видишь брюнетку в шикарном платье?

— У тебя лучше, — безапеляционно отрезал мой дорогой и славный Лешка, и я расплылась в улыбке.

— Неправда же, сам знаешь. Как ты вообще в квартиру проник?

— Кража со взломом, а потом ты мне текстишь, бац! — а я по адресу, оказывается.

— Прекрати.

— А то что?

— А то снова поцелую.

— Вообще‑то, в первый раз тебя поцеловал я.

Я со вздохом притянула его к себе. Мы столкнулись зубами, языки на этот раз оказались посмелее, и мое тело снова наполнилось теплом.

— Неприлично, — выдохнула я наконец.

— Ничего, перебьются, — ухмыльнулся Лешка, и я стукнула его по плечу, сама довольная донельзя.

— Так что с платьем?

— Вон, говорю, брюнетку видишь?

В этот момент Гамов прошил меня взглядом насквозь. Я чуть склонила голову набок. Нет, положительно, заявление полугодичной давности о том, что меня ничем не удивить, — полный идиотизм.

— Вижу, вижу. Она и есть твой Гамов?

Я еле сдержала смех.

— Да нет же, глупый, это его жена. Гамов с ней танцует.

— И причем тут платье?

— Сама не знаю, — растерянно отозвалась я, лихорадочно соображая, что сказать. Сейчас наша прогулка по Столешникову невинной почему‑то не выглядела.

— Макс сказал, что дресс — код есть дресс — код.

— То есть, для меня ты платье не наденешь, а для Макса…

— Замолчи, негодник! — я толкнула Лешку в бок.

Он только рассмеялся:

— Но платье достойное. И лучше, чем у его жены.

— Ты просто жалеешь меня.

— Нет, правда лучше. И дороже. Это сразу видно.

— А, наша звезда подиумов включила свое волшебное зрение?

На этот раз Лешка толкнул меня:

— МГУ разговаривать умеет, оказывается?

Я заливисто рассмеялась, даже не желая притворяться.

— Я с тобой вообще только из‑за твоей внешности!

— А я с тобой вообще только из‑за твоих денег! — не остался в долгу Лешка, посмотрел мне в глаза долго и тягуче, отчего внутри сделалось сальто с поворотом, и предложил руку. — Извольте!

— Позвольте! — отозвалась я, и мы соскользнули в танец плавно и незаметно, вместе радуясь шутке из старого мультфильма.

— Пожалуй, они нас затмевают, — сказала я, когда мы в очередной раз сделали трот мимо Гамова и Риты.

— С ума сошла? — хмыкнул Лешка.

— Сам посуди. Я проигрываю Гамову.

— Почему ты сравниваешь себя с ним?

Я закатила глаза:

— Потому что красивый ты и красивая она. Здесь судить трудно, по — моему, вы с ней идете наравне. А мы с Максом симпатичные. Вот только он симпатичней меня. Взрослый, степенный.

— А ты моя самая глупая и самая прекрасная Лив на свете. Посмотри на себя, дух захватывает! А Гамов твой — старый дед.

— Ладно, ладно, больше не буду ставить под сомнение наш титул самой красивой пары, знаю, что ты этого не выносишь.

Музыка на мгновение прекратилась — и мне снова пришлось вздрогнуть, следующей заиграла 'Plug In Baby'.

— Помнишь концерт?

— О, великолепно. — Я покачала головой. — Кто‑то весь Уэмбли от восторга переполошил.

— Но афтерпати, с ними тремя! Как тебе вообще удалось достать пригласительные?

Я, холодея, отстранилась от Лешки.

— Сам знаешь. Нечего эту тему поднимать в сотый раз.

— Но почему бы не поднять? — в голубых глазах блеснуло что‑то невероятно хитрое, и я нахмурилась. — Беллами‑то как к тебе клеился!

— И ничего не… — начала было я, но тут на плечо опустилась чья‑то ладонь.

— Конечно, — с достоинством кивнул Лешка, и в следующее мгновение я оказалась в требовательных руках Гамова.

Сердце хрястнуло и утонуло.

— А вы правда та самая… модель? — раздался около меня голос Риты, я скосила глаза и увидела, что Лешка подхватил ее. Молодец какой, надо не забыть похвалить манеры.

— Правда, — низко отозвался он, и мы с Гамовым наконец унеслись дальше.

— Ты подумай. Целуешься с моделью, а его фотографии развешаны по всей Москве, Беллами приставал, — в голосе звучало не то осуждение, не то тщательно скрываемое изумление.

Чувствуя ритм, я посмотрела вниз и чуть не завалила все шоу. Бедра Гамова жили своей жизнью, и ничего сексуальнее видеть мне не доводилось.

— Бальные танцы? — только и сумела выдать я, краснея и отводя глаза, подлаживаясь к заданному тону.

Гамов кивнул с видимым удовольствием.

— Класс 'Б', между прочим.

— Впечатляет, — проговорила я, отстраняясь и проскальзывая под его рукой в полурокенролльном движении.

Он весь аж загорелся и стал лихо меня крутить. Благо, следующая песня позволяла, хит с нового альбома The Killers.

— Как же мне этого не хватает!

Оказалось, что мне не хватает тоже. А я‑то думала, что Лешка — идеальный мужчина. Танцевать, однако, было веселее с Гамовым. Он валял дурака, строил лица и проговаривал одними губами особо задорные строки.

Через какое‑то время мы успокоились, Лешка предпринял попытку меня отбить — к явному неудовольствию Риты; Гамов отказал, утаскивая меня неизвестно куда, и красавица — брюнетка осталась в компании моего красавца — блондина.

— Хорошо смотрятся, — мягко улыбаясь, проговорил Гамов.

— Нет — нет — нет, — скривилась я, — Лешик мой. Эксклюзивно.

— А Беллами? — Гамов чуть улыбнулся и шагнул ближе ко мне в танце, отчего стало очень неуютно.

— Ты многого обо мне не знаешь, Макс, — сказала я, намеренно отстраняясь.

— Расскажи.

— Сначала ты.

Гамов удивленно поднял брови.

— Давай, давай. Что и зачем ты наболтал Арлиновой?

— Ах, это. — Он вздохнул и медленно повлек меня в угол, где было поменьше народа. — Песню знаешь?

— Хватит меня проверять, — сквозь зубы прорычала я. — ELO, кто не знает.

— Поразительно. Откуда что берется?

— В Интернете не сижу.

— Отличная версия, — Гамов переплел мои пальцы со своими и совсем сбросил темп.

Я только и смогла, что взглянуть на него, широко раскрыв глаза.

— Ты правда думаешь, я на своем первом прорыве справился лучше? Если тебе интересно, я вообще забыл, кто такой, превратился в рыжего пострела, и, если бы не Степа, остался бы там навсегда.

— А точка напряжения? — нахмурилась я, не понимая.

— Какая точка напряжения, Степа час субъективки меня уговаривал прийти в себя и вернуться обратно вместе с ним. Я настолько вписался в мир, что не видел прорыва. И это абсолютно нормально. Ненормально — то, что ты ворвалась туда, лихо закрыла реальность, а после моего вмешательства еще и разрушила ее.

У меня даже руки опустились.

— Издеваешься, да? А отповедь на станции? Что это было?

Гамов заставил меня сделать медленный поворот. Класс 'Б', ага.

— Это была учеба. Я не мог бегать вокруг тебя и причитать о том, какая ты молодец, как ответственно подходишь к делу и как ты спасла мою никчемную шкуру. По правде сказать, Роза, хватило бы и закрытия, но…

— Стоп, — сказала я, на этот раз действительно останавливаясь.

Мучительно не хватало воздуха и кружилась голова.

— Пойдем на балкон. Не волнуйся, твой Лешик хорошо умеет занимать женщин.

Рита и Лешка сидели на диване. Он что‑то говорил — она смеялась.

— Мне не нравится эта фраза, Макс.

— Прости, ничего такого не имел в виду. Энивейс3, он по уши в тебя влюблен.

На соседнем балконе, как легко догадаться, играли Muse. На этот раз — 'Showbiz'. Гамов запаздывал, но я даже оборачиваться не стала. Голым рукам было довольно холодно.

— Не нашел твоего пальто, — сказал Гамов и набросил мне на плечи свое.

Я вздрогнула и покачала головой:

— Что происходит? Закрытия хватило бы? Я тебя спасла?

Гамов оперся на поручень и вздохнул:

— Конечно, хватило бы и закрытия. Но я знал, где точка напряжения, и мне хотелось, чтобы ты ее тоже нашла, раз уж все прошло так успешно. Знала бы ты, как я орал на Арлинову, пока меня везли к прорыву, а тут раз — и ты появляешься, выполнив задачу. И спасибо, что спасла мою жизнь.

Я покачала головой:

— Так купленное платье — благодарность? Макс, ты купил мне платье, которое стоит…

— Копейки? — поднял брови он. — Я представляю, сколько ты имеешь с книги, но думал, что…

— Макс, в общепринятом смысле чертово 'Прада' стоит очень дорого, и оставим в стороне, сколько оно стоит для меня. Ты привозишь меня в Столешников, велишь выбирать наряд, мы проводим самые… — 'веселые' почти слетело с моего языка, — ненормальные полчаса в моей жизни, меряя все подряд, находим что‑то приличное, потому что 'о боже, дресс — код', и на выходе ты платишь за все.

— Мне так нравится, когда ты много говоришь, — Гамов улыбнулся, и его дыхание прочертило завораживающий след в воздухе.

Я вздохнула самым укоризненным образом, на который была способна, и отвернулась.

— Ты спасла мою жизнь. Так что давай не будем считать, сколько она стоит. Могу я подарить девушке платье?

— Вообще‑то нет.

Гамов на мгновение прикрыл глаза:

— Могу я подарить платье напарнику?

Слово приятно обожгло сердце. Я помялась мгновение — и нехотя кивнула. Гамов аж расцвел.

— Теперь расскажи мне про Беллами. И почему встречаешься с моделью, и почему живешь на Чистых.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — выдала я, посмотрела на разочарованное его лицо, подавила вздох и, встав на цыпочки, поцеловала его в щеку, вдыхая горький запах какого‑то дорогого одеколона.

— С днем рождения.

6

Я со стоном повалилась на рабочее место и, открыв ноутбук, уставилась в него невидящим взглядом. Голова раскалывалась на части, и любая попытка сделать умозаключение терпела крах от невыносимой боли.

В дверном проеме появилась чья‑то тень.

— Как обстоят дела у нашей мисс мира?

Я даже не среагировала. Тратить хоть гран сил на Турова представлялось мне полнейшим идиотизмом.

— Отчет к шести сдавать, да? Представляю, представляю. Сейчас возьмешь и напишешь за полчасика, а там гуляй себе.

Виски начали гудеть.

— А где Макс? До сих пор не пришел в себя после вчерашнего, простите, суаре на Арбате? Прислал тебя отдуваться за двоих? Бедненькая, Оливин, ты бедненькая.

— Туров, уймись, — язык с трудом ворочался во рту.

Я успела порядком подзабыть, что такое пить Krug и что похмелье от него ничуть не меньше, чем…

— Оливин! — рявкнули у меня над ухом, и на мгновение мир побелел от вспышки боли.

Когда туман рассеялся, оказалось, что Туров восседает прямо на моем письменном столе в опасной близости от ноутбука.

Я потерла лоб и постаралась перевести взгляд с узких бедер, затянутых в недешевые джинсы. Проклятый ум, не останавливающийся ни на мгновение, сообщил мне вероятную марку и совсем невероятную стоимость, потом вернулся назад, посетовал на вчерашнее и сделал то же самое относительно платья Риты. Я даже оживилась, судя по всему, оно действительно было дешевле и проще моего.

— Меня, между прочим, издают, — сказал Туров — и был таков.

Видно, приличным тиражом, раз купил наконец‑то нормальную одежду. Я вздохнула, поворочалась на месте — теперь‑то его как урезонивать? — и решила спать.

— Скажите, а Максим здесь? — кто‑то неловко постучал в дверь.

Я почти подскочила на месте:

— Нет, но скоро будет. Вышел нам за кофе, тут буквально пара минут, чтобы дойти.

Проснулась окончательно, только поняв, что наговорила, пожалуй, лишнего. Хорошо хоть, Туров не слышал. Гораздо приятнее держать его в неведении и ощущении собственного безграничного могущества.

— Можно подождать здесь?

Голос принадлежал весьма непростой особе средних лет. Тонущим сердцем я сделала пару выводов относительно нее и испытала странное желание снова увидеть Турова.

— Ждите, — я коротко, но решительно кивнула на рабочий стол Макса в противоположном углу.

Женщина слегка наклонила голову, профланировала мимо и с невероятным, вынимающим из похмельной меня душу изяществом села за его стол. Именно в этот момент происходящее разонравилось мне окончательно.

— Позвольте поинтересоваться, — я два раза сглотнула, но проще не стало. — Откуда вы знаете, что Макс здесь работает?

— Он рассказал мне.

Я точно поняла, что влипла.

— А это секрет? — Она пристально на меня посмотрела.

— Понятия не имею, — я придвинула ноутбук поближе, открыла 'Pages' и набрала:

'Вчера, около четырех часов дня, случился прорыв'.

Фраза была настолько плоха, что я с удовольствием швырнула бы компьютер в стену, но не в присутствии же… знакомой Макса. Назвать ее хоть как‑то я затруднялась. Книжный агент? Или как там эта глупость именуется? Непохоже, слишком шикарно выглядит. Да и не стал бы агент приезжать сюда.

— Вы, наверное, Роза?

Я все‑таки захлопнула крышку ноутбука, чувствуя, как стучит разогнанное алкоголем сердце. Хорошо, что Лешкины приятельницы научили краситься так, что даже после ночи слез и хождения по барам я выглядела свежо и притягательно. А вчера было только шампанское, да и уехали мы не поздно.

Я кивнула и замерла выжидательно. Практика подсказывала, что если отмести все версии, единственная оставшаяся и будет ответом. В голове сразу мелькнули Шерлок Холмс (у которого в глубоком детстве я этот прием и подцепила), Оскар Уайльд (по миллиону причин), Лондон, наш белый дом и затылок стало ломить просто невыносимо.

— А почему вы на дне рождении не были? — спросила я и едва сдержала порыв позвонить Турову и умолять его принести мне льда из холодильника, аспирина, чего угодно, только чтобы это все прекратилось.

Розамунда была как‑то поустойчивее. Хотя, в общем‑то, ее на самом деле не было. Хотя… Ощущение кислоты на коже, длинные тяжелые волосы и глаза в глаза с Гамовым. Неужели все придумка и игры разума?

— Только прилетела из Парижа, никак не успевала. Собственно, это вас не касается.

Я сглотнула, кивнула и вышла за пятнадцатым, наверное, стаканом воды. Рядом с кулером обнаружился Туров, по всей видимости, разговаривавший с цистерной.

— Гера! — размашисто выдавила из себя я и хлопнула его по плечу. — Общаемся с неживой природой, никак?

— Воды холодной нет, Оливин, кто‑то переусердствовал и сломал кран. Есть предположения насчет личности злоумышленника?

Он издевательски посмотрел на меня. Я снова испытала какое‑то странное и размытое ощущение, совсем уж непонятное в свете того, что мне наконец‑то удалось добраться до Лешки, только вернувшегося из очередной командировки.

Виски сжало тисками, и я зажмурила глаза.

Против ожиданий, Туров хмыкнул даже как‑то сочувственно и налил стакан горячей воды — мне. Я протянула руку, потом поняла, что смогу взяться только за самый край, какого‑то черта проскользила по туровским пальцам и, смущенная и злая, вернулась в кабинет, делая глоток и, конечно, обжигаясь до ужаса.

Любовница Гамова что‑то кому‑то втолковывала по 'Верту', поэтому в довершение всего я чуть было не облилась кипятком. Грызущее чувство заползло под кожу, и я, испугавшись, вдруг поняла, что совсем не ко двору Максимиллиана Гамова, предпочитавшего ровесниц и дам постарше.

В коридоре раздались торопливые шаги, что‑то хрипло бросил Туров, в ответ послышался знакомый смех. Наверное, надо было бежать.

— Полночь сказал, что ты умираешь, — усмехнулся Гамов, входя в кабинет и протягивая мне пакет из находившейся неподалеку кофейни.

— Полночь? — дама на том конце комнаты рассмеялась. — Это вы так Германа зовете?

'Дошло', — мрачно подумала я.

— Мам? — удивленно спросил Макс и рванул к своему столу.

Полсекунды я пыталась понять, потом, не веря своим глазам, начала подмечать бесконечное множество, миллион маленьких, поразительных сходств. В самом деле, она его в пятнадцать, что ли, родила? И почему мне это сразу не пришло в голову?

Стараясь не смотреть на то, как они радостно обнимают друг друга — Макс сделался похож на ребенка, и мое сердце дрогнуло — я деловито вытащила из пакета три больших стакана. Так, один ему, один мне, один… Я сжала зубы посильнее. Один до краев был наполнен льдом.

— Роза, познакомься, это моя мама, Елена Леонидовна.

Я подняла взгляд на расцвевшего Гамова, велела себе принять уже наконец‑то приятную позу и выражение лица сделать попроще, улыбнулась — и подошла к ним обоим.

— Очень приятно, — сказала я, и это почти не прозвучало ложью.

Гамовская мама хохотнула и изменилась поразительно.

— Это непростое дитя, о котором я слышу от тебя вот уже на протяжении последнего года, решило, что я твоя любовница.

Я просто взяла и уронила стакан со льдом на пол. Он рассыпался, правда, не весь, и Гамов изумленно переспросил:

— Да ладно?

Я присела, собирая разлетевшиеся льдинки и испытывая мучительное желание высыпать их себе за шиворот. Давненько не встречалась с такими проницательными женщинами. Минимизацию потерь надо было начинать прямо сейчас, а я понятия не имела, в какую сторону двигаться.

— Я просто слишком много выпила вчера в честь вашего сына и позволила себе легкую неточность суждений, а потом, в самом деле, вы себя в зеркале видели?

Самая жалкая тирада за последние пять с лишним лет; даже отъезд из Лондона и разговор с отцом потребовали меньше слов. Но мать Гамова вдруг легко рассмеялась, едва заметно светлея лицом:

— Раз уж это твоя прекрасная Оливинская такое говорит, впору поверить, а, Макс, что скажешь?

Гамову мое никчемное оправдание тоже пришлось по вкусу. Я наконец дособирала льдинки и, не поднимая головы, ушла в ванную. Не хватало, чтобы они увидели мои пылающие щеки.

Подсчеты я начала производить, простояв несколько мгновений внутри и немного придя в себя. Судя по всему, страшного ничего не случилось, и выводов никаких Гамов сделать не сумел. Минутку, а что это вообще за 'год от тебя про нее слышу'?

Любопытство — и невыносимое желание кофе — выгнало меня наружу.

— …пригласи ее, даже не думай отказываться, я, конечно, обещала ничего не говорить о Рите…

— Мам!

Брови поднялись сами собой, и я усиленно закашляла еще в коридоре. Не хватало еще прийти в самый драматический момент семейных разборок. Неполадки в семье Гамовых? Не все радужно в Датском королевстве? Да как там эта фраза звучала в оригинале?

Я зашла внутрь, изобразила самую смущенную из всех своих виноватых улыбок и устремилась к кофе.

— Мы на минутку, — сказал Гамов и куда‑то потащил свою прекрасную во всех отношениях маму.

Не мудрствуя лукаво и отчаянно пытаясь не делать приятных выводов, я приложила к затылку остатки льда и приложилась к стакану с карамельным маккиато. Мир очень быстро принялся светлеть, и я вспомнила, как поцеловала Макса в небритую щеку, а на губах почему‑то осталась сладость, хотя пахло от него чем‑то очень горьким и невыносимо сексуальным.

Стакан ушел за пару минут. Я потянулась и наконец‑то почувствовала себя более — менее живой. Это был отличный результат, ведь живой по — настоящему я не чувствовала себя — дайте‑ка подумать — пять лет.

— Душенька, — пропела Арлинова, появляясь в дверях, — пойдем‑ка со мной.

— Что‑то не так, Микаэла Витальевна? — Я вскочила на ноги и буквально ринулась вслед за ней.

Посреди небольшого холла стояли все: Туров, Макс, его мама, а теперь еще и Арлинова.

— Вот, Максим похлопотал сегодня с утра. Я считаю, что правильно сделал.

В моем болящем и болеющем мозгу прокатился десяток предположений, оставляя за собой пустоту и тишину. Гамов сделал шаг вперед, я, инстинктивно — шаг назад, и все рассмеялись.

— Это танец, такой танец, да? — впервые за сегодня отступная фраза удалась мне на отлично — и разрядила обстановку окончательно.

— Это тебя в штат переводят, Оливин, — укоризненно сказал Туров.

Гамов поднял правую руку, останавливая его:

— Несмотря на то, что госпожа Оливинская проработала с нами всего полтора месяца, вчера она доказала, что достойна перейти в ранг действительного статского советника…

Я засмеялась в голос. Умеет же так шутить!

— … вернее, действующего оперативника. Так что, Роза, мы приняли решение не морочить тебе голову и выдать наконец‑то удостоверение.

Я приняла корочку в руки, раскрыла ее — и сердце отправилось бегать марафон. Настроение, вопреки всему, не улучшилось.

Чуть кивнуть, впрочем, пришлось, и тогда все принялись меня поздравлять и жать руки. Туров вытащил из‑за дивана бутылку шампанского, мне стало немного плохо, все сделали по глотку из прозрачных стаканчиков; Арлинова приняла строгий вид и разогнала нас по кабинетам. Я немного замешкалась, снова вчитываясь в буквы на красном фоне, испытала нечто вроде отвращения к себе и чуть не влетела в гамовскую маму, собравшуюся уходить.

— Проводите до выхода? — спросила она, и я кивнула, запихивая удостоверение в карман джинсов.

Мы вышли на лестницу и стали неспешно спускаться вниз.

— А почему так рано уходите?

— Да я вообще не должна тут быть, — Елена Леонидовна поджала губы. — По Максу соскучилась.

За эти слова я простила ей все возможные и невозможные прегрешения сразу.

— А рейс? — спросила я.

Она глянула на меня исподлобья:

— Наверное, вы в курсе, что их несколько в день. Но все отменили или отложили. Я приехала в пятом часу утра.

— И он не встретил? — поинтересовалась я недовольно, потом укусила себя за язык. Нашла, чем заниматься, лезть в отношения матери и сына!

— Я не сказала ему ни времени, ни рейса, — вдруг легко рассмеялась она, молодея еще лет на десять.

Я кивнула, успокаиваясь.

— А вас так волнует моральный облик моего сына?

Мы наконец‑то дошли до выхода и встали на ступеньках, ведущих в безумно красивый заснеженный двор.

— Вовсе нет! — быстро выдала я; заслужила искреннюю улыбку и рассмеялась сама, вдыхая морозный воздух.

Елена Леонидовна посмотрела на меня излишне долго, о чем‑то промолчала и направилась к сиротливо притулившемуся за оградой Мерседесу.

— Вы же не имеете права здесь находиться! — крикнула я вслед.

Та лишь пожала плечами и махнула рукой.

Обратно в наш кабинет я влетела пулей. Замерла на пороге. Гамов сидел на моем столе и держал в руках мой ноутбук. Раскрытый. Да что с ними всеми такое сегодня? Сначала Туров, теперь вот он.

— А если бы у меня там было…

— Порно? — Гамов посмотрел на меня шаловливо и сделал медленный глоток из стакана с кофе.

— Что‑то начатое? Недописанное?

Я скрестила руки на груди. Раз уж ему нравится, когда я много говорю — не дождется.

— Да тут есть уже. Дорогие ученые, у меня в подполе раздается стук.

Я выдернула ноутбук у него из рук и с самым независимым видом села за его стол.

Гамов только брови поднял и снова отхлебнул из стакана. Я засмотрелась было на его шею, но тут же себя одернула.

— Ты отчет в таком виде и собираешься сдавать?

Я сделала три гневных шага по комнате, захлопнула дверь — и оказалась с Гамовым нос к носу.

— Может, объяснишь?

— Что именно? — Он задумчиво посмотрел мимо меня, и я испытала резкое желание рвать и метать.

— Год? Маму? ФСБ, в конце концов? Мое звание?

Гамов хмыкнул и поставил стакан на стол.

— Легко, Роза. Год назад я впервые прочитал твою книгу. Столько шума было — сложно не прочитать. И очень захотел познакомиться. Мама однажды написала роман и, стесняясь всех, выложила его в сеть под никому не известным псевдонимом. Искали долго, когда нашли — я уговорил ее снять книжку с сайта и на всякий случай издать. Насчет ФСБ и звания думай сама. Неужто за полтора месяца не сообразила, что мы не воины справедливости на благотворительной основе? И вообще, где мой подарок?

Я продолжила молча сверлить его взглядом.

— И да, я прошу прощения, ты действительно Роза Оливинская, никогда бы не подумал, но в этого рода документах пишут правду. — Он мгновение помялся. — Тебе Арлинова про Бориса рассказывала?

Я вздрогнула и вытаращила глаза:

— Да, а что?

— Я бы временные нестыковки углядел в этом, а не в, прости, фразе, оброненной моей мамой.

— Это что, стандартная страшилка для зарвавшихся юнцов? — спросила я, игнорируя тот факт, что Гамов придал излишнее значение тому, чему придала излишнее значение я сама.

Он фыркнул.

— Рано или поздно об этом узнают все. И, честное слово, если бы ты так не поработала с прорывом, я бы тебя выгнал взашей собственными руками.

Ожгло, будто прутом по спине.

— Я решила, что прорывы, пусть и не ежемесячные, были всегда. И что в СССР явно существовал институт этим занимавшийся. И что оба они — оттуда. — Я помолчала и зло сощурилась. — Сам бы выгнал, значит…

— И насчет подарка, да, — сказал Гамов, сминая стакан в руке, вставая с места и вальяжно направляясь ко мне.

Я едва успела пожать плечами, когда он вдруг наклонился, коснулся губами моей щеки, замер — и вышел из кабинета, бросив на прощание:

— Отчет к шести мне на стол.

7

Я вышла из кабинета без пяти шесть, неся под мышкой довольно легкую распечатку романа. Непринужденно протанцевала мимо двух чужих кабинетов — там было темно и пусто — и открыла карточкой дверь. Удостоверение все еще тяготило карман джинсов, но я старалась не обращать на него внимания. Подумаешь, младлей. Подумаешь, Федеральная служба безопасности. Что там.

На лестнице было накурено. Я поморщила нос, вспомнила благодатные дни своего пятнадцатилетия, золотые зажигалки Зиппо и невероятное количество способов добыть из них огонь, расправила плечи и стала спускаться.

— Что происходит в этой стране, Максим?

Я с трудом удержала равнодушное выражение лица. Так вот где, оказывается, пропадал Гамов. Курил одну за другой и трепался с Туровым о судьбах Родины.

— Гер, как будто маленький, честное слово. Слажал ноль в очередной раз. Помнится, еще вчера обороты в Сети набирал какой‑то абсурдистский политический памфлет.

— Серьезно? Ты помнишь?

Гамов мгновение помолчал, а я поймала себя на том, что стою, затаив дыхание и держу дверь, чтобы не захлопнулась. Со мной о таких вещах никто и не думал разговаривать.

— Не знаю. Кажется, припоминаю. Нельзя же до конца быть уверенным в таких вещах.

— Понятное дело. Но Макс… Они же должны были предотвратить.

— Что именно, Гер? Прорыв сатиры, очень крепко завязанной на нашей действительности, так, что в тексте не разберешь, где стеб, а где правда? Нулю, думаешь, просто работать?

Туров недовольно хмыкнул.

— Я предполагал, они будут справляться получше, когда к ним свалил Степа. Видел его вчера. Все же на ушах ходили с нашим прорывом.

— Шутишь? — у Гамова даже голос сел на мгновение, а мне стало стыдно, что я подслушиваю.

— Нет, примчался на всех парах, кричит, волнуется, говорит, знаю, что у вас прорыв, да еще какой, а Максимки в Москве нет, пойду закрывать.

Туров прервался, и я услышала отчетливые щелчки дешевенькой зажигалки.

— И что? — тихо и как‑то блекло поинтересовался Гамов.

— Да ничего. Арлинова усадила его в кресло, я сказал, что все под контролем, он попытался что‑то нехорошее вякнуть про Оливин, в смысле, про Розу, Арлинова выпроводила его взашей и что‑то еще страшное сказала напоследок. Хотя сам понимаешь…

Макс слегка кашлянул. Я деловито хлопнула дверью, мгновение повозилась с сумкой и романом и медленно пошла вниз по ступенькам. Как ни странно, разговор и не думал прерываться.

— Понимаю. Только не очень. Прохлаждался у нас, а у самого там сатиру на грани сюрреализма вынесло в реальность, и теперь наша многострадальная страна имеет этот многострадальный закон?! — на одном дыхании выпалил Гамов, и я замедлила шаг.

— Отправили на закрытие кого‑нибудь другого. А может, они вообще этого прорыва не заметили. Или было уже слишком поздно. Сам знаешь, сюрреализма тут и без проделок ноосферы хватает. А сатира только завладела разумом — и все. Растворилась здесь, стала реальностью, как не бывало этого постика, написанного двадцатитысячником и разошедшегося миллионами. Оливин, спускайся уже, что ты там застряла?

Последнее было сказано в дыру между лестницами, и я увидела запрокинутое ко мне лицо Турова. Осталось только слабо помахать пальцами в ответ и почти уронить ничем не скрепленные страницы.

— В зеро столько народа, что можно было бы как‑то отслеживать посты, выходящие в топ, ты не находишь?

Гамов докуривал сигарету и, кажется, скоро должен был зажечь новую. Ноги понесли меня самостоятельно, без участия мозга.

— Максим, ну что ты хочешь от меня услышать? Что они чертовы раздолбаи, а мы молодцы?

— Хорошо бы, — Гамов чуть хмыкнул.

Я долетела до них как раз в тот момент, когда он безуспешно щелкал своей Зиппо. Рефлексы сработали, будто и не было этих семи лет. Выхватить левой, двумя пальцами, перевернуть похитрее (решай, решай, решай, какой из фокусов делаешь, а, черт бы с ним), резко вниз по джинсам — и дать Гамову прикурить, кожей чувствуя, как обалдевает Туров.

— Вот так это и делается, детишки, — сказала я и, улыбнувшись во все свои прекрасные зубы, закрыла крышку Зиппо одним движением кисти.

— Впечатляет, — отозвался Гамов и с мягкой улыбкой посмотрел на меня.

Я тоже заглянула внутрь себя, потому что на мгновение почувствовала давно выведенное и выеденное чувство неуверенности. Маленькую искорку, метавшуюся и вопрошавшую: 'А если бы в ней не оказалось чертового бензина?'. Я резко выдохнула и выгнала мысль из головы. С этого все и начинается. А заканчивается обычно весьма плачевно.

— О чем разговор? Зефир, зеро, что еще в наличии? Зарин, зоман? — я протянула зажигалку Гамову и, холодея, увидела, что это самая простенькая Зиппо с витиеватой, судя по всему, зеркальной гравировкой. Слово 'Рита' я, впрочем, прочесть сумела. Подарок на какую‑нибудь годовщину.

Главное — держать лицо поровнее.

Туров рассмеялся:

— Нет, зарина и зомана пока нет. Впрочем, все это не твоего ума дела, Оливин.

Я подняла брови на рекордную высоту. Гамов, видимо, успел взять себя в руки — что за Степа еще? — потому что сказал спокойно:

— Так мне нравится эта ваша взаимная ненависть.

Мы с Туровым, не сговариваясь, фыркнули.

— Ладно, суфражистки, я пошла. Вы тут можете дальше за права обиженных и угнетенных на лестничной клетке курить, а мне надо реальность закрывать.

Сделав два шага к выходу, я остановилась и со вздохом обернулась.

— Нет, не пошла. Макс, мне нужна твоя отмашка.

Ничего я, конечно, не забывала, но подобное отношение ко мне… диктовало определенные правила игры.

— Давай‑ка сюда, — Гамов протянул руку и забрал роман. — И не обижайся. Просто мы не хотим забивать тебе голову.

— Серьезно? — тихо спросила я, старательно отводя взгляд от ежившегося на холоде Турова, одетого в майку и тоненькую толстовку. Что с ним сегодня, в самом деле, пластическую операцию сделал?

Я старательно подавила раздражение, еще не хватало, столько эмоций одновременно. В активе остались желание (легко списываемое на гормоны и возраст), дикое любопытство и стремление досадить. Последние два тоже надо было как можно быстрее убить.

— Может, вы не хотите, чтобы я ушла в зеро, как этот ваш Степа?

Вопрос произвел самый неожиданный эффект. Туров, по моим представлениям, профессионально курящий лет с пяти, подавился сигаретным дымом и принялся судорожно кашлять; брови Макса сделали такой кульбит, что я даже немного позавидовала.

— Арлинова упомянула какого‑то Степу, вы тут стоите про зеро разговариваете, да ты и сам про него рассказывал, что такого‑то? — пожала плечами я. — Зеро — это Закрытие реальностей, да?

Гамов молчал, Туров кашлял, и я на мгновение испытала досаду. Не надо было поднимать вопрос. Не сегодня. Крутящиеся в голове вероятности явно на это указывали.

— Однако, — сказал, наконец, Гамов, протягивая роман обратно. — Вообще, ты действующий сотрудник, моего одобрения тебе больше не требуется. Хочешь — закрывай, хочешь — оставляй. Ответственность на тебе. За весь мир.

— Хочешь — уходи в зеро, — вдруг резко подобрался Туров, изнутри своего самого 'я' защищая Гамова так, что я даже удивилась.

— Ребят, в самом деле, пошутить, что ли, нельзя?

— Нет — нет. Дадим тебе Степин номер, позвонишь ему, мы с Максом, если что, рекомендацию составим.

Я помотала головой, развернулась и вышла на заснеженную темную улицу, твердо решив про себя деконструировать реальность и взять заслуженный отгул, полагавшийся оперативнику после работы.

У самых ворот меня нагнал Гамов.

— Роза, погоди.

Я подняла левую руку и помотала головой.

— Я понимаю, что ты ничего даже слушать не хочешь. Дело не в этом.

Шел снег, крупный и пушистый, прямо как в сказках.

— Дело в том, что…

— Что Оливину пора бы перестать изображать из себя драгоценный камень.

И Туров подоспел, надо же.

— Давай, Роза, сходи, закрой реальность, а потом встретимся в кафе втроем и поговорим.

Это прозвучало так буднично и почему‑то обидно, что я сразу затрясла головой.

— Нет уж, Макс, я схожу, предложу барышне издаться и поеду домой денька на три. Прорыв, вредность производства, все такое.

— Оливин, — Туров и на улицу вылетел в своей чертовой толстовке и теперь ежился от холода, — не валяй дурака. Мы не можем издать всех. Есть квота.

— После того, как издали меня? — Я прищурилась, переводя взгляд с одного на другого. — А что такого? Неплохая книга у девушки, между прочим.

— Тебя издали твои издатели, — угрюмо проговорил Гамов, вертя в пальцах чертову зажигалку и глядя куда‑то вниз. — Ты что, по самиздатам ходила и сетевую популярность набирала? Пропустил я как‑то этот момент. Что скажешь, Гер?

— И я пропустил, — Туров скрестил руки на груди. — И кто бы что ни говорил, ты талант, Оливин.

В этот момент я чуть не упала лицом в снег:

— От вчерашнего не отошел, Гер?

Тот лишь укоризненно покачал головой.

— Мы тебя не издавали! — упорно повторил Гамов.

— Знаю, — бросила я. — Так что с 'Бериллом'?

— Деконструируй, раз решила, что опасно. Гер?

— Хлебнем мы с Оливином еще, — раздраженно бросил Туров и пошел обратно в офис.

Гамов недовольно мотнул головой:

— Мне бы не хотелось, чтобы ваши личные отношения как‑то влияли…

— Ты шутишь?

— Ладно, об этом после. Иди и деконструируй уже.

— Ага, а девочка потом писать не сможет.

— Сможет. Если захочет.

Последнее Гамов почти выплюнул.

Я как можно более иронично кивнула — и шагнула в 'Берилл'. С места и без подготовки. Хорошее воображение, роман в руках и толика злости иногда творят чудеса.

Лондон оглушил меня шумом, цветом и запахами. Солнечный, невероятный, небывалый Лондон моего детства. Из окна несутся 3 Doors Down, я замираю на мгновение — и сразу понимаю, где я и зачем. Песня не перестает играть, но я все‑таки знаю и делаю два глубоких вдоха, глядя на свои трясущиеся пальцы.

Роман был про молодую симпатичную авантюристку, обнаружившую магию в обыденном и закрутившую ее в разные стороны, в основном — для личных целей. Она попадала в многочисленные переплеты, моталась из страны в страну, но заканчивала явно лучшим человеком, чем была изначально. Я неловко потопталась на месте под музыку. Судя по всему, через какое‑то время героиня должна была появиться именно здесь. Мне, однако, не было никакой надобности с ней общаться. Я и в Лондон‑то попала только потому, что знала в указанном посреди книги районе каждую трещинку. Автор же, неплохая, видимо, барышня, писала пабы и достопримечательности по картам Гугл, а поэтому… Мир начало едва заметно потряхивать почти сразу после того, как я огляделась.

— Тепло вы как‑то одеты для нынешних погод.

Я удивленно обернулась на звук голоса. На крыльце дома сидел молодой парень в перчатках с обрезанными пальцами и курил сигарету.

— Вам, вам говорю, — кивнул он и задумчиво посмотрел вниз. Карие глаза, темные волосы, идеальная шея…

— Ну она тебя и написала, — только и смогла вымолвить я.

В голову сразу пришла запретная, но совсем не тронутая идея, и я поняла, что сейчас сделаю. Вот просто возьму и сделаю, и гори там Гамов синим пламенем со своими правилами, а Лешка… Что Лешка, это же ведь не измена. Я сделала шаг вперед, наклонилась и поцеловала невозможного, несуществующего персонажа прямо в пахнущие дымом губы, провела правой рукой по шее. Он как‑то даже опешил — да откуда же в неглубокой книге такой герой? — а я рассмеялась и побежала вниз по улице, изо всех сил надеясь, но зная, что ничего не получится, увидеть белый дом. Солнце слепило, совсем как в детстве, да и наплевать, ну кто перепутает чужую книжку с реальностью, Саус стрит, направо на Вейвертон, потом Чарльз. Я встала, как вкопанная, видя совсем другие дома, больше похожие на Ригу или Краков, согнулась пополам — почти как от боли, и мир стал рушиться прямо у меня на глазах. Я не выходила долго, пока не начали орать люди, потом вздрогнула — и шагнула из романа в первую попавшуюся дверь.

Гамов, все так же стоявший рядом (да меня не было секунды три, наверное), похлопал по плечу и повлек за собой в машину, а я никак не могла отдышаться, обманутая и оглушенная, потому что в детстве однажды потерялась и бежала так же, Саус стрит, Вейвертон, Чарльз, знакомая местность, тут живет Ирен, Ирка, (кстати, со спины какую‑то блондинку я только что видела и почти решила, что это правда), еще немного — и вот он, дом, а на крыльце перепуганные мама с папой. Ничего подобного. Другая местность. Другое все. Фальшивое и ненастоящее. А если бы нет?

— Ты прав, Макс, — заплетающимся языком сказала я. — Нельзя оставаться там дольше.

Гамов что‑то провещал в ответ, но я даже не зафиксировала. Ввалилась домой, упала на кровать, вытащила из‑под себя записку. Лешка веселился на какой‑то вечеринке. На этот раз — без меня. Потому что я действительно чуть было не пропала в придуманном Лондоне. Поверила чужой книжке, захотела проверить — и… Додумать мне не дал зазвонивший телефон. Номер был заблокирован. Я со вздохом провела пальцем по экрану, все еще находясь там, в чертовом Лондоне, и услышала вдруг чистейший звонкий английский:

— Ты даже не знаешь, как меня зовут.

Мир на мгновение поплыл, потому что мне показалось, что на том конце — парень в перчатках с обрезанными пальцами.

— Оливия, ау! Я тут. Хочу тебя заверить, что меня никто не писал. Я здесь, вполне живой и весьма удивленный поцелуем.

Я уронила айфон на пол, взвизгнула и стала топтать экран ногами, чтобы наверняка.

8

Лешка ввалился домой под утро, в четыре тридцать семь. Прождавшая этого весь вечер и всю ночь, я только руками смогла развести, увидев, что он отвратительно пьян. Я очень любила свою непутевую модель, но не в такие моменты.

Когда‑то, курсе на третьем, он озарил мою жизнь, ворвавшись в нее на бездарной шумной тусовке по случаю запуска новой линии одеколона, и я была благодарна ему только за это, потому что к тому моменту уже почти загнулась от одиночества и бесцельности своего существования. Бабушка только умерла, и мне внезапно перепала квартира на Чистых прудах, так что даже тридцать тысяч в месяц тратить было не на что, и я перестала работать, перестала делать хоть что‑либо. А тут он — сияющий, благоухающий, моделька, работающая в качестве рекламы. И я — в простом строгом платье, наливающаяся бесплатным шампанским. Неладное я заподозрила сразу. Зачем молодому красавчику пялиться на меня? Естественно, за деньгами отца. Небось, на всяких бабок надоело вешаться, а тут такой шикарный вариант, как я. В общем, телефона он не получил ни в этот раз, ни в два следующих.

Я вздохнула, накрыла Лешку, упавшего прямо на диван, пледом, подумала — и принесла ему стакан воды. Одиночество снова накатывало волнами. Каким‑то чудным и странным образом он почти излечил меня от этого ощущения, с ним я не была одна, когда он участвовал в модных показах в Европе, а я защищала курсовые про Меровингов в Москве; не была одна, когда он спал, свалившись после очередного рейса. Вообще не была одна. Но вот когда Лешка пил… Я никогда не могла понять, почему, но чувство пустого, абсолютного космоса сваливалось на мои плечи и давило так, что хоть вой. Я как будто оставалась в комнате в одиночестве, да что там — снова одна наедине со всей Вселенной и чертовыми звездами. Лешка переставал существовать, как человек, и даже целоваться с ним мне совсем не хотелось. Пронаблюдав такое со стороны, я твердо решила про себя, что трех, максимум четырех бокалов шампанского мне хватит за глаза и для веселья, и для того, чтобы не выглядеть пустым внутри инопланетянином в глазах окружающих.

Пытаясь побороть раздражение, я пошла в ванную. Одеваться было еще слишком рано, но сколько можно лежать и думать. Чертов Лешка, зачем надрался в ноль, зачем оставил меня в самом сердце всех неприятностей. Вроде наши отношения стали еще лучше, когда я вышла работать к проклятому Гамову, не приходилось так часто сидеть дома, пока Лешка мотался по раутам и презентациям, зарабатывая вполне неплохие деньги. Моя зарплата приходила прямо на счет, и делать ради этого ничего не надо было. Разве только потратить почти полтора года жизни, споткнувшись как‑то о булыжник и подняв взгляд к бесконечному темно — синему небу.

Я пошла в комнату, добралась на ощупь до книжного шкафа и нашла том 'Меридианов'. Корешок, как обычно, согревал пальцы, и на мгновение я прислонилась лбом к полке, впуская ощущение в себя и обнуляясь, откатываясь к истокам, к тому, что по моим ощущениям было верным. Решение пришло мучительно и не сразу, но, открывая глаза, я уже знала, что сейчас наступит утро. Свет зальет прекрасный бульвар; Лешка проснется с головной болью, но все ж таки самим собой, и я буду совсем не одинока. А Гамов — Гамов должен узнать, что я каким‑то образом выпустила черноволосого красавчика из книжки в реальность. И еще Гамову пора бы понять, что он чертов везунчик, но не мне же ему об этом рассказывать.

Я оделась и вышла из дома, добрела до ближайшего круглосуточного ресторанчика и окопалась там, лениво гася кофе чашку за чашкой и листая прихваченный злополучный роман. Описания кудрявого курильщика мне не попалось, но это и не удивительно, учитывая, что он вышел погулять вслед за мной в нашу реальность. А потом еще и звонить надумал. Меня передернуло, я оставила безумные чаевые хмурому официанту и побрела по направлению к Новой Басманной, мрачно рассматривая редкие еще машины.

Наш офис не дремал круглосуточно, и на работу все приходили, как могли, однако было семь утра, и я рассчитывала почитать старые дела о закрытиях в одиночестве — до вероятного разжалования меня в самые обычные самые продаваемые писатели. Может быть, кто‑нибудь уже умудрился поцеловать персонажа, и тот постфактум ожил? Не считая Принца и Белоснежки. Я чуть хмыкнула и засунула руки поглубже в карманы толстовки. Пора было переходить на шубки, но не хотелось страшно. Меха внушали мне непонятную дрожь, а я и так слишком многого боялась в своей жизни.

Я свернула в переулок. Сознание фиксировало излишний наплыв мыслей, но не справлялось совсем, и я в очередной раз подосадовала на себя. Мне как‑то посоветовали обратиться к психологу, но этой касте я не доверяла совсем. Я вообще людям доверяла мало, и в противостоянии со звездами данный факт помогал очень сильно. По — хорошему, в данный момент, прямо сейчас, в семь ноль две, я готова была узнать, что Лешка мне изменяет — и остаться ровно стоять на ногах. Это мало что изменило бы в моей картинке бытия. Разве только пару неудобностей принесло бы, связанных с тем, что двадцатишестилетняя сволочь Туров, оказывается, умеет одеваться и не так уж плох собой. Не настолько прекрасен, как Гамов, но что тот Гамов. Я вздохнула и пнула снег, который не замедлил разлететься неровными хлопьями. Нужно было брать себя в руки и думать, размышлять, рефлексировать, черт побери, куда меньше. Ну прорыв, ну Гамов, ну Столешников, ну день рождения, ну Крюг, ну удостоверение ФСБ, ну парень какой‑то из книжки вывалился — и хватило, уже расклеилась, уже не сплю, уже ставлю под сомнение правильность своих действий. Чему я сама научилась, если научилась вообще, так это тому, что никогда нельзя задумываться, правильно ли поступаешь. Age, quod agis, abiens, abi. Делаешь — делай, уходя — уходи. Как‑то так. Все часы дорогостоящей терапии — о, да я даже господа — боженьку могла себе купить в качестве психолога, психиатра и демиурга ко всему прочему — могли привести только к этой идее.

Я сделала два глубоких вдоха. Легкие обожгло холодным воздухом, но хоть плакать расхотелось, а это было явным плюсом. Такой роскоши, как слезы, я себе точно позволить не могла. А с демиургом поговорить было бы интересно. Спросить: 'Старый ты пень, почему все так, а не иначе? Почему мне своих героев жалко, и я никого не убила даже, а ты? Что ты тут делаешь вообще?'. Богохульство всегда приводило меня в чувство. Вот и сейчас, лавируя между маленькими домишками, я начала ощущать землю под ногами. Из‑за поворота показалось здание нашего офиса. Сердце неприятно ухнуло вниз — в нашем кабинете почему‑то горел свет. Ноги сами понесли меня быстрее, я вылетела на прогалину, так и не отрывая взгляда от третьего этажа, достала карточку, провозилась с замком на кованых воротах, внеслась внутрь… И чуть не напоролась на сидевшего на ступеньках молодого парня в перчатках с обрезанными пальцами. Он курил и смотрел на меня слегка исподлобья.

Сложно сказать, как я оказалась в нашем с Гамовым кабинете, помню, что, пока бежала по лестнице, орала: 'Максим! Максим! Макси — и-и — им!!!' — не переставая и не заботясь вообще ни о чем. Больше всего я боялась, что свет там просто забыли выключить, но, в конце концов, можно же забаррикадироваться, запереться изнутри, позвонить… Гамов как раз выходил с распечатками, когда я долетела до дверей, захлопнув все, что захлопывается, за собой. Испытав неприличный приступ облегчения, я просто внесла его внутрь, толкая в грудь изо всех сил и прижимая к стене.

Было тепло, тихо и пахло горьким. Я пришла в себя буквально на мгновение, заорала изо всех сил — мне на голову упал лист бумаги — и побежала запирать дверь кабинета. Остановилась я только в тот момент, когда Гамов мягко отодвинул меня в сторону. Замка не было, а значит, я просто хлопала дверью изо всех сил. Я перевела дыхание и схватилась за огромный комод, но тут Гамов положил обе руки на мои плечи и развернул к себе.

Я никак не могла уловить смысла его слов, потом, чувствуя подкатывающий к горлу ком, врезала себе по левой щеке. В голове зазвенело, но я очнулась.

— Максим, Максим, послушай меня, мы должны что‑то сделать, потому что я налажала по полной, Максим, — да к делу же, чудище неприкаянное! — вчера из книги каким‑то образом вышел персонаж и теперь преследует меня, и ты пойми, может, я вообще не закрыла реальность, я просто точно знаю, что он…

— В перчатках с обрезанными пальцами? Кудрявый? — спокойно поинтересовался Гамов, и я, в смешанных чувствах, угукнула.

Он продолжал держать руки на моих плечах, и я почему‑то поняла, что все будет хорошо.

— И ты из‑за этого так орешь и суетишься… Оливия?

Я судорожно закивала, поминутно бросая взгляды в темный коридор, потом в голове будто щелчок раздался, и я снова почувствовала, что скольжу в безумие.

— Макс, — сказала я, делая шаг назад, но не разрывая контакта, — откуда ты знаешь мое настоящее имя?

Гамов отпустил меня сам, сел на край письменного стола и расхохотался, как сумасшедший. Я быстро прикинула варианты отхода, наиболее удачной мне показалась черная лестница, по считывающему механизму не надо было водить карточкой, она открывалась от легкого касания, замок меняли позже.

— Хороша же ты, — вдруг посерьезнел Гамов. — Гостя на морозе оставила, да?

— Какого гостя, Макс? — взвизгнула я.

— Да Эйдана же, — он развел руками так, будто я должна была все понять еще два часа назад.

— Эйдан его зовут. Глава английского закрытия. Коллега наш.

— Максим, — тихо начала я. — Понимаешь, когда реальность книги накладывается на нашу…

— Роза, да он в той же книге был! Неужели сложно понять? — Гамов на секунду замялся. — То есть, не Роза.

— Каким образом?

— Впусти его. Там холодно. Ну же, бегом. Потом поговорим.

Я поняла, что буду стоять на месте до победного и подняла брови. Наконец‑то без импровизаций.

— Оливия! — рявкнул Гамов, и меня как будто пощечиной развернуло.

— Не зови меня так, — прошипела я, делая шаг к окну.

— Это твое имя. Об этом мне, между прочим, сказал Эйдан, Эйдан, а не ты. И что сложного в том, что 'Берилл' оказался популярен у русских эмигрантов в Англии и грозил всплеском там? Тебе‑то что в этом непонятного?

Мне решительно не нравились ни тон, ни смысл сказанного.

— Я не эмигрант, — выдавила наконец я. — Родители — может, а я нет. Я вообще здесь живу. В России.

— Послушай меня, несчастье. Эйдан рассчитал вероятный всплеск, потому что по всей Великобритании — или как там, Соединенному Королевству? — русскоязычных хватает. Переводчик зачитал ему текст. Он пошел закрывать, напоролся на тебя, прилетел сюда сразу после выхода.

— Зачем? — скривилась я. — Прилетать зачем было?

— Затем, что мы с ним кое о чем не договорили на Конгрессе. Понимаешь? Я его знаю сто лет. И еще, вот скажи мне, кто‑то когда‑то персонажей вытаскивал? Он — похож на персонажа?

Все вопросы неслись мне в спину. Перенервничала, бывает. Надо было еще вчера сообразить, когда он по имени назвал, что за фрукт. Никакой не персонаж, конечно, и инородный объект сразу выделил. Кто мне только удостоверение выдал, я же боюсь всего до одури.

Сделав самый глубокий вдох за последние сутки, я отперла входную дверь и уставилась на мгновенно обернувшегося парня.

— Без поцелуя в этот раз? — буднично уточнил он, опуская ворот куртки и заходя внутрь.

Я слегка рассмеялась в ответ.

— Мы с Максом так долго спорили насчет твоего имени, что я на секунду решил, будто ты персонаж книги, представляешь? Он мне все твердил и твердил, что никакой Оливии у вас нет.

Дверь с шумом захлопнулась. Красавчик протянул мне руку:

— Эйдан.

— Долгая история, — я потрясла его заледеневшую ладонь.

9

— И… как Лондон? — наконец‑то выдавила я.

Этот вопрос мучил меня последние два с половиной часа. С одной стороны, задавать его и расписываться в собственной слабости не хотелось, с другой… Черт возьми, как же я соскучилась по этому странному городу.

Эйдан, живописно расположившийся у окна, медленно повернулся ко мне, и я едва удержалась от восхищенной улыбки: красавчик, каких поискать.

— Я правильно понимаю, что ты не была дома пять лет? Сколько ни рылся, так ничего и не смог найти по твоим прилетам в Великобританию.

Я помолчала мгновение, вслушиваясь в обрывки туровского телефонного разговора и стараясь отвлечься от ломоты в висках, всегда обрушивавшейся на отсутствие сна и пустой желудок. Посчитала годы. Действительно пять лет. Целая жизнь.

— Да, не была ни разу, — кивнула я.

Эйдан помялся мгновение, устраиваясь на подоконнике поудобнее.

— Сильно. Даже спрашивать не буду. Рискну предположить только, что это как‑то связано с разводом твоих родителей?

Я раздраженно хмыкнула. Гамов должен был вернуться с минуты на минуту, а красавчик Эйдан Ноулз все никак не переходил к сути.

— Ах да, Лондон! — Он на мгновение опустил взгляд. — А ты приезжай, сама посмотри, что я тебе рассказывать буду.

— Ну как, соскучились? — На пороге появился сияющий Гамов. — Оливия, есть контакт, Арлинова дала добро.

Непривычное имя резануло слух, и я поморщилась.

— У меня новый паспорт.

— У тебя раздвоение личности. — Гамов обнял меня за плечи и поцеловал в лоб.

Если бы не находившийся в кабинете Эйдан, я бы, наверное, устроила скандал.

— Что?

— Раздвоение личности. Эйдан, прости меня за отвратительный английский, я жутко комплексую разговаривать в вашем с мисс Розен присутствии.

Тот улыбнулся и мотнул головой. Гамов взял со стола телефон, бросил его в карман джинсов и с довольным видом посмотрел на меня:

— Идем закрывать недельный план.

Услышав такие слова прежде, я бы вскочила с места и понеслась вперед, как радостная собачонка, но cегодня мне хотелось спать, у меня ломило виски, чертов красавчик не сказал, что с Лондоном, да и в целом жизнь напоминала весьма дурной фильм.

— А Геру мы с собой не берем? — нашлась я.

Гамов уставился на меня изумленно.

— Пускай тоже полюбуется, пообщается с Эйданом, дел‑то. Да и в книги пусть заглянет с нами. Посмотрит на то, как настоящие деконструкторы работают. Ему пригодится.

— Хорошо, возьмем Геру. И пойдем уже. Нам надо закрыть план и повезти коллегу ужинать в какое‑нибудь приличное место.

— Не стоит, — Эйдан поднял руки, как будто капитулируя. — Я прилетел договорить, Макс, потому что на Конгрессе, судя по всему, мои идеи воспринял только ты.

— Традиции русского гостеприимства, — оскалила зубы я. — Не отвертишься. А говорить нам можно в любом месте и на любые темы. Все равно услышавший разве только в скорую позвонит.

— Пошли. — Гамов нетерпеливо дернул плечом. — Оливия, бери своего ненаглядного Геру и пошли.

Отчаянно захотелось врезать ему по щеке, чтобы остался красный след. Я вздрогнула, возвращаясь из этой прекрасной вероятностной ветки, и отметила про себя, что стала испытывать слишком много эмоций.

Отметив — вышла из кабинета и стукнулась к Турову.

— Открыто, — грубо брякнул он.

Чертыхнувшись про себя, я заглянула внутрь. Туров сидел, уставившись в экран ноутбука, не иначе, нашел что‑то интересное.

— Пойдем с нами, — сказала я. — Собрались перед Эйданом хвастаться, и Арлинова…

— Да я слышал, думаешь, совсем тут погряз в очередном шизофреническом шедевре, Оливин?

— Ну и пошли.

Я кашлянула и подумала, что трачу непозволительно много времени на излишне короткие фразы.

— Еще чего, — Туров оторвался от ноутбука и нахмурился.

— Пошли. Потом в какой‑нибудь ресторан.

— Оливин, — протянул он как‑то чересчур сладко, и под ложечкой засосало. — А это правда, что ты поцеловала агента Ноулза, пока он был в книге вместе с тобой?

Под землю я не провалилась только по чистой случайности. Дьявол нынче ловил совсем других людей.

— Решила заставить Гамова ревновать, поцеловав персонаж? Это поистине умное, а главное — нестандартное решение!

Я шваркнула дверью уже за спиной, не дослушав тираду до конца, и двинулась по направлению к стоявшим у выхода Гамову и Эйдану; медленно сосчитала до пяти. Ровно на 'шесть' Турова вынесло из кабинета, как пробку из бутылки шампанского, он догнал меня и схватил за плечо, правда, совсем не больно.

— Не трожь, — прошипела я, старательно улыбаясь.

Гамов кивнул — видимо, нам обоим — и открыл дверь магнитной картой.

— Вниз? — поинтересовался Туров.

— Нет, на крышу пойдем, — я чуть было не схватилась за лоб от возмущения, а потом вспомнила, что мне не полагается чувствовать столь яркие эмоции. Жизнь ведь скучна и предсказуема.

— Плечо пусти!

— А вот и не пущу! — Он мотнул головой, и мы пошли по ступенькам в сцепке.

— Тактильные маньяки, — проворчала я себе под нос, но он услышал.

— Да ты же сейчас унесешься к своему Гамову ненаглядному, а мне что делать? Я вообще по — английски ни гугу.

Даже в отсутствие света было видно, как он покраснел. Я дернула плечом и наконец‑то освободилась:

— Во — первых, ты явно проецируешь свои чувства к Гамову на меня.

Я замолчала. Под ногами мелькали ступеньки. Через мгновение мы оба взорвались хохотом, да так, что пришлось останавливаться на пролете. У меня аж слезы из глаз брызнули, а Туров заливался, как маленький мальчишка.

— Я боюсь предположить, что в таком случае… — его голос трясся и ходил ходуном, — что в таком случае во — вторых.

Странно, но я и не думала испытывать досады из‑за неудавшейся защиты.

— Во — вторых, ты нормально говоришь по — английски, я слышала.

— Нет. — Туров был убийственно серьезен. — В таком случае я действительно проецирую на тебя свои чувства к Гамову.

— Где вы там? — нетерпеливо поинтересовался последний откуда‑то снизу.

— Идем! — прокричала я и действительно сделала шаг, оглядываясь на Турова.

— Просто он мне нравится больше, чем ты. — Я пожала плечами. — И неудивительно. А по — английски ты говоришь сносно, что уж там, любопытствовала.

— В дни, когда собирала на меня компромат? — Туров ссутулился и наконец зашагал следом.

— Я всегда собираю на тебя компромат, Герман. Так что отвянь уже.

Вяло переругиваясь, мы добрались до открытых дверей подвала, в котором Гамов уже усаживал Эйдана поудобнее. Догадался воды взять, надо же. Мы с Туровым, в свою очередь, не принесли вообще ничего. С другой стороны, если все пойдет, как по маслу…

— Сколько книг прочитала? — резко спросил Гамов.

Я вздрогнула. Память забросила меня на истфак — и зачет по истории Отечества. Про источники нас спрашивали примерно в таком же тоне. На этот раз, правда, у меня все было в порядке.

— Семь.

Туров упал на стул, вытянул ноги и с удовольствием на нас уставился.

— На две больше, чем нужно, значит?

Я кивнула.

— Твое счастье, что я тоже прочитал семь. А то неудобно как‑то вышло бы перед дорогим гостем, — Гамов ухмыльнулся.

Эйдан только и делал, что переводил взгляд с меня на него. Туров порылся в кармане, достал телефон и включил какую‑то развесистую мелодию.

— Это что за цыганщина? — бросила я, потирая ладони и подпрыгивая на месте.

— Это The Horrors, между прочим, деревня! — обиженно отозвался Туров.

— Последний альбом, — кивнул Эйдан.

Сердце неприятно кувырнулось.

— Англичане? — Я искренне надеялась на отрицательный ответ.

Эйдан кивнул, а Туров расплылся в улыбке. Я прикрыла глаза — что поделать, когда дома не живешь, пропускаешь новинки — и приготовилась нырять в первую книгу. В этот момент Туров вдруг нажал на 'паузу' и с заговорщическим видом произнес:

— А давайте, кто быстрее?

Гамов, стоявший около Эйдана, мгновенно сделал шаг вправо и отнял у Турова телефон.

— Давайте без 'давайте', — сердито сказал он. — Ходим вдвоем, страхуем друг друга, как обычно.

— Но Макс… — вмешался Эйдан, глядя при этом на меня. — Я так понимаю, что эти книги, о которых вы говорите, пока даже близко не подобрались к уровню энергии прорыва.

Гамов осторожно кивнул.

— Так и бояться тогда нечего. Хотя, конечно, я неправ, остерегаться нужно всегда, но здесь‑то что такого?

Идея переливалась и манила. Все почему‑то смотрели на меня. Я развела руками — жест на публику, вспомнила несчастного Бориса и, вздохнув, покачала головой.

— Нет уж. Никаких соревнований. Опасно. Заиграемся — и придет кому‑нибудь конец.

Гамов наконец‑то расцвел в улыбке:

— Вот это мой напарник, знакомьтесь.

Как ни старалась, не смогла не поднять уголки рта в ответ.

— Зануды, — пробурчал Туров. — Айфон верните.

Под звуки неизвестной мне песни и уверенное туровское 'Смотри, за сколько упра…', мы с Гамовым вошли в первую книгу.

Мир переменился, заиграл красками и цветами. Светило солнце, стоял пригожий день. Гамов сощурился и протянул мне руку. Как обычно. Стало тепло и уютно.

— Что это были за фокусы с поцелуями в лоб? — задиристо поинтересовалась я, оглядываясь в поисках подходящих строений.

— А что были за фокусы с поцелуями агентов из чужих стран? — ответил вопросом на вопрос Гамов.

Я потянула его по направлению к деревьям. Вдалеке вился дымок, значит, скоро мы должны были выйти к замку.

— Эйдан рассказал?

— Нет, архангел Михаил, — возмутился Гамов.

— Смотри, — кивнула я, и он не сумел сдержать смеха. Замок напоминал плод работы художника — сюрреалиста, а все потому, что автор не догадался начертить для себя хотя бы примерный план, и комнаты прыгали по книге туда — сюда.

Земля мерно задрожала, трава полетела наверх, и мы вышли в подвал, не отпуская друг друга. Туров как раз договаривал фразу: '…ятся', — но мы и не думали останавливаться, как в дни моих тренировок, просто шагнули в следующий роман. Тут уже должен был работать Гамов.

Глаза долго привыкали к почти полной темноте. Элегантность отделок да не наше небо за окном мгновенно сложились в планетарную станцию.

— Звезды, — брякнул Гамов, и куски обшивок немедленно полетели мимо нас.

Фокус был столь же прост, сколь и сложен. Я верила Гамову безоговорочно, Гамов перестал верить в мир, и в результате реальность развалилась почти мгновенно, а я даже утруждаться не стала.

— Так Эйдан проболтался?

Мы уже находились в школе со зловещими подростками — телепатами, проходившими по моей части.

— Учитывая, что я психовал, как не знаю кто, пока у тебя был отключен телефон, я его не виню.

Я посчитала вероятности и решила уточнить:

— А чего это ты надумал звонить мне ночью?

— По поводу Эйдана, — как‑то нехотя отозвался он.

— Эй! — окликнула я девчушку лет двенадцати.

— Конечно, я вас внимательно слушаю, — проговорила она.

Гамов замотал головой в изумлении, а мы уже шагали в следующий мир.

— Блин, ну детей‑то сейчас все умеют писать. Без высокого стиля.

— Как видишь, нет. Так что насчет Эйдана?

Ветер, метель, одинокий лес — и летящие куски мира.

— Он просил меня поговорить и с тобой.

— Серьезно?

Я на минуту потеряла нить беседы, потому что стоять посреди моря лавы оказалось сложновато.

— Да. Я набрал тебе, разволновался, и ему пришлось рассказать обо всем.

Я кивнула — и тут же взвизгнула. Со всех сторон на нас шли зомби.

— Спокойно, — сказал Гамов, — тут все очень просто…

— Молчи!

— Набралась суеверий.

Последнее он проворчал, когда мы уже стояли на скале, возвышавшейся над чужеродной красивой цивилизацией.

— Самое тупое, кстати, — покачала головой я. — А суеверие, по — моему, правильное. Вот так расскажешь кому‑нибудь о предполагаемой точке напряжения, а в мире ее увидеть не сможешь, потому что она уже облечена в слова.

— Отличное объяснение, — скосил на меня глаза Гамов.

— О чем поговорить хотел?

— Сам расскажет.

— А что насчет поцелуя?

— А что насчет твоих имени и фамилии?

Я вздохнула, голова начинала идти кругом.

— Давай не сейчас, а, Макс?

Он сжал мою руку, и мы вывалились в подвале.

— Тринадцать, — без обиняков подвел итог Гамов. — Устали, четырнадцатую деконструируем как‑нибудь потом.

Мир постепенно возвращался на круги своя. Я сделала глубокий вдох и оперлась правой рукой на стол.

На фоне все той же, насколько я могла судить, песни, раздались аплодисменты. Хлопал даже Туров, а Эйдан, судя по виду, был просто убит.

— Ну‑ка, собрались и поехали в ресторан! — приказал Гамов. — Гера, ты за рулем, потому что мы с Оливией должны пить. После такого‑то.

Все двинулись к выходу, а я по — прежнему не была уверена в том, что смогу отцепиться от стола.

— Ты идешь? — осторожно спросил материализовавшийся рядом Гамов.

Меня отпустило внезапно и сразу, только сильно дрожали руки.

— Иду.

— Перестарались, да?

— Ты перестарался, — слабо улыбнулась я.

— Ты начала первая.

Я подняла на Гамова взгляд и чуть не ослепла — после всех этих разных, красочных, темных, манящих и страшных миров.

— Если ты про поцелуй в лоб, то я про поцелуй в щеку.

— Перестань звать меня Оливией.

Я взяла себя в руки и пошла к выходу. Ничего иного ведь не оставалось.

10

В ресторане было шумно и людно; вечер пятницы, Москва гуляет. Гамову, впрочем, пришлось лишь немного поулыбаться хостес — и та немедленно освободила для нас лучший столик, у самого окна. Глаз у девушки был наметанный. Проскользив по лицам Эйдана и Геры, она явно остановилась на моем, пускай буквально на долю секунды. Я чуть улыбнулась: неужто по фотографиям учить заставляют? Или просто поклонница фэнтези?

Около стола моментально нарисовались официант и официантка, причем девушка сносно говорила по — английски. Мысленно поаплодировав хостес еще раз, я попросила бутылку минералки и уставилась в окно, за которым на раскинувшуюся Москву падал мечтательный снег.

— Лив? — позвал Гамов, и я еле сдержала гримасу. Нарочно ведь на этот раз, потому что просила больше так не делать.

Я улыбнулась Эйдану и заглянула в меню.

— Хорошо, хорошо. Роза. Так лучше? — он даже вопроса не удосужился сформулировать.

Я кивнула в ответ, кожей чувствуя, что напряжение за столом скакнуло вверх. Хоть резисторы расставляй по цепи от меня до Гамова. Пришлось закрыть меню, благо почти все лешкины тусовки проходили тут, и я знала, что заказать. Троица смотрела на меня во все глаза и как‑то подозрительно молчала. Я кашлянула, некстати подумала, что эту хостес вижу впервые, несмотря на частые попойки, досадливо просчитала, что она перешла откуда‑нибудь с повышением, да и здесь не задержится, слишком большая молодец. А поэтому в следующий раз опять будет встречать какое‑нибудь чудо, не признавшее бы и вставшего из гроба Достоевского.

— Имя, — сказала я, усилием воли возвращая мысли в нужное русло.

— Ужасно интересно, — коротко кивнул Эйдан.

Гамов поправил свой тонкий сиротский свитер с вытянутыми локтями (наверняка Ralph Lauren за бешеные деньги) и уставился куда‑то в пол. Подавив очередное желание (поглядеть на потолок, назло ему), я положила руки на стол. Вспоминать не хотелось, но и тянуть тоже было некуда. Да и потом, все равно, Гамов женат, рассказывать эту историю сейчас — совсем не то же самое, что рассказывать лично ему, выворачивая душу наизнанку.

— В общем, переехав в Россию, я поменяла паспорт в возрасте двадцати лет, тут так принято, Эйдан, и в процессе — имя с фамилией.

— Это все, Оливин? — Туров хмыкнул и налил себе воды из моей бутылки. — Задел был как минимум на две книги.

— Графоманией не страдаю, Гера, — отозвалась я и выразительно посмотрела на стакан.

Туров, впрочем, не смутился ни капли. Эйдан, в свою очередь, рассмеялся, подышал на свои невозможные длинные пальцы и спросил, развернувшись к Гамову:

— Они всегда так?

— О да, — разулыбался тот. — Это любовь.

Я закатила глаза, а Туров поперхнулся водой.

— Мальчики, — гнусаво протянул кто‑то у меня над ухом.

Я почти пожалела, что не ношу оружия. Впрочем, к нам незаметно подкралось вовсе не чудовище, а самая обычная обитательница данного заведения. Вдрабадан пьяная девица в излишне коротком платье на излишне высоких каблуках. Плохо нарощенные волосы и просто отвратительные накладные ногти образ не то чтобы завершали; скорее, ставили на нем жирный крест.

— Ну что вы тут скучаете, три таких красавца?

'Красавцы' повели себя, как взрослые мужчины, то и дело спасающие мир от гибели: уставились кто куда, только не на несчастную девицу. Та времени даром не теряла — схватила невесть откуда взявшийся стул и присоседилась к нам.

— Нет — нет — нет, — рыкнула я, поднимаясь с места; кровь прилила к голове, и Туров даже схватил меня за руку. Я с негодованием освободилась и легонько толкнула нашего гения в плечо, после чего жестом подозвала официанта и сделала большие глаза. В этот момент наконец‑то очнулся Гамов — тут же начал что‑то вежливо объяснять девице, я уже готова была выгнать ее сама, как вдруг она наконец‑то посмотрела на меня.

— Катя! — только и ахнула я.

— Олив?! — воскликнула она, трезвея на глазах. — Какими судьбами? Come stai4, как говорят в таких случаях.

Все события сегодняшнего длинного дня выстроились рядком перед моим мысленным взором; на мгновение я потеряла счет времени и пространству и решила вдруг, что при желании снова могу войти в любую минуту, вернуться не в ресторан на двадцать первом этаже бизнес — центра, а в бег по лестнице. Или тот недолгий момент, когда я прижимала Гамова к стене, сильная от ошалелости, а он, оказывается, смотрел на меня такими глазами, такими глазами…

— Какие‑то проблемы? — спросила появившаяся из ниоткуда хостес.

Мои взрослые компаньоны, кажется, собрались дружно закивать, но я подняла руку в останавливающем жесте:

— Никаких. Просто недоразумение. Кать, отойдем к бару.

С этими словами я поднялась из‑за стола, и бывшая однокурсница послушно потопала вслед за мной.

— Олив, ты прости, пожалуйста, я никак не ожидала тебя тут увидеть, прости меня, я…

— Катька, — растерянно проговорила я и обняла старую знакомую изо всех сил. — Что это такое? Ну‑ка отвечай.

— Да ничего, ты сама знаешь, что ничего. Брюнетик мне тот приглянулся, я не знала, что они с тобой. Не посмотрела. Думала, девчонка и девчонка, а тут сама Розен.

Катька хмыкнула, а я только покачала головой. Прошлое нагнало и треснуло по голове изо всех сил.

— То есть, никаких финансовых проблем, просто хотела познакомиться? — уточнила я.

Родители Катьки были первыми людьми одного небольшого производственного городка и ворочали такими деньгами, что, наверное, не снилось некоторым знакомым моего отца. Тратиться им, впрочем, было не на что, поэтому состояние в Москве просаживала дочка.

— Ага, просто познакомиться, — она закивала головой.

— Вот и чудно. Ладно, тогда я пойду, Кать, у меня ужин.

Я бросила взгляд в сторону нашего столика; импульс, видно, был вызван тем, что столик слишком пристально вглядывался в меня.

— Подожди — подожди, — заговорила она. — Так ты что, правда книгу написала? Я растяжки видела.

— Правда.

— Дашь почитать?

— Конечно.

— А встречаешься все с Дольче?

— Дольче? — сделала удивленное выражение лица я.

— Ну, с Лешкой, — надула губы Катя.

Я кивнула.

— Тогда пожертвуй мне того красивого брюнета.

— Вот мы договорим, тогда делай, что захочешь, — твердо сказала я.

Катька отчего‑то расплылась в улыбке:

— Узнаю, узнаю Оливию Розен.

Мне захотелось смеяться и плакать одновременно, поэтому я кивнула и пошла к столику.

— Тяжелая молодость по героиновым притонам? — светским тоном спросил Туров, и Гамов неприлично захохотал.

— Да провались ты, Герман! — воскликнула я, а потом заговорила, обращаясь исключительно к Эйдану:

— Пять лет просидели с ней вместе в группе по итальянскому, она тоже из МГУ.

— МГУ? — пораженно переспросил Гамов, откладывая в сторону вилку и снова пряча пальца в рукава свитера.

— МГУ, — кивнула я. — Не всем же Литинститут заканчивать.

— Оливин, замечательная шутка! — ядовито протянул Туров. Выпустился он именно оттуда, а мне просто к слову пришлось. — Наш гость из прекрасного Лондона вообще не понимает, о чем мы разговариваем.

— Да нет, — тихо произнес Эйдан, отпивая из своего стакана. — Я приблизительно понял. Твоя однокашница, давно не общались, но отношения у вас были неплохие. Судя по сумке и платью, дочка состоятельных людей, но из провинции. К нам подошла с кем‑то познакомиться.

Я выдохнула:

— Как приятно иметь дело с писателем.

Жутко не хотелось объяснять все это самой, потому что моя тирада выглядела бы оправданием. Катин вид способствовал.

— Простая наблюдательность, — пожал плечами Эйдан.

Я улыбнулась и подняла бокал с водой, салютуя ему; тут же заметила, что прямо под рукой стоит 'Беллини'.

— Я заказал, — просто сказал Гамов.

— Откуда знаешь? — растерянно отозвалась я; вероятности молчали и терялись в догадках.

— Мысли читает. Так к кому она знакомиться подходила? — нагло влез Туров.

— Понятия не имею, — протянула я. — Но ты бы, Гера, за нее хватался руками и ногами, такому таланту, как ты, долго не протянуть в нашем злом и враждебном мире.

— Ты‑то как протянула, Оливин?

Я кашлянула и выпила весь 'Беллини' разом. Стало немного полегче и наконец отпустило совсем. Безумные прыжки по реальностям отступили на второй план.

— Не понимаю, — обратился Эйдан к Гамову, — как Герман называет Оливию?

И тут я взорвалась.

— Так. Еще раз для всех и популярно. Меня зовут Роза. Роза. Потому что я русская, не англичанка, моя мать русская, мой отец наполовину русский, и идиотское имя 'Оливия' я ни от кого слышать не желаю. Турову можно только потому, что он сделал производное от моей нынешней фамилии. Зовите меня как угодно, Ро, За, Заро, Розан, хоть 'эй ты', но не Оливией. Слышать этого имени не желаю.

— А английский паспорт? — робко поинтересовался Эйдан.

— Лежит! — рявкнула я, уже остывая и начиная анализировать, откуда это все всколыхнулось. — Но я никогда, слышишь, никогда не вернусь в чертов Лондон, так что нет никому никакого дела до того, как меня звали раньше.

— Эй, — сказал Гамов с убийственной наглостью, и я посмотрела на него. — А французским пограничникам сегодня ты тоже будешь устраивать истерики, если они скажут тебе: 'Ça marche, Olivia?'5

Я на мгновение прикрыла глаза. Связи замелькали, выстраиваясь в стройную линию. Здесь как‑то был замешан Лешка.

— Не скажешь, откуда у твоего ненаглядного мой номер? — яд из голоса Гамова можно было сцеживать. — Звонил, пока ты с той красоткой общалась. Сказал, что где‑то поблизости.

— Не смей. — Я даже не подняла глаз. — Просто — не смей.

Телефон, конечно, я же разбила его столько долгих часов назад.

— Я вынуждена извиниться за звонок, Максим, мой айфон пал жертвой. — Я стрельнула глазами в сторону Эйдана, и тот отозвался на взгляд, протянул до меня невидимую нить, отчего на мгновение стало теплее. — Жертвой обстоятельств. Откуда мой бойфренд Алексей, — опять Эйдану, — знает твой номер, я не в курсе. Могу лишь предположить, что скопировал его самовольно.

— Роза, — примирительно проговорил Гамов, но я лишь резко качнула головой.

— Дай закончить. Я вынуждена извиниться за это и пообещать, что ничего подобного больше не повторится. А еще я догадываюсь, что он улетает на какую‑то тусовку? — Я все так же смотрела на Эйдана и все так же разговаривала с Гамовым.

— С тобой вместе. Просил напоить перед рейсом, — отозвался, как ни странно, именно Эйдан, и беседа приобрела совсем уж сюрреалистичные черты.

Я, правда, сообразила, что все содержание разговора было передано присутствовавшим.

— Я, значит, в вашей беседе не поучаствую? Вот это да, — развела руками я.

Было действительно жаль, и на пересказ надеяться даже не приходилось.

— Оливин, ты про этот их диалектический спор, что ли? — подозрительно проговорил Туров.

Я наконец оторвала взгляд от пола и поняла, что не видит меня в упор один только Гамов; даже Катька и задержавшийся около нее Лешка улыбались и махали, а вот Гамов, поди ж ты.

— Какой спор? Быстро, быстро, у меня тут карета подъехала.

— Повезло тебе! — сказал Туров, и Гамов фыркнул.

— О том, что первично, прорывы реальностей и вынос всяких артефактов в наш мир или изначальный артефакт, вызвавший все это, — быстро пояснил Эйдан.

— И где этот твой артефакт находится? — среагировал Гамов.

— На всю ночь теперь, — Туров махнул рукой.

Я только и смогла, что кивнуть и дождаться, пока Лешка доберется наконец до столика и уведет меня чуть ли не за руку из этого ада наложившихся друг на друга смыслов и эмоций.

То ли к счастью, то ли к сожалению, от меня не укрылись ни холодные лучистые глаза Гамова, ни осторожный взгляд, которым меня проводил Эйдан. Туров был слишком занят телефоном, чтобы сказать хоть что‑то.

На выходе я обернулась. Катька отсалютовала мне высоким бокалом и стрельнула глазами в сторону приглянувшегося ей брюнета.

— Как кому‑то может понравиться Туров? — поинтересовалась я у Лешки и, не выдержав, обняла его изо всех сил.

11

Качать права Лешка начал уже на пути обратно, когда я, измученная непрекращающейся двухдневной тусовкой, начала засыпать, кое‑как устроившись в кресле из кожзама.

— Значит, Гамову можно знать, где ты, а я должен обзванивать морги?

Я схватилась за гудящую голову и нажала на кнопку вызова стюардессы. Та не замедлила появиться, расплывшись в широкой улыбке; хоть мы летели и не бизнесом, карты постоянных клиентов у нас были самые что ни на есть золотые.

— Вина можно? — спросила я и почти ойкнула от боли, сдавившей нервные окончания и сосуды в затылке.

— Конечно! Белого или красного?

— Белого.

Девушка испарилась куда‑то в сторону переднего салона.

— Смотри‑ка, Леш, — протянула я, кутаясь в плед, — похоже, нормального принесет, не пакетированной дряни.

Против ожидания, мой красавчик даже не думал поворачиваться. По — прежнему глядя вперед, он процедил:

— Не ответила.

Я со вздохом развернулась на своих двух креслах. Ночной рейс, возвращающийся в утро понедельника, кому такое счастье надо? Правильно, никому, поэтому мы спокойно пересели на пустующие задние ряды.

— Ваше вино.

Я кивнула стюардессе и пригубила из пластикового бокала. Шли четвертые сутки бодрствования, и мне было просто отвратительно. Старость все‑таки не радость, в семнадцать лет я во сне не нуждалась вовсе.

— И чем вы там занимаетесь, можешь популярно объяснить, для идиотов? Желательно, ни слова о Гамове. А то я этих восторгов наслушался с третьего курса, тошнит.

Я закатила глаза. Понеслось так понеслось. Последний раз Лешка так не смотрел на меня, кажется, еще когда я диплом защищала. Приревновал к научнику — и обиделся, вдрызг, чуть не до слез. Никакой гордости, отсутствует как класс.

Допив вино, я немного поразмыслила и дернула его за рукав, перегнувшись через проход. Не подействовало. Попыталась поцеловать, но мне досталась лишь колючая щека.

— Да и черт с тобой.

Я достала из сумки плеер, включила 'случайное воспроизведение' — кто бы мог подумать, выпали Muse — и попыталась отключиться. Вышло не то чтобы очень. Остатки сна разогнало вино. Адреналин, впрочем, тоже постарался на славу. Надо было что‑то соображать насчет услышанного напоследок от Эйдана и Гамова, но в свете хамского поведения нашего мистера 'посмотрите на меня, я мэтр фантастики в тридцать два года' не хотелось совсем. Впрочем, насчет фразы, брошенной мне пограничником, он оказался совершенно прав. Я потерла лоб рукой, припомнила слова Эйдана про артефакт — и снова не смогла ни с чем их увязать. Не лез артефакт ни в какие вероятности и ни в какие смысловые слои.

— Леш, — позвала я, выключая плеер. — Не валяй дурака, а? Потом стыдно будет. Как с Евгением Петровичем. Только силен выдумывать, что ко мне Беллами клеился, мы с ними и близко на афтерпати не пересекались. Ну находились в одном помещении, и что.

— Это я для Гамова твоего сказал, — буркнул Лешка в ответ, и мне мучительно захотелось биться головой о спинку кресла: настолько правильно я угадала причину его лжи.

— Гамов — не мой, — твердо отозвалась я. — Гамов — женат. Так что давай закроем эту тему.

— Тогда почему ты то на его дне рождения, то с ним в ресторане?

Лешка держался как лев. В моем понимании, он должен был сломаться еще на неуклюжей попытке его поцеловать, а вот поди ж ты, сидел обиженный до сих пор. Отрастил зубы, красивый мальчик — модель.

— А ты почему приходишь домой пьяный в ноль?

Задав вопрос, я поняла, что проштрафилась. Ссору надо было гасить и сводить на нет. Вместо этого я — неизвестно зачем — подбросила дровишек в огонь.

— Да потому что ты накануне весь вечер с ним провела!

Рявкнул Лешка знатно. Где‑то впереди заплакал ребенок, и я схватилась за лоб, сползая вниз по креслу.

— Ты задолбал меня ревновать, Красильников, — прошипела я и отвернулась к иллюминатору. — Что, Леночка умных мыслей подкинула?

— Конечно, я же у тебя дебил и сам дважды два не посчитаю! Ты говоришь о нем, ты проводишь с ним время…

— Ой ли, Красильников? — я сделала страшные глаза. Судя по реакции Лешки, они мне удались. — Ой ли? На дне рождения было, наверное, человек тридцать, в ресторане мы вообще ужинали с нашим английским коллегой.

— Видел я этого твоего коллегу. Тот еще тип, новая надежда английской прозы, сплошные женщины, сплошные тусовки.

— Через некоторое время мы приступим к снижению, — вклинился капитан, отчего меня почему‑то снесло окончательно.

— Если ты, дорогой мой, предпочитаешь слушать Лену, к которой у меня есть причины ревновать, но я, черт возьми, успела вырасти и доверяю тебе, слушай. Она в подробностях расскажет, как и с кем я тебе изменяю. А потом быстренько прыгнет…

— Куда? — Лешка аж вспыхнул.

— Сам знаешь, — сказала я, скривившись.

Впервые в жизни мне не хотелось немедленно прекратить ссору, вырубить ее с корнем. Хотелось жечь мосты, визжать и царапаться.

— И даже не думай ее защищать. Не думай мне тут разводить про дружбу. Держишь девицу при себе для развлечения, потому что тебе приятно, что она влюблена, не отпускаешь. И мне еще тут что‑то выговариваешь.

Лешка покачал головой, явно отступая, мрачнея на глазах. И вместо того, чтобы сказать: 'Поругались и хватит', — я покатала слова на языке и все‑таки произнесла:

— Знаешь же, почему я никогда не изменю своему парню. Знаешь же, почему никогда не уведу из семьи мужчину, даже будь он сто раз в меня влюблен. Знаешь, Дольче6, и все равно издеваешься.

Лешка окаменел. Я врезала по больному, использовав старую кличку, причем врезала от души, с ноги. А ведь еще два дня назад — два веселых и упоительных дня, полных шампанского, секса, сьюта в Plaza Athénée — сама делала вид, что не знаю о существовании обидного прозвища, данного Лешке в его восемнадцать за излишне сладкую внешность.

Впрочем, изменить ему я действительно не могла почти что на физическом уровне.

Мы приземлились, я взяла сумку и пошла вперед, расталкивая людей. Миновала паспортный контроль, таможню (чемоданов, естественно, не было), увидела стоящую в зале прилета Ленку, высокую шикарную блондинку двадцати пяти лет, глупую и славную до крайности, и чуть не выплюнула сердце от отвращения и омерзения; тоже хороша, все знала про девицу, а раньше не отказывалась, когда она нас куда‑нибудь подбрасывала на своем вишневом Порше.

— Привет, — махнула рукой я.

На ее лице изобразилась дикая тревога, но она все‑таки улыбнулась и кивнула, правда, с большим трудом.

— Лешка сейчас будет, не парься.

Я хлопнула ее по плечу и устремилась к радостным, несмотря на ночное время, таксистам.

— Девушка… — начали было они хором, но я резко мотнула головой и бросила:

— Едем, в центр.

— Тарифы…

— Наплевать. Едем.

Домчались, надо сказать, быстро. В Москве было холодно, но я все равно залезла под ледяной душ. В конце концов, уже через три часа меня ждали работа и женатый Макс.

Я высушила волосы, сделала кофе, посмотрела на скорбный лик в зеркале, выругалась и достала косметичку. Через сорок минут неспешной работы созерцать себя было уже не так больно. С внутренней стороной дела все обстояло несколько хуже. Я до сих пор не могла понять, откуда взялась, а главное — так прочно укоренилась в моем сознании чертова эмоциональность, с которой я небезуспешно боролась уже около пяти лет. Импульсивность, экспрессия, необдуманные слова, излишняя желчь — все то, от чего я бежала, почему я сбежала. Все то, что приводит к разрыву хороших отношений. Я швырнула косметичку в стену — тональник разбился, разлетаясь на сотни осколков усмешкой судьбы, и оставил на кипенно — белой стене уродливый след. Лешка, конечно, так и не появился, я впервые в жизни испытала нечто вроде ревности и в страхе убежала на работу.

Взлетая по ступенькам на третий этаж, я думала о том, что для начала нужно помириться с Гамовым, а потом уже можно возвращаться на исходные, в спокойное простое равновесие.

— Оливи — и-и — ин, — радостно протянул Туров, преграждая мне путь.

— Гера, отвянь, я не в настроении, — сказала я, не поднимая глаз. Душу отчего‑то когтило. И душа имелась в наличии, вот уж сюрприз так сюрприз. Если бы я верила в предчувствия, то, конечно, решила бы, что это одно из них. Реальность вдруг преподнесла сюрприз в виде золотистого солнечного луча, показавшегося из‑за туч. Это мне не понравилось так, что даже зубы свело. Я попыталась оттолкнуть Турова, но не смогла, он крепко ухватил меня за локоть. Китайские коробки начали схлопываться и исчезать, одна за другой, нанизанные на этот луч.

— Что ты говоришь модели относительно места работы?

Я попыталась взять себя в руки, вернулась в действительность, к Турову, даже восприняла его вопрос:

— Ты безнадежен. То, что написано в учебнике.

— Эту филькину грамоту, основанную на 'Трех дня Кондора'?

— Гера, ты смотрел 'Три дня Кондора'?

— Оливин, ты слышала такое название? — Туров вдруг как‑то счастливо и по — дурацки улыбнулся, отчего в моем сердце лопнула струна, но я сделала вид, что все в порядке.

— Все тут учились в приличных вузах.

— Кроме Гамова, — Туров рассмеялся, чем совсем меня поразил. — Но к делу. Модель покупается на теории заговора и то, что мы ищем в книгах опасные идеи, послания марсиан и шифровки американцев американскому Штирлицу?

— Слушал, развесив уши.

— Слушал? — чувствительная сволочь, Туров мгновенно напрягся.

И отчего‑то слишком сильно. Луч за окном нанизал на себя еще пару смыслов.

— Герман, дай‑ка мне пройти.

— Оливин, ты бросила Лешу?

Я дернула плечом, и алебастровый Туров впервые на моей памяти стал слегка синим. Я сделала два шага по направлению к нашему кабинету. Он схватил меня за плечи.

— Рита беременна.

Я все‑таки успела пройти достаточно далеко, чтобы по касательной, диагонали диагоналей, увидеть растерянного, но счастливого Гамова, сидящего за столом и смотрящего в окно, на чертов луч солнца.

Коробки схлопнулись со страшным стуком внутри моей черепной. Мир рухнул, коллапсируя и задыхаясь на коленях, дурацкий новый мир со светлыми волосами. Я дошла до самой первой ступени золотого ада, притворявшегося раем небесным, и вот ирония, она оказалась и последней, самая большая коробка совпала по размеру с самой маленькой, вмещая холодную звездную пустоту.

Ба — бах! Отец приводит меня в гостиную, где уже сидит мать, и говорит, коротко и сухо, чтобы и меня настроить на такой лад, что, раз уж я через пару месяцев уезжаю в Оксфорд, то можно и объяснить, пора; у него другая семья, и он уходит от нас с мамой, но мы все, конечно, останемся друзьями, и дом останется нам, и прежний денежный доход тоже останется на счетах, просто так получилось.

Только вот я шлю на хер все свое будущее, собираю сумку и улетаю в Москву в тот же вечер. Можешь провалиться, лживый ублюдок.

Ба — бах! Максим, светлый, с золотистыми от лучей глазами, счастливый. Будет отцом.

Я даже не протестую, когда Туров отволакивает меня в свой кабинет и спускает вниз по пожарной лестнице, а сам лезет следом; когда он тащит меня по заснеженным улицам — идиотка — я пришла в куртке из меха рыси, в которой похожа на кошку — а слезы бегут по щекам и замерзают прямо на них же, умирают, убивают, и нет пяти лет, есть только одна большая коробка, внутри которой я — сижу и ничего не могу поделать.

Смешной алебастровый Туров стирает пальцами мои слезы и дотягивает меня до квартиры, ругается на чем свет стоит, швыряет меня на диван, делает чаю, бьет что‑то из посуды, долго смотрит на испорченную белую стену, а потом достает из шкафа бутылку абсента.

Читатели подарили, Гер. Настоящий. Самый что ни на есть.

Ничего, детка, ничего. Сейчас еще включим Kasabian — и жизнь наладится.

Отец впервые говорит о том, что больше не любит маму, я впервые делаю серьезный поступок, Лешка впервые не возвращается после ссоры, Гамов…

Максим…

Рита беременна, Гер.

Я знаю, детка.

Ты смешон. Картинно — вытаскивать пробку зубами.

Телефон.

Да наплевать.

Пей, детка.

В третий раз 'Детка' звучит ласково, а не издевательски, и я больше не могу держаться. Мир рушится, разлетается золотыми лучами и китайскими коробками.

12

— Какая тяжелая, невыносимая жалость, что агент Ноулз уехал, — выдавила я и уставилась в пол.

— Потеря, — поддакнул Гера.

— Молчите оба, — со злостью выплюнул Гамов.

Он стоял возле Арлиновой и, судя по выражению лица, пытался высмотреть что‑то во мне и Гере.

— Нет уж, Максим, пускай наши подопечные расскажут, где провели два рабочих дня, а мы послушаем.

Я перенесла вес на правую ногу. Дело было дрянь, но остатки алкоголя в моей нервной системе пока что позволяли относительно свободно ориентироваться в происходящем.

— Мы к вам обращаемся! — почти взвигнула Арлинова; звук осел где‑то у меня в голове.

Я почувствовала, как воздух в комнате сделался твердым и почти зазвенел. Пришло время давать официальное заявление, но, черт возьми, как же мне надоело быть самой сильной, самой умной, самой понимающей и…

— А мы и отвечаем, что не успели с агентом Ноулзом попрощаться.

Я искоса глянула на светло — зеленого Геру, оценивая реплику на твердую единицу, но все же не удержалась, погладила его взглядом — как умела и могла. Из трех людей в этой комнате человеческим существом мне представлялся он один.

— В общем, Туров ни в чем не виноват, поэтому мы сейчас его отпустим, а с вами поговорим с глазу на глаз, — резко сказала я.

Сразу стало полегче.

Арлинова изумленно подняла свои тщательно нарисованные брови, Гамов, наоборот, нахмурился. Я пожала плечами в ответ. Неважно, чем все это закончится, важно — вытащить Геру из передряги.

— Как всегда, — внезапно выступил он. — Как всегда, Оливинская хочет захапать всю славу себе.

Гамов открыл рот, будто собирался что‑то сказать, и покачал головой. Злился, значит, очень сильно. Пожалуй, недолго такими темпами и из отдела вылететь. Впрочем, что мне теперь здесь делать. Я вернулась к последней мысли, проанализировала ее и захотела врезаться с разбегу головой в стену. Отличное мышление, просто на высоте.

— Перестаньте тянуть кота за хвост! — крикнула Арлинова и изо всех сил хлопнула рукой по столу.

Я машинально отскочила в сторону, уволакивая за собой Турова, и лишь мгновение спустя поняла краешком едва мерцающего, издыхающего сознания, что это был не выстрел.

— Можно видеть, чем мы занимались эти два дня, — претенциозно проговорил Гера.

Мне оставалось только слушать и пытаться разобраться в себе.

— Вы издеваетесь, что ли? — Ноздри Гамова раздулись, и это было последнее предупреждение.

— Никак нет, — отрапортовал Гера, кладя руку мне на плечо. — Мы с госпожой Оливинской закрывали нео — нуар рукопись, предварительно пообщавшись с автором. Автор был мучим сомнениями, не удалить ли ее с 'Самиздата', поэтому мы сначала с ним поговорили, а потом пошли закрывать, когда он отказался.

От такой бессовестной лжи у меня едва челюсть не отвисла. Впрочем, мышцы лица чувствовали себя очень странно, поэтому я осталась при прежней мине.

— Да — а-а — а, — протянул Гамов. — Я‑то думал, мы взрослые люди. Сделали глупость — признаемся, получим выговор, а тут, похоже, увольнениями попахивает, а, Микаэла Витальевна?

Та сняла очки и положила их на стол, задумчиво глядя на меня.

— В самом деле! — негодующе воскликнул Туров — и был таков, вынесся из кабинета на всех парах.

Я поправила волосы и про себя решила, что лучше молчать. Гера что‑то затевал, и мешать ему было бы совсем глупо и непорядочно.

— Закрывали, значит? — язвительно поинтересовался Гамов.

— Так точно, — бодро отозвалась я.

Гера пролетел мимо меня и бросил на стол Арлиновой толстенную пачку листов.

- 'Король света', пожалуйста. По состоянию на вчерашний день — закрыт. Можете проверить по списку — я не повторный вам подсовываю.

Голова отказала мне совсем. Я покрутила варианты, пока Гамов и Арлинова вертели распечатку так и сяк и смотрели что‑то в компьютере, и пришла к выводу, что Гера, видимо, бросил на растерзание собственный роман.

— Действительно нет и действительно закрыт. — Арлинова недовольно поджала губы. — Может, объяснитесь поподробнее, что случилось?

— И желательно Оливинская пусть рассказывает, Германа мы наслушались.

Чертов Гамов, на мякине не проведешь.

— А у вас тут планерка, я гляжу!

В комнате внезапно нарисовался светловолосый мужчина, и я отступила на пару шагов влево, поближе к Гере.

— Степан? Заходи, заходи, какими судьбами?

Арлинова мгновенно поменяла и выражение лица, и позу.

— Заскочил буквально на секунду, целую руки!

Тип подбежал к столу и на самом деле сделал то, о чем говорил. Потом резко развернулся, окинул меня оценивающим взглядом, хлопнул себя по лбу и подскочил к Гамову для рукопожатия.

Я бросила взгляд на Геру. Того, судя по всему, трясло от злости, и я осторожно коснулась его запястья.

— Как я рад, как я несказанно рад! — Блондин обернулся кругом, и до меня наконец‑то дошло.

— Степа, — сказала я, приподняв левую бровь.

— Госпожа Оливинская, ваша красота может сравниться только… Только… А, черт, хотел сказать с 'проницательностью', но тут это не к месту. Да и 'красота', впрочем, тоже.

— Пасть закрой, — тихо проговорил Гера, и я на мгновение изумилась тому, что еще неделю назад ненавидела его всеми фибрами своей души.

— Ну — ну. — Я успокаивающе погладила его по предплечью. — Ты на каждое уличное хамло злиться будешь?

— Зачем пожаловал? — Голос Гамова был словно из стали отлит.

— Вот, собственно, и за этим, Максим, вот, собственно, и за этим. Посмотреть на твою Оливинскую, себя показать.

Фигляр снова окинул меня взглядом.

— Как‑то вы слабоваты для того, что мне описывал, захлебываясь в восторгах, Миша.

— Степан, выйди, пожалуйста, и закрой за собой дверь, — спокойно проговорила Арлинова.

— Хотел бы — да не могу, Микаэла Витальевна, не могу — и все тут. Официальное предписание.

С этими словами он вытащил из внутреннего кармана пальто конверт, кричавший о конфиденциальности и совершенной секретности, небрежно бросил его на стол перед Арлиновой и снова обернулся ко мне.

— Герман, и где та искра, о которой ты говорил? Где внимательность, наблюдательность, невероятность?

Я вдруг чихнула — и еле сумела удержать почти рычавшего Геру за рукав.

— Хамил бы ты где‑нибудь в другом месте, Степа, — устало сказал Гамов.

— А раньше мы хамили вместе, так весело было, помнишь? — блондин тряхнул хорошо уложенным каре.

— Выпрямленные, — констатировала я спокойно.

Что нервничать‑то. Таких ребят на своем веку я повидала достаточно. Таких, как Гамов и Туров, — к сожалению, очень мало.

Степа напрягся — это было видно по неестественно прямой спине — и развернулся ко мне.

— Что?

— Волосы, говорю, выпрямленные. — Я села на подоконник, зорко поглядывая на Геру, чтобы глупостей не наделал. Тот, впрочем, замер на месте, словно догадался, куда я клоню. Вполне мог это сделать, кстати.

— И? — Идиот Степа даже приосанился.

— Не знаю, — пожала плечами я.

— Ты продолжай, продолжай, зря мне тебя нахваливали, что ли?

— Погодите, — вмешалась Арлинова. — Степан, ты хочешь сказать, что к нам завтра новый работник выходит? Надзирателя приставить решили?

— Не надзирателя, а замечательную девочку Нину, она блогер, большущий молодец, вот в деконструкторы не годится, нервы сдают, не понимает, что где. А вы у нас отдельно живете, мало ли чем занимаетесь… — Степа довольно хохотнул.

— Ты понимаешь, конечно, что послезавтра она уже не выйдет? — Арлинова откинулась на спинку кресла.

— Если вы надеетесь договориться с Павлом Александровичем, то не надейтесь даже, он на пенсию вышел. Я теперь старший по закрытию реальностей.

Последние слова в корне меняли дело. Высказывать свое мнение было небезопасно для других людей.

— Поздравляю, — спокойно сказала Арлинова.

Теперь бушевал и едва сдерживался уже Гамов. История старая, как мир. И это почему‑то заставляло мое сердце болеть.

— А Нина не насовсем, не расстраивайтесь. Поработает пару месяцев, посмотрит, чем вы занимаетесь, и не надо ли вас расформировать и присоединить к нам, проведет assessment7, короче говоря.

Меня передернуло.

— Ты упал совсем, да? — нервно спросил Гера. — Нас — закрывать?

— Не закрывать, а расформировывать. — Степа поднял указательный палец.

Я сдулась окончательно. Пришел, наговорил гадостей, используя свое положение… Хорошенькие у Гамова знакомые.

— Так что теперь я ваш лучший друг, царь и бог. Засим откланиваюсь!

— Подожди, — обронила Арлинова. — Ты тут бегал, мельтешил, нашу лучшую сотрудницу в чем‑то обвинял… А сам даже не дослушал.

Я резко замотала головой и сделала большие глаза. Степа обернулся ко мне и сладко проговорил:

— И в самом деле. Давай.

— Сказать даже нечего. — Я как можно тяжелее вздохнула.

Блондин манерно закатил глаза.

— Нет уж, Роза Константиновна, вперед. Проведите нам assessment Степана, если выражаться его словами. Он сам этого так хотел, — Арлинова выразительно посмотрела на меня.

Я кивнула, стараясь подавить смешок.

— Волосы, значит, выпрямленные.

— Это мы уже слышали. Что‑нибудь новенькое можно придумать было?

Я вдохнула поглубже и передернула плечами:

— На руке 'Ролекс', но самый простенький, стоит трешку здесь, в дьюти — фри можно купить за две с половиной. Джинсы 'Версаче', триста баксов, рубашка за сотку, пуловер еще двести, ботинки двести, пальто, пожалуй, пятьсот. Дешевенький загар из солярия, пятый айфон… — С каждой произнесенной фразой Степа менялся в лице. — Ну что, крепкий средний класс, всеми силами рвущийся в высокий средний. Получается, прямо скажем, не очень. Значит, писатель опять же таки средней руки, подрабатывает везде, где только можно. Зациклен на собственной внешности и считает, что прямое каре зрительно уменьшает длину носа.

Гера расхохотался в голос, и я поняла, что моя миссия окончена.

Бледный до синевы Степа хотел что‑то сказать, но вместо этого развернулся и вышел из комнаты.

После этого засмеялись все присутствующие.

— Первый человек на Луне, в смысле, поставивший Степу на место. — Туров никак не мог отдышаться.

— Как его фамилия‑то? — раздраженно поинтересовалась я.

— Михайлов, — отозвалась Арлинова. — А ты не знала?

Образ сщелкнулся, и я чуть язык себе не откусила. Михайлов? Степан?

— Тот самый? — вытаращила глаза я.

— Представь себе, — сказал Герман.

— Так. — Арлинова поправила прическу. — Сегодня меня не интересует, почему вы двое никому не сказали, что идете на деконструкцию. В порядке исключения. Дети вы хорошие. Во — первых, чтобы больше такого не было. Во — вторых, с завтрашнего дня все на работе вовремя. Ясно?

Мы с Герой синхронно кивнули, переглянулись и пошли к двери.

— Спасибо, — сипло прошептала я, когда мы добрались до его кабинета.

— Ненавижу тебя! — экспрессивно воскликнул Гера и скрылся в его недрах.

Я хмыкнула и обернулась: так и есть, ко мне стремительно приближался Гамов. Повезло же, что я могу держать нейтральное выражение лица почти в любой ситуации.

— Что это за чушь про закрытие?

— Никакой чуши. — Я медленно двинулась по коридору, чувствуя, как с плеч падает гора, уступая место новой. — Закрыли нео — нуар вместе, подумаешь.

Сказать было надо, но мне так не хотелось облекать мысль в слова.

— У тебя же праздник, Макс. Отвлекать не хотели.

— Два дня закрывали? — Гамов поймал меня за локоть и развернул к себе.

Будто душу за три струны вырвал наружу.

— Именно. Сначала к нему съездили, потом… Потом я читала роман. Потом закрыли с утра. И пили весь день.

Гамов помолчал. Потом сказал задумчиво, глядя мне прямо в глаза:

— Я думал, у вас что‑то с Германом было.

Я расхохоталась от души. Даже в том состоянии, в котором мы находились двое суток, подобные мысли нас не посещали.

— А пили‑то почему?

— С Лешкой рассталась, вот и пили.

Я дернула руку на себя, впрочем, безуспешно.

— Пойдем работать, Макс.

— Ты рассталась с Лешкой? — Он будто и не слышал предыдущей фразы.

— Ага. А тебя надо поздравить, так что вечером нальешь мне. Заодно и опохмелюсь.

Я перешагнула порог кабинета и некстати подумала о том, что мы взаправду закрывали реальность. Ту, в которой жена Макса носила его ребенка, ту, в которой папа бросил нас с мамой… Самую отвратительную реальность из всех.

Гамов мешкал в коридоре, и мне было неинтересно почему.

13

Я третий раз набирала непослушными с мороза пальцами код — и третий раз ошибалась. Клавиши домофона напоследок обожгли руку металлическим холодом, и я чуть было не расплакалась, испытав совершенно непонятное отчаяние. Нужно было сделать глубокий вдох, собраться — и просто набрать цифру за цифрой, вообще ни о чем не думая. Вместо этого очень хотелось зарыться в сугроб и пролежать там всю оставшуюся жизнь.

Раздался писк, дверь открылась сама, и я взлетела по ступеням на третий этаж, даже не посмотрев на своего спасителя. В висках мигренью билось одно — единственное слово, не слышанное мной уже очень давно, и я откровенно паниковала.

Одиночество — то самое, настоящее, пронизывающее. Космическое. Когда не нужен никому, кроме себя. Я сползла по входной двери вниз. В квартире было темно и на удивление тихо. Да и то, как сказать, насчет себя вопрос тоже весьма спорный. Самодостаточность — конечно, хорошо, но первые два года в Москве меня спасало только количество пар, пять в день. А потом появился Лешка, вместе с ним — секс и ощущение, что хотя бы один человек без тебя точно умрет, часа не протянет. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы выстроить стену, прочную такую перегородку между собой и космосом, остатки которой в данный момент уносило в разные стороны на невероятных скоростях.

Я нащупала в кармане куртки телефон и, колеблясь, набрала номер Геры. Ответили мгновенно.

— Ты как?

— Все в порядке, — отозвалась я.

На заднем плане играла музыка и смеялась какая‑то женщина. Хрипотца, тональность… Come stai, Olivia? Sto bene, grazie.8 Сердце мгновенно утонуло в чем‑то, по ощущениям напоминавшем серную кислоту.

— Развлекайся. — Слово едва удалось столкнуть с языка. — Серьезно, хорошего вечера, хотела проверить, как ты.

— Да все отлично. Давай я тебе после перезвоню?

— Нет, Гер, у меня тоже планы, в конце концов, кто был самой популярной студенткой истфака, как думаешь? Конечно, я! Так что побегу причесываться.

Ни одна из сказанных фраз не выдерживала и самой отдаленной критики, но я надеялась, что общество Кати несколько отвлечет беспокойный ум моего заклятого коллеги.

— Договорились, Оливин. Хорошего вечера.

В голосе слышалась улыбка, и я ничего не могла этому противопоставить, просто нажала на 'отбой'.

Жить на мгновение захотелось сильнее, но тут же — расхотелось вовсе. Гера на свидании, у Гамова… Я отшвырнула телефон в сторону. Судя по треску, ему досталось, верно, угодил в кирпичную кладку стены.

'У Гамова будет ребенок', — проговорила я мысленно, вспомнила улыбающуюся Риту, веселого Лешку и чуть не отключилась на месте. Уличные фонари расчерчивали огромную гостиную квадратами, и впервые в жизни я, оглушенная, не могла понять, зачем мне это все: квартира в центре Москвы, приличная сумма на счету Розы Оливинской, дизайнерские шмотки, платье 'Прада'. Я схватилась за голову и с силой потянула вниз пряди. Вспомнила Гамова, спросила себя, каково это, прикасаться к нему, ведь ты же писатель, детка, можешь представить все на свете, и на мгновение действительно вообразила. Будто с ног до головы кипятком окатило, и тогда я стала говорить вслух, не задумываясь о смысле. Отпустило довольно быстро, и я сделала глубокий вдох. Встала, медленно прошла в спальню, открыла дверцы шкафа — вот так сюрприз, Лешкиных вещей как не бывало — достала платье, купленное Гамовым, и замерла с ним в руках, не зная, что делать. То ли разрезать по швам, то ли просто выбросить.

Разразившийся трелью телефон перепугал меня до смерти. Я швырнула платье на аккуратно застеленную кровать — неужели сегодня приходил, мерзавец? — и пошла за мобильником.

Звонило родное издательство.

— Госпожа Оливинская, — обратилось оно ко мне приятным мужским голосом. — Срочно нужна ваша помощь.

'Не якшаться с холопами', — всплыла откуда‑то ужасно некрасивая фраза, и лишь мгновением позже я нашла ее корни: пятнадцатилетие в Лондоне, подружка из такой же богатой, но совсем русской семьи.

Захотелось немедля залезть под душ. Или хотя бы глок в руки и чуточку удачи.

— Госпожа Оливинская?

— Да, слушаю.

— Дело в том, что один из наших авторов должен был…

— Не я?

— Нет — нет, не вы, — мужчина явно сбился, и я испытала довольно мерзкое удовольствие.

— Почему мне звонит не Лена?

— Лена ушла в декрет, и я временно ее заменяю.

— Прекрасно, — ни с того ни с сего выдала я, примериваясь к новой стратегии.

— Не уверен…

— Слушайте, что происходит, можно кратко и доходчиво?

— Да, конечно. Вы нужны нам в книжном 'Москва' через час. Заменять другого автора.

— Так бы сразу и сказали. Неужто на восемь вечера презентация была назначена?

От деталей я отключилась мгновенно, прикидывая, что надеть. Общение с людьми было для меня на данный момент сродни кислороду. Промучившись секунд двадцать, я решила ехать в том 'Прада', которое чуть не уничтожила пару минут назад.

— А если еще фуршет потом будет, вообще замечательно, — сказала я в трубку, прерывая мужчину на полуслове. — Скоро приеду.

Пешком идти было далековато, поэтому я отправилась на метро. Минуты четыре топталась перед входом в книжный, пока не замерзла окончательно и не растеряла остатки самосохранения и контроля. Что‑что, а с публикой общаться я умела по высшему разряду, надо было только включиться в информационную возню, улыбнуться, раскрыться вроде бы доброжелательно и пропустить парочку злых вопросов.

— …такое дело. — Суетился неизвестно кто. — Действительно, сегодня все идет не по плану, но госпожа Оливинская — редкий гость, чудо, что нам удалось ее заполучить. Сейчас принесут книги…

Я хмыкнула, заряжаясь от всеобщей наэлектризованности, и отошла в глубь зала, к стеллажу фантастики и фэнтези. 'Меридианов' действительно не было. Зато имелся последний роман Гамова, и я машинально взяла его в руки и пробежалась пальцами по страницам.

— Хорошая книга, купите, не пожалеете.

Я мгновенно вскинулась. Только советчиков и не хватало для полного счастья. Отповедь, правда, так и замерла на языке. Длинный, худой, не то чтобы красавец, но странный и немного грустный. Я даже голову наклонила от удивления: на первый взгляд парень не расщелкивался. И возраста сказать не могла. Вроде бы мой ровесник, а вроде чуть ли не тридцатка. Ни морщин, ни складок, а взгляд — пронзительный и серый.

— Роза! — К нам подлетел полноватый мужчина средних лет. — Вот вы где! Забудьте все эти глупости и пойдемте.

Я поставила книгу на место и, заинтригованная, бросила последний взгляд на внезапного советчика. Что‑то в нем было такое… Невыносимое. Подобрав нужное определение увиденному, я даже вздрогнула.

Толпа уже встречала меня аплодисментами, и до маленького подиума я добралась по коридорчику, образованному расступившимися людьми.

— Как Красное море перед Моисеем, — пошутила я застенчиво в микрофон; несколько человек рассмеялись, и я поняла, что дальше пойдет как по маслу.

Поискала взглядом странного парня. У стеллажей было пусто. Спрашивали про планы на будущее. Я слегка напряглась, вспомнила про грядущий Апокалипсис и сказала, что надо бы слетать в любимый Мадрид. Можно даже взять обратный билет на двадцать второе, чтобы всем гордо говорить, де, возвращаюсь после конца света. Толпа одобрительно загудела, я расслабилась совсем и вдруг ощутила скребущее чувство. Дежа вю не дежа вю, но видела я все это совершенно точно. 'Меридианы' вдруг напечатали, стали таскать по книжным и ярмаркам, и мне два раза довелось стоять на этом самом месте. Оба раза кто‑то скромно топтался у стеллажей с фантастикой. Три вечера выстроились в прямую линию (да что же такое с моим восприятием), ясно показывая мне сине — серые глаза и темные волосы. Гамов. Оба раза — Гамов. Маячил призраком на грани видимости и не подходил.

— На кого равняетесь в литературе?

Отменно — косноязычный вопрос. В голове вертелся Гамов, приходивший, оказывается, на меня посмотреть. Открытие мне не понравилось совсем, и я, чуть тряхнув головой, сказала просто:

— Туров. Не слышали? Поинтересуйтесь. Один из лучших авторов современности.

Прозвучало странно. Раньше я все время нахваливала Гамова, любимый автор как‑никак, Гамов, меж тем, при этом присутствовал, а Геру я ненавидела еще три дня назад. Коротка же эта дорога, правильно люди говорят. А Гера ужинает себе с Катей и, может, целует ее где‑нибудь на улице под непрекращающимся снегом.

Вопросов больше не было, и началась обычная куча — мала под названием 'сфотографироваться с автором на три телефона, подписать пятнадцать изданий разными именами ('У меня весь класс читает!') и постараться не умереть от усталости'. Мне эта суматоха и была нужна.

Толпа иссякала. Я, не поднимая глаз, взяла уже раскрытую книгу (редкая предусмотрительность) и поинтересовалась:

— Кому?

Сон, по всей видимости, будет восхитительным.

— Давайте 'Максиму'.

Я похолодела и подняла глаза. Книжный был пуст, вокруг слонялись охранники да уборщицы, а передо мной стоял Гамов собственной персоной.

— Подпиши и двигаем, — добавил он, легонько улыбаясь. — Нас прямо заливает.

— Шутишь, — зло проговорила я, но подпись черкнула, и мы быстро вышли из книжного.

Прямо на тротуаре мигал всеми опознавательными знаками Мишка.

— Сумеешь? — спросил Гамов, открывая мне дверь.

— Естественно, — отозвалась я. — В чем проблема?

— Это та, четырнадцатая книжка, помнишь, которую мы не закрыли вместе.

— Закроем сейчас, — пожала плечами я.

Мишка лихо вырулил на проезжую часть и понесся по Тверской все дальше и дальше от Красной площади.

— Знаешь точку напряжения?

Я покопалась в памяти. Были у меня кое — какие соображения, но я не зря отложила роман напоследок.

— Даже если и знаю, то не скажу.

— Знаешь? — переспросил Гамов.

Я сжала зубы посильнее и посмотрела на него. Такой же, как обычно. Гамов. Напарник. Мой напарник. Мой Гамов.

— Не уверена.

Правда далась с большим трудом, потому что истошно хотелось наврать что‑нибудь беспечное и больше не пускать к себе, в свой мир. Но это был прорыв, и рисковать я попросту не имела права.

— Осмотрюсь на месте, и…

— Мы. Мы осмотримся на месте, Роза, — сказал он ласково.

Все верно, для него в наших отношениях не поменялось ничего.

— Конечно. — Я кивнула и сосредоточенно уставилась вперед.

Стимпанк

— В чем фишка? — спросил Гамов, протягивая руку.

— А внутри ты никак не разберешься, — проворчала я, забираясь по насыпи на берегу Яузы.

Прорыв был высоко над нами, будто не дверь, а люк, и светил ярко — оранжевым, отливая охрой и оттеняя скучное серое небо.

— Ты не поняла. Какого черта не определила потенциальную опасность?

Вообще, забавный роман, выдержанный в стилистике стимпанк — нуара, мне даже понравился. Юмор, легкий язык, интересный сюжет — все было при нем. Хотелось не закрыть, а издать. Нащупать слабое место можно у любого мира, и иногда этого просто не нужно делать.

— Он умный. — Я запрыгнула наверх, изо всех сил оперевшись на руку Гамова.

Тот даже не пошатнулся, и, вопреки здравому смыслу, я легко и неконтролируемо задрожала.

— Кто умный? Роман? Автор? — Судя по тону, Гамов начинал раздражаться.

Прорыв светил оранжевым и манил, как в первый раз. Я посмотрела на припарковавшегося вдалеке Мишку и махнула ему рукой.

Гамов развернул меня за плечи.

— Успокойся, — бросила я. — Роман умный. Думала сначала, что точка напряжения — в самом понятии 'стимпанк — нуар', но, оказывается, чего только в этой жизни не бывает!

— Почему — ты — не — пометила — роман — как — опасный? — раздельно проговорил Гамов, глядя мне в глаза. Я поджала губы и как можно более нетерпеливым жестом сбросила его руки с плеч.

— Не был он таким. Говорю же, слишком умный для подобной сетевой популярности. А что до ваших методов определения опасности — так в самом деле, Максим, обезьяны и те справились бы лучше.

С этими словами я подняла лицо к прорыву, прикрыла на мгновение глаза и подпрыгнула.

Чувство полета мешается с раздражением, злит и дурацкая мантра про глок. Что это вообще такое, глок, какого дьявола я лечу и почему вокруг царит невыносимый скрежет? Глаза открывать не хочется, но я беру себя в руки. Не зря же меня называют Бронзовой Олив. Стоп. Какая еще Олив?! Надоело это имя хуже пареной репы, не Олив я, и точка. А кто считает иначе — мама, папа, Гамов, например, — может быстро отправляться в финальный пункт назначения. Вместе со всеми своими… Гамов?! Гамов?!

Я открываю глаза в легкой панике и пытаюсь сфокусировать сознание хоть на чем‑нибудь, кроме обжигающе — горячей фамилии. Кабинет, письменный стол, скрежет. Гамов, дурацкий Гамов, из‑за которого я работаю в Закрытии фантастических реальностей. Сейчас как раз прорыв.

В дверь стучат.

— Войдите, — говорю, а сама привычным жестом тянусь к шестизаряднику под мышкой. Перекосила, переделала под себя чертова реальность. Надо бы зеркало найти и подивиться. Руки длиннее, чем надо, значит, и рост не подкачал.

— Роза? — осторожно интересуется зашедший внутрь Макс.

Как обычно — шик. Плащ, шляпа, костюм — тройка, карманные часы. Хоть сейчас на обложку какого‑нибудь стимпанк — романа. Шестеренки в голове наконец притираются друг к другу, и механизм начинает работать.

— Здесь я Олив, как можно заметить.

Я встаю из‑за стола и делаю шаг навстречу Максу. Поражают два открытия: вечернее платье, все отделанное медными по виду бусинами, и рост, который опять солиден до неприличия.

Макс протягивает мне руку, и я с удовольствием на ней повисаю. Привычный, знакомый жест.

— Мы что… — начинаю я, но он не дает договорить.

— Совладельцы детективного агентства 'Коппер энд Броун'. Больше мне пока ни о чем не известно. Думал, ты расскажешь.

— Число не знаешь?

Мы выходим из кабинета. Я смутно вспоминаю, что нам принадлежит целый этаж.

— Пятнадцатое апреля. В газете вычитал.

— Отлично, — язвительно бросаю я, ловя осколки отражения в зеркале. Ослепительная блондинка, которой мне никогда не стать.

— Олив, может, хватит валять дурака, расскажешь что‑нибудь? А то вечно ты навыясняешь подробностей, а мне разбираться с наемными убийцами… — Макс осекается, и я хмыкаю.

— Даже тебя подмяло. Самую малость.

— Внешность вроде та же.

Я поднимаю на него глаза. Та же — да не та. Чуть более лощеный, чуть меньше морщин… Чуть сильнее витает дух Боггарта.

— Не суть, — бросаю я. — Деконструкция, Максик, помнишь еще?

Он кривится в неприятной усмешке, и я слегка расстраиваюсь. Сильный мир, хороший мир. Издать бы.

— Не вижу, к чему прицепиться.

— Ну так пойдем посмотрим. — На этот раз осекаюсь я. — Вернее, не пойдем. Вернее, побежим, потому что сейчас начнется.

Металлический скрежет подтверждает мои опасения.

— Что такое? — орет Макс.

— Да ничего. — Я переплетаю свои пальцы с его. — Просто конец света. Просто — бежим!

Сказать оказывается проще, чем сделать. Платье тяжеленное и тянет к земле, но мы все‑таки кое‑как добираемся до машины, я прыгаю за руль — в жизни не водила! — и жму автоматически на какие‑то кнопки. Двигатель рычит, оживает, и вот мы уже рвем с места.

Кабриолет выглядит дурацки, но стоит целое состояние. Я вылетаю на прогалину, и Макс пораженно ахает. Мне даже оборачиваться не нужно. В покинутом нами центре кипит сражение. Огромные паровые роботы корпорации 'Индиго' пытаются отстоять наш суверенитет, то и дело ломаясь и падая под ударами черных, как ночь, созданий.

— Роза! — орет Гамов, и я прихожу в себя. Дом не здесь. Это выдумка, глупость, ересь даже.

Я чуть киваю, забрасывая длинные прямые волосы на левое плечо.

— Деконструкция, не бегство!

— Гамов, проспись, — буркаю я, пытаясь отыскать подходящий тон. Выходит что‑то туровское. — Центр через два часа будет лежать в руинах, наш офис — не исключение. Так что предлагаю все‑таки добраться до твоего секретного логова в пригороде.

— Принято!

Всю дорогу мы молчим, потому что говорить при таком грохоте невозможно.

Пейзажи наконец сменяются на что‑то более — менее знакомое по американским фильмам и сериалам. Машин попадается очень мало, и я не могу не удивиться, хоть и продолжаю стойко вести нашего стимпанк — коня.

— От людей увозишь и места действия, — холодно констатирует Гамов, вольготно раскинувшись рядом со мной.

Я оглядываюсь и тут же возвращаюсь глазами к дороге, испытывая дикий ужас. Чуждый, некрасивый фон из высоток, аэростатов и ярких прожекторов рассыпается под ударами монстров, как конструктор 'Лего'.

— Ничего, сейчас они сами все за нас сделают.

Гамов шутку не понимает.

— И потом полезет эта нечисть в Москву. Замечательно, охренеть просто. Проблема в том, что у нас паровых роботов до сих пор не изобрели.

Я сжимаю губы.

— Дело не в людях. Они нормальные, насколько я успела понять.

— Тогда что здесь не так? Чем дело кончается?

— Адским побоищем. Развязки нет. Только кульминация, убивают девушку главного героя. Это задел на дилогию.

Гамов что‑то неразборчиво и разочарованно бормочет.

— Да нам плевать. — Я закладываю лихой вираж. — Подумаешь, какое дело. Развалим этот мир — и о второй части никто даже не задумается.

— Где полиция? — интересуется Гамов, видимо, ушедший в работу.

— Несколько часов назад всех стянули в город, — рапортую я. — Общество устроено правдоподобно, не волнуйся.

— А что мне волноваться? — ерничает он в ответ.

Фраза стукает по голове, и я молчу, наверное, с минуту.

— Как ты меня нашел?

— В книжном‑то? О, у нас есть средства на случай прорыва. — Гамов задумчиво хмыкает.

Я мотаю головой — и наконец вижу вдалеке знакомую местность. Остается приглушить фары и ехать почти в кромешной темноте. Электрогенераторы уже отрубились.

— Чертов теслапанк, — сетую я сквозь зубы.

Гамов не реагирует. То ли термин для него не в новинку, то ли просто задумался. Изнурительная поездка наконец‑то заканчивается. Мы вкатываемся в ангар, я долго и методично пытаюсь отыскать хитроумно запрятанный рычаг, наконец дергаю за него — и едва успеваю спрыгнуть на проворно опускающуюся платформу. Логово Макса. Тут‑то мы с ним десять лет назад и познакомились.

— Отлично проработанный мир, — недовольно замечает Гамов. — Понятия не имею, что с ним делать.

— Деконструировать, Максим, деконструировать, — вздыхаю я, перегибаясь через дверцу и выключая страшный агрегат.

— Удружила советом, ничего не скажешь. Почему решила не издавать, а?

Я поднимаю глаза — в боковом зеркале они сумасшедшего темно — зеленого оттенка — и смотрю на Гамова как на придурка.

— Сам велел не издавать.

— Но не все же книги, Роза, не все! — он со злостью швыряет плащ куда‑то в темноту и выпрыгивает следом.

— Ах так, Макс? Ах так? Тогда послушай, я все объясню. Зефир давит на издательство, вынуждает печатать книгу, и одному богу известно, что об этом думают вовлеченные в процесс люди. Подозрительно, не находишь, пользоваться этой лазейкой слишком часто? Черт вас всех раздери. — Я скатываюсь на повышенные тона. — А тут дилогия. Да даже если не дилогия, какова логическая цепочка? У автора издают роман. Он на седьмом небе от счастья, конечно, пишет второй еще лучше. Потом третий. Ни один из них издательствам не уперся. Много фрустрации, много выпивки, много трескотни в Интернете. По сравнению с первой книгой, энергии в ноосферу выбрасывается куда больше. Так зачем огород городить? Деконструируем, и все.

— Знаешь, что, Роза? — Гамов оборачивается ко мне, предварительно пощелкав тумблерами на каком‑то огромном предмете.

— Что? — ни на мгновение не пасую я.

Агрегат шумит, разогревается. Становится чуть светлее. Автономный генератор, значит, успел сменить с прошлого раза.

Но Гамов не договаривает. Я слышу выстрел — и моментально оказываюсь под машиной с шестизарядником в руке. Чьи‑то ноги невесомо убегают по направлению к запасному выходу, я перекатываюсь налево, в надежде зацепить убегающего, но слишком поздно. Платье гремит по полу, адреналин разливается по венам, и я тихонько зову:

— Макс, где ты там? Я даже фильм такой посмотрела бы, честное слово. Вот беда, нас с тобой в книге не было, поэтому читалось пресновато.

Гамов молчит. Я осторожно выглядываю из‑за машины. Светлый пол, столы, дурацкое яркое пятно. Дурацкий Гамов с лужицей крови. Сердце перестает стучать. Я не знаю, как оказываюсь возле него и нахожу входное отверстие. Плечо, но пробито довольно скверно.

— Макс, Макс, — зову я и кусаю губы, чтобы не расплакаться. Он не отвечает. Я взваливаю его на себя и тащу к машине, то и дело оглядываясь назад. Самое время навестить Ланда, потому что выкинуть Гамова из реальности против его воли я не могу. Я вообще ничего не могу, если задуматься. Чертов мелкий демиург чертовой маленькой лондонской вселенной, будь оно все проклято.

— Да провались ты, — сквозь зубы говорю я бесчувственному телу рядом с собой. — Просто возьми и провались. Надоел до слез, великий Гамов то, великий Гамов се.

Машина едет, но мне нужно попасть в маленький городишко на севере, где живет старый университетский приятель Грегори Ланд. Пытаться пересечь город — нет уж, увольте, поэтому я тащусь по огромной дуге, периодически путаясь в рычагах и кнопках.

Я растеряна и не знаю, как быть дальше. Сюжет засасывает внутрь. По радио помехи и пустота, и мир становится реальней с каждой секундой. Злость могла бы купить мне немного времени, но у меня трясется подбородок, и я могу лишь губы кусать и ругаться на чем свет стоит.

— Знаешь что, — говорю я, разогнав машину почти до предела. — Сначала она у тебя беременеет. А, нет, вру. Сначала ты шляешься по моим презентациям и смотришь на меня. Потом приглашаешь работать с вами. Потом она. Она у тебя беременеет, Гамов, не больше и не меньше. А теперь ты вздумал умирать в чьем‑то горячечном бреду, который мы с тобой, вообще‑то, должны закрывать. Я тебя умоляю, Макс, ну что это за поведение. Между прочим, рана перевязана, рана в плече, крупные сосуды — в целости и сохранности. А ты тут лежишь. Лежишь, Макс, бросив меня ко всем чертям. Как мне сказать? Как мне сказать ей? Как мне сказать… — Я на мгновение прерываюсь, потому что имя режет, как ножом. — Как мне сказать Рите? Рите, черт бы побрал тебя, твою университетскую любовь, да вообще черт бы вас всех побрал! Бегаем впотьмах, натыкаемся на острые углы, никакой теории, обрывочные сведения, да по закрытию столько диссертаций можно и нужно сделать? Гамов, ты меня слышишь, слышишь меня? Только попробуй сдохнуть здесь. Я во всех монографиях напишу о твоей бесславной кончине, сволочь. Студенты будут наизусть зубрить каждый твой шаг, каждый твой промах, а потом, потом!

Я с силой бью открытой ладонью по приборной доске и тут же, тыльной, с оттяжкой — по щеке Гамова. Едва не теряю управление от боли, но тут он открывает глаза и смотрит на меня осоловело. Сердце прыгает в груди, я вспоминаю о нелегально установленном ускорении и врубаю его на полную.

— Эй, эй, эй, что происходит? — спрашивает Гамов, явно приходя в себя.

— Ничего. Везу тебя к врачу.

— А ругалась тогда почему?

Я молчу. Он морщится.

— Чужак в логове? Невозможно. Просто глупость какая‑то.

— Максим, — говорю я, поглядывая в зеркало заднего вида, — давай‑ка ты свалишь отсюда.

— С ума сошла? — Гамов смотрит на меня неодобрительно. — Во — первых…

— Помолчи, — резко обрываю его я. — У тебя ребенок будет. Ты ранен.

— Роза! — почти кричит он, и я вздрагиваю. — Ты опять наступаешь на те же грабли. Следуешь сюжету.

— Не было такого в сюжете! А жить по правилам мира меня вынуждают обстоятельства.

— Быстро думай, что здесь не так. Ты читала книгу, ты видела мир. Версии. Быстро. За отсутствие версий я тебя сожру при Арлиновой. Так, что Гера не поможет.

— Нет версий! — ору я, резко сворачивая направо.

Пожалуй, сквозь один пригород проскочить можно. Да почти приехали, в самом деле.

— А что скажешь ты, Макс? Книжку не читал, взгляд свежий. А?

Гамов молчит. Устраивается поудобнее на сиденьи, трогает пальцами перебинтованное наскоро плечо и смотрит вперед.

— Чудесно, — рычу я себе под нос. — Только не вздумай больше отключаться.

— Нелогична тут одна вещь, — задумчиво говорит Гамов спустя минуту. — И это — мы.

Я хмыкаю.

Гамов сердится, бросает на меня испепеляющий взгляд:

— Скажешь, нет?

— Скажу, что мы почти приехали.

— Реальность нас ассимилировала. Дала имена и даже профессию. Это нормально. Ненормально другое. Мы с самого начала — главные герои.

Я фыркаю и вытираю лицо рукой.

— Каждая букашка думает, что она главный герой этой жизни. Так что ты крупно ошибаешься.

— Выключи цинизм и включи голову.

Гамов не говорит, а приказывает. Холодным и злым тоном, так, что я невольно ежусь.

— Говори, — бросаю в ответ. — Совсем не понимаю, о чем ты, а ситуация нехороша. Так что говори.

Вообще, у меня есть свои соображения насчет его слов. Но черт возьми, как же он мне надоел. Я чуть не проскакиваю нужный дом и резко торможу. Потом вылетаю из машины и стучусь в резную дверь. Открывают не сразу.

— Только тебя мне и не хватало, — Ланд даже не пытается быть вежливым.

— Старик. — Я развожу руками. — Макса задело. Нужна помощь.

— Лив, ты соображаешь, о чем говоришь? — он отчего‑то паникует, и это очень, очень нехорошо.

— Пара стежков. Ну пожалуйста. — Я хлопаю ресницами. Должно подействовать, но Ланд снова медлит.

— Вы в розыске, Лив. Что, прикажешь мне скобить преступника? Еще не хватало, чтобы вас здесь увидели.

— Тогда соображай быстрее! — Я раздраженно заталкиваю его внутрь, пытаясь вспомнить, что у нас там было, запрыгиваю в кабриолет и заезжаю в пустующий гараж.

Гамов все это время неодобрительно на меня смотрит.

— Пошли, — киваю я. — Мы, оказывается, уже в розыске. Так что пять копеек в твою теорию о том, что мир сопротивляется, можно смело забрасывать.

— Ага! — нервно выдает он. — Значит, все сообразила, только притворялась?

— Надоел, говорю же.

Ланд беспрекословно ждет на кухне, и я трачу мгновение на то, чтобы подивиться количеству меди в интерьере и странной обстановке. Наверное, так и должен выглядет стимпанк — мир.

— Ваше счастье, что соседи все в панике свалили, — бурчит Ланд.

— Слушай, будь другом, заштопай мне Макса, и мы свалим еще дальше, чем соседи.

— Что за лексикон у тебя? Стежки, штопать… Как будто раны зашивают.

Я чуть поднимаю брови. Гамов выглядит не так уж и хорошо. Испарина на лбу и поджатые губы.

— Колдуй, мастер. Я в долгу не останусь.

Я выхожу в комнату и сосредоточенно изучаю всяческие финтифлюшки, пока Ланд осматривает рану.

— Жить будет, я думал, все гораздо хуже. И что вас понесло в 'Индиго'?

— Не понимаю, о чем ты. — Я вздыхаю с облегчением и забываю о реальности и закрытии.

Ланд проходит мимо меня в комнату и роется в ящике, извлекает оттуда небольшую коробочку.

— Двух красавцев должно хватить.

С этими словами он показывает мне самого настоящего механического жука, с лапками и глазами. Я сглатываю.

— Как будто скобы не видела… Да у тебя вся правая рука скреплена была, от запястья до плеча.

— Так что с 'Индиго'?

— Лив, — несется с кухни. — Ты совсем замотала бедного Грега. Заплати для начала, а потом выясняй подробности.

— Иди ты, Макс! — рявкаю я.

— Когда поженитесь‑то? — спрашивает Ланд.

— Никогда, — честно отзываюсь я.

Потом приподнимаю длинные полы платья, достаю сотенные купюры из маленькой сумочки на лодыжке и прохожу на кухню.

Макс сидит в одних брюках; по открытой ране ползают два жука, и я чуть не отключаюсь прямо на месте. Кладу деньги на стол, хватаю початую бутылку с непонятным названием и немедленно прикладываюсь к горлышку, после чего испаряюсь с кухни.

Глоток виски здорово прочищает сознание.

— Почему мы в розыске? — ору я.

— Да только что выступал с сообщением Бен Эрлен, новый президент 'Индиго'. Говорит, что вы в ходе своего расследования забрались в какие‑то там цеха и выпустили результаты неудавшегося эксперимента. С которым его роботы сейчас и сражаются.

— Ну и бред, — говорит Гамов и тут же резко втягивает воздух в себя.

Я не вижу его, но по коже бегут мурашки, потому что звук чересчур хорошо иллюстрирует боль.

— Да я сам не поверил. — Ланд выходит ко мне, вытирая руки полотенцем. — Все‑таки вы не совсем дураки. Иди, принимай работу.

Я несмело заглядываю в дверной проем. Гамов задумчиво смотрит на собственное плечо, перетянутое двумя медными скобами. Раны нет. И тогда мне наконец представляется возможность рассмотреть полуголого Макса. Я тушуюсь, начинаю краснеть, перевожу взгляд на стол. Рядом с деньгами валяются два механических жука без лапок. Автор этой технологии явно болен на всю голову, но… Почему нет, в конце‑то концов?

— Отлично. — Я оборачиваюсь к Ланду.

Тот стоит около телефона.

— Прости, звоню в полицию. Мне моя шкура еще дорога. Проваливайте.

Я ошарашенно смотрю на Ланда. Потом на Гамова, уже успевшего накинуть рубашку.

— Уходим, — говорит он. — Грег, спасибо за все. Скажешь, заставили.

— В связи с каким делом нас могло понести в 'Индиго'? — спрашиваю я, отступая в сторону гаража.

Ланд широко открывает глаза:

— Вестимо, в связи с убийством девушки главного инженера, Стейнбека.

Круг замыкается. Я вздрагиваю всем телом.

— Ты что‑то недоговариваешь.

— Лив. — Ланд смотрит угрожающе и тянется к медным пластинкам на телефонном аппарате.

— Посмотри на мое платье! Очень в таком удобно что‑то ломать в штаб — квартире 'Индиго', а потом бегать по всему городу от их ищеек.

Макс молча тянет меня за руку, но то ли Оливию Броун, то ли меня — несет. Самое страшное, что я не могу понять, кого конкретно.

— Рассказывай все. И быстро.

— Лив. — Укоризненно закатывает глаза Ланд. — Я же сказал, что верю вам. А доложить мне просто необходимо. Все равно сначала они приедут ко мне. А тут использованная медтехника, сама понимаешь.

— Нет, не понимаю. Почему из нас делают жертвенных агнцов?

Ланд разводит руками.

— Спросите у себя. Нарыли что‑нибудь.

— Например, то, что 'Индиго' сама выпустила монстров, чтобы триумфально с ними расправиться? — тихо уточняет Гамов.

— Отличная теория заговора, — неодобрительно поджимает губы Ланд. — Помнится, раньше вы их не любили. 'Только меднобетонные доказательства' — разве не ваш слоган?

— А что, собственно, за монстры? — интересуюсь я как бы невзначай.

— Поезжай в центр да посмотри, — огрызается Ланд.

— Но ты же должен что‑то знать.

— Знаю, ага, что после их прохода везде сплошные кровавые лужи.

— Магнитные частицы, а? — спрашивает Гамов.

— Еще одна замечательная теория, — Ланд переступает с ноги на ногу. — Что эти частицы удерживает вместе? Как они сражаются?

— Инопланетяне? — интересуюсь я.

— Это ваше дело, никак не мое. Уходите, прошу вас.

— Нам просто нужен свежий взгляд, — стоит на своем Гамов. — Вот хоть Стейнбека взять, ведь интересная же версия… Кто убил его девушку? Зачем?

На улице воют сирены. Мы переглядываемся и без слов мчим в гараж.

— Что мы имеем? — устало спрашивает Гамов.

Мы стоим на обочине и пытаемся наколдовать решение проблемы.

— Мир защищается, — сжимаю губы я.

— Плохая версия. — Гамов склоняет голову набок.

— А что еще? Мы и вправду главные герои, ты оказался прав. Главнее чертового Стейнбека.

Гамов вздыхает.

— Притом, что появились тут пару часов назад. Это невозможно, Роза.

— Тогда понятия не имею. Предлагала же к нему смотаться.

— Его наверняка пасут, и неважно, кто за этим стоит. С этого момента мы больше не следуем сюжету, ясно?

Я хочу возразить, но лишь вяло мотаю головой.

Битва затихает вдали и, похоже, корпорация 'Индиго' одерживает верх над корпорацией 'Индиго'. Роботы, во всяком случае, как‑то приспособились пускать непонятных сущностей на ветер. Черные частицы несутся в противоположном от нас направлении.

Радио оживает, и первые аккорды заставляют сердце сжаться.

— Давай, что ли, деконструируем мир по Бакли, — невесело хмыкаю я.

— По чему? — делает большие глаза Гамов.

— Это Джефф Бакли, 'Аллилуйя'! — Я даже на месте подпрыгиваю от удивления.

— Песню знаю, не знал, кто поет.

— Да — да, отговаривайся мне.

— Недостаточный признак, — Гамов пожимает плечами. — Альтернативная вселенная, так почему бы здесь не быть своему Бакли?

— Ясно, ясно. И все‑таки я смоталась бы к Стейнбеку.

'Друзья!' — выдает вдруг радио проникновенно. Я прибавляю громкость.

'С вами говорит Бен Эрлен. Как вам известно, мы встретились лицом к лицу с настоящей трагедией. Встретились — и выстояли. Мой предшественник не хотел брать на себя ответственность, и именно поэтому совет директоров около двух часов назад избрал меня новым президентом корпорации 'Индиго'. Мы ввели в действие срочный план, который доказывает свою эффективность с каждой минутой. Поскольку официальное правительство нашей страны спасовало, я объявил военное положение и арестовал их всех как дезертиров. То же произойдет и с виновниками трагедии, Оливией Броун и Максом Коппером, как только они попадут в руки правосудия. Ждите следующих сообщений, и храни вас Господь'.

— К нему и поедем, — спокойно заключает Гамов.

Я завожу ставший привычным паровой агрегат и недовольно тяну носом. Бью рукой по всем кнопкам сразу. Панель озаряется и тут же гаснет.

— Роза? — звучит слегка встревоженно.

Молчу в ответ. А что тут скажешь? Застряли черт знает где, в чужом странном мире. Это и есть мое предназначение, ломать созданное кем‑то, а не строить свое?

Гамов мгновенно считывает настроение, чуть поджимает губы.

— Не время для рефлексии, подумаешь после.

Впервые за долгое время хочется орать. Ехать я никуда не могу, не поднимаются руки.

— Пусти меня за руль, — бросает он.

Я вскидываюсь и снова завожу чудо — машину.

— Поедем к Стейнбеку.

— Как тебе объяснить, что это идиотизм? — теряет терпение Гамов. — За ним следят, он — сюжет, сколько можно наступать на одни и те же грабли?

Я сдаю назад, потому что неудачно припарковалась, вынужденно оборачиваюсь и вынужденно скольжу взглядом по разорванной рубашке.

— Видишь ли, Максим. — Мы вылетаем на дорогу. — Эрлен ничуть не лучше Стейнбека. Он тоже сюжет и тоже правило игры.

— Неправда. Сама знаешь, что неправда. Он нарисовался в мире одновременно с нами.

— Он начал действовать одновременно с нами. А поскольку раньше миры от деконструкторов не защищались, то вполне мог быть тут.

— Роза! — Гамов машет руками, и я испытываю легкое раздражение. — Мы вплетены в повествовательную канву. Этого просто не может быть.

Я чуть хмыкаю и жму на газ:

— Понимаю. Но разве не логично в таком случае узнать побольше о нас самих от Стейнбека, собрать информацию об 'Индиго' и Эрлене, а в пекло лезть уже потом?

Судя по сжатым кулакам, Гамов начинает закипать; приходится поправляться:

— Для того, чтобы деконструировать, а не расследовать происходящее.

Молчание. Я с горечью киваю и веду машину к городу.

— Что это вообще за жанр такой? — выплевывает он.

Я хмыкаю. В голове пусто.

— Мы едем в логово к врагам, правильно? Персонажи персонажами, но убить они нас могут. Раз уж всех собак решили повесить.

— Я думаю, Эрлен ответит на все вопросы.

— А потом убьет, — соглашаюсь я.

— Тогда поезжай к Стейнбеку.

Недоуменно кошусь вправо:

— Меняешь собственные указания?

Гамов смотрит в сторону и молчит. Вздыхает. Отбрыкивается, но еле — еле:

— А чьи еще указания я могу поменять?

Мысли отстукивают ритм в голове, сменяют одна другую, как счетчик. На поверхность, впрочем, лезет самое страшное. Просто, как таблица квадратов до двадцати. Много деталей, но логично.

— Бритва Оккама, — невесело усмехаюсь я.

— Какая радость. — Из Гамова так и прет желчь. Я даже вздрагиваю и наконец‑то (давно пора) перестаю чувствовать сердце. Не стучит. Но главное — не болит.

— Сообразила, почему так корежит мир?

— Сообразила, почему так корежит тебя.

Я поворачиваю направо, морально готовясь к скандалу — и утыкаюсь в перекрытую дорогу. На раздумья уходят доли секунды. Задний ход, стрельба, осыпающееся осколками лобовое стекло… И через несколько мгновений мы мчим туда, откуда приехали, с погоней на хвосте.

Гамов отстреливается, согнувшись в три погибели, я веду машину чуть ли не из‑под сиденья, однако занимает меня почему‑то только одна мысль.

Тарантасы преследователей не так хороши, как малышка, мы отрываемся почти мгновенно, и я выпаливаю:

— Тебе есть, что терять, так?

Гамов молчит, я свирепею, понимая, что права, и резко забираю влево. Собиралась к Стейнбеку, но теперь черта — с два, едем к Эрлену. Пускай у нас и так вся полиция города на хвосте, а офис 'Индиго' охраняется армией США.

— Неужто меня послушалась?

На перепалки нет сил. Довольно того, что это наше последнее задание вместе.

— Я деконструирую мир по временному несоответствию, — говорит Гамов, даже не пытаясь советоваться. — Стимпанк подразумевает девятнадцатый век и королеву Викторию, а что мы имеем здесь?

— Стой! — кричу я, но уже поздно.

Мир трясет, и прямо перед машиной появляется прорыв. Мы влетаем в него на полной скорости, и ощущения стираются, агрегат растворяется в воздухе, я кубарем лечу вниз и обдираю ладони. Платью, кажется, тоже пришел конец. Гамов застрял где‑то на насыпи.

Хлопает дверь — и встревоженный Мишка бросается меня поднимать. Ровно одно мгновение я собираюсь пойти в машину, но потом взбегаю наверх. Гамов растерянно смотрит перед собой.

— Закрыл? Ты закрыл эту реальность?

— Как видишь. — Он задиристо дергает плечом, не поднимая взгляда.

— Совсем из ума выжил? — На секунду мне чудится, что Оливия Броун никуда не делась, что это я, злая до одури, высокая до одури, с дурными зелеными глазами.

— Есть что терять, да, Макс?! Поэтому ты вдруг меняешь решение с правильного на безопасное и думаешь, что я не замечу? А мне — нечего терять? Мне нечего терять, Макс? — Я делаю шаг вперед и заглядываю ему в глаза снизу вверх, чтобы узнать, понять, что же такое творится в его голове. — Только потому, что она беременна, а я рассталась с Лешкой?

Гамов яростно смотрит на меня и молчит. С каждой секундой все тяжелее, все убедительнее молчит.

— Да иди ты со своей эпохой лишних смыслов. Иди ты, понял? Прекрасно могу работать одна, потому что такую реальность нельзя закрывать. Ее нужно уничтожать. Соображаешь?

Я плотнее закутываюсь в пальто, чувствуя пронизывающий, отрезвляющий холод заснеженной Москвы.

— Какая разница, — бросает Гамов презрительно и начинает сходить по насыпи. И тогда я в один прыжок оказываюсь перед ним.

— Тебе сказать, какая? Ну, помимо того, что под угрозой теперь все жители Москвы? Помимо того, что твой Степа прислал ручную собачонку, которой ты завтра подашь рапорт о закрытии? Разница в том, что мы живем в одиночку и умираем в одиночку. Разница в том, что ты решил сэкономить. Пойти легкой дорожкой — и почему? Потому что она беременна? Потому что у тебя появилась надежда? Или отмазка, а, Макс?

Он стоит на месте, ошарашенный, а я все никак не могу остановиться, хотя давно пора. Какой там самоконтроль.

— Можно ходить с важным видом и беречь себя для ребенка, так? Можно наплевать на безопасность людей, только потому, что взбесившийся мир тебя подстрелил? Не разобраться, не понять причины и…

Я не успеваю договорить, Гамов взрывается.

— Тебе не понять. — И это первый аргумент, который я от него жду. — У тебя никого нет. Ты несешь ответственность только за собственную шкуру, тебе наплевать на последствия. Ты не ценишь вещей, потому что богата. Ты не ценишь людей — потому что вокруг тебя миры, схлопывающиеся и вырастающие за одно мгновение. Думаешь, я не знаю? — Он зло щурит глаза, а у меня будто почву из‑под ног вышибли.

Москва перемигивается слева направо, старыми зданиями и новыми вывесками. Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Где‑то здесь есть метро, я между Сокольниками и Преображенской площадью, нужно просто сделать выбор.

— Не скажешь ничего в ответ? Раньше последнее слово всегда оставалось за тобой! — издевательски орет в спину Гамов.

Я смотрю наверх. Прорыва нет — и звезд тоже не видно. Что же, дойти до метро, дальше…

— Сказать нечего, кроме 'Она беременна'?! Если б ты не была таким ребенком, решил бы, что влюбилась в меня, а теперь страдаешь!

Этого я выдержать, разумеется, не могу. Медно — рыжий Мишка надежно скрылся в машине. Какие манеры, какой молодец.

— Если б ты не был таким придурком, — я разворачиваюсь и цежу по слогам, по буквам, по половинкам звука, — решила бы, что ребенок поменял тебя. Ты посмотри на себя — все тот же Гамов плюс электрификация всей страны. Гамов и беременная жена. Еще один смысловой пласт, а на деле — ноль. И, прикрываясь этим, ты бросаешь меня. Не даешь ни единого шанса. Но ты подумай, Макс, признайся себе в том, что на деле, — я уже ору, — ты всегда один, посреди этого великолепия, и нет того, с кем бы ты мог, а главное — хотел поделиться. Так зачем обманывать себя и давать гандикап судьбе? Зачем строить из себя нормального человека? С посудой, ссорами, семейной жизнью?!

Я устремляюсь прочь по насыпи, щеки горят, а горло саднит. Одно только сердце ведет себя хорошо, не существует. Гнев застилает глаза, но стынет, не доходя до груди. Надо свернуть направо, а потом идти, идти, идти…

Внедорожник ползет слева, и Гамов пытается мне что‑то втолковать. Мишка порывается открыть переднюю дверь, но я не обращаю внимания, иду пешком. Полезно прогуляться. Если бы не позднее время да полное отсутствие сил, отправилась бы до Чистых на своих двоих. Мишка все‑таки останавливается. На улице холодно, и я раздумываю ровно одно мгновение, после чего резко теряюсь в переулке.

17

На этаже слышался смех, и я обомлела. Неспеша вытащила айпод из кармана, переборола страх и уверенно пошла вперед.

Прямо посреди рекреации стоял не виденный мною ранее стол. За столом сидела какая‑то девица. Над девицей почти столкнулись лбами Гера и Гамов.

— Ой, — сказала она, увидев меня. — А мы тут смотрим на отчетность.

Я подняла брови, презрительно улыбнулась и направилась в наш с Гамовым кабинет.

— Оливин, погоди! — Гера мягко перехватил меня за плечи. — Познакомься вот, это Нина. Работает у нас со вчерашнего дня.

— Файн бай ми, — кивнула я, и выпрямленные волосы проскользили по щеке.

Девица суетливо поднялась на ноги и попыталась выйти ко мне. Я мотнула головой. Юбка — карандаш, недорогая, но неплохая, длиннющие ноги, да впридачу миловидное личико, обезображенное интеллектом. Совершенно непонятное мучение во взгляде. Вполне во вкусе Гамова.

— Не стоит. — Я протянула ей правую руку, все еще старательно кривясь.

Она легко коснулась моих пальцев и аж вздрогнула. Нервничает. Как на иголках.

— Зачетная шуба, Оливин, — протянул Гера, осматривая меня со всех сторон, впрочем, вполне по — дружески.

Я хмыкнула. По — другому и не скажешь, действительно зачетная. Короткий приталенный соболь, купленный накануне на Большой Дмитровке. Отлично сшит, отлично подобран… Впору сказать 'спасибо' моим знакомствам в мире моды за науку.

— А что это ты так? — Внимание Геры полностью переключилось на меня. Я даже расстроилась почти, неужели дороговизна вещей все‑таки играет роль?

— Конец света через неделю.

— И что за сертификат?

— Конец света через неделю, — повторила я как можно более сумрачно и все‑таки ушла в кабинет, спиной чувствуя, как оплывает неизвестная мне Нина. С ее внешностью только миром распоряжаться, бросать его к ногам и поднимать обратно, а она — вся такая неуверенная и непонятная. Даже надень на нее стильную норку, все равно ничего не изменится. Станет еще краше, пожалуй, мегера, но под слоями одежды — пустота. Страх.

Я улыбнулась и вошла в кабинет. Дверь за моей спиной затворилась с тихим стуком. Я замерла — и тут же плавно продолжила движение. Не хватало еще, чтобы Гамов что‑то понял.

— Интересно.

Не обращая внимания на реплику, я скинула соболя с плеч самым эффектным образом (зря, что ли, три часа накануне убила на просмотр старых кинокартин), и повесила его в шкаф. Открытым рукам сразу стало немного прохладно.

— В Архиве ФСБ была?

Я развернулась. До этого момента Гамова удавалось не видеть, но вечно подобная идиллия продолжаться не могла. Черная рубашка, прямые классические джинсы. Глаза. Небритость. Часы. Все вместе — десять тысяч долларов, но выглядел он почему‑то на миллион. Я смотрелась на миллиард. Словно в подтверждение этому, дверь приоткрылась, и внутрь вопрощающе заглянул Гера:

— Не знаю, в чем дело, Оливин, но выглядишь ты — святых выноси. Если идешь на свидание, признайся сразу, и хватит морочить людям голову.

С этими словами он скрылся, как не бывало.

— Архив, значит? — Гамов по дурацкой привычке сел на мой стол.

Я поджала губы и прошла на место. Он развернулся ко мне.

'Молчи, детка, а то проиграешь', — пропел Гера где‑то внутри моей головы. Я открыла ноутбук, потом помялась, кожей чувствуя идиотизм происходящего, и встала, чтобы идти к Арлиновой. Дел было полно.

Гамов схватил меня за руку. От точки прикосновения по телу побежал жгучий лед, нет, кислотная соль (да что за чушь, соли только кислотными и бывают, а правильно ли я вообще термин перевожу на русский, химию еще в Лондоне изучала), рука, плечо, дальше вниз, до самых пяток, потом вверх и снова вниз. Я превратилась в соляное изваяние. Гамов этого видеть не мог, но, наверное, порадовался бы. В какой‑то из его книг герои колдовали именно таким образом. Даже действовало заклятье аналогично: ни пошевелиться, ни вдохнуть.

— Задала ты мне задачку своими гандикапами судьбе, Роза. Я пол — Интернета перерыл, пока сообразил, что ты билингв, смысл могла передать, как чувствовала.

Он отпустил руку, и я уставилась на него с укором.

— Представляешь, только вчера сообразил, что ты как Набоков прямо. Английский и русский. Можешь своих мальчиков переводить сама. А еще через пятьдесят лет люди будут писать диссертации, сверяя две версии.

— Давай признаем, — проговорила я, — что диссертации будут писать по Турову, а не по мне.

Соль потихоньку сползала с кожи; больше не щипало. Глаза тоже.

— Почему ты так в этом уверена?

— Пустое, Макс. Конец света через неделю.

— И поэтому ты ходила в Архив?

Вопрос заставил задуматься. Макс, как обычно, видел самую суть проблемы.

— Поэтому я иду к Арлиновой.

Как ни странно, мне хватило сил на то, чтобы исполнить свою угрозу. Я медленно вышла из кабинета, поймала застенчивый взгляд Нины, тряхнула головой и без стука почти что ворвалась в кабинет начальства.

— Нет — нет, все под контролем. Да, больше не звоните. — Арлинова раздраженно бросила пятый айфон на стол.

— Мне нужно… — начала было я, но договорить не удалось.

— Наша героиня. Садитесь, Роза, садитесь. Чаю будете?

— Нет, Микаэла Витальевна, спасибо. — Я неловко переступила с ноги на ногу. — Могу я получить доступ к архиву?

Арлинова, до того устало протиравшая глаза, вскинулась и подобралась. Я сжалась до плотности сверхновой и приготовилась отражать удары.

— К архиву?

Я молча кивнула.

— Для какой цели?

Арлинова посмотрела на меня, сквозь меня, внутрь меня — и я почти сдалась. Но тут же воспряла духом, плевать, я же вчера была в госбезопасности, черт возьми, нашла кого бояться.

'Всего — навсего женщину, у которой муж стал персонажем книги', — услужливо подсказал разум.

— Вам славы не хватает, госпожа Оливинская? Может быть, денег? Или все так же нечего делать?

Выпад был слабоват, и я с радостью перехватила инициативу:

— Отнюдь. Думаю, вы в курсе того, что случилось позавчера. Мы оказались не готовы. Нужна информация. Вся.

— Не готовы? — искусно нарисованные брови Арлиновой картинно поползли вверх, а я выругалась, надо же было умудриться подобрать не то слово.

— Не вполне готовы. Послушайте. Во время закрытия…

— Деконструкции, вы хотите сказать? — перебила меня Арлинова.

— За… — я осеклась. — Деконструкции, разумеется. Так вот, во время деконструкции мы оказались не вполне…

— Во время деконструкции стимпанк — мира, вы, госпожа Оливинская, вместе с господином Гамовым прекрасно справились с первостепенной задачей, чему, надеюсь, и будет посвящен ваш отчет. Без лишних подробностей, знаете. А то я вчера замучилась переписывать версию вашего напарника. — Светло — серые глаза смотрели на меня не зло, но как‑то плохо. — Сплошные неточности и лишние детали.

— Естественно, — эхом отозвалась я, прекрасно понимая, куда она клонит.

— По какому поводу платье? — Арлинова откинулась на спинку кресла.

Я поморщилась.

— Это неважно. Микаэла Витальевна, для повышения эффективности работы нашего отдела я прошу у вас доступ в архив.

— Основания?

— Два прорыва за неделю. Если вам так угодно, я накатаю запрос. Могу даже Михайлову написать. — Я сделала холодное лицо. Это, по правде сказать, получалось у меня лучше всего в жизни.

— Нет такой необходимости. — Арлинова смерила меня долгим взглядом. — На благо Родины послужить хотите?

— Хочу увидеть общую картинку.

— Смотрите.

В меня полетела связка ключей. Если бы не тренированная реакция, я бы, наверное, осталась без глаза.

— Всего доброго, — сказала я и вышла.

Архив должен был находиться на чердаке, потому что первый и второй этажи пустовали. Только добредя до кабинета, где остался магнитный пропуск, я поняла, что со лба ручьями льет пот. В таком состоянии Арлинову мне видеть не приходилось.

Сосредоточенно печатавший Гамов тут же прервался. Я перегнулась через стол, достала пропуск из кармана сумки и… чуть не упала. Накатило волной. Скандал с Гамовым, пьяный вечер в баре, какой‑то светловолосый красавчик, пытающийся увезти меня к себе, такси, глухой сон до двенадцати утра, а потом жажда. Жажда деятельности.

— Ключи? — удивленно спросил Гамов. — Сто лет их не видел.

Я утерла пот со лба, развернулась на каблуках — и была такова. Как и следовало ожидать, Гамов догнал меня на лестнице.

— Можно? — спросил он, в очередной раз поразив меня слабостью и бесхарактерностью. Неужели так помириться хотел?

Я промолчала в ответ, перебирая ключ за ключом.

— Золотой, — сказал Макс.

Я стиснула зубы. Подошел. Дверь открылась со скрипом, и на меня пахнуло затхлостью. Увяданием. Может, даже смертью — в полном и бесповоротном одиночестве.

— У Нины пока нет пропуска, — проинформировал меня Гамов, деловито просачиваясь внутрь. — Заходи давай.

Он распахнул дверь настежь. Внутри почему‑то было темно.

Я сделала два шага и очутилась в царстве тлена. Столы, стулья, вековая пыль — и штук двадцать картонных коробок. То, что доктор прописал. Можно начинать таскать наверх. Не привлечет ли это излишнего внимания со стороны Нины? Не прикопается ли долбаный Степа? Я поводила ладонями по предплечьям, заставляя кровь двигаться. Только подумать, почти вампир.

— Хочешь разобраться?

Вместо ответа я подошла к одной коробке и попробовала ее поднять. Вполне по силам, даже такой невысокой девушке, как я.

— Пустое, миры меняются. Никто не смог ничего объяснить.

Гамов беззаботно покачивался, перекатываясь с мыска на пятку, такой чуждый окружающей его обстановке, что выть хотелось.

Я похватила ближайшую коробку, черт с платьем, потом отмою, и пошла на выход.

— Ну прости меня! — раздалось вслед.

— Бог подаст, — проворчала я себе под нос, не выдержав.

- 'Остров сокровищ'? — недоуменно проговорил Гамов, в два мгновения догнав меня, и я моргнула. Никогда бы не подумала, что догадается. Ведь есть такая поговорка, я же могла использовать…

— Он говорит вам: 'Бог подаст', — да, Роза?

Я могла бы поклясться, что Гамов кусает губы — но смотреть не могла. Слишком много всего. Идти с любимым писателем рядом. Общаться с ним. Сердиться на него.

Ведь прежде всего несколько лет назад книги Максима Гамова позволили мне протянуть бесконечную длинноту третьего курса и не свихнуться от всего сразу.

— Хитрый шанс, — подтвердила я кивком головы и поднесла пропуск к замку.

18

— Неужели паттерн вижу только я?

— Ты такими словами не разбрасывайся! — с задумчивой угрозой проговорил Гера.

Он валялся на полу в обнимку с какой‑то папкой — в самом прямом смысле: прижимал документы к груди и, кажется, дремал.

Было далеко за семь вечера. Нина ушла час назад, перед этим стыдливо заглянув в кабинет и поинтересовавшись, не нужна ли нам помощь. На тот момент мы втроем переругивались по поводу прорывов; замахали на Нину руками, и та поспешила скрыться. Арлинова появилась некоторое время спустя. Мы мгновенно приняли вертикальное положение и попытались сделать вид, что по комнате не разбросаны сотня архивных бумаг и чертова дюжина стаканчиков из‑под кофе. Она обвела кабинет слегка неодобрительным взглядом, бросила барское: 'Закроете', — и поплыла прочь.

Голова уже не работала. Новые файлы я читала по несколько раз и без особого толка.

— Можно пойти на рейд в кабинет Арлиновой, — предложил Гамов, не отрываясь от желтого листа с машинописным текстом.

— Идея отличная, Макс. А завтра — на рейд в увольнение. — Гера наконец‑то поднял длинные ресницы и уселся на полу с королевским видом. — Так что за паттерн?

Я провела рукой по волосам, приготовилась говорить, и тут у меня заиграл мобильный. Гамов язвительно полуулыбнулся, не глядя в мою сторону. Не иначе, мстил.

Я перевернула айфон. На дисплее улыбался Лешка, поэтому звук пришлось выключить.

— Паттерн, — повторила я и на мгновение зависла.

— Первый раз звонит? — Гера сладко потянулся, и я испытала почти непреодолимое желание швырнуть в него пластиковым стаканом.

— Может, к делу? — шероховато спросил Макс.

Я фыркнула. И тут мобильник запел снова. Что удивительно — группой Muse и совсем не у меня. Судя по озорной улыбке, Гера давно успел поставить беззвучный режим. Гамов вылетел из‑за стола и уже на пороге бросил в трубку:

— Привет, Рит, как ты?

Я не сдержала вздоха. Гера сделал хлоп — хлоп ресницами и чуть заметно качнул головой.

— Ненавижу тебя, — буднично сказала я.

— И я тебя, — отозвался он.

Потом мы оба разулыбались.

— Покурить бы.

— Размечтался. Статистику давай тащи.

— Ау, Оливин, я ее сразу принес. Лови. — Гера бросил сложенную вчетверо распечатку прямо в меня.

— Тогда дождемся Максима.

— Дождались, — с порога заявил Гамов. — Начинаем обсуждение?

— Нет — нет — нет! — Туров почти подпрыгнул на полу. — Никаких обсуждений. Знаю я твою страсть к теории. Пускай говорит Оливин. Она все это затеяла, и слово ей.

Я опасливо огляделась по сторонам и даже на всякий случай вышла в коридор. Темно и пусто, то, что доктор прописал. Я не смогла удержать нервного смешка и вернулась.

— Феерические меры предосторожности. — Гера уже почему‑то сидел за моим столом.

— Уступи место, иначе сяду на колени.

— Напугала! Иди к Гамову садись.

Я возвела очи горе и вышла на центр комнаты, чувствуя себя совершенно по — идиотски. Платье, каблуки — как будто на докладе.

— В общем, так. Понятия не имею, когда начались прорывы. Архив ФСБ велел приходить на следующей неделе, а вся стоящая информация — у них. Здесь данные только с момента развала Союза…

— Оливин, — перебил меня Гера с легкой укоризной в голосе. — Нельзя ли объяснить для начала, что происходит? А то работала ты, работала, и вдруг — паттерны какие‑то, архивы ФСБ, откуда что берется?

Я бросила неуверенный взгляд на Макса. Тот сосредоточенно вглядывался в пожелтевшую бумажку.

— В общем, Гер, если по — честному, то в обычном мире, не твоих книгах, все так и происходит. Работаешь, работаешь, копишь информацию, а потом случается синтез. И анализ.

— Ты мне Гамова тут не выгораживай только. — Гера завел руки за голову и сладострастно зевнул.

— Она не выгораживает, — резко отозвался Гамов. — Что за манеры вообще такие?

— В одной упряжке бежим, детки, — тут же спружинил Гера.

— Раз мы в ней бежим, то… — я прервалась.

Надо было признаться, но по какой‑то загадочной причине я не могла этого сделать. Язык не поворачивался сказать гадость. Пусть правдивую, пусть выстраданную, пусть опасную… Я просто физически не могла сдать напарника.

— Совсем меня за дурака держите. Я же все‑таки известный писатель, любимец критиков, — протянул Гера язвительно.

— Но не публики, — отбрил его Гамов.

— Неправда. — Я нервно заглянула в статистику.

— Всем спасибо за мнения. Так что же случилось в прорыве, что Оливин внезапно взяла полагающийся ей отгул и пошла не куда‑нибудь, а на Лубянку?

Гамов кашлянул и все же посмотрел на меня.

— Как бы тебе это объяснить, Гер. Мир начал защищаться.

— Не понял. — Он настороженно приоткрыл глаза.

— Понимать нечего. Мы зашли в прорыв, и мир почти тут же среагировал, обвинив нас во всех смертных грехах и прислав за нами убийц.

— Издеваешься? Я читал отчет перед отправкой.

Я помотала головой:

— Арлинова все переправила, видимо, решив, что с таким развитием событий ваш Степа точно нас прикроет.

— Мир начал защищаться? — Гера принял вертикальное положение и стал переводить взгляд с меня на Гамова и обратно.

Я кивнула.

— Но мир не может защищаться! — он нервно отхлебнул из моего стакана с кофе.

— Нашел кому рассказывать, — фыркнул Гамов.

— В общем, это только гипотеза. Попав внутрь, мы сразу стали главными героями, события завертелись вокруг нас. Макса подстрелили даже.

— Я такого в жизни не видел, Гер, а сам знаешь, за последние два года с чем только не сталкивались.

— И вправду конец света, — криво заулыбался Гера.

Меня передернуло.

— Не совсем так. В общем, про паттерн, ребята. Из интересного. С начала девяностых прорывы были очень редки, догадываетесь, почему? Издавали что ни попадя, закрепляя мир в нашей реальности. Потом дела пошли под откос. Чем дальше, тем сильнее. В две тысячи пятом впервые было зафиксировано четыре прорыва за год. В шестом — снова четыре. В восьмом — целых семь. Ну а потом, в две тысячи десятом, завертелась вся эта кутерьма. Двенадцать прорывов. Потом шестнадцать. С первого января нынешнего года — двадцать пять штук, не считая позавчерашнего. Паттерн. Чувствуете?

— Да все понятно. — Гамов чуть пожал плечами. — Растет количество неиздаваемого материала, следовательно, растет количество прорывов.

— Но не по экспоненте же! — взвилась я.

— Это не экспонента, — отозвался Гамов, глядя в стол.

— Растет не только число, но и сложность. Ты бы почитал отчеты за две тысячи первый, да что там, даже за две тысячи пятый! — Я раздраженно забралась на собственный стол, и Гера тут же развернулся ко мне.

— Я читал их. Более того, сам закрывал еще за год до того, как ты издалась.

— И что? — Я бросила обжигающий взгляд на Геру. Тот внимательно посмотрел на меня. Понял, хитрец, что поднимать глаза на Гамова мне было никак нельзя.

— Сложность… — Гамов на секунду замер. — Повысилась. Бесспорно. Но это нормально, Роза. Произошел естественный отбор. На Самиздате стали задерживаться приличные тексты. А что‑то приличное деконструировать куда сложнее.

— А миры за деконструкторами по какой причине стали охотиться? — спросил Гера, холодно на него глядя. — Настолько усложнились, что собственный разум обрели?

Гамов ядовито хмыкнул и сделал глоток из стакана с кофе:

— Гляжу, вы тут Двойственный союз затеяли.

— Не страшно? — Гера вдруг зловеще перегнулся через стол, и я не нашла ничего лучше, чем пробежать пальцами по его затылку и белой шее. — Не страшно шутить исторические шутки в присутствии историка?

Я не сдержалась и прыснула. Гамов в негодовании замотал головой.

— Оливин права. — Гера вернулся на мое место. — Паттерн наблюдается, да еще какой. Учитывая предсказания небезызвестного нам Нострадамуса…

— Это были индейцы майя, в самом‑то деле! — перебил его Гамов. — Вы как дети малые, все время конец света, а вы верите и верите. И верите, и верите.

Гера прокрутился в кресле. У меня почему‑то раскалывалась голова, видимо, от жестокого недосыпа.

— Знаешь, Макс, я бы сто раз с тобой согласился. Возможно, даже двести. Если бы только не работал в месте, где люди шутки ради могут за две минуты побывать в десятке реальностей и закрыть каждую из них. Это вообще очень странно, не находишь, что созданные человеческим умом конструкты находятся почти в равноправном положении с нашим миром, лезут в него, почти неотличимы от действительности? Ты сам‑то во что теперь веришь? Только не говори, что в приземленные вещи и радость исключительно нашего бытия.

— Герман, тебя Катя на свиданиях понимает? — зло поинтересовался Гамов.

— Кстати, по поводу реальностей… — я осеклась. — Гер, вы все еще встречаетесь?

Туров отчего‑то схватился за лоб, вскочил из‑за стола и понесся по коридору огромными прыжками. Я только и сумела, что проводить его взглядом и попытаться не уронить челюсть. Еще через мгновение он вернулся, на ходу повязывая шарф и накидывая на плечи пальто.

— Так, все просто прекрасно, увидимся в понедельник и договорим, идею я зафиксировал, реальности усложняются и начинают защищаться. Гамов, довезешь Оливин до дома, даже не отлынивай, понял меня?

Я судорожно считала вероятности, но это было бесполезно. После каждой отбивки оставалась одна, самая глупая и наиболее приемлемая.

— Забыл про свидание, Гер? — сверкнул зубами Гамов.

— Ничего я не забыл! — возмутился Туров. — Довозишь. Ее. До. Дома. Понял?

— Сама дойду, не маленькая, — проворчала я, донельзя расстроенная тем, что многообещающее собрание напрочь сорвалось.

— Шуба за полтора ляма. Гамов, не тупи! — рявкнул на прощание Гера — и вихрем вынесся за дверь.

— Гомеостатическое мироздание, — сказала я.

Гамов вздрогнул и поднял сияющие сине — серые глаза на меня. Могла бы отпрянуть и выбежать вслед за Герой, так бы и сделала.

— Завязывай с чтением мыслей, — нервно проговорил он.

Смысл камнем пошел на дно головы. Опять угадала. Опять тот же контекст. Да сколько можно, честное слово?

— Мы в состоянии разобраться и вдвоем, — надменно выдавила из себя я.

— Вполне. — Макс устало вздохнул. — Сейчас купим кофе, отложим часа на полтора неразрешимые противоречия и…

Дальше я не дослушала, потому что экран мобильника, перевернутого, видимо, Герой, на спинку, осветился неизвестными мне цифрами. Начинались они, правда, с префикса Великобритании.

— Подожди, — кивнула я Гамову. — Сейчас все будет. Похоже, агент Ноулз жаждет общения.

19

Только влетев обратно в кабинет, я поняла, что совершила фатальную ошибку. Гамов тут же вскинул на меня свои прекрасные глаза. В этот момент я осознала, что судорожно хватаю ртом воздух, и вот — вот разревусь, впаду в истерику, начну топать ногами и орать. Просто орать.

Надо было продышаться в коридоре, зайти спокойно внутрь, взять вещи и уехать. Надо было. Все надо было по — другому. Однако я вбежала в кабинет, к Гамову, лишь только повесила трубку. Оставался один вариант — отвернуться к стене, взять себя в руки, самым титаническим из усилий, и…

Гамов вскочил из‑за стола и, уронив кресло, бросился ко мне. Я отпрянула назад, пытаясь осмыслить и переварить.

— Оливия? — спросил он, и в меня как будто пуля попала. — Что случилось? Что стряслось, быстро говори. Быстро, слышишь меня?!

Я помотала головой. Два скудных солнца в моем скудном мире. Забавно.

— Что с Эйданом? Или это не Эйдан? — Гамов навис надо мной, скрестив руки на груди, видимо, не зная, что делать.

Хотелось ответить так, чтобы он запомнил навсегда. Хотелось припечатать, уничтожить его, растоптать, но ничего не вышло. Вместо этого я проговорила с трудом:

— У папы инфаркт, — и разрыдалась.

Прямо со всей чертовой тушью, подводкой, со всей этой красотой на лице. Взахлеб, так, что, конечно, не осталось ни единого шанса на сердце Гамова, кто влюбится в девчонку, у которой по щекам бегут черные слезы.

Но Гамов, чертов Гамов почему‑то понял, наклонился — и обнял меня, изо всех сил прижал к себе, загородил руками от мира, защищая и не делая попыток успокоить. Не делая попыток съязвить, сказать, что это не его дело, или начать задавать дурацкие вопросы.

Я рыдала очень долго, до сладкого изнеможения, пока не наступил такой момент, когда плакать больше не хотелось, и я просто остановилась, пришла в себя. Под ладонями и везде был теплый, горячий Гамов, нос забавно скользил по его шее. Сильный, большой, сладкий Гамов.

Воспоминание о звонке обожгло стыдом, и я наконец отстранилась, но не отпустила его. Просто положила ладони на грудь и снизу вверх заглянула в глаза. Как два озера, утонешь, если не перестать смотреть. Сосредоточенный, порывистый, озабоченный.

— Что с ним?

Я замотала головой, отгоняя наваждение, отстраняясь еще на шаг. Взяла себя в руки. Подумаешь, рыдала только что у него на груди. Дышала в шею.

— Что с ним, Лив?

Настойчивый и мягкий одновременно, Гамов положил ладонь мне на щеку и стер большим пальцем остатки слез. Я растерянно хлопнула мокрыми, чуть прилипающими друг к другу ресницами, удивилась интимности жеста, вся задрожала и опять потерялась в его взгляде. Потом мотнула головой в последний раз и сделала резкий шаг назад.

— Инфаркт. Мне надо ехать.

Развернувшись к столу, я поняла, что совсем не понимаю концепта слова 'ехать'. Наверное, для начала нужно было взять сумку, потом дойти до шкафа и вытащить оттуда шубу, потом мчаться в аэропорт. Такой порядок действий верен? Я сглотнула и судорожно оперлась на стол. Комната плыла перед глазами, и сил хватало только на то, чтобы стоять и смотреть на стену, раз за разом вдыхая и пытаясь не разучиться это делать.

Гамов развернул меня за плечи:

— Он жив?

— Д — да, — отозвалась я.

— Просил быть?

— Д — да.

— Сам звонил?

Я недовольно дернула рукой. Пристал, в самом деле. Не дает девушке спокойно умереть в собственном кабинете. Почти что в бою.

— Лив! — Гамов сделал большие глаза, рисуя, по всей видимости, жест с меня.

— Макс! — передразнила я.

— Отвечай.

Только позавидовать его терпению. Давно бы себя убила на его месте и ушла. Чего еще я могла добиваться? Одиночества, полного, беспросветного одиночества, момента, когда ты говоришь себе, что это дно. Что ты на дне, а вокруг никого. И никого никогда не будет. Что ты живешь в одиночку и дохнешь тоже в одиночку. Что шанс есть только у тех, кто не научился жить один. Кто не самодостаточен. Именно он, вполне возможно, сдохнет не в одиночку, а окруженный себе подобными, льющими слезы над конечностью своего существования. Но разве это важно для умирающего? Он видит слезы, он чувствует эмпатию, и на один гребаный миг ему становится не так страшно.

Но когда ты понимаешь, что один, а вокруг — пустота, откуда‑то всегда берутся силы идти дальше. Наверное, просто не хочется сдохнуть прямо сейчас.

Я подняла глаза. Гамов никуда не делся, но узор из прозрачных нитей, плотно окутывавший нас еще несколько мгновений назад, испарился, растаял в воздухе. Живешь в одиночку, Лив, и дохнешь так же.

— Звонил не он.

Я перегнулась через стол, схватила сумку, сетуя на себя за допущенную слабость, потом прямо по бумагам рванула к шкафу.

— Звонила его ассистентка. Сказала, что у него инфаркт, выслала адрес больницы, на тот случай, если я захочу приехать. Знаешь, Макс, я отлично с ней поговорила. Даже вида не подала, что волнуюсь.

Шуба легко легла на плечи. В последней фразе что‑то было не так, но раздумывать не приходилось.

— Хорошо, что наличка есть, — к чему‑то сказал Гамов и, схватив пальто, потащил меня за руку по коридору.

Только садясь в машину, я вспомнила, что английский паспорт преспокойно лежит дома.

— Черт, Максим, надо на Чистые. Интересно, если я прямо сейчас закажу такси, через сколько приедут?

За лобовым стеклом сказочно светили фонари, шел крупный, хлопьями, снег, невысокие домики подмигивали, манили теплом и нереальностью происходящего. На один миг мне отчаянно, невыносимо захотелось оказаться в придуманном мире, где с демиургом в джинсах за двести баксов никогда ничего не случается, где он получает все, что захочет, стоит только протянуть руку, где любовь и друзей можно заиметь просто так. Подойдя познакомиться. Или выбрав подходящую модель друга на страницах шикарного каталога. А потом точно, на века, до кожаного переплета. Не предаст и не отступится. И ты об этом знаешь, а еще вы оба живете вечно. Потому что концовки вам никто не прописал, а деконструкторы — да в гробу я видала этих деконструкторов.

Где‑то далеко и в то же время невыносимо близко щелкнул застежкой ремень, и меня вдавило в кресло. Гамов, дурацкий Гамов забеспокоился и пристегнул собственноручно.

— Вот что, Лив. Я веду. А ты ищи быстро — быстро ближайший рейс до Лондона.

Я зачарованно кивнула.

— Слышишь меня? Достала айфон, быстро, зашла на 'Энивей Энидей' и ищешь. Прямо сейчас.

— Максим, у меня паспорта нет, — отозвалась я, все еще околдованная идеей.

— Едем к тебе, потом в аэропорт. Думаешь, почему про наличку сказал?

Не глядя на меня, Гамов вжал в пол педаль газа, и мы рванули с места, как укушенный за хвост дракон. До дома донеслись за минуту.

— Одна нога здесь, другая там.

Я послушно кивнула, выбралась из машины, и тут порыв морозного ветра как будто толкнул меня в грудь: 'Девочка, папа умирает'. Я тряхнула волосами и помчалась наверх, перепрыгивая ступеньки; едва сумела открыть квартиру, впопыхах что‑то разбила, но все‑таки достигла пункта назначения: большого трюмо с документами. Диплом, право собственности, свидетельство о смерти (тут когтистая схватила меня за сердце, неужели не успею, неужели, как к бабуле, не успею?), вот же он, уродливый синий документ. Бегом вниз.

В машину я вломилась почти силком, запрыгнула внутрь, сразу пристегиваясь.

— Проверил. Ближайший в двадцать один сорок из Домодедова.

Я повернулась к нему, невероятно расстроенная, чувствуя, как сердце падает вниз:

— Не успеть.

— Лив, — Гамов робко улыбнулся. — Говорю же, хорошо, что есть наличка.

С этими словами мы стартовали еще быстрее, чем в прошлый раз, и через какое‑то невероятно короткое время летели по полупустой Москве на скорости сто двадцать.

— Убьемся же, — протянула я.

Гамов только хмыкнул в ответ, и я впервые обратила внимание на то, что он не снял перчатки, да и руль держал как‑то странно.

Мы резко повернули направо — так, что шины завизжали, и машину слегка крутануло.

— Не успеем.

— Кстати. — Гамов все так же сосредоточенно смотрел на дорогу. — Айфон. В правом кармане джинс.

Я собралась покраснеть, как малинов цвет, но тут мы с размаху затормозили перед взявшейся из ниоткуда вереницей машин, и он вытащил телефон сам. После чего, не успела я ахнуть, развернулся через две сплошные и был таков.

— Что делать‑то?

— Код — семь пять пять шесть. В телефонной книжке находишь Макса.

Я послушно разблокировала тяжелый аппарат. Глаза резануло: на экране, конечно, была красавица Рита, обнимающая Гамова за шею.

— Набрала? — нетерпеливо спросил он, петляя неизвестными мне дорогами и переулками. — Ставь на громкую связь.

Я так и сделала. Потянулись длинные гудки, потом трубку сняли.

— Ма — а-а — акс, — раздался из динамика приятный мужской голос. — Какими судьбами?

— Тезка, слушай. — Мы снова уперлись в пробку, и Гамов дал задний ход на какой‑то невероятной скорости. — Такое дело. Нужно в двадцать один сорок улететь в Лондон. У подруги инфаркт у отца. Мы едем, но боимся не успеть, даже если купим билеты и зарегистрируемся.

— Хотел новую книжку попросить вне очереди, но, похоже, неуместно. Так, слушай, перезвоню через минуту.

Вызов оборвался. Я ошарашенно смотрела на Гамова, который все так же спокойно вел на невероятной скорости машину.

— Тебя прав лишат. Камеры везде.

Мобильник ожил. Я провела пальцем по экрану и поняла, что руки дрожат.

— Ма — а-акс, а с чего ты вообще взял, что на пятничный рейс Москва — Лондон есть билеты?

— Тезка? — коротко отозвался Гамов.

— Пришлось ссадить двух особенно наглых туристов. Улетят на следующем. Диктуй мне имена, быстро, пока не раздумал.

Гамов выразительно кашлянул, и я засуетилась, вытаскивая паспорт из сумки.

— Здравствуйте. Оливия Розен, гражданка Соединенного Королевства.

На том конце присвистнули.

— Розен? Ладно, молчу, простите. Как пишется?

— Розен, — обреченно кивнула я.

— Значит, как слышится, так и пишется… А непростые у тебя подруги, Макс. Оливия, извините, даст Бог, батюшка поправится.

Я снова кивнула — на этот раз, в знак благодарности.

— Так, замечательно. Твое имя, Максим, я знаю наизусть. Приедете в Домик — встретят в лучшем виде. Будет девочка дежурить на входе, сейчас ее номер скину смской.

— Спасибо, Макс, я твой должник.

— Да… брось, — неуверенно отозвались на том конце провода. — Не будем считать, кто кому сколько должен.

Вызов снова оборвался.

Тупо глядя на экран, я наконец‑то спросила:

— Что значит 'твое имя я знаю'?

Мы как раз притормозили на светофоре. Гамов мягко улыбнулся и бросил взгляд на меня.

— Ради Оливии Розен рейс задерживать не будут. Ради Максима Гамова — да.

Я изо всех сил постаралась рассмеяться. Получилось только хриплое бульканье.

— Летишь со мной, значит? Паспорт, виза, разумеется?

Последняя фраза целиком сводилась совсем к другому вопросу. Я усиленно гнала прочь мысли об отце — и пока преуспевала.

— Двухгодичка. Я же люблю Лондон, Оливия.

Я вздрогнула. Мягкий, сияющий, чуть расслабился, поговорив с высокопоставленным приятелем.

— И паспорт с собой? У меня не было с собой паспорта, а у тебя — есть?

— Именно. В бардачке все документы. Не выкладываю никогда, вдруг захочется поужинать в Париже.

На меня повеяло безумствами подросткового возраста. Еще бы, границ внутри Евросоюза не предусмотрено вообще. Я скривилась — и наконец решила спросить, терять‑то было нечего:

— А Рита?

— Что Рита? — его тон похолодел на несколько градусов. — В полном здравии, покое, из аэропорта позвоню ей.

— Она твоя беременная жена.

Гамов резко, почти аварийно затормозил — я увидела, что мы у терминала, когда только успели? — и, повернувшись ко мне, спокойно отрезал:

— И сейчас это не твоя забота.

20

Я грязно выругалась, подпрыгивая на месте в давно забытом аэропорту давно забытого города. Пролетев через паспортный контроль за секунду, я вот уже минут пять наблюдала, как к единственной стойке тащится очередь из россиян. Гамов виновато покачал головой и махнул рукой в сторону выхода: беги, мол. Я стиснула зубы, мгновение порассматривала перспективу, потом углядела молоденького пограничника и, схватив его за рукав, начала трясти паспортом. Он, разумеется, шел открывать еще одну кабинку, но, не выдержав моего напора, сказал что‑то в рацию, и через пару мгновений заработали все. Гамова вообще не мучили ни секунды.

Мы, не сговариваясь, схватились за руки, и побежали по указателям искать кэб. К счастью, несмотря на позднее время, таковой присутствовал. Я достала телефон, продиктовала адрес и посулила пятьдесят фунтов сверху за быструю доставку. Водитель, пожилой интеллигентный англичанин, втопил похлеще Гамова, и мы снова пристегнулись. Я так и не убрала телефон и, завороженная, смотрела на чужие цифры, когда‑то бывшие обыденностью и нормой.

— Хочешь, я позвоню? — мягко поинтересовался Гамов.

Я затрясла головой:

— Доедем быстрее.

Впрочем, телефон ожил сам собой. Я чуть его не уронила и почему‑то только в это мгновение поняла, что Гамов до сих пор держит меня за руку.

— Давай сюда. — Он забрал айфон, провел пальцем по экрану — и тут же включил громкую связь.

— Лив, — проскрипела трубка отцовским голосом. — По четырехчасовому промежутку вижу, что хоть что‑то заставило тебя вернуться домой.

Я вскинула глаза на Гамова и затряслась, заходила ходуном. Да как он смеет, старый…

Гамов, видимо, что‑то прочитал на мне и, высвободившись, прижал палец к губам. Я замотала головой, хотела что‑то прошипеть, потом просто обхватила голову руками.

— Константин? — мягко спросил он. — Следует полагать, что с вами все в порядке?

Я немного оплыла и даже отвлеклась на мелькающие пейзажи. Давненько никто не решал моих проблем за меня.

— С кем имею честь? — характерно пролаял отец, и я с трудом подавила желание выругаться матом и выбросить телефон из окна.

— Максим Гамов, друг вашей дочери. Мы действительно в Лондоне и направляемся к вам. Оливия сейчас в дамской комнате.

— Константин Розен. Хорошие у моей дочери друзья. Значит, действительно в Лондоне?

— Да. — Гамов утвердительно кивнул, да и вообще — держался молодцом, но мне откуда‑то стало понятно, что не все так просто, как кажется на первый взгляд. Он старательно скрывал ярость, которой не было еще десять минут назад в чертовой очереди. Там была беспомощность. Тут — злость. Яркая, цветущая, выедающая глаза. Неужели из‑за меня? Сердце слабо колыхнулось в груди.

— Хорошо, жду вас по адресу, который выслала моя супруга.

Я воззрилась на Гамова, желая только одного, как мы шутили в детстве: с разбегу в Темзу.

— Стойте, стойте. Скажите, что за инфаркт.

— Вы врач?

— Моя жена — врач. Знаком с типологией.

— Интрамуральный мелкоочаговый. Жить буду.

— А почему ваша супруга не сказала этого Оливии?

— Максим, давайте об этом я поговорю с моей дочерью.

Гамов едва заметно сжал зубы.

— Нет уж, давайте вы скажете мне.

Отец замешкался. Мало кто на моей памяти был способен говорить с ним на равных.

— Дело в том, что мы тогда еще сами не знали, она испугалась жутко, пока добрались до больницы, пока то, пока се. А там у Лив уже телефон отключен был.

— Хорошо, — отозвался Гамов. — Судя по всему, будем у вас минут через двадцать.

— Звоните от входа, проведут.

Гамов первым нажал на 'отбой'. Я забрала телефон и почувствовала, как к щекам приливает кровь. Судорожно схватила Гамова за запястье. Облегчение было почти таким же оглушающим, как раздражение. Я не знала, что и как говорить, поэтому смотрела в окно и кусала губы.

— Лив, — позвал Гамов смеющимся тоном.

Я резко обернулась. Он сиял, и дышать стало сложно, будто мешок на голову надели, будто тревога накатила. Гамов на мгновение посерьезнел, потом перехватил мою ладонь удобнее, погладил пальцами мягко — мягко.

— Все хорошо, расслабься. Видишь, и Лондон навестили, и папа нормально. Интрамуральный — это ничего.

— Старый симулянт! — раздраженно бросила я.

Гамов сжал пальцы:

— Не говори так. Никто не знал, чем все закончится.

— Да! Только вот я заставила всех ходить на ушах, разрыдалась вообще неприлично, а этот старый, старый… кретин! — Я наконец‑то нашла нужное слово. — Старый кретин, прошу прощения, заставил свою жену мне звонить — да и как она это сделала? Как, Максим?! Специально для таких случаев номер зарегистрирован на Лешку. Потому что в курсе мы про работу операторов, достаточно знать кого‑то высокопоставленного… — Я прервалась, сгорая от стыда. — Самолет ради меня задерживали. А вышло…

Гамов недовольно покачал головой, и я уставилась на него обреченно. Что не так?

— Лив. Это твой отец, и у него был инфаркт. Ты все сделала правильно. И я помог, чем смог.

Я посмотрела на него. Веки наливались усталостью, адреналиновый марафон заканчивался. За Гамовым в боковом стекле начинался Лондон. Быстренько обернулись, ничего не скажешь.

— Не надо говорить, что он симулянт. Просто испугался. И бросился звонить тебе. Разве это ничего не значит?

Я нашла в себе силы улыбнуться:

— Ты ничего не знаешь ведь, Максим.

— Я знаю больше, чем нужно. — Гамов притянул меня к себе. — Все будет хорошо.

— Рита — врач? — спросила я, уткнувшись носом в его шарф, пахнущий все так же горько и прекрасно.

— Да. Нестрашно одну оставлять, смекаешь?

— Смекаю. А что ты ей сказал?

Гамов промолчал в ответ и покрепче прижал меня к себе. Через несколько минут мы затормозили перед кованой оградой. Наличных у меня не оказалось — пришлось бежать в банкомат по соседству. Не оставлять же водителя без обещанного чая.

Я тупо уставилась на викторианское здание. Теперь, когда страх за отца прошел, не хотелось ничего. Гамов взял меня под руку, вздохнул, выцепил айфон из пальцев и начал было листать список звонков, но тут на массивных ступенях больницы появилась молодая женщина, помахала нам рукой и быстро направилась к ограде.

Несмотря на время, ворота распахнулись, как по мановению волшебной палочки. Еще бы, папаша, скорее всего, на всякий случай купил все здание вместе с докторами и медсестрами.

— Лиз, ассистент мистера Розена, — живо представилась кареглазая брюнетка, переводя взгляд с меня на Гамова.

— Очень приятно. — Я растянула губы в улыбке, чтобы стало ясно, что мне вовсе не приятно. — А вы ассистент, жена или все вместе?

Лиз рассмеялась слегка картинно:

— Что вы. Я ассистент. Прибыла сюда уже после того, как все прояснилось.

— Замечательно. — Я собралась было что‑нибудь отколоть, но тут вспомнила, что не представила безукоризненного Гамова. — Знакомьтесь, мой друг и большая знаменитость, Максим Гамов.

— Писатель? — вежливо уточнила Лиз, и у меня появилось не самое хорошее чувство, что за мной чуть ли не следят. — Читала вашу 'Летную погоду', очень понравилось.

Я толкнула Гамова локтем. Раз уж в Англии читают… Хотя, что говорить, в наши смутные самиздатовские времена покупать платья 'Прада' своим напарницам могут только самые издаваемые писатели.

— Очень приятно, — вежливо отозвался он. — Мы все же к Константину, хорошо?

Лиз чуть по лбу себя не хлопнула:

— Разумеется. — И устремилась к красиво подсвеченному входу.

Гамов потянул меня за собой. Я вдруг вполне отчетливо поняла, что без него не то что до Англии не добралась бы — из кабинета не вышла. Мы приближались ко входу, предлагающему все великолепие Лондона: величественность, монументальность, старину, и с каждым шагом я боялась больше и больше, пока наконец не встала, как вкопанная, прямо у ступеней.

Гамов мгновенно обернулся:

— Ты ничего, живая?

Я слабо улыбнулась, почувствовала мгновенную дурноту, и земля вдруг ушла из‑под ног. Заваливаясь в обморок, я сказала себе, что так нельзя, сконцентрировалась на падающем здании и, пойманная в чьи‑то объятия, начала приходить в сознание.

Макс держал меня на руках, и я чуть не отключилась во второй раз. Мир медленно вставал на место, но мне было настолько все равно, что даже страшно сказать. Я обняла его за шею и, что было сил, поцеловала в щеку. Он рассмеялся и бросил через мое плечо:

— Кофе бы нам, да покрепче.

После чего играючи внес меня в мраморный холл.

— Макс, поставь меня, пожалуйста, на пол.

— И не подумаю. Чтобы ты еще раз завалилась?

— Поставь!

— Я понимаю, дорогая, что у вас с папой игры разума, голода, в бисер и все такое прочее. Но ты в обморочном состоянии.

— Не ела ничего с самого утра.

Макс снисходительно заулыбался:

— И почему я не удивлен? Дитя.

— Сам такой. — Я легонько стукнула его кулаком.

В гулкой тишине раздалось поспешное цоканье каблуков. К нам со всех ног бежала Лиз, неся кофе и — что за умница — какую‑то булочку.

Макс опустил меня на пол, и я вцепилась в угощение. Полегчало буквально через минуту.

— Где он? — спросила я, пальцами стирая крошки с губ.

— Второй этаж, я провожу.

— Хорошо, одну минутку, я иду вслед за вами.

С этими словами я обернулась к Максу:

— Может, в отель поедешь?

Тот замотал головой:

— Дождусь конца разговора. И поедем в отель вместе.

Я только и смогла, что устало хмыкнуть. Как этого человека благодарить? Что сделать, чтобы понял, что я…

— Хочешь, не знаю, книжку про тебя напишу?

Макс рассмеялся и, переплетя мои пальцы со своими, повел наверх.

— Серьезно, Макс, таких, как ты — не бывает.

— Еще как бывают. А книжку пиши. Только не про меня, а про что хотела.

Коридор кончился очень быстро, и мы оказались перед дверью.

— Удачи, — просто сказал он.

'И немножко глока', — с чего‑то подумала я, переступая порог палаты.

Свет на мгновение ослепил меня, а потом я различила красивую женщину лет сорока и — отца, лежавшего на койке. Сердце застучало военный марш. Постарел, но несильно. Усталый, но вполне обыкновенный. Пять лет — как пять дней. Ни изменений, ничего.

— Выросла, — невозмутимо сказал он.

— По барабану, — недовольно отозвалась я.

Отец криво усмехнулся.

— Знакомься, моя жена, Ребекка.

Бегло перешел на английский, старая сволочь. А первые две фразы на русском при женщине, его не понимающей — подумаешь, мелочь какая.

Я кивнула вправо. Ну, если он сволочь, это еще не значит, что я хорошая.

— Я выйду, — нервно проговорила Ребекка.

— Нет — нет, останешься. Лив, радость моя, где твой прекрасный друг Максим Гамов?

— Папа, дорогой, где ты взял мой номер телефона?

— Чьим друзьям ты звонила, чтобы достать билеты на Muse, а самое главное — попасть на афтерпати?

Я чуть было не хлопнула себя по лбу. Потом спохватилась:

— Ничего подобного.

Отец даже подбоченился:

— Ну да, звонила с номера своей модели, и думаешь, что застрахована? Поменьше с ним светилась бы. Вот Беллами — говорят, клеился к тебе.

Я нервно хихикнула:

— Понятия не имею, откуда пошел этот миф. Немного поболтали, один раз потанцевали. Я была при мужчине.

— А где сейчас твой мужчина?

— Почему мы по — русски говорим?

— Надо на китайском? Зови Гамова, по голосу он мне понравился.

— Отец, — сказала я, садясь на страшноватый потертый диван. — Мы не будем с тобой разговаривать, как пять лет назад, делая вид, что ничего не произошло.

И тут он наконец улыбнулся знаменитой страшноватой улыбкой Константина Розена.

21

Я поднялась из удобного кожаного кресла и сделала два шага по салону. Посмотрела на правую руку. Желтое золото, резьба, бриллиант. Два кольца на безымянном пальце. Бросила взгляд на задремавшего наконец Макса. Одно. Такое же, как у меня, просто на несколько размеров больше. Улыбка появилась на лице сама собой. Потом я нахмурилась и побрела за стюардом.

Симпатичный Джон, явно из бывших моделей, материализовался прямо передо мной. Ни дать ни взять прочитал мысли.

— Желаете что‑нибудь?

Я вздохнула. Вопрос был настолько дурацким и неприличным, что отвечать не хотелось.

— Кофе. Эспрессо.

Джон кивнул, улыбнулся во все свои прекрасные зубы, явно сделанные за очень большие деньги, и исчез. Я даже головой тряхнула. Желание спать давно сменилось тупой подавленной усталостью, которая прорывалась то здесь, то там. Мозг работал в фоновом режиме, не слишком плохо, но излишне спокойно. Эмоции в кои‑то веки были приглушены. Организм страдал молча, видимо, понимая, что хозяйка отчего‑то не может или не хочет отдохнуть. Ему еще предстояло развлекаться в Мадриде.

Я подошла к иллюминатору и прислонилась лбом к стеклу. Тьма и облака. Слегка потряхивало. Того и гляди, очаровательный капитан велит сесть и пристегнуться. Я снова посмотрела на Макса. Спит, вымотанный и… желанный. Джону не объяснишь, что я отдала бы все на свете, чтобы из этой красивой лжи сделать правду. Исхитриться, застыть во времени и пространстве и сделать вид, что Максим Гамов — мой муж.

С губ сорвался неожиданно громкий вздох, и я испуганно прикрыла рот рукой.

— Ваш эспрессо, мэм, — сказал Джон.

Я кивнула и взяла чашку из тончайшего фарфора в руки. На моей памяти у папы не было личного самолета, да и вообще я как‑то не подозревала, что доведется на таком красавчике полетать. Излишняя роскошь, отсутствие смысла? Пожалуй. Просто я никогда не думала, что при всей ненависти к отцу сорвусь в один прекрасный момент с места, что вернусь, пусть ненадолго, в его мир, откуда бежала сломя голову. Мир джетов, обслуживающего персонала и безумных сумм денег, спускаемых на ветер в буквальном смысле этого слова.

Если бы не Макс, я давно бы взвыла на луну. Каким‑то непостижимым образом он придавал смысл и дорогущему самолету, и вообще моему нахождению в этой старой ипостаси. Я снова посмотрела на кольцо. Типичная ведь пара миллиардеров. Иванке Трамп оставалось только радоваться, что все это игра. А то запросто подвинули бы их с мужем с пьедестала.

— Ты так и будешь ходить по салону и горестно вздыхать? — совсем не сонно спросил Макс, и я чуть было не взвизгнула; еще один дурацкий привет из прошлого. — Ведь не сойдем тогда за счастливую пару.

Я поджала губы и села на светло — бежевый диван напротив.

— Поспал?

— Я же не хлещу кофе в таких количествах.

— Не спал, значит.

— Лив, нас встречают, смени тон.

— Не волнуйся, при испанцах буду тише воды ниже травы.

Макс потянулся и озабоченно покачал головой:

— Тоже не подойдет.

Я раздосадованно хмыкнула в ответ.

— Лив, ну соображай давай, как может себя вести парочка с десятилетней разницей в возрасте? Ты же писатель.

— Безумно влюблены друг в друга и все время держатся за ручки. — Я не выдержала подобного издевательства и закатила глаза.

Макс совершенно внезапно кивнул. Морок рассеялся. Красивой парочки миллиардеров больше не было. От них остались симпатичные неправдоподобные воспоминания и три кольца на наших пальцах.

— Самый нормальный вариант.

— Меня больше беспокоит тот факт, знаешь ли, что ты горазд на авантюры. А испанцы могут оказаться не полными идиотами и пробить информацию по тебе.

— Лив, я тебя умоляю, послушай…

— Нет, это ты послушай, Максим. Я все понимаю, отцу просто не с руки говорить партнерам, что у него инфаркт. У акул бизнеса инфарктов не бывает. У них и сердец‑то нет. — Я запнулась, подогнула левую ногу под правую, усаживаясь поудобнее, и на мгновение закрыла лицо руками.

— Вообще‑то есть, — с легкой ехидцей отозвался Макс.

Я подняла брови: еще учить меня вздумал.

— Но я понял, куда ты клонишь. Лив, расслабься, мы летим в прекрасном джете в прекрасный Мадрид, чтобы оттуда отправиться в прекрасное средневековое поместье поздравить прекрасных партнеров твоего отца с наступающим Рождеством. Никого не волнует, женаты мы или нет, да и пробить по базам у них не получится. У тебя другой паспорт, мой развод, предположим, просто не был учтен…

— А еще мы оба трудимся в ФСБ. — Я насмешливо кашлянула.

— Мы едем передать подарки. И произвести хорошее впечатление. Мы знаменитые писатели, ФСБ тут вообще не при чем.

Я потерла лоб рукой:

— Тебе не кажется, что это абсурднее всех миров, что мы видели?

Макс потянулся и с видимым удовольствием заложил руки за голову. Мгновение помолчал.

— Я давно знаю, что жизнь абсурднее любой выдумки.

— Согласился‑то почему? Неужели никто из друзей не покатал бы тебя на джете?

— Никто из друзей не устроил бы мне побыть супругом Розы Оливинской, хотя бы и на два дня.

Я подняла взгляд на Макса, готовая ко всему. Он не шутил, и я тоже мгновенно посерьезнела. Несколько раз в жизни доводилось сталкиваться с подобными фразами. Чудеса. Всего несколько слов, после которых кардинально меняется все.

— Смешно, Макс. Меня все равно заботит иерархия.

— Да что сегодня с твоим видением людей? — Он вскочил с кресла и заходил взад — вперед по салону, благо длина самолета позволяла.

Разозлился, что я дала слабину и вышла из ситуации самым легким способом. Значит, вернется к теме. А нам ведь еще ночевать в одной комнате. Я прикрыла глаза.

— Рассказать?

— Да нет, нет, прости меня. Прости, правда. — Макс подошел ко мне и устроился на полу, около моих коленей. — Прости меня. Я хотел помочь. Чтобы как‑то загладить свою вину. Мне было все равно, знаешь, что делать. Константин попросил тебя слетать в Мадрид, и я решил составить компанию.

— Вину? — мягко переспросила я.

Усталость не пощадила и Макса. Все его защитные механизмы провернулись на один такт вперед, поэтому он и вытворял такое. Хотя мне было не сильно легче.

Он чуть склонил голову набок:

— Вину.

— Перестань, Максим. Действия говорят куда больше, чем слова. Твое отношение ко мне… Оно не в нуаровом стимпанке, а здесь.

Слова отражали суть, но отчего‑то звучали насквозь лживо. Макс улыбнулся одними губами.

— Я наговорил лишнего.

— Ты говорил, что думал.

— Да неужели? Я был зол, Лив. Я говорил только то, что приходило в голову и немного напоминало правду. Ты же должна знать, подобное бьет больнее всего.

На этот раз одними губами улыбнулась я.

— Мне кажется, Максим, ты сейчас говоришь то, что немного напоминает правду.

— Прошу очаровательную Оливию и Максима занять свои места и пристегнуться. Через пятнадцать минут мы прибываем в Мадрид, — вклинился по громкоговорителю капитан.

Мы уселись в широченные кресла.

— Влюбленная парочка, значит? — устало поинтересовалась я.

— Есть варианты?

Вариантов, к сожалению, не было. Если бы только отец не увидел что‑то в нас двоих, не понял, что мне и изображать нечего, а Макс — стопроцентный авантюрист! Константин Розен читает людей. Потому и миллиардер. Я людей не только читаю, но местами еще и люблю, потому и писатель. Чертовы гены. Никак не дают ускользнуть от собственной семьи.

Прямо у трапа нас ждал роллс — ройс. В этот момент я поняла, что отвыкла окончательно и бесповоротно. Гамов замешкался где‑то внутри, я обернулась, и в этот же момент его теплая рука легла мне на плечо. Внутри затикали старинные золотые часы. Наслаждайся, Роза, на два дня он твой. Потом нас ждет Москва и беременная Рита, а сейчас мы в Мадриде, выходим из частного самолета, садимся в роллс — ройс, и Макс удивительно бодро шпарит на испанском. В своем пединституте, что ли, выучил? Я понимала его только отчасти, но тут встречающий нас черноокий красавчик наконец‑то перешел на замечательный английский язык.

Выяснилось, что, помимо колец Тиффани и чемоданов с монограммами, раздобытых где‑то в ночи, отец постарался и насчет красивой истории. Для испанцев ведь что главное? Правильно, семейные узы. Поэтому Константин Розен сочинил отличную сказку про то, как к нему приехала дочь с мужем, и он волевым усилием отправил их знакомиться с прекрасным семейством Лопесов, а сам подъедет чуть позднее.

Я попыталась в очередной схватиться за лоб. Не позволил смеющийся Макс — взял за руку и поцеловал пальцы. Пришлось улыбнуться в ответ.

Ехали мы довольно долго. За окном мелькали привычные и прекрасные зеленые пейзажи. Хосеу всю дорогу извинялся за любое несовершенство окружающего нас мира, чем в итоге довел меня до ручки. Впрочем, причина его беспокойства стала ясна довольно скоро: сестра, старший ребенок в семье, наотрез отказалась делать исключение и менять распорядок дня из‑за сумасшедших русских англичан, изволивших прилететь в девять утра.

Поняв, что нам удастся отдохнуть с дороги, я расцвела, обняла Макса за колени — когда еще? — и прощебетала, что мы сами не любим вставать рано, потому что пишем по ночам. Хосеу чуть успокоился, извинился в очередной раз за недостаточно теплую погоду — и мы мягко подрулили к типичному испанскому поместью девятнадцатого века. Я хотела ужаснуться и сделать выводы относительно того, при каких условиях семья Лопес завладела особняком, но потом махнула рукой и провела занервничавшими пальцами по волосам Макса. Пускай попляшет. Тот и глазом не моргнул.

Мы выгрузились из машины, прошли по паре анфилад и наконец достигли огромной спальни, убранной вполне современно и немного отдававшей классическим пятизвездочным отелем.

Дворецкий принес чемоданы, Макс бодро поблагодарил его, но чаевых, к счастью, сообразил не давать. Я оценивающим взглядом посмотрела на супружеское ложе и, несмотря на протесты, упала ничком прямо на покрывало, чувствуя, как дремота накатывает волна за волной. Макс пощелкал замками и отправился в ванную, откуда вскоре раздалось шипение воды. Я подтянула ноги к груди, устроилась поудобнее и вдруг поняла, что совершенно не хочу спать.

Адреналин бегал по венам, сердце стучало, как сумасшедшее, и я с досадой подумала, что надпочечникам уже пора бы отрубиться и дать мне покой. Вторые сутки на ногах, отвратительная стрессовая неделя, в начале которой выясняется, что Рита беременна, в конце которой я возвращаюсь в родные пенаты — и якобы выхожу замуж за Макса. Надо же отоспать это все. Надо сбросить вес с плеч. Но нет.

Дверь скрипнула. Из ванной появился Макс, и я, прокляв все на свете, бросила на него осторожный взгляд из‑под ресниц.

22

— Пока что мы молодцы, — непринужденно заметил Макс, поправляя шикарный серый пиджак.

Я дернулась было, да так и застыла с бокалом шампанского в руке. Хваленый самоконтроль вышел весь. Я искренне улыбалась шуткам Марии, искренне смущалась от очередного приступа самоедства, накатившего на Хосеу… Но честнее и прозрачнее всего целовала бриллиант на правой руке, когда оставалась одна. Куда падать ниже — не имею понятия.

Два раза звонила из ванной Гере, два раза напарывалась на автоответчик, потом наконец получила сообщение, цитировавшее одну известную дома песню, что‑то там про побег от реальности и потерю счета дням. Выходные, он имел право. Смс подошло бы и к моей ситуации, да только я ни на мгновение не переставала отсчитывать секунды, летящие в пропасть. Все старинные часы модернизированного поместья стали моим личным проклятьем, никак не желая остановиться или хотя бы помедлить мгновение. Не помогала и прекрасная вечеринка в саду, на которой собралась куча родственников и друзей дурацких Лопесов. Сплошная золотая молодежь, увешанная кольцами Cartier, серьгами Carrera y Carrera — естественно, должен же кто‑то поддерживать отечественного производителя — и длинными цепями Van Cleef and Arpels (господи, как же мы в в пятнадцать лет хохотали над стариком Ван Клифом и чертовыми позерами, носящими его часы за восемьдесят штук фунтов, хотя сами были не лучше, испорченные детишки, наряженные в джинсы Citizen of Humanity и псевдобунтарские майки Dolce&Gabbana).

— Ты, я вижу, не в духе, — чуть приподнял бровь Макс, заговорщически улыбаясь, и профланировал куда‑то за шампанским.

Я проводила его спину долгим взглядом и представила, как буду смотреть в нее завтра с утра. Когда мы вернемся в Москву и — о да, какое счастье, заезжать домой не нужно — сдадим кольца в ближайшем бутике (отец, конечно, сказал все оставить, но что я, совсем не в себе?), а потом побежим в разные стороны. И я оглянусь, а он — нет. Ему давно пора к Рите, ведь у нее будет ребенок. Его ребенок.

— А вы, надо полагать, госпожа Розен?

Я вздрогнула и подняла голову. Надо мной с довольно приветливой миной склонился симпатичный молодой человек. В голове сразу защелкали ноли с единицами. Причем не в денежном эквиваленте, а как у робота. Два состояния. Ноль или единица. Конденсатор. Двоичный код. Вот и чудно, значит, прихожу в норму.

Тридцать пять, не женат, сам занимается бизнесом, не типичный испанец, да какой акцент; полукровка, как и я. Безукоризненная, немного скучная классика, которая стоит дороже всех костюмов, что я успела повидать до этой минуты. Добрые глаза. Отличная стрижка, и волосы, надо сказать, шикарные — в тридцать пять‑то лет. Немного не вяжется с образом то, что подошел знакомиться, зная, что я замужем и, предположительно, счастлива. Или, может, в тот момент я уже поглядывала на часы, изнывая от мысли о том, что все скоро закончится, и он сделал неправильные выводы?

— Розен — Гамова, — я протянула руку, и незнакомец, поцеловав тыльную сторону ладони, произнес:

— Деметрио.

На мой вкус, звучало слишком по — гречески. Но тут вернулся Макс, выразительно посмотрел на незваного собеседника и собственнически обнял меня за плечи. Плечи в очередной раз были голые и от прикосновения едва не отвалились.

— Минутку, — попросил Макс и бесцеременно куда‑то меня повлек.

Я повернула голову и обворожительно улыбнулась Деметрио, печально уставившемуся в бокал. Деметрио просиял.

— Макс, — раздраженно начала я, но тот вдруг притянул меня к себе и, кажется, поцеловал. Я не была уверена поначалу, потом совсем уж перестала осознавать, потом, поняв, что эти несколько мгновений и были всем, что у меня когда‑либо будет, решительно уперлась руками в его грудь.

— Это — что — такое — происходит?

Он не ответил, просто посмотрел на меня затравленно.

Моим внутренним конденсаторам — как хорошо, что они наконец‑то встали на свое законное место — хватило толку не поднимать скандала немедленно. Они велели улыбнуться и провести рукой по волосам Макса. В конце концов, вокруг были люди.

— Я не устраиваю сцены сейчас, Максим. Но, поверь мне, она будет завтра. И завтра она будет такой, что ты пожалеешь, что родился на свет. Думаешь, спал на диване в одной комнате со мной — и теперь все можно?

— Время… истекает.

Я замерла, пораженная, и тут из динамиков, изящно разбросанных по лужайке, словно в подтверждение слов Макса и издевку надо мной, понеслись Muse, 'Time Is Running Out'9.

— Танец? — спросила я, просто чтобы спросить.

Макс кивнул и, светски улыбаясь, произнес:

— Мне тут звонила Арлинова. — Подхватил, закружил, унес в вихре телодвижений. — Спрашивала, что случилось со стимпанком.

Только этого не хватало. Хотя, с другой стороны, работа? Может быть, мне просто нужна работа?

Глядя на Макса, впрочем, хотелось только писать роман про бесстрашного деконструктора реальностей, всегда работавшего в одиночку и так ни на ком и не женившегося.

Тоже дело ведь. Первый роман помог мне пережить совсем невыносимое время: ни друзей, ни парня, ни денег, к которым я привыкла.

— Слушай, Макс, а ты когда‑нибудь сталкивался с тем, что говоришь на родном языке, все прекрасно, но не понимаешь половины того, что тебе сказали?

— Да нет, — он нахмурился. — Стоп. Поэтому твои 'Мальчики' таким слогом написаны?

Чертова профессия. Обо всем догадался в мгновение ока.

— Перестань звать роман 'Мальчиками'. — Я надменно поджала губы. — Что там Арлинова и что там со стимпанком?

Макс излишне сильно закрутил меня в танце. Хотелось брякнуть что‑нибудь про кольцевую композицию, но я не стала.

— Вроде все в порядке. Расспрашивала, нормально ли прошло закрытие.

— В сорок пятый раз?

— Если так подумать, то в сто сорок пятый. Голос был тревожный, дальше не знаю. Наверное, из‑за Степы волнуется. Книжка‑то популярная.

— И поэтому ее надо было деконструировать, — не выдержала я.

Макс глянул на меня как‑то странно — и музыка наконец‑то кончилась.

Подходила к логическому завершению и вечеринка. Я с трудом продралась через толпу золотой молодежи, оставив Макса где‑то позади, поднялась в нашу комнату, переоделась в джинсы и кардиган, собрала вещи.

Зазвенел мелодией телефон. Я недовольно провела пальцем по экрану. Послушала секунд пятнадцать — и села на диван с кружащейся головой.

В комнату вошел задерганный Макс. Посмотрел на меня и остановился почти на пороге.

— Москва? — спросил он, явно ожидая утвердительного ответа.

— Лондон, — выплюнула я.

— Расскажешь?

— Что рассказывать‑то. — Я откинулась на спинку дивана. — Папаша решил, по всей видимости, наладить отношения. Или что‑то сделать. Или поиздеваться.

Внезапно для самой себя я вскочила на ноги и забегала по комнате. Путаница с чертовым определением слова 'дом', а теперь это. Это. Это!

Наткнувшись на взгляд Макса, шальной и веселый, я, недолго думая (а что, конденсаторы щелкают себе и щелкают), вылетела из комнаты, чуть не сбив с ног поднимавшуюся к нам Марию. Извинилась и полетела дальше.

Укромное место нашлось только в животе неосвещенного роллс — ройса, на котором нас должны были везти обратно в аэропорт.

'Простая сделка, Оливия, — сказал отец. — С утра туда, полтора дня изображаете из себя влюбленную парочку, в воскресенье ночью — в Москву. На моем джете. Проси все, что хочешь'. Я легкомысленно прокаркала в ответ, что хочу Гамова, но тут даже великий Розен бессилен. Легкомыслие — приятная штука. Никто же в здравом уме не станет бросать на ветер таких фраз про человека, которого действительно хочет. Себе, в свое распоряжение. Навсегда. И чтобы никаких гвоздей. Отец, та еще скотина, прочитал мою двойную игру, позвал Макса, Макс согласился… Ну мы и имели то, что имели. Поцелуй, десяток целомудренных прикосновений, чемоданы 'Louis Vuitton', кучу дорогого шмотья — и один последний рейс в качестве безумно влюбленной супружеской пары с разницей в десяток лет.

Передняя дверь распахнулась, это был водитель. Я улыбнулась ему, дрожа внутри. Макс в комнате, последний мною виденный Макс, не встречался мне прежде. Судя по шальному взгляду, он собирался взять меня в охапку — и плевал он на Риту и ее беременность. Зачем, идиотская идиотка, только спрашивала сотню раз. И уж понятно, ему дела не было до того, что предпринял отец. А тот взял — и открыл на мое имя счет. Черт подери, ведь не прикопаешься. И не закроешь. Звонил мне в столь поздний час с тремя миллионами извинений управляющий, который хотел немедленно меня видеть. 'Разумеется, госпожа Розен, я все понимаю, но наш московский филиал, наш московский филиал будет ждать вас для приватной встречи, о, это такая честь для нас, госпожа Розен'.

Я скривилась от негодования. Подумать только, счет на…

— У нее истерическая беременность, — сказал Макс как ни в чем не бывало, садясь в машину.

— Поздравляю, — бросила я. — А у меня счет на десять миллионов, да еще под проценты. Какие там проценты, слезы одни, но с десяти миллионов фунтов даже в швейцарском банке натекают деньги. Нормальные такие.

Макс глянул на меня затравленно.

Опять. Какие новости.

— Она мне звонила.

— Чудесно. — Я раздраженно уставилась на гостеприимный дом, перед которым собиралось семейство Лопесов. Выходить ведь придется.

Он вдруг дернул меня за плечо, и я удивленно на него уставилась. Страшные глаза, злые, отчаявшиеся. Я даже отшатнулась, тут же, на лету, подхватывая затрясшееся сознание.

— Ты вообще чувствовать можешь? Или только фаталистичные комиксы читать, а потом их цитировать?

— Максим, успокойся. — Я начала раздражаться. — Я бы тоже в истерику впала, если б мой муж укатил черт знает куда на выходные.

И он вдруг расхохотался, а я испугалась по — настоящему и стала трясти его за плечи.

— Поймал, ты подумай. Поймал…

Не отпуская Максова локтя, я набила в телефоне 'истерическая беременность' и вдруг поняла, что мне нечем дышать. Воздух кончился, я согнулась пополам, и тяжелая пустота застучала у меня в висках.

Какая, оказывается, штука. У меня на счету десять миллионов фунтов, можно хоть Ламборгини покупать, хоть летать на выходные бизнес — классом к Эйдану (что я и собиралась провернуть прямо в ближайшее время), а Рита — очень вовремя — не беременна.

— Мы в реальности или лежим в психушке, а, Гамов? — Мне наконец удалось продышаться.

— Кто‑то получает все, а кто‑то — ничего, — отозвался он невпопад.

23

Графики и отчеты, написанные корявым почерком, вызывали немедленное желание повеситься. Я ползала над ними, по ним и даже под ними уже битых два дня, но так и не смогла найти ничего крамольного. Ни единой причины.

— Она хотела даже повеситься, но институт, экзамены, сессия, — уронил Гера, отвлекаясь от компьютера.

Я застыла, глядя на него непонимающе.

— Оливин, ты последний час периодически выкрикиваешь: 'Повеситься можно!' — а потом снова утыкаешься в архивные бумаги.

— И что это было? Цитата? — Я провела рукой по волосам.

— Ах, вот что… Как я мог забыть. Пока наша золотая молодежь тусовалась в Лондоне, была такая группа, 'Сплин' и был у них такой альбом. 'Гранатовый'. — Гера мечтательно закатил глаза. — И все ходили и пели. А еще, знаешь, 'Дай, Джим, на счастье лапу мне'.

— Это же Есенин. — Я старательно искривила правую бровь.

Гера задумался и вдруг посерьезнел:

— Точно, Есенин. Просто в песне так говорится.

— Замечательно. — Я кивнула и вернулась к бумагам.

— Скажи, а ты ко мне насовсем переехала?

— А я тебе мешаю?

— Нет, просто любопытно, у вас с Максом кабинет‑то на двоих рассчитан. А у меня — сама понимаешь.

Руки мгновенно похолодели, и я выругалась про себя.

— Ты же знаешь, Оливин, я не дурак. Мне катастрофически не хватает информации, но ты звонила дважды, а потом не написала в ответ. Оставил я вас вдвоем. С утра в понедельник — ты на месте, вздернутая из‑за пятнадцати литров кофе, Гамова нет, и ты такая внезапно говоришь: 'Вот что, Гера, дай‑ка я документы перетащу к тебе, думать проще'.

Я пожала плечами в ответ.

— Сегодня среда. Ты все еще здесь. И с Гамовым вы, по моим ощущениям, не виделись. Хотя он тоже здесь торчит по восемь часов. И Рита.

Имя полоснуло будто лезвием по коже. Я покрепче укуталась в кардиган.

— Скажи мне честно, — Гера сощурился, и меня сразу отпустило. — Узнав новости, ты велела Максиму разводиться и жениться на тебе?

Отпустил с крючка. Увидел, что не могу рассказать, все понял — и отпустил.

— На тебе, Гера, исключительно на тебе. — Я снова уткнулась в бумаги, прикидывая, как бы их куда‑нибудь повесить для наглядности.

— Он не в моем вкусе, — меланхолично бросил Туров. — Нашла что‑нибудь?

Я поднялась на ноги, решив попрыгать, размять затекшие мышцы. С первым же движением чуть не упала: правая голень затекла так, что хоть вой. Или даже вешайся.

— Гер. — Я закусила губу. — Боюсь, что до пятницы мне нужна будет информация по России.

— Только не Питер, Оливин, прошу тебя, только не Питер! — он картинно закатил глаза, но в лице изменился по — настоящему.

— А еще по Украине, Белоруссии, всему остальному СНГ, Европе и миру.

Я подула на холодные, как лед, пальцы.

— Ты шутишь, правда? — с надеждой спросил Гера.

— Агенту Ноулзу позвоню сама, так и быть.

— Надо же, что за великодушие, Оливин! Как болтать с агентом Ноулзом — так пожалуйста. Может, я сам с ним хочу поболтать. Может, он в моем вкусе.

На этот раз глаза закатила я:

— Катя в твоем вкусе, и не валяй мне тут дурака.

— Ты тогда объяснись, чтобы я не валял, — Гера зло дернул головой.

— Ох, как с вами, гениями, тяжело.

В этот момент в дверь робко постучали. С удивившим даже меня саму раздражением я поняла, что это Нина.

— Войдите, — строго проговорил Гера, и она вошла.

Я устало оперлась на стенку и даже читать ее не стала. Простой нервный механизм на ногах. Дико популярная, дико боящаяся отсутствия популярности, красивая и изящная, но не умеющая этого подать… Словом, человек без цели. Как же ты меня бесишь, ты бы знала. Чистый холст, малюй — что хочешь, люби — кого хочешь. Сделай шаг, найди себя, найди свою цель, а не позволяй всяким степам швырять себя направо и налево. Влюбись. Выйди замуж. Заведи свое дело. На крайняк — займись им. Но нет, дорогая, ты просто чистый холст, популярный до невероятия и до невероятия боящийся.

— Хотела сбегать за кофе. Вам надо? — и взгляд такой, чуть испуганный, но твердый вроде как.

— Мне только мыла! — брякнула я, и Гера прыснул, не удержался.

— Не нужно кофе. Нина, мы тут заняты немного.

— Скажите, а это какой‑то проект? А то мне ведь Степану нужно обо всех изменениях докладывать…

— Проект, — легко согласился Туров. — Госпожа Оливинская пишет учебник по закрытию и деконструкции. Обладая феноменальными способностями к анализу и синтезу информации, госпожа Оливинская хочет составить пособие, с помощью которого практически любой неподготовленный человек мог бы предотвратить прорыв реальности.

Нина ошарашенно кивнула и закрыла дверь за собой.

— Санкта симплицитас10, блин, — только и сказала я.

— Да уж, отчеты Степе писать нужно. Где голова у современных детей?

— Пенсионер ты наш, — фыркнула я. — А про Катю даже отрицать не стал.

Алебастровый Гера на мгновение приобрел почти нормальный цвет кожи.

— И врешь, как дышишь. Учебник. Ну что за…

Его компьютер издал какой‑то странный звук, и я напряглась. На всём довелось в свое время посидеть, начиная с допотопных аймаков, напоминавших телики, продолжая бюджетными Сони за четыреста баксов и заканчивая суперсовременным дорогущим макбуком. Ни один из них так истошно не орал.

— Не томи, Герман, — устало попросила я.

Судя по его реакции, он подобного не слышал сам. Его длинные пальцы судорожно забегали по клавиатуре, а кадык — по чересчур белой шее. Я на мгновение забылась: вот же, вот же, чудесный Герман, бери — и влюбляйся в него. Бери — и флиртуй на рабочем месте, все равно конец света тут, рукой подать. Нина, почему ты такая глупая. Почему я — не ты? Я бы все сделала иначе. Все — все — все. Повезло же родиться таким ублюдком, влюбиться в Гамова сначала по книгам, а потом еще и вживую. Все зная, просчитав до мелочей наперед, сказав себе: хорош Гамов, да не про нашу честь, женат! И тут у этой дуры — ложная беременность. А я знать не знаю, что такое вообще бывает. А он ждет поддержки и готов делать глупости. И тут я…

— Оливин, заткнись, — напряженно сказал Гера.

Я вздрогнула.

— В каком смысле?

— В прямом. — Он смотрел в компьютер и все так же судорожно щелкал мышкой, долбил по энтеру и что‑то печатал. — Я только что прослушал начавшуюся в тонком эфире тираду под названием 'Влюбилась в Гамова, а поддержки оказать не смогла'.

Я закрыла рот рукой. Дошла. До ручки практически. Чтобы я, да мысли вслух — ни разу в жизни не было.

— Оливин, — сказал Гера как‑то блекло. — Ты знаешь, у нас прорыв. И все бы ничего, но зарегистрирован в Зеро он час назад. Мне каким‑то образом оповещение пришло только что.

Я чуть тряхнула волосами.

— У НАС ПРОРЫВ, ЗАФИКСИРОВАННЫЙ ЧАС НАЗАД, ДА ВАШУ МАТЬ! — Гера схватился за телефонную трубку, и где‑то внутри я твердо поняла, что надо приходить в себя.

Критическая точка прорыва — четыре часа, один уже потерян, надо читать, надо ехать, да вот только что получается? Как у меня тяжелая ситуация — Макс, в любом качестве, рядом со мной. А как у Макса черт знает что в семье творится — так я ему говорю: знаешь, дорогуша, мне тут счет открыли, а ложная беременность… Случается. Пойдем‑ка попрощаемся с Лопесами.

И все. Ни слова после. Отличный из меня друг. И человек тоже просто загляденье.

— Оливин, не вынуждай меня рукоприкладствовать! Встань и иди уже за Гамовым, сколько можно слезы сиропом разбавлять! — пролаял Гера, и тут дверь кабинета сорвало с петель.

Во всяком случае, о стену она знатно стукнулась.

— Ага, — возвестил стоявший на пороге человек.

Чуть растрепавшееся каре, дорогая, но не слишком, куртка… Степан Михайлов собственной персоной.

— Степа, — просто сказал Гера, но меня аж передернуло. — Давай ты объяснишь мне, какого лешего я узнаю о прорыве час спустя, в доступных выражениях, а я не стану горячиться и ронять столы.

— Я поймал вас, малыши, наконец‑то — поймал! — С этими словами Михайлов подошел ко мне и выразительно заглянул в глаза, ресницами даже похлопал.

Арлинова, как назло, умчалась куда‑то наверх с утра пораньше, и я совсем не знала, что делать.

— Ты на Мише приехал? — коротко рыкнул Гера.

— А ты думал! — он отвлекся от меня и прогарцевал по комнате. — Но это все равно, все равно, потому что вот ответь мне, деточка, что вы там деконструировали с Гамовым на той неделе? Название романа, а?

- 'Бронзовый век', — выплюнула я.

Миша был внизу, а значит — ехать и работать. Прочитать по диагонали очередную муть, главное — ехать. Перебьюсь без Макса.

— Конец твоим страданиям и разочарованиям, — пропел Михайлов, и тут я испугалась.

— Гер, вызови ему скорую, а я поеду закрывать. Температура у человека и галлюцинации.

Вероятности шептали о другом, но не могла же я их слушать, в конце концов.

— Нет, Оливинская, никуда ты не поедешь. — Михайлов резко обернулся ко мне. — И никто не поедет. Потому что вы попались, придурки. Не деконструировали ни хрена, в отчете наврали, и мир прорвало по новой.

У меня по затылку побежали капли пота, липкие и холодные.

— А это значит, что я наконец‑то прихвачу Зефир себе, всех поувольняю к чертям, а знаете, какая зарплата у Арлиновой? И сидит, ничего не делает, старая карга. Только про Бореньку ненаглядного всем рассказывает. — Михайлов рассмеялся. — Облажался Зефир по полной. Ну совсем облажался. Я еще когда Гамову говорил, что надо разделять и властвовать: мне Зеро, тебе Зефир, подсиживай дуру эту, а он уперся, в благородство стал играть…

Я потерла руки, лихорадочно соображая. Прорвало 'Бронзовый век', значит, читать не надо. Значит, надо ехать закрывать. А потом уже разбираться со Степой. А потом уже… Под расстрел? Да, пожалуй, надо их всех из страны вывезти. Прямо сразу после закрытия билеты в Лондон — и политическое убежище. Рите, Герману, Максу, Арлиновой…

— Это все твои объяснения? — спокойно спросил Гера.

Я посмотрела на него и впервые не смогла прочесть выражения на лице. Было оно какое‑то неправильное.

— А что я должен тебе объяснять, придурок? — прошипел Михайлов, останавливаясь, наконец‑то, прямо перед столом Геры.

— То, почему начальник Закрытия реальностей препятствует работе Закрытия фантастических реальностей.

Михайлов коротко хохотнул в ответ.

Гера медленно поднялся на ноги и кивнул мне:

— Возьми Макса и поезжай закрывать. Я тут разберусь.

— Отставить, Оливинская. Поедете только под моим присмотром. И где, кстати, Гамов, почему не пришел до сих пор? Страдает из‑за своей уродки, которая даже забеременеть не смогла?

Я замерла на месте. Михайлов вызвал у меня немедленное желание где‑нибудь его похоронить, но нельзя же действовать так, нахрапом.

Оглядевшись по сторонам и не найдя ни одного тяжелого предмета, я вздохнула:

— Согласитесь, Герман, как говорил нам Фрейд, очень легко диагностировать недуг человека по его речи.

Он посмотрел меня, как на новые ворота.

- 'Психопатология обыденной жизни', Герман, — протянула я укоризненно и холодно, хотя внутри горела адским пламенем. — Судя по всему, Степан, так радующийся нашей неудаче, беде Максима, наконец, трагедии Риты — просто импотент.

Главное — выдержать эти полторы секунды, когда невероятным образом хочется смеяться, ругаться матом и бить придурка чем‑нибудь тяжелым одновременно.

Взгляд Михайлова потяжелел, и тут Гера дернул его на себя за плечо. Я сместилась чуть в сторону.

— Дедушка Зигмунд, правда, ни слова не написал о психопатах — идиотах, которых выучили писать, но не читать, — процедил Гера сквозь зубы. — МУДИЛА, ПРОРВАЛО ВТОРУЮ ЧАСТЬ, КОТОРАЯ ДАЖЕ НАЗЫВАЕТСЯ ПО — ДРУГОМУ, 'ВЕК ИНДИГО'! Оливинская — марш закрывать! И Гамова не забудь!

Не чувствуя от облегчения ног, я кивнула, выбежала из кабинета, услышала за спиной резкий звук, обернулась на мгновение — и увидела, что Степа лежит на полу, а Гера победно возвышается над ним с экземпляром моих 'Мальчиков' в руках.

Век Индиго

Макс почему‑то околачивается возле выхода. Я поднимаю брови: давненько не виделись, — и подношу магнитный ключ к замку. Огонек меняется с красного на зеленый.

— Читать не будем? — спрашивает он, захлопывая за нами дверь внедорожника.

— Пробежимся по основным событиям, — отвечаю, пожалуй, чересчур резко.

Мишка виртуозно мчится чуть ли не по крышам стоящих рядом машин.

— А что, прийти и навалять Степе нельзя было? — наконец не выдерживаю я.

Макс мрачно смотрит на меня, и я процентов на сто уверена, что перегнула палку.

Не в отношении замечательного Мишки, который тут же поднимает перегородку между собой и нами. В отношении Макса. Михайлов еще получит свое, и как бы Гера… Я вздрагиваю и набираю номер.

— Говори, — отзывается Гера досадливо.

— Мне очень льстит, что у тебя на столе подарочное издание 'Меридианов', но, пожалуйста, не забивай Степу до смерти. По крайней мере, им.

На том конце — молчание. Я смотрю вниз и вижу максово колено, обтянутое дорогущими, судя по потертостям, джинсами.

— Оливин, вы реальность закрыли уже?

— Никак нет, — хмыкаю я. — Только едем.

— Вот и поезжайте. Со Степой я как‑нибудь разберусь.

— Ты его убьешь.

— Сдался он мне. — Гера выдыхает устало и как‑то тяжело. — Вызвонил Арлинову, она едет с тяжелой артиллерией. А ты почему со мной разговариваешь? С Гамовым — страшно?

Я фыркаю.

— Твои мысли вслух были вполне логичны. Но поговорить с ним ты просто обязана.

Молча нажимаю на 'отбой'. Гера, как обычно, прав. Только что я могу сказать Максиму Гамову, лучшему писателю и лучшему деконструктору на свете? Проще уж молчать, как всю дорогу из Мадрида.

— Знаешь, Макс, — рот открывается самопроизвольно; ненавидеть себя я начинаю в тот же момент. — У Риты получится забеременеть. Ты что, — говорю, а сама чувствую, что только железный стопор не дает расплакаться, — совсем, что ли. У нас в Лондоне папины приятели женились на таких девицах, представить сложно. И ничего, каждая рожала. Кто и троих. А ты убиваешься. Рита твоя — умница, красавица, родит вам…

На этот моменте я понимаю, что стопор сейчас рассыплется на ржавые составляющие. Из чего бы он там ни был сделан.

— Спасибо, Роза, — отвечает вдруг Макс и смотрит мне в глаза. — Спасибо, что вступилась. И спасибо, что ты настолько умная, а я такой дурак, что решил, что тебе наплевать на все. А ты просто хотела дать мне шанс пережить это в одиночку. Ты не бежала никуда, ты все время, пока мы летели, была рядом и ждала, чтобы я заговорил. Ты переехала в кабинет к Турову — но все равно ждала. А я, как последний осел, обиделся на тебя — и за что? За то, что Ритка оказалась не беременной!

Я чуть улыбаюсь и треплю Макса по колену. Рассказывать ему, что все было совсем не так, а ровным счетом наоборот, конденсаторы не велят. Впрочем, за фразу про Риту конденсаторы готовы простить мне все, и от сердца отлегает. Не такой уж я и паршивый друг, оказывается.

— А со Степой вы разобрались и без меня. И как разобрались! Ему теперь лет десять лечиться у дорогущих психотерапевтов.

— В тюрьме психотерапевтов не бывает. — Я смотрю на снег за окном. — Герман рулит хлеще Арлиновой.

— Он вообще хороший, — неожиданно заявляет Макс.

Я бросаю на него оценивающий взгляд. В облике тошнотворно светит надежда, отчего я теряюсь и даже не знаю, чем себя утешить. Вероятности сплетаются и развязываются, а я — я просто понимаю, что его воодушевила фраза про то, что у них с Ритой будут дети. И не поспоришь, отлично. А вот что ждет меня?

Мишка резко тормозит, не давая додумать. Я тру лоб рукой.

— Книгу‑то не прочитали и не просмотрели.

— Смысл? — удивляется Макс. — Если она все равно защищается.

Он хочет выйти из машины, но я хватаю его за плечо.

— Не так быстро. Дай, хоть концовку гляну.

И Макс обмякает.

Проблема в том, что концовки нет. 'Век индиго' не дописан, и пойди пойми, откуда столько ажиотажа. Я швыряю айфон на сиденье и выскакиваю из машины.

— Деконструируем, ладно?

— Спрашиваешь. — Макс картинно разводит руками. — Во что бы то ни стало.

Моя обычная мантра заканчивается на 'немножко…', потому что мы стоим в холле какого‑то огромного здания, и нас окружает целая толпа головорезов. Тринадцать человек, как подсказывает мне наметанный глаз Оливии Броун. За шестизарядником тянуться бессмысленно. Макс стоит под боком и смотрит на все это безобразие донельзя снисходительно. Мол, чертова дюжина вооруженных персонажей — кого это когда волновало? Я поднимаю руки и обнаруживаю, что одета в то самое тяжеленное платье.

— Хотим поговорить с мистером Эрленом, — спокойно произносит Макс.

Толпа гогочет, а жутко винтажный лифт — тикает. Я медленно оборачиваюсь, чтобы наконец лицезреть сущность, сумевшую поднять несуществущую реальность на войну, но из лифта выходит маленькая изящная блондинка, больше похожая на певичку, подружку гангстера из какого‑нибудь слезливого нео — нуара.

— О, — вдруг вспоминаю я. — Слушай, мы с Туровым тебе наврали. Не было никакого закрытия, просто напились. Из‑за Лешки.

— Самое время, — Макс заглядывает мне в глаза.

— Да к слову пришлось. Девица‑то прямо кричит о нео — нуаре.

— Или просто о нуаре.

Я собираюсь начать спорить, но в руках у нее появляется довольно массивная пушка. Я шумно выдыхаю; да что такое с этими маленькими блондинками? Вечно оказываются куда опаснее самых высоких брюнеток.

— Оружие, — требует она. — Эти лучшие из лучших идиоты не сообразили потребовать у Оливии Броун и Макса Коппера оружие.

Я со вздохом бросаю шестизарядник на пол. Макс следует моему примеру, и тут я замечаю рваную рубашку. Что за чудеса, вернулись туда, откуда сбежали. В очередной раз некстати вспоминаются Стругацкие, и холодеет промеж лопаток. Разделить судьбу Саула — увольте.

— А теперь — оружие, — говорит она.

Я делаю большие глаза и отстегиваю с лодыжки нож. Макс сбрасывает относительно небольшой огнестрел — пойди пойми, как их называть в этом дурацком мире.

— За мной, — командует девица.

Мы едва помещаемся в огромный лифт. Надо отдать должное автору, стеснительный тип попался. Ни один из громил даже не пытается меня полапать. И по этой причине на моем правом бедре до сих пор висит тонкий кинжал. Я нахожу пальцы Макса на одном уровне со своими и ободрительно их сжимаю. В конце концов, надо же узнать, что тут происходит.

Двери лифта открываются на откровенно необжитом этаже. По всей видимости, нас будут убивать, но реальность ведь можно разрушить по временному несоответствию, верно? Точнее — закрыть. Точнее — это дело Макса, потому что я не вижу ничего крамольного в том, чтобы мир, начавший свое развитие на паровых двигателях в эпоху королевы Виктории, существовал и по сей день.

— Куда идем? — сумрачно интересуется Макс.

Певичка только хихикает, и толпа мужчин вторит ей на разные голоса.

Я смотрю по сторонам. Довольно жутко — и снова не к чему прицепиться.

Коридор наконец выводит нас в большое плохо освещенное помещение, посреди которого стоит резервуар с водой. Я сглатываю.

— Что, Макс, не похоже на аквариум?

Это внезапно прорывается Оливия Броун. Приходится кусать себя за язык. Макс тревожно оглядывается на меня, а девица начинает смеяться. Меня даже зло берет: издевается она, что ли.

— Деточка, — говорю низко, но громко; слово эхом разносится под потолком. — Ты бы уж сообразила, а, что нас отродясь в вашей корпорации дурацкой не было, что к черной ереси мы отношения не имеем и что твой ненаглядный Бен решил скинуть всю грязную работу на одну невысокую такую блондинку.

— Молчать.

В наступившей тишине мне чудится, что она скрежещет зубами.

— Нам бы поговорить с Беном, и все встанет на свои места.

Девица оценивающе смотрит на меня, потом улыбается, сделав какие‑то выводы.

— Все правильно сказал. Вяжите Коппера, а смотрит пусть она. Эрлена не перехитришь.

Я визжу, но мои вероятности, наконец‑то заработавшие и здесь, давно шепчут про пытки, и, пока Максу крутят руки, я сталкиваю нож вниз по бедру. Чертово, чертово платье. Оружие замирает на щиколотке, и моим глазам предстает жуткая картина. Макса подвешивают за руки и медленно опускают в воду. Я дергаюсь, потому что он молчит.

— Ладно, поиграли и хватит. — Я моментально оказываюсь возле девицы. — Что тебе нужно знать?

Та смеется в ответ — и даже не думает отпускать долбаный рычаг.

— Серьезно. — Краем глаза я вижу, что Макс уже по шею в мутно — зеленой воде.

— Великий Бен Эрлен, — мечтательно произносит девица. — Даже я никогда не сказала бы, что из вас двоих надо топить его.

— Какие вопросы?! — ору я.

Макс уходит под воду. Единственный орган, от которого я не ожидаю подвоха, мозг, вдруг начинает мне отказывать.

— Оливия, лапочка, никаких вопросов. Велено утопить его, а потом сделать что‑нибудь кровавое с тобой. Но сначала мы повеселимся.

Платье весит тонны три, и в тот момент, когда Макс показывается из‑под воды, судорожно кашляя и отплевываясь, у меня ощущение, что сейчас лопнут глаза.

— Я знаю все по Стейнбеку. Я в курсе всего.

— Так поэтому он и велел от вас избавиться.

— Он не в курсе побочных эффектов! — воплю я, ведь Макса погружают во второй раз. В полный до краев резервуар.

Рука блондинки замирает, но потом снова тянет рычаг, а вместе с ним и Макса, вниз.

— Я знаю, кто такой Бен Эрлен, — говорю как можно спокойнее.

Здание начинает заунывно выть.

— А вот и Стейнбек пожаловал, — девица смеется, а я случайно бросаю взгляд на Макса. Под холодной водой, рвущей его легкие.

— Я знаю, кто такой Бен Эрлен, — повторяю я.

— А мне все равно. — Девица явно наслаждается ситуацией. — Так, десять идиотов — вниз. Стейнбек не один, избавиться от него без шума и пыли.

Макс дергается, и я готова упасть на колени, только чтобы она прекратила. 'Деконструируй!' — орет кто‑то в голове, но я не могу. Прицепиться не к чему.

Головорезы убегают вниз, один за другим, и вот нас остается пятеро, не считая Максима. К счастью, девица тянет его на поверхность.

По моим щекам беззвучно бегут слезы. Не деконструируй. Не деконструируй, просто поверь в то, что это нереально, и закрой чертову ловушку.

— Милли, слышишь? Она знает, кто такой Бен Эрлен, — раздается откуда‑то сверху, и я, то есть, Оливия Броун, не медлит.

Нож в шею гребаной ведьмы, оружие из слабеющей руки — и три выстрела, закрываясь ее телом.

Сверху звучит смех, а я зажимаю рычаг, и, лишь только Макс показывается из‑под воды, несусь к резервуару, на ходу оглядываясь назад. Под самым потолком — перила, но больше на них никто не облокачивается.

Макс совершенно определенно жив, только весь мокрый и отплевывается, отфыркивается, словно большой пес. Мне хочется рыдать и даже умереть, просто чтобы составить компанию, но Оливия Броун на автопилоте опускает Макса Коппера на землю, где‑то находит ключи от цепей и хлопает его по плечу.

— Роза, — зовет Макс, и вот этого я выдержать не могу. — Послушай…

— Нет — нет — нет, — как заведенная, выдаю я. — Все в порядке. Со мной абсолютно все в порядке, потому что, — смешок в жалкой попытке проглотить слезы, — все в порядке с тобой. Надо выяснить, что случилось с миром. Что дало ему способность к защите. Только и всего. Ты посиди тут, покарауль головорезов, а я за Эрленом. Просто перекинусь парой слов.

Макс сдирает с себя жилет и остается в одной белоснежно — прозрачной рубашке.

— Роза, приди в себя, тут все просто… же.

Он вдруг морщится, и я вижу, как по плечу расплывается красное пятно.

— Чертовы скобы. — Вскакиваю на ноги. — Сиди тут, я за Эрленом, деконструирую мир — и вперед.

Макс слегка бледнеет и пытается подняться на ноги. Я мотаю головой, протягиваю ему шестизарядник одного из верзил и помогаю добраться до относительно защищенной колонны.

На труп Милли мне смотреть не хочется, потому что где — где, а рядом с ней крови хватает. Перебила яремную вену — хороша Оливия Броун, ничего не скажешь. Сильная, высокая…

Я не выдержала и оглянулась на Макса. Тот сидел, оперевшись на колонну, и задумчиво вертел в пальцах шестизарядник. Балбес балбесом. Улыбаться еще чему‑то вздумал.

Ноги несут меня сами, платье весит чуть меньше, и я почти мгновенно нахожу лестницу наверх, практически — в небо. Пролет за пролетом, но ступни не болят, я торможу на месте, смотрю вниз, а потом продолжаю свой путь. Где‑то в уголке сознания застряла противная скребущая мысль, даже не мысль, а фрагмент, обрывок, но поделать я ничего не могу.

Причудливая планировка здания приводит меня на следующий этаж. Я теряюсь, прислушиваюсь; вокруг стоит гробовая тишина. Мне во что бы то ни стало нужно найти Бена Эрлена. Он — разгадка. Он — ключ ко всему. В конце концов, поймать его, допросить с пристрастием, накатать диссертацию где‑нибудь в Высшей Школе ФСБ и уйти на заслуженный отдых. Писать идиотские книжки (повезло мне с 'Меридианами', ничего не скажешь), купить домик где‑нибудь в приличном месте, встречаться с Эйданом — не жизнь, малина. Дело за малым: найти Эрлена. И заставить говорить. Все. Всем спасибо, все свободны. А Макс пусть катится к черту.

Судя по завываниям ветра, я нахожусь под самой крышей. Этаж столь же пуст и уныл, как и предыдущий. Можно попробовать деконструировать по этому признаку, но я видела слишком много фильмов и сериалов. Какой вообще смысл набирать в Зефир людей, верящих в фантастические допущения? Полный бред.

На лестнице стучат шаги, и я отодвигаюсь в угол темной клетушки, расположенной слева.

— Оливия, — зовет кто‑то. — Оливия, ну же. Это Джо.

— Джо? — поднимаю голову я.

— Стейнбек! — В чужом голосе слышится столько мольбы, что я высовываюсь из укрытия.

Невысокий парень стоит, едва переводя дух, прямо у лестницы. В руках у него очередной шестизарядник. Когда‑то давно я читала статью про оружие в мире, основанном на действии пара, но противоречий усмотреть не удалось. Автор книги, по всей видимости, тоже с ней знакомился.

— Черт побери, Оливия, я так рад тебя увидеть. Ты же тоже за Эрленом, правда? Я смотрел на мониторах охраны, — ах да, теслапанк, электричество, — он на крыше. Совершенно один.

— Очень удобно, — фыркаю я.

Пухлый и непростительно молодой для инженера Стейнбек вдруг выдыхает и начинает заваливаться набок. Я делаю рывок вперед, и в результате его голова оказывается у меня на коленях.

— Десять головорезов, да, Джо? — спрашиваю я уныло, понимая, что еще одной смерти просто не перенесу.

— Но я тоже был неплох, Оливия.

Он улыбается.

— Мы прижали их. Эрлен в ответе за бойню, Эрлен в ответе за смерть Элис. А теперь — и за мою.

— Но — но. — Я устало хлопаю его по плечу. — Не говори 'финита', пока не умер. Пошла я, Джо, поищу нашего ненаглядного Бена.

На крышу я несусь так, словно меня подгоняют всадники Апокалипсиса, скачущие по пятам. Эти персонажи настолько живые, что даже не верится. Как деконструировать? Что деконструировать? Раненый Макс не позволяет мне остановиться, и вот я уже на крыше. Город внизу лежит в руинах, свистит ветер. У самого края спиной ко мне стоит наша разгадка. Классический костюм и… кеды. Я прикрываю на мгновение глаза, чтобы понять, съехала я или нет. Кеды остаются на месте. Подол платья звенит о дверь, и я мгновенно смещаюсь левее. Кровь отчего‑то не бурлит адреналином. Впрочем, сказке — конец. Сейчас я узнаю, что это за взбесившийся персонаж.

— Бен, — зову потихоньку.

Он не оборачивается, и платье звенит снова. Скребущая мысль формируется во вполне ясную цепочку: же — ускорение свободного падения — трение — закон Архимеда, и чертов мир вздрагивает.

Я вздрагиваю вместе с ним, не веря, отказываясь понимать. Макс сказал: 'Же'. И когда его бросали в чертов резервуар, полный до краев, воды не выплеснулось ни капли. И пыль… Все время, что я рассекала по дорогам этого чертового мира, мне не попалось ни одной пылинки.

Не может быть.

Мир сотрясается, идеальный, продуманный, красивый мир авторства какого‑то прекраснодушного троечника. Я бегу к Эрлену, а из окон вылетают стекла, крыша ходит ходуном.

— Бен, — ору я. — Бен, послушай, как ты это сделал? Скажи мне.

Он смешно раскрывает руки и все так же, спиной ко мне, делает шаг вниз. Высокий и худой Бен Эрлен. Мгновение я жду, что он полетит, но подобного рода чудеса случаются только в классических видеоклипах да некоторых рассказах. Передо мной мерцает прорыв, и я просто в него падаю.

Упав — начинаю истерически хохотать. Край глаза ловит Макса, нормально одетого, не раненого, не мокрого, и смех душит, губит окончательно. Я даже отключаюсь ненадолго. Замечательно, Бен, браво, Бен, костюм, белые кеды, да кем ты себя возомнил? Доктором Кто? Степа и тот лучше одевается. Я вспоминаю бедного Стейнбека, психопатку Милли — и хохочу пуще прежнего, катаюсь по земле, будто пытаясь сбить пламя.

В себя прихожу далеко не сразу и, кто бы мог подумать, на руках у Макса. Он целует меня горячечно в лоб и никак не может отпустить, хотя я вырываюсь и колочу его по плечам.

Потом обмякаю и позволяю уволочь в машину. Позволяю Мишке домчаться до моей квартиры и даже почти позволяю уложить себя спать — как бы не так. Арлинова каким‑то образом прозванивает оба телефона сразу и велит мчаться в офис.

Я не держусь на ногах, и тогда Макс сует меня под ледяную воду в ванной, а потом дает бутылку с виски, пей, мол. Напиток вонзается напрямую в кровь, и вот я уже сижу на диване, тру затылок полотенцем и спрашиваю:

— Ехать‑то теперь как, с мокрой головой?

Макс пристально смотрит на меня и молчит. Я делаю еще один глоток, и тут до меня доходит весь ужас ситуации. Я сама ему сказала, что Рита родит ребенка. Не велела ее бросить. Не вставила пару копьев в колеса их браку, не приказала Максу жениться на мне, не поцеловала его (что там советовал Туров?), не воспользовалась ситуацией, не отпустила пару ядовитых шуток, а утешила. Сообщила, идиотка махровая, что Рита еще родит, так что ты не волнуйся, Макс, а что до меня… Так какое кому дело.

— Фен, — резюмирую я и плетусь в ванную.

Он идет следом и наконец‑то смеется:

— Испугался я за тебя, знаешь. Первый раз сегодня испугался.

— Первый раз? — вскидываюсь. — А когда тот трепало… трицелло… в общем, когда тот динозавр чуть меня не сожрал?

Макс качает головой и опускает свои темные — темные ресницы, продолжая улыбаться. От картины ноет в груди, но я приказываю конденсаторам приказать заткнуться всей этой какафонии, и в кои‑то веки получается.

— Что? — требовательно спрашиваю я.

— Ты ни разу не теряла самообладания. А сегодня… Ну, это все вполне нормально. Просто я испугался.

Фен шумит. Мы выходим на улицу.

— Врем? — устало интересуюсь я.

— Про Эрлена — естественно. Сама понимаешь, чиновники. Там, судя по словам Микаэлы Витальевны, сущий ад, и Степу собираются жарить на сковородке, так что подливать бензина не понадобится.

— Он был одет в гребаные кеды, — с ненавистью бросаю я.

— Обут? — переспрашивает Макс, и я злюсь.

— Ну обут, обут, конечно.

— Значит, ты оказалась права, и он — не порождение этого мира?

Я пожимаю плечами и ежусь.

— Успела с ним поговорить?

Я бросаю уничтожающий взгляд куда придется. Попадает — на Мишкин внедорожник.

— Если бы ты не орал про g, успела бы.

Отчего‑то дико хочется курить. Может быть, виноват виски; может быть — желание произвести впечатление. Сколько этих трюков с Зиппо мы делали — и не упомнишь.

— Про какое 'же'? — хитро спрашивает Макс и — усмешкой судьбы — закуривает.

Мишка мучается во внедорожнике. Ему явно уже раз сто звонили с приказом везти двух взбалмошных идиотов на Новую Басманную, но он же младше нас по званию — и сделать ничего не может.

— Не придуривайся. Ускорение свободного падения. Он и… упал.

— Рассказывай давай.

— Да что рассказывать?! Стоял на краю крыши, а когда мир посыпался — сиганул вниз. Ни слова мне не сказавши. Не обернувшись. Я даже волосы его не запомнила. — Я отнимаю у Макса сигарету и алчно затягиваюсь, потому что голову ведет. Тут же начинаю кашлять, как сумасшедшая, но он почему‑то ждет.

— Белые кеды и классический костюм. Представляешь? Доктор Кто.

— Серьезно? — спрашивает Макс.

— Вполне, — киваю я.

— Ты мне сказала как‑то, что не видела этого сериала.

Я фыркаю.

— И Роза, значит, оттуда?

Я фыркаю еще раз.

— Ищешь своего Доктора?

— Может, к делу вернемся?

Макс задумчиво трет подбородок и шею.

— Да я про дело и говорю. Нашла, получается.

— Не валяй дурака.

— На головомойку к Арлиновой? А там разберемся.

— Ты… как ты… — я теряюсь в словах и делаю удачную затяжку.

Внутри джига и теплый океан.

— Это же было не на самом деле, Роза. На самом деле — ты металась по снегу в истерике, и я не знал, что с тобой делать.

— Ты мог утонуть.

— Нет, не мог. — Стоит спиной и излучает уверенность. — С тобой — не мог.

26

— Так конец света?

— Только послезавтра. Полно времени, — скучно отозвалась я.

Знакомый толстяк — чиновник неодобрительно на меня посмотрел.

Степа прижимал к шишке на лбу пакет со льдом, уж не знаю, кто выделил. Разве только бледная до синевы Нина, мявшаяся в углу. Гера курил прямо в раскрытое окно, Арлинова сидела за своим столом, а Макс бросал на меня мрачные взгляды, стоя у противоположной стены.

Мы приехали буквально только что — и оказались сметены тучей тревожных вопросов. Толстый чиновник из какого‑то там Министерства и подтянутый мужчина в штатском понятно откуда желали знать все и сразу. Отказать им было довольно сложно.

— Мы рады, что господин Туров проинформировал нас о сложившейся ситуации. Может быть, вы расскажете поподробнее?

Штатский, видимо, представился без нас. А Гера зря времени не терял, ох, не терял.

— Вы не думайте, что мы идиоты и не заметили выросшего числа прорывов! — чиновник взвизгнул и стукнул кулаком по столу. С негромким звуком с него упала рамка. Арлинова всплеснула руками и очень резво подскочила со своего места. Я вздрогнула. Разливанное море внутри вздрогнуло вместе со мной. Впрочем, Макс быстро поставил фотографию на стол.

— Леонид Аркадьевич, — укоризненно протянул штатский. — Давайте без истерик.

— А как без истерик, как без истерик? — Толстяк закрутился на месте, словно волчок, бросая беспокойные взгляды туда и сюда. — Если послезавтра конец света, вон, даже госпожа Оливинская говорит, а у нас количество прорывов… зашкаливает! — Он достал из кармана мятый и грязный платок и принялся отирать лоб.

— Удар вас так хватит, голубчик. — Арлинова поджала губы.

Чиновник собрался было ответить что‑то резкое, но тут штатский поднялся из‑за стола и медленно прошелся из угла в угол. Чиновник напугался до слез. Мои конденсаторы, несмотря на выпитое, сложились в причудливую комбинацию нулей и единиц и показали мне, что он боится всего, даже собственной тени.

— Госпожа Оливинская, я могу узнать ваш прогноз?

— Мы все умрем, — брякнула я.

Степа вздрогнул и посмотрел на меня. Макс фыркнул что‑то неразборчивое. Гера затянулся, выбросил сигарету в окно и быстро проговорил:

— Товарищ генерал — майор, у нас был очень сложный день, Гамов и Оливинская оказались вынуждены закрывать, не читая сиквела, потому что стараниями господина Михайлова, ведущего какие‑то подковерные игры, был потерян целый час. Четверть времени на закрытие.

— И все‑таки вы закрыли? — генерал — майор почему‑то обращался исключительно ко мне.

— Никак нет. — Меня снова разобрало на части. — Деконструировали. По форме.

— Замечательно. Ваш прогноз, госпожа Оливинская.

— Нет достаточных данных.

— На глаз. Не с точными науками работаем.

Я помялась и бросила взгляд на Макса. Тот лишь слегка качнул головой. Понимай этот жест, дорогая Роза, как хочешь.

— Докладывайте.

— На мой глаз, — да что же такое с этим языком, мелет и мелет адскую чушь, — количество прорывов возрастет. Издательства просто не успевают печатать все это добро. А уж то добро, где железные пауки рвут жвалами мирных граждан, печатать и вовсе никто не захочет. И вот есть эти два сайта. На которых про железных пауков целая куча опусов. И будут еще сайты, вы, товарищ майор, не сомневайтесь.

В комнате вдруг повисла неразорвавшаяся струна.

— Генерал — майор, — быстро поправилась я. Развезло так развезло. — Чем меньше будут печатать, тем больше будут уходить в Интернет. А читатели? Вы знаете нынешних читателей? Глотающих по книге в день — как раз с 'Самиздата'? Прорывы будут множиться и плодиться. Структуре… КГБ… ФСБ придется нанимать целый штат деконструкторов. И то не факт, и то не факт, знаете ли. Вот мой прогноз.

Генерал — майор бросил на меня сумрачный взгляд, и я поежилась. Страшный тип. Да и для подобного звания непростительно молод.

— На сколько лет?

— На ближайшие два года.

Несмотря на приоткрытое окно, в которое Гера курил уже сорок пятую, судя по всему, сигарету, в комнате было как‑то душно. Я от всей души позавидовала Степе и его пакету льда.

— Михайлов, а что у вас? — генерал — майор оперся о стол и выжидательно глянул на подпрыгнувшего на месте блондина.

— Ну, э, — сказал Степа, и я от души расхохоталась, чувствуя, что скольжу по тонкой грани истерики.

— А у него — задача. Присоединить к себе Зефир и уничтожить мир окончательно. — Гера мучительно защелкал зажигалкой.

Я повернула голову набок и оценивающе поглядела на Степу. Не тянул он на Бена Эрлена, никак не тянул. У Эрлена темные волосы, с холодным оттенком, а у него что… Впрочем, внешность ведь поменять можно.

— Скажи, Герман, а это отродье все время при тебе было? — поинтересовалась я.

Гера кивнул.

— Михайлов, отчет, — тихо, но выразительно рявкнул штатский генерал — майор.

Степа совсем стек с лица. У меня, как назло, появилась целая кипа мыслей, которую надо было тут же, немедленно обсудить. Но только со своими. Потому что чужие… Чужих позвал Туров и правильно сделал, по Степе давно выговор плакал, но мои мысли — собственность Зефира. Что мы имеем? Эйдан и я были в одной той же реальности одновременно. Прорвало и там, и там. Но по идее, в книжку можно зайти погулять и просто так. А значит, против нас кто‑то работает? Кроит миры под себя, заставляет их защищаться и…

Я мгновенно угасла. Бред сивой кобылы. Деконструкторов‑то по пальцам перечесть, а конструкторов отродясь не было. Ломать — не строить. И потом, в тексте придется проводить такое количество времени, что обязательно будет заметно. Это ведь не наша работа, проболтался внутри пару часов субъективки и вышел через двадцать секунд; это простроение линий и сюжетов. Задачка для бога. Не для демиурга — для бога. Богов в округе как‑то не наблюдалось.

Степа мямлил что‑то несусветное. Прислушавшись, я поняла, что он пытается спихнуть всю вину за происходящее на нас и даже ссылается на Нинины отчеты.

— Молчал бы ты уж, а. — Я вложила в свой взгляд столько ненависти, сколько могла.

— Госпожа Оливинская, а вот сейчас вас никто не спрашивал, — живо отреагировал генерал — майор.

Я пожала плечами.

— В общем, количество прорывов осталось в рамках прежних цифр, после того, как мы догадались периодически обрушать ЖЖ, а также вбрасывать такое количество дезинформации, чтобы у людей глаза разбегались. На зарплате сидят пять блогеров из первой сотни, строчат всякую безобидную чушь, отвлекающую много внимания.

— Вот новость, — наконец подал голос Макс. — Когда я еще вносил предложение о практике малых дел и разделении с властвованием? Года два назад?

— Ваши предложения, господин Гамов, введены в действие, — огрызнулся Степа.

Генерал — майор потер ладони.

— Хорошо. Теперь у меня вопрос к Максиму. И, пожалуй, закончим. Как вы считаете, отключаем Интернет?

У меня даже челюсть отвалилась. Я, правда, поставила ее на место. Железным усилием воли.

— Да зачем? — помотал головой Макс. — Снести пару сайтов и дело с концом.

— Госпожа Оливинская говорит, что в сайтах недостатка не будет. И обрушение в данном случае роли не играет. Зефир, к сожалению, всегда был и всегда будет опаснее Зеро. Да и сейчас, смотрите, какие результаты. Всплеск у вас, а Зеро и в ус не дует. Кстати, господин Туров, — генерал — майор вдруг обернулся к Гере, уже посиневшему — то ли от дыма, то ли от холода. — Как я понимаю, вы ведаете административной частью?

В этот момент у кого‑то заиграл телефон. С замиранием сердца я узнала мелодию и побежала к куртке.

— Госпожа Оливинская, — укоризненно протянул генерал — майор.

Я почти выругалась вслух — и тут на дисплее нарисовался улыбающийся Эйдан. Когда только сфотографировать успела…

— Прошу прощения, звонит британское Закрытие фантастических реальностей.

— Вольно, — расхохотался он. — Отвечайте.

Я покосилась на присутствующих, отметила про себя, что толстяк покраснел вообще сверх меры и провела пальцем по экрану.

— Эйдан, дорогой, я сейчас не очень могу говорить…

— Оливия, стой. Герман просил меня перезвонить именно тебе. Про количество прорывов.

Еще и с Эйданом связаться успел.

— У нас нет никаких изменений в цифрах, даже по сравнению с две тысячи девятым. То есть, они есть, но разница в один — два прорыва. Все стабильно.

— У вас и такой чудовищной ситуации нет на книжном рынке, — развела руками я. — Слушай, правда, проблемы тут у нас, начальство приехало, разборки.

— Перезвони мне, — коротко ответствовал Эйдан.

— О чем же говорит дружественное нам ведомство Великобритании? — кротко и с очаровательной улыбкой поинтересовался генерал — майор.

— На свидание звал, — буркнула я.

— Серьезнее, госпожа Оливинская. Что вы, в самом деле, как ребенок.

— Сказал, что нет у них такой ситуации, как у нас. Что количество прорывов сопоставимо с две тысячи девятым годом.

— И это все? — спросила Арлинова.

Я кивнула. Она обмахнулась изящным кружевным платком, а потом будто остановилась, замерла в пространстве — и со стекленеющим взглядом начала падать под стол.

По — моему, я орала. Потом, видя, как ее усаживают и пытаются напоить, пришла в себя (на очень жестком уровне под названием 'все по барабану'), презрительно фыркнула и набрала скорую. Проорала название ведомства и даже свое звание упомянула, лишь бы ехали поскорее.

Примчались минуты через полторы, как будто дежурили под окнами. Два белых — белых санитара. Загрузили в машину и были таковы.

— Ну это, знаете ли… — Толстяк отерся платком, а я панически огляделась по сторонам.

— Нехорошо совсем, — коротко заключил генерал — майор.

— Степа, — с ненавистью выплюнула я.

И тут в кабинете случилась куча — мала. Непонятно, кто полетел на кого, но в результате Степа украсился еще двумя кровоподтеками, и, что удивительно, Нина даже подойти к нему побрезговала.

— Так, ребята. — Генерал — майор покачал головой. — Расходимся. Если надо будет, я оставлю вам мой телефон, Интернет отрубим по звонку. Господин Туров будет исполнять обязанности госпожи Арлиновой. Госпожа Светлова — обязанности господина Михайлова. Крутитесь на своих местах, а мы с Леонидом Аркадьевичем не мешаем.

Нина жалобно хлопнула ресницами и проговорила:

— Но я же… я же…

— Вы исполняете обязанности главы Закрытия реальностей. Ничего, не развалитесь. Пойдемте. А господа Гамов, Туров и Оливинская пусть остаются со мной на связи. Господин Михайлов, проследуйте за мной.

Во мгновение ока кабинет Арлиновой освободился. Мы остались втроем.

Несчастная рамка снова валялась на полу, и я подняла ее. Смеющиеся ученые, Микаэла (Мишка, наверное), лет двадцати четырех, и ее муж, Борис, не сильно старше, прячется носом в ее волосах. Плохой, но очень счастливый снимок.

Пальцы задрожали, и рамка упала на стол.

27

Я открыла дверь кабинета Арлиновой и поежилась. За массивным столом Гера казался мелким и незначительным.

— Принесла квартальный отчет.

Он поднял на меня карие глаза и долго пытался вникнуть в смысл сказанного.

— Раз уж у нас все абсолютно под контролем, и — если что — мы просто отключим Интернет.

Гера рассмеялся с секундным запозданием и кивнул.

— Микаэла Витальевна…

— Без изменений, я с утра там был.

Я вздохнула.

— За ночь, наверное, ничего измениться и не могло?

— Оливин, оставь меня в покое. — Гера ушел в какой‑то зеленоватый оттенок. — Не действуй на нервы. Поползли твои ответы со всего мира, так будь добра, анализируй их — потом сдашь отчет.

— Так точно. А по 'Веку индиго'?

— Не было никакого 'Века индиго'. И не будет никогда. Если что, выдернем Интернет. Все в порядке.

Я собралась выходить, а потом развернулась и спросила прямо:

— Что за книгу ты отдал, чтобы защитить нас?

Он задумчиво поморгал, потом махнул рукой:

— Пустое.

— И все же?

— Один свой старый и откровенно неудачный роман.

— Вот как.

— Вот как, — устало передразнил он.

— Слушай, Микаэла Витальевна поправится.

Я поспешно сбежала в новый кабинет, чтобы он в меня чем‑нибудь не кинул. Остряк, язва и вообще порядочный придурок Гера, съездив с утра в больницу к Арлиновой, вернулся опрокинутый. У нее не оказалось ни родственников, ни друзей, и то, что мы вообще решили его послать, оказалось невероятной удачей. Он приехал в мыле, с какими‑то деньгами, распиханными по карманам, и вылетел снова — с той самой рамкой в руках. Мы с Максом даже остановить его не успели.

Я прошла в бывший кабинет Геры, села за компьютер, чтобы начать сравнивать данные, и тут в дверях нарисовался Макс.

— Деньги предлагала?

— Ты с ума сошел? Зайди сейчас к нему и попробуй предложить денег. Я посмотрю тогда, кто станет второй жертвой моей книги.

Он мгновение поколебался, но все‑таки зашел внутрь и притворил за собой дверь. Я досадливо отпихнула ноутбук.

— Ты же понимаешь, — сказал Макс. — Он оплатил все из собственного кармана.

— И не позволит никому ни на секунду усомниться в своей искренности. Максим, он хороший парень.

— А я тебе что говорил?

— Так зачем оскорблять его порыв? Дела у него идут вполне нормально. Не разорится он.

Макс вздохнул и подошел к окну.

— Кто бы подумал, что этим все кончится.

Возразить было нечего. Палочка — выручалочка в лице генерал — майора позволяла ни о чем не беспокоиться до конца дней. Прорыв? Не сдюжили? Отключаем Интернет.

— Послушай, — сказали мы хором и тут же рассмеялись.

Получилось, правда, немного грустно.

— Говори первая.

Я приподняла брови.

— От прорывов генерал — майор нас не защитит. Ведь они образуются… — я умолкла, пораженная, не зная, что говорить дальше.

— Где? — ласково улыбнулся Макс.

— Как будто ты знаешь.

— Понятия не имею.

— По логике вещей, это ноосфера. Ты сам мне говорил, что причина прорывов лежит в перегруженности ноосферы.

— Но где источник скопления идей?

— В умах людей.

Макс поджал губы, чуть качнул головой — и уселся верхом на колченогий деревянный стул, оставшийся здесь, видимо, с советских времен.

— Ой ли? А даже если и так. Отключение сайта остановит передачу новостей о книжке.

Я закатила глаза к потолку:

— А социальные сети? А если текст лежит еще в сотне мест?

— Люди не настолько глубоки. В конце концов, Роза, это твой девиз, ты все время говоришь о том, что люди — мелки. Что вся нынешняя эпоха сводится к тому, чтобы скакать по верхам. Тут успел, там успел, здесь твитнул, дома фоточку кота в Инстаграм запостил — и вроде как день прожил.

Я фыркнула.

— Что, это не твои слова?

— Слова твои. Идею облекают — мою.

— Ну и представь, как может распространяться нагрузка на ноосферу, если они уже к вечеру название забыли?

— Так все тогда, Макс? Хэппи — энд, что ли?

— Не считая Арлиновой, да. Конец прекрасной эпохи, если угодно. — Макс непонятно улыбнулся и исчез с глаз моих.

Последняя фраза здорово врезала мне под солнечное сплетение. Не надо быть чувствительным гением, чтобы понять, что закончилась эпоха хождения по лезвию ножа. Где мы с Максом в течение очень короткого времени бродили вдвоем. Теперь у него Рита и новый роман, а у меня… Я посмотрела на значок 'Скайпа' и подумала, не позвонить ли Эйдану.

Потом со вздохом принялась разбирать и — мейлы. Часа через два голова просто гудела, но конец прекрасной эпохи каким‑то образом отодвинулся на неопределенный срок. Я зашла за Максом и мы постучались к Гере.

— Неужто отчеты? — спросил он.

Я замотала головой.

— Слушай, тут все‑таки творится что‑то не до конца понятное.

Туров уставился на меня с откровенной мукой во взгляде. Я сразу потяжелела, будто уплотнилась в сверхновую.

— Ни в одной стране мира нет таких показателей, как у нас.

— Ни в одной стране мира нет такой команды деконструкторов, как у нас.

— Неправда, — мягко парировал Макс, и я удивленно уставилась на него, складывая и снова расправляя бумаги. — Помнишь, в начале декабря я был на Конгрессе?

— Пока склерозом не страдаю, — выстрадал фразу Гера.

В нем как будто что‑то переломилось, и теперь некрасиво, неестественно торчало обломками наружу.

— Полно отличных команд. Они такие кейсы представляли, что я потел и не знал, как бы выкрутился на их месте.

— Замечательно, просто замечательно, Максим. Еще что‑нибудь?

— Вообще‑то, да, Герман, — с нажимом отозвалась я. — Еще что‑нибудь. Еще маленький прицеп чего‑нибудь. И раз уж ты замещаешь Арлинову, то выслушай, будь добр.

Гера вяло качнул головой, потом мгновенно собрался и отрезал:

— Генерал — майору позвони.

— Герман! — Я сделала большие глаза. — Ты потрясен. Это нормально. Это обычная реакция. Сосредоточься на том, что я пытаюсь сказать. Завтра пойдешь и напьешься в хлам, а сегодня послушай. Ни в одной стране мира не было такого скачка, как у нас.

Он тяжело оперся на стол, посмотрел на меня, потом на Макса — и наконец сдался:

— Макс, хоть бы ты помог. Что вы, как дети малые, лекцию по электронному книгоизданию вам дать? Или про Амазон рассказать со своими абсолютно легальными читалками?

— Кстати, еще один вопрос. — Я даже указательный палец подняла. — Чем покупка книги за деньги помогает нам? Ведь та же электронная версия, точно так же висит в Интернете.

— Издание. Ее все равно издали, — простонал Гера. — Это не то, что у нас: незакрепленный смысл болтается на флагштоке. Это официальное издание.

— Но смотри, ведь мир лихорадит то Гарри Поттером, то 'Сумерками', то 'Оттенками серого'.

— Максим, выдай ей снова учебник и выметайтесь оба.

Я подскочила к столу, легкая и чуть злая.

— Хочешь статистику по Украине и Белоруссии, где все читают наш же 'Самиздат'?

Гера даже отпрянул.

— Прорывы увеличились значительно по сравнению с предыдущим периодом. Но и там, и там — отставание в два с половиной раза. Так что одним генерал — майором мы никак не обойдемся. Мне лично нужны ваши мозги.

— И завтра — конец света? — задумчиво протянул Макс.

— Именно, — по слогам отбарабанила я. — Плюс защищающиеся миры, плюс…

— Плюс тот факт, что сиквел тоже разваливается. В нормальных ситуациях. — Гера наморщил нос и c силой потер лоб рукой.

— Какое счастье, что ты очнулся. — Я даже выдохнула.

— Да садитесь вы оба, горе — деконструкторы, — отозвался Гера. — Точно звонить пока не будем?

— Железно. — Макс кивнул. — У нас одни сплошные теории вместо фактов.

Гера закатил глаза:

— Гипотезы?

— Две штуки, — сказала я и тут же поняла, что брякнула неосознанно, наугад.

— Дай угадаю. Наши пираты — самые пиратские пираты в мире, и именно поэтому миры развились настолько, что протестуют против вмешательства в себя?

Собственно, это и была первая версия, но я тут же ткнула Макса в бок:

— Ты ему учебник зачитывай, а не мне.

Тот развел руками:

— Я вообще не при чем, это вы тут переругиваетесь, будто только познакомились.

Передо мной живо всплыла та самая сценка. Я ошарашенно таращусь на Геру, потому что ну никак не ожидала увидеть в Закрытии фантастических реальностей скучного бледного двадцатишестилетнего гения, а он смотрит на меня как на отродье ада, явившееся сбивать его с пути истинного.

— Миры не могут защищаться, Туров. Сообрази, пожалуйста, что это трехмерная проекция того, что происходит на бумаге. И если критик находит тонкое место, изъян у бумаги — все. То же делаем и мы.

— Только вы можете погибнуть внутри, — Гера даже улыбнулся тонко. — Так что не пытайся меня заболтать. Давай вторую версию.

Я посмотрела на Макса. Со вчерашнего дня мы едва ли перекинулись парой слов, не считая разговора в моем кабинете. Поддержки ждать не приходилось. Да и не был он в курсе моей гениальной идеи.

— Враг, — просто бросила я.

— Враг? — спросил Макс, и я поняла, что ничем хорошим это не закончится.

— Ну враг, да. Ведь могут же люди заходить в любые книги, а не только в прорывы.

— И что там делать, жить? — язвительно протянул Гера. — Я бы еще понял, какие‑то комфортные условия, но у нас то боевик прорывает, то стимпанк непонятный, то еще что.

— Да уж, остановимся на версии про защищающиеся миры.

— Макс, Гер, но они же не только защищаются. Они прорываются чаще.

— Оливин, по — моему, ты переутомилась. И я тебя не виню, сам с копыт падаю.

— Ладно, сдаюсь. — Я подняла руки вверх. — Ваши версии.

— Мир исторгает чужаков. По — моему, вполне нормальное объяснение.

— Для фильма 'Начало', Макс.

— Не называй его 'Началом', я тебя умоляю.

— А какое объяснение можно дать тому, что 'Бронзовый век' принял нас за своих?

Я поняла, что сейчас отключусь, и поднялась на ноги.

— У нас была контора, имена, фамилии. Известность. Мы там долбаными главными героями были.

Гера недовольно развел руками, но я не позволила ему и слова вставить.

— Если бы мир защищался, разве он не бросал бы на нас всех и вся? Нам помог один персонаж, а второй умер у меня на руках, обезвредив десять охранников.

— Может, все‑таки не надо было влезать в сюжет, и прав Максим? — спокойно поинтересовался Гера.

— У нас не было выбора. Мы не могли деконструировать иначе. А потом, не то чтобы мы влезали в сюжет. Это сюжет гнался за нами по пятам.

— Кстати, — встрял Макс. — Все ведь очень просто. Я закрыл 'Бронзовый век', поэтому 'Век индиго' и прорвало. Закрывать нельзя, дурацкая ошибка.

Гера задумчиво покивал, и, с холодной яростью в сердце, я поняла, что проиграла.

— Написать бы роман про это все, только чтобы вы были не законченными остолопами.

— Да напиши, кто мешает. — Гера сладко потянулся и откинулся в кресле.

28

Макс высадил меня около дома, проговорил что‑то несусветное на прощание и был таков.

Я поднялась по обшарпанным ступенькам наверх, пару раз прокляла мироздание, а потом обнаружила в чертовом лофте Лешку.

Он сидел на диване с довольно постной физиономией; явно не извиняться пришел:

— Решил забежать. Перед концом света.

— Очень приятно. — Я криво усмехнулась в ответ.

Лично для меня конец света уже наступил. Другое дело, что не в первый раз, но все‑таки слышалась в этой Максовой фразе про прекрасную эпоху какая‑то обреченность. И не то что я была не рада волшебной возможности позвонить безымянному генерал — майору и сразу решить все проблемы, но картинка в целом подозрительно отдавала дешевой литературой и неумением развязывать сюжетные узлы. Впрочем, жизнь — не книга.

— Решил, что нужно поговорить. Напоследок.

Лешка поднялся на ноги, и в груди противно заныло. Сколько лет мы были вместе, сколько лет он спасал меня от этой чертовой космической тоски и чувства полного одиночества. Лишний смысл — а тогда казалось, что любовь. Глупые детские дети.

— Я понимаю, что не писатель. И что Гамов куда лучше. Просто считал, что я тоже ничего.

Сколько обиды и злой иронии. Лешка — Лешка, модель Лешка. А чувств хватает, не какой‑нибудь там среднестатистический красавчик.

— Так вышло.

— Тебя с ним аж в Мадриде видели. Что ж, мешать не смею. Но скажи мне одну вещь, Лив. Тебе не претит встречаться с женатым мужчиной?

Я хмыкнула, сделала два шага в сторону кухни — и расхохоталась до слез. Встречаться. Загнул. У нас с Максом ничего не вышло ни в одном из обитаемых миров, даже Броун и Коппер не поженились, а уж казалось бы, тем двоим одна дорога — под венец, но вот поди ж ты.

— Леша, дорогой, ты прекрасно знаешь, что я не изменяю своим принципам. Я не встречаюсь с Максом. И никогда не изменила бы тебе. Мы изображали парочку по указанию августейшего. — Я закатила глаза при мысли об отце. — А тебе кто напел‑то?

Лешка остолбенел. Потом очень забавно отмер и спросил почти шепотом:

— Ты с ним общалась?

Новый прилив теплоты лизнул в самое сердце. Разумеется, Лешка знал обо всех тонкостях и нюансах. Он‑то мной интересовался на протяжении долгого времени. Да и любил, наверное. Как мог. Сколько мог.

— Пришлось. Сердечный приступ.

— И ты взяла с собой Гамова?

Я вскинула на него глаза:

— А кого мне было брать?

Лешка потупился:

— Значит, в Мадриде… И что, с ним все в порядке?

Я хотела пуститься в долгие объяснения по поводу того, как мы очутились в Испании, но потом просто сказала:

— Да, все в порядке. Более того, кажется, считает меня достойным наследником. Не знаю уж, за что удостоилась подобной чести.

— И у нас все в порядке.

Надо полагать, с Леной. Счастье‑то какое.

— Я очень рада. Давай, Лешка, чем‑нибудь бы тебя с удовольствием угостила, но, честно говоря, валюсь с ног. Последние дни, знаешь ли…

Он как‑то печально кивнул и пошел к двери. Замер на полдороге.

— Пишешь что‑нибудь?

Я сделала глоток минералки, зачем‑то подумала, что опять придется спускаться в уличное кафе, ведь еды, как всегда, нет — и замотала головой.

— Ни строчки. Хотя идей хватает.

Лешка снова кивнул, сделал размашистый шаг в мою сторону, обнял изо всех сил, поцеловал — и был таков.

Я оперлась на кухонную стойку с чувством, что сейчас обязательно упаду. Ни Макса, ни Лешки. Ни — ко — го. Пустота и тишина. И грустный космос вокруг. Я схватилась за айфон и набрала Эйдану.

— Слушаю, Оливия, — сказал он после первого же гудка, и я чуть не подпрыгнула на месте.

Вероятности наврали самым подлым образом, а я даже прийти в себя не успела.

— Агент Ноулз.

— Да к чему эти формальности? Или мы на громкой связи?

— Боже упаси, — я хихикнула. — Просто вспомнила, что не перезвонила. Ну и конец света завтра, да.

— Точно. Я совсем позабыл. Слушай, а у тебя какие планы на вечер?

— Вообще никаких. Сходить в кафе и забыться.

— Я тут подумал. У меня тоже никаких планов.

Я посмотрела на белый потолок и заулыбалась. Потом проговорила в трубку:

— Бедные мы бедные.

— Не совсем. Та девица — помнишь? — накатала второй роман. И у нас он очень даже популярен. Опять про Европу, опять про магию… Встретимся в ресторане 'Шале' минуты через три?

Я поморгала. Посерьезнела. Тут же прыснула — и покраснела.

— Свидание в книге?

— Кто говорил о свидании? Деловая встреча.

— Но Эйдан, в книге нельзя оставаться дольше положенного для деконструкции времени.

— Ты оставалась?

— Было дело.

— Что‑то случилось?

— Нет. Но это опасно.

— Мы будем вдвоем. А никакого 'Шале' в природе не существует.

Я помотала головой. Бросила айфон на стол.

И через три минуты уже стояла в нежно — розовом платье перед дверью шикарного придуманного ресторана.

— Миледи.

Я подняла голову. Эйдан сбегал по ступенькам, дико красивый и совершенно не бритый.

— Милорд.

Он мягко улыбнулся в ответ, взял меня под руку и повел внутрь.

— Шикарно выглядишь.

Еще бы. Я все‑таки была в книге, а не на настоящем свидании. Представила себя выспавшейся и счастливой. Вуаля — прекрасный результат.

— Сам такой. Небось, поклонницы толпами падают к тебе в Фейсбук?

— Прости, не расслышал. В кровать?

Я хмыкнула. Любимый типаж. Наглый самоуверенный успешный талант. Жаль, что таких полтора человека во всем мире.

Внутри ресторан оказался не таким напыщенным, как снаружи. Люстр из горного хрусталя не наблюдалось, да и вообще, все было шикарно, но демократично. Включая двухметрового красавца — метрдотеля, явно списанного с какого‑то сериального актера.

— У вас заказано?

Эйдан взял меня обеими руками за плечи и проговорил очень просто:

— А вы проверьте. Знаете, кто мы такие?

Метрдотель чуть склонил голову и повел нас к чудесному уединенному столику. Вокруг сидели сплошь красавцы и красавицы. Пол ощутимо тряхнуло.

— Оливия, ну подожди деконструировать. Очень правдоподобно все: смотри, старый дед с молодой девицей.

Но я уже взяла себя в руки. Дед с девицей явно были родственниками, однако деконструировать больше не хотелось. Хотелось смотреть на дико прекрасного Эйдана со смоляными кудрями.

— Так‑то лучше. — Он с улыбкой усадил меня за стол, подвинув для этого метрдотеля.

— Замечательно, — отозвалась я. — Мы про Фейсбук недоговорили.

— Да кому он нужен.

Эйдан уселся напротив и вперил взгляд в меня.

— Что правда, то правда. Ни одной социальной сети, хотя издательство ругается.

— Ретроград.

— А у тебя Фейсбук?

— Именно.

— Зачем все эти условности? Люди должны встречаться в ресторанах, а не на страничках друг друга.

— Даже если рестораны находятся в книгах, — невозмутимо парировал он.

Я на мгновение умолкла.

— Не было бы книги, пришлось бы пить вино по Скайпу. Унылое занятие, доложу я тебе.

В чем‑то он явно был прав. Что же получается, я сама продуцировала лишние смыслы? Боролась всю жизнь с ними, боролась, а тут и напоролась. Чтобы встретиться с молодым человеком. Чтобы не чувствовать преходящести всего сущего. Чтобы не знать, что даже эта крайне неприятная ситуация — с Арлиновой, Максом и вообще закрытием — тоже когда‑нибудь пройдет. Кончится. И все будет хорошо.

— Ладно, рассказывай, что там у вас происходит.

— Подожди одну секунду.

— Не могу ждать, — вдруг резко сказал Эйдан. — С тех самых пор в вашем ресторане — не могу. Изождался уже весь, понимаешь?

Я, кажется, начала краснеть, но тут же заставила себя думать о том, как прекрасно выгляжу. Ирония судьбы — в прямом смысле занимаемся тем, что все делают на первом свидании. Стараемся выглядеть лучше.

— Изождался чего? — Я вежливо подняла брови.

Метрдотель принес вина — божественного розе — и несколько мгновений я смотрела на то, как Эйдан с трудом сдерживает улыбку и сверкает своими почти черными глазами. Наконец, бокалы были полны. Я повторила вопрос.

— Да встречи с тобой, глупая.

Я кивнула и пригубила вина. Посмотрела на свет.

— Получается, мы множим смыслы, даже несмотря на то, что встречаемся лично?

Эйдан нахмурился.

— Философский, знаешь ли, вопрос. Можно было, конечно, сесть на самолет, но так быстрее.

Быстрее, точно. И Фейсбук быстрее. Только вместо общения — снова иллюзия оного.

— Давай договоримся, — сказала я твердо. — В следующий раз — самолет.

— Нет проблем. — Эйдан отпил из бокала.

— Тем более, что средства позволяют.

— А Гамов — он позволит?

— Да у нас все в порядке, — устало кивнула я. — Закрытие свелось к набору очень простых действий. Почти никакого воображения. Хоть увольняйся. А было весело, знаешь.

— Неужели между вами пробежала черная кошка? Ты бы слышала, как он нам тебя расписывал на Конгрессе. Говорил, что ты — будущее деконструкции.

Я покачала головой. Любое напоминание о Гамове резало, как ножом. И самым страшным было знание, что я переживу. Возьму — и переживу этого дурацкого Гамова с этим дурацким закрытием, ничего к нему не буду испытывать. Вот и закрытие, пожалуй, уже умерло смертью храбрых.

— Кстати. — Неожиданная мысль заставила меня встрепенуться. — Ты же придерживался другой точки зрения.

— О чем ты?

— О прорывах.

— Серьезно? Мы будем спорить, вместо того, чтобы наслаждаться обществом друг друга?

Я тряхнула головой:

— Кто говорит о спорах. А потом, знаешь, в отличие от реальности, время этого мира — наше. Просто помоги понять. У нас не все гладко с закрытиями, вот я и подумала…

— Что именно не гладко?

— Да все. Буквально — все. — Я досадливо махнула рукой. — Ты ведь считаешь, что это — наведено, правильно? Что есть причина, по которой миры, придуманные нами, оживают и становятся реальностью?

Эйдан пожал плечами:

— Видишь ли, так намного проще.

— Проще? — Я снова сделала глоток вина.

— Конечно. Вместо того, чтобы представить себе ужасную картину. Что Земля перенаселена. Что ноосфера гудит и не успевает хоронить своих мертвых. Что эти мертвые ложатся и ложатся друг на друга до тех пор, пока сами не становятся реальностью, потому что куда их еще девать.

Я сглотнула. Надо отдать должное, жути он нагнать умел.

— А так, Оливия, все замечательно. Стоит себе где‑нибудь аппарат работы сумасшедшего умельца. Трансмиттер. И работает. А мы закрываем.

— И стоит он, судя по последним событиям, в Москве.

Эйдан чуть улыбнулся и взял меня за руку:

— Нет никакого трансмиттера. Надо же мне как‑то ставить Гамова на место, вот я и сочинил дурацкую сказочку. Прав, на самом деле, он. Только никогда ему об этом не говори.

29

— Вот и холод отступил, — философски заметил Макс.

Гера хмыкнул и протянул мне зажигалку, самую обыкновенную Зиппо без наворотов:

— Покажи, а?

Я потерла ладошки друг о друга, подышала на них и, вздохнув, раскрутила зажигалку между пальцами. Забытое, смазанное движение — и вот она уже горит ровным светлым пламенем.

— Но как? Как ты это делаешь?

Гера схватил Зиппо, попытался повторить трюк, но у него ничего не получилось.

— Годы практики, дражайший, годы практики.

— Пижон, — беззлобно бросил Макс.

Гера наконец‑то прикурил, затянулся глубоко — и уставился куда‑то в сторону приемного покоя. Мы сидели на лавке около Института Склифосовского и откровенно валяли дурака, потому что сказать было нечего.

— Ты курила, Оливин?

— В прошлой жизни. — Я убрала руки в карманы куртки, совершенно простой и незатейливой. Рысь и соболь оказались бесполезными, раз их было не для кого носить.

— Любишь ты красивые слова. — Гера затянулся так, что на моих изумленных глазах сгорело полсигареты.

— В позапрошлой. Лучше?

Макс, стоявший рядом с лавкой, хмыкнул.

— Товарищи, мы на работу‑то поедем? Конец света, как‑никак.

Гера презрительно махнул рукой; после чего буднично вытащил из кармана сотовый:

— Видал?

— И что?

— Да ничего. Получил под роспись. Вчера еще. Программное обеспечение такое же, как на моем старом компьютере. Любой прорыв на любой карте… Да и ваше местоположение тоже.

— Из бластеров не стреляет? — поинтересовалась я заторможенно.

— Пока нет, — Гера наконец хмыкнул, и я чуть улыбнулась в ответ, ловя, как отражение, это его чувство.

Ужин с Эйданом совсем лишил мое существование цели. Все было нормально. Никаких врагов, никаких перипетий, никаких историй. Обычное существование. Всплеск прорывов в России? В Москве? Так это потому, что у нас все время что‑нибудь прорывает. То трубы посреди зимы, то газопровод посреди лета. С пиратов, опять же, глупо снимать вину.

Я нахмурилась. На моей памяти, прорывы случались только у неизданных текстов. Пираты же просто множили сущности, подвешивая в информационное пространство копии.

— Дай сигарету, — тоскливо попросила я Геру.

Тот бросил на меня взгляд исподлобья, но лекций, к счастью, читать не стал. Вместо него по этой теме выступил Макс:

— Может, не стоит?

Я закатила глаза, дождалась, пока Гера справится с Зиппо, и демонстративно затянулась. Ощущение было знакомым, приятным и настолько хорошо забытым (ощущения из вечера прорыва стерлись напрочь), что я провалилась в детство. В пятнадцатилетие, игры на повышение, попытки одеваться и вести себя так, чтобы пускали в клубы. Удавалось, кстати, только мне.

— А, Роза?

— Если бы я осталась в Лондоне… То пить мне на законных основаниях можно было бы только год назад. — Я рассмеялась.

За все прожитое и пережитое Россия настолько успела стать родным домом, что эта мысль впервые посетила мою голову.

Макс не сводил с меня взгляда стальных — отчего‑то — глаз.

— Я курила, Макс, говорю же. Приехала сюда — и как рукой сняло.

— Вместе с именем, гражданством и образом жизни. — Гера швырнул бычок куда‑то в сторону.

— А ты‑то что делал, пока я тут выживала?

— Аналогично. — Он закашлялся. — Это только Макс у нас… Уже публиковался и имел статус, ЖЖ с пятью тысячами поклонниц, да и вообще.

Макс поднял брови и спросил вдруг как‑то высокомерно:

— Вообще?

Гера ожесточенно пнул носком своего недешевого ботинка кусок асфальта прямо у лавки — и с вызовом уставился в глаза Максу. При мне подобное происходило впервые.

— Это же не у меня папа дипломат. Не я же по европам провел полжизни, а в Пед поступил, потому что туда готовиться не надо было.

— Туров, ты совсем упал, что ли? Давай еще Розе предъяви претензию. За папу — олигарха и бойфренда — модель.

Гера потянулся за сигаретой. Странное дело, но никакого чувства вины, в отличие от Макса, я не испытывала. Может, не испытывал и он тоже. Конденсаторы барахлили.

— Издал‑то его не папа — дипломат.

Гера хрипло рассмеялся, и я некстати подумала о том, что мою непутевую семейку, состоящую из двух сводных братьев, хорошо бы переместить куда‑то в тепло. Заболеют еще.

— Ты правда не в курсе, кто его издал?

Я пожала плечами, было как‑то не до того.

— Ну давай, Герман, поведай нам, как я спал с главредшей и все такое прочее. — Макс раздраженно скрестил руки на груди.

— Ребят… — начала было я, но Гера не дал продолжить:

— Ни с кем ты не спал. Ты был счастливо женат на Марго, — я даже вздрогнула, — имел отдельную квартиру в неплохом районе и ничего не делал. Если бы ты хотя бы переспал с кем‑то! Подвиг был бы.

— У меня нет настроения трясти тебя за шкирку и спрашивать, что случилось. Предположу, что вчера не дали.

Рука сама собой дернулась к Гере и обвила его за плечи. Он, однако, вскакивать и бить Макса не спешил, просто скривил губы и выплюнул:

— А тебе?

Я вскочила на ноги, чтобы предотвратить смертоубийство:

— Прекратите. Оба. Немедленно. Сами знаете, почему в таком настроении, и только делаете хуже.

Моя речь, видно, оказалась слишком усталой, нервной или просто какой‑то не такой, потому что эффекта не возымела.

Гера снова затянулся, да так, что мне дурно стало.

— Я к тому, что наш золотой мальчик всю жизнь пальцем не пошевелил, чтобы что‑то сделать.

Макс отвернулся.

— Гер, строго говоря, я тоже… Не очень богемная молодежь.

— Шутишь? Шути еще, хорошо получается. Если богема не ты, то кто?

Я махнула рукой и улыбнулась:

— Богема у нас ты. Ну, может, еще Артюр Рембо был богема, да Борис Поплавский.

— Поплавский твой сторчался в тридцать три, — мотнул головой Гера.

— Очко за знание Поплавского и минус пять за 'сторчался'.

— Это правда. Кстати, я не богема. Богема — ты. Сбежала от богатых родителей в никуда, жила в съемной однушке у черта на рогах непонятно на какие деньги, сама поступила в МГУ, сама училась, сама написала роман, сама послала его в издательство — и вуаля. Встречалась с моделью и тусовалась по разным культурным мероприятиям.

Я устало потерла лоб рукой.

— Оставлю интерпретацию слова 'богема' на твоей совести. А Гамов что, не в издательство роман посылал, а на деревню дедушке?

Гера обернулся ко мне. Легкий холод окрасил его щеки, и я подумала, что девушки должны сходить с ума по нему, а не по всем остальным.

— Ты правда не знаешь? Думал, вы как‑то ближе.

Фраза оцарапала, но я не подала виду.

— Гамов ишачил переводчиком испанского где‑то в госструктуре, написал эту свою хренотень, которую потом все с умным видом звали 'магический реализм по — русски', и отдал читать лучшей маминой подруге. По совместительству занимающей очень интересный и очень большой пост в издательстве. Хороший слог, ладный Макс — через три месяца готова суперзвезда.

Макс плюнул себе под ноги, засунул руки в карманы пальто и пошел к корпусу. Я посмотрела на время; можно было следовать его примеру.

— Пойдем. — Я подняла Геру со скамейки и случайно ткнулась носом в его плечо.

Арлинову перевели в интенсивную терапию, но в сознание она так и не пришла. Мы сгрудились у входа и стояли, как три идиота, не зная, что и как сказать. Проходивший мимо толстый доктор бросил на нас тревожный взгляд, замер на мгновение — и тут же ушел куда‑то по своим делам. Мы потоптались на месте еще немного и пошли на первый этаж.

Грязно — серая Москва совсем не походила на место будущего Апокалипсиса, что только усилило чувство ненужности, росшее во мне с каждым мгновением. Прямо хоть возвращайся в Лондон, выходи замуж и рожай детей. А потом фотографируй их каждые три минуты и докладывай в Фейсбук об успехах, слюнях и ползунках. Меня передернуло, и, видимо, достаточно сильно, потому что Гера притянул к себе и бросил Максу:

— Попутку поймаем.

Несмотря на мои мольбы, мы все‑таки сели в дребезжащую шестерку и резво погнали по московским дорогам. Я вдруг поняла, что возношу кому‑то молитвы о том, чтобы добраться до офиса в целости и сохранности, а поймав себя на этом — рассмеялась.

Как ни странно, доехали без приключений. Я долго пыталась найти ключи от наших стареньких ворот в бездонной сумке, потом затряслась совсем и спросила в пустоту:

— Она же… Правда?

Макс и Гера переглянулись, но промолчали. Ключи нашлись, и я побежала по лестнице наверх, чтобы унять страшную, безымянную дрожь. Заперлась в ванной. Поплескала себе водой в лицо. Постояла, подумала. Вышла.

— … все, что я хотел сказать, придурок, это то, что ты единственный раз в жизни столкнулся с дилеммой. И выпал в осадок настолько, что уже фигову тучу времени не можешь принять правильного решения.

Гера. Многословен. Странно.

— Я его принял.

— А вот и нет! А вот и нет! Тебя настолько хорошо от проблем ограждали, что ты даже не понял, что не принял решения, а просто продолжил жить.

— Герман, умолкни.

— Думаешь, она ждать тебя будет? Очнись, Гамов, время убегает. Она поедет и выйдет замуж за этого типа под названием Эйдан. И будет очень даже счастлива.

Я отряхнула руки и с отсутствующим видом зашла в кабинет. Макс и Гера тут же умолкли. Решение надо было принимать немедленно. Впрочем, как раз с этим у меня проблем не наблюдалось никогда.

— Вот что, ребята. — Я сделала глубокий вдох и на мгновение спрятала нос в ладонях. — Поскольку уже обед скоро, а конца света все нет и нет, а еще можно вырубить Сеть, я вам, пожалуй, без надобности. Не привыкла я столько работать, да и на новый роман времени не хватает.

— Оливин, — недовольно протянул Гера. — Не знаю уж, что ты там услышала, но мы говорили про соавторство.

Я подняла брови, принимая правила игры. Только какого черта хороший мальчик Гера пытался Макса усовестить… Неужели из‑за соавторства?

— Давно Максу твержу, что вам надо написать эпическое фэнтези с переводом на триста языков мира. Зима все‑таки близко.

— Зима уже началась, дорогой.

— Серость! — он всплеснул руками. — Неужели не читала?

— Не читала и не смотрела. Она по фантастике больше. И то — гуманистической, — ответил за меня Макс.

— О чем вы вообще?

— О книге! О фэнтези! Давайте уже, хорош валять дурака. У Макса отличные интриги получаются, а военные действия — загляденье просто. Хотя твоих знаний истории не хватает.

Я даже хохотнула:

— Моих? Про 'построились свиньей'?

— Какой свиньей! — Гера вошел в образ и теперь свирепствовал. — А твои персонажи! Взаимоотношения! Пора. Пишите.

— Да я увольняться пришла.

И тут грянул гром.

Вампиры вас не обидят

Я сбросила вызов на телефоне и снова легла в кровать. Сон не шел, зато голова ходила кругами вокруг Макса и заявления. Айфон зазвонил во второй раз. Я посмотрела на дисплей с раздражением. Кого еще принесло на ночь глядя? С экрана мне улыбался Гера.

— Герман, я тебе перезвоню, не лучшее время для разговоров.

Я почти уже нажала на отбой, когда вдруг услышала твердое:

— Стой.

— Что еще? — Моему раздражению не было предела.

— Оливин, — глухо сказал Гера, будто собираясь с мыслями, и от нехорошего предчувствия у меня сжалось сердце. — Гамов…

— Замолчи! — взвизгнула я и сама прервалась, напуганная такой реакцией.

— Нет, это ты замолчи. И слушай. Гамов зашел в прорыв тридцать минут назад и до сих пор не появлялся.

Пальцы дрогнули, и я едва не уронила айфон на пол, резко садясь на кровати.

— И меня не интересует, куда ты там нахуй собралась. У меня один деконструктор остался, и ты можешь написать еще две сотни заявлений и впасть в сто истерик. Михаил ждет тебя у подъезда.

Сбегая по ступенькам как была, в джинсах и майке, я постаралась унять дрожь в пальцах, уговаривая себя, что все будет хорошо, и набрала Гере:

— Почему ждал полчаса?!

— Я не ждал полчаса, Михаил отзвонился по протоколу, через десять минут…

Я вскочила в знакомую машину и махнула рукой:

— Гони, можешь задавить кого‑нибудь, мне наплевать. Чтобы у прорыва были через пять минут.

Непривычно бледный Мишка только кивнул и так стартовал с места, что меня вжало в спинку.

— И что, ты столько соображал, что делать?!

— Оливин, заткнись, просмотри книгу и верни мне Макса.

Гера отключился, но я все‑таки успела услышать дрожь в его голосе. От этого мне стало совсем страшно.

Я принялась листать страницы валявшейся рядом распечатки, но буквы прыгали перед глазами, мельтешили, лезли, мешались.

— Туров, твою налево… О чем книга?

На том конце провода раздалась блаженная, окутывающая тишина.

— Ты не…

— Чем ты занимался все это время? Ты обязан был читать эту фигню!

— Оливин, читай сама.

— НЕ МОГУ! — заорала я. — Мысли путаются, понимаешь, Гера, сколько он там провел, если полчаса по — нашему?! Неделю?! Месяц?! Как я его узнаю?!

— Отставить панику, — тихо и зло выплюнул он. — Не узнаешь — деконструируешь на всякий пожарный и выйдешь.

Я, кажется, начала визжать и на мгновение выключилась вообще.

— Приди в себя. Я ни на кого не могу положиться, хотя Нину уже вызвонил. Давай, Оливин, ты сможешь.

Голова гудела и разрывалась на части.

— Сколько прошло с момента фиксации прорыва? — слова давались мне с большим трудом.

— Три тридцать.

— Ты издеваешься?! — снова не выдержала я.

— Нет, — с ледяным спокойствием отозвался он. — И так как ты представляешь собой взлохмаченный кусок нервных окончаний, то слушай про книгу. Вампирская история. Но не обычная. Борьба между вампирами и людьми, включающая самые продвинутые вооружения. На стороне вампиров — ночь, клыки, сверхчеловеческие скорость и сила.

Я помолчала, пытаясь заставить себя войти обратно в берега, из которых выплеснулась часов восемь назад.

— Дальше.

Горло саднило.

— А дальше все. Пойдешь и сама посмотришь. Я не имею права влиять на твое восприятие вселенной. Книга — только подсказка, Макс однажды деконструировал, не видев текста вообще.

Я захотела взвыть, но вдруг поняла, что паника постепенно уходит, оставляя твердую уверенность в том, что я найду Макса, даже если мне придется провести внутри романа с идиотским названием две вечности.

— Вампиры, значит? — переспросила я, отвлеченно глядя на Москву, слившуюся в одно цветное пятно за окном.

— Да. Так что имей это в виду. Ночью за пределами дома находиться может только идиот. Потому что по улицам свободно гуляют вампиры, а еще ездят молодчики на бронированных джипах и пытаются их перестрелять.

— Хорошо, — отозвалась я.

— Не геройствуй. Мне нужен закрытый прорыв, а не пропавшая там ты.

— Кто три минуты назад орал: 'Верни Макса!'?

— Я. Но я не Арлинова, еще не научился…

Я только хмыкнула и покачала головой.

— Двадцать первое декабря две тысячи двенадцатого, и у нас пропадает… оперативник.

— Оливинская, приказ заключается в том, чтобы любой ценой деконструировать прорыв. Если удастся найти Макса, отлично. Нет — возвращайся, разрушив реальность.

— Да можно просто возвращаться. Реальность будет удачно закрыта наличием в ней… Ты понял.

— Если мы переживем эту ночь, Оливин, — угрожающе начал он, но я тут же его перебила:

— Когда мы переживем эту ночь, Гера. Когда мы переживем эту ночь.

В этот момент машина резко встала, и я чуть было не вылетела через лобовое стекло.

— Деконструировать любой ценой, как поняла меня?

— Поняла.

Я нажала на отбой и вылетела на улицу. Широкая проезжая часть, склон, залитый странным фиолетовым сиянием. И прорыв, вот он, мой дорогой.

Лишь слабо фиксируя, что нахожусь где‑то рядом с МГУ, я шагнула внутрь — и оказалась практически на такой же полутемной дороге. В руках у меня был удобный осиновый кол, спина чувствовала холод любимого глока, но в остальном не изменилось почти ничего, если не считать, конечно, тяжелых армейских ботинок. Как некстати, мне же бегать надо, Макса искать. Я с удивлением увидела, что руки тоже мои, да и каре осталось прежним. Макс бы, конечно, порадовался, чужие реальности перестали иметь на меня влияние. Я вздохнула, и сердце отозвалось тупой ноющей болью. Думать ни о чем не хотелось, да по сути и не надо было, но мысли лезли все равно. Правда, ровно до той минуты, пока я не велела себе приступать к прочесыванию города.

Было сыро и слегка туманно. Недавно прошел дождь, до первых строений, судя по ощущениям, оставалась пара минут пешком. Я вытащила глок, приспособила рядом кол и рванула с места. Мало ли что там сказал Гера, прорвемся. Как будто я не лучший деконструктор в мире. А лучшим деконструкторам наплевать на все.

Справа и слева нарисовались нарядные домишки. Симпатичный пригород вроде тех, что так любят показывать в детективных сериалах. До рассвета еще добрых часа два. Мертвая тишина, нарушаемая лишь топотом моих тяжелых ботинок. Я даже на месте замерла: куда это годится, сейчас все вампиры и моторизованные бригады будут моими.

Будто в издевку где‑то зашумел двигатель. Я испуганно шуганулась во двор одного из домов, уже начиная чувствовать нехватку элементарных знаний по миру, и застучала в дверь. Логика моя была простой: если сидеть дома безопасно, то вампиру требуется приглашение, чтобы войти внутрь. А раз так… Предчувствие все‑таки заставило меня отойти за стену — и не зря. На всю округу грохнул выстрел, я подпрыгнула на месте и рванула через изгородь к соседям. Здесь, похоже, не любили шутить, раз стреляли на упреждение, да еще и через собственную дверь.

— Ну‑ка, ну‑ка, а что это у нас тут за принцесса ходит? С осиновым колом, вы посмотрите, как из сказки, а, Барт?

Холодея, я обернулась на голос.

Наглая красотка в перчатках без пальцев и какой‑то мнущийся тип. Белые до синевы. Я прикинула про себя, успею ли вывалиться из реальности до того, как один из них начнет пить мою кровь, и решила, что бояться нечего. Смогла же провернуть подобный номер с тем любовным романом. Сердце бухало куда хуже, чем до того — ботинки.

— Что ты забыла на улице, живая? — девица вдруг поменяла тон.

От удивления я даже голову набок склонила.

— Картинка, Барти, пожалуй, я ее съем. — Она бросила вопросительный взгляд на спутника.

Я постаралась даже дышать потише.

— Погоди. — Он вдруг схватил ее за руку и дернул на себя. — Я понимаю, все понимаю, Мег, но в самом деле: кто здесь ходит с осиновыми кольями? Ночью?

Девица недовольно повела плечом, высвобождаясь из захвата. Я решила молчать дальше, хотя тоже не понимала, к чему он клонит.

— И пахнет от нее как‑то странно. Нездешний запах, а. Кровь бурлит по — другому, прислушайся.

Я чуть мотнула головой: хороши вампиры, просекли, что я не из книжки.

— Засланная, — протянула Мег. — Но голову ей открутить я все‑таки успею.

— Не успеешь. Пойдем отсюда.

— Ребят, — от удивления я чуть окончательно не лишилась дара речи. — Скажите, пока не ушли, никого не ели в последнее время?

— Издевается, тварь, — Мег дернулась в мою сторону, но Барт схватил ее за плечи.

За спиной раздался шорох шин, и я, не раздумывая, упала. Над головой просвистела автоматная очередь, но вампиров уже след простыл. Лежать на траве было холодно.

— Покажи зубы, — проорали мне из едва приоткрытого окна машины, лихо стоявшей посреди проезжей части.

Я оскалилась и медленно встала на ноги.

— Ты долбанулась одна по ночам ходить? Что ты здесь делаешь?

Осторожно пристроив глок за пояс, я подняла руки в обезоруживающем жесте:

— Друга ищу.

— Иди сюда давай, перекрикиваться не будем.

Я немного подвинулась вперед. Тонировка на стеклах джипа была такая, что становилось непонятно, как и куда они стреляли несколькими мгновениями ранее.

— Ближе!

— Да мне и здесь хорошо! — гаркнула я. — Друга ищу, не подскажете, может, погибал кто у вас в последний месяц или…

Машина отозвалась дружным хохотом трех глоток; я пораженно замолчала.

— Откуда ты такая нарисовалась? — спросили у меня, кажется, с заднего сиденья.

— Какая разница, — раздраженно бросила я. — Откуда нарисовалась, туда и сотрусь. На вопрос ответьте.

— А ведь это Лили.

У меня начала затекать спина. Да еще и в лобовое стекло заглянуть не было никакой возможности, из‑за чего создавалось впечатление, что я разговариваю прямо с самим хищным джипом.

— Не, не Лили, — отозвался другой. — Похожа, но другая.

— Ты не из города, что ли?

Воспоследовавшая тишина была прямо‑таки зловещей. Я поморщилась и включила приказной тон:

— Не из города. Есть еще кто такой же?

На этот раз машина нервно и коротко гоготнула. Я почти всплеснула руками, но удержалась от картинного жеста.

— Объяснитесь, господа.

— Нет уж, детка, не будем.

Стекло со стороны водителя опустилось ровно настолько, чтобы я смогла увидеть пытливые карие глаза.

— Поскольку ты человек, я отвечу на твои вопросы, мы мальчики хорошие, правил не нарушаем. Но дальше, со своими россказнями, ты сама по себе.

— Погляди на нее, явно человек не отсюда, — прошипело заднее сиденье.

— Забросили меня, — отозвалась я как можно тверже.

— Мы в зоне, чудачка, я бы рад поверить, но не буду.

— Вертолеты. Машины такие летающие. Души погибших танков, — продолжила гнуть свою линию я.

— Ага, или вампиры подговорили тебя быть за них. Они хорошо промывают мозги, своими‑то лозунгами.

Я фыркнула и покачала головой.

— Так вот. Отвечаю. По территории жертв нет сорок три дня, вампиры истощены, мы надеемся на выживание. Человеку сюда попасть просто невозможно.

— Макс? Макса у вас нет? — спросила я отчаянно.

— Нашего лидера Макс зовут, — снисходительно отозвалось заднее сиденье, и на него тут же полилась грязная ругань.

Сердце подпрыгнуло:

— А нельзя ли с ним как‑то увидеться?

Вываливаясь через прорыв на смотровую площадку, я все еще держалась за живот, на который пришлась очередь, ставшая воздухом на границе двух миров.

Крови не было, боли тоже, я судорожно вздохнула и вскочила на ноги. Мишка смотрел на меня во все глаза.

— Сколько я отсутствовала?

— Пятьдесят одну секунду.

Эйдан не брал трубку. Я чертыхнулась и набрала номер еще раз. По памяти, от руки. Мишка, хороший мальчик, смотрел, как прикованный, на циферблат своих больших часов, и отсчитывал каждую минуту, прошедшую с моего возвращения.

— Лив? — наконец раздалось на другом конце.

— Я. Слушай, Эйдан, такой вопрос. Скажи, что делать, если персонажи книги знают меня в лицо, а мне нужно подобраться к одному из них?

— Зачем? Лив, ты считаешь его точкой напряжения?

Я подавила вздох. Мишка показал мне два пальца.

— Надо. И у меня нет времени. И я не могу позвонить Гамову. И у нас прорыв, который сожрет весь город через двадцать минут. И мне нужен твой совет.

— Лив?! — Эйдан на мгновение замолчал. — Ты хочешь вытащить Макса из книжки?! Это запрещено!

— Похер. Не тяни время. Знаешь что‑нибудь полезное?

— Нет. Нет, не знаю.

Голос Эйдана звучал обиженно, раздраженно и виновато. Я почти с безразличием глянула на фиолетовый прорыв, потом вернулась мыслями назад.

— Знаешь, — сказала я, и голос сел, оборвался на полузвуке.

— Лив, ты не будешь этого делать.

— Говори, — прошептала я.

— Нет, Лив, так нельзя, послушай меня, это не выход, нельзя так!

— Говори.

— Нет способа это сделать. Не существует. Ты никак не сможешь подобраться к измененному книгой Гамову.

До меня наконец дошло. Я вздрогнула — и поняла, чего он не хотел говорить.

— Хорошо, Эйдан, спасибо, — отозвалась я и нажала на 'сбросить', не дослушав его протестующих возгласов.

— Три, — одними губами сказал Мишка.

Я улыбнулась ему рассеянно и набрала побольше воздуха в легкие.

— Послушай. Если я не вернусь с Максом, я не вернусь вообще. Но прорыв будет закрыт. Так что ты подожди до нулевой отметки, не будет нас — поезжай к Турову, передавай привет, кланяйся в ноги, скажи… — На глазах вдруг возникли слезы, которые тут же осушил порыв ветра. — Скажи, что Оливия Розен считает Германа Турова большим талантом и просто завидует. Ну и что я сделала все, что могла.

С этими словами я развернулась и пошла к прорыву, отпуская себя на волю и чувствуя дикий восторг, желание броситься вниз, нырнуть с головой, раствориться…

В баре опять играли какую‑то нудятину. Казалось бы, все под вампирами ходим, надо жизни радоваться, пока сирена не возвестила приход ночи, так нет. Старое, нудное, баритонное. Наливали тоже с неохотой: старички все привыкли, что Рокси полтора месяца назад двадцать один стукнул, а новенький все никак не хотел этого взять в толк. Раз за разом: 'Мисс, можно ваше водительское удостоверение?' да 'Вы точно достигли легального возраста?'. Обороты‑то, обороты — заглядение просто. Я хлопнула текилы и посмотрела поверх голов на бармена. Вполне себе ничего, и ростом повыше меня будет. Подходи и бери голыми руками. Поморщившись, я толкнула стопку вперед. Кто знает, сколько мы еще протянем по старой системе со старыми ценностями, кто знает. Впрочем, умирать мне не хотелось. Хотелось жить на полную катушку. Желательно, подальше от зоны.

— Хей, Рокси, подиджеила бы, что ли.

Я оторвала задумчивый взгляд от бармена и взглянула на Алекса, нарисовавшегося прямо передо мной. Тоже отличный вариант. Двадцать три, души во мне не чает, водитель собственного экипажа. Два вампира на открытом счету.

— Дурная примета тут диджеить. — Я рассмеялась и стряхнула блеснувшие рыжим волосы с плеча.

— Выпить принести?

— Будь добр.

Проводив широкие плечи Алекса взглядом, я соскочила со своего места и пошла к давно опустевшему диджейскому пульту, если так это место, конечно, можно было назвать. Полтора месяца назад. Мое совершеннолетие. Последняя на данный момент жертва, глупый пьяный Тони. Я опустилась на корточки и стала рыться в пластинках. Музыка была вполне ничего, приятная. Точно не то уныние, лившееся из динамиков теперь.

Я вздохнула. Дайленберг уже пятый месяц был отрезан от большой земли при помощи всех мыслимых и немыслимых средств. В один прекрасный день нам отрубили Интернет, перестали завозить газеты, потом за ночь возвели электрический забор, ну а там и вампиры пожаловали. Повезло тем, кто в этот уикенд был в отъезде. Как, например, мои родители. Я, наоборот, приехала из универа вместе с парнем. Сожран в первую неделю эксперимента. Как нас всех‑то не сожрали, понять трудно. Видно, из‑за того, что изначально целых тридцать тысяч было. По здешним меркам — почти что мегаполис. Я потянулась и ощутила, что внутри готова разжаться злая пружина. Ни за что, ни за что не вспоминать, как его звали.

— Прекрасно все! — прозвучало прямо у меня над ухом, и я почти подпрыгнула.

— Ты долбанулся, Майки? С какого перепугу у нас все прекрасно?

Так и есть, пришли поговорить к диджейскому пульту, чтобы их никто не слышал. Им и невдомек, что тут сижу я и перебираю покрытые пылью и паутиной пластинки. Которых, честно сказать, больше, чем у какого‑нибудь нью — йоркского модника. В пальцы тотчас прыгнули 'Строукс', и я тихонько рассмеялась в кулак.

— С того перепугу, дорогой Алекс, что мы сорок три дня живем без жертв. Если бы не Макс…

— А вот Рокси Максу не доверяет. Да и я, кстати, тоже.

— Ты ее куда‑нибудь уже наконец сводишь?

Я поняла, что дело идет к обсуждению моих явных и неявных достоинств, поэтому встала в полный рост.

— Рокси! — воскликнул Алекс.

— Это я, точно. Решила подиджеить, как ты и советовал.

— Икс. — Майкл даже не удосужился обернуться, хоть и назвал меня по детскому прозвищу.

— Эм. — Я улыбнулась. Мальчишки всегда останутся мальчишками, несмотря ни на что. Им бы только в войну поиграть, да про девочек поговорить.

— Что нашла? — Радостно сунулся ко мне Алекс, но я отпрянула.

— Не отдам, даже не думай. 'Киллерс' на голубом виниле — представляешь, какая редкость? Скажи новенькому, чтобы выключал свои заунывные песнопения, сейчас будем веселиться. И веселиться — всю ночь. По барабану. Кровососы сюда не сунутся.

Алекс рванул через толпу, а Майкл обернулся ко мне и тяжело навалился на стойку. Я даже пластинку обратно засунула.

— Нечего на меня смотреть волком.

— Вместе и навсегда, а, детка? Помнишь свое шестнадцатилетие?

— Майкл, иди ты.

— Я бы пошел с удовольствием, но, знаешь… Там такая ограда неудобная. Жжется, когда к ней прикасаешься.

Я улыбнулась и покачала головой.

— Сегодня девицу видели, представляешь? Совсем как Лили. Невысокая, блондинка. Шлялась часа в три ночи с осиновым колом.

Меня вдруг разобрал нервный смех:

— Самоубийца, что ли?

— Нет, говорит, с большой земли.

Сразу стало страшно.

— С большой земли? Вы ей поверили?

— Никак нет. Расстреляли на месте.

Я невольно сделала шаг назад:

— Издеваешься, да?

— И опять никак нет. Только она взяла — и растаяла в воздухе. Как не бывало.

Тут до меня наконец‑то дошло, что этот придурок пытается меня напугать. Раньше рассказывали идиотские истории про привидений, теперь, с появлением в городе кровососов, надо было выдумать что посерьезнее.

— Отличная история, Майк, девушка с большой земли. Прямо верх изобретательности.

Майкл придвинулся и почти неуловимо погладил ладонь подушечками пальцев. Я вздрогнула. Хорошо забытое ощущение…

— Спроси у Алекса, киска, если не веришь. Вон он как раз возвращается, легок на помине. Да не с пустыми руками. И ты помнишь, да, что я все еще живу в соседнем доме?

Я выдернула ладонь из‑под настойчивых пальцев и полезла разбираться, какой плейлист сделать на скорую руку. Пластинок десять еще нужно отобрать. А для хорошего вечера — просмотреть, что у него вообще имеется. Имелось. Главное — не вспоминать имен. Главное — не вспоминать.

— Рокс? — Алекс перегнулся через диджейский пульт и протянул мне стопку, которую я не замедлила осушить, благо, у него с собой была бутылка.

— Секунду, я подберу пластинок побольше, и начнем веселиться.

— Говорил же я тебе, иди на звукаря. А ты на юриста поступила, додумалась.

— Какая теперь разница? — Я подняла голову и встретилась с его взглядом. Совсем другой, чем у Майка. Не собственнический, не наглый. Отличный, в общем‑то, взгляд. Главное — не вспоминать.

Живет далековато, правда. Тут либо сразу съезжаться, либо патрулю все равно очень скоро обо всем станет известно. Специфика нашей жизни. Да, в общем‑то, и необходимости нет. Во внимании мне полгорода не отказывает. Что ж поделать, я тут самая молодая осталась. С одной стороны, берегут, с другой — хотят прибрать к рукам почище тех же вампиров. Всем почему‑то кажется, что именно я, рыжая Рокси, — ключ ко всем замкам, защита от всех бед.

Только вот перед приходом Макса к власти чуть не сожрали именно меня. Именно я решила побродить ночью с желанием, чтобы все закончилось. А тут — он. Появляется неизвестно откуда, палит из глока, хватает за локоть и тащит в ближайший дом. Так до рассвета молча и просидели. На прощание сказал мне: 'Дура ты рыжая', — и свалил. А наутро давай всех строить и поучать. И еще переговоры вести с теми. С большой земли которые. Смелый — не прошибешь. Отвоевал нам оружия, отвоевал продовольствия, выпивки отвоевал. Говорят, вампиры не любят, когда в крови алкоголь. Или вообще когда кровь плохая.

Я выглянула из‑за пульта, отобрала бутылку у Алекса и сделала глоток прямо из горлышка. Кровь наконец‑то стала бурлить. Как раньше. Когда я в чертовом Стэнфорде просыпалась с вот такой вот кровью, с таким вот настроением. Теперь для этого надо было выпить три стопки текилы.

— Новенький уймется со своим отстоем? — Я вытерла губы пальцами.

— А, так ты готова? Тогда сейчас.

Алекс замахал руками, худощавый бармен его заметил — и, о чудо, музыка отключилась. Я постучала пальцами по микрофону. Звука не было. Я чертыхнулась и полезла под стол смотреть на провода.

— К розетке подключиться не хочешь? — Майкл держал в руке вилку от удлинителя.

Я чуть кивнула, и он на мгновение исчез с глаз. Майкл Смит, золотой мальчишка, сын мэра. Мой сосед. Моя первая любовь. Мое первое разбитое сердце. Универы на разных концах страны, нежелание идти на уступки… Сами, своими руками, закопали отношения в землю. А были, между прочим, самой красивой парой школы. Я покачала головой и поставила ценный голубой винил на вертушку. Коснулась пальцами микрофона, обнаружила, что он работает, поискала Майкла глазами. Нашелся только стоявший рядом большой и надежный Алекс. Да новенький бармен через весь зал.

— Раз — раз, леди и джентльмены, с вами говорит Рокси Платт.

Народ обернулся ко мне, как по команде.

— Пригласили подиджеить, ну и что скрывать, до комендантского часа буквально двадцать минут, всем надо расходиться спать. Но мы же не детишки! — В этот момент я прикусила себе язык. Детей сожрали в первую неделю всех без остатка. — Мы взрослые, совершеннолетние люди, и об этом я хочу сказать тебе, мой незнакомец — бармен, в первую очередь! Рокси Платт уже есть двадцать один год! Короче. Наш прекрасный главнокомандующий, которого я здесь не вижу, позаботился о том, чтобы бар был непроходим для вампиров, чтобы он принадлежал одному лицу! Поэтому я предлагаю… — На этих словах я приподняла звукосниматель, и вертушка поехала сама собой. — Я предлагаю вечеринку до рассвета. И пусть кровососы отсосут!

Из колонок грянул звук, и воодушевленный народ хлынул к бару.

— Слушай, он обижается! — проорал мне на ухо Алекс. — Говорит, и так полгорода съели, а ты его не помнишь. Это же Бо. Красавчик Бо. Некому барменить, так он и подвизался. Говорит, все лучше, чем дома сидеть одному.

— Красавчик Бо? — Я судорожно напрягла память. На ум, как назло, не шло ничего толкового.

— Ну да! Учился на год младше меня.

— И на год старше меня? С Майклом, получается? Алекс, не может быть, не гони пурги, я бы его вспомнила. Тем более, внешность такая колоритная. Худой, высокий…

— Ты кроме меня никого не видела, — Майкл, как обычно, нарисовался словно из‑под земли.

— Бо, значит? — хмыкнула я.

— Так точно, Бо. Ты диджеить будешь?

— Может, не все сразу, просто музыку нормальную послушаем для начала?

Майкл фыркнул и отвернулся, а Алекс бросил на меня виноватый взгляд. Я выискала следующую пластинку и поставила ее на соседнюю вертушку.

Народ прибывал. И когда я остановила музыку, чтобы послушать стандартную сирену и стандартное обращение Макса (могла даже не заморачиваться, их передавали на такой громкости, что мертвые бы встали из могил, да и встали, собственно), бар был полон оживленного и галдящего народа. В перерыве между песнями я забабахала микс из стопроцентных старых, новых, медленных и быстрых хитов в своем айфоне и отнесла его Бо. Диджеить было лень, хотелось пить. А еще больше — курить.

Я вышла на улицу и поежилась. Спаситель Макс, обожаемый всеми Макс еще и безопасную от вампиров курилку организовать сумел. Потому что закопался как следует во все случаи проникновения вампиров на частную территорию. При всем при этом доверия у меня он не вызывал совершенно.

По дороге прошуршали шины. Я подняла взгляд. Скромный, верткий, быстрый, дико дорогой внедорожник светло — серого цвета. Помянешь черта.

Макс выпрыгнул из‑за руля и спокойной пружинящей походкой направился ко мне. Ко входу, значит. Вампиры могли схватить тридцать три раза, но ему, очевидно, было наплевать. Хорошо, когда у человека есть цель в жизни. Даже кровососы нипочем.

Он наконец‑то сделал шаг через импровизированный порог, нагнулся, осмотрел рассыпанные мелкие камушки — и у меня почему‑то отлегло от сердца.

— Саботируем мою работу, Рокс? — Он подошел вплотную, слишком близко, забрал из пальцев сигарету и затянулся, наглый кудрявый блондин.

— Нужны мне всякие предатели, — прошипела в ответ я.

Ночь подходила к концу, и, впервые за долгое время, никто не был этому рад. Я порядком набралась, но рост и достаточный вес, как всегда, сыграли за меня. И если Бекки едва висела на плече у шатавшегося Алекса, с которым мы успели поругаться раза три, причем молча, то я еще была в состоянии дойти до дома сама. Майкл исчез посреди ночи, наверняка с какой‑нибудь девицей. Видно, хотел расстроить, да не вышло.

Солнце пробилось через плотные жалюзи, и я вздохнула с облегчением: последние полчаса оказались ужасно скучными. Дьявольски хотелось спать, но не пойду же я домой через две улицы, когда на небе только луна?

Бо резво выскочил из‑за барной стойки и открыл входную дверь. Теплые лучи забрались внутрь и заиграли на маленьких пылинках, кружившихся в воздухе. Бар будто бы выдохнул: с облегчением, радостью, надеждой. Пережили еще одну ночь, победа, победа, сплошная победа.

Я скривилась и побрела к выходу. Притормозила на мгновение — и нашла глазами вьющиеся короткие волосы. Макс стоял, оперевшись на стену, и с самым серьезным видом выговаривал что‑то Джонни, главному по нашим чистильщикам. Удивительное дело: все разбрелись по парам — а чего, собственно, терять — и явно доживут остатки ночи не в одиночестве. Я сама хотела приютить строптивого, худого Бо из‑за этой его дьявольской смешинки в глазах. Но вид Макса отбил у меня всякое желание.

Кто в такую ночь мог заниматься делами? В самую веселую и яркую ночь с тех пор, как вокруг нас поставили забор? Только предатель.

В голове застучала кровь. Макс спас всех нас, Макс вел переговоры с внешним миром, Макс хотел вести переговоры с вампирами — если бы они еще слушались хотя бы чего‑то. В конце концов, Макс спас меня. Пристрелил трех кровососов и затащил внутрь дома. Вот и думай, откуда подобная одержимость. Нет, даже одухотворенность? Уж не из самых ли темных и отвратительных глубин?

Я сделала глоток из бутылки, и напиток показался отвратительным на вкус. Надо было ложиться спать — по методу пришел домой и, не раздеваясь, упал в кровать ничком, весь мир может ждать или провалиться в тартарары, как в нашем случае. Голову немного повело, и я сразу убедилась в правильности этой мысли. Сто лет не проводила на ногах всю ночь, наоборот, привыкла к строгому режиму. В десять — в постель, да заткнуть уши, вдруг кого есть будут по соседству, приятного мало. В восемь — вставать. Ни работы, ни учебы, делай что хочешь. Можешь даже ничего не делать. Еду в магазинах давненько приказали отпускать бесплатно. Самому богатому человеку в мире здесь явно было бы очень скучно. Я дернулась, стараясь не думать, что же это за такой эксперимент на нас поставили. Грустные мысли всегда вели к мыслям черным; Джейсон, смешливый парень, вырвавшийся в Гарвард и просто сохший по русской литературе, откопал фантастический роман про город, с которым тоже творилось что‑то странное. Мы тогда все эту книжку прочитали — и сыскался же в нашей библиотеке затрепанный перевод! Помнится, не больше восьми часов давали на хранение. Долго спорили. Похоже, не похоже, совсем не то… Макс тогда много выступал. Говорил, что всех обманывают. Что какие вампиры в наше время. Что спустили на нас какое‑то зло, то ли прилетевшее из космоса, то ли сотворенное тут. Что мы просто — козлы отпущения, как это обычно и бывает. Потом он делал весьма логичный переход к тому, что никто не виноват и надо бороться. И надо выживать. И надо побеждать. На тот момент сожрали, кажется, половину населения. Никто не считал ведь. Джейсон смеялся и спорил, кричал, что Макс все не так понял. Что вопрос не борьбе, а в том, какие выводы каждый лично для себя вынес из происходящего.

Мне книжка понравилась не очень. Тягомотная, запутанная, со сплошными намеками и вопросами без ответа. Я уяснила для себя только одну вещь. Двое из этого русского города все‑таки смотались. Почему бы не попробовать смотаться и нам? Макс же, будто назло, делал все, чтобы здесь было реально продолжать жить. Причем еще и довольно неплохо. Где можно получить дизайнерские шмотки за пару баксов? Пообедать на халяву в дорогущем ресторане — только потому, что повар боится свихнуться от ничегонеделанья? А что иногда закусывают нами, это мелочи, да, Макс?

Я пораженно вздрогнула. Вот почему, оказывается, всю дорогу звала его предателем. Сама того не осознавая — думала, что он вампир. А теперь совершенно в этом уверилась. Может, вампирский засланник. Но такие мелочи тут погоды не делают.

Мысли будто толкнули, заставили обернуться, и я снова бросила взгляд на тонкие черты лица и слегка порочные губы. Макс был обладателем совершенно заурядной челюсти, хорошо хоть подбородок не скошенный. Еще у Макса имелась девушка, Лили Блэк, которая регулярно появлялась на людях и абсолютно точно гарантировала тот факт, что он не кровосос. В противном случае — не сумел бы удержаться, выпил бы маленькую Ли до дна. К сожалению, никаких укусов на шее, сама смотрела. Только синяки пару раз.

Я фыркнула, приказала себе очнуться и топать домой. Столько времени извела на мысли о Максе, вместо того, чтобы спать! Или трахаться с кем‑нибудь симпатичным. Желчная досада растеклась по венам, и я сделала шаг за порог. Было тепло — и мне отчего‑то страшно, мучительно захотелось обратно. За грань. Домой. Повело, потянуло, потащило.

— Проводить? — Кто‑то с силой сжал мое запястье.

— До Стэнфорда, пожалуйста, — выплюнула я и повернула голову.

Макс. Опять чертов Макс.

— Ты меня преследуешь?

— Никак нет. Хотя не против был бы узнать, почему ты так плохо ко мне относишься.

С радостными криками нас пошла обтекать пьяная толпа. Я замешкалась и не выдернула руку из железного хвата. Поэтому, когда справа закричали, а люди стали очень быстро редеть, я только и смогла, что повиноваться движению Макса. Он дернул меня назад, так сильно, что почти сшиб с ног, и одно мгновение я точно ехала по земле, раздирая джинсы и кожу, а потом заорал:

— ВСЕ В БАР!

Через порог мы перевалились первыми. За нами последовало еще несколько человек. Наконец раздалась стрельба.

Макс бросил мне:

— Запрись, когда все вернутся, стражей не ждать! — и был таков.

Я схватила бутылку виски и допила ее до дна, организм требовал заправки. Поток людей, толкавшихся в дверях, наконец‑то иссяк. Я оглядела вошедших почти трезвым взглядом. Не хватало, по меньшей мере, человек двадцати. Даже если не считать тех, кто сейчас палил на улице. Делать им больше нечего. Макс… От имени странно сжалось сердце. Я мотнула головой и очень быстро осознала, что бледные до синевы люди таращатся на меня.

— С почином. Смерть снова правит бал, — сказала я и подивилась своему спокойствию. — Вот что, господа. Почему‑то сменились правила игры. Я пойду разузнаю, что и как, а вы заприте за мной дверь и сидите тихо — тихо.

— Ты‑то куда собралась? — тихо поинтересовалась Бетти.

— Куда надо. Двери заприте, говорю.

Засов стукнул, лишь только я сделала шаг за порог. Была еще, впрочем, зона курилки, но раз их теперь не останавливало солнце, то что там говорить о хилой приступочке, организованной добрым, милым и понимающим Максом во славу курения и тех, кто поклоняется этому божеству.

На улице было шаром покати. Впереди валялись расстрелянные магазины. Машин не наблюдалось, трупов тоже. Видно, все, кто могли, умчались в погоню. А вот кровищи хватало. Судя по ее количеству, кого‑то просто разодрали на части. Может, самого первого. Или самую первую. Ведь кровососы ничего не жрали в течение сорока трех дней. Дней правления нашего безумного Макса. Я поежилась и постучала в дверь бара.

— Рокси, слышь, не пустим.

Я не придала значения глухим словам, донесшимся из‑за толстого слоя железа и постучала еще раз, мучительно раздумывая над тем, что именно не сходилось в красивой картинке. Потом тряхнула головой: с чего еще в аналитики подалась? — и подергала дверь на себя.

— Рокс, — кто‑то говорил через ставни. Я выразительно подняла брови. — Сама понимаешь. Если они под солнцем, то кто его знает. Не стоит рисковать и пускать тебя внутрь, правда?

Я обалдела и изо всех сил пнула дверь ногой. Вообще, согласно Максовым конвенциям они были правы, но в самом‑то деле… Я вышла мгновение назад и уже возвращалась! Тоже мне, защитнички выискались.

— Ага. Желаю вам веселого дня внутри. И чтобы среди вас вдруг оказался кровосос.

Я засунула руки в карманы куртки и переступила через второй порог. Помялась немного — и пошла. Двум смертям не бывать, а одной, как говорится… Город был тих и безмятежен. Солнце почти жгло, так что я понятия не имела, как кровососам удалось нас обхитрить. Факт оставался фактом: они напились крови и теперь сильнее не придумаешь. Двадцать человек украли, куда это годится. Вот тебе и Максовы планы. Вот тебе и грядущая победа.

Из маленького переулка раздался довольно явственный стон. Я вздрогнула и решила бежать, но потом спокойно остановилась на месте. Правила поменялись — адаптируйся, а не живи по старым. Я заглянула за мусорный бак.

Во всем великолепии светло — золотых лучей солнца, прислонившись спиной к расписанной мальчишками стене, сидел Макс. По его лбу текла испарина, и вид в целом был не самый лучший. Похоже, потерял много крови. Но как, откуда? На мгновение мне почудилось пулевое отверстие в плече. Я моргнула, и морок исчез. Неужели попили и отпустили? Поразительно. Лишний раз доказывает, что предатель. Я прислушалась к себе и вдруг отчетливо, до боли, поняла, что буду помогать Максу, даже если он самим Сатаной окажется. И плевать мне, собственно, на Лили. Где она?

Я зашла за бак и с силой дернула Макса на себя. Такого он, видно, не ожидал, и поднялся на ноги легко и просто. Открыл глаза, улыбнулся почему‑то. Это меня выбесило так, что не осталось никаких сил.

— Давай, обопрись мне на плечи и пошли!

— А за талию взять нельзя?

Я смерила его презрительным взглядом. В лице и кровинки нет, а все туда же, шутит.

— Перебирай ногами, нам две улицы идти, а вампиры…

— Что вампиры? — Макс вдруг вскинул совершенно ясные глаза на меня.

Я подхватила его поудобнее и вознесла хвалу небесам за свой рост. Какая‑нибудь Лили просто не смогла бы полутащить его на себе.

— Понятия не имею.

Идти было тяжело, но можно. Мне даже показалось, что по венам гоняет беспокойная ртуть.

— Если ты не предательница, брось меня и чеши обратно в бар.

— Долбанулся, да?

— Это закон города.

— Да ты плевал на него, спасая меня.

— Предательница.

— От предателя слышу. Ищи дурака в зеркале. Попили крови и отпустили. Конечно. Самая правдоподобная история на свете.

Макс промолчал, и я почувствовала, как по спине течет пот.

— Ты меня не в бар ведешь.

— В баре блюдут твои законы. — Я даже фыркнула. — Почти пришли, не переживай. А защита у меня стоит приличная. Сам, между прочим, устанавливал. Так что замолкни.

Я чуть нахмурилась, вспоминая, откуда это у меня — странное, новое воспоминание, а потом взяла и закричала. На середине дороги, по которой нам предстояло протащиться ярдов двести, валялось разодранное на части тело.

— Орать — такая замечательная идея.

— Макс, дорогой, напрягись и давай пробежимся, а? Перенеси вес на меня — но погнали!

Он стиснул зубы — легкую куртку отжимать можно было — и мы действительно побежали. Очень медленно и нелепо, но все‑таки побежали.

Я сладко потянулась сквозь дурной, пьяный сон и сползла чуть ниже. Чьи‑то теплые пальцы пробежались по шее, легко и невесомо.

— Рокс, нам пора двигать.

Открыла глаза, поморгала мгновение, пришла в себя. В комнате резко пахло кровью и чем‑то еще, хорошенько забытым. Я со стоном села на кровати — только чтобы обнаружить рядом с собой довольно улыбающегося Макса. Мир будто раскололся надвое и тут же собрался воедино.

— Как ты себя чувствуешь? — Я посмотрела на мешок с донорской кровью, почти пустой, перевела взгляд на катетер и лишь третьим шагом, тактовая частота, процессоры, черт бы их побрал, сумела поглядеть Максу в глаза.

— Ты знаешь, на удивление хорошо.

Я вспомнила, как втыкала трясущимися пальцами иглу, как стирала испарину со лба. Как не выдержала и свалилась лицом вниз на ту же самую кровать.

— Приходил кто‑то, пока мы спали. И еще придут. Очнутся немножко, отсидятся по домам — и придут. Догадалась же ты вечеринку устроить.

Я тряхнула еще не вполне трезвой головой:

— Хочешь сказать, виновата я?

— Я ничего не хочу сказать. Ты слишком часто употребляешь слово 'предатель', это правда.

— Ты был на этой вечеринке, Га… Гра… — Я вдруг подавилась самой обычной фамилией и на мгновение остановилась. Выключилась из реальности, катая истаивающее на языке слово, будто сон, не записанный в тетрадку, утекающий сквозь пальцы с полной невозможностью поймать.

— Платт, фамилию забыла?

Я вздрогнула и взглянула в светлые глаза, ища разгадку.

— Еще чего, Грейсон. Не сбивай меня с мысли, будь добр? Так вот. Ты тоже был на вечеринке и ни слова против не сказал. Так что, знаешь, еще вопрос, за кем придут.

— Нарушил собственные правила, да? — Макс устало потянулся и наконец‑то сел. — Поэтому я предлагаю взять минимум вещей и драпать.

— Из города? — пораженно уставилась на него я.

Макс даже рассмеялся:

— Если бы я мог сбежать из города, Рокс, уверяю, не затеивал бы это все. Нет. У меня есть на примете один неплохой дом с давно почившим хозяином. Помнишь мистера Лойда?

Я кивнула и подавила неприятную тошноту, подкатившую к горлу. Вспоминать — такое неблагодарное занятие.

— Сейчас перебежками туда. Отлежимся. Завтра я попробую сходить на встречу с ребятами.

— А ничего, что мистер Лойд не оставил наследников, и вампиры могут зайти внутрь дома?

— А ничего, что вампиры, как ты выражаешься, сегодня вышли под солнечный свет и украли около двух десятков людей?

— Постмодерн какой‑то, мать его.

— Сюрреализм, ты хотела сказать?

Макс вдруг странно посмотрел на меня. Я снова затрясла головой, чтобы все наконец‑то улеглось на место.

— Нет, постмодерн. Как будто кто‑то написал странную историю только для того, чтобы написать странную историю. Как будто правила меняются специально — и не нами.

— Рокс. — Макс медленно сполз с кровати и потянулся так, что тонкий свитер обнажил полоску спины, и я, пораженная своей реакцией, отвернулась. Ему же под тридцать, дед совсем старый, куда я собралась… — Ты вроде не на литературного критика училась.

— Сам знаешь, что на историка, — огрызнулась я. — В смысле, на юриста. Но с историей у меня все в порядке.

— И откуда бы мне это знать? Слушай, я к тому, что теорий можно наваять бесконечно много. Давай спрячемся дома у мистера Лойда. Я себя, признаться, не совсем хорошо чувствую.

— Есть еще кровь. — Я задумчиво на него посмотрела. — Пойдем. Черт его знает, но я почему‑то тебе доверяю.

Макс замер на мгновение, как будто остановился во времени, потом медленно обернулся ко мне:

— И я тебе тоже. Дурдом, но я тебе доверяю.

Я пожала плечами, сбежала вниз, взяла маленькую сумку и стала бросать в нее самые необходимые вещи. Макс тем временем аккуратно выглянул из окна, потом из второго, ушел на кухню — и вернулся с тяжелым вздохом.

— Стоят.

По спине разлился морозный холод. Я как раз открыла тайничок в полу, чтобы достать пакеты с донорской кровью, и снова замерла.

— Поконкретней? — Пришлось даже откашляться, слова не шли из горла.

Очень хотелось есть, пить и совсем уж невыносимо — спать.

— Мои экипажи стоят. Все, судя по всему, выжили. Вместе нас никто не видел, значит по твою душу.

Я с досадой отшвырнула сумку в сторону.

— И что я такого сделала? Кроме того, что устроила вечеринку?

Макс грустно прищурился:

— Устроила вечеринку.

Я выругалась про себя и упрямо закинула в сумку пять пакетов.

— Вины никакой не чувствую и чувствовать не собираюсь. Мы вышли на солнце.

— Да, но видишь ли, детка, людям нужен козел отпущения. Сорок три дня закончились, мы понесли жертвы, а ты — ты начала эту вечеринку.

— А ты начал сорок три дня. — Я зло прищурилась, прищемила молнией пальцы и чертыхнулась. — Так что, может, захотят и тебе кровь пустить.

Макс опустил светлые ресницы.

— А может, и не захотят. Ладно, я поняла твою идею. Ты спокойно выходишь к своим экипажам, а я спокойно ударяюсь в бега.

По лицу Макса скользнула улыбка.

— Побойся бога. В бега ударяемся вместе.

— Это одолжение?

— Это правда жизни. Ты спасла меня, так что вот так. Да и вести дальше этих баранов как‑то не хочется.

Я схватилась руками за лоб. Хороший парень, ничего не скажешь. Но так рисковать собой…

— Ты мне не должен ровным счетом ничего. Забыл, что спас меня сам? Так что я в бега. Ты — на работу.

— Да нет у меня никакой работы, кроме как быть с тобой.

— Максим, ты совсем осатанел, — сказала я, испытала желание дернуть себя за язык и начала заваливаться назад. Перед глазами замелькала кавалькада образов, верениц чувств и запахов.

— Не вздумай мне тут отключаться, — донеслось откуда‑то издалека, и земля ушла из‑под ног.

Максим… Макс. Га… Грейсон. Макс Грейсон. А я Оливия Платт. Оливия… Черт. Роксана. Рокси Платт.

Страх облетал с меня ржавыми листьями вместе с приступом дурноты.

— Извини, у меня такое бывает.

— Могу представить. — Макс широко раскрыл глаза и неодобрительно поджал свои чертовы слегка порочные губы. — Всю ночь пила, как лошадь, поспала три часа и хочешь, чтобы все было нормально. Запомни, пожалуйста, 'Максим' — это такой русский пулемет. А я Максвелл.

— Демон, — улыбнулась я.

Голову и все чувства восприятия тряхнуло по новой.

— Второе имя, да. Именно поэтому все еще живой. Теперь мы повторим этот же фокус с тобой. Спасем — тебя.

Я нехотя кивнула. Остатки мыслей рассеивались, как туман над рекой, но что‑то было важное в этом тумане, что‑то существенное, что‑то наступающее на пятки.

— Ты не считаешь, что я виновата?

Макс присел на корточки, задрал штанину и деловито достал небольшой пистолет.

— Честно говоря, понятия не имею. Никогда ты мне не нравилась, Рокс. Вчера вечером стала нравиться еще меньше. Да и крови у тебя дома в избытке, зачем — неясно. При этом, при этом… — Макс замолчал, и я поняла, что он чувствует то же, что и я.

— Будешь спасать меня во что бы то ни стало?

— Буду. Меньше слов — больше дела. Возле кухонной двери торчит только один экипаж. Если без эксцессов, то спрятаться за сараем, потом через ограду к соседям и бежать всю дорогу.

— Они побегут за нами.

— Тогда я их пристрелю.

— Макс, — укоризненно протянула я. — Не лучше ли сделать так: ты выйдешь из задней двери, наврешь своим мальчишкам, что я тебя спасла, а потом исчезла куда‑то, а я тем временем займусь проникновением на территорию соседей и все такое прочее?

Грейсон окинул меня оценивающим взглядом, потом просто кивнул.

— Короче, беги, не останавливаясь. Снаружи никого не будет, но ты все‑таки беги. Дом Лойда находится на Западной улице, очень удобно…

— К нему подбираться. Я в курсе.

Макс чуть кивнул, глядя как‑то по — другому. С уважением, что ли?

— Я приду к вечеру, постучу три раза, потом два, потом снова три. Если будет хоть малейший сбой — не открывай. Держи ключи.

Он порылся в кармане.

— Этот от забора, этот от входной двери. Там есть консервы, выпивка и вещи первой необходимости.

Я мотнула головой:

— Неужели ты предусмотрел все, включая план отхода?

Макс только хмыкнул в ответ:

— Готова?

Я неопределенно пожала плечами. Он открыл кухонную дверь и вышел с поднятыми руками; в дом ворвалась прохлада. Я выглянула. Макс шел медленно, будто нехотя, отмеряя шаги, как дорогую ткань. Наконец, дверь джипа распахнулась ему навстречу, и из машины высыпало трое ребят. Мертвая зона, все повернулись ко мне спиной, чтобы защитить своего лидера.

Я подобралась, как пружина, и выскочила, спряталась за сарай. Выглядывать было опасно, но необходимо. Тут, к моему удивлению, джип взревел мотором и пролетел мимо. Я подпрыгнула и повисла на ограде. Того и глядишь, приедет другой экипаж, раз уж я персона нон грата. Сердце почему‑то сжалось. Я легко подтянулась и спрыгнула на землю, а потом просто побежала, то и дело оглядываясь по сторонам и, по возможности, прячась за какими‑нибудь постройками. Удивительное дело — никто даже из ружья вслед не пальнул. Хотя у нас, в принципе, могли и не такое. Добравшись до дома старого Лойда, я перевела дыхание. Пошевелила ключом в замке, воровато огляделась — и скользнула на территорию.

Безопасность окутала меня приятным облаком. До крыльца я, наверное, добиралась с полминуты. Останавливали, задерживали и пугали мысли о Максе. Я никак не могла найти разгадки его поведению. Да и что там говорить — своему тоже. Не любовь же это, в конце концов. Любви вообще не бывает. А в таких условиях — и подавно.

Я зашла в темный дом, отерла со лба испарину и бросила сумку на пол. Свет зажигать было нельзя, поэтому я включила маленький супермощный фонарик, болтавшийся на поясе, и пошла искать хотя бы свечи. Старик Лойд хорошо зарабатывал на своей торговой сети, поэтому домина соответствовал. Я помялась, подумала и решила в поисках кухни пойти налево. Прошла гостиную, завернула за огромный бархатный диван — и, чертыхаясь, полетела на пол. Споткнулась обо что‑то большое и дико холодное. Ногу разбила напрочь, причем ту, которой уже досталось, пока Макс тащил меня до бара.

Вполголоса матерясь, я обернулась и уперлась взглядом в металлический контейнер размером с гроб. Посидела мгновение на полу, осмыслила и очень тихо поползла обратно в гостиную, краем глаза цепляя еще два таких же ящика около стен.

Макс сотоварищи клялись и божились, что не могут найти дислокацию тварей. На что он, интересно, надеялся? На то, что вампиры сожрут меня сразу? Предатель. Упырь чертов!

Я ползла все дальше и дальше, стараясь не дышать — и злиться. Злиться на Макса за все. Получалось из рук вон плохо. Потом мое горло сжали ледяные пальцы, подняли над землей, и я успела только взвизгнуть.

В дверь постучали.

— Даже не думай. — Кареглазый кудрявый Барт погрозил мне пальцем.

Я пожала плечами и как можно выразительнее посмотрела на него. В самом деле, пытаться выбраться из дома, в котором с десяток спящих вампиров и еще один бодрствующий? Да что он обо мне возомнил?

— Кого принесло на ночь глядя. Сидишь молча, а то вырву глотку.

Я снова пожала плечами. Для меня оставалось загадкой, почему он этого не сделал до сих пор. Разве только… Разве только был сыт. Чудесный цвет лица говорил в пользу этой страшноватой теории.

— Ошиблись дверью, да, живая?

Я кивнула, и он хмыкнул, обнажая свои и без того не слишком скромные клыки.

— Поучаствуй в разговоре‑то, а?

— Ой, Барт, ты меня прости. Такая невежливость с моей стороны, дурное воспитание.

Он едва заметно улыбнулся:

— Сама понимаешь, я бы тебя отпустил. Но ты же ведь помчишься к своему придурку, растрезвонишь, где мы. А нам здесь хорошо, уезжать не хочется. Представляешь, сколько мороки с ящиками жизнеобеспечения?

— С гробами? — тяжело вздохнув, переспросила я.

Барт встал с места и прошелся туда — сюда.

— Наверное, тебе легче воспринимать это как гроб. А меня — как вампира.

Я вскинула на него взгляд:

— А ты кто есть‑то? Основатель Лиги Справедливости? Или Джон Константин?

Голову немного повело, прямо как тогда, во время разговора с Максом.

Барт заулыбался совсем широко:

— Всегда просто смотреть на мир с одной позиции.

— Да нет, ты не прибедняйся, лапуля. Давай я еще на мир с твоей позиции посмотрю. Потом с позиции этого чертового предателя. Кстати, если ты меня отпустишь, я просто по — тихому смотаюсь куда‑нибудь. Даю тебе честное слово. Потому что, знаешь, нечего уж секретность разводить. Меня сюда Макс послал.

Барт наконец замер на месте и бросил на меня оценивающий взгляд:

— Макс?

— Представь себе. Видно, я слишком часто называла его предателем. Решил, что догадалась. Короче. Ты меня отпускаешь — и я пропадаю. Грейсону скажешь, что сожрал целиком.

Барт вдруг расхохотался, а потом сразу закрыл лицо руками. Если бы я писала книжку, то показала бы так крайнее, почти запредельное отчаяние и усталость. Впрочем, я же никогда не писала ничего художественного. Да и вообще писала мало, за исключением эссе.

— Нет, я не против. Устрой сцену и впади в истерику. — Язык я прикусила почти моментально. Не мои, чужие слова, против воли рвущиеся из горла.

Барт сделал глубокий вдох, и я вдруг заметила, что на длинной красивой шее заходится в истерике пульс. Закрыла глаза, решив, что это галлюцинация — с какой же частотой должно биться сердце? Подняла ресницы. Посмотрела на Барта. На шею. Тут же велела себе успокоиться. Парень, судя по всему, был поживее меня. 'Живой' называл в насмешку, де, я же сверхживой, у меня пульс — пятьсот ударов в минуту.

Я так удивилась открытию, что не поняла сначала, что в дверь стучат снова. На этот раз, правда — три, пауза, два, задержка, снова три.

— Это что еще за цирковые номера? — Барт уставился на меня.

А я никак не могла заставить себя начать просчитывать варианты. Если Макс — предатель, то зачем пришел и стучит, как условлено? Если не предатель, то каким образом прислал меня в вампирское гнездо? По ошибке, что ли? Таких совпадений просто не бывает.

— Сидим молча, — отозвалась я.

— Нет, дорогая. Не сидим, — с этими словами непонятный моей логике Барт пошел открывать, а я навострила уши и зачем‑то подумала о капельке удачи. Огнестрельного оружия поблизости не было, а до комендантского часа оставалось несколько минут. Предатель, не предатель, а будем мы с Максом на том свете вместе, причем очень скоро. На этот раз сердце отдалось таким стоном, что я сложилась пополам, напряженно гадая, что же со мной не так.

В прихожей раздался выстрел, потом — звериный рык. Я вскочила с места, так и не управившись с болью; в этот момент Барт втащил в гостиную упирающегося, но, к счастью, вполне живого Макса.

— Совсем озверел. Роксана, кинь пакет крови.

Я окаменела. Барт швырнул Макса ко мне, да так, что тот половину комнаты пролетел в прямом смысле этого слова. Но я смотрела не на нашего предводителя, будь он десять раз неладен, а на вампира. Тот истекал кровью, причем довольно быстро.

— Даже не думай. Я все равно успею сломать вам шеи. — Я подпрыгнула на месте, потому что эти слова Барт сказал мне на ухо, хотя за мгновение до находился метрах в десяти от меня.

— Пожалуйста, пожалуйста. Ты сам отнял сумку, она на столе стоит.

Макс наконец поднялся на ноги и посмотрел на меня, прищурившись:

— Заманила. А я‑то, дурак, поверил.

Барт, только что разодравший зубами пакет, не выдержал и начал хохотать. Поперхнулся, расплескал всю кровь и аж пополам согнулся. Как я пару минут назад. Зеркалил как будто.

— Ну да, Макс, я во всем виновата. И ящики жизнеобеспечения самолично перетаскала все. За полтора часа.

— Какие я… — Он прервался на полуслове и настороженно заозирался по сторонам, сделавшись похожим на загнанного зверя.

— Представь себе, пока мы с ней коротали время, она в предатели записала тебя. Решила, что ты ее сюда послал. С тем, чтобы избавиться от свидетеля.

Макс бросил на меня мрачный взгляд исподлобья.

— Да — а-а, — протянула я. Душу грызли кошки. — А тут все практически радужно оказалось. Весельчак Барт, ящики жизнеобеспечения вместо гробов, пульс… — Я остановилась, но не вовремя; кровосос уставился мне прямо в глаза.

— Пульс? — переспросил он.

Я поглядела на его ногу. Видимо, чужая кровь помогла. Во всяком случае, умирать он перестал.

— Пульс, — кивнула я. — Учащается. Когда вижу Макса.

Барт рассмеялся, а Макс фыркнул.

— Вот что, живая, ты слишком умная какая‑то. Валите отсюда оба, чтобы духу вашего тут не было. Я поговорю с Мег о том, чтобы ты вела переговоры. Глядишь, и решим что‑нибудь.

Я бросила взгляд на Макса. Он, видно, по привычке, дернул меня наверх.

— Серьезно? Отпускаешь?

— Валите оба. — Барт оперся на стену. — И игрушки забирайте. На вашем месте я бы поспешил, гробы откроются через три с половиной минуты.

Я, как ошпаренная, метнулась за сумкой, Макс схватил два пистолета, обернулся, но я тут же пнула его в колено, схватила за локоть и поволокла к выходу.

Улица освежила легкие вечерней прохладой.

— Камеры жизнеобеспечения? Пульс? — Макс шагал так быстро, что уже было неясно, кто кого тянет. — Что за чертовщина? Откуда в доме Лойда вампиры?

— Они не вампиры, — задыхаясь, сообщила я.

— Ну, а кто тогда? Скажи, Рокс, кто?

— Понятия не имею. И понятия не имею, почему он нас отпустил.

— Накручено‑то, накручено. Сначала одни правила, потом другие.

— Может, они всегда были одинаковыми?

— Непохоже.

Я слишком поздно услышала шуршащие по асфальту шины, чтобы что‑то предпринять. Макс быстро качнулся в сторону, и во мгновение ока мы оба лежали на чьем‑то газоне. Подсек меня, даже глазом не моргнув, и сразу же показал на два железных ящика, за которые мы и перекатились, моментально вымокнув до нитки.

— Шеф! — раздалось из недр машины. — Это довольно бесполезное занятие. — Сердце потекло; я узнала голос Майка. — Мы за тобой следили. Наш новый бармен — очень сообразительный парнишка оказался. Тут сейчас полыхнет, шеф, так что советую принять правильную сторону.

Я выглянула из‑за ящика. На стенах домов плясал свет. Макс вдруг с силой ударил себя по лбу:

— Идиоты.

— Да что происходит?

— Ничего. Они не за нами. Смотри.

Из‑за угла появилась огромная толпа, вооруженная чем попало. Со стороны участков приехало еще два джипа.

— Они думают, что справятся?

— Они ни о чем не думают. Бросай сумку. — Макс крепко схватил меня за ладонь и дернул за собой.

Так я не бегала ни разу в жизни. Отдышались мы только у складского здания на другом конце города. На востоке горел свет и слышалась стрельба.

— Их всех сожрут, — устало сказала я, не чувствуя сил дышать.

— Или их всех перестреляют, — отозвался Макс.

— Но если они не вампиры, то кто? И зачем вдруг открытое противостояние? И…

Я вдруг посмотрела на Макса другими глазами. Что‑то случилось. Что‑то очень сложно поправимое.

— Рокс, это все лишние смыслы, — Макс договорил до конца и замолк. Потом внимательно посмотрел мне в глаза.

Плотину прорвало. Я поняла, что катаюсь по земле и ору, только когда Гамов начал трясти меня за плечи. Стоп. Гамов?! Кто это?! Что за фамилия, господи, как страшно, пожалуйста, я только заглянула за край, но там нет края, там бескрайнее бушующее море, там он другой, он женат, он работает со мной, а я уволилась двадцать первого декабря, и чертов Туров велел мне его вернуть. А потом… потом велел поискать и возвращаться, а Арлинова…

— АРЛИНОВА УМИРАЕТ! — заорала я и расплакалась.

А еще я позволила миру… Позволила… Я взвыла. Все мои внутренности будто выворачивались наизнанку, менялись местами. Сердце на самом деле чуть поменьше, надо сдвигать, рост совсем другой, легкие — легкие огромные. Беда заключалась в том, что все это происходило в моей голове. Я была совсем другой личностью — и все забыла. Все предала — ради чего? Ради того, чтобы подобраться к Максу. Чертова книга не пустила бы меня снова. Макс. Максим Гамов. Имя отрезвило, и я поднялась на четвереньки. На востоке все еще полыхало.

Гамов — зеленоглазый блондин, ну надо же! — валялся рядом со мной и смотрел в небо широко раскрытыми глазами. Готовая завопить от ужаса, я проползла метр и поднесла руку к его шее. Тут он и приподнялся на локтях, чем напугал меня еще сильнее.

— Роза, — знакомая улыбка на незнакомом лице.

— Валим. Макс, валим. Деконструируем — и валим.

— Простой мир, правда?

— Как два рубля, — я согласна закивала. — Пока — пока, страхополис, ты недействителен, твои жители ведут себя так, как никогда себя не ведут люди.

Мгновение — и ничего не происходит. Я поднимаюсь на ноги, откидываю волосы на спину. У нас истекает время, пора бежать — и все же, так не хочется. Другие люди, другая жизнь, другая внешность.

— Согласен. — Макс вскакивает на ноги. — Не ведут. И вампиры тоже.

Я верю ему безоговорочно. Первой падает стена на западе, мы отскакиваем подальше от склада, держась за руки. Потом небо идет трещиной, молния. И наконец появляется портал в другую жизнь. Прорыв. Макс тянет меня за собой, а я не выдерживаю и оглядываюсь. Мир почему‑то полыхает уже целиком, это видно даже через фиолетовый свет прорыва. Целое мгновение мне кажется, что около исчезающего за спиной склада кто‑то стоит и провожает нас взглядом.

35

Гера поцеловал меня взасос. Я была в таком состоянии, что осознала это уже в процессе, крепко держась за его шею и неистово целуя в ответ. Осознала, для проформы укусила за нижнюю губу — и тут же стала подпрыгивать на месте, осматриваясь по сторонам и старательно не стирая наворачивающиеся на глаза слезы. Они были от холода и пронзительного ветра, а все, кто думал иначе…

Меня подняли над землей, покружили в воздухе и поставили на землю. Я встряхнула головой и зафиксировала Мишку. Медноволосого бледного Мишку. Сверху шел снег. Сбоку — светила всеми огнями альма матер, Московский государственный университет. Меня пошатывало и как будто заворачивало по направлению к другой реальности. Рокси не хотела сдаваться и уходить из сознания, а я, в свою очередь, будто мерцала оттуда сюда. Максим, Максим! Я резко развернулась. Он стоял прямо передо мной, такой земной, настоящий, грустный, серьезный и сияюще — прекрасный одновременно. Я тряхнула головой, и время пошло.

— Идиоты! — заорал Гера, ошарашенно взглянул на нас и бросился обнимать Макса.

Мишка смешливо фыркнул и пошел в машину. Я подпрыгнула еще раз, уже совсем демонстративно. Наверное, со стороны напоминала маленький блондинистый мяч.

— Гера, ну зачем ты так. — Макс обнял его в ответ и на мгновение зажмурился. — Прости, что вышло как вышло.

— Идиоты! — снова выдал Гера, оборачиваясь ко мне.

Хлопнул себя по лбу — я впервые видела этот жест в искреннем исполнении — и стянул с плеч куртку. Я даже протестовать не стала, залезла в чересчур большие рукава и глазом не моргнула.

— Идиоты, — сказал Гера в третий раз.

— Сейчас мы, как по волшебству, превратимся в идиотов. Он нас проклял, — улыбнулся Макс.

— Сейчас вы превратитесь в тыквы у меня. Техномагией. — Гера сделал большие глаза. — Вы хоть знаете, который час?

Я порылась в карманах его куртки в поисках телефона и не нашла ничего, кроме ключей.

— Судя по всему, двенадцать ноль одна двадцать второго декабря, — с непонятной грустью выдал Макс.

Меня вроде бы отпустило насчет Рокси, но адреналин в крови кипел так, что вместе с ним закипала и кровь, начинали сворачиваться и распадаться белки.

— Вы вернулись за три минуты до четырехчасовой отметки. За три минуты.

— И потом ты три минуты целовал Рокси, черт, Розу. Мигаю туда — сюда.

— Гамов, — серьезно произнес Гера и даже поближе к нему подошел, чуть не за пуговицу взял. — Я очень, очень сострадаю тебе и Оливину. Особенно, конечно, тебе. Но ты и представить не можешь, как мне хочется тебя избить.

Я собралась с мыслями и подошла к полуголому Гере. Майка — джинсы — кеды — знакомое сочетание.

— Ребят, поедем, а то кто‑нибудь точно подхватит воспаление легких.

— Ой, — произнес вдруг Гера, резко оборачиваясь ко мне. — Оливи — и-ин, а знаешь, тебя тоже надо избить.

Я поменялась в лице, тон был серьезнее некуда.

— Думаешь, я не догадался, что ты сделала?

— Не имеешь права! — Я ткнула его пальцем в грудь и поймала себя на том, что не смотрю на Макса изо всех оставшихся сил. — Я уволилась.

— Во — первых, я сжег твое заявление. Во — вторых, я думаю, Гамов тоже порадуется. Он сам урод тот еще, но ты просто вне конкуренции.

— Целовал‑то зачем тогда? — Я надулась, развернулась и пошла в машину.

Вечно все так. Спасла ситуацию, все живы, здоровы, никакого конца света — так нет, надо ругаться.

— Придурки, — печально сообщила я Мишке.

— Так точно. Но мы просто очень сильно волновались. Видели бы вы, что с Туровым творилось, я думал — умрет на месте. Один раз чуть в прорыв не прыгнул, пришлось останавливать.

Я сумрачно кивнула. Дверь внедорожника открылась, внутрь залез Гера, следом за ним — Макс.

— Вы бы еще как‑нибудь поудачнее расселись.

— Едем пить, — отрезал Гера. — Михаилу — внеочередная премия, вам двоим выговор. — Он потер голые предплечья ладонями.

— Ты охренел, да? — Я скинула с себя куртку. — Можешь свои выговоры выговаривать где‑нибудь в другом месте.

— И пить не поедешь?

Я бросила длинный взгляд на Макса:

— Поеду, если он поедет. А то ему, небось, к жене надо.

Макс пожал плечами:

— Да все едут пить, это нормально. Конца света не допустила, чем не повод для гордости.

— И Михаила возьмем? — оживилась я.

— О, нет, нет. — Мишка замахал правой рукой. — Меня дома девушка ждет, и, по правде сказать, надо переварить. Я до сих пор поверить не могу.

— Сам знаешь, куда ехать, — бросил Гера.

— Герман, я могу предположить, что мы гоним — о, еще и с мигалкой, в полночь‑то! — в какое‑то дорогое место. Пустят ли нас туда в таком виде? — Макс уставился в окно.

В тоне сквозила аристократическая прохлада.

— Пусть попробуют не пустить, — только и сказал Гера.

Пустили. И даже вытащили откуда‑то лишний стол. Остальные гости нашим видом оказались несколько фраппированы, но я всегда говорю, что наличие бриллиантов в ушах ни о чем, в целом, не свидетельствует. Хозяева дорогущего ресторана в закоулках Остоженки, видимо, придерживались того же мнения.

— Начнем с шампанского, — сообщил Гера официанту.

Я заулыбалась. Очень хотелось петь и веселиться, но видок Макса мало этому способствовал.

Бутылку принесли почти сразу. И распили мы ее тоже мгновенно.

— Хотелось бы знать, — деревянно начал Макс, — что именно сделала Роза.

— Оливин! — вытаращился на меня Гера. — Ты мобильник из машины забрала? Эйдану позвони, быстро, а то он там с ума сошел, по — моему.

— А, нашли предателя, — я с легкой усмешкой набрала номер.

— Жива — здорова, агент Ноулз.

— Оливия. Если ты сделаешь так еще раз…

Меня всегда раздражало, когда мужчины начинали заявлять о своих правах после одного свидания.

— То что? Ты мне лучи неудачи из Лондона пошлешь?

Молчание.

— Прости. Я очень испугался.

А вот это было неплохим знаком. Смирил гордыню, признался в слабости… Можно и поощрить.

— Ничего. Собираюсь отдохнуть, может, как‑нибудь в Соединенное королевство наведаюсь. Кстати, Герману все разбалтывать было совсем не обязательно.

— Я ничего не сказал. Твой Герман — очень умный парень, сложил два и два мгновенно, зная только то, что ты выходила из прорыва.

Я хмыкнула и кивнула. Подняла глаза от странного ощущения — оказывается, на меня таращился сидевший через два стола солист одной из наших рок — групп.

— Выгляжу плохо? — спросила я у Геры, нажимая на 'отбой'.

— Богемно выглядишь. Майка с 'Доктором Кто', джинсы, кеды, легкий макияж…

Точно, ведь не успела умыться.

— Что там с агентом Ноулзом?

Я заглянула в бокал шампанского и спросила осторожно:

— Что тут с агентом Гамовым?

Макс поднял глаза и одарил меня таким взглядом, что я почти что упала, пробитая насквозь. Отвернулась и тут же попросила повторить бутылку. Первая просто не возымела никакого эффекта.

— Да как тебе сказать, Роза, мы довольно крупно поругались, если не помнишь. Перед… городом.

Я вздрогнула всем телом и нервно сжала правую руку в кулак, только чтобы не перещелкнуть обратно.

Гера позвал официантку и заказал целую гору салатов и горячего. Впрочем, есть действительно хотелось зверски.

— Вот почему ее я поцеловал, а тебя до сих пор хочу избить. Когда я сказал Розе, что ты застрял, она помчалась вызволять без вопросов. Даже куртку не накинула. А ты сидишь и вспоминаешь идиотскую ссору.

Макс наклонился поближе к нам и вдруг отчеканил:

— Эта ссора чуть не стоила мне жизни. Книгу — не книгу, а статью я точно напишу о том, что если сосредоточен не на прорыве, а на чем‑то другом, лучше сразу закрыться простыней и ползти, блин, на кладбище.

Я осушила свеженалитый бокал и тоже подалась вперед:

— Не поверишь, Макс. Об этом уже написано в нашем учебнике.

Он шумно фырнул и закрутил бокал в нервных пальцах.

— Я к тому, что твое решение было верным. Уходи.

Когда‑то давно мы баловались с друзьями и по очереди били друг друга в солнечное сплетение. Прекрасное ощущение того, что вышибли весь воздух — и слезы на глазах. Так вот, сейчас я чувствовала, что Макс одной фразой вышиб меня из воздуха — по миллиону нитей в другое измерение. Я даже сориентироваться не смогла, просто замерла, размазанная по планам бытия, не в силах оторвать взгляд от бледного и строгого Макса.

— Гамов, думай головой. Мы вызвонили Нину, но если есть шанс оставить Оливин…

— У вас есть шанс вырубить Интернет. — Мир вдруг нарисовался с кристальной ясностью. Дорога была только одна — но вполне широкая.

— Объясни насчет поцелуя?

— Оливин, я умом тронулся. Помрачился, точнее. Думал, что ни тебя, ни придурка этого больше никогда не увижу. А тут вываливается он, за ним — ты. Ну я и не выдержал. А ты была в таком состоянии…

— Знаю, знаю. — Я поморщилась. — Но теперь же — все? Опасность миновала, двадцать первое декабря за спиной, да? Я исполнила наконец‑то свой долг?

Гера медленно кивнул.

— Некоторым тридцатидвухлетним недотрогам не мешало бы узнать, как именно ты его исполнила. — Он даже нахохлился.

Я прыснула: впервые видела его в модусе 'драчливый мальчишка'. Как и Макса — печальным рыцарем из какого‑нибудь Таро. Последние несколько дней содрали с нас порядком лишних смыслов. Оставалось только посмотреть в зеркало и ужаснуться, не увидев там ничего.

— У меня книжка двадцать восьмого выходит, презентация будет. Хотелось бы взять отпуск. Можешь кого‑нибудь на всякий пожарный из Зеро набрать? — спросил Гамов совершенно не в тему, и я неприятно удивилась.

— Да не будет больше никаких проблем, — отозвался Гера. — Езжайте оба по отпускам, погуляйте, отдышитесь, все равно сейчас ни один, ни вторая непригодны. Попрошу у нашего генерал — майора Степу под свою ответственность. Пусть сидит, бумажки перекладывает. А закрывать он умеет.

— Я ухожу, Гер, — покачала головой я. — Приятно узнавать вот так, что напарник написал книгу, но… не очень, честно говоря. Поссорились вчера, не говорил ничего в течение трех месяцев. Зашибись.

Гера беззвучно опрокинул шампанского. Как водку.

— А я в отпуск. Приятно узнавать, что напарник всегда может уйти, бросив тебя наедине со всеми твоими проблемами. Назвать тебя 'бедноватым' — и уйти.

Я обернулась к Максу. В солнечном сплетении как будто настоящая звезда полыхала.

— Вы ничего не хотите делать насчет прорывов и статистики. Вы закрываете глаза на факты, ведь у вас есть смертельное оружие. Вы можете отключить Интернет. Но вы ничего не можете сделать с прорывами. Вот этот переписал тебя под себя. А что ждать от следующего?

Гера стал хлестать шампанское прямо из горла. Сидящая напротив рок — звезда заинтересовалась окончательно, и я сразу представила тематику его новой песни.

— Напарника. Который не уволится вдруг. И не примчится тебя спасать, а вместо спасения — в который раз будет следовать сюжету. Ты почему мне сразу не сказала, кто я такой?!

Сердце село на место с протяжным стоном. Я смотрела на Макса и чувствовала, как неукротимо тянет поцеловать, почувствовать тепло его тела. Гера булькал шампанским. Никогда бы не подумала, что на него так действуют ссоры.

— Кстати, про сюжет. Тебе ничье поведение подозрительным не показалось? — Я постаралась переключиться с чересчур очевидных желаний.

— Нет. — Макс резко мотнул головой. — Ты о своей теории заговора пеклась? Поэтому молчала? Это же просто безответственно!

— Ты безнадежен, Гамов, идиотина проклятая, безнадежен, абсолютно, — промычал Гера и спрятал белое лицо в белых ладонях.

— Герман, может, закончим вечер оскорблений? — взорвался Макс.

— Нет, — вдруг жестко отозвался тот. — Этот двадцатидвухлетний шкет знаешь, что сделал? Она зашла в прорыв, увидела ситуацию как есть, разыскала тебя и поняла, что к тебе не пробиться. В силу особенностей сюжета. Она вышла из прорыва. Знаешь, такой ребенок двадцати двух лет отроду. Звонит Эйдану и спрашивает, что можно сделать, когда персонажи тебя знают и чувствуют, что ты чужая. Эйдан ей давай лапшу на уши вешать. А она все понимает, отключается, велит Мишке передать мне, что я настоящий талант, и… Не догадался еще, скотина?

В этот момент нам принесли еду. Все те десять блюд, что Гера заказал в непонятном порыве. Пока расставляли, никто и слова не сказал. Я схватилась за сытно выглядящий салат и стала успокоенно прикидывать, когда именно можно улететь домой.

— Что ты сделала? — Макс коснулся пальцами моего плеча.

Я дернулась, но есть — продолжила.

— Она позволила прорыву себя переписать. За одну тончайшую возможность тебя спасти. Она нарушила главное правило. Она нарушила все правила. Поэтому, Макс, я спрашиваю тебя. Как можно быть таким идиотом?

— Цель? — тихо поинтересовался Макс. — Зачем это было делать? Какое оправдание?

Я с жадностью жевала и прикидывала, где бизнес — класс лучше.

— Крайние меры всегда должны быть чем‑то оправданы.

— Очень просто, — я отвлеклась от салата и вздохнула. — Прямо унизительно просто. Только так у меня была малейшая надежда найти тебя. Все знали, что я не местная. Мне надо было стать местной.

— Но какова гарантия? Как ты могла быть уверенной, что вспомнишь?

Я сделала вдох поглубже и прикрыла на мгновение глаза:

— Я не знала, что вспомню.

Тогда Макс как‑то странно посмотрел на меня — и обнял изо всех сил, целуя в волосы.

— Все равно уеду, — пробормотала я с одним только желанием — остаться.

36

Эйдан не подкачал: сразу предложил работу в Лондоне. То же самое, но зарплата получше, соцпакет побольше, а еще — непыльно. Прорывов мало, сиди и читай книжки в приятной атмосфере. Если что‑то понравится — вполне возможно, напечатают. Потому что модель в британском книгоиздательстве совсем другая.

Я задумчиво покивала телефонной трубке, потом спохватилась и затараторила какую‑то ересь по — английски. Эйдан даже обиделся слегка. Я не стала выяснять причин. По уму, надо было лететь. Прочь из этой страны, в которой опять творилась какая‑то чертовщина, прочь от этой работы, на которой час от часу становилось легче погореть, прочь от женатого Макса.

Все давно было рассчитано и приведено к общему итогу. Дорог передо мной лежало, естественно, великое множество, а не одна — единственная тропинка в будущее, как мне привиделось накануне в ресторане. Целесообразных было три. Подобный плюрализм несколько раздражал. Во времена бегства из Лондона я точно знала, что делать. Вернее, чего не сделаю больше никогда: не вернусь в эти стены, не пройдусь по ступенькам винтовой лестницы, ведущей на второй этаж, не попрыгаю на кровати в своей комнате. Как только отовраться сумела, пигалица семнадцатилетняя. Как сумела сжечь такие крепкие и хорошие мосты, которые иные люди проносят через всю жизнь, реставрируя и достраивая.

Я стукнула кулаком по столу и поползла на кухню за чаем. После символического примирения с Максом мы втроем гудели в несчастном ресторане остатки ночи, периодически становясь вменяемыми и трезвея, периодически уходя в такой неадекват, что звезда рок — н-ролла, явно что‑то отмечавший с друзьями, песню начал писать на салфетке задолго до рассвета. Либо я здорово просчиталась в пьяном угаре, и он рисовал номер телефона для чересчур шикарной официантки. Сознание штормило до сих пор. Во всяком случае, на концерты к нему можно было проситься только так. Явный плюс и несомненное очко в пользу концепта 'остаться в России'.

Чая, как всегда, не было. Я перестала ходить по магазинам в тот день, когда меня приняли в Зефир. Смеяться не хотелось, хотелось плакать и умирать. А ведь в шестнадцать мы пили так, что хоть в Палату мер и весов наши достижения выставляй. В раздел 'сколько может выдержать человеческая печень, а также все остальные органы'. А потом с утра — бац! — и свеженькие.

Где та печень и где та Оливия? Я поняла, что до кафе просто не дойду, и, плюнув на приличия, позвонила к соседям.

Дверь открыла вполне себе интересная женщина лет пятидесяти, внимательно выслушала слезную просьбу о пакетике чая, после чего вынесла мне целую пачку, да еще коробку печенья впридачу. Я растерялась, не зная, как благодарить, потом все‑таки выдавила из себя улыбку и бодрое: 'Спасибо! Отдам с процентами'.

Вернулась в квартиру. Голова, меж тем, считала варианты о социальном происхождении соседки и оценивала ее материальное положение. Я заварила чай и принялась за печенье, фоном решив про хорошее образование, отличную и любимую работу призванческого толка, а также мужа. Нормального такого, обыкновенного здоровского мужа. Потом зачем‑то дорисовала в голове двадцатилетнего сына и махнула рукой на свои мысли.

Набрала Гере. Тот не отвечал; надо думать, подъехавшая на BMW Х6 Катя догадалась выключить звук на телефоне. Ночь дробилась на фасеточный рисунок воспоминаний, но по — моему, Гера шел ей на пользу. Аккуратные джинсы без излишеств, шелковая туника, сапожки на плоской подошве! Да когда она без каблуков ходила в последний раз, черт побери. В университете всегда моталась на десятисантиметровых шпильках. Мы с Максом остались вдвоем и долго пьяно смеялись над тем, что любовь делает с людьми. Потом спорили, наверное, полчаса, кто расплатится. Я мотивировала свое желание тем, что мне однозначно все равно, платить или нет. Макс серьезно смотрел на меня, что‑то говорил и снова серьезно на меня смотрел. Потом мы пришли к какому‑то общему итогу, откуда‑то нарисовался обеспокоенный Мишка — помнится, я пропустила что‑то около пятнадцати звонков от него — и развез нас по домам. При Мишке было как‑то неудобно, поэтому я не пала на шею Максу со словами о том, как люблю его. Да и просто не пала на шею. Можно сказать, повезло чертовски. Теперь оставались хотя бы какие‑то варианты.

Я сделала два глотка из кружки и уставилась на живописный след на белой стене. Самое верное, правильное и по — книжному логичное — ехать в Лондон. Кольцевая композиция, так ее и так. Начинали в Лондоне, заканчиваем в Лондоне. Там покрутить мозги агенту и просто очень талантливому мальчику Эйдану. Месяца эдак два. Написать роман о закрытии, в котором все будет хорошо, и альтер — эго Геры и Макса начнут меня слушаться, и накопают жуткую историю о том, какие эксперименты на поле закрытия реальностей проводились при советской власти и к чему это привело. Я задумчиво постучала пальцами по щеке. Определенно, подобный сюжет существовал не в одном десятке произведений. Впрочем, главное ведь не идея, а детали, правда? Сколько уж меня за 'Мальчиков' ругали, и что? Значит, написать, отдать в издательство, а Эйдан пусть хлопочет, чтобы меня перевели. Впасть в запой, загул, объехать пять европейских столиц за две недели, не отвечать на его звонки. Помириться с отцом и сделать свадьбу хлеще, чем у Уильяма и Кейт. Пусть знают наших.

Я на мгновение прервалась, чтобы, отчаявшись, запустить пальцы в волосы. То Лондон домом зову, то русских — нашими. Чертова путаница.

Прекрасная история с шикарным хэппи — эндом. А главное — какой задел на будущее! В старом — добром Соединенном королевстве уже сколько лет ничего не происходило и не произойдет! Спокойно растить детей и стариться. Muse, опять же, выступают там куда чаще. Ах да, Макс — не вспоминать и не видеть.

Идеальная задумка. Я вздохнула и снова набрала Гере. Надо было посоветоваться относительно отличной квартиры на Чистопрудном бульваре, может, он в нее въедет? Не пропадать же жилью. Гера снова не взял трубку, я дослушала сообщение до автоответчика, хотела было наговорить все, что думаю — и не смогла. Струсила, нажала на 'отбой'.

Пожечь мосты и бежать, бежать, не оглядываясь.

Я покружилась по квартире, подошла к окну, открыла его и вдохнула свежий, чуть волглый воздух. Тепловато для конца декабря.

…Но какая заявка на успех — никогда не видеть Макса. Второй вариант тоже был неплох, но в этом месте проседал катастрофически. Заключался он в том, чтобы остаться в Москве, вести шикарный образ жизни и выйти замуж по такой же схеме, как с Эйданом. Продолжить работать в Зефире, периодически звонить генерал — майору с требованиями повесить Интернет, написать все тот же роман, сорить деньгами. Видеть каждый день Макса и понимать, что не демиург и не могу ничего поделать с тем фактом, что он занят. Ах да, раскопать информацию о страшных экспериментах и решить проблему с прорывами.

Наконец, третья возможность. Спать с Максом за спиной у Риты. Честно говоря, при всей железобетонности и негибкости, при всем презрении к адюльтеру, в последнее время я слишком часто хотела заполучить хотя бы часть Макса, хотя бы пару взглядов и улыбок в свое распоряжение. А он, ласковый дурак, дарил меня и тем, и этим, заставляя желать большего.

Я налила себе еще чаю и сгрызла пару печенюшек. Тяжело вздохнула и потянулась за телефоном. Вбила знакомые цифры, уняла сердцебиение и нажала на 'вызов'. За последние пять лет я набирала этот номер дважды. Оба раза — безрезультатно. В день, когда умерла бабушка, мама просто не взяла трубку, и мне пришлось отправлять смс. В день, когда опубликовали мой роман, я послушала гудки и отключилась сама на четвертом или пятом, поняв бессмысленность своих действий. Заставить ее гордиться? Чем? Если она не разговаривала со мной по факту побега. Ее можно было понять: единственный ребенок уносится галопом прочь, меняя всю свою жизнь. А с другой стороны — ну откуда у меня такая внешность? Ладно, ростом не вышла, но мордашка‑то… Материнская. Модельная. Она всегда была слишком занята собой, чтобы по — настоящему чего‑то ждать от меня. Встречи, тусовки, подружки.

— Алло, — сказала она в трубку, и я вскочила со стула. Вот уж не ожидала так не ожидала. Да что там, луна скорее бы сошла с небосвода.

— Алло, — повторила мама. — Говорите, я вас слушаю.

В этот момент я осознала всю тщетность своей затеи. Что у нее спрашивать? Как увести мужа из семьи? Сглупила, право слово. Если с кем и советоваться, то с отцом, да собственно, и с ним не стоит. Ведь каждый случай индивидуален и уникален. А еще мы с Максом вместе вот уже на протяжении трех месяцев, прошли через такие передряги — а ничего не меняется. Вчера‑то уж точно не Гера должен был меня целовать — вне зависимости от наличия или отсутствия жены.

— Федор, ты, что ли? — Мама рассмеялась в трубку. — Не молчи, скажи что‑нибудь.

С другой стороны, он мне столько внимания оказал… Платье, танцы, ссоры из‑за пустяков, а чего стоит один только Мадрид! И больше всего, конечно, Лондон. Такие люди, как Макс, встречаются раз в сотню лет и почему‑то не мне. Поднял все свои связи, чтобы довезти меня в аэропорт, чтобы посадить на рейс. И дело ведь не в том, что там была замешана я. Дело совсем не в этом. Он бы и Гере точно так же помогал. Только непонятно, полетел бы вместе с ним или нет.

Я изо всех сил сжала кулаки, чтобы боль физическая хоть на мгновение перебила боль эмоциональную. Так давно ее не испытывала, что стала думать, как обыкновенная девчонка. 'О, он так поступил, потому что там была я!'. Чудесный образчик отсутствия всякого присутствия.

— Вы так и собираетесь молчать?

Вздохнула, собралась и ответила:

— Да нет. Привет, мам, это я.

— Лив? — Голос ошарашенный. — Ты зачем звонишь?

— Масса причин. Не думала, что поднимешь трубку. Ухажер?

— Да, просто чудо. Все время какие‑то сюрпризы и розыгрыши устраивает. А у тебя как на этом фронте?

Я подавила желание закатить глаза. Хорошо, что номер не как у Макса, сменить можно во мгновение ока. Если первое, чем она интересуется — это наличие у меня парня… Что за наказание.

— Никак.

— Правда? А Костя звонил, рассказывал, что ты у Кольки стребовала супербилеты на какой‑то концерт и приезжала туда с красавчиком — моделью.

— Расстались.

— Эх, жалко‑то как!

— А вы что, с папой общаетесь? — вытаращила глаза я.

— Ливви, дорогая, еще как. Единственный человек в этой семье, кто пожелал не иметь с Розенами ничего общего — это госпожа Оливинская. Известный автор.

— Читала? — недоверчиво спросила я.

— Есть разница?

— Думаю, что нет, мам. Но рада была тебя услышать.

— Зачем звонила‑то? — Вопрос прозвучал совсем тихо и в кои‑то веки без легкой иронии.

— Сказать, что не вернусь, но как‑нибудь приеду повидаться. Возможно. Наверное.

Я отключилась и поняла, что с самого утра, а то и с выхода из прорыва знаю, как поведу себя дальше.

37

Я наконец‑то слушала музыку на айфоне. Принятое решение освободило и приподняло над землей. Так, будто я жила и двигалась на воздушной подушке. Люди на улице снова стали улыбаться при виде меня. Еще бы, не каждый дурашливый подросток с огромными меховыми наушниками на голове изображает дикие танцы.

Я впорхнула в офис, пронеслась, чуть не сломав шею, на третий этаж и завопила что есть мочи:

— Герман, только не говори мне, что ты принял мои слова всерьез или что…

Путь мне преградил Макс — отчего настроение не ухудшилось ни на гран. Даже наоборот, стало еще веселее. Макс сделал большие глаза и приложил палец к губам, после чего буквально втащил меня в кабинет Геры.

— Генерал — майор тут? — тихо поинтересовалась я.

Даже если моему заявлению и дали ход, я наверняка успею все переиграть. Свалить на отвратительное закрытие, усталость, нервы, двадцать первое декабря…

— Ты почему вчера не отвечала на звонки? — строго отозвался Макс.

Я тряхнула головой, уставилась на него непонимающе:

— Думала я. Думала — и писала. Между прочим, вот, говорю сразу. Не как ты — презентация через четыре дня, а я не в курсе. Нет бы черновик скинуть, мнения спросить…

Макс покачал головой и тяжело вздохнул. Выходные после вампирской истории как‑то не особо на нем сказались. Под глазами залегли тени, настроение явно ниже плинтуса.

— Решила остаться, да? Сама?

— Абсолютно точно. — Я кивнула.

В голове зазвучал проигрыш заводной песни, и я, не удержавшись, подпрыгнула, провернулась в воздухе на триста шестьдесят градусов и затанцевала, напевая под нос.

Макс вздрогнул и вроде бы решил меня перекрестить. Или сразу, чего уж там, отпеть.

— Отличные новости, — буркнул он через мгновение, помявшись. — Теперь слушай. У нас сегодня выездное мероприятие.

Я собиралась запрыгнуть на высокий подоконник, оперевшись на ладони, но правая рука соскользнула. Равновесие удалось удержать с трудом.

— По всей видимости, это какой‑то код?

Макс с размаху хлопнул себя по лбу. Я чуть подняла брови: излишняя экспрессивность, направленная то ли на меня, то ли в мир. Однако пора бы запомнить, что любое преувеличение я увижу.

В этот момент дверь в кабинет распахнулась. Я открыла рот, но тут же закрыла его обратно: вместе с Герой в нашу скромную обитель ввалился какой‑то излишне румяный мальчишка, смахивающий на представителя отряда 'хипстеры парнокрылые', в смысле, парнокедные. Я сама летом обожала побегать в конверсах на босу ногу, да и было у меня их восемь пар, навезенных со всей Европы. Но чтобы зимой, да не кожаные… Плюс квадратные очки, плюс рубашка в клетку. Я нахмурилась. Больше всего парень смахивал на журналиста — неудачника. Таких горячо любили девочки с Палаником под мышкой, но я привыкла видеть людей насквозь. Хипстеры слишком часто оказывались пустыми, как ведро из несчастливой приметы.

- 'Старбакс' в следующем доме, вы ошиблись, — сказала я, ожидая реакции.

В кои‑то веки бледный своей нормальной бледностью Гера усиленно заморгал глазами. Очевидно, это было еще одним знаком из той инструкции по секретному общению, с которой мне почему‑то не удалось ознакомиться.

Румяный улыбнулся:

— Сразу видно, что именно вы занимаетесь отбором книг и принимаете по ним дефинитивное решение.

Захотелось что‑нибудь разбить. Почему‑то среди современной интеллектуальной тусовки считалось очень крутым скалькировать какое‑нибудь английское слово и без разбора вставить его в предложение.

— По наушникам? — отбила я, стягивая с головы мех.

— Нет, по вашему остроумию.

— Герман, будь добр, представь нас. А то я начинаю терять голову.

— Потеряешь тут, — загадочно хмыкнул румяный.

Я бросила подозрительный взгляд на Макса.

— С удовольствием. — Гера был мрачен как никогда. — Павел, журналист, пришел узнать про нашу издательскую деятельность.

— Чудесно, чудесно. — Я старательно излучала добродушие. — Скажите, Павел, а удостоверение какого‑нибудь СМИ у вас есть? Подскажу: на нем написано 'пресса' заглавными буквами.

И тут Павел затараторил со скоростью триста слов в минуту. Прислушиваться я перестала после того, как прозвучало сакраментальное словосочетание 'студенческая газета'. Сама когда‑то была такой же. Небезуспешно притворялась автором нашего истфаковского журнала, чтобы раздобыть информацию о магии у нескольких известнейших российских целителей, магов, а попросту говоря — шарлатанов. Потом, правда, застыдилась, сделала материал и действительно стала автором. Пробыла им до пятого курса.

— Что Павел здесь забыл? — спросила я мрачно, чувствуя, как настроение Геры по воздуху переползает ко мне.

— Видишь ли, Оли… госпожа Оливинская, у Павла есть занятное видео.

Я снова посмотрела на Макса. Тот выразительно пожал плечами.

— Так показывайте.

Я наконец сняла и куртку, думая про то, что покоя на свете нет. Только разобралась в этом круговороте эйданов, лешек, гамовых, работ, прорывов, москв и лондонов — как получите и распишитесь. Начинающий блогерожурналист. Журналистоблогер. Студенческая газета. Любите, жалуйте, все такое.

— Пожалуйста. Только учтите, оно скопировано еще на несколько носителей.

Я, не скрываясь, закатила глаза. Четвертый айфон лег в ладонь тяжеловато. Все понятно. Какой‑нибудь журфак со своими вечными неуместными историями.

Экран был темен. Шел снег. Внезапно в кадр влетел маленький, как будто игрушечный внедорожник, из него вывалились мы с Максом, куда‑то забрались, исчезли на несколько мгновений, потом появились вновь, причем я просто выпала на снег и стала кататься по земле. Все это, в общем‑то, было видно очень и очень плохо. Нас с Максом я опознала только по разнице в росте и машине.

— Все? — Я отдала телефон Павлу. — Как вы любите говорить, забавный глитч. Как будто люди куда‑то исчезли.

В голове у меня параллельно крутилось несколько отдельных сюжетов. Первый был посвящен сохранению секретности нашей работы. Вторый занимал полголовы животным страхом за жизнь ребенка, потому что черт его знает, как на эти журналистские расследования посмотрит генерал — майор. ФСБ вышло из очень неприятной организации, которая, в свою очередь, пустила корни вообще на черном месте. Третья история говорила, что стоит собраться с мыслями и не придавать столь основополагающего значения прошлому. Времена‑то уже не те.

— У нас имеются еще два видео, — сказал Павел.

— А еще наверняка полтора аудио. И противозаконная слежка. Только вот за кем? За мной или за Максимом? А может, за Германом? Павел, может, Герман — просто ваш любимый писатель? И вы таким образом решили познакомиться и произвести впечатление?

— Вы исчезали! На ровном месте! Своими глазами видел! — взвизгнул парень — и покраснел окончательно.

Интересное кино. Творческая профессия, незашоренный взгляд на мир, а прорыва‑то и не заметил. Видел, что мы исчезали. Да, вот и век современных технологий. Увидел, снял, выложил на YouTube. Или пришел грозиться.

— Павел, — сказала я как можно более устало. — Ну вы сами‑то верите в это? Герман вам уже наверняка объяснил, чем мы занимаемся. А то, что люди не могут исчезать посреди улицы, вам должны были объяснить родители. Или учителя. Так что, в полицию обратимся с вопросом о том, откуда у вас наше место работы?

— Давайте обратимся, — выпалил Павел, и тут я наконец разглядела то, что не сумела увидеть вначале. Совсем мальчишка еще, он так рвался поверить в чудо, так ждал чуда, что выяснял, следил — и явно хотел, чтобы мы показали ему, как это бывает, чтобы взяли работать с нами. В отряд по отработке и складированию чудес.

— Максим, — позвала я, разводя руками. — Ну что с ним делать? Вбил себе в голову какую‑то чепушину и теперь думает, что мы можем исчезать и снова материализовываться. Да если б я так умела!

Макс сделал шаг ко мне и кивнул:

— Всего — навсего государственная контора по поиску талантов. Ничего особенного. Литературная деятельность в чистом виде. Только не на деньги издательств.

— Нам нужны национальная идея и национальная гордость, — в разговор наконец‑то включился Гера. — Издательствам нужны деньги. Так что какие‑то вещи они просто не будут публиковать. Их поиском мы и занимаемся.

— И кого нашли? — тихо спросил Павел.

Сердце застонало, сладко и протяжно. Взяли и разбили мечту очередного ребенка. Так теперь и будет жить — с непонятным ощущением, что что‑то где‑то упустил. Или… Или его хватит на поступок. Придет сюда года через два и спросит снова. Тогда, может, не все потеряно.

— Да вот хотя бы… Гамова, — сказал Гера. — В пятницу презентация новой книги.

— А если я выложу это все в Интернет? Ролики, которые у меня есть?

— Выкладывайте, — от души разрешила я. — Выкладывайте.

Павел закусил губу, пробормотал извинения и пулей вылетел из кабинета. Гера постоял на месте, потом бросился вслед за ним, понятное дело, надо выпустить ребенка.

— Иногда мне хочется убиться, — процедил Макс и легко устроился на высоком подоконнике. Повернулся, подышал на стекло.

— В семье проблемы? — спросила я, беря со стола наушники и куртку.

— Везде, — меланхолично бросил он.

— Как это чудо нас нашло?

— Выследил, похоже, ты права. С какой‑то из презентаций.

— Тогда — меня? Потому что после этого прорыва я поехала домой на метро. А, стоп, нет, не после этого. — Я даже лоб потерла. — С другой стороны, у него есть еще видео.

— А если выложит в Интернет?

— Не выложит. — Я покачала головой. — Мы ему дали надежду, знаешь ли. Если не идиот — не выложит. А если идиот — скажем, что монтаж. И сделаем лицо кирпичом. И вообще это не мы.

В дверь постучали — и в кабинет вошла Нина.

— Простите, опоздала.

Я подняла брови и глянула на Макса. Он обернулся ко мне:

— А ты чего хотела, швыряя на стол заявление?

— Я пришла его порвать.

— А Герман решил, что нам нужен еще один деконструктор. Даже если ты не уйдешь. Между прочим, прислушался к твоей рекомендации.

— А у тебя, значит, новая ученица, — протянула я — и сама вздрогнула, настолько ревниво это прозвучало.

— Нет, нет! — Нина замахала руками. — Теорию будете преподавать вы, а вообще я на поруках у Германа Александровича.

— А? Туров учить будет? Со мной?

— Да! — чуть розовая с холода Нина неуверенно заулыбалась.

— Мы тогда пойдем с Максимом. — Я потянула его за рукав, и он покорно сполз с подоконника. — Хотя стойте. Кто в Зеро теперь старший?

— Степа, — она хлопнула глазами.

— ЧТО?! — К голове явно прилило больше крови, чем требовалось. Даже зрение помутилось, окрасилось алым.

— Ну, у него же связи. Но вы так не расстраивайтесь, Роза Константиновна, он никому мешать не будет, тише воды ниже травы сидит. Кораблев сказал ему, что малейшая выходка — и будут судить. Причем по очень неприятным статьям. Так что угомонился он. И вообще среди двух отделов приоритет теперь у вашего. После пятничного прорыва.

Я задумчиво подняла правую бровь:

— Пятничный прорыв?

— Ну да, — растерялась Нина, а я злобно посмотрела на Макса.

— Чего только за выходные не произойдет!

Я вытащила его в коридор и уставилась в серо — синие глаза, в данный момент почему‑то заполненные чернотой зрачка.

— Трубку надо было брать! — рыкнул Макс и отвернулся.

Сзади налетел вихревый Гера и обнял нас обоих за плечи.

— Ну что, поработаем? Никто не ушел, и папочка Герман, получается, не зря пожег на медленном огне какое‑то заявление. Так еще и ассистенку дали.

— Шпионку, — буркнул Макс и двинулся к нашему кабинету.

— Ну и пожалуйста. — Гера повернулся ко мне и обнял от души. — Осталась? Молодец, спасибо. А Нине я скормлю маленькую дезу и посмотрим на кораблевскую реакцию.

— Кто это? — спросила я, чувствуя, как на душе впервые за два дня по — настоящему мутнеет.

— Генерал — майор наш. Пошли за кофе, блудная дочь.

— От блудного сына слышу.

— И не забудь себе на айфон программу установить.

38

— Обрадовал, Герман, спасибо. Удружил просто. За неделю‑то до Нового года.

Я сделала глоток из пластикового стаканчика, помедлила, уставившись в белую кирпичную стену, и чуть было не уронила кофе на пол. Пальцы горели огнем.

Арлинова не собиралась выходить из комы, и врачи на ее счет были приторны и осторожны, принимая нас троих то ли за детей, то ли за какую‑то комбинацию из детей и супругов. Даже корочки показывать не приходилось — только на входе. Да и писателей в нас никто не узнавал. Впрочем, напрасно: осторожную ложь, как и любые другие речевые конструкты, мы воспринимали с легкостью. Я подняла глаза на Макса, он слегка мотнул головой и скрестил руки на груди. На Геру можно было не смотреть. Он всю эту историю воспринимал не то, чтобы серьезней — просто острее. И словесник из него куда лучше, чем из нас с Максом вместе взятых.

Из Склифа мы вышли в преотвратительном настроении, день вообще как‑то не задался со всеми этими шпионскими историями. А сегодня с утра Гера взял бразды правления в свои руки. Всех построил, сказал маленькую короткую речь — и раздал сестрам по серьгам. Мне, например, полагалось написать главу в новый учебник по закрытию. Про то, как я вернулась, сознательно перед этим забыв свою личность. Макс тоже не отвертелся бы, но пока что дело упиралось в его объяснительную. И в наш правдивый отчет. На мой вопрос, не полетят ли с плеч чьи‑то красивые головы, Гера ответить не удосужился, только раздраженно заправил за ухо прядь волос. Часа через два до меня дошло, что писать правду было в наших интересах, потому что Мишка, не совсем нам подконтрольный, явно сдавал какие‑то свои сообщения. И если по поводу 'Бронзового века' он сказать ничего не мог, внешне разницы между закрытием и деконструкцией не видно никакой, то насчет 'Вампиров'… Все было ясно, как день.

Я с тоской уставилась на несчастные две тысячи знаков, которые мне удалось из себя выдавить. Писать хотелось, что правда то правда, но не это. А Гера широким жестом повелел сотворить увлекательный рассказ с примерами на пол авторского листа. Промучившись часа полтора ничегонеделанием, я вроде бы лихо зашла на тему, но тут же провалилась, просела. Перестала понимать, что же произойдет дальше и не пора ли начинать переписывать и менять компоновку. Вариантов в голове — всегда три миллиона. И самое страшное — облечь радужную, сияющую идею не в те слова, не в ту последовательность. Создать что‑то, но кривое и беспомощное, а еще навсегда, навсегда проигрывающее первоначальному замыслу.

Я сделала глоток. Гера заходил ко мне около четырех, прочитал написанное, покачал головой и велел сделать половину к завтрашнему дню. Умница, на самом деле, понимает, что если не заставить себя писать, ничего не получится. Править и переписывать можно сколько угодно. Главное — сесть и писать.

Откуда взять еще восемь тысяч знаков, я не знала. Идеи порхали в воздухе, но я не могла ухватиться ни за одну из них. Может быть, слишком устала. Может быть, просто привыкла встречать католическое Рождество в какой‑нибудь насквозь католической стране, где прохладно, но можно ходить в туфлях, где сплошные распродажи и радостное солнце. Я вздохнула, посмотрела на часы, поднялась с места — и решительно вышла из дома. Надо было проветрить голову и отвлечься на что‑нибудь стороннее. Это обычно помогало.

Спустившись по лестнице вниз, я замерла на мгновение, не зная, куда отправиться, потом толкнула дверь. Решение нарисовалось мгновенно. Подошел бы любой вариант, но узнать насчет Арлиновой без Макса и особенно без Геры показалось самым правильным. Я бросила взгляд на айфон. Часы посещения окончились двадцать минут назад, но зачем в таком случае почти бесконечные деньги и миленькое красное удостоверение?

В метро было тихо, спокойно, а главное — тепло. Я даже не сразу сообразила, что надо было идти пешком, смешно ведь, одна остановка. Мысленно надавала себе по ушам, купила карточку и поехала. Что угодно, только не вспоминать историю с вампирами.

Около входа в Институт Склифосовского меня подхватил толстый доктор и взялся провести за просто так. Я рассыпалась в благодарностях и даже сказала ему что‑то приятное. Оставалось найти кого‑нибудь, кто имел отношение непосредственно к Арлиновой. И наверное, молиться. К большому сожалению, я не умела этого делать, да и в с верой в бога были большие проблемы. Я невольно посмотрела на потолок и вспомнила про отца. Судя по отсутствию звонков от адвокатов и маминой реакции, с ним все было в порядке. Сердце самую малость защемило. Порванные нити так и остались порванными. Не сказать, что мне было абсолютно все равно, просто слишком много времени прошло. Просто я сбежала в очень раннем возрасте. Вот глупость, думала до сих пор, что стара, как мир, оказалось — очень молода.

Я позаглядывала в кабинеты, получила два нагоняя, в одном случае пришлось даже корочкой махать. Удивительное дело, при виде удостоверения с лица спадали все и сразу. Знакомых врачей нигде не было видно. А по фамилиям их различал только Гера — поскольку взял на себя все расходы и вопросы логистики.

Телефон оттягивал карман джинсов — Лешка всегда звал эту привычку мальчишеской; звонить никуда не хотелось. Я остановилась посреди широкого коридора, ведущего к палате и беспокойно осмотрелась. В принципе, всегда оставался вариант удостоверения. Взять за шкирку какого‑нибудь сотрудника, можно даже аспиранта, и заставить поднять мне информацию. Одно мгновение я повертела мысль в голове. Не нашла в ней ни единого изъяна и отправилась за быстро шедшим парнем, но тут подсознание о чем‑то истошно завопило. Я обернулась. Так и есть, дверь в палату Арлиновой была приоткрыта. Облившись холодным потом, я в три прыжка оказалась около нее и заскочила внутрь.

Арлинова, к счастью, оказалась на месте. Я облегченно выдохнула и в то же мгновение замерла, превратившись в соляной столп. У койки, которую и язык так не повернулся бы назвать, стоял некто. Он обернулся, когда я появилась в проеме и теперь смотрел на меня. Я на мгновение закрыла глаза — и секунда показалась вечностью, а на веках замелькали цветные картинки. Информация затопила мозг, но я смогла вычленить четыре нужных образа. Парень из книжного, советовавший почитать Макса. Падающая фигура из 'Бронзового века'. Бармен Бо. Борис Арлинов.

Я открыла глаза и посмотрела на фотографию, стоявшую на подоконнике. Плохой черно — белый снимок, сделанный четыре десятилетия назад. И вот она — седая, погрузневшая, с морщинами. И вот он — стоит перед ней, смотрит на меня. Я перенесла вес на правую ногу. Помотала головой. Спросила себя: как это? Почему я до сих пор не соотнесла бармена и… Снимок? Снимок и парня из книжного? Долбаная размытая фотография, которую сличить с оригиналом представляется возможным, только имея оригинал в наличии. Я запрокинула голову назад и медленно сползла спиной по стене. Задрожала.

На черно — белом фото были видны только глаза и незаурядный рост, и то, если помнить о том, что Арлинова сама не маленькая. Все лица из 'Вампиров' стерлись из памяти, будто исчезли. А вот теперь появились снова.

Рядом со старой, седой, беспомощной Арлиновой стоял ее муж, Борис, и ему было двадцать пять лет. Ни морщинки. Взгляд — как на фотографии.

Голова вдруг заработала с устрашающей продуктивностью.

— Вот как, — сказал он и мягко, беззащитно улыбнулся.

— Бен Эрлен? Бо? Борис Орлеанский? Борис… Арлинов? — Я с трудом поднялась на ноги. На меня будто потолок обрушился — но я все‑таки встала.

— Безымянный поклонник из книжного, если уж на то пошло.

Надо было собираться с мыслями, но голова решила взорваться.

— Как… — Я сразу осеклась. Не хватало начинать с банальностей. — Вернее, понятно, как. И понятно, наверное, почему.

Он на мгновение прикрыл глаза, потом посмотрел на меня и заулыбался еще сильнее. Сердце колотилось в груди.

Вот он падает с башни, а груда обломков уносится к небу. Вот он с шейкером в руках улыбается кому‑то, пока я кручу винил. Вот он говорит мне что‑то в книжном, я вскидываюсь и смотрю на него. Вот он, ну он же, конечно, он, стоит и смотрит, как мы с Максом уходим сквозь прорыв из вампирской истории.

Я закрыла рот ладонью, чтобы не заорать.

— Хорошо, что с тобой можно опустить стандартную процедуру… Разговор главной героини с главным злодеем. Есть вопросы? — Борис повернулся ко мне спиной, и я скользнула взглядом по шее — ни единой складки. В самом деле, двадцать пять лет?

Я нащупала в кармане телефон и поняла, что для звонка его придется вытащить наружу. Чертовы сенсорные экраны.

Борис взял проклятую рамку в руку и снова развернулся ко мне, покачал головой чему‑то своему.

— Никаких вопросов, — отозвалась я и стала нащупывать левой ногой порог, чтобы бежать без оглядки.

— Зря ты так. Думаешь, что‑нибудь тебе сделаю?

Я моргнула, и он за мгновение оказался прямо перед моим носом, преодолев за десятую долю секунды около трех метров и больничную койку. Я ойкнула, отскочила назад — и спиной захлопнула дверь.

Но страшно почему‑то не было. Было страшно, когда Гера сказал, что Макс… Макс Гамов, из‑за которого я во все это и впуталась, что Макс Гамов застрял на закрытии. Было очень страшно, когда поняла, что просто так к нему не проберусь. Было жутко давать себя переписывать. А сейчас нет. На меня вдруг накатила адская усталость.

Я подняла глаза и спросила:

— Значит, ты застрял в книге на сорок лет? А потом нашел способ… выбраться? Колесить по любым мирам, меняя их по своей воле?

— Слабовато как‑то. — Борис развел руками и повернулся к Арлиновой, самую малость — может, обман зрения? — ссутулившись.

Я нащупала ручку и собралась вывалиться в коридор, но не тут‑то было.

— Ты что, думаешь, я тебя убивать буду? Или в придуманные миры запихивать?

Прокляв все на свете, я отпустила ручку.

— Почему не вернулся сюда? Зачем скакал по всем самиздатовским текстам, пытаясь нас убить?

Борис оперся обеими руками на край койки, и, чувствуя, как останавливается сердце, а вместе с ним замирает кровь в сосудах, я увидела обручальное кольцо.

— Пожалуйста, давай без клише. Ты настолько выше этого.

Я топнула ногой в бессильной злобе. Он мгновенно уставился на меня.

— Вы все меня так задолбали этими 'ты выше клише', 'ты особенная'!

К горлу подкатили слезы. Борис кивнул и снова залучился:

— Ты права. Влюбиться в женатого мужика — страшная банальность.

Меня мгновенно перещелкнуло на злобу:

— Да что ты знаешь?

— Что я знаю? — переспросил он. — Я знаю, как это — пропасть в книге, потом осознать себя спустя долгие годы и понять, что твоя любимая издала тебя в бумаге, закрыв все выходы.

Я вздрогнула как от пощечины.

— Я знаю еще, что тогда была совсем другая эпоха. Что спасения — несмотря на все указы и директивы — можно было ждать. Мы росли на других книгах, с другими ценностями. Я всегда знал, что пойду за Мишкой в огонь и воду и дам переписать себя. Потому что зачем еще нужна любовь, кроме как чтобы мир продолжал стоять на месте, а люди продолжали сочинять сказки про самые идиотские поступки? — Он вздохнул и на мгновение прервался. — Только дело в том, что она предпочла запереть меня в книге. А потом пугать моим примером вас. И когда я завел твоего Гамова за угол — а он все убийственно вещал, что какая‑то девчонка бросила его навсегда — и приложил об стену, кстати, отличная возможность потерять себя в книге, на мгновение отключиться. Так вот, когда я это сделал, ты, со своим богатым папашей, отсутствием чувств, друзей, ребенок общества потребления, ты! Ты пошла за ним. Я был уверен, что сейчас что‑то докажу, узнаю правду, потерял вас из виду на пару суток, готовя прорыв. А ты — взяла и вернулась. И так долго не могла вспомнить ни себя, ни его.

— Она догадалась, — внезапно сказала я, и картинка обрела ясность.

— Я не видел, что с ней случилось. Да это и неважно.

— Но ведь важно же? — Я с интересом вгляделась в поблекшие черты. — Ведь важно же, Борь. Ты все это делал с одной целью — отомстить ей. Отнять самое дорогое, что у нее есть, нас.

— Я поступил несправедливо?

Я пожала плечами.

— Ты добился своего. Она догадалась. Вся информация была под носом, но мы даже не подумали. А ее от одной мысли…

— Да, от одной мысли о муже она превратилась вот в это! — Борис ударил по спинке сжатым кулаком.

— Я пойду.

— Подожди. — Его голос зазвенел. — Думаешь, не знаю, что ты строчишь ночами и выкладываешь в Интернет? Думаешь, не заходил в гости и не наводил справки?

Я, хоть и была готова к подобному, не сразу нашлась, что ответить, и Борис, Борька Орлеанский, герой моего детства, заговорил снова:

— Может, хоть это покажется тебе несправедливым? Она, — жест в сторону Арлиновой, — бросила мужа. Прожила почти сорок лет. Ты — рискнула всем ради человека, который даже оценить этого не смог. Он останется жить и сорок лет прокукует точно. У него отличное здоровье. А ты закончишь так же, как я, еще до Нового года. Где справедливость? Где эта гребаная справедливость?

— Да нигде, — огрызнулась я.

Борис расхохотался, да так, что чуть слезы из глаз не брызнули.

— В любом мире, под любым именем… Ты неприкасаема. Мое слово.

Сказав это, он шагнул к окну и истаял в воздухе.

39

Я начала подпрыгивать на месте и дышать на ладони. Гере и Максу давно пора было появиться, но они никак не шли, и я стала задубевать. Решение слить Бориса, поначалу казавшееся единственно верным, сдало позиции, и я заколебалась.

Его слова про справедливость оказались щемяще — кислотными и теперь медленно проедали дорогу под кожу, поближе к душе. Я потопталась на месте, отгоняя неприятные соображения — и вздрогнула, когда мобильник разразился мелодией. На полупустой заиндевевшей улице прозвучало особенно громко и страшно.

— Да вот же она! — Я не успела взять трубку, а звонивший мне Гера вынырнул из‑за угла.

Следом за ним объявился и Макс:

— Это только он мог догадаться искать тебя по звонку. — Посмотрел на меня и тут же отвел глаза.

Я чуть кивнула, не зная, что делать. Попыталась вспомнить содержание истерического разговора с Максом и поняла, что фамилию 'Арлинов' произнесла раз двадцать. А то и тридцать пять.

— Ты нормально, Оливин? — настороженно спросил Гера. — А то сама понимаешь, из Максима информацию клещами не выдерешь.

— Книжку купили? — ушла от ответа я.

— Как заказывала. — Макс вытащил из пакета том, посвященный приключениям Бориса Орлеанского, и протянул его мне.

Я перелистнула несколько страниц и поняла, что пальцы скоро отнимутся совсем, сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула.

— Бледная, как смерть, — недовольно констатировал Гера, и я нервно рассмеялась:

— Кто бы говорил.

Он вгляделся в меня и внезапно протянул руку, дернул за плечо на себя. От неожиданности я поддалась и уткнулась носом в его короткое пальто. Он потрепал меня по волосам, будто успокаивая. Судя по всему, выглядела я и в самом деле не особенно.

— Это мой естественный цвет лица. А вот ты у нас загораешь от двух солнечных лучей, пробившихся сквозь тучи.

Страшно захотелось его обнять и никуда не отпускать. Останавливало только неслышное присутствие Макса.

— Может, пойдем куда‑нибудь? — Тот будто мысли подслушивал. — Раз уж такая серьезная ситуация.

— К Оливину пойдем. — Гера обнял меня за плечи и потащил прочь от Склифа.

Я даже ругаться не успела начать.

Макс приехал на машине, поэтому у меня мы оказались через пару минут. Я позвенела ключами, не сразу попав в скважину, бросила:

— Постойте тут. — И зашла внутрь в поисках компрометирующих предметов.

Как в воду глядела — на столе остался ноутбук с двумя открытыми текстами. И если на второй в свете открывшихся обстоятельств можно было наплевать, то первый видеть не должен был никто. Кроме Бориса, очевидным образом уже в нем побывавшего. Я сгребла легкую машину в охапку и бросилась в сторону спальни, чтобы спрятать ее подальше.

После чего выскочила на лестничную клетку. Ребята курили. Гера без лишних колебаний протянул мне пачку. Я помотала головой, вздохнула, потом схватила сигарету, зажигалку, чиркнула — и жадно затянулась. Немножко затрясло, сосудистая реакция. Надо же, сто лет такого не было.

— А где Зиппо? — спохватилась я через мгновение.

— Выпала, пока одевался. Мне же Гамов, сама понимаешь, как позвонил. Ничего не понятно, Роза в беде, скачи галопом!

Я расстегнула куртку — и вспомнила про рамку, которая мешалась в руках и морозила пальцы, а над поясом встала как влитая. Ладони похолодели, но я все‑таки извлекла ее на свет божий и сразу показала Максу:

— Никого не напоминает?

Он вздрогнул, погруженный в какие‑то невеселые мысли, и с видимым усилием сконцентрировался на моем вопросе.

— А должно? Арлинову напоминает. Мужа ее напоминает.

— Где ты ее мужа‑то видел? — поинтересовалась я и озадаченно уставилась на фотографию. Если Гамов не подтвердит мои слова, чего доброго, в психушку угожу. Стараниями любящих меня друзей.

Гера сделал странное выражение лица и с преувеличенным равнодушием застучал по экрану телефона.

— Нигде я не видел мужа, — просто отозвался Макс.

Я собиралась было что‑нибудь ему нахамить, чтобы перестал так себя вести, но тут Туров вытянул руку, показывая нам экран телефона:

— А так не узнаешь?

Я вытаращила глаза. На Герином айфоне откуда‑то была вполне нормальная черно — белая фотография Арлинова в анфас. Макс принялся кашлять и полез за новой сигаретой.

— Это тип… Тип из 'Вампиры вас не обидят'. Бармен.

Сердце встало на место. По крайней мере, психушка мне больше не грозила.

— А вот и нет, Максим, — протянул Герман. — Это муж Микаэлы Витальевны, Борис.

— Но как? — Я воззрилась на нашего гения с неподдельным изумлением.

Гера закатил глаза:

— Несмотря на спутанные речи, я увязал необходимость покупки книжки про Бориса Орлеанского с необходимостью срочно забрать тебя из Склифа. Связь, конечно, неочевидная, но я справился. — Он даже хмыкнул. — Рассказывай уже.

Я чуть кивнула. Теперь проследить его умозаключения было возможно. А то как‑то не вязались эти знания с утверждением, что Макс ему ни слова не сказал. Я тоже хороша, чуть что — названивать Максу. Вместо того, чтобы уже расставить все точки над и, забыть, не прибегать к его помощи.

— А фотография? — спросила я, видимо, собираясь потянуть время.

Гера так показательно замотал головой и зацокал языком, что на мгновение мне показалось, что время идет вспять, и мы неделю как познакомились.

— Гугл. Гугл, люди, вам в помощь.

Макс потянул на себя входную дверь и прошел внутрь как ни в чем ни бывало. Будто жил тут уже лет пять. Я оглянулась на Геру, тот развел руками и отправил сигарету за окно.

— Старые привычки? — нервно пошутила я, заходя в квартиру и старательно не глядя на Макса.

— Ничего не знаю. — Гера повесил пальто на крючок у входа.

Оказалось, что он одет в изящную черную водолазку. Я почти ахнула.

— Что под рукой валялось, то и надел. Макс только через десять минут позвонил и сказал, что в данный конкретный момент тебя никто не убивает.

— По — эт, — по слогам проговорил Макс.

Определение подходило довольно точно. Чуть завившиеся длинные волосы, точеный профиль… Я потерла лоб рукой.

— Лучший деконструктор в мире, прошу вас собраться и доложить мне обстановку. Гамов, а ты перестань, пожалуйста, излучать враждебность по отношению к ребенку. В смысле, лучшему деконструктору в мире.

— Иди ты, — коротко ответствовал Макс.

— В общем, я приехала к Арлиновой. Захожу в палату — а там он. Борис. Выглядит на двадцать пять. Но вполне реальный такой, не призрак.

— Ты по фотографии узнала? — Гера сел на диван и поманил меня к себе.

Я кивнула и устроилась рядом с ним.

— Еще один раз он подходил ко мне в книжном. Тут, в настоящем книжном. И дважды я видела его в прорывах. А потом, этот снимок плох только для того, чтобы узнать кого‑то по памяти. Потому что нечеткий — это раз. И потому что мы все знаем, что Борис Арлинов заперт в книге.

Гера задумчиво пощелкал телефоном.

— Он это, он, — вдруг подал голос Макс. — Я не думал, что Роза ошиблась, но все‑таки хотел убедиться сам. Убедился.

— Очень надо, — проворчал Гера в ответ. — Если кто не понял, я опять гуглю, зубры вы мои, не умеющие пользоваться Интернетом.

— Что, правда не думал? — тихо поинтересовалась я.

— Правда, — мрачно отозвался Макс. — Два месяца рядом отучили в тебе сомневаться.

Я фыркнула и пожала плечами:

— Я сама‑то решила, что у меня не все дома, что уж о тебе говорить.

— Ага, — сказал Гера телефону.

Я толкнула его в плечо.

— Да пока вы пикируетесь, решил поискать, как Арлинов из закрытого мира вышел.

— И?

— Пишут, что автор его книжки лет десять назад начал писать продолжение. Умер, так и не закончив, черновики, мол, до сих пор лежат у дочери.

Я уперлась взглядом в пол.

— Все сходится, — сказал Макс за меня.

— Нет, пожалуйста, для идиотов — еще раз.

— Да все проще простого, Гер.

Мои конденсаторы показывали такую комбинацию нолей и единиц, что начал закипать процессор и вместе с ним — пламенный мотор. За Бориса переживалось сильнее с каждой секундой, и я постаралась угомонить раскричавшиеся нервы. Конец ведь близился, значит, и счастливое будущее тоже.

— Он вспомнил, кто такой. Не знаю точно, когда, до продолжения или после, но вспомнил. И осознал. А осознав, стал искать выход. И мстить. Отсюда наше зашкаливающее число прорывов.

Гера провел рукой по волосам:

— Чем встреча закончилась‑то?

— Ничем особенным. Мстил он Арлиновой, теперь, вроде как, добился своего и не знает, что делать. По крайней мере, с пятницы у нас прорывов не было? Не было.

— Я предлагаю организовать прорыв ему, — жестко заявил Макс. — Поедем к дочери за черновиками и закроем его там уже навсегда.

Я вздрогнула и загнанно уставилась на Макса.

— Как же, ищи дурака, — спокойно ответил Гера. — Думаешь, он вообще в свою книжку заходит?

— Думаю, да, — сделал большие глаза Макс. — А то я ведь сейчас ее открою, и из нее буквы посыплются, верно?

Гера досадливо покачал головой, но Макс уже старательно тряс книгой над раковиной. По правде говоря, я не удивилась бы и сыплющимся знакам препинания, но из книги только чек вылетел.

— Теперь прекрати балаган и прочитай мне кусок из середины.

— А пожалуйста! — рыкнул Макс и открыл книжку. — 'Борис еще не знал, какая тайна кроется за этим поворотом, но все‑таки смело шел вперед'. Еще?

Я только и могла, что с раскрытым ртом наблюдать за перепалкой двух прекрасных писателей и по совместительству моих друзей. Гера то ли за меня впрягся, то ли сам обалдел от вечно мрачного Макса.

— Ничего не доказывает, — бросил он небрежно. — Это закрытый пласт информации. Думаешь, Оливия Броун и Макс Коппер куда‑то подевались из дилогии после вашего ухода? Как бы не так.

— Хорошо, предложи свою версию.

— Да понятия не имею. В больнице искать не имеет смысла, снова он туда не сунется.

— Так почему не закрыть к чертовой матери вторую часть?

— Потому что! — внезапно для самой себя рявкнула я. — Потому что не надо. Он ничего больше не сделает.

— Конечно, — кивнул Макс с чересчур серьезным выражением лица. — Только впустит в мир каких‑нибудь сверхъестественных чудищ, и все.

— Сам ты чудище. Сверхъестественное, — выплюнула я.

— А ты у нас человеколюб. Вдруг. Заделалась.

— Заткнитесь оба, — спокойно сказал Гера. — Есть одна мысль.

40

Я стою посреди пустого мира и смотрю, как мимо меня летит снег и бежит перекати — поле. Герина идея оказалась не так хороша, как представлялось вначале. Вот тебе черновики, вот краткий пересказ, вместе разберем чересчур аккуратный для того, чтобы быть удобочитаемым, почерк; закрой Бориса к чертовой матери в его же мире. И никто даже не подумал послушать меня. Вали, Оливинская, работай, а мы тут постоим, подождем.

— Арлинов! — ору я во всю глотку.

Полупрозрачный, нежный, ненастоящий мир содрогается. Я мелко дрожу вместе с ним. Не справляемся, проигрываем, теряем секунду за секундой. Я вспоминаю злое выражение на лице Макса и решаю, что пора выходить. Здесь нечего ловить, Борис не дурак, как почему‑то думают мои замечательные друзья. Друзья. Слово отдает жаром даже в голове: с некоторыми из них совсем не хочется не что дружить — продолжать тяжкое существование в рамках одной вселенной.

— Борис! — Повторяю попытку я. — Надо поговорить!

Пустое. Перекати — поле бежит в обратную сторону, а линии горизонта просто нет. Вокруг меня — сплошное белое марево без начала и конца. Судя по всему, Борис постарался на славу: деконструировал родной мир. Удивительно, что я в него еще зайти смогла.

Я хочу позвать Макса. Не вспоминая о наших отношениях, просто позвать — и вывалиться с ним наружу. У Геры действительно нашелся отличный план, проблема в том, что он провалился с оглушительным треском.

'Ты, главное, думай, что мы тебя послали на деконструкцию. А то он обо всем догадается'.

И — невероятный провал. Пустой, ровный мир. Заготовка, нетронутый лист бумаги. Я щурю глаза, в надежде разглядеть Макса. Ведь наш новоявленный стратегический гений велел ему прикрывать меня, деконструировать мир, пока я отвлекаю внимание Бориса переговорами. Две точки входа, я сразу вызываю огонь на себя, но — 'Господи, Оливин, да у чувака от тебя глаза на полвосьмого, он не тронет, вешай лапшу ему на уши о переговорах и мирном урегулировании'. И Макс. Молча кивает. Подтверждает.

Замечательный план, только какой псих вернется в свою уязвимую реальность, которая изначально ему и не принадлежала?

Пора выходить. Я напрягаюсь и визуализирую прорыв, потому что деконструировать просто — напросто нечего. Воздух мерцает и колеблется, как будто валяет дурака. Выхода не появляется. Я морщусь и понимаю, что мне надо домой. Очень простая мысль, основная в таких случаях.

Дыхание стопорится; передо мной по линиям рисуется дверь, сотканная из чистого эфира. Белая дверь, осязаемая, обретающая плотность с каждым мгновением. Не то чтобы выход из придуманного мира должен выглядеть так, но альтернативы у меня просто нет. Я дергаю за ручку — и чувствую невероятную, невыносимую фрустрацию от того, что который месяц вынуждена плыть, как бревно, по течению. Задолбалась играть по чужим правилам.

Дверь распахивается, и, вместо офиса (куда мы, ничтоже сумняшеся, и привезли черновики), я оказываюсь в белой зале с рядом таких же дверей. По сюжету, Орлеанский встречается с подобным препятствием, но, черт возьми, пустой мир — и одна сохранившаяся деталь? Не может быть. Я дергаю на себя третью справа. Серо — синие глаза Макса, перьевой Паркер мелькает в руках… Я почти отшатываюсь. Франкфурт, две тысячи десятый. Книжная выставка. Я накопила достаточно денег и спустила их все на поездку, думая познакомиться с любимым писателем подальше от России. Какое там. Куча соотечественников, эмигрантов и просто туристов, очередь в пятнадцать километров. Макс книжки закрывать не успевал, и я постепенно увядала, понимая всю идиотскость затеи, осознавая, что потратила с трудом накопленные деньги; что погналась за эфемерностью, ветром; что не все получается так, как я того хочу.

Каким, черт возьми, образом эта ситуация оказывается за двумя засовами в романе про Бориса Орлеанского? Да еще так, будто я на самом деле попала в прошлое. Все происходит с точностью до нотки, и я не в силах ни хлопнуть выбеленным дубом по косяку, ни войти внутрь. Стою и смотрю, на то, как Роза (ой, да, уже Роза) мнет в руках распечатку рассказа, не хочет подписывать книгу, хочет — рассказ. Огни начинают гаснуть, а люди — расходиться. Очень просто. Максим просидит до упора, пока не попросят, а Роза побоится подойти, потому что ей двадцать, а ему тридцать. Сейчас она… Сейчас я… уйду. Оливинская, отчаявшись прыгать на месте, осматривается и видит опустевший стенд через два ряда по диагонали, идет к нему и забирается на прилавок, чтобы разглядеть своего любимого писателя и свалить куда подальше.

Я даже глаза рукой прикрываю. Стыдно до сих пор. Потом все‑таки смотрю. Прилавок поддается с первой попытки, но надо же еще развернуться и встать на ноги, держась за шаткую конструкцию. В этот момент Гамов поднимает глаза и внимательно смотрит Розе в спину, как будто запоминает. Я замираю на месте, потому что… Ведь… Когда она обернется, он будет подписывать книги и больше не поднимет глаз.

Дверь захлопывается сама собой, выскользнув из пальцев. Ох, поговорить бы с настоящим Максом. Выяснить, запомнил ли он меня? Потому и не подходил на презентациях?

Я дергаю за ручку. Напрасно. Заперто. Приходится наугад открывать следующую дверь. Следовать сюжету — плохо, но как деконструировать снесенный до нуля мир, посреди которого установлена ловушка? В том, что это ловушка лично для меня, я не сомневаюсь ни капли. Интересно только, мотается ли настоящий Макс в такой же — или просто не смог войти после меня?

За дверью показывается сцена у нас в офисе. Роза выбегает из кабинета, смущенная, а Макс продолжает оборванную посредине фразу:

— Разумеется, ты прекрасно выглядишь.

Молчание. Я краснею не хуже второй версии себя.

— Долго собираешься себя обманывать?

— Мам! — укоризненно восклицает Макс.

Я тяну чертову дверь на себя, но она не закрывается, и тогда я толкаю все двери подряд, только чтобы не слышать уже миллион раз слышанное. В исполнении Геры, в исполнении гамовской мамы на другой лад, в исполнении самого Макса со слов Бориса… За дверями вспыхивают сцены из моей жизни, виденные и слышанные, но не с тех ракурсов, протягиваются нити. И я рву их резко, одним движением, только чтобы не слышать очевидного; замираю на мгновение перед вручением красных дипломов в главном здании МГУ, потому что одну секунду мне что‑то мерещится; отгоняю видение — и толкаю двери дальше, сама не понимая, что по лицу текут злые, несправедливые слезы. Если Макс такой дурак и что‑то ко мне испытывает, несмотря на красотку Риту, то черт бы с ним. Если он хочет решиться и не может — то черт бы его побрал. Я натыкаюсь на какую‑то незнакомую вечеринку и вижу Лешку.

— Детка, — говорит прокуренным голосом блондинка, в которой я узнаю Лену. — Ты никогда не получишь ее номера. Она вежливо отказала в первый раз и прямо послала тебя во второй.

— Бог любит троицу, — говорит Лешка, совсем юный и без дурацких мешков под глазами, одергивает и так неприлично низко сидящие джинсы еще ниже — и устремляется к Оливии Розен.

С замиранием сердца я понимаю, что эта та ночь, когда мы переспим в первый раз; я — цинично рассчитывая на секс, Лешка — на долго и счастливо. Из других дверей несется гам и рокот, и слова сливаются в единое неразборчивое пение, но мне так хочется шагнуть в эту дверь, со знанием того, что будет, наперед, со знанием того, как себя вести, как забрать Макса у Риты… Нет, просто прожить три самых счастливых года своей жизни.

Я заношу ногу над порогом и грязно ругаюсь. Близстоящие гости оглядываются на меня неодобрительно. Не удерживаюсь и посылаю их по матери. Дверь захлопывается сама собой. Я упираюсь в нее рукой и считаю, пока кровь не перестает бегать исключительно по сосудам головного мозга, вызывая малиново — карминные круги перед глазами. Борис пытается продать мне ту же туфту, что общество потребления. Возможность изменить все в любой отдельно взятый момент времени. Играет на моем желании, на моей слабости, на моей мечте вернуться по временной нитке назад. Но разве нельзя быть чуть оригинальнее, чем 'Фейсбук' и иже с ним? Разве нельзя не учиться у общества потребления, разве нельзя придумать что‑то свое?

В голове бьют в набат. Ощущение такое, будто я выпила залпом два бокала шампанского и танцую с Максом… Стоп, нет, конечно, с Лешкой, в модном французском клубе под 'Tainted Love'. Еще неизвестно, кто кого придумал. Вполне может статься, Борис — общество потребления. Этого монстра, продающего нам простую возможность, за которую отдашь последний грош. Возможность все изменить и переиграть. Расстались в двадцать лет со школьной любовью — не беда, зайди в социальную сеть, найди, измени. Поссорились с другом — плевать, пошли ему на одном из многочисленных ресурсов песню, под которую когда‑то вместе веселились. Простит, вот увидишь. А кто помог? Твой новый бог, социальные сети. Не теряй связи с двумя незнакомцами, встреченными у какого‑то левого человека в квартире! Зафрендь их хотя бы где‑нибудь! А можно — сразу на 'Фейсбуке', 'Лайвджорнал', 'Ластфм', 'Вконтакте', 'Твиттере' и сайте чертовабабушкасоединяетлюдей. рф.

Я хмыкаю и качаю головой. Борис все‑таки оказался слабоват со своей продажной магией. Надо было выдумать что получше. Потому что это все — такая же подделка, как соцсети. Потому что в реальности я не могу ничего изменить. Не могу вернуться в прошлое. Я работаю с очень специфическим материалом, человеческими мыслями, но к прошлому или будущему это не имеет никакого отношения. В реальности никто не может ничего изменить. В реальности можно сделать поступок, набраться дыхалки и ждать, понесут ли тебя на щите или ты пойдешь домой со щитом. Попытка продать нереальность — конечно, здорово, но работает только с оставшимся золотым миллиардом. Я давно все это прошла.

Передо мной остается последняя дверь. Пятая или шестая слева. Не иначе — выход. Я осторожно поворачиваю ручку по часовой стрелке. Приоткрываю. Заглядываю в щель. Пусто. Белый параллелепипед два на два на один, или в каком там порядке… Две двери. Снова. Я вздрагиваю. Быстро иду к правой. За ней — короткая пустота, промежуток. И окно обратно, в офис. Нет бы выйти — но сердце тянет, и я знаю, что все же загляну за вторую. Может, не надо этого делать, может, пора, наконец, свалить из ловушки, потому что Москва пылает, пока я тут прохлаждаюсь… Но я возвращаюсь, делаю глубокий вдох — и открываю левую дверь.

Белая комната, белый ковер на полу. И бледная Рита за белым столом. В белом, разумеется, халате. Секунды две субъективки я просто не хочу верить. Зачем — в это — верить?

— Роза, — удивленно говорит она. — Ты ко мне на прием?

Мне снова хочется ругаться матом, просто от самой ситуации, и я ломаюсь — впервые в жизни — и выдаю цвестистую тираду. Правильно я недооценила Бориса, хитрую, хитрую сволочь.

— На прием, — отвечаю. А сама думаю, что, увидев выход, во вторую дверь вернулся бы только полный, законченный идиот. Самое сладкое — на десерт, да, Борь?

— Не понимаю, как тут оказалась. Это не мой кабинет, да и вообще… — Она разводит руками. Невыносимо женственная, такая девушка — девушка, не то, что некоторые, даже одетые в полушубки из рыси.

Я медлю. Дверь не делает попытки закрыться, хотя я переступила порог и только слегка придерживаю ее рукой. Выбирай, Оливинская. Делай, что хочешь. Можешь сказать Максу, что ничего не знаешь. Что не заходила во вторую дверь. Делай, что хочешь.

Ору в голос — и пугаю Риту до беспамятства. Этот вариант, оставить ее в забытой, деконструированной книге навсегда, решает все мои проблемы сразу. Максим погорюет — погорюет, а потом обратится к тому, кто будет рядом. Кто всегда был рядом. И этот же вариант заставляет меня орать, прыгать, грызть фаланги пальцев и огромным, нечеловеческим усилием воли не терять рассудок. Рита пытается меня успокоить, но мне все равно. Я швыряю о стену вазу, но все — нереально, все — глупо, и тогда я хватаю эту чертову дуру за шиворот, ну ладно, куда дотянулась, и тащу через одну дверь, во вторую, в прорыв.

Мы вываливаемся в туровский кабинет, под изумленные взгляды Геры и Макса.

— Какого? — спрашивает последний.

Объяснять нет сил, я смотрю на Риту и понимаю: да, она настоящая. Ловлю ошарашенный, но осмысленный взгляд Геры. Осознаю, что не в силах посмотреть в ответ, и несусь в ванную — выблевывать внутренности.

Будущее

— Ну что, Оливия Константиновна Розен? — злобно шипит Макс.

Гера только что вытащил меня из ванной, потому что где‑то на западе — прорыв. Вот уж сюрприз так сюрприз, никто даже ожидать подобного не мог, в самом‑то деле. Особенно с тех пор, как пару часов назад мы открыли охоту на Бориса.

— Заткнись, Гамов, я читаю, — отплевывается Гера, сидящий между нами; огромный черный внедорожник под управлением Мишки рвет, как бешеный пес, к прорыву.

— Ничего, — мрачно отзываюсь я и пытаюсь смотреть в прыгающие буквы распечатки. Какое там: Гера только и успевает, что страницы листать. Чтение по диагонали, но профессиональное, хорошее.

— Понимаете, госпожа Розен. — От подобного обращения меня начинает колотить, будто мало того, что и так едва в сознании держусь. — Теперь это мое личное дело, раз уж ваш Борис переступил черту и похитил… ее.

Я просто теряюсь. Вариантов — бессчетное количество, но я не знаю и не хочу говорить.

Почему Борис вдруг мой? Почему в разряд личных дел Макса это попало только сейчас? Не после того, как Арлинова… Сердце вскрывается, как консервная банка, острыми краями наружу, ранит окружающие ткани, дышать больно, перед глазами кровавая каша. Разнервничалась, так их и так. Перестала себя контролировать. Нашла повод — и понеслось.

— Знаешь, что, Максим? Я жалею, жалею, что согласилась с вами работать.

Сейчас главное не опозориться, не разреветься.

— Да умолкнете вы оба или нет?! — кипятится Гера.

Макс почти перегибается через него, и я инстинктивно вжимаюсь в дверь.

— Деконструировать. Нам. С тобой. Прямо сейчас. Может, лучше Турова взять? Или Мишку?

Мишка еле заметно дергает головой, уверенно несясь с какой‑то невероятной скоростью; Гера делает глубокий вдох, теребит распечатку длинными нервными пальцами — и не выдерживает, швыряет ее куда‑то между сидений.

— Оливин, скажи ему уже. Я не могу.

— Да у вас заговор против меня, чуть ли не с дня рождения, — параноидально заявляет Макс.

Я чувствую, что голову тихо ведет в сторону.

— Скажи ему, — терпеливо повторяет Гера.

— Да что сказать‑то?!

— Что он совсем с катушек съехал, например. Что ты спасла его жену. Что он должен по гроб жизни быть тебе обязан, а не третировать.

— Я ее не… — начинает было Макс, но Гера резко оборачивается к нему:

— Серьезно?! А в данный конкретный момент чем занимаешься?

Я слегка прихожу в себя, и тут машина резко тормозит.

— Приехали, — виновато заявляет Мишка.

Мы вываливаемся наружу как‑то лениво и нехотя.

— Последний раз? — невпопад спрашиваю я.

У Геры отваливается челюсть, да и Макс как‑то смягчается, ошарашенный моими словами.

— Из вас никакая команда, — давит, наконец, Гера. — Никакая. Вернетесь — клянусь последним днем творенья, поставлю Розу в пару с нашим журфаковцем, а суперталантливого Гамова — с Ниной.

- 'Демон', — синхронно ловим цитату мы, не успев домыслить окончание.

Гера пялится на нас, потом злобно, со всей дури бьет ногой по сугробу:

— Желание загадывайте, хором сказали.

— Какие желания, Герман? — Я пытаюсь не чихнуть, сухой морозный воздух щекочет ноздри. — О чем ты? Деконструкт бы — и ладно.

— Но Туров прав, — отзывается Макс, и я понимаю, что разрушена. Раздавлена. Уничтожена. Ему даже договоривать не надо, но он расставляет все точки над 'и':

— Не срослась команда.

Я деловито смотрю в голубоватый, жуткий прорыв, приглашающий на ту сторону. По ту сторону. Черт его знает, как правильно. Ведь я проиграла, а значит, как правильно — неважно?

— Либо вы сейчас, твари, поклянетесь, что последний прорыв отработаете, как надо, либо мне придется идти вместо кого‑то из вас, — скрежещет Гера.

— Отработаю. Люблю Гамова, — я пинаю снег, чувствую, как что‑то обжигает шею и иду к прорыву.

Легче отчего‑то не становится. Пусть дальше разбираются сами.

— Стой, Оливин, стой, краткое содержание послушай! — вопит Гера как‑то высоковато.

Я оборачиваюсь. К моему невероятному удовольствию, Макс стоит, замерев соляным столпом — и я нахожу точку опоры. Перемудрила, перехитрила великого Макса Гамова. Ну и что, что ценой собственной свободы. Остается закрыть прорыв и дожить день.

Шагая внутрь, я думаю про глок, удачу и немножко про то, что Гера будет очень и очень хорошим руководителем. Не дорос, конечно, раз пускает двух конфликтующих оперативников вместе, но это пока. Про мир вот разъяснил побуквенно.

Льет дождь. Я курю и смотрю на стадо нелепо одетых овечек, с визгом перебегающих дорогу. Выбирай — не хочу. Даже симпатичный мальчик есть. Мальчик? Что за терминоло… В глазах двоится. Спокойно. Гамов, Туров, Оливинская. Белльвилльское трио идиотов.

Зрение фокусируется слишком медленно, и я снова смотрю на овечек, чтобы сконцентрироваться. Овечки замолкают, переглядываются испуганно и вытягиваются по струнке. Мол, выбирай, лев. Я стряхиваю с себя последние крохи мира вместе с пеплом, машу рукой презрительно:

— Валите, валите, нужны как будто.

Овечки испаряются, хотя мальчишка оборачивается на бегу, готовый по щелчку пальцев остановиться, замереть, вернуться. Я чуть мотаю головой, сосредотачиваясь. Макс самым подозрительным образом отсутствует — а ведь шел след в след.

— Борь, — говорю вслух. — Покажись, что ли.

Прекрасный новый мир не откликается, так и остается мешаниной серых и черных оттенков. Я стою под высоченной эстакадой, верхушка которой теряется в непрекращающемся дожде. Очередная антиутопия, очередное разделение общества — и антураж соответствует. Может, раньше в антиутопиях было солнечно, теперь, разумеется, нет. Унификация, стандартизация и игра по правилам.

— Борис! — зову я погромче, убираю руки в карманы и смотрю, как бы мне подняться наверх.

Порыв ветра приносит порядком размокшую газету, и я вздрагиваю, вглядываясь в первую страницу. На ней мы с Максом — но на двух разных фотографиях. Наследники враждующих семей, два ненавидящих друг друга льва. Гамберотти и Розенблатт.

— Хорошо, не Гильденстерн и Розенкранц, а?

Появившийся из‑за стены дождя Макс пинает газету ногой. Он серьезен до крайности. Похож на себя — только чуть порезче (почему он всегда резче чертами лица?), одет, можно сказать, классически, разве только капельку франтовато. Светлая рубашка, очень высокие брюки из сумасшедших денег ткани. Не иначе, автор что‑то смыслит в одежде. Я с запозданием понимаю, что выгляжу, как обычно. Во всяком случае, на фотографии.

— Олив?

Я поднимаю руку, заткнись, мол. Но шуршание обуви по земле мне, разумеется, мерещится.

— Отличный мир, но я в него не верю. Неправдоподобная модель социального разделения. Давай уже, сматываемся.

— Даже чаю не попьете? — доносится из‑за спины голос Бориса.

Глок прыгает в руку быстро, Макс управляется со своей береттой еще скорее, но Борис не останавливается, подходит к нам, мокрый насквозь, в тонкой рубашке и модных брюках, и не дает причин себя убить:

— Знаете, да, что здесь будет через пять минут?

— Черт, это мы, что ли? — Я мгновенно холодею.

— Ромео и Джульетта тут будет, — фыркает Макс. — Две враждующих семьи, два однополых наследника…

— А неплохой роман, ты зря. — Борис легко встает между нами, почти на той же прямой.

— Еще чего. Бред бредом.

— Нет, — отзываюсь я, глядя, как Борис переводит взгляд с меня на Макса. — Вполне интересная попытка показать, куда приведут эмансипация, феминизм и мужская инфантильность.

— Шутишь, да? — Макс только руками не разводит, и то потому, что держит Бориса на прицеле. — Два пола, независимых от биологического? Львы и овцы? При этом львы номинально выполняют роль мужчин, просто теперь мужчинами могут быть и женщины?

— Давай договорим с Борисом, а?

— Максим, — вдруг вскидывает серые глаза тот. — А чем тебе это не нравится? Ведь в вашей безумной реальности женщины тянут лямку похлеще самых настоящих мужчин. Решения принимают — закачаешься. Все тащат на своих плечах. Чем плохо, что таких людей объединили под названием 'львы'?

— Конечно, блин. Я тут сейчас буду выслушивать лекции от сбрендившего еще в семидесятые ученого, прожившего три тысячи лет в выдуманных мирах.

— Он время тянет! — нервно говорю я.

Два льва из враждующих семей полюбили друг друга, и сейчас на место их рандеву приедут обе семьи. Убивать своих блудных детей. А у нас из оружия — глок, беретта и, судя по всему, никакой удачи.

— Я пытаюсь спасти очередной роман. Пока вы ходите по другим и разрушаете человеческое будущее, — спокойно говорит Борис.

Макс делает резкое движение навстречу, но тот поднимает руки в предупреждающем жесте.

— Еще шаг — и Розенблатты приедут на три минуты раньше. А у них полно оружия.

— Не бредь тогда. — Макс расправляет плечи. — Это ты уволок мою жену.

Борис улыбается тонкими бескровными губами:

— А вы деконструируете будущее человечества.

— Это роман, выдумка, понимаешь, роман!

Я отключаюсь от разговора, пытаясь сообразить, как же нам выбираться. У Розенблатт и Гамберотти хоть было что‑то, их потом похоронят чуть не как Тристана и Изольду, с деревьями из могил. А наши бренные тела просто закроют прорыв, заземлят его.

— Вы действительно не видите? Действительно не понимаете? — Борис оборачивается ко мне.

Я мотаю головой, не отключаясь от своей темы. По идее, можно открыть выход прямо сейчас, но чем закрывать? Не хотелось бы очередной сексуальной революции в нашем мире.

— Дети, вы же разрушаете романы. Плохие, хорошие, посредственные. Все равно — литературу. Не даете определенному количеству людей прочитать и подумать. Ужаснуться. Переработать информацию, сделать выводы. Не захотеть жить в описанном мире. Или, наоборот, захотеть. Вы убили литературу.

— Пока она не убила нас! — орет Макс. — То, что ты описал — давно в прошлом. Сейчас никто не читает, чтобы сделать выводы. Все читают, чтобы не делать выводов, чтобы забить освободившееся время, понимаешь?! Понимаешь, откуда прорывы?!

— А ты весь такой с выводами, значит?

Макс вытягивает руку, чтобы выстрелить. Борис чуть смещается по нашей оси, и я понимаю, что произойдет через мгновение. Пуля попадет в меня, потому что кое‑кто растворится в воздухе.

— Стой! — ору, вздергивая руку, выбирая не лучший вариант. Надо уходить с линии огня, а я трачу время на другое.

Мгновение застывает, размазывается в искусственном воздухе мира. Где‑то вдалеке светят фары подъезжающих машин, капли падают за шиворот, бегут вдоль позвоночника. Тик — так. Сейчас мы просто пристрелим друг друга. Борис грустно улыбается — ни дать ни взять джокер. Локи. Демиург. Бог. Инь и Янь. Альфа и Омега. Откуда столько страдания во взгляде?

В воздухе гремят два выстрела, и я замираю, пораженная, с остановившимся сердцем. Борис отлетает с нашей хорды 'Оливия — Макс', и на его груди расплываются два красных пятна. Справа на коленях, в измазанных грязью джинсах едет по инерции Гера. Совсем такой же, как обычно. Только за его спиной — непонятно как открытый прорыв. Волосы забраны резинкой, а виски и затылок по линии роста — бриты. В каждой руке по пистолету.

Время отмирает, он вскакивает на ноги, резкий, быстрый, в одно движение засовывает пистолеты за пояс, хватает нас с Максом — и увлекает обратно в прорыв. Последнее, что я вижу — подъезжающие машины и лежащее под дождем тело Бориса.

На одно мгновение минусовая температура обжигает мокрую рубашку, облепившую тело, но потом я сразу оказываюсь одета в куртку.

— Ну, слава богу, бля, — интеллигентно выдохнул Гера, и я рассмеялась. Снегу, свету фар внедорожника, Мишке, вылезавшему с водительского сиденья.

— Справились? — округлил глаза Макс.

— Ни черта мы не справились. Вот он — справился. — Я аккуратно толкнула Геру в плечо. — А мы бы с тобой перестреляли друг друга.

— Знаешь, я сообразил. Вообще не собирался стрелять.

Мне даже отвечать не захотелось, но надо было договорить.

— Не сообразил ты. Не ври хоть себе. Я попыталась бы снять Бориса раньше и не по той траектории, но…

— Но вы бы перестреляли друг друга все равно, идиоты убогие, — фыркнул Гера.

— Неужели всё? — невпопад спросил Макс, избегая смотреть на меня.

— Не всё. Во — первых, скажи спасибо, что я спасла твою курицу. Во — вторых, где тебя носило, пока я моталась по второй части в поисках выхода? В — третьих, ты ублюдок.

Я не заметила, как оказалась притерта к нему почти что вплотную. Голову пришлось выворачивать наверх: никаких каблуков и никаких поблажек. Смотреть впервые было не больно.

Макс сощурился — и на мгновение отвел глаза. Больше в этой истории не осталось ничего. Хорош Макс, да не наш. Первое впечатление — самое верное. Я развернулась и пошла к благоразумно убравшемуся подальше Гере.

— Ты поэтому никогда не деконструируешь?

— Почему? — спросил он как‑то неловко.

— Да потому что ты Нео, твою мать.

— От Нео слышу.

— Но мир‑то как закрыл?

— Не закрыл, а деконструировал.

— Издеваешься?

— Читать надо было, а не с Гамовым лаяться.

— Заткнись, Туров.

— Меня еще напечатают большим тиражом, да? — Он ухмыльнулся, открывая дверцу, и я устало обняла его в ответ.

42

Я зашла домой и обомлела. Везде горел свет. Я могла поклясться, что выходила последней из темной квартиры, но к моему возвращению ситуация каким‑то образом изменилась.

Помявшись мгновение в прихожей, мучимая воспоминаниями, я развернулась и уверенно направилась обратно. Дверь — ожидаемо — захлопнулась перед моим носом сама по себе, будто от порыва ветра. Другой вопрос, что никакой ветер не поднял бы тяжеленный массив, да и ясно все стало еще с порога.

Борис нарисовался в комнате, как фотография на бумаге при проявке. Укоризненно посмотрел на меня — и протянул руку. Я отпрянула. Бежать было бесполезно, но сдаваться не хотелось адски.

— Пойдем, — сказал он нетерпеливо и моргнул, как телевизионная картинка.

— Нет, не пойду.

— Ты понимаешь, что спорить со мной не имеет смысла?

— Вполне.

Я засунула руки в карманы и одним жестом выключила звук на телефоне. Теперь оставалось каким‑то образом набрать Гере. Или кому‑нибудь еще. Помнится, на Vertu я умела печатать вслепую и левой рукой. Проклятый Apple.

— Вы пошли против меня.

— Разумеется. — Я нервно хмыкнула.

— А я просто пришел забрать тебя. Пора. Сколько ты будешь откладывать?

Понимание сотрясло мои плечи, и я сделала еще один шаг назад, раздумывая, не выпрыгнуть ли в окно. Все‑таки третий этаж, не так высоко. Но спорить с демиургом, решившим, что ему все ни по чем… Себе дороже. Просто не успеваю.

— Не надо пытаться кому‑нибудь позвонить. Давай спокойно уйдем. Ты проживешь, сколько захочешь, в своем уютном выдуманном мирке, а потом я вернусь за тобой.

Он наконец обрел плотность и осязаемость. Его предложение с каждым мгновением нравилось мне все меньше и меньше, поэтому я сказала, подавив вздох:

— Ничего не получится. Для начала, нужен прорыв, чтобы мне как следует снесло крышу.

Борис покачался с мыска на пятку, задумчиво пощелкал пальцами, будто приманивая убежавшую мысль, а потом спохватился:

— Прорыв. Точно, как я мог забыть.

И комнаты не стало. Вместо нее за спиной Бориса воссияло бледно — золотое пятно света, а я с содроганием поняла, что именно так выглядит вход в мой мир, который я решила сконструировать по всем правилам и против всех доводов здравого смысла, который я радостно писала уже несколько дней, не сказав никому ни слова. Прорыв, в отличие от других, не манил. Он выглядел очень настоящим, очень реальным и очень правильным. Я на мгновение прикрыла глаза и решила, что Борис, в сущности, прав. Зачем тянуть, бежать куда‑то от неодолимого факта, что Макс никогда не будет моим.

— Отличный мир. — Борис качнул головой. — Максим там как живой. И совсем свободный, скучает, ждет помощницу.

Сердце затянуло. Я думала, что у меня будет хотя бы месяц до того, как все узнают, что текст — моего авторства, и начнут читать. До образования настоящего прорыва. Но Борис все точно подметил еще при первой встрече. Мой личный конец света наступал задолго до Нового года.

— Это лучший вариант. Поживешь в своей мечте, потом либо сама очнешься…

— Сама очнусь? Сама очнусь? — Я поглядела ему прямо в глаза. — Ты не в себе. Думаешь, зачем писать начала — чтобы очнуться и понять, что это не реальность? Я приняла решение, Борь, и собираюсь следовать ему до конца. Я написала мир, идентичный нашему. Только Макс там не женат. Я не замечу подвоха, а время сотрет все следы из моей памяти.

Борис рассмеялся, но глаза так и остались злыми и настороженными:

— Неужели хочешь вечность жить в мире, где все подчиняется твоим подсознательным прихотям?

— Имею право.

— И то верно. Расскажу тебе правду, только если увижу, что заскучала.

— Так просто?

— У меня и тут будет куча дел.

Я покачала головой, чувствуя, что все вдруг заиграло новыми красками. Жизнь приобретала смысл, потому что скоро, совсем скоро мне удастся обнять Макса, не боясь никаких последствий и не просчитывая вероятностных веток. А что до этого мира… Да и черт с ним. Мой будет не хуже.

— Пришел бы по мою душу, если бы мы не явились по твою?

— Я по твою душу собираюсь очень давно. — Борис поманил рукой. — Изобразил бы что‑нибудь эдакое, но тут даже изображать не пришлось.

Я оглядела его с ног до головы, будто видела в первый раз. На фоне лучей, рвущихся на волю — сияющий, ослепительный бог. Страшная забавность, никогда бы не подумала, что встречусь с богом.

— Только если заскучаю.

— Только если заскучаешь.

Я взяла его за пальцы и пошла внутрь, по странной привычке молясь об удаче и глоке. Сзади раздался какой‑то шум, но я не обратила внимания, потому что сердце было заполнено той же яркой и сияющей радостью, которая на ходу латала все мои трещины и морщинки. Наверное, надо было попрощаться, но кто меня будет искать? Родители решат в очередной раз, что исчезла с радаров. Гера и Макс — что вернулась в Лондон. Идеальная ситуация. Никому не нужна, никто не нужен мне. И наконец‑то столько смысла, хоть отгружай мешками. Теплая рука ведет в свет, все хорошо, все хорошо, глок и немножко удачи, а еще Гамов. Чертов, дурацкий Гамов, который, наверное, все‑таки догадается, когда я в сотый раз не возьму трубку. Ну и что, мне уже будет все равно. Мне будет лучше, чем все равно. Я подпрыгнула, легко и доверчиво устремляясь за Борисом. Голова все еще работала, но сердце — сердце говорило, что он и не пытается меня обмануть, что на этот раз все по — честному. Упрямые мозги было удивились тому, какой длинный этот проход в вечность и как просто я приняла решение, но тут из золотистого марева выплыла… моя квартира. Противоположная стена. Я оглянулась назад и поняла, что мы почти дошли. Идеальный мир, еще шаг, забыться, очиститься, наконец‑то полететь.

Чьи‑то руки тянут меня за плечи назад, и я дергаюсь, рвусь из железной хватки. Борис отпустил мою руку, оборачивается и смотрит с непониманием. А я балансирую на краю своей мечты и никак не могу в нее свалиться, кричу что‑то, еще бы шаг, еще бы вдох! Я поскальзываюсь и вдруг оказываюсь в висячем состоянии. Прорыв коллапсирует и меняется, тянет меня внутрь, оказывается под ногами. Теперь туда можно просто упасть. Но меня держат чьи‑то руки, и я задираю голову, чтобы посмотреть, что, черт возьми, происходит.

Сверху золото, и я не вижу реальности — только Макса, крепко схватившего меня за запястья и до боли сжимающего зубы.

— Пусти, — выдаю я, и он меняется в лице, как будто собирается отлупить по щекам. Отворачивается, тянет наверх, меняет угол, дергает, я моргаю — и вот уже лежу на темном и скучном полу рядом с ним.

Хватает меня в охапку и оттаскивает от прорыва метра на три.

— С ума сошла.

— Пусти, — прошу я без сил. — Пусти, Максим.

— Я никуда и никогда тебя не пущу, Роза.

— Зачем? Чтобы вечно держать при себе?

— Нет, глупый ребенок. — Макс обнял меня за плечи и притянул к себе одним резком рывком. Прижался губами к губам, и это было по — настоящему. Сердце сорвалось с цепи так, что я на мгновение отключилась, а потом стала целовать в ответ, жадно и не заботясь ни о чем.

— Убедил не прыгать?

— В — вполне.

Он посмотрел мне в глаза и почему‑то улыбнулся. Тогда я поняла, что улыбаюсь в ответ.

— Могла бы не валять дурака и давно мне сказать. Ты моя, поняла? Моя.

— Поняла. — Я счастливо пожала плечами.

— Что с прорывом будем делать?

Смысл сказанного дошел до меня не сразу. Потом я подняла глаза на Макса и заволновалась, занервничала, чуть в обморок на месте не завалилась, оценивая ситуацию. Он или не он? Моя придумка ведь, ни слова про Риту.

— Я разберусь с ним… Надо войти и закрыть. Макс, а скажи, пожалуйста… Ты настоящий?

— Судя по обручальному кольцу — да. — Он продемонстрировал мне безымянный палец. — Успел прочесть пару страниц из твоего опуса — вообще на меня не похоже. А что до Риты… Я разберусь с этим, как только мы разберемся с Арлиновым. Из‑за него ты чуть было не застряла в книге, из которой я не смог бы тебя вытащить.

— Не смог или не захотел бы?

Макс посмотрел на меня скептически:

— Думаешь, не пошел бы тебя вытаскивать? Роза, ты должна знать, что, будь ты на моем месте, я бы пошел за тобой и в 'Вампиров' тоже.

На меня будто горячим ветром подуло.

— Правда?

— Конечно. Проблема в том, что ты это знала с тех пор, как я подошел к тебе у 'Весны'.

— У 'Весны'? Макс, а зачем мы тогда… Столько мучились? Без малого три месяца?

— Дурак я потому что.

— А я тогда дура. — Я крепко обняла его за шею, потом встала на ноги, оборачиваясь к прорыву. — Как закрывать будем, господин Гамов?

— Мы не будем закрывать, госпожа Оливинская.

— Деконструировать? — поправилась я.

— Никак нет. Еще варианты?

Я побегала по вероятностям в голове. Золотая пропасть и не думала уменьшаться, наоборот, с каждой секундой росла в размерах.

— Я не очень хорошо соображаю.

— И все же?

— Удалить? Удалить файл к чертовой матери?

Я рванула к ноутбуку.

— Самое простое и очевидное, удалить файл, господин Гамов. У — да — лить.

Макс — мой Макс — спокойно улыбался в ответ.

Секунд за тридцать я снесла повестушку с сайта и перебросила исходный файл в корзину. Почти нажала на 'Очистить' — и ойкнула. Вызвала контекстное меню еще раз, снова занесла палец над тачпэдом — и выругалась.

— Что случилось? — поинтересовался Макс, подходя ко мне.

— Я… не могу. Не могу его отрезать. Что хочешь проси, но я не могу просто взять и отрезать его. Он этого не заслужил.

Я заглянула в чудесные серо — синие глаза, надеясь найти понимание.

— Он ждал, что придут, спасут его, а за ним так никто и не вернулся.

Макс покачал головой:

— Он почти убил Микаэлу Витальевну. Да и нас тоже.

Я всплеснула руками. Макс не понимал. Скорее всего, не хотел понимать.

— Неужели так можно сделать?

— Он сожрет Москву, ты же знаешь. Камня на камне не оставит. Нас с тобой точно убьет каким‑нибудь изощренным способом.

В этот момент Борис показался из прорыва, и я вздрогнула, отступая с ноутбуком в руках к Максу и инстинктивно нажимая на тачпэд. Воронка схлопнулась, оставляя за собой кристально чистый пол. Я похолодела и впилилась спиной в Макса. Он обнял меня за плечи и прижал к себе.

Эпилог

Ваганьковкое занесло снегом аж по колено. Я стояла около ямы и смотрела, как Гера, Макс, Борька и Кораблев несут гроб Микаэлы Витальевны. Все четверо — опрокинутые, потерянные, осиротевшие. Даже Михайлов, примостившийся у дерева поодаль, выглядел не лучшим образом. Нина ревела взахлеб уже десятую минуту, чем страшно меня раздражала. Я пыталась сморгнуть слезы, но мир ежесекундно расплывался и терял фокус.

Умерла в ночь, когда мы ловили ее беглого мужа, когда он почти выиграл. Когда почти выиграли мы, когда я удалила мир, из которого он не успел выйти. А потом, пока мы с Максом пытались насмотреться друг на друга, в тишине комнаты раздался звонок, и потерянный Гера сказал в трубку одно слово: 'Умерла'. Тогда Борис просто появился, упал на пол со страшным грохотом и зарыдал. Я набрала Гере, уже выпившему сотую чашку кофе и ехавшему в какое‑то похоронное бюро, и спросила, что делать. Потому что Макс прижимал меня к себе ступоре, я не могла отпустить его, а перед нами самое настоящее человеческое существо рыдало так, что Земля должна была пойти вспять, изменить свой ход и вернуть ему Мишку. Не закрывать его в романе, не давать ему вечность на то, чтобы быть богом, а просто — вернуть Мишку. Но Земля продолжала крутиться в правильном, изначальном направлении, и тогда я разревелась сама и протянула к Борьке руку, тронула за плечо. Могу поклясться, что Гамов, мой Гамов, тоже в этот момент простил ему все. Потому что чертова планета должна была, обязана была сделать по — другому. Бога не существовало.

Приехавший Гера только руками всплеснул, пробормотал что‑то про генерал — майора и черт с ним, раз такое дело, и забрал нас с собой. В ту ночь поспать нам не удалось. Зато свалились, мертвые, у меня в квартире в два часа дня. Вчетвером. Борису пришлось стелить на полу, Гера растянулся на кушетке (я никак не могла выкинуть из головы его бритые виски и антиутопию в целом), мы с Максом рухнули на двуспальную кровать и мгновенно провалились в сон, уверенные, что впервые за долгое время с нами ничего не случится.

— Ты как? — шепнул Макс, обнимая меня за плечи.

Гроб только что опустили в яму. Герман с Борькой встали поодаль, а священник начал что‑то басовито говорить.

Я чуть мотнула головой, сглатывая слезы. Борька выглядел совсем подростком и, конечно, все собравшиеся понятия не имели о том, кто он такой. Я отвернулась, чтобы не смотреть на его потерянное лицо. С Максом было тепло и уютно, но болеть — болело все так, что даже отсутствие кольца на его безымянном пальце не радовало.

Через могилы неслась Катя с охапкой белых орхидей. Я подняла взгляд на Геру, тихо обалдевая от того, как она к нему привязалась. Снова увидела Борькины глаза — и заскулила, моля мироздание, чтобы перестало болеть сердце.

— Ну что ты, Лив, что ты. — Макс поцеловал меня в макушку, не отпуская. — Она прожила хорошую жизнь, ты же знаешь. Всю жизнь — на страже человечества.

— Но… Макс. Как же так, Макс. — Я заглянула в его глаза недоверчиво, не в состоянии привыкнуть и смириться.

- 'Как же так' что? — вполголоса и с отчетливой улыбкой.

— Как же так. Как же так. — От боли меня заклинило на трехсложном наборе. — Им лет семьдесят коротать друг без друга. Снова. И до того… еще сорок два года, — голос прервался, и глаза окончательно затуманило.

— Она не пришла за ним, ты же знаешь. А он — не простил. И, вместо того…

— Ничего себе, не простил! Он там сколько тысяч лет прожил?!

Батюшка бросил взгляд на меня, но я захлебнулась словами и слезами, не смогла извиниться.

— Он мог вернуться, — мягко проговорил Макс. — В девяностых. Мог.

— Но…

— Нет никаких 'но', Лив.

— Есть.

— Нет. — Макс поплотнее прижал меня к себе, стараясь укрыть от порывов шквального ветра. — И ты сама это знаешь.

— Еще семьдесят лет? Жить здесь и мучиться?

Макс не ответил, но я почувствовала, что он кивнул.

— Но потом они встретятся?

— Конечно, встретятся. Сколько можно платить по долгам и расходиться в разные стороны, так и не поймав друг друга?

— Но какой же тут бог, Максим, какой же тут бог, если он позволяет таким вещам случаться? Если он позволяет влюбленным расходиться по непересекающимся маршрутам?

— Ты хочешь сказать, что справедливее к своим героям? Что любишь их больше? Но, может, они так не считают? А потом, Лив, есть разные герои. Есть разные поступки, есть разная вера. Семьдесят лет — не слишком большое наказание.

— Может, он проживет до ста двадцати, — прошептала я, обнимая Макса за талию и утыкаясь носом в знакомое пальто.

— Это мы узнаем нескоро.

Мы чуть задержались у часовни, потому что с этим богом у меня определенно были счеты, но он промолчал в ответ.

К ограде мы подошли в обнимку. Гера держал в одной руке Катю, а другую положил на плечо Борьке.

— Жалко, что она вас не увидела, — протянул Борька в какой‑то странной тональности. — Мечтала о таких детях. И, что самое интересное, они у нее были. Жалко, что не видела вас вместе.

— Ты как? — осторожно спросила я.

— Странно, — поежился он в ответ.

Гера деловито кивнул подошедшим Кораблеву, Михайлову и Нине:

— Ступайте за Катериной, а мы сейчас подойдем.

Борька стоял, потупившись. Мы втроем переглянулись, и Гера осторожно спросил:

— Ты как, хочешь к нам работать? Конечно, проблем сейчас будет поменьше с твоим уходом… из открытия фантастических реальностей, но… Кто там этот Интернет знает. Может, еще лет через пять все головы на закрытии сложим.

Борька резко вскинул на нас недоверчивый взгляд:

— Издеваетесь?

— Да почему издеваемся, — спокойно проговорил Макс. — Вы с Микаэлой Витальевной стояли у самых истоков, ты — вообще уникум, Борь. А с нашей ситуацией никто не знает, что будет дальше.

— И вы возьмете… меня? — ответа Борька потребовал почему‑то не у Геры и даже не у Макса.

— Возьмем. С удовольствием, — твердо и даже строго сказала я.

Борька застенчиво и как‑то с удовольствием пнул ногой по сугробу:

— А что с Кораблевым?

— Кораблев — бесспорный талантище, но мы что‑нибудь придумаем, — облегченно рассмеялся белый — белый Гера. — Вон, у Оливина знаешь, кто папа?

— Я знаю, кто у Оливии папа, но понятия не имею, почему ты зовешь ее Оливином.

Гера даже фыркнул:

— А туда же, демиург называется.

— Да ну тебя к черту, — рассмеялся Борька, и я взглянула на Макса с надеждой.

Он улыбнулся мне, чуть приподнял за талию и поцеловал.

— Ты не представляешь, как плохо с этими двумя было работать сначала, — фыркнул Герман. — Но что будет сейчас, не представляю даже я. Пойдем, демиург. После Нового года на работу, если, конечно, не прорвет что‑нибудь в праздники.

Эту тираду я выслушала вполуха.

— Еще телефон тебе покупать…

— Кнопочный! Кнопочный! — почти прокричала я, отрываясь от губ Макса. — Всем по Блэкберри, потому что в опасной ситуации послать смс с айфона невозможно вообще.

Борька улыбнулся застенчиво и снова пнул ногой снег:

— И если не соберется в гости Эйдан…

Я почувствовала, как вздрагивает под руками Макс.

— Ты на что намекаешь?

— Я ни на что не намекаю, Максим. Прямо говорю.

Я обернулась и посмотрела на него удивленно.

Белую Москву засыпал снег, мы шли к машине, и Борька наконец проговорил легко:

— Да не было никогда никакого Эйдана Ноулза. Оливия вытащила его из книги.

КОНЕЦ

Примечания

1 Вы прибыли на станцию 'Паника'. (англ.)

2 Ну и ладно. (англ.)

3 В любом случае. (англ.)

4 Как дела. (ит.)

5 Как дела, Оливия? (фр.)

6 Сладкий. (ит.)

7 Оценку деятельности. (англ.)

8 Как дела, Оливия? Все хорошо, спасибо. (ит.)

9 Время истекает. (англ.)

1 Cвятая простота. (лат.)


home | my bookshelf | | Эпоха лишних смыслов (СИ) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 3.5 из 5



Оцените эту книгу