Book: Тирант Белый



Тирант Белый

Тирант Белый

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Литературные Памятники


JOANOT MARTORELL

MARTI JOAN DE GALBA

Тирант Белый

ЖУАНОТ МАРТУРЕЛЬ

МАРТИ ЖУАН ДЕ ГАЛБА

ТИРАНТ БЕЛЫЙ

Электронная версия книги создана специально для сайта http://fb2-epub.ru


ТИРАНТ БЕЛЫЙ[1]

Посвящение

Во славу, честь и хвалу Господа нашего Иисуса Христа и славной Пресвятой Девы Марии, матери Его, Госпожи нашей, начинается книга эта, называемая «ТИРАНТ БЕЛЫЙ» и посвященная моссеном Жуанотом Мартурелем, рыцарем, светлейшему принцу дону Фернандо Португальскому[2]

Тирант Белый

Светлейший, доблестный и славный принц,

ПРЕСТОЛОНАСЛЕДНИК!

Хотя и доносилась до меня ранее вездесущая молва о достоинствах ваших, однако ж гораздо более осведомлен я о них ныне, когда пожелала ваша милость сообщить мне о достойнейшем вашем намерении ознакомиться с деяниями доблестных и покрывших себя славою рыцарей прошлого, чью память и благородные подвиги увековечили в сочинениях своих поэты и летописцы. Особенно же с выдающимися деяниями одного знаменитейшего рыцаря — ведь великая рыцарская слава его сияет по всему миру столь же ярко, сколь солнце среди прочих планет. Имя ему Тирант Белый, доблестью своею покорил он многие королевства и провинции и все роздал другим рыцарям, ибо самому ему ничего не надобно было на свете, кроме чести рыцарской. Завоевал он потом всю Греческую империю и освободил ее от турок, что покорили ее, подчинив себе христиан-греков.

И поскольку вышепомянутая история о деяниях Тирантовых писана по-английски, угодно было вашей милости любезно просить меня перевести ее на язык португальский, полагая, что я лучше иных владею языком оригинала, ибо провел некоторое время на острове Англия. Я же принял вашу просьбу как повеление, коему следовать надлежит. Надобно заметить, что законы моего ордена предписывают мне поведать о славных деяниях рыцарей прошлого, а в помянутом трактате весьма подробно повествуется о рыцарском праве, о вооружении и о рыцарском обычае. Однако ж, несмотря на недостаток знаний, придворные и семейные обязанности, препятствующие делу, и на превратности вредоносной судьбы, не дающие отдыха мыслям, — словом, несмотря на все, что могло бы извинить мои промахи, и полагаясь на высшее Благо, что всех нас благами одаряет и потворствует добрым желаниям, покрывая ошибки желающего, а намерения добрые приводит к необходимому концу, и в надежде, что ваша милость простит изъяны изложения и слога, допущенные в данном труде по невниманию, а искренне говоря, по невежеству, осмелился я перевести книгу эту не только с английского на португальский[3], но и с португальского на язык валенсийский[4], дабы возрадовался мой родной народ и с пользой для себя узнал о многих славных деяниях, в той книге описанных. Почтеннейше молю вашу милость принять сей дар признательного слуги вашего, который питает желание постоянно и преданно служить вашей милости, склоняясь перед вашим величием; а ежели найдете вы в моем труде недостатки, так поверьте, сеньор, виной тому отчасти язык английский, ибо есть в книге места, не поддающиеся переводу. И пусть, не беря во внимание незатейливости изложения и нелепости изречений, через посредство вашей добродетели прочтут труд сей придворные и прочие люди, дабы извлечь из него должный урок, и пусть подвигнет он их к тому, что не дрогнут сердца их в суровых воинских испытаниях, и вступят они в честную схватку ради общего блага, ведь для этого и появилось на свет воинство.

Не менее того сей труд прольет свет на высокие устои рыцарства и покажет добрые обычаи, заклеймив пороки и отвратительные поступки. И дабы не обвинили никого другого в какой-нибудь ошибке, обнаруженной в книге этой, я, Жуанот Мартурель, рыцарь, один лишь хочу за то быть в ответе, и никто другой, ибо именно я передал в пользование светлейшему принцу и сеньору наследнику престола дону Фернандо Португальскому труд сей, начатый второго января года тысяча четыреста шестидесятого[5].

Пролог

Как явствует из очевидного опыта, слабая наша память с легкостью предает забвению не только дела давно минувших дней, но и совсем недавние события, а потому весьма целесообразно, полезно и достойно похвалы желание предать бумаге древние истории и деяния мужей сильных и достославных, ибо они суть зерцало жизни, славный пример для нас и поучение, как излагает великий оратор Цицерон.

В Священном Писании читаем мы истории о жизни и деяниях святых Отцов Церкви, о благородном Иосифе и Царях, об Иове и Товии, о храбрейшем муже Иуде Маккавее[6]. Знаменитый греческий поэт Гомер описал войны греков, троянцев и амазонок, а Тит Ливий — войны Рима, в коих отличились Сципион, Ганнибал, Помпей, Октавиан, Марк Антоний и многие другие. Описаны и военные походы Александра Великого и Дария, приключения Ланселота и прочих рыцарей, много историй найдем мы в стихотворных трудах Вергилия, Овидия, Данте и других поэтов; а еще прочтем о разных чудесах, что совершали святые, о чудных деяниях апостолов и мучеников, о раскаянии святого Иоанна Крестителя и святой Магдалины, святого Павла Отшельника, святого Антония, святого Онуфрия и святой Марии Египетской[7]. Ибо многие книги о подвигах и бесчисленных историях были составлены, дабы не постигло те деяния забвение умов людских.

Истинно достойны почестей, славы и почета и долгой доброй памяти сии доблестные мужи, в особенности же те, кто ради общего блага не убоялись смерти, а потому жизнь их навек во славе пребудет. Еще же о том прочтем мы, что лишь многими славными деяниями добиться можно чести, а счастья — лишь добродетелью. Храбрые рыцари смерть в бою трусливому бегству предпочитали. Святая Юдифь[8], подобно воину, решилась убить Олоферна, дабы освободить свой город от власти его. И столько еще книг написано и составлено о деяниях и историях древности, что не в силах ум человеческий постичь их и запомнить.

В давние времена орден рыцарский почитался так высоко, что лишь тот, кто был силен, храбр, осмотрителен и очень искусен во владении оружием, мог удостоиться истинной чести стать рыцарем. Однако силу телесную и пыл воинский с умением применять следует, ибо осмотрительные и изобретательные воины малым числом над многими победу одерживали, мудростью да хитростью побеждали врага. А потому учредили в старину турниры и поединки, дабы с младенчества обучались рыцари воинскому искусству, сильными росли и храбрыми и не убоялись врага на поле брани. Воинская честь достойна великого почитания, ибо нет без нее мира королевствам и городам, как говорит славный святой Лука в своем Евангелии[9]. Доблестные и храбрые рыцари чести и справедливости да пребудут в почете и не угаснет слава их с течением дней. А поскольку среди прочих знаменитых рыцарей, славной молвы достойных, был храбрейший рыцарь Тирант Белый, в память о котором написана эта книга, о нем и о его величайшей доблести и рыцарских деяниях упомянуто будет особо и подробно в нижеследующих историях.

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ ПЕРВАЯ ЧАСТЬ КНИГИ О ТИРАНТЕ БЕЛОМ,

В КОТОРОЙ РЕЧЬ ПОЙДЕТ О СЛАВНЫХ ДЕЯНИЯХ ГРАФА ГВИЛЬЕМА ДЕ ВЛРВИКА, КОИ СВЕРШИЛ ОН НА ИСХОДЕ СВОИХ БЛАГОСЛОВЕННЫХ ДНЕЙ.

Гвильем де Варвик

Глава 1

Истинно высоки достоинства и заслуги воинского сословия, а потому необходимо, чтобы с почтением ознакомились рыцари с истоками, установлениями и предназначением оного. И хотя угодно и приятно было Провидению, чтобы семь планет влияли на мир сей[10], властвуя над человеческой природою и заставляя людей грешить и жить в пороке, однако не лишил нас Создатель свободной воли, и ежели по ней поступать, то добродетельностью да благоразумием побеждаются и смягчаются грехи и пороки; а потому с помощью Божией разделена эта книга на семь основных частей, дабы показать, как рыцарей честь и благородство отличают от прочего люда.

Первая часть повествует о начале рыцарства, вторая — о рыцарском сословии и службе рыцарской, третья — об испытаниях, что пройти должен дворянин или иной благородный человек, желающий принять рыцарский обет, четвертая — о том, как посвящают в рыцари, пятая — о значении рыцарского вооружения, шестая — о нравах и обычаях рыцарей, седьмая, и последняя, — о почестях, что воздаются рыцарю. Таковы все семь частей, составляющих эту книгу[11]. Теперь же, в самом начале, пойдет речь о славных рыцарских деяниях, кои свершил знаменитый и храбрый рыцарь, отец рыцарства, граф Гвильем де Варвик на исходе своих благословенных дней.

Глава 2

О том, как граф Гвильем де Варвик порешил направиться ко Гробу Господню и рассказал о своем скором отъезде графине и слугам.

На плодородном, богатом и чудесном острове Англия жил один храбрейший рыцарь, славный родом, а еще более доблестью, который высокую свою мудрость и светлый ум на долгие годы посвятил благороднейшему служению рыцарскому искусству; слава о нем по всему миру гремела, а звался он Гвильем де Варвик. И был то могучий рыцарь, закаленный испытаниями во времена своей юности, воевал он на суше и на море и во множестве боев вышел победителем. Участвовал сей рыцарь в крупнейших сражениях, где бились короли и принцы и воинов более десяти тысяч; а однажды пять раз подряд выходил он в ристалище один на один с противником и каждый бой довел до победного конца.

Достигнув почтенного возраста пятидесяти пяти лет, просветленный божественной мудростью, порешил граф отложить в сторону всякое оружие и отправиться в паломничество к Святым местам, к храму Иерусалимскому, куда должно каждому христианину по мере возможности прибыть, дабы исповедаться и покаяться в грехах своих. Побудило же к тому славного рыцаря раскаяние и чувство вины за многие смерти, виновником которых стал он в молодости, участвуя в разных войнах и поединках.

Утвердившись в сем намерении, в тот же вечер объявил граф жене о скором отъезде. Графиню же эта весть повергла в великую тревогу: хотя и была она женщиной мудрой и достойной, но очень любила мужа, а потому не сумела скрыть отчаяния, столь свойственного женской природе.

На следующее утро призвал граф к себе всех слуг — и мужчин и женщин — и так сказал:

Дети мои и вернейшие слуги, угодно его небесному величеству, чтобы покинул я вас, и неведомо мне, вернусь ли обратно, — на все воля Господня, путь же мой усеян великими опасностями, а потому желаю я теперь воздать каждому из вас за славную службу, что вы мне сослужили.

Велел он принести большой сундук с золотыми и каждому дал куда более, чем был должен, дабы остались все очень довольны. Затем он объявил графиню наследницей всего графства, хотя и был у них малолетний сын. А еще велел граф изготовить кольцо с гербами[12] его и графини. Кольцо это разделялось пополам так, что на каждой половинке оставалось по одному гербу, когда же половинки соединяли, становились оба герба рядом.

Сделав сие, повернулся граф лицом к славной графине и с улыбкою повел такую речь.

Глава 3

О том, как граф объявил жене о предстоящем отъезде; о его уверениях и о ее возражениях.

Известна мне искренняя ваша любовь и добрый нрав, о моя сеньора, а потому страдаю я теперь более, чем когда-либо, ибо за чудные добродетели ваши люблю я вас великою любовью, и глубокою скорбью и горечью полнится моя душа, лишь только подумаю, что не будет вас рядом. Однако великой надеждой я утешаюсь, памятуя о ваших славных деяниях, и уверен, что смиренно и терпеливо примете вы мой отъезд. Вашими молитвами, если угодно будет Господу, быстро окончится мое путешествие, и тогда возрадуетесь вы пуще прежнего. Оставляю вам, сеньора, все, что есть у меня, и прошу вас взять на себя заботы о моем сыне, слугах, вассалах и о доме. На память обо мне даю вам половинку кольца, что велел я сделать, и любезно прошу вас хранить его до моего возвращения.

О горе мне! — воскликнула несчастная графиня. — Неужто правда, что хотите вы без меня отправиться в путь? Разрешите мне сопровождать вас, для того лишь, чтобы служить вам, ибо лучше мне умереть, чем жить без вашей милости, а коли поступите вы иначе, в мой последний час буду я менее несчастна, чем теперь. Желала бы я, чтобы ощутили вы то безмерное горе, что ложится на мое измученное сердце, лишь помыслю я о вашем отъезде! Скажите же мне, сеньор, где-то блаженство и покой, которые ожидала я от вашей милости? Где утешение в любви да супружеская вера, что питала я к вам? Ах я несчастная! Где та надежда быть с вами вместе до конца моих дней? Разве не довольно продлилось мое горькое вдовство? Горе мне и конец всем моим чаяниям! Пусть умру я, чем жить так дальше, пусть разверзнутся небеса и грянут громы и молнии, чтобы не смог мой господин уехать и остался со мной!

Моя графиня и сеньора! Понятно мне, что лишь чрезмерная любовь заставила вас забыть о благоразумии, — сказал граф, — но должно вам сознавать, что Господь Бог в великой милости приходит к грешнику, дабы узнать о его проступках и отпустить ему грехи, а потому женщина более, чем тело свое, должна возлюбить душу и не противиться этому благу, а возблагодарить Господа за то, что просветил ее. Мне же особо следует задуматься, ибо великий я грешник и во времена военные много зла и урона нанес людям. Разве не лучше мне, отойдя от войн и битв, отдаться служению Господу и замолить грехи, нежели жить в суете мирской?

Так и следует поступить, — сказала графиня, — однако вижу я: эту чашу придется мне испить до дна и много в ней горечи. Так долго, что и не рассказать, жила я круглой сиротою да вдовою при живом муже, думала: прошли те времена и залечены все раны, но, видно, несть конца моим горестям. Ничего у меня нет теперь, кроме несчастного сына, — оставляет отец его мне в залог, для утешения бедной матери.

И тут взяла она сына и дернула за волосы, а потом ударила его рукой по лицу со словами:

Сын мой, оплакивай с несчастной матерью горестный отъезд отца твоего.

И маленький сын ее, которому всего-то было три месяца от роду, заплакал. Опечалился граф, увидев, как плачут жена и сын его, и, желая утешить их, сам не сдержал слез, сострадая своим близким, и долго стоял так, не в силах вымолвить ни слова. А женщины и девицы из свиты графини тоже обливались горючими слезами и причитали, ибо очень любили свою госпожу и печалились за нее.

Тут прибыли из города благородные дамы, дабы попрощаться с графом, и, вошли в покои, где граф утешал жену.

Завидев их, подождала графиня, пока все рассядутся, и так сказала:

Ежели усмирю я тяжкие биения женского сердца, оскорбленного и разбитого, истинно увидите вы, сеньоры, сколь измучена моя душа, что изливает сейчас на вас справедливые обиды. А обильные мои слезы да тяжкие вздохи и справедливые жалобы выдают мое горе и нестерпимую муку. К вам, мужние жены, обращаю я плач мой и горькие стенания: почувствуйте боль мою, ибо и с вами подобное может случиться, подумайте о будущем своем несчастье и сжальтесь ныне надо мною. Достойна я жалости тех, кто о бедах моих и о грядущих невзгодах прочтут и услышат, ибо узнают они, что не бывает в мужчинах верности. О смерть, жестокая, слепая![13] Отчего приходишь ты к тому, кто бежит тебя, и избегаешь того, кто тебя желает?

И тогда поднялись все дамы и, подошедши к графине, умоляли, чтобы дала она волю своему горю, и вместе с графом утешали ее как могли, графиня же так сказала:

Не внове для меня слезами обливаться2, привыкла я к тому, ведь в те времена, когда воевал муж мой во Франции, ни дня не провела я без слез, да, видно, остаток жизни суждено мне прожить в новых страданиях, и лучше мне заснуть навеки, чем терпеть эти адовы муки. Измучена я вконец такою жизнью, нет у меня надежды на утешение, и так скажу я вам: святые угодники на мученичество шли за Христа, я же пойду за вашу милость, господина моего, вы же поступайте как вашей душе угодно, ибо не пошлет мне судьба другого мужа и сеньора. Однако желаю я, чтобы вы знали, что для меня разлука с вами — ад кромешный, а близость ваша — рай земной.

Как закончила графиня свои горестные жалобы, сказал граф такие слова.

Глава 4

О том, как граф утешал жену и как она возражала ему, провожая в путь, а также о том, как отправился граф в Иерусалим.

Очень я доволен, графиня, вашими последними словами, и, ежели угодно будет небу, скоро я возвращусь на радость вам и во здравие моей души. И знайте: где бы я ни был, душа моя всегда с вами.

Да разве утешит меня душа ваша без вашего тела? — отвечала графиня. — Надеюсь, хоть воспоминание о сыне заставит вас порою вспомнить и обо мне, ведь в дальней стороне любовь как дым проходит. И так скажу я вам, сеньор: сильнее горе мое любви вашей, а ежели бы правдиво вы говорили, остались бы вы теперь со мной за мою любовь. Но зачем мне мужняя любовь без любимого мужа?

Сеньора графиня, — сказал граф, — не пора ли нам прекратить разговоры? Должно мне теперь отправиться в путь, вам же решать, остаетесь вы или едете.

Все, что могла, я сделала, — сказала графиня, — придется мне теперь вернуться в дом и оплакивать свою горькую долю.



Печально попрощался с нею граф, поцеловав множество раз, проливая обильные слезы, потом в великой печали распрощался он и с остальными дамами. И, уезжая, не захотел граф взять с собой никого, кроме одного оруженосца.

Выехав из города Варвика, взошел он на корабль и с попутным ветром скоро добрался до Александрии[14] целым и невредимым. Сойдя на берег со своим спутником, граф направился к Иерусалиму. Там он исповедался, покаялся во всех грехах и, преисполненный великого благочестия, получил чудесное Тело Христово[15]. Затем направился граф ко Гробу Господню и, обливаясь слезами, вознес страстную молитву, покаялся в грехах своих и получил за то святое прощение.

Посетил он и другие святые места в Иерусалиме, после чего вернулся в Александрию, сел там на корабль и отплыл в Венецию. Прибыв в Венецию, граф отдал своему оруженосцу все деньги, которые у него оставались, в благодарность за добрую службу, а потом женил его, дабы тот не вздумал возвратиться в Англию. Велел граф оруженосцу пустить слух, будто Гвильем де Варвик умер, и устроил так, что некие купцы написали в Англию о том, как настигла смерть графа де Варвика, когда возвращался он домой из Святых земель Иерусалимских.

Получив такую весть, славная графиня пришла в смятение, объявила о полном трауре и велела торжественно отпеть графа с почестями, коих столь доблестный рыцарь заслуживал. А граф по прошествии некоторого времени вернулся в свои земли, в полном одиночестве, с волосами по пояс, с длинною седою бородой, одетый словно святой Франциск[16], просящий милостыню. Тайно от всех поселился он совсем недалеко от города Варвика в святой часовне Девы Марии, Госпожи нашей.

Стояла эта часовня на высокой горе, поросшей старыми деревьями, и бил рядом с ней светлый родник. Славный граф заперся в этой уединенной обители и жил там в полном одиночестве, сторонясь суеты мирской, дабы заслужить прощение за свои грехи.

Был он упрям и тверд в своем благочестии, жил же на подаяние. Раз в неделю он спускался в город, чтобы просить милостыню, и, никем не узнанный из-за бороды и длинных волос, стоял с протянутой рукою. Ходил он и к дому достославной графини, она же, видя глубокое смирение этого нищего, одаривала его щедрее прочих. Так в бедности и молитвах провел Гвильем де Варвик некоторое время.

Глава 5

О том, как король Канарии прибыл с огромным флотом к острову Англия.

И случилось в ту пору, что великий король Канарии[17], храбрейший юноша, полный благородных стремлений и надежд, свойственных беспокойной молодости, всегда мечтающей о славных победах, собрал огромный флот из кораблей и галер и приплыл к берегам острова Англия со множеством воинов, прознав, что какие-то пиратские корабли ограбили один из его городов. Взыграла его гордыня и, преисполнившись великого гнева от такого оскорбления, отплыл он с огромной армадой и с попутным ветром добрался до мирных и плодородных английских берегов. Темной ночью вошел его флот в порт Антона[18], и с великой осторожностью спустились все мавры с кораблей на землю, не замеченные жителями. Тут построились они военным порядком и направились во все концы острова.

Мирный король, лишь только дошла до него дурная весть, собрал столько людей, сколько мог, и дал маврам сражение. Много полегло в нем воинов с одной и другой стороны, но христиан погибло гораздо больше. И поскольку сильно превосходили мавры числом, осталось за ними поле битвы: король же Английский отступил и с остатками войска укрылся в городе, который носит имя святого Фомы Кентерберийского и где покоятся его святые останки[19].

Снова собрал людей английский король, и рассказали ему, что по всему острову побеждают мавры, убивают христиан, бесчестят женщин и девушек и забирают их в плен. Прознав, что будут мавры проходить берегом моря, он решил подкараулить их в ложбине темной ночью, но не смог прибыть туда тайно, и догадались о том мавры. Выступили они, дождавшись светлого дня, и дали жестокий бой, в котором полегло множество христиан, те же, что уцелели, бежали со своим королем, и вновь за маврами осталось поле битвы.

Великое злосчастье преследовало христианского короля, ибо проиграл он подряд девять сражений. Пришлось ему укрыться в городе Лондоне и приготовиться к осаде. Осадили город мавры, а вскоре дали большое сражение и едва не вошли в город, добравшись до середины моста. Каждый день ожесточенно бились христиане, но, в конце концов, пришлось королю покинуть Лондон, поскольку начался там страшный голод. Отправился он в Уэльские горы[20], и пролегал путь его через город Варвик.

Лишь узнала достославная графиня, что несчастный король спасается бегством и вечером прибудет, велела она подать лучшие яства и приготовить все для короля необходимое. Будучи женщиной благоразумной, она сразу подумала о том, как укрепить город, чтобы не потерять его, и, завидев короля, так ему сказала:

Славный господин наш, вижу, пребываете вы в великой печали, как и все мы, жители этого острова, однако ж, если соблаговолит ваша милость остановиться в этом вашем и моем городе, найдете вы его полным провианта и всего, что потребно для войны, ибо сеньор мой и муж Гвильем де Варвик, который был граф в этих землях, снабдил город и замок оружием, бомбардами, баллистами, кулевринами, мортирами[21] и другими орудиями, и милостью Господней последние четыре года собрали мы в наших землях богатый урожай, а потому может ваше величество здесь оставаться в полной безопасности.

Отвечал король:

Сдается мне, графиня, даете вы мне добрый совет, коли так хорошо оснащен ваш город всем для войны необходимым, а ежели захочу я покинуть его, сделаю это в добрый час.

Истинно, сеньор, — сказала графиня, — к тому же, сколько ни есть мавров, должны они идти долиною, ибо не могут они пробраться с другой стороны из-за большой реки[22], мы же можем укрыться в Уэльских горах.

Очень я доволен, — сказал король, — что остаюсь здесь, и прошу вас, графиня, распорядиться, чтобы получили мои люди за свои деньги все, что им нужно.

Сей же час отправилась графиня вместе с двумя девицами и, нашедши двух городских управителей, сама пошла с ними по дворам, собирая пшеницу, овес и прочее все необходимое. Король же и свита его весьма остались довольны таким изобилием и особенно усердием достославной графини.

Узнав об отъезде короля из города Лондона, поспешили мавры вдогонку, и вскоре дошла до них весть, что король укрылся в городе Варвике. И, следуя за ним, захватили мавры замок, что назывался Алимбург[23] и находился всего в двух милях от того места, где остановился король. А к той поре завладели они уже большей частью королевства, и в день Святого Иоанна король мавров потехи ради прибыл со всей своею ратью под стены Варвика. Король же Английский, потерявши все надежды, пребывал в великом огорчении; поднялся он на высокую башню и увидел, как орда мавританская рушит и предает огню селения и города, убивая людей без счета — как мужчин, так и женщин. Те, кому удавалось спастись, со всех ног бежали под стены города с дикими воплями, которые были слышны за полмили от городских стен, так отчаянно кричали они, предчувствуя скорую погибель либо плен.

И стоял король, глядя на мавров и на творимое ими зло, и такое охватило его страшное отчаяние, что захотелось ему умереть. Не в силах более смотреть на дикое разорение, спустился он с башни и вошел в уединенный покой, и тут вырвался из груди его тяжелый вздох, а из глаз хлынули обильные слезы, и так он горевал, как никто на этом свете. Слуги, стоявшие за дверьми, слышали, как он горюет, король же, излив слезы и печали, повел такую речь.

Глава 6

О там, как горевал король Английский.

Если угодно Богу, чтобы из всех живущих был я самым опозоренным и презренным, лучше мне умереть, ибо смерть, в конце концов, — лекарь для всех несчастий. Гнетет меня боль неизмеримая, и, ежели не найду я силы превозмочь ее, своей рукою лишу себя жизни. Горе мне, жалкому королю, всем вокруг внушаю я жалость, не сыскать мне нигде защиты! О славный владыка небесный! Ежели в отчаянии и смятении не смогу я смиренно и ясно донести мольбы мои, просвети же, Иисусе, затемненный мой разум и направь меня по справедливости на путь ясный. Да не пожелаешь Ты, Господи, милостивый и справедливый, чтобы этот христианский Твой народ, несмотря на грехи его тяжкие, подпал под власть Твоих врагов. Не допусти, Боже милосердный, чтобы одолели его неверные, но спаси его и сохрани, дабы мог он служить Тебе, приумножая славу Твою и величие. Я же теперь, словно отчаявшийся моряк[24], который найти не может ту гавань, где надеялся он отдохнуть, припадаю к Тебе, Матерь Божия: помоги мне и не оставь милостью своей и милосердием, освободи меня от тяжкой моей доли, дабы прославлено и возвеличено было в моем королевстве святое имя Сына Твоего.

Так печалился горестный король, и склонил он голову на ложе, и привиделось ему, что вошла в покой девица красоты необыкновенной в белом атласном одеянии, держа на руках младенца, за ней же следовали другие девицы и пели «Магнификат»[25]. Как закончили они пение, приблизилась та, что шла первой, к королю, положила руку на голову его и сказала:

«Ни в чем пусть не будет тебе сомнения, король, уповай во всем на помощь Сына и Матери Его, и освободят они тебя от твоих несчастий. И первого же нищего с длинной бородою, который попросит у тебя милостыню, поцелуй в уста в знак мира и моли его смиренно, чтобы снял он свои лохмотья, и сделай его предводителем всех твоих людей».

Тут проснулся горестный король, и нет уж вокруг никого, подивился он своему видению и крепко о нем задумался. Едва вышел он из покоев, окружили его рыцари со словами:

Ваше величество, подступают мавры под стены города.

Тогда собрал король всю свою волю и распорядился укрепить в ту ночь замок.

На следующее утро граф-отшельник поднялся на самую вершину горы, чтобы собрать трав, составлявших пищу его, и увидел, как орда мавританская кишит внизу, покрывая всю землю. Оставив свой уединенный скит, спустился он в наполненный отчаянием город.

Бедный старик, вот уже много дней ничего, кроме трав не евший, увидел, что город весь в страдании, и отправился в замок попросить подаяния у графини. Войдя в ворота, встретил он короля, шедшего с мессы. Приблизившись к нему, упал старик на колени и попросил милостыни Христа ради. Король же, вспомнив, какое было ему видение, помог старику подняться, поцеловал в уста и, взявши за руку, отвел в свои покои. Усадив отшельника, повел он такую речь.

Глава 7

О том, как обратился король с просьбой к отшельнику.

Славная вера в великое твое благочестие, преподобный отец, побуждает меня просить твоей помощи и совета в великой нашей нужде. Вижу я, что святой ты человек и слуга Иисуса, а потому молю тебя: проникнись болью за те страшные беды и несчастья, которые принесли и приносят королевству проклятые неверные. Уже половину острова они разграбили, победили меня во многих сражениях и поубивали многих прекрасных рыцарей. А ежели не жаль тебе меня, смилуйся над людом христианским, приговоренным к вечной муке, над женщинами и девицами, удел которых — плен да бесчестье. И хотя видишь ты, что город этот полон провиантом и всем потребным для войны, не судьба нам долго продержаться, ибо велика мавританская орда, едва не весь остров они покорили и одного лишь жаждут — смерти нашей; подмоги же нам ждать неоткуда, кроме как от милосердия Господа с твоей, святой отец, помощью. А потому от души молю тебя, ежели питаешь ты любовь к Господу и милосердие к ближним, сжалься над несчастным нашим королевством, пребывающем в отчаянии, смени покаяние на милосердие, смени одежды твои отшельничьи на военные доспехи, и тогда с помощью Божией через твое посредство добьемся мы славной победы над врагом.

Как произнес король свои слова, смешанные с горечью, отшельник повел такую речь.

Глава 8

О том, что ответил королю отшельник.

Великая милость и благородство ваше, господин мой, изумляют меня, ибо кто я есть такой, чтобы просить у меня, слабого да бедного, совета и помощи вашему величеству. Не укроются от вашего взора, достославный сеньор, слабость моя и дряхлость, ибо мне много лет, и давно уже веду я суровую жизнь в горах, питаясь лишь хлебом да травами, а потому недостанет мне силы носить оружие, к тому ж в жизни не держал я его в руках. Отчего же просите вы совета у меня, когда столько в вашем королевстве храбрейших баронов и рыцарей, искусных в битвах, кои лучше меня могут помочь и посоветовать? Истинно скажу вам, сеньор, кабы был я славный рыцарь, сведущий в рыцарском деле и искусный в битвах, от всей души служил бы я вашему величеству и все мои слабые силы отдал, не боясь смертельной опасности, дабы освободить христианский люд, в особенности же ваше величество, ибо великим несчастием будет, ежели во цвете лет потеряете вы власть в этом королевстве. А потому прошу я ваше величество меня извинить, что не могу исполнить вашей просьбы.

Опечаленный король, обиженный этими словами, повел такую речь.

Глава 9

О том, как возразил король отшельнику.

Не следует тебе отказывать королю в столь справедливой просьбе, ежели только знакомо тебе милосердие и жалость. Ведомо тебе, преподобный отец, что святые мученики и блаженные, во имя величия и защиты Святой христианской веры, вступили в борьбу с неверными и получили славную мученическую корону, и во славе почили, отдавши все силы свои ради величия Божественного Духа. А потому, досточтимый отец, преклоняю я пред тобой колени и со слезами горькими вновь молю тебя, как есть ты истый христианин: во имя святейших Страстей Господних и мучений, что принял Учитель наш и господин Иисус Христос на кресте, дабы спасти род человеческий, сжалься надо мной, несчастным королем, и надо всем людом христианским, ибо полагаемся мы лишь на милосердие Господне и на великую твою добродетель, посему не откажешь ты мне по доброте твоей.

Горькие слезы короля, пребывавшего в великой печали, разжалобили старого отшельника, смягчилось его щедрое сердце, и сам он заплакал обильными слезами. Ведь с первой минуты намеревался он помочь королю и желал лишь испытать его решимость.

Заставил отшельник короля подняться с колен и, как высохли их слезы, повел такую речь.

Глава 10

О том, какой окончательный ответ дал королю отшельник.

О благоразумнейший король, юноша, возросший в благочестии, тебя ожидает награда и великий почет за доблестные рыцарские деяния, мне же не нужно громкой славы — старикам довольно и той, которой покрыли они себя в юности, свершив геройские подвиги. Несмотря на то, благочестивые твои слова, и уверения, да слезы горькие, да воля моя, о которой я умолчал, подвигли меня принять твое предложение. О горестный король, неужто так мало у тебя надежды? Осуши свои слезы, улыбнется еще тебе судьба. Вижу я, сколь смиренны и справедливы твои мольбы, а потому во имя любви к тому, кем ты заклинал меня, и к тебе, как есть ты сеньор мой, повинуюсь я отныне твоим приказаниям и все силы приложу, дабы освободить тебя и королевство. А коли нужда придет, вступлю я в бой, несмотря на мою дряхлость, вставши на защиту христианства и святой христианской веры от вознесшейся магометанской секты[26], и, ежели будешь ты во всем следовать моим советам, с помощью Божией покрою я тебя мирскою славой и сделаю победителем надо всеми твоими врагами.

Отвечал король:

Преподобный отец, за благоволение ваше даю я вам королевское слово, что ни в чем вас не ослушаюсь.

Теперь же, сеньор, — сказал отшельник, — выйдешь ты к рыцарям и к прочему люду в главную залу с лицом веселым и очень довольным и любезно говорить будешь со всеми, за обедом есть обильно и с удовольствием и всем видом своим выказывать необычайное веселье, чтобы те, кто потерял уже надежду, вновь ее обрели, ибо истинный сеньор, как и капитан на корабле, что бы ни стряслось, не должен ничего показать, дабы не пали духом его люди. Мне же вели принести одежды мавра, и вот как мы поступим: когда ездил я в Святую землю Иерусалимскую, останавливался я в Александрии, а в Бейруте[27] обучился мавританскому наречию, ибо много провел там дней. Там же я научился делать некие шары[28] — чтобы зажечь их, потребно шесть часов кряду, зато как они загорятся, могут все вокруг спалить, и чем больше воды льют на них, тем больше они разгораются, и всей воды на свете не хватит, чтобы усмирить такой огонь, способны сделать сие лишь масло да сосновая смола.

Удивительно, — сказал король, — что масло и смола гасят огонь, думал я, что вода лучше всего для этого пригодна.

Нет, сеньор, — сказал отшельник, — ежели даст мне ваша милость разрешение сходить к воротам замка, я принесу одну диковину, которая зажжет факел, смоченный чистой водою или вином.

Клянусь, — сказал король, — с удовольствием взгляну я на это.

Тотчас отправился отшельник к воротам, поскольку видел он там сырую известь[29], взял щепотку и вернулся к королю, а затем, плеснув на известь водою, зажег свечу с помощью соломинки.



Сказал король:

Никогда бы я в это не поверил, ежели не видел бы собственными глазами. Сдается, ничего нет такого, что не сумели бы люди, в особенности же те, кто много ходит по свету. Прошу тебя, преподобный отец, расскажи мне подробно об огненных шарах и обо всем, что с ними связано.

Сам я, господин мой, — сказал отшельник, — позабочусь о том, чтобы приобрести все необходимое, ибо знаю, из чего лучше смастерить их, и много раз делал их собственными руками. Как будет все готово, отправлюсь я в лагерь к маврам и положу шары возле королевского шатра, около полуночи возгорятся эти шары, и все мавры бросятся туда, дабы погасить огонь, ты же со всем войском ожидай в готовности и в полном вооружении. Как увидите громадный огонь, бросайтесь туда со всею силою.

И будь уверен, что десять тысяч твоих добрых воинов достанет против ста тысяч неверных; был я в Бейруте свидетелем такой битвы: бился один король с другим и с помощью Господа Бога нашего и моего совета освободил город от врага, и осажденный король разбил того короля, который осадил его. Посему подобает вашему величеству и любому рыцарю доподлинно знать о том, как обижать врагов своих и защищать друзей.

Глава 11

О том, как поблагодарил король отшельника.

По сердцу пришлись опечаленному королю рассудительные слова отшельника, и бесконечно он благодарил его за те рассуждения и радовался необыкновенно, понимая, что получил совет, достойный доблестного рыцаря, приняв же его благосклонно, повелел король исполнить все то, о чем распорядился отшельник.

Как закончилась их беседа, вышел король в главную залу и предстал перед всеми там находившимися рыцарями с лицом веселым и оживленным. Подивились рыцари, что так доволен король, ибо много дней подряд никто не слышал, как он смеется, и не видел на лице его улыбки.

Отшельник тем временем отлучился, чтобы приобрести все необходимое для огненных шаров, а вернувшись, сказал королю:

Сеньор, одного лишь вещества недостает мне, но я знаю, что есть оно у графини: когда был жив муж ее Гвильем де Варвик, запасся он этим веществом для разных надобностей.

Сказал тогда король:

Пойдем же вдвоем к графине и добудем его.

Послал король сказать, что желает он говорить с графиней, и едва вышла та из своих покоев, увидала перед собою короля и отшельника.

Графиня, — сказал король, — милостиво прошу я вас не отказать в любезности и дать нам немного самородной серы, той, что горит ярким пламенем, той самой, что граф, супруг ваш, использовал для факелов, дабы они не гасли даже на сильном ветру.

Отвечала графиня:

Откуда же известно вашей милости, что делал мой муж, Гвильем де Варвик, факелы с таким пламенем?

Сеньора, — сказал король, — от этого отшельника, что теперь здесь со мной.

Сей же час отправилась графиня в оружейную и принесла серы столько, что остался король тем очень доволен.

Вернувшись в главную залу и увидев, что накрыли уже столы для обеда, взял король за руку отшельника и усадил подле себя со всевозможными почестями. Подивились все той чести, какую оказал король отшельнику, а более всех достославная графиня, что привыкла давать старику милостыню, беседовать с ним да слушать его утешения, когда тот приходил за подаянием. Увидев же, какую честь оказал король отшельнику, опечалилась графиня, ибо сама она никогда так его не возвышала и не задумывалась, кто он и откуда родом. И так сказала графиня девицам из ее свиты:

Обидно мне мое невежество, как же раньше не оказала я почестей этому бедному отшельнику, ведь по всему видно, что это святейший человек. Так давно живет он в моей земле, и до сих пор не сумела я оказать ему честь, коей он достоин! Теперь же сам добрый и милосердный король усадил его подле себя. До конца дней корить мне себя за то, что не воздала ему по достоинству! О славный король наш, отец милосердный! Исправили вы то, в чем я провинилась!

Глава 12

О том, как король Английский дал отшельнику разрешение смастерить огненные шары.

Встал король из-за стола ободренным и дал отшельнику разрешение делать огненные шары. Через несколько дней уже были они готовы, и тогда пришел отшельник к королю и сказал:

Сеньор, ежели будет на то ваше разрешение, отправлюсь я свершить задуманное, а ваше величество пусть прикажет построить всех людей для вылазки.

И сказал король, что тем доволен. Темной ночью переоделся отшельник в мавританские одежды, приготовленные накануне, вышел, никем не замеченный и не узнанный, через задние ворота замка и отправился в лагерь мавров.

Как показалось ему, что пришел час, разбросал он шары возле палатки одного военачальника, приходившегося родственником мавританскому королю. Едва перевалило за полночь, возгорелся огонь, и поразились все, каким огромным и страшным было пламя. Король и все мавры безо всякого оружия бросились туда, где полыхал огонь, но не могли они потушить пламя, и, чем больше воды они лили, тем пуще оно разгоралось.

А славный король Английский, завидевши огромное пламя, выехал из замка с немногими вооруженными людьми, которые у него оставались, и принялись они рубить мавров нещадно и убивали их безо всякой жалости, так что страшно было глядеть.

Как увидел король мавританский страшный пожар и своих убитых воинов, вскочил он на коня и ускакал. Вскоре укрылся он в завоеванном им замке, что назывался Алимбург, и засел там со всеми, кто остался в живых.

Истинно изумлялся он и другие мавры такому поражению, поскольку в пятьдесят раз числом превосходили они христиан, и не могли взять в толк, как же это приключилось. Когда разбежались мавры и наступил светлый день, очистили англичане их лагерь и с великой победой вернулись в город.

А через четыре дня прислал король Мавританский посольство к королю Английскому с вызовом на бой, и говорилось в том вызове вот что.

Глава 13

Вызов на бой, переданный королем Гран Канарии королю Английскому.

«К тебе, король христианский, бывший хозяин острова Англия, обращаюсь я, Абраим, король и повелитель Гран Канарии. Угодно было великому Аллаху даровать тебе над ллоим войском победу, каких множество одержал я над тобою и твоими людьми в здешних зелиях, хотя и превосхожу я тебя сейчас на острове Англия городами и замками, людьми и воинской доблестью. Но ежели хочешь ты прекратить войну между мною и тобой, закончить резню между твоим и моим народом, ежели желаешь ты остановить кровопролитие, сразись со мною на поединке - король против короля - и вот на каких условиях и с каким уговором: коли сражу я тебя, быть всей Англии подо мною и моей властью, ты же каждый год платить мне будешь дани двести тысяч золотых[30], а на праздник Святого Иоанна наденешь мои одежды, что пришлю я тебе, и прибудешь в один из четырех городов: Лондон, Кентербери, Солсбери или же в этот город Варвик, ибо здесь ты разбил мое войско. Здесь желаю я, чтобы состоялся первый праздник в память и в ознаменование моей над тобою победы. А если угодно будет судьбе тебя сделать победителем, возвращусь я в свои зелыи, ты же в мире, спокойствии и благоденствии пребудешь на этом острове вместе со своими людьми, а еще верну я тебе все города и замки, моею славною рукою завоеванные и добытые.

Слова сии не хвастовства ради сказаны и не в оскорбление королевской короны, но во славу Аллаха, ибо велик он и каждому воздаст по заслугам его».

Глава 14

О том, как послы короля Канарского отвезли вызов королю Английскому.

По приказу короля Канарии из замка Алимбург отправились в город Варвик с посольством к королю Английскому два знатных мавританских рыцаря, впереди же послали они трубача, чтобы просить для себя охранную грамоту.

У городских ворот велели ему обождать ответа, а один из стражников тем временем отправился оповестить короля. Король, собрав свой совет, приказал пропустить трубача. Как вошел тот в город, заговорил с ним граф Солсбери[31] и так сказал:

Трубач, говорю я тебе от имени его величества короля, что могут послы прибыть к нему спокойно и надежно и никто не причинит им вреда.

И с этими словами дал граф трубачу шелковые одежды и сто золотых. Трубач отправился обратно очень довольный, а отшельник до прихода послов так сказал королю:

Сеньор, следует нам устрашить мавров. Прикажите, ваше величество, двум знатным вельможам выйти к городским воротам, дабы принять послов, и пусть идут они со множеством людей и в полном вооружении, в военных доспехах, только без шлемов, у ворот же выставьте стражу в триста воинов в таких же доспехах. И велите, ваша милость, украсить все улицы, по которым пройдут они, а все девицы да женщины, молодые и старые, что еще держатся на ногах, пусть закроют полотнищами окна и балконы, так чтобы были видны только их головы, и пусть наденет каждая шлем. Как будут проходить послы, увидят они блеск доспехов и подумают, будто все это воины. А триста стражников, что стояли у ворот, пусть тем временем пройдут по боковым улицам навстречу послам и пусть сопровождают их к вашему величеству. Истинно устрашатся мавры стольких воинов, ибо не знают, как и отчего проиграли сражение, а увидев такую великую рать, подумают, что прибыло к нам подкрепление из Испании, Франции или из Германии.

По нраву пришлись королю и советникам слова отшельника, так и поступили. Выбрали тогда графа Солсбери и герцога Ланкастера[32] для встречи послов, с ними отправились четыре тысячи дружины, и у каждого воина на голове был венок из цветов, и вышли они из города на целую милю. Сказал тогда герцог Бедфорд:[33]

Что ж, отец отшельник, коли столько церемоний тебе потребно, как же встретит король послов — одетый или голый, в доспехах или без оных?

Хорош был бы ваш вопрос, — ответил отшельник, — ежели не подмешали бы вы в него злобы. Однако по всему видно, что словами вашими не к добру, а ко злу вы клоните. Негоже вам поносить перед советом и сеньором моим королем старого старика и отшельника, а потому извольте прикусить язык, если ж нет, накину я вам на голову узду и натяну поводья.

Тут вскочил герцог, вытащил меч из ножен и так сказал:

Не будь вы дряхлым стариком, одетым словно святой Франциск, этим самым мечом, что умеет мстить за поношения, укоротил бы я вам рясу наполовину.

Тогда король поднялся в гневе, схватил герцога и отнял у него меч, а потом велел заточить его в главную башню. А все прочие, что там находились, успокоили старика, сказавши, что в его возрасте и положении следует простить обидчика, и с готовностью отшельник это сделал. Король же, как ни молил его отшельник и знатные вельможи, нипочем не пожелал простить герцога, но говорил, что следует зарядить им пушку вместо ядра и тем залпом встретить мавританских послов.

Пока они так спорили, сообщили королю, что прибыли послы, и все выбранные рыцари вышли им навстречу, как было задумано.

Приблизившись к королю, передали послы вызов на бой вместе с верительной грамотою, и велел король прочесть прилюдно то послание. А отшельник подошел к королю и сказал:

Примите, ваше величество, этот вызов.

Тогда сказал король:

Принимаю я вызов на бой на условиях вашего короля.

С тем попросил король послов задержаться до следующего дня, дабы дать им более подробный ответ, велел устроить их как можно лучше и принести немедля все, в чем они нуждались.

После того созвал король общий совет, и, пока все собирались, отшельник с другими сеньорами, подошедши к королю, встал перед ним на колени, поцеловал руку его и стопу и с величайшим почтением просил о великой милости: дать ему ключи от башни, где заточили герцога, а те ключи хранились у самого короля. И так умолял отшельник и все остальные, что вынужден был король уступить. Отправился отшельник со спутниками к башне, и увидели они там монаха, который исповедовал герцога, ибо тот уже чуял смерть свою. Когда же услыхал он, как открывают дверь, пришел в такое смятение, что чуть не лишился рассудка, ибо считал, что поведут его на расправу.

Увидев герцога, сказал отшельник:

Сеньор, ежели оскорбил я вас в ответ на ваше оскорбление, милостиво прошу вас меня простить, я же охотно вам прощаю.

После того как они примирились, все вернулись на совет к королю, герцогам, графам и маркизам и вновь перечитали письмо мавританского короля. А поскольку король и все прочие, там находившиеся, с великим почтением относились к отшельнику, видя, что святой этот человек сведущ в рыцарском деле и, судя по словам его, искусен во владении оружием, решено было между всеми первому ему дать слово. Отшельник же повел такую речь.

Глава 15

О том, как порешил совет, что отшельник первым скажет свое суждение о вызове на бой, который прислал король Канарский королю Английскому.

Рассудок мой справедливо повелевает повиноваться приказам вашего величества, господина моего, а потому, коли требует ваша милость, чтобы первым я взял слово, несмотря на ничтожность мою и невежество, не умаляя положения этих великодушных сеньоров, скажу я вам свое суждение. Знаю я, что не достоин рассуждать о подобных событиях, как человек мало сведущий в военном деле, и заранее винюсь и прощения прошу у сеньора моего короля и всех остальных, если слова мои придутся вам не по нраву, поправьте тогда вы меня и не презирайте слов сих, ибо исходят они от отшельника, который более ведает о диких зверях, чем об оружии. Скажу я вашему величеству: удовлетворить потребно просьбу Большого мавра о сражении один на один и не на жизнь, а на смерть, к тому же уже приняли вы сей вызов, как подобает доброму и славному королю, не убоявшись смертельной опасности, ибо сдается мне, что лучше для короля нежданная смерть, чем великий позор. Известно нам, что король мавританский — могучий и храбрейший рыцарь, в письме своем он сообщает, что лишь с королем желает сразиться, а потому, дабы не нарушить данного слова, и ради Господа Бога нашего, судьи всевидящего, от которого ничто не укроется, следует нам на все пойти, однако ж поступать без обмана, ежели желаем мы победить врага. Ведомо нам, что господин наш король слишком еще молод и не способен к подобной битве, ибо слаб телом и мучим болезнями, хотя душою он доблестнейший рыцарь, а потому не ему по справедливости следует биться на поединке с таким могучим рыцарем, как мавританский король, но герцогу Ланкастеру, который приходится дядей моему сеньору. Пусть он проведет бой, а ваше величество соблаговолит отдать ему скипетр и корону, дабы не усомнился Большой мавр, что бьется с королем.

Не успел отшельник договорить последние слова, как в великом гневе вскочили три герцога — Глостер, Бедфорд и Экстер[34]. Громко кричали они, что никак не согласны, чтобы бился герцог Ланкастер и возвышен был до монарха, ибо все они трое ближе по крови королю, а потому им принадлежит право биться.

Оборвал их речи король и велел замолчать, сам же сказал такие слова.

Глава 16

О том, как король убеждал рыцарский совет, что должен биться с королем Гран Канарии, и как рыцари ему возражали.

По справедливости не может быть принято столь нелепое предложение. Уж лучше солгали бы вы мне, искушая мою волю, ибо не по нраву мне и не допущу я того, чтобы кто-либо из вас за меня сражался. Сам я принял вызов на бой, сам и буду биться.

Поднялся тут один славный барон и так сказал:

Сеньор, да простит мне ваше величество эти слова, но никогда мы не согласимся на то, что вы сейчас предлагаете. Хотя и даровал вам Господь Бог волю, но лишил он вас мощи, а потому ведомо нам всем, что не в ваших силах сразиться в таком тяжком и суровом бою, положитесь же на наш совет и на волю, ибо, ежели бы знали мы, что способен наш доблестный король свершить задуманное, от всей души дали бы свое согласие.

И все остальные бароны и рыцари одобрили эти слова.

Коли не по нраву это вам, мои вернейшие вассалы, — сказал король, — и не в силах я, по-вашему, сразить мавританского царя, благодарю вас за ту любовь, что вы мне выказали, и предоставляю себя вашей воле. Однако желаю я и приказываю, чтобы под страхом смерти не смел никто сказать, что за меня будет биться, кроме того, кого я сам назову. Он будет на моем месте, ему передам я корону, королевство и королевский скипетр.

И отвечали все, что согласны. Затем король повел такую речь..

Глава 17

О там, как король Английский, с согласия всех своих баронов и рыцарей, передал королевство, корону и скипетр отшельнику и велел ему принять бой и сразиться на поединке с королем Гран Канарии.

Льстива и хитра жестокая судьба и, ежели хочет она погубить нас, не являет до поры враждебный свой лик, дабы тот, кто живет в счастии, не ополчился против нее. Но тяжкая судьбина уготована тому, кто пребывает в радости и на самой вершине счастья, ибо, ничего не зная о превратностях судьбы, малое зло почитает он за великое, а великому противиться не может. А потому, герцоги, графы и маркизы и все мои вернейшие подданные, скажу я так: коли угодно было Божественному Провидению лишить меня силы и телесного здоровья, коли, по единодушному вашему мнению, не способен я сразиться на поединке, в соответствии с вашей доброй волей и расположением, уступаю я место мое, скипетр и королевскую корону, отрекаюсь от моей власти и отдаю ее с охотою, по доброй воле, без принуждения, без оговорок и условий почитаемому мной отцу отшельнику, что сидит сейчас между нами.

И снял король свои одежды и так сказал:

Снимая с себя одеяние королевское и надевая его на отца отшельника, лишаю я себя королевства и власти, и облекаю ею отца отшельника, и прошу я великодушно принять ее и сразиться за меня с мавританским королем.

Услышав такие слова, вскочил отшельник и хотел было отвечать, но тотчас же все знатные сеньоры окружили его и не дали ему говорить, сняли они с отшельника рясу и надели на него королевское одеяние. Отрекся король от своей власти, уступив ее отшельнику, и королевский нотариус сделал о том запись в присутствии всего совета и с согласия всех баронов. Уступив просьбам рыцарского совета, принял король- отшельник власть и согласился на битву и сей же час попросил принести ему оружие, что придется ему по руке. Принесли ему много всякого оружия, но никаким не остался он доволен.

Видит Бог, — сказал король-отшельник, — смогу я биться хоть голым, но не таким оружием. Прошу я вас, сеньоры, пойдите к достославной и благородной графине и попросите ее любезно, чтобы одолжила она мне оружие мужа своего Гвильема де Варвика, то самое, каковым обыкновенно он сражался.

Как увидела графиня, что пожаловало к ней такое множество герцогов, князей и маркизов, и услышала, зачем они пришли, с охотою отвечала и отдала им оружие, да только не самое лучшее. Увидев его, сказал король:

Не то это оружие, о котором я просил, есть у нее другое, лучше этого.

И вновь наведались бароны к графине и справились о другом оружии, графиня же отвечала, что ничего другого нет у нее. Услышав такой ответ, сказал король:

Сеньоры и братья, явимся к ней все вместе и попытаем судьбу.

Как предстали они все перед графиней, сказал король:

Сеньора графиня, ради вашей доброты и любезности, одолжите мне оружие, что носил муж ваш Гвильем де Варвик.

Сеньор, — сказала графиня, — да не видать мне сына моего, храни его Господь, ибо другого уж не будет у меня, ежели уже я вам его не отослала.

Верно, — сказал король, — однако не то оружие прошу я у вас. Велите принести мне то оружие, что хранится в покое позади вашей спальни, то, что покрыто белой и зеленой камкою[35].

И сказала тут графиня, упав на колени:

Сеньор, умоляю вас и прошу о милости: откройте мне имя ваше и скажите, откуда знаете вы господина моего графа Гвильема де Варвика.

Глава 18

О том, что ответил король-отшельник графине, когда умоляла она его открыть ей свое имя и рассказать о дружбе с ее мужем графом Гвильемом де Варвиком, а еще о том, что король-отшельник рассказал ей о битве за город Руан и о деяниях графа.

Графиня, — сказал король-отшельник, — не время пока открыть мне вам свое имя, ибо занимают меня теперь более серьезные и важные заботы, а потому прошу вас одолжить мне оружие, о котором просил я вас, сослужите вы мне тем большую службу.

Сеньор, — сказала графиня, — охотно я дам то оружие, и пусть дарует вам Господь победу над королем мавров, однако ж, сделайте милость, ежели не могу я сейчас узнать вашего имени, скажите мне хотя бы, как вы познакомились и подружились с моим мужем.

Отвечал король:

Сеньора, коли так вы меня упрашиваете, охотно расскажу я вам, ибо весьма вы того заслуживаете. Должно быть, вы хорошо помните ту великую битву при городе Руане[36], в которой ваш муж победил короля Французского. Граф командовал войсками в городе, когда прибыл к стенам французский король, а с ним шестьдесят тысяч воинов пеших и конных, муж ваш тогда с небольшим числом людей выехал из города, хорошо укрепив ворота, и у самого моста дал французам славный бой, в котором полегло более пяти тысяч человек, часть были убиты на мосту, другие же утонули в реке. Граф вернулся в город, и вскоре пришло подкрепление из Пикардии, и решили французы взять город, но помешал тому Гвильем де Варвик, оставив засаду у ворот. Король со всей своею дружиною ринулся в бой, случилось там большое сражение, и тогда муж ваш в разгар битвы въехал на своем коне в городские ворота, а за ним множество французов. Когда сочли стражники, стоявшие на башнях по обеим сторонам ворот, что довольно французов в городе, быстро опустили они решетку, король же остался за воротами. Расправившись с теми воинами, что оказались в городе, увидел Гвильем де Варвик, что король Французский продолжает ожесточенно биться, пытаясь войти в город, и тогда граф, муж ваш, выехал из других ворот и ударил там, где сражался король и его воины. Тут подоспела графу подмога из города, король же Французский дважды был ранен, а конь под ним убит. Один из французских рыцарей, увидев своего короля без коня и раненного, спешился, усадил его рядом с собой на коня, и покинули они поле, ибо проиграли битву. И помните вы, графиня, как спустя несколько дней приказал английский король мужу вашему прибыть в это королевство, и с какими почестями встречали его король и все жители — даже сделали для него пролом в городских стенах, сочтя, что негоже ему проезжать через ворота. Повозка его украшена была парчою, а лошади шли под шелковыми попонами, он же ехал один в стальных доспехах и с обнаженным мечом в руке. Вскоре прибыл он в город ваш Варвик и провел здесь несколько дней, а я постоянно сопровождал его, и во всех войнах были мы с ним братьями по оружию.

И, помолчав, так сказала графиня.

Глава 19

О том, что говорила графиня королю-отшельнику, когда милостиво просил он дать ему оружие графа Гвилъема де Варвика, и о том, как объявил король-отшельник о поединке один на один с мавританским королем, в котором одержал славную победу.

С радостью, сеньор, и неизъяснимым удовольствием вспоминаю я о событиях, о которых правдиво поведала ваша милость, и великое утешение мне слышать рассказы о доблестных деяниях моего славного мужа и сеньора, которого несказанно я любила и высоко ценила, ибо храбростью своею стяжал он себе поистине королевскую славу. Но не пощадила меня судьба: забрала его у меня и оставила горевать горе. С той поры, как покинул он меня, нет мне отрады ни днем, ни ночью, всякий день о нем я тоскую. Но не хочу я более говорить о том, дабы не обидеть вашу милость, об одном лишь одолжении и милости прошу вас: да простит мне ваше величество, что во времена вашего отшельничества не сделала я для вас того, что могла бы, кабы знать мне, что были вы братом по оружию моему мужу Гвильему де Варвику, не так бы я вас одарила, не такие оказала бы почести.

Весьма доволен остался король словами славной графини.

Неповинный да не попросит прощения. Велики добродетели ваши, вовек их не перечислить, мне же не хватит слов, чтобы отблагодарить вас за то, чем вам обязан. Однако, любезная и достославная графиня, дайте же мне то оружие, что я у вас просил.

Сей же час велела графиня принести другое оружие, покрытое синей парчой. Увидев его, сказал король:

Как же хорошо храните вы оружие вашего мужа, сеньора графиня! Не хотите вы отдать его, как бы мы ни просили! Принесли вы мне оружие, которым бился Гвильем де Варвик на турнирах, а то, о котором говорил я, висит в маленьком покое позади вашей спальни, покрыто оно зеленой и белой камкой, а еще есть на нем золотой лев с короною[37], и доподлинно мне известно, что этим оружием бился муж ваш в самых жарких битвах. И ежели позволите вы мне, сеньора графиня, войти в вашу спальню, сдается мне, смогу я его отыскать.

Горе мне! Говорите вы так, словно всю жизнь свою провели в этом доме. Ступайте же, ваша милость, и возьмите то, что вам по нраву.

Увидев, что с охотою согласилась графиня, поблагодарил ее король, вошел в покой и, найдя там именно то оружие, которое он искал, велел отнести к нему и подготовить к бою.

Бой назначен был на следующее утро, вечером же отправился король в собор и всю ночь провел там на коленях пред алтарем Пресвятой Богоматери, Госпожи нашей, и все его оружие лежало на алтаре. На рассвете благоговейно прослушал он мессу, облачился в доспехи прямо в церкви, а затем позавтракал куропаткой, дабы поддержать силы. После того отправился он в поле, а за ним последовали босыми из города все женщины и девицы. Девицы шли с распущенными волосами и молили Его Небесное Величество и Пресвятую Богоматерь даровать королю победу над мавром.

Король-отшельник уже дожидался на поле, когда появился мавританский король со всем своим воинством — пешими и конными. Мавры поднялись на высокий холм, чтобы видеть бой, христиане же стали у городских стен. Король-отшельник был вооружен копьем с острым железным наконечником, мечом и кинжалом, в руках он держал большой щит для пешего боя. У короля же мавританского был лук со стрелами и меч, а на голове — тюрбан.

И вот два храбрых воина с яростью бросились друг на друга. Мавр метнул стрелу, пробила она насквозь щит и пронзила руку короля-отшельника. Тут же метнул мавр вторую стрелу, и попала она в бедро, но не пробила его, однако застряла в доспехе и сильно мешала королю двигаться. Так получил он две раны, прежде чем смог приблизиться к противнику, а когда оказался рядом с ним, сильно ударил копьем. Король мавританский очень искусен был в битве и луком своим отбил копье, так что упало оно в десяти шагах, но тут подошел король-отшельник столь близко, что несподручно стало мавру метать стрелы. Подошедши совсем вплотную, так что мог он дотронуться до врага рукою, громко крикнул король-отшельник:

Да поможет мне Господь разбить всех мавров на свете!

Увидев короля лицом к лицу, понял мавр, что не может нацелить лук, и пал духом.

Тогда вынул король меч, поскольку копье его лежало на земле, и, подойдя еще ближе к мавру, ударил его по голове, но не достиг удар цели, оттого что на неприятеле был большой тюрбан. Мавр как мог отбивался своим луком, но тут король-отшельник вновь обрушился на него со всею силою и отрубил противнику руку, а потом вонзил меч по рукоять ему в бок, и повалился мавританский король наземь. Тогда быстро приблизился король к мавру, отрубил голову его, а затем, поднявши копье, насадил голову на острие и с победою вернулся в город.

Не описать ту радость, которой радовались христиане, женщины и девицы, узнав, что пришел конец их плену. И едва прибыл король в город, позвали лекарей, чтобы излечить его раны.

На следующий день собрал король совет в том покое, где лежал он, и решено было отправить двух рыцарей с посольством к маврам, дабы просить их сдержать слово, данное при всем народе, и обещать, что покинут они королевство живыми и невредимыми, и со всеми своими кораблями, сокровищами и одеждами вернутся в свои земли, и никто не причинит им зла и урона.

Когда выбрали послов, вперед отправили трубача за охранной грамотой, и немедля мавры эту грамоту дали. Отправились послы из города и, добравшись до мавров, объяснили им свое посольство, те же великолепно их приняли и предложили подождать ответа. А сделали это мавры, чтобы учинить послам великое зло, ибо затаили они глубокую ненависть, оплакивая смерть своего короля.

И разгорелся спор между маврами: кого выбрать новым королем. Одни считали, что будет им Кале-бен-Кале[38], другие хотели возвысить Адукеперека, что приходился убитому двоюродным братом. В конце концов порешили: быть королем Кале-бен- Кале, поскольку он храбрый и могучий рыцарь. И едва лишь возвестили о том, повелел он схватить послов и всех, кто с ними прибыл, и убить. Отрубили всем им головы[39], сложили в корзины и навьючили на осла, дабы отправить в город. Стражники на городских башнях увидали, что едут к ним два всадника и тащат за собою осла. Возле самых стен города отвязали они осла и быстро поскакали прочь. Тогда приказал начальник стражи отправить десять человек верхом и разузнать, что случилось. А услышав о происшедшем, не захотели стражники выехать из города, чтобы взглянуть на столь низкую подлость и жестокость, но прямиком отправились доложить о случившемся королю и совету. Получив такую весть, сильно подивился король и так сказал.

Глава 20

Торжественный обет, который дал король-отшельник, после того как получил он раны в бою с мавританским королем.

Сам я бросился в опасную схватку, и пребывать мне за то во славе вечной, ибо почитаю я мертворожденными тех, кто в потемках жизни да в тихой лени влачат свои дни: прежде чем войти в сей мир, становятся они орудием безжалостной судьбы, несет она их по свету, куда захочет, и меньше проку от них, чем от камней или деревьев, которые за необыкновенные свойства и за чудные плоды высоко ценятся людьми. Лишь те живут достойной жизнию, чья сила духа не убоится смерти, и, погибая, не умирают они, а потому удел их — великий покой жизни вечной и доблестная слава. О безжалостнейшие неверные! Нет вам веры, никогда не дадите вы того, чего нет у вас! Теперь принимаю я торжественный обет, хоть и изранен я королем вашим: до тех пор не войти мне под крышу дома, ежели только не на службу во храм Господень, пока не вышвырну я мавританскую орду из этого королевства!

Немедленно поднялся король с постели, велел принести свою одежду и трубить во все трубы. Первым выехал он из города и приказал кликнуть клич, дабы все мужчины от одиннадцати лет[40] и до семидесяти под страхом смерти прибыли к нему в лагерь. А лагерем стали в тот же день и в том самом месте, где выиграно было сражение с маврами, только на этот раз велел король доставить на поле пушки и прочие орудия, потребные для войны.

Когда прознала достославная графиня, что кликнул король такой клич, обуял ее страх за сына, которому исполнилось уже одиннадцать лет, а потому следовало идти на войну. В великой печали пешком отправилась она в королевский стан и, упав на колени, жалобным голосом так заговорила:

К вашей святости взываю я, о благоразумнейший король, да продлятся блаженные ваши дни! В великой вашей щедрости жалеете вы и выручаете отчаявшихся, а потому молит вас мать, сраженная горем, памятуя о милости вашей и о добродетели и доблести: сжальтесь надо мной, ибо ничего нет у меня на свете, кроме единственного сына, который так мал, что не будет вам подмогою. И ежели помнит ваша милость о великой дружбе, любви и братстве с моим мужем в военные времена и о том подаянии и почестях, которые оказала я вам во время вашего отшельничества, прошу вас, услышьте мои мольбы и стенания, не отнимайте у меня сына, сироту, потерявшего отца, ибо ничто больше в мире не утешит меня. О сеньор, отец милосердный, не оставьте нас благодеяниями, явите высокую милость, мы же, с сыном, в вечном долгу пребудем перед вами.

Услышав о столь неуместном желании графини, сей же час ответил ей король и так сказал.

Глава 21

О том, как отказался король оставить графине ее сына.

Желал бы я повиноваться вашей воле, сеньора графиня, ежели просили бы вы по справедливости, ибо честь и достоинство вашего сына не менее мне дороги, чем мои собственные. Однако должно мужчине обучиться владению оружием, военному искусству и благородным манерам, как предписывают благодатные законы рыцарского ордена, и таков уж добрый обычай — дети рыцарей с младых ногтей приучаются к оружию, поскольку в раннем возрасте лучше всего они постигают военную науку, как в ристалище, так и на войне. А потому как ваш сын как раз в лучшем возрасте, чтобы лицезреть величайшую доблесть, которую в деяниях своих являют славные рыцари, хочу я взять его с собою, и любить его как сына, и оказывать ему всевозможные почести, во имя любви к его отцу и на радость его матери. Счастье для матери видеть, как юный и проворный сын ее участвует в битвах, где добывают великую славу! А поскольку необходимо ему поехать с войском, должен я назавтра посвятить его в рыцари, дабы мог он подражать доблестным деяниям отца своего Гвильема де Варвика, и коли отправится со мною ваш сын, почет ему будет от всех добрых рыцарей. При жизни очень любил я вашего мужа, подобает мне любить его и после смерти, ни к кому не питал я такой любви и привязанности, а потому буду я ныне почитать и любить его сына, ибо ничего лучше не могу я сейчас сделать для отца. Вам же, достославная графиня, совет мой: возвращайтесь в город и оставьте мне вашего сына.

По правде говоря, — сказала графиня, — не по душе мне этот совет, сеньор, и не по сердцу. Называли вы службу рыцарскую благодатной? Так скажу я вам: не благодатная она — горькая, тяжкая и беспощадная. Да надобен ли иной пример, ваше величество, коли сами вы вчера были здоровы и веселы, а нынче вижу я вас грустным, больным и хромым? А сколько несчастных и вовсе не вернулись с поля битвы? Потому-то и боюсь я за сына, кабы знать, что не убьют его в бою и не ранят, охотно отпустила бы его с вашей милостью. Но кто же на войне меня в том уверит? И бьется моя душа в невыразимой муке, ибо сын мой храбр и благороден и жаждет повторить славные подвиги отца. Сеньор, ведомо мне, сколь велика военная опасность, а потому нет отдыха моей душе, и прошу я вас решить иначе: мне отдайте сына моего, сами же без него воюйте.

И сказал тогда король очень любезно:

Все слова хороши в устах женщины. Однако, сеньора графиня, не тратьте речей понапрасну, ступайте с миром и возвращайтесь в город, ничего вам так не добиться.

Родня графини принялась просить ее вернуться и не беспокоиться о сыне, поскольку сам король о нем позаботится. Увидев, что делать нечего, сказала графиня со слезами.

Глава 22[41]

О том, как печалилась графиня, оставляя своего сына.

Пусть сочтут меня безрассудной, но хочу я, чтобы разделили все вокруг печаль мою и боль! О горькие рыдания, свидетели беды моей и погибели, да услышат их, да расскажут они о моих несчастьях и страданиях! А слова мои печальные, да исторгнут они вздохи, стоны и слезы! Вот муки матери, у которой ничего нет на свете, кроме единственного сына, и того забирают, обещая братскую любовь да дружбу, а отдают на жестокую да страшную погибель! О мать, словно плодовитая овца породила ты сына, чтобы разорвали его на кровавой бойне! Но к чему мне горевать, коли нет спасения, ведь сам король не хочет смилостивиться надо мной и моим сыном!

Короля же причитания и стенания графини и обильные ее слезы весьма разжалобили, отошел он в сторону и попросил, чтобы родичи увели ее в город. И тогда два рыцаря, что приходились родней графине и сыну ее, подняли ее с земли и под руки отвели к городским воротам, утешая несчастную как могли.

Вижу, что желали бы вы, — сказала графиня, — облегчить материнскую долю, но, чем более меня вы утешаете, тем сильнее мука и страшнее горе, терзающее израненную душу. Потому я мать, что у меня есть сын, а как убьют его в бою, что станется со мной, бедной и несчастной, что будет, коли потеряю я мужа и сына — все, что дорого мне в этом презренном мире? Лучше самой умереть, чем видеть такое злодеяние, а мужу и сыну быть бы живыми! К чему блага и богатства, коли отобрали у меня радость, блаженство и отраду, а все, что мне осталось — горькие слезы и вечные стенания?[42] Да сжалится Господь надо мною, да позволит он мне узреть чудный зеленый берег реки жизни, и позабыть там о прошлых моих страданиях, и отойти в покой жизни вечной.

Как сказала графиня эти слова, заговорил ее сын:

Сеньора, умоляю вас, не плачьте, не кручиньтесь так из-за меня. Готов я целовать ваши руки за ту великую любовь, что вы сейчас явили. Но не забудьте: достиг я уже возраста, когда вылетают птенцы из-под материнского крыла, и должен носить оружие и сражаться, дабы показать всем, что я сын своего отца. И если угодно будет Всевышнему, охранит он меня от зла, и дела мои Ему будут угодны, и утешится душа моего отца там, где живет она, и возрадуется ваша милость.

Услышав эти слова, повернулась графиня к рыцарям, что вели ее под руки, и так им сказала:

Не надо вам теперь умирать за сына. Думала я, что заодно со мной сын, что убежит он от вас и спрячется в укромном месте, вдали от военной опасности, ведь он совсем еще ребенок, да вижу, поступит он мне наперекор. Верно говорят в народе: теплым молоком не приручить дикого зверя.

Когда подошли они к городским воротам, распрощались с графиней рыцари и вернулись в лагерь, сын же ее упал на колени, поцеловал ноги, руки и губы своей матери и попросил ее благословения, а графиня так ему сказала:

Сын мой, да хранит тебя Господь, и да защитит он тебя от всех бед и напастей.

И, поцеловав сына много раз, добавила:

Горько мне это прощание, и не будет для меня на свете большей беды.

Увидев, что уехал ее сын, вошла графиня в город, плача и стеная. И многие почтенные женщины шли за ней и утешали как могли.

Глава 23

Как рыцари, сопровождавшие графиню, вернулись в королевский стан вместе с ее сыном и пересказали королю жалобы графини.

Вернувшись в лагерь, пересказали рыцари королю весь разговор графини с сыном, и король остался очень доволен благоразумием юноши. Той же ночью велел король хорошенько охранять лагерь, никому не позволив снять доспехи, а на рассвете, едва взошло солнце, приказал осмотреть всю округу. Затем велел он трубить в трубы и переместить лагерь на полмили ближе к маврам. А когда стали лагерем в большой долине и расставили шатры, велел король изготовиться к бою. Меж тем перевалило уже за полдень.

Узнав, что христиане покинули город, подивились мавры, ибо никогда раньше не отваживались враги ни на шаг выйти за городские стены, теперь же подошли они совсем близко. Сказали тогда мавританские воеводы, что причиною тому величайшая жестокость, которую учинил король Кале-бен-Кале — предал он коварной смерти христианских послов, и, узнав о том, попросили христиане подкрепления в Испании или во Франции.

Потому-то и подошли они к нашему лагерю и, уж будьте уверены, каждого, кто им попадется, разрежут на куски.

Заговорил тут рыцарь, который ездил с посольством в город, и так сказал:

Оказали они нам великие почести, а как вошли мы в ворота, увидели множество народа на башнях, площадях, в окнах и на балконах и подивились, ибо, клянусь Магометом, сдается, было там не менее двух тысяч воинов. А наш проклятый король велел убить христианских послов безо всякой вины.

Выслушали мавританские воеводы эти слова, поговорили с другими послами, и, прознав правду, убили Кале-бен-Кале и провозгласили нового короля. Затем они вооружились, словно собирались немедленно вступить в бой, и предстали перед христианами.

Солнце уже клонилось к закату, но мавры все же взошли на вершину ближнего холма. Увидев их, сказал король-отшельник:

По всему видно, боятся нас мавры, оттого и забрались так высоко. Скажите мне теперь, сеньоры и братья, хотите ли вы победить жестоких мавров силой оружия или военной хитростью? Ибо с помощью Господа нашего и Пресвятой Богородицы сделаю я вас победителями.

И сказали все:

Сеньор, нелегко нам будет победить, если милость Господа и ваша доблесть нам не помогут, ведь после смерти своего короля собрали мавры всю воинскую силу, числом куда более нашего, а потому, сдается, несдобровать нам.

О сеньоры, об одном прошу вас: не падайте духом. Разве не видели вы, как в бою немногие многих, а слабые сильных побеждают? Запомните, что я скажу вам: важнее на войне сноровка, чем сила, и хотя велико их число и мало наше, великим почетом и славой покроем мы себя, а те, кто придут после нас, превозносить будут наш подвиг. Я же, много лет проживший отшельником, всем, кто умрет вместе со мною в этой битве, отпускаю грехи. Помните, что каждому должно закалять дух в таких боях и не бояться смерти, ибо лучше умереть, как подобает христианину, чем оказаться в плену у неверных. Пусть бьется каждый что есть силы, и дадим мы бой и выйдем победителями, чтобы ни один правитель в мире не упрекнул нас в трусости или в вероломстве, ибо всю силу свою отдадим мы, дабы разбить неверных, врагов наших, что хотели забрать нашу землю, а жен, дочерей и сыновей полонить навеки.

Как сказал король-отшельник эти взволнованные слова, подошел к нему настоящий король и повел такую суровую речь:

Истинно королевское поведение твое и благородство, досточтимый отец, убеждают меня, что великая доблесть заключена в твоих деяниях, и ясно показывают, кто ты есть. Подыми же могучую свою руку с разящим мечом, надежду нашу и опору, и, ведомые всепобеждающей твоей рукою, отправимся мы против неверных. Вели нам свершать достославные подвиги, готовы мы все повелеваться тебе и исполнять твои приказания. Не след нам доле совещаться, настала пора, собравшись с духом, взяться за оружие и ринуться на врагов, отомстив сурово за страшную их жестокость, ибо лучше для рыцаря добрая смерть, чем жалкая и скверная жизнь.

По душе пришлись королю-отшельнику эти решительные слова другого короля, и так сказал он.

Глава 24

О том, как велел король вырыть рвы вкруг лагеря и попросил графиню прислать ему две бочки медных шипов. [43]

О господин мой, невыразимой радостью я радуюсь, видя, сколь вы смелый и мужественный рыцарь. А потому, не предаваясь более разговорам, ибо самим Господом и вашей милостью дана мне власть, я призываю: повторяйте все то, что я буду делать, и с помощью Божией отомстим мы нашим врагам.

И с теми словами взял он в одну руку корзину, а в другую кирку и принялся первым копать землю. Как увидали знатные сеньоры короля за таким занятием, последовали все его примеру.

Когда вышел король из города, повелел он запастись всем необходимым для войны. Теперь же выкопали они вдоль частокола, окружавшего лагерь, ров глубиною в копье, и тянулся тот ров до берега реки, а в частоколе оставили брешь, в которую свободно могли пройти сто пятьдесят человек в ряд. С другой стороны прорыли еще один ров до высившейся неподалеку скалы.

И сказал король:

Дело сделано, но до рассвета осталось всего два часа, а потому прошу вас, герцог Глостер, и вас, граф Солсбери, ступайте к графине и упросите ее от моего и своего имени прислать нам две большие бочки, которые хранил муж ее Гвильем де Варвик наверху в оружейной, — полны эти бочки до краев медными шипами.

Немедля отправились они и передали просьбы и королевский приказ, графиня же, хоть и гневалась на короля за то, что не отдал ей сына, но, услышав о просьбе, была довольна помочь делу, однако не смогла она удержаться от таких слов:

Боже мой! Отчего это славный наш король всё знает о моем доме? Не скроешь от него ни оружие, ни военные припасы. Может, он колдун или предсказатель?

Велели бароны погрузить бочки на телеги и отвезти их в лагерь. Прибыв к королю, передали они слова графини, улыбнулся славный король, рассмеялся и развеселился.

Затем велел он притащить бочки к бреши в частоколе и рассыпать медные шипы по земле, дабы впивались они маврам в ноги, когда те направятся в лагерь, что и было сделано. А рядом приказал король вырыть ямы, глубокие, точно колодцы, дабы попадать маврам из огня да в полымя, и всю ночь напролет рыли эти ямы.

Едва рассвело, воцарилось в лагере мавров великое оживление, под звуки труб, барабанов и анафилов[44] громкими криками стали призывать они к бою, и так спустились с холма, надвигаясь на христианский люд. По приказу короля все воины легли на землю, притворившись спящими, и только когда подошли мавры к лагерю на пушечный выстрел, вскочили они и начали строиться, всячески выказывая неспособность к бою. Когда приблизились мавры к бреши в частоколе, сказал король:

Сеньоры, прошу вас не падать духом. Теперь же покажем врагу спину, притворимся, что спасаемся бегством.

А мавры, увидев, как бегут христиане, бросились со всех ног вдогонку. Но едва приблизились они к бреши, через которую только и можно было проникнуть в лагерь, впились им в подошвы медные шипы. Тут король, будучи рыцарем, весьма искусным в ратном деле, велел людям своим остановиться и, увидев, как мучатся мавры от ран на ногах и падают в глубокие колодцы, прикрытые ветвями и присыпанные сверху землей, вскричал что есть силы.

Глава 25

О там, как король-отшельник дал маврам бой и вышел победителем.

Рыцари, достойные славы! Станьте спиною к городу и повернитесь лицом к врагу веры христианской! Ударим что есть духу, дадим маврам жестокий бой, никому не будет пощады!

Первым ринулся вперед король, а за ним все остальные. Мавры же, видя, как теснят их христиане, не могли двигаться из-за пораненных ног, а потому приговорены они были к смерти, и множество их полегло. Те же, что шли за ними, увидев гибель своих сородичей, обратились в бегство не сопротивляясь. Вернулись они в замок и засели там.

Король мчался вдогонку врагу, убивая и рубя головы тем, кого настигал. Но вот он остановился, мучимый полученными ранами, и увидел, как взяли в плен одного могучего и громадного мавра. Тогда пожелал король, чтобы сын графини, которого накануне посвятил он в рыцари, убил этого мавра. И мальчик, собрав всю свою волю, так ударил мечом по голове мавра несколько раз кряду, что уложил его на месте. Увидев это, схватил король мальчишку за волосы и бросил его на простертого на земле мавра, а потом так прижал, что глаза и лицо его умылись в крови, и заставил он мальчика положить обе руки на раны, чтобы весь перепачкался он мавританской кровью[45]. И стал тот мальчик храбрым рыцарем, и так он потом отличился, что не сыскать было во всем мире равного ему в рыцарской доблести.

Хоть и видел добрый король, что выигран бой, продолжал он преследовать мавров, и всех, кого догоняли, убивали без пощады. Не случалось в те времена большего кровопролития — за десять дней полегло мавров девяносто семь тысяч. Король же, получивши много ран, не мог долго идти, и тогда подвели ему коня.

Истинно, — сказал он, — не сделаю я этого. Все идут пешими, негоже мне ехать на коне.

И тогда продолжили они путь пешими до самого замка, где засели мавры, стали лагерем под его стенами и всю ночь провели в радости и веселии, а наутро, едва рассвело, велел король трубить в трубы и всем вооружиться. Надел он королевскую тунику и первым ринулся в бой. Яростно сражались христиане, дабы овладеть замком, мавры же отбивались арбалетами и копьями, а с высоких башен сбрасывали вниз большие камни. И так забылся король в пылу боя, что оказался впереди совершенно один безо всякой подмоги.

Закричал тогда громко сын графини:

Сюда, честные рыцари, поможем королю нашему и сеньору, он теперь в великой опасности!

Взял он у пажа маленький щит и бросился прямо в ров, чтобы добраться до короля. И все рыцари, видевшие это, ринулись за ним, чтобы попасть на другую сторону рва, и многие были убиты и ранены, мальчик же, с Божьей помощью, остался цел и невредим.

Подойдя к стенам, зажгли они у ворот замка большой костер и вскоре добрались до первого входа. Тут закричал сын графини что есть силы:

Выходите, женщины английские, и получите свободу, пришел час вашего избавления!

И триста девять женщин, что находились в замке, услышав те слова, поспешили к потайной двери, ибо главные ворота полыхали огнем, встретили христиане тех женщин, среди которых было немало знатных сеньор, и отвели их к лагерю.

Увидев, что весь замок охвачен страшным пламенем, хотели мавры сдаться в плен, но король не согласился на то и порешил, что должны они погибнуть в огне, а тех, кто выбегал из замка, тут же убивали либо загоняли копьями обратно. Убито было в тот день и сожжено мавров двадцать две тысячи.

Вскоре отправился король-отшельник с войском в покоренные маврами земли, и ни одного неверного, встреченного по дороге, не пощадили, а добравшись до Хемптона, нашли христиане корабли и галеры, на которых приплыли мавры в Англию, сбросили с них матросов в море, а сами корабли сожгли. И велел король огласить указ, по которому любому мавру, что прибудет на остров Англия под любым предлогом, убиту быть безо всякой пощады.

Как освободили они весь остров и счел король, что исполнил свой обет, со всей свитой вернулся он в город Варвик. Графиня, узнав о приезде короля, вышла ему навстречу из ворот со всеми женщинами и девицами, ибо ни одного мужчины не оставалось в городе, кроме больных и раненых. Подойдя к королю, упала графиня на колени на твердую землю, а за нею и все женщины и девицы, и закричали они громко:

Добро пожаловать, король-победитель!

И славный король любезно обнял каждую, а потом взял графиню за руку, и, беседуя, вошли они в город, графиня же бесконечно благодарила его за великую честь, оказанную ее сыну, а потом поблагодарила и всех знатных сеньоров, что шли с королем.

Глава 26

О том, как открыл король-отшельник свое имя графине, своей жене.

Отдохнул король-отшельник некоторое время, и в один прекрасный день, поскольку положен был конец войне, а в королевстве воцарились мир, спокойствие и должный порядок, решил он открыть имя своей жене и всем людям, дабы после того вернуть власть законному королю и возвратиться к затворнической жизни.

Призвал он своего камердинера и дал ему половину кольца, которое поделил с графиней при прощании, когда уезжал в Святую землю, и сказал ему:

Друг мой, ступай теперь к графине, вручи ей это кольцо и передай то, что я тебе накажу.

Сей же час отправился камердинер к графине, упал перед нею на колени и так сказал:

Сеньора, шлет вам это кольцо тот, кто невыразимой любовью вас любил и поныне любит.

Взяла графиня кольцо и, увидев его, изменилась в лице, а потом крепко задумалась. Быстро вошла она в свою спальню и, прежде чем открыть ларец, заглянула в маленькую молельню, опустилась на колени перед ликом Богоматери и прочла такую молитву:

О смиренная Богоматерь! Госпожа милосердная, ab initio et ante saecula[46] сотворенная in mente divina[47], Ты одна лишь сподобилась девять месяцев носить в девственном чреве своем небесного Царя, окажи мне, госпожа моя, небесную милость, как есть Ты источник всех милостей на свете, и ради того утешения, которые нашла душа Твоя в благой вести, принесенной ангелом, утешь Ты мою душу и тело, и да угодно будет бесценному Сыну Твоему, чтобы то кольцо оказалось кольцом моего славного мужа, я же обещаю служить Тебе целый год в святой обители Твоей Пюи, что во Франции[48], и пожертвовать туда сто марок серебром.

Поднявшись с колен, открыла графиня ларец, где лежала половина кольца, соединила половинки и увидела, что один герб стал возле другого. И поняла она, что передал кольцо граф, муж ее, и сказала в великом смущении:

Скажите же мне, где господин мой, граф де Варвик?

И подумал камердинер, что говорит она о своем сыне.

Отвечайте, Бога ради, верно, муж мой в плену у мавров, ибо не участвовал он в битвах вместе с королем и другими рыцарями, а будь он на свободе, непременно бился бы вместе с ними. О, Господи! Скажите же мне теперь, где он, и немедля я туда отправлюсь.

Хотела графиня выйти из спальни, но не смогла найти двери, ибо до глубины души потрясло ее известие о том, что жив супруг ее. Тут пришла она в такое смятение, что без чувств упала наземь.

Увидев госпожу в таком состоянии, служанки принялись рыдать да причитать. Камердинер же спешно вернулся к королю, и страшный испуг был на его лице. Сказал тогда король:

Что с тобою, друг мой? Какие новости принес ты оттуда, куда был послан?

Упал камердинер на колени и ответил:

Сеньор, коли посулили бы мне в подарок целый город, не хотел бы я такого посольства. Не знаю, что такого злополучного в том кольце, может, получили вы его от неверных или от злых колдунов, да только, как надела графиня его на палец, сей же час упала замертво. Удивительно, какая страшная сила в нем заключена.

Пресвятая Дева! — вскричал король. — Неужто по моей вине умерла славная графиня?

Встал король с трона и направился в спальню графини, нашел же он ее между жизнью и смертью, в окружении лекарей, пытавшихся ее излечить. Пораженный король умолял их любой ценой отыскать средство и сделать все возможное для излечения, сам же он не пожелал покинуть покои графини, пока не придет она в себя.

А как вернулось к графине сознание, увидела она подле себя мужа и короля и немедля поднялась с ложа и упала на колени, чтобы целовать его ноги и руки, но не позволил ей этого король, взял он графиню за руку, поднял с земли и много раз обнял ее и поцеловал, и в ту минуту открыл он свое имя всем сеньорам своего королевства и всему люду.

Молва о том, что король-отшельник и есть граф Гвильем де Варвик, быстро облетела замок и город, и все жители, богатые и бедные, и все женщины и девицы пришли к графине, чтобы поклониться королю и новой королеве.

А как прознал сын графини, что король — отец его, поспешил он в спальню матери, упал на колени возле короля и целовал его руки и ноги. Затем все бароны вместе с королем и королевою отправились в собор и там вознесли бесконечные хвалы Всевышнему за то, что рукою храбрейшего рыцаря освободил Англию от неверных.

Затем вернулись они в замок в великой радости и веселье, под звуки труб и тамбуринов. А как оказались они в главной зале, пригласила графиня короля, мужа своего, и всех рыцарей отужинать в замке в ту ночь, и предложила им столоваться у нее каждый день, пока гостят они в городе. Король и его свита согласились и остались тем очень довольны.

Тогда графиня, не мешкая, созвала всех девиц и женщин, что были в доме, и, снявши парадные одежды, принялись они за работу: велела графиня украсить залу красивым и очень дорогим сукном, расшитым шелком, серебром да золотом, а затем отправила девиц в погреб и на кухню, так что за считанные минуты умудрилась славная графиня накрыть великолепный ужин.

Как было все готово, послали передать королю, что может он прийти отужинать со всеми сеньорами, когда пожелает. Вошел король в залу со всеми знатными сеньорами и, увидев великолепное убранство, чудные яства и драгоценную посуду из серебра и золота, так сказал:

Ей-богу, сдается мне, что все это дело рук графини, ибо нет на свете более проворной женщины.

И велел король-отшельник, чтобы первым усадили за стол истинного короля, рядом с ним усадил он графиню, жену свою, сам же занял место подле нее, далее расселись герцоги по порядку, а за другими столами — маркизы, графы, дворяне и рыцари, и всех обносили великолепными яствами, достойными столь высоких гостей, и каждый день из тех, что провели они в городе, столовались сеньоры у графини, и каждый день устраивались там великолепные празднества. А через девять дней прибыли в город четыреста повозок, груженных золотом, и серебром, и каменьями, и разными драгоценностями, которые забрали у мавров. Приказал тогда король отдать те драгоценности четырем сеньорам, и назвал он герцога Глостера, герцога Бедфорда, графа Солсбери и графа Стаффорда[49].

Как было то сделано, назначил король на следующий день большой совет. И когда собрались все на совет, вышел он из королевских покоев в красивых одеждах: в длинном парчовом одеянии до пят, в алой мантии, подбитой горностаем, с короною на голове и скипетром в руке. И так воссел он посреди рыцарей и в присутствии всех молвил такие слова.

Глава 27

О том, как возвратил король-отшельник законному королю одеяние, корону, скипетр и королевство, а сам вернулся к служению Господу.

Возрадуемся нашей уверенной и славной победе и вознесем бесконечные хвалы Господу, ибо все милости на свете исходят от его великой благодати и милосердия, и лишь с Божьей помощью выиграли мы все сражения и убили всех врагов наших, врагов веры христианской. Вышли мы победителями и, обнажив мечи, отмстили за мерзостные бесчинства и урон, что нанесли нам неверные, и вся их добыча попала к нам в руки. Желаю я и приказываю, чтобы разделили вы ее между собою, пусть каждому достанется его доля: те, кто ранен был при взятии замка, города или поселения, пусть возьмут две части, те, кто остался без руки или без ноги и не может носить оружие, возьмут три части, те же, кто не потерпел урона, пусть получат одну часть и великую честь, что всего дороже. Вы ж, король мой и сеньор, должны быть довольны той милостью, которую всемогущий Господь ниспослал вашему величеству, ибо с помощью верных ваших вассалов получили вы все Английское королевство. А потому я, в присутствии этих великодушных сеньоров, возвращаю вам королевство и власть над ним, корону, скипетр и монаршии одежды и умоляю ваше королевское величество принять их из рук вашего слуги и вассала.

И немедля снял он одежды и вновь надел рясу. Король и все бароны оценили высокое благородство отшельника и бесконечно благодарили его за великую любезность. Король же облачился в одежды, надел на голову корону, взял в руку скипетр и умолял отшельника не покидать его. Предложил он ему княжество Уэльское, пообещав, что власть его во всем королевстве и при дворе будет равняться королевской, и весь рыцарский совет просил о том же. Но не согласился отшельник, сказавши, что никак невозможно ему оставить служение Господу в угоду суете мирской. Истинно был он рыцарь, исполненный необычайного благородства, ибо мог стать королем, а сын его унаследовать королевство, но не согласился, как ни молили его о том жена и родичи.

Поняв, что не пожелает отшельник остаться при дворе, порешил король одарить его сына, дабы выказать любовь и милость к отцу, и отдал ему большую часть Корнуэльского королевства и пожелал, чтобы в день праздника Волхвов[50] и в Пятидесятницу[51] короновали его стальной короною3. И все потомки его следовали тому велению, и до сей поры существует в тех землях обычай короновать стальной короною[52].

Как узнал отшельник о великой милости, что явил король его сыну, подошел он к своему сеньору и, опустившись на колени, поцеловал его руку, как король ни противился, а потом бесконечно благодарил его величество за щедрый дар. Затем попрощался он с королем и придворными, они же весьма огорчились отъездом отшельника, ибо многие почитали его выше самого короля и были недовольны, когда отказался отшельник от власти в королевстве.

Покинув королевский двор, остановился отшельник в одном из поселений, в миле от города, и провел там несколько дней. Тем временем король и Королевский совет повелели послать ему тридцать повозок, груженных самыми богатыми сокровищами, захваченными у мавров. Как увидел отшельник эти повозки, сказал он возницам:

Верните их королю, моему сеньору, и скажите, что ничего мне не надобно, кроме чести, а добыча пусть достанется ему и всем остальным.

И немедля возвратились повозки в город.

Как узнал король и его совет, что ничего не захотел отшельник, сказали все, что он самый великодушный и благородный рыцарь из живущих на свете, ибо от победы ничего себе не нажил, кроме чести, опасностей да ран.

Прознав о том, что муж ее уехал, славная графиня, ничего не сказавши королю и никому другому, собрала свою свиту и отправилась туда, где находился отшельник. Однако же не прошло и нескольких дней, как сам король и знатные сеньоры прибыли туда же, дабы просить у отшельника совета о государственных делах и о многом другом.

Однажды, когда говорил король с отшельником, вошла к ним графиня, и сказал ей король:

Сеньора, пусть не обидят вас мои слова. Из-за вас потерял я графа, вашего мужа, которому охотно отдал бы треть королевства, и тогда до конца дней пребывал бы он рядом со мною.

Ах я несчастная! — сказала графиня. — Неужто я тому причиной и из-за меня вы его потеряли?

Потому как известно мне, что вас он любит больше всего на свете, — сказал король, — и, ежели очень бы вы его попросили, остался бы он со мною.

Ей-богу, сеньор, — сказала графиня, — сомневаюсь, что не потеряли бы его, ибо все равно уйдет он в какую-нибудь обитель.

И долго так они беседовали. Как пришел час, возвратился король в город, а через три дня со всеми своими людьми приготовился покинуть те края. Велел отшельник своему сыну ехать с королем и служить ему верно, а ежели смута и рознь возникнут в королевстве, ни за что на свете не идти против своего короля и сеньора.

Какое бы зло или урон ни понес ты от него. Истинно говорю тебе, что главное бесчестье для рыцаря — ежели пойдет он против своего сеньора. И даже если отберет он все твое имущество, не иди против его величества, ибо может он вернуть то, что забрал. Запомни мои слова: какую бы несправедливость ни терпел ты от короля, даже если ударит он тебя рукою, палкой, мечом или чем иным, не стыдись того, и пусть будет тебе больно, но не стыдно, ибо это сеньор твой. Однажды был я при дворе императора, и как раз на Рождество выходил император из собора с огромной свитою — герцогами, графами и маркизами и благороднейшими рыцарями, и сказал он во всеуслышание, что недоволен епископом, служившим мессу, а некий герцог, его вассал, приходившийся епископу родичем и другом, решил ответить императору. Тот не сдержался, поднял руку и дал герцогу пощечину. И сказал тогда герцог: «Сеньор, еще сильнее может ударить меня ваше величество, ибо я ваш подданный, снесу я все с покорностью, но ежели какой другой король или император против моей воли тронет хоть волос на моей голове, быстро он в том раскается». А потому, сын мой, запомни мою неукоснительную просьбу: никогда не иди против твоего короля.

И пообещал сын исполнить отцовский наказ.

Велел граф-отшельник дать сыну и тем, кто с ним ехал, богатые одежды и украшения и запрячь добрых коней и кобылиц. Попрощался сын с отцом и матерью, но покинул их, лишь когда узнал, что отправляется король со свитою в столицу.

Король же остановился у городских ворот и, справившись о сыне отшельника, не пожелал уехать, не дождавшись юношу. И здесь же у городских ворот сделал его король главным коннетаблем[53] Англии.

Затем выехал король из города и отправился в Лондон. Узнав про отъезд короля, попросила графиня мужа вернуться в город. Граф согласился, и провели они в городе пять месяцев. А как прошло то время, попросил граф у графини прощения за то, что должен исполнить свой обет и вернуться к жизни отшельника, дабы служить Господу. Сказала тогда графиня:

Вот уже несколько дней дух мой пребывает в волнении, а чувства в смятении, ибо ведомо моей измученной душе, что всего больнее вновь потерять то, что уже однажды обрел. Сделайте же милость и разрешите мне следовать за вами, дабы служить вам, достославный граф, и построим мы скит с двумя покоями, а между ними — церковь, с собою же я возьму только двух пожилых женщин и священника, чтобы служил мессу.

И так упрашивала графиня, что пришлось графу уступить ее мольбам. Когда же поняла графиня, что муж ее согласится, не захотела она отправиться в тот скит, где раньше жил отшельник, но выбрала другое чудное место, где росли вековые деревья, и прекрасный светлый ручей с тихим журчанием струился по зеленому лугу, а посередине того чудесного луга высилась сосна необыкновенной красоты. Каждый день все дикие звери из окрестных лесов приходили на водопой к чистому ручью, и любо было глядеть на них.

Когда закончили в часовне все приготовления и уже собрались граф с графинею покинуть город, сделав распоряжения во всем графстве и пристроив людей, живших в их доме, прибыл граф Нортумберлендский с посольством от короля и с верительною грамотой. От имени короля просил он графа и графиню оказать ему честь и явиться в город Лондон по случаю бракосочетания его величества с дочерью французского короля. А ежели не мог приехать граф, пусть непременно приедет графиня, ибо потребно, чтобы встретила она новую королеву и посвятила ее в обычаи и привычки при английском дворе. А выбрал король графиню, поскольку она знатнейшего рода и известна благородством манер, потому и оказана графине эта честь за ее великие заслуги.

И так ответил граф-отшельник:

Посол, передайте его величеству, что я рад бы услужить моему сеньору и королю, но дал я обет служить Господу и не могу нарушить его. Однако ж я счастлив, что графиня отправится ко двору и не уронит нашего доброго имени.

Достославная графину предпочла бы остаться с мужем, однако, услышав волю графа и, понимая, что не может подвести короля, отвечала, что поедет с охотою. А граф-отшельник попрощался со всеми, покинул город и, провожаемый безутешно плачущим людом, отправился в свой скит, где в полном уединении проводил долгие дни. И каждое утро, прочитав молитву, отправлялся он к прекрасному дереву посмотреть на диких зверей, что приходили на водопой к светлому источнику.

Тирант в Англии

Глава 28

О том, как король Английский вступил в брак с дочерью короля Французского, и о больших празднествах, устроенных по случаю свадьбы.

С каждым днем слабел в английских рыцарях боевой дух, ибо пребывали они в благоденствии, мире и спокойствии, отдыхая после битв. И велел тогда славный король, дабы пробудить их от лени и праздности, созвать всех рыцарей к своему двору и устроить большие состязания по случаю королевской свадьбы[54]. И по всем христианским королевствам разнеслась молва о грандиозных празднествах, которые готовил английский король.

И случилось так[55], что некий юноша, потомок древнего бретонского рода, едучи вместе с другими дворянами ко двору английского короля, отстал от товарищей своих и уснул прямо в седле, утомленный долгой дорогою. Тем временем лошадь его сбилась с пути и выехала на тропинку, что вела прямиком к светлому источнику, возле которого в ту минуту сидел отшельник и с упоением предавался чтению. Читал он книгу «Древо рыцарства»[56] и непрестанно благодарил Господа за то, что ниспослал ему великие милости в те времена, когда служил отшельник рыцарскому ордену.

И вдруг завидел отшельник, что едет прямо к нему лошадь со спящим всадником. Оставил отшельник чтение, но не стал будить всадника. А лошадь, подъехав к источнику и увидев воду, захотела напиться, но никак не могла наклонить голову, поскольку узда ее была в седельной луке, и тогда так сильно она дернулась, что всадник проснулся. Открыв глаза, увидел он пред собою отшельника с длинной-предлинной седою бородой и в рваных одеждах, бледного и исхудавшего от долгой покаянной жизни, с опухшими от многих пролитых слез глазами. И по всему было заметно, что это святой человек, достойный великого восхищения.

Вид незнакомца весьма поразил дворянина, однако он без труда догадался, что перед ним человек, ведущий святую жизнь в этом уединенном скиту, дабы замолить грехи и спасти свою душу. Резво соскочил дворянин с коня и отвесил отшельнику глубокий поклон. Тот же, любезно предложив ему сесть подле себя на чудесном лугу, повел такую речь:

Дворянин, милостиво прошу я вас сделать мне одолжение и открыть ваше имя, а также рассказать, какая забота привела вас в этот скит.

И немедля поведал ему дворянин следующее.

Глава 29

О том, как открыл Тирант отшельнику свое имя и происхождение.

Ежели угодно вашему преподобию узнать мое имя, охотно я вам, святой отец, его открою. Называют меня Тирант Белый[57], ибо отец мой был сеньор Тирантской Марки, что по морю граничит с Англией, а мать моя — дочь герцога Бретонского[58], зовут же ее Бланка, и потому прозвали меня Тирант Белый'[59]. А здесь я оттого, что прошла молва по всем христианским королевствам, будто созывает английский король рыцарей к своему двору в город Лондон по случаю своей женитьбе на дочери короля Французского[60], и невеста его — самая красивая девица на весь крещеный мир, и такова красота ее, что ни с чем не сравнится. И могу я вам это подтвердить: на прошлый праздник Святого Михаила[61] случилась королевская помолвка и прибыл я ко двору французского короля в город Париж на большие празднества, король же с королевою и инфантой сидели за столом втроем, и не поверите, сеньор, такой белизны необыкновенной у инфанты кожа[62] , что, когда пьет она красное вино, видно, как струится оно по ее горлу, всем на удивление. А еще говорят, будто пожелал король в день свадьбы стать рыцарем, а потом сам он произведет в рыцари тех, кто захочет принять обет. Я спрашивал оруженосцев и пажей, отчего не стал король рыцарем во время войны с мавром, и отвечали они, что он проигрывал одно сражение за другим, пока не появился знаменитый рыцарь-победитель граф Гвильем де Варвик, который быстро покончил с неверными и во всем королевстве установил мир и покой. А еще рассказывают, что в день Святого Иоанна прибудет инфанта в город Лондон, и устроят там великолепные празднества, которые продлятся один год и один день[63], потому я и отправился туда из Бретани вместе с тридцатью моими товарищами дворянского рода и звания, дабы принять рыцарский обет. И угодно было судьбе, чтобы отстал мой конь, утомленный долгой дорогою, ибо выехал я позже товарищей и пришлось мне нагонять их, и задумался я и задремал, а конь мой тем временем сбился с пути и прямиком привез меня к вам, преподобный отец.

Как услышал отшельник, что едет дворянин, дабы посвятили его в рыцари, вспомнил он о рыцарском ордене и рыцарском обычае, тяжело вздохнул и впал в глубокую задумчивость, помышляя о величайшей славе, коею покрыло себя рыцарство с давних времен. Увидев, что глубоко отшельник задумался, так сказал Тирант.

Глава 30

О том, как спросил Тирант отшельника, о чем тот задумался.

Преподобный отец, не будет ли угодно вашей милости рассказать, о чем сейчас вы задумались?

И сказал отшельник:

Любезный сын мой, дума моя — о рыцарском ордене и о великой ответственности, что ложится на рыцаря, ибо должен он следовать высокому рыцарскому обычаю.

Святой отец, — сказал Тирант, — умоляю, скажите, рыцарь ли вы?

Сын мой, — ответил отшельник, — вот уже пятьдесят лет прошло с той поры, как принял я рыцарский обет, и случилось это в африканской стороне, во время великой битвы с маврами.

Сеньор и отец рыцарства, — сказал Тирант, — коли столько лет отдали вы рыцарской службе, окажите мне милость и поведайте, как же лучше служить рыцарскому ордену, который самим Господом Богом возвеличен и возвышен.

Да неужто, — сказал отшельник, — не разбираешься ты в правилах и рыцарском обычае? И, не узнав о том, смеешь ты просить о посвящении? Да ни один рыцарь не может следовать рыцарскому обычаю, не зная о нем и обо всех нравах рыцарства, а ежели один рыцарь посвящает другого, ничего не смысля в сих правилах, недостоин он называться рыцарем.

Услышав столь справедливые упреки отшельника, обрадовался Тирант несказанной радостью и смиренным голосом повел такую речь.

Глава 31

О том, как упросил Тирант отшельника рассказать о рыцарском ордене.

О, какую же милость ниспослало мне божественное Провидение, приведя меня в сей предел, где познаю я то, чего алкала моя душа! И просветит меня рыцарь славнейший и удивительный, который, послужив верой и правдой рыцарству, удалился в пустыню, бежав от суеты мирской, дабы служить Создателю и ответить перед лицом его за время, растраченное понапрасну, не принесшее плодов добра. Поверьте, сеньор, побывал я и при императорском дворе, и при дворе короля Французского, в Кастилии и в Арагоне, и видел я там множество рыцарей, но никогда не слыхал, чтобы кто-нибудь так достойно говорил о рыцарстве. А потому пусть не рассердится ваша милость, ежели буду я молить вас рассказать мне о рыцарском ордене, ибо я чувствую в себе довольно решимости и храбрости, чтобы исполнить то, что потребуют рыцарская служба и обычай.

Сын мой, — сказал отшельник, — все слова об ордене написаны в этой книге, которую я иногда перечитываю, дабы вспомнить о милости, дарованной мне на этом свете Господом Богом, ибо превыше всего почитал я рыцарство и служил ему. И как дарует рыцарство все, что потребно для рыцаря, так должен рыцарь отдать все силы свои служению рыцарской чести.

Открыл отшельник книгу и прочел Тиранту главу, в которой говорилось о том, как появилось на свет рыцарство и по какой причине оно зародилось, о чем ниже и пойдет речь.

Глава 32

О том, как прочел отшельник Тиранту главу из книги, называемой «Древо рыцарства».

В те времена, когда недоставало в мире милосердия, верности и правды, воцарились в нем злоба, несправедливость и ложь, отчего в великом грехе пребывал люд христианский и в великой смуте, ибо должно на этом свете знать Господа Бога своего, и любить Его, и чтить, и служить Ему, и бояться Его. В далекие же времена справедливость невысоко ценилась, ибо недоставало милосердия, а потому потребно было и необходимо, чтобы вновь вернулась справедливость, дабы вновь она торжествовала и почиталась. И по той причине весь народ поделили на тысячи, а из каждой тысячи выбрали лучшего — самого учтивого и любезного, самого умного и преданного, самого сильного, и высокого духом, и превосходящего всех прочих многими достоинствами и добрыми привычками. Затем принялись искать среди всех животных самое красивое и выносливое, самое подходящее для службы человеку, и выбрали изо всех лошадь, и дали лошадь тому мужу, что из каждой тысячи был избран, и нарекли его всадником или рыцарем, соединив благороднейшего из людей и благороднейшее из животных. И таким же образом поступил первый царь Римский по имени Ромул, когда основал он город Рим, а случилось сие через пять тысяч тридцать один год от сотворения Адама и за семьсот пятьдесят два года до рождения Иисуса Христа[64]. Так вот, дабы процвел Рим во славе и благородстве, выбрал Ромул тысячу юношей — лучших во владении оружием, и вооружил их, и сделал рыцарями, и возвеличил их, и дал привилегии, поставив воеводами над другими; и стойко защищали они город, а имя каждому воину дали miles, что значит тысячный, ибо было их тысяча юношей, вместе ставших рыцарями.

Когда понял Тирант, что рыцарь есть один избранный из целой тысячи, лучший в благородном ратном деле, и узнал, сколь важны рыцарские правила и обычай, глубоко он задумался и так сказал:

О славный Господь, Сеньор наш и Владыка небесный, благодарю Тебя за то, что привел Ты меня в сей предел, где услышал я истинное слово о рыцарском ордене, которому я поклонялся, не ведая о его благородстве, о чести и величии тех, кто верно служит ему. И еще более, чем прежде, утвердился я в моей воле и желании стать рыцарем.

Сдается мне, ты благороден, — сказал отшельник, — достоин любви и уважения, а потому достоин и чести принять рыцарский обет. Но не думай, что и в те давние времена довольно было одного желания, чтобы стать рыцарем: выбирали мужей сильных и благородных, верных и благочестивых, дабы служили они щитом и защитою для простолюдинов от любого урона. И еще подобает рыцарю отважнее быть и храбрее прочих и преследовать злодеев, не задумываясь о грозящих опасностях, при том надлежит ему быть во всем обходительным и любезным, общаться с людьми любого рода и звания, словом, великий это труд и забота — быть рыцарем.

Так, значит, сеньор, — сказал Тирант, — более, чем иным, нужна рыцарю сила и могущество.

Нет, — сказал отшельник, — есть на свете и более могущественные люди, рыцарь же должен обладать достоинствами, никому другому не свойственными.

Воистину хотелось бы мне узнать, чем же рыцари от прочих отличаются.

Сын мой, — сказал отшельник, — узнай же, что, хоть и удалился я от мира, не проходит и дня, чтобы не воскрешал я в памяти моей великолепные деяния благословенного рыцарского ордена, достойные славной молвы. Для того появились на свет рыцари, чтобы верность и прямота почитались превыше всего, и не думай, что рыцарь выше всех прочих людей по происхождению своему, ибо все мы, как определено природою, дети отца своего и своей матери.

Глава 33

О том, как прочел отшельник Тиранту вторую главу.

И прежде всего, появился рыцарь, дабы защищать нашу матерь-Святую Церковь, — сказал отшельник, — а потому не должен он злом платить за зло, но смиренно и великодушно должен прощать тем, кто нанес ему обиду, ибо взывают они к милости его; призван рыцарь защитить Святую Церковь, а иначе грозит ей погибель, и обратится она в ничто. В начале мира нашего[65], как сказано в Священном Писании, не было человека, который осмелился бы оседлать лошадь, пока не появились рыцари, покорившие злодеев. Потом появилось оружие, а едва вооружились рыцари, стали они неуязвимы для противников. Потому, сын мой, расскажу я тебе об оружии оборонительном и наступательном, о том, что оно значит и как ценится. Оружие рыцарю не просто так дано, но с великим умыслом, ибо защищает рыцарь матерь- Святую Церковь и должен укрывать ее от всякого зла, как есть он истинный сын ее. И в пример приведу я[66] одного знаменитого рыцаря, что удостоился великого почета на этом свете и славы на том, по имени Квинт Старший, которого отправил на двух галерах Папа Римский с посольством к Императору Константинопольскому. Приплыл он в порт Константинополь и, сойдя на берег, увидел, что хозяйничают турки в городе, а главный храм превратили в конюшню[67] и держат там лошадей. Отправился он с несколькими людьми поклониться Императору и так сказал ему: «Сеньор, как же позволило ваше величество, чтобы ничтожные турки разрушали сей великий храм, подобного которому не сыскать во всем свете? Не могу я уразуметь, как вы на то согласились, ибо сердце ваше, должно быть, плачет кровавыми слезами». «Рыцарь, — ответил Император, — не под силу мне совершить невозможное, ибо такое великое множество турок, что почти весь город уже под ними, врываются они в дома и все, что хотят, творят с девицами и женщинами, а если кто осмелится сказать слово — убивают либо берут в плен. А потому я и люди мои вынуждены терпеть и молчать». «Трусы! — вскричал рыцарь. — Перестали вы повелевать здесь потому лишь, что боитесь за жизнь свою? Пусть все вооружатся и пойдут за мною!» «Рыцарь, — сказал Император, — любезно я прошу вас ничего не предпринимать, ибо тогда потеряю я всю власть в империи, мне же и моим людям лучше быть покоренными, чем всего лишиться». И сказал тогда Квинт: «Нет в вас мужества и нету веры! Разве вы добрые христиане, ежели не уповаете на помощь Господа? И даю я обет Богу, что первый, кто будет мне перечить, получит такой удар от моего безжалостного меча, что крики его услышат в соборе». Как увидел Император, в какую ярость пришел рыцарь, не посмел он больше сказать ни слова, рыцарь же отправился в порт, собрал немногих людей, прибывших с ним на галерах, и, полный решимости вошел с ними в собор. Там преклонил он колена пред ликом Богоматери, Госпожи нашей, и прочел молитву. А когда молился он, увидел, как много турок вошло в собор и направилось прямо к алтарю, чтобы разрушить его. Быстро вскочил рыцарь и спросил, кто из них главный, и указали ему на одного турка, что расхаживал вокруг и творил всякую подлость, веля людям своим устраивать в соборе хлев и амбар. «Ответь мне, ежели ты начальник над этими мерзавцами, — сказал рыцарь, — отчего бесчестишь ты наш храм, дом Господень? Прикажи вернуть все на прежнее место, а не то своими руками смешаю я известь да песок с кровью твоей[68] и людей твоих и исправлю все то, что ты осквернил и разрушил». «Кто ты такой, — спросил турок, что осмеливаешься так говорить? Какого ты роду и племени и кто твой повелитель?» И так отвечал ему рыцарь.

Глава 34

О том, как посол Папы Римского угрожал в Константинополе воеводе Великого Турка.

«Родом я из Римской империи, а прибыл сюда послом Святого Папы, дабы наказать тебя, осквернитель веры христианской, и от меча, который держу я в моей руке, не знающей жалости, примет смерть каждый, кто захочет разрушить дом Господень». И так отвечал ему турок: «Рыцарь, не пугают меня твои угрозы, и не понесу я от тебя урона, ибо много больше у меня людей. Однако известно мне о высоких достоинствах христианского Святого Папы, а потому ради святости его и из почтения к нему сделаю я то, что ты велишь, но не из страха перед твоими угрозами». И велел он своим людям восстановить то, что они разрушили в соборе, и исполнили быстро его приказ, сделав все лучше, чем было прежде. Уехал турецкий воевода со всеми своими людьми из Константинополя, поклявшись, что никогда в жизни не посмеет больше оскорбить Императора. Так благодаря Квинту Старшему была восстановлена власть Императора, который бесконечно благодарил рыцаря за его высокую доблесть. Попрощавшись с Императором, рыцарь отплыл на галерах и с попутным ветром вернулся в Рим. Святейший Папа, зная, что прекрасно исполнил тот свое посольство, велел выйти навстречу ему всем кардиналам, и епископам, и многим рыцарям. С большими почестями привели к Папе, который принял его с великой любовью и добросердечием и одарил его в награду за труды из своей сокровищницы так щедро, что он и его люди вмиг сделались богатыми. А после смерти воздали рыцарю величайшие почести и торжественно похоронили у алтаря собора Святого Иоанна Латеранского[69]. Вот, сын мой, какой чести удостоился сей рыцарь за свою доблесть. А теперь расскажу я тебе, каково значение панциря[70], закрывающего все тело рыцаря: означает он Святую Церковь, которую рыцарь оберегает и берет под свою защиту, и против любого пойдет рыцарь, защищая ее. И как шлем венчает тело рыцаря, так же высок должен быть его дух, дабы поддерживать людей и быть их заступником и не допустить, чтобы зло или лиходейство потерпели они от любого, будь то король или кто иной. Латные нарукавники и рукавицы означают, что никого не может послать рыцарь вместо себя, сам он должен идти и своими руками защищать Святую Церковь, и добрый люд, и всех, кто ведет праведную жизнь, и теми же руками должен он карать и наказывать недостойных. Наручи означают, что должен рыцарь охранять Церковь ото зла и урона, что может она понести от рук убийц и колдунов[71]. Значение же доспехов, что защищают ноги рыцаря, вот каково: ежели почувствует рыцарь или узнает, что угрожает Церкви беда или что приближаются неверные, дабы нанести урон христианской вере, даже если на лошади не может ехать, — пешим сразится рыцарь в бою, защищая Святую Церковь.

О сеньор, отец рыцарства! — сказал Тирант. — Воистину, счастлива душа моя, ибо может она узнать столь важные секреты рыцарского служения. Прошу я вас, раз уж ведомо мне теперь значение оборонительного оружия, окажите мне милость и расскажите об оружии, что используют для наступления, дабы и о том узнал я.

Порадовало отшельника столь горячее стремление Тиранта узнать законы рыцарского ордена, и так он ответил.

Глава 35

О том, как рассказал Тиранту отшельник о значении оружия.

Питаю я к вам, Тирант, самое доброе расположение, а потому с охотою поведаю все, что мне известно о рыцарском искусстве. Сначала — речь о копье. Копье рыцарское — длинное, с острым железным наконечником, и дается оно рыцарю, дабы железною рукою остановил он всякого, кто зло или разорение может принесть Церкви. И таким должен стать рыцарь, чтобы убоялись его и трепетали перед одним только его именем, и да будет он страшен для противника, как копье, повергающее врагов в страх и трепет. С лиходеями должен он быть беспощадным, с праведниками — верным и честным, а с могучими злодеями — жестоким. Меч рыцарский — с двух сторон острый, и тремя способами можно им рубиться: убивать и ранить острием да еще каждой из сторон, и потому есть меч самое достойное и благородное оружие. Служит меч рыцарю для трех целей: должен он защищать Церковь, должен карать и чинить расправу над теми, кто зла ей желает, и, как острие меча разит нещадно все, что настигнет, должен славный рыцарь настигать и разить безо всякой пощады и снисхождения врагов Церкви и христианской веры. Когда же надевает рыцарь перевязь, опоясываясь мечом, клянется он хранить чистоту своих помыслов. Рукоять меча есть символ мира, а потому обязан рыцарь защищать свое отечество. Эфес есть символ креста, на котором Спаситель возжелал принять мученическую смерть ради искупления страданий рода человеческого. Так следует поступать и каждому доброму рыцарю: принять смерть ради сохранения и упрочения того, о чем выше говорилось, и ежели умрет он за это, отправится душа его прямо в рай. Лошадь есть символ народа, о котором должен рыцарь печься, поддерживая мир и справедливость, и так же, как заботится рыцарь о лошади своей, следя за тем, чтобы не пострадала она перед сражением, обязан он оберегать свой народ, дабы никто не нанес ему вреда. Ибо повелевает долг рыцарский быть жестокосердным и суровым с лицемерами и безбожниками, но милосердным и мягкосердечным — с кроткими и благочестивыми, а ежели случится рыцарю вершить правосудие, и смилостивится он и пожалеет того, кто смерти достоин, погубит он тем свою душу. Шпоры золотые весьма большое значение имеют. Золото, что так высоко ценится людьми, надевает рыцарь на ноги в знак того, что не ослепит оно его, и не совершит он ради золота предательства или подлости, и не уронит рыцарской чести. А рыцарские шпоры так остры, что заставляют лошадь скакать, и означает сие, что должен рыцарь подгонять народ, дабы пробудить достоинство его, ибо одного достойного рыцаря довольно, чтобы многие достойные появились; с другой стороны, должен рыцарь понукать негодных, дабы убоялись они. Рыцарь, что в угоду золоту да серебру поступится своей честью, позором будет рыцарскому ордену. И тогда заслуживает он[72], чтобы оруженосцы, герольды и их помощники огласили и оповестили о том всех добрых рыцарей, те же отправятся к королю с этой вестью, и все вместе, ежели в их он руках, облачат они того рыцаря в доспехи, да так тщательно, словно перед боем или большим турниром, и выставят его на высоком помосте, чтобы все видели. Тринадцать священников отслужат по нему заупокойную службу, словно стоит перед ними гроб с мертвецом, и после каждого псалма снимать будут с рыцаря какой-нибудь доспех. Сначала заберут у него шлем — знак чести рыцарской, и значит сие, что с открытыми глазами пошел он против рыцарских законов. Потом снимут латную рукавицу с правой руки, которой он бьется, а ежели позарился он на золото и тем самым опозорил рыцарский орден, значит, этой самой рукою он и взял его. Потом снимут рукавицу с левой руки, которой защищается рыцарь и которая соучастницей была того, что сотворила правая рука. А следом снимут с него все прочие доспехи и бросят их на землю, и вот что будут при этом возглашать сначала оруженосцы, потом герольды, а потом их помощники.

Глава 36

О том, как лишают рыцарского звания.

«Это шлем того, кто гнусно предал благословенный рыцарский орден». Потом, взявши в руку золотую или серебряную чашу с горячей водою, так вопрошают герольды: «Как имя этого рыцаря?» Отвечают их помощники, называя рыцаря по имени. И кричат оруженосцы: «Неправда! Это тот самый негодный да подлый рыцарь, что не уважает рыцарский обычай». Говорят тогда капелланы: «Дадим ему имя!» И спрашивают трубачи: «Как же назвать его?» Отвечает тогда король: «Пусть покроют великим позором и приговорят к изгнанию из земель наших и королевств этого негодного рыцаря, осмелившегося презирать законы высокого рыцарского ордена». И как произносит король эти слова, сразу же герольды, оруженосцы и их помощники плещут в лицо рыцаря горячей водой со словами: «Теперь будешь ты зваться настоящим своим именем — предатель!» Затем выходит король, одетый в траурные одежды, и с ним двенадцать рыцарей в синих рясах с капюшонами, видом своим выказывают они превеликую скорбь и, снимая с рыцаря доспехи, льют ему на голову горячую воду. Когда не останется на рыцаре доспехов, сталкивают его с помоста, но не по лестнице, по которой взошел он, когда еще звался рыцарем, — связывают его веревкою и тащат вниз. Затем ведут его, осыпая проклятьями, в церковь Святого Георгия, там заставляют его встать на колени пред алтарем и произносят над ним псалом проклятия[73], а король и двенадцать рыцарей, которые есть символ Христа и двенадцати апостолов, приговаривают его к смерти или к пожизненной тюрьме и вновь осыпают проклятиями. Так что видишь, сын мой, суровая это обязанность — принять рыцарский обет. И не забудь, что должен ты, согласно этому обету, оберегать незаконнорожденных, вдов, и сирых, и замужних женщин от любого обидчика, защищать их жизнь и имущество, и, конечно, не смеет рыцарь щадить даже жизнь свою, ежели придется биться за честь дамы. В тот день, что принимает рыцарь обет, клянется он отдать все силы, дабы исполнить все вышесказанное. Потому говорю тебе, сын мой, тяжкий это труд и забота — рыцарская служба, ибо ко многому она обязывает. Что же до рыцарей, не выполняющих долг свой, — отправятся их души в ад, так что куда легче жить без забот, чем принять на себя великую обязанность. А ведь еще не рассказал я тебе, что потребно свершить, чтобы стать истинным рыцарем, ибо одно дело — слова да условия, другое — поступки.

И тогда Тирант, горевший желанием узнать все о рыцарях, повел такую речь.

Глава 37

О том, как Тирант попросил отшельника рассказать, в какие времена были на свете лучшие рыцари.

Если слова мои не обидят вашу милость, счел бы я за честь просить вас, преподобный отец, рассказать, были ли на свете в те давние времена, когда рыцарство только появилось, столь же доблестные и необыкновенные рыцари[74], какие были потом.

Сын мой, — сказал отшельник, — в Священном Писании говорится, что много было на свете храбрых и доблестных рыцарей: в историях Отцов Церкви читаем мы о великой доблести славного Иосифа, и Иуды Маккавея, и Царей, и славных рыцарей греческих и троянских, и о непобедимых рыцарях Сципионе и Помпее, о Ганнибале, об Октавиане и Марке Антонии[75], и о многих других, так что долго мне пришлось бы говорить, чтобы всех перечислить.

А после пришествия Иисуса Христа, — сказал Тирант, — были ли столь же славные рыцари?

Да, — ответил отшельник, — первым был Иосиф Аримафейский[76], тот, что снял Иисуса, Господина нашего, с креста и положил его во гроб. И многие потомки его рода были храбрейшими рыцарями, такие как Ланселот Озерный, Гавейн, Бор и Персеваль[77], а более всех Галеас[78], который за свою рыцарскую доблесть и чистоту удостоился чести завоевать Святой Грааль.

А сейчас, в наши времена, — сказал Тирант, — кому мы можем воздать хвалу в этом королевстве?

Отшельник так ответил:

Верно, достоин хвалы добрый рыцарь Мунтанья Негра[79], много свершивший рыцарских подвигов, а также герцог Экстер[80], юноша, наделенный необыкновенным умом и силой; тот, что предпочел плен у неверных постыдному бегству; а также мессир Джон Стюарт[81], храбрый рыцарь своего ордена, и многие другие, о коих я сейчас не буду говорить.

Тирант же не был доволен ответом и так возразил отшельнику.

Глава 38

О том, как Тирант возразил отшельнику по поводу сказанного в предыдущей главе.

Отец мой, почему же ваша милость не упоминает о таком знаменитом рыцаре, как граф Гвильем де Варвик, о деяниях которого я наслышан, ведь благодаря его храбрости было выиграно столько сражений во Франции, в Италии и во многих других странах? Да разве не он освободил графиню де Бель Эстар, которую муж и трое ее сыновей обвинили в прелюбодеянии? Говорят, когда должны были казнить эту сеньору и уже привязали к столбу и разожгли вокруг костер, появился Гвильем де Варвик.

Рыцарь направился прямо к королю, который там же находился и велел исполнить столь жестокий приговор, и так сказал: «Ваше величество, прикажите погасить огонь, ибо я хочу в честном бою освободить эту сеньору — неверно ее обвинили и несправедливо хотят казнить». Тогда муж графини и три сына его вышли вперед. Муж сказал: «Рыцарь, негоже вам сейчас защищать эту женщину, пусть получит она заслуженную кару, и тогда я вам отвечу на поединке или как вы захотите». И король сказал: «Граф верно говорит». Когда убедился Гвильем де Варвик, сколь бесчеловечны король, граф и его сыновья, вытащил он меч и такой силы удар нанес мужу по голове, что тот замертво рухнул наземь. Затем бросился рыцарь к королю и одним ударом снес ему голову, а потом двух сыновей уложил на месте, а третий убежал, и нельзя было его догнать. И тут много людей, возмущенных тем, что рыцарь убил короля, ринулось к нему, он же, собрав всю свою волю, бросился прямо в огонь и разрубил цепь, которой была привязана графиня. Когда родичи ее увидали, что спасена графиня от верной смерти, поспешили они к ней на помощь, вытащили из огня и отвезли в монастырь, где она благочестиво жила некоторое время. Но Гвильем де Варвик, прежде чем покинуть те края, привез ее в город, и по воле всех граждан ей вернули графство. А еще рассказывают, будто, выехав из города, Гвильем де Варвик встретил огромного льва, который нес в зубах младенца, но не решался остановиться и съесть его, поскольку следовало за ним множество народа. Увидев такое, Гвильем де Варвик подъехал ко льву, быстро спешился и вынул меч. Лев тут же бросил младенца и прыгнул на графа, и многие рассказывают, что случился меж ними жестокий бой: схватились они крепко и катались по земле, нанося друг другу глубокие раны. В конце концов граф одержал верх и убил льва. Одной рукою поднял он ребенка, совсем еще грудного, другой взял лошадь под уздцы и пешком отправился в город, ибо не мог ехать на коне, так он был изранен. Ребенка же он отдал матери его и людям, которые бежали за львом. А совсем недавно, когда мавры завоевали большую часть Англии, где находился и король Английский, за честь и доблесть Гвильема де Варвика возвысили до короля — сразился он с предводителем мавров и убил его на поле боя. А потом своей всепобеждающей рукою безо всякой пощады порубил множество неверных и храбростью своей освободил из плена всех христиан острова Британия, королю же вернул корону и власть в королевстве. И много других славных деяний свершил этот рыцарь, так что и дня бы мне не хватило, чтобы их перечислить.

Отшельник, дабы не показать, что он и есть Гвильем де Варвик, повел такую речь.

Глава 39

О том, как Тирант покинул отшельника, довольный полученными от него знаниями.

Правда, сын мой, я слыхал о рыцаре Гвильеме де Варвике, но никогда его не видел и не был с ним знаком, а потому и не упомянул его, однако в этом королевстве много было и есть рыцарей, которые погибли или были ранены, защищая христианскую веру.

А сейчас, — сказал Тирант, — отец и господин мой, раз уж о стольких доблестных рыцарях, свершивших множество славных подвигов, поведала мне ваша милость, умоляю вас выслушать меня и не обижаться на мои слова. Считал бы я себя подлецом и жалким трусом, если бы раздумывал, принять ли рыцарский обет, каких бы мучений или трудов мне это ни стоило! Ведь каждый должен знать, на что у него хватит духу, и, уж поверьте моим словам, ваша милость, будь в рыцарском служении еще больше опасностей, ни за что не отказался бы я от посвящения в рыцари. Только бы встретить человека, который мог бы посвятить меня, и все, что бы ни случилось — даже и самую смерть, я приму с покорностью, любя и защищая рыцарский орден и служа ему от всего сердца, дабы ни в чем не было мне упрека от славных рыцарей.

Вот что, сын мой, — сказал отшельник, — раз уж такое желание есть у тебя быть настоящим рыцарем, прими обет с честью и достоинством и в тот день, что посвятят тебя, выступи на турнире, дабы вся твоя родня и друзья видели, что готов ты служить верой и правдой рыцарскому ордену. Но час уже поздний и спутники твои ушли далеко вперед, так что лучше тебе отправиться в путь, земля эта тебе незнакома и дороги ты не знаешь, а потому можешь заблудиться в здешних лесах. И еще прошу тебя взять эту книгу и показать ее королю, нашему господину, и всем славным рыцарям, дабы знали они, что такое рыцарский орден. И еще, сын мой, на обратном путн вернись сюда и расскажи мне, кого посвятили в рыцари, и поведай о всех празднествах и представлениях, которые будут устроены, этим ты окажешь мне большую услугу.

И, попрощавшись, дал отшельник Тиранту книгу.

Взял Тирант книгу с необыкновенной радостью и, не переставая благодарить отшельника, обещал заехать на обратном путн, перед тем же, как отправиться в путь, спросил он святого отца:

Скажите мне, ваша милость, если король и другие рыцари спросят, откуда у меня эта книга, что мне ответить?

Если такой вопрос зададут тебе, скажешь, что книгу эту дал тебе тот, кто всю жизнь преданно и честно служил рыцарскому ордену.

Тирант низко поклонился отшельнику, вскочил на коня и отправился в путь. А спутники его, удивленные его долгим отсутствием, решили, что заблудился Тирант в окрестных лесах, и пустились на поиски, нашли же они его на дороге: Тирант не отрываясь читал книгу о рыцарском ордене.

Прибыв в город, где ожидали его товарищи, рассказал Тирант о чудесной встрече, которую послал ему сам Господь Бог, и о том, как отец отшельник дал ему книгу. И всю ночь они читали, до тех пор пока не рассвело и не настало время седлать коней.

Ехали они не останавливаясь до самого города Лондона, где находился король и многие английские и иноземные рыцари, прибывшие на церемонию, ведь до праздника Святого Иоанна[82] оставалось всего тринадцать дней.

Как только Тирант и его спутники прибыли в Лондон, пошли они поклониться королю, который принял их очень любезно, и каждый представился и держался согласно своему званию и положению. Инфанта же находилась в двух днях пути оттуда в городе, называемом Кентербери, где покоятся останки святого Фомы Кентерберийского.

В день Святого Иоанна начались празднества, и тогда король появился уже с инфантой, своей невестой. И длились эти празднества один год и один день.

Когда же празднества окончились, король сочетался браком с инфантой французской и все чужеземцы попрощались с королем и королевой и возвратились в свои земли.

Тирант, отправившись в путь вместе со своими спутниками, вспомнил об обещании, данном отшельнику, и, когда оказались они вблизи тех мест, сказал он своим товарищам:

Братья и друзья, должен я проведать отца отшельника.

Спутники тотчас принялись умолять Тиранта взять их с собой, потому что сами желали они узнать святого отца. Тирант остался этим очень доволен, и все направились к отшельнику, который в ту пору молился возле дерева.

Как увидел отшельник, что съехалось к нему столько народу, подивился он: кто бы могли быть эти люди? Тирант ехал впереди и, оказавшись возле отшельника, спешился, и все его спутники сделали то же самое. С превеликим почтением приблизились они к отшельнику и поклонились, встав на колено, оказывая ему почести, коих тот заслуживал, Тирант же хотел поцеловать его руку, а вслед за ним и остальные, но отшельник не позволил этого сделать.

Тогда отшельник, будучи человеком воспитанным и благородным, обнял каждого из гостей, оказав им высокую честь, и предложил сесть рядом на траве, гости же хотели стоя говорить с ним, однако отшельник не согласился и заставил всех сесть подле него. Рассевшись, гости молчали, ожидая, когда заговорит отшельник. Он же, понимая, что ему оказывают честь, повел такую речь.

Глава 40

О том, как Тирант и его спутники, возвращаясь с больших празднеств, устроенных в честь бракосочетания короля Английского, заехали в скит отца отшельника.

Не могу и рассказать вам, прекрасные сеньоры, сколь счастливы мои глаза при виде стольких достойных людей. Сделайте же одолжение и поведайте, уж не от двора ли нашего короля вы едете, а если так, хотел бы я знать, кого произвели в рыцари и какие замечательные празднества, я думаю, были там устроены. А вас, Тирант Белый, прошу я назвать мне имена тех сеньоров, которые здесь сидят, чтобы душа моя была спокойна.

На том он и закончил. Тирант повернулся к своим спутникам и, поскольку были среди них люди влиятельные и выдающиеся, как богатством своим, так и знатностью, сказал:

Храбрые рыцари, прошу вас не отказать в любезности ответить на просьбы его милости отца отшельника, о святости и мудрости которого я вам не раз рассказывал, и, поскольку слывет он отцом рыцарей и достоин всяческих почестей, прошу вас рассказать то, о чем он просит.

И все ответили:

Говори, Тирант, и веди речь за всех, ибо ты первым узнал святого отца.

А сейчас прошу вас об одолжении, — сказал Тирант, — если угодно вам, что бы я говорил, и святой отец мне так велит, я все расскажу, а что забуду, вы мне напомните.

И все этим остались очень довольны, а Тирант, сняв шляпу, повел такую речь.

Глава 41

О том, как Тирант рассказал отшельнику о грандиозных и несказанно великолепных празднествах, развлечениях и торжествах, устроенных в честь свадьбы короля Английского, а также о раздоре между ремесленниками.

Святой и преподобный отец, ваша милость, должно быть, знает, что год назад накануне праздника Святого Иоанна король показался перед народом, вышли также и все горожане — и замужние женщины, и девицы, и все ремесленники, и иноземцы, прибывшие на празднества со всего света, ибо разослал король повсюду вестников, герольдов и оруженосцев. И вот что я скажу вам, сеньор: говорят, явил его величество такую щедрость, что ни в древних книгах не описана, ни в наши времена не случалась, — во всех морских портах, на любых дорогах, в селениях и деревнях королевства жители городов и селений угощали великолепной едой всех, кто приехал посмотреть на празднества или участвовать в турнире[83], и с того самого дня, что сходили гости на берег, до того, как отплывали с острова Британия, столовались они совершенно бесплатно.

В день Святого Иоанна король облачился в великолепные одежды: длинный плащ, расшитый крупным жемчугом и подбитый соболиным мехом, столь же дорого расшитые штаны, парчовый камзол, тисненный серебром, и ничего не было на нем золотого, ибо не был он еще произведен в рыцари, только на голове его была дорогая и великолепная золотая корона, а в руке скипетр. Ехал он на красивом коне, и вид его был истинно королевский.

Так он выехал из своего дворца и направился к главной площади в сопровождении только самых родовитых дворян, находившихся в городе, и никто другой не ехал с королем.

И уже достиг король площади, когда появился герцог Ланкастер, в стальных доспехах[84], с пятнадцатью тысячами дружины. Тут все почтительно поклонились королю, и велел он герцогу ехать первым во главе процессии. Герцог устремился вперед на коне, а за ним и все воины. Проехали они перед королем красивым строем в полном вооружении, на лошадях у них были парчовые попоны, тисненные золотом и серебром, а также султаны и плюмажи как в Италии и Ломбардии.

Вслед за герцогом и дружиной следовали рыцарские ордена, и перед каждым несли в руке большую зажженную свечу. Вслед за ними шли ремесленники — каждый цех в своей одежде, сшитой для празднества, и случился тут между ремесленниками большой раздор, так что подумал я, что поубивают они друг друга.

А какая же была причина этого раздора? — спросил отшельник.

Господин мой, — ответил Тирант, — я расскажу вам об этом. Раздор случился между кузнецами и ткачами. Ткачи, что ткут льняное полотно, хотели идти впереди кузнецов, а кузнецы требовали, чтобы ткачи уступили им эту честь. И с каждой стороны собралось более десяти тысяч человек; да тут еще и судьи подлили масла в огонь: выступавшие за ткачей говорили, мол, невозможно ни отслужить мессу, ни освятить чудесное тело Христово без куска льняного полотна[85], а те, что защищали кузнецов, ссылались на то, что сначала появилась кузня, поскольку ткацкий станок не сделать без инструментов, стало быть, кузнечье дело древнее ткацкого, и подобает кузнецам идти первыми.

И множество каждая сторона приводила примеров и доводов, все я и не упомню, оттого-то и вышел весь раздор, и, если бы не герцог, который появился с оружием и на коне, плохо бы закончился этот денек, ведь даже сам король уже не мог их утихомирить. Герцог же въехал в самую гущу толпы, забрал шесть судей, по три с каждой стороны, и увез их прочь из города. Решили судьи, что хочет герцог просить их найти правых и виноватых. Однако, только лишь оказались они на мосту, ведущем из города, велел герцог выставить тысячу стражников, чтобы не впускали туда более никого, кроме короля. Спешился герцог посередине моста и приказал как можно скорее соорудить две высокие виселицы да повесить по три судьи на каждой, причем вниз головой, оказав им высокую честь, и не ушел он оттуда, пока души несчастных не отлетели в преисподнюю.

Когда король прослышал об этом событии, он быстро приехал к тому месту и сказал герцогу: «Дядя, ни с чем не сравнится удовольствие, что вы мне доставили, и услуга, что вы мне оказали, ибо законники эти лишь о том помышляют, чтобы обогатиться, портят страну и народ, а посему приказываю я оставить их висеть здесь до утра, а назавтра четвертовать и выставить на дорогах». А герцог ответил: «Поверьте, ваше величество, во всем королевстве необходимо вам только двое судей, и за десять — пятнадцать дней вынесут они окончательные приговоры по всем делам, да положите им хорошее жалованье, и, ежели возьмут они что чужое, пусть не будет им другого правосудия, кроме того, что мы сегодня свершили». И довольный король приказал, чтобы так оно и было.

А когда в народе прознали о доблестном поступке герцога, вознесли ему бесконечные хвалы, и события эти не помешали празднествам идти, как было задумано.

Глава 42

О том, как король выехал из города с большой процессией, в которой шли все сословия и духовенство.

Далее шли люди самого разного рода и звания. Вслед за ремесленниками шествовало все духовенство, а именно: епископы, архиепископы, аббаты, каноники и священники, — и несли они множество реликвий. За ними под огромным и богато украшенным балдахином ехал король и те, кто хотел принять рыцарский обет, в одеждах из белой камки, что есть знак чистоты, или же из серебряной парчи, и никто из них не был женат, но все помолвлены, однако если и не было у кого невесты в этом королевстве, мог он там находиться.

Вслед за королем ехали все знатные сеньоры, одетые в парчу или в камку, в велюр, в шелка или в алый бархат, и все замужние женщины, одетые так же, как и их мужья. Следом ехали мужчины-вдовцы, а за ними вдовы, одежды их были из черного бархата, и все украшения на лошадях тоже были черные. За ними ехали незамужние девицы и юноши, одетые в белое или в зеленое, в шелка, парчу или камку. И все перечисленные сословия нарядились как можно богаче, чтобы показать себя: надели они тяжелые золотые цепи, и золотые броши, и украшения из жемчуга, бриллиантов и драгоценных каменьев.

Вслед за ними шли монахини всех орденов, и каждая могла, если хотела, надеть шелковое одеяние, несмотря на запрет ее ордена, ибо король испросил разрешения Папы на то, чтобы любая монахиня, позабыв о строгости монашеской жизни, весь тот год и еще один день могла бы жить в миру и одеваться в шелка, соблюдая цвета своего ордена. А бедным орденам король приказал выдать денег на одеяния, и все молодые и красивые монахини принарядились, да и некоторые старухи тоже оделись в шелка и шли с горящей свечой в руке. Вслед за ними шли мещанки, не менее разряженные в полосатый шелк, и каждая несла в руке толстую восковую свечу, и все идущие женщины пели «Магнификат».

Следом ехали все офицеры королевства, а за ними пешие вбины, в полном вооружении, словно собирались вступить в бой. За ними шли продажные женщины и те, что жили со своими любовниками, вместе со сводниками, и у каждой на голове был венок из цветов или мирта, чтобы могли их отличить[86], те же, что сбежали от своих мужей, держали в руке маленький флажок. И все женщины танцевали под звуки тамбуринов.

И так, как я описал вам, сеньор, шествовали все сословия, и удалились они из города Лондона на три мили. Инфанта, узнав, что король выехал из Лондона, направилась ему навстречу из города Гринвича[87], где есть замечательный дворец; надев богатое платье, поднялась она в деревянный замок, установленный на колеснице о двенадцати колесах, и везли тот замок тридцать шесть лошадей, самых больших и сильных, какие только нашлись во всей Франции. А вместе с инфантой находились в замке тридцать обрученных девушек, и никто более не сопровождал ее.

Вослед ехали верхом много герцогов, графов и маркизов, а также много знатнейших женщин и девиц. И посреди большого луга повелела инфанта остановиться. Сразу после того появился герцог Ланкастер со своей дружиной, все всадники спешились и отвесили глубокий поклон инфанте, которая стояла в дверях замка и не хотела спуститься, пока не прибудет король. И все сословия, в том порядке, в каком следовали в процессии, подходили поклониться инфанте.

Глава 43

О там, как король Английский обвенчался с дочерью короля Французского.

В таком расположении духа подъехал король к замку и спешился, и вся его свита вместе с ним. А инфанта, завидев, что подъехал король и сошел с лошади, вышла из деревянного замка. Сей же час приставили к колеснице серебряную лестницу, по которой и спустилась инфанта, а вместе с ней и все нареченные девушки. Дочь герцога де Берри взяла инфанту под руку, а дочь графа Фламандского подняла шлейф платья, и все помолвленные юноши стали по обе стороны, дабы сопровождать ее, а все девушки стали у нее за спиною.

Приблизившись к королю, инфанта слегка присела в поклоне, король же склонил голову, принимая ее приветствие. Затем все люди из свиты инфанты, как мужчины так и женщины, поцеловали руку короля. А после того вышел вперед кардинал Англии, одетый в богослужебные одежды, дабы служить мессу у походного алтаря, расставленного прямо на лугу.

Кардинал начал мессу, а как дошла очередь до Евангелия, обвенчал инфанту с королем, и король поцеловал ее много раз. Когда окончилась месса, король подошел к инфанте, и долго они между собой говорили, радуясь на глазах у всего народа тем радостям, что обычны между новобрачными.

Когда же нарадовались они вволю, подъехал герцог Ланкастер, приходившийся королю дядей, и на глазах у всех посвятил короля в рыцари. И много было народу, кто хотел бы получить посвящение, да только вестники и герольды возвестили, что никому больше в тот день не дозволено стать рыцарем.

Глава 44

О празднествах, устроенных в день свадьбы короля Английского.

Как только произвели короля в рыцари, удалился он в небольшую палатку, снял с себя все одежды придворного и велел передать их герцогу Орлеанскому, которой прибыл вместе с инфантой, ибо приходился ей двоюродным братом, и вместе со своими одеждами пожаловал король герцогу два больших владения. Вышел же король из палатки в красном парчовом камзоле, опушенном горностаем, корону он снял и надел на голову четырехугольную шапочку черного бархата, а к той шапочке была приколота брошь, стоившая сто пятьдесят тысяч эскудо. Тронулись все в путь, причем король оставил свиту, ехавшую под балдахином, и следовал вместе с обрученными юношами под другим, еще богаче украшенным, так и прибыли все в город.

А теперь я расскажу вам, ваша милость, как была наряжена инфанта.

Накидка ее была из алой парчи, шитая золотом, а в складках виднелись шелковые вставки с серебряным шитьем, платье же из камки, сплошь усыпанное рубинами и изумрудами, украшенное золотыми и эмалевыми пластинами. Распущенные волосы доходили до самой земли и напоминали тончайшие золотые нити; никогда и никто на свете таких волос не видывал, лицо же ее и руки были красоты и белизны необыкновенной.

Верно можно сказать, что собрался там весь цвет Франции — и рыцари, и знатные вельможи, и дамы, и девицы, и великолепно были все они наряжены. И в том же порядке, о котором я рассказывал вашей милости, мы двинулись дальше и находились уже в миле от города. Тут оказались мы на большом лугу, где расставлены были шатры и звучала музыка, поскольку много певцов и менестрелей играли на разных инструментах.

Король спешился, и все обрученные рыцари вслед за ним. Затем поднялись они в замок к королеве, король подал ей руку, и она вышла на луг, а за ней и рыцари со своими нареченными, и начали они танцевать на том чудесном лугу. После короля и королевы вступили в танец обрученные юноши и девушки, а затем все сословия в том же порядке, что следовали в процессии. И едва заканчивался очередной танец, король вновь становился в пару с инфантой, а потом подходил к самой благородной даме из следующего сословия и танцевал с нею.

Как только закончились танцы, подали утреннюю закуску — зеленый имбирь и сладкое вино, как здесь обыкновенно делают, поскольку земли эти очень холодные. Затем направились мы к высокому берегу, где росло много разных деревьев, под которыми стояли накрытые столы для каждого сословия, а чуть поодаль деревянные домики и шатры с великолепными постелями, чтобы никто не уехал на ночь в город, ибо даже в сильный дождь в тех домах и шатрах для всех бы нашлось пристанище.

Каждое сословие, уж поверьте мне, обносили необыкновенными яствами — и мясными и рыбными. И целый год и еще один день выполнялось сие неукоснительно. Первый день провели мы в празднествах и увеселениях, на второй же день, в пятницу, с утра отправились к мессе, а после мессы все сословия, каждое под своим флагом, расселись в лодки, устланные парчою и шелками, и более двухсот лодок отплыло по реке на рыбную ловлю.

После трапезы король уехал вместе со свитой, а в это время прибыл главный егерь со сворой легавых и английских борзых, и вместе с ним все охотничии, и отправились мы на охоту, где затравили множество диких зверей.

Утром же в субботу велено было собраться всем сословиям, и мужчинам и женщинам, и, когда мы собрались, герольды и вестники возгласили о том, что и в какой день недели надлежит делать.

Глава 45

Главы, рассказывающие о турнирах и сражениях, которые могли произойти на этих празднествах. [88]

Начались празднества в воскресенье, тогда же, в самый день венчания, устроили танцы для всех сословий, и для орденов, и для мастеровых. Кто же, по мнению судей, танцевал лучше других или искуснее показывал фокусы или интермедии, получал двадцать марок серебром и вдобавок деньги, которые платили зрители за представление, и весь этот день не дозволялось ничего, кроме танцев, да комедии, да разного шутовства или чего иного, что веселит душу.

Глава 46

О том же самом.

В понедельник, как объявлено было герольдами и оруженосцами, всяк, кто возжелает, сразиться мог в турнирных либо в военных доспехах. Те, кто выберет турнирное вооружение, должны биться копьями с четырехгранным железным наконечником, покрытым толстым слоем воска. Те же, кто сразится в военных доспехах, должны взять копье с насаженной на его вершине круглой железной пластиною, на которой будет острый стальной наконечник, ограненный точно алмаз. И попеременно по понедельникам пройдут бои в турнирных либо в военных доспехах. Рыцарь, что бьется лучше других и сломает больше копий, получать будет каждый понедельник в течение года пять марок золотом[89].

Глава 47

О том же самом.

Во вторник любой дворянин или рыцарь мог, ежели пожелает, сразиться пешим в ристалище один на один, двое на двое, по десять человек, по двадцать, по двадцать пять, но не более числом, ибо всего участвовали в состязаниях двадцать шесть воинов, и лучший должен был выиграть главный приз. Тот же, кто побеждал в бою турнирным оружием, получал золотой меч[90] весом в восемь марок, а проигравший становился пленником победителя и пребывал у того в плену, пока не выкупят его или не вызволят иным способом.

Глава 48

О том же самом.

В среду все, кто возжелает, могли сразиться конными в смертельном бою или до первой крови, победитель же получал маленькую корону из чистого золота, весом в двадцать пять марок.

Глава 49

О том же самом.

В четверг все, кто возжелает, могли сразиться в ристалище пешими не на жизнь, а на смерть, так, как ранее описывалось один на один или двое на двое, а победитель получал статуэтку из чистого золота, изображающую даму, очень походившую на инфанту, и, поскольку состязания эти самые сложные и опасные для рыцаря, весила та статуэтка тридцать пять марок. А побежденный должен был поклясться перед судьями, что никогда не вызовет на смертельный бой ни одного рыцаря, ни дворянина и целый год и один день не будет носить меч и даже в шутку не возьмется за оружие, если только не против неверных. Потом поступал он в полное распоряжение инфанты, она же делала с ним все что хотела.

Глава 50

О том же самом.

В пятницу, день Страстей Господних, никаких состязаний и турниров не дозволялось, а после дневной и вечерней мессы можно было поохотиться.

Глава 51

О том же самом.

Суббота предназначалась для посвящения в рыцари, и всех желающих, ежели решено будет, что достойны они принять обет, сам король с большим удовольствием произведет в рыцари.

Вот таким образом, отец и господин мой, распределены были дни недели и выбраны для участия в турнирах двадцать шесть почетных рыцарей, во всех отношениях безупречных.

Глава 52

О том же самом.

Как окончили совет, повелели королевским герольдам и глашатаям возвестить обо всех этих распоряжениях. Однако время было уже не раннее, потому король поднялся, а за ним и вся его свита, и отправились они пообедать. И в тот же вечер король со всеми придворными и множеством менестрелей прибыл на поле, где находились двадцать шесть рыцарей, избранных для состязаний, а было то на расстоянии одного арбалетного выстрела от королевского стана. На поле выстроили высокий деревянный бастион, где и пребывали рыцари, скрытые от постороннего глаза, и лишь войдя можно было их увидеть. Рыцари сидели на скамьях по тринадцать человек с каждой стороны, в турнирном вооружении, а на головах у них были очень дорогие золотые короны[91]. И даже когда вошли король с инфантой, рыцари не двинулись с места, только наклонили головы в знак приветствия, и не проронили ни единого слова. Король и его свита недолго там пробыли, а едва собрались покинуть то место, подошли к королю четыре девицы необыкновенной красоты, богато одетые и упросили остаться ненадолго, пока не подадут угощение. Король милостиво согласился. Немедленно подали вкусные и обильные угощения с марципанами, королевским печеньем и разными прочими сладостями, и все рыцари и придворные вкусили этой еды.

После угощения король вышел на луг, и начались там танцы. А вскоре и все двадцать шесть рыцарей оставили оружие и появились на лугу в кольчугах и в камзолах одного цвета и покроя, расшитых золотом, а на головы надели они четырехугольные шапочки с красивой брошью в знак того, что были знатного рыцарского рода и высокого звания.

Когда же закончились танцы, король и придворные направились взглянуть на ристалища и убедились, что главная арена сделана великолепно и окружена многочисленными помостами и что другие арены не хуже — перед каждой соорудили большой помост с навесом из дорогого и яркого сукна.

Когда король осмотрел ристалища, от имени рыцарей пришли просить его и придворных отужинать, и король остался этим доволен. А по окончании ужина королевские герольды возвестили, что всякий рыцарь или дворянин, пожелавший принять участие в состязаниях или биться на поединке, должен явиться в тот же вечер и объявить, какую битву он выбрал, и записать это на красном листке бумаги. И сопровождать его должны лишь люди, принадлежащие к его сословию, и никто другой, а еще две придворные девицы или дамы, как уж он захочет, впереди же должно идти множество менестрелей.

Подойдя к частоколу, должен был рыцарь назвать свое имя, имя своего отца и сказать, откуда он родом и в каких состязаниях желает участвовать, сражался ли в честь дамы или девицы, вдовы или замужней женщины. И если сражался рыцарь в честь девицы, две дамы, что шли с ним, оставляли его, сопровождали же рыцаря далее две девицы и всячески его хвалили, а прочие девицы громко восклицали: «Пусть дарует Господь победу нашему славному рыцарю, достоин он всяких почестей и заслуживает любви девичьей». А если сражался рыцарь в честь вдовы, монахини или замужней женщины, поступали соответствующим образом. А потом разрешалось рыцарю войти в бастион, где находились двадцать шесть воинов, однако не знал он, с кем из них будет биться. Затем рыцарь отдавал красный листок девице, даме, вдове или замужней женщине, а она поднималась на помост, где находились двадцать шесть воинов, чтобы положить тот листок на золотую шкатулку.

Все воины вставали и воздавали почести той, что принесла листок, она же спускалась с помоста, а назавтра все возвращались в ристалище, дабы участвовать в состязаниях.

Глава 53

О том, как Тирант рассказал отшельнику о великолепной скале.

Лишь только все распоряжения были сделаны, выехали мы из города и совсем неподалеку нашли большой луг, вкруг которого росло много деревьев, а посередине протекала река. И на том лугу увидели мы такое, чего, сдается мне, никто в мире не видывал, столь это было великолепно.

Очень желал бы я узнать, — сказал отшельник, — что же такое замечательное вы там увидели.

Я расскажу вам об этом, сеньор, — сказал Тирант. — Посередь луга высилась деревянная скала, сооруженная с превеликим искусством, на вершине ее стоял большой и высокий замок, окруженный неприступной крепкой стеной, и охраняли тот замок пятьсот воинов, облаченных в турнирные доспехи.

Первым подъехал герцог со всей своей дружиною и приказал, чтобы открыли ворота, однако защитники замка отвечали, что никому ворот не откроют, поскольку хозяин их того не желает и велит он воинам убираться подобру-поздорову. «А ну, — вскричал герцог, — живо все за мной!» Он спешился и первым ринулся вперед, и все остальные следом, и копьями да мечами сильно посекли они ту скалу. Защитники замка тем временем принялись бросать со стены здоровые валуны, болванки, ядра, бомбарды и мортиры из настоящего металла, а потом и камни. На самом деле все это было сделано из черной кожи, а камни из белой и набито песком, однако ж, сеньор, ежели такой камень попадал в воина, тот сразу падал с коня наземь. И истинно казалось, будто идет там настоящий жаркий бой, а потому многие всадники спешились и, наставив мечи, бросились на скалу да вскоре поняли, что бой был шутейный.

И все сословия один за другим приблизились к замку и просили защитников сдаться, но не пожелали они отворить ворота даже самому королю.

И тогда королева, увидев, что ни в какую не хотят отворить ворота, подъехала со своею свитой к замку и спросила, кто же его хозяин. И ответили ей, что владеет замком бог любви, и сам он тут же появился в окне. Увидев его, королева глубоко поклонилась и повела такую речь.

Глава 54

Мольба, которую вознесла королева богу любви.

Беспокойством и тревогой полны мои помыслы, обращенные к вашему небес-ному величеству, о бог любви, ибо стольким верным слугам вашим отказано в удовольствии лицезреть вас во славе и благодати. И поскольку безраздельно владеете вы в этом мире душами смиренных ваших подданных, не оставьте же милостью верных и преданных ваших слуг, ибо, как видно, более всего мучите вы тех, кто беспрекословно вам подчиняется и верно служит, и не в силах они познать и ощутить желанную сладость вашей благодати. А потому, господин мой, внемлите молениям верной вашей рабы, соблаговолите приказать, чтобы отворили ворота сего славного обиталища мне, не знающей еще наслаждений, ибо желаю я служить вам, и прошу принять меня как слугу вашу, и в вашем блаженном покое включить меня в женскую свиту вашего величества и в вашей небесной славе призреть меня.

Лишь окончила королева свою смиренную мольбу, неожиданно отворились ворота с большим грохотом. Король с королевою и вся свита оказались посередь большого двора, убранного полотнищами, на которых золотом, и серебром, и шелком на диво искусно были вытканы различные образы и картины. Все небо было из голубой парчи, а наверху надо всеми полотнами виднелись покои, где сидели ангелы в белых одеждах и в золотых диадемах. Ангелы играли на разных инструментах, а иные пели так чудесно, что слышавшие ту музыку забывали обо всем на свете.

Вскоре появился в окне сам бог любви с сияющим лицом и, улыбнувшись, повел такую речь.

Глава 55

О том, что ответил бог любви королеве.

Высокие достоинства ваши, любезная королева, делают вас хозяйкой моей воли, а посему принимаю я ваше величество в эту райскую землю как послушную дочь и хозяйку всех ее прелестей. Дарую вам абсолютную власть казнить и миловать тех, кто рискнул пуститься в плавание по морю любви — одних окунать в пучину шторма, дабы не достигли они желанной гавани, другим посылать попутный ветер, что приведет их корабль в порт счастья. Лишь одно условие поставлю я вам: пусть никогда не найдут у вас сочувствия те, кто добивается любви обманом и подлостью.

И, сказав сие, бог любви исчез, а вместе с ним и ангелы, и никто их больше не видел, а все полотнища вдруг заволновались, будто случилось землетрясение. Мы же поднялись в покои королевы и, когда выглянули в окна, что выходили во двор, не увидели уже никаких полотнищ — расстилался перед нами чудесный луг.

А еще скажу я вашей милости, были в той скале поразительные вещи: чуть только исчезли все полотнища, оказалась скала разделенной на четыре части: в первой восседал король со своею свитой, во второй — королева со всеми французскими придворными, с ней прибывшими, в третьей же — все иноземцы из Германии, Ломбардии, Арагона, Кастилии, Португалии и Наварры.

И еще скажу вам, сеньор: во всех тех покоях было много зал, украшенных коврами, и множество постелей, чудесно убранных, и все гости там прекрасно разместились, а ежели больше народу было бы, на всех хватило бы места. А иноземцы, объехавшие весь свет, говорили, что никогда не видывали и не слыхивали, чтобы кто-нибудь устраивал столь грандиозные и щедрые празднества.

Знайте же, что в покоях короля всех удивляла серебряная статуя женщины, со складками на животе и обвислыми грудями. Обеими руками она сжимала груди, и текли из них струн чистой воды, которая поступала из реки по серебряным трубам, и падали эти струн в красивую стеклянную чашу. А в покоях королевы вызывала восхищение позолоченная статуэтка девушки с руками, сложенными у укромного места, откуда вытекала струйка белого вина, чудного и необычного, и падала в хрустальную чашу. В другой же комнате возвышалась статуя епископа, вся из серебра, руки его были воздеты к небу, а из-под митры вытекала струйка оливкового масла, которая падала в чашу из яшмы. Следующую комнату украшал золотой лев с усыпанной драгоценными каменьями короной на голове; из пасти его в халцедоновую чашу тек светлый прозрачный мед.

В зале, куда выходили все четыре покоя, вас встречал чрезвычайно уродливый карлик, одна рука его лежала на голове, вторая — на животе, а из пупа текла струя красного вина, чудного и необычного, и попадала в порфировую чашу.

Карлик тот, сделанный наполовину из золота, наполовину из стали, был прикрыт накидкой, и все входившие сразу его замечали. Во всех четырех покоях гости могли брать что захотят. Чуть впереди карлика стоял серебряный горбун, очень старый, с седою бородой, в руках он держал посох, а в огромном горбу его лежали свежие белые хлебы, и любой мог взять их.

И пусть ваша милость не подумает, что те диковины были каким-нибудь волшебством или чародейством[92], все это было делом искусных человеческих рук.

Пока длились празднества, ни разу не иссякли запасы, были они всегда столь же обильны, как и в первый день. И каждое утро отличный королевский пекарь выпекал тридцать тысяч хлебов, дабы всегда хлеба было вдоволь. Блюда со столов уносили для того только, чтобы стелить свежие скатерти, яства же не переводились, и в каждой зале стоял буфет с красивой серебряной посудой, так что пили и ели гости на серебре.

Сеньор, пожалуй, я мог бы целую вечность говорить об этих великолепных празднествах, ведь каждое сословие вкушало свою пищу и обносили их великолепными яствами — и разнообразной дичью, и вкуснейшими супами, и винами всех сортов, и обильными сладостями, и всем этим иноземцы весьма восхищались.

В глубине скалы находился тенистый сад, куда король часто ходил отдыхать, ибо тот сад был тихий и уединенный, а через маленькую дверцу в стене сада можно было попасть в большой лес, где водились в изобилии дикие животные — пантеры, олени, косули, кабаны и другие звери, которых король велел туда поместить, дабы услаждали они его взор. А еще стояли в том лесу шатры да палатки, словно в военном лагере.

И всю субботу, сеньор, праздновали да веселились, а на следующий день, в воскресенье, после мессы, отправились мы на реку и спустили на воду множество лодок, устланных шелками, парчой и атласом, каждое сословие со своим флагом, и устроили рыбную ловлю ко всеобщему удовольствию, услаждая слух свой игрой на трубах, горнах и тамбуринах. После того, как король и свита его отобедали, прибыл главный егерь с охотничими, и отправились мы на охоту.

Очень понравился отшельнику рассказ Тиранта о празднествах, и сказал он такие приветливые слова.

Глава 56

О том, как отшельник спросил Тиранта, кто из рыцарей-победителей отличился более всех.

Великой славы достойны те рыцари, что, скрестив оружие, вышли на турнире непререкаемыми победителями. Потому прошу вас, любезные сеньоры, поведать мне, кто оказался лучшим из победителей, кому достались почести и награды на тех славных празднествах.

Сеньор, — ответил Тирант, — многие достойные и знатные рыцари почли за честь прибыть на те празднества: и короли, и герцоги, и графы, и маркизы, и дворяне, и кабальеро, и идальго самого высокого и древнего рода. И, надо сказать, почти все, кто не был еще посвящен в рыцари, на этих турнирах приняли обет, и каждый из вновь посвященных бился и на турнире, и в смертельном бою. Бился там с истинно рыцарским бесстрашием герцог Айгвес Вивес; с ним же прибыло много народу, и из спутников его более шести сотен приняли обет рыцарства, были то дворяне самого высокого рода, славные именем и ратными подвигами. Герцог же сражался и пешим и на коне и всегда выходил победителем. Брат герцога Бургундского выиграл трудную битву, ибо он храбрый и доблестный рыцарь. Затем участвовал в поединке герцог Клевский, и вознесли ему многие хвалы и почести. И другие знатные сеньоры сражались как доблестные рыцари, и, истинно говорю вам, ваша милость, более ста пятидесяти рыцарей полегли на ратном поле.

А еще расскажу я вам удивительную историю. Один юноша, сдается мне, не больше ему четырнадцати или пятнадцати лет, хотя все его высоко почитают и называют главным коннетаблем Англии, и даже сам король к нему благоволит; так вот однажды явился этот юноша туда, где мои спутники, коих вы здесь видите, располагались, и справился обо мне. Но поскольку он не знал даже моего имени, описал подробно мои приметы, а как нашел меня, стал любезно просить, чтобы одолжил я ему своего коня и доспехи, поскольку король и графиня, мать юноши, не разрешали ему биться ни пешим, ни конным, ибо опасны ратные состязания. Да так уж он меня упрашивал, так любезно и вежливо, что не смог я ему отказать и пообещал исполнить его просьбу.

Рыцари на турнире могли одолжить ему своих коней и оружие, однако он хотел лишь моего коня и мои доспехи, и тогда я сказал ему: «Коннетабль, располагайте мною и моим вооружением к вашему удовольствию». С другой стороны, сердце мое было не на месте: не хотел я, чтобы столь молодому и красивому рыцарю причинили зло либо увечье, однако желание его я исполнил, решив, что ни король, ни мать юноши не узнают, что бьется он в ристалище, пока не кончатся состязания.

Поверьте мне, сеньор, никто из рыцарей не отличился так на том достойном турнире и не бился так храбро, как коннетабль. Первый же раз, как сшиблись они с противником, он пронзил ему забрало, так что острие копья торчало из затылка. Едва Тирант Белый тот рыцарь умер, король узнал, какой славный бой провел его коннетабль, и послал за ним. Но юноша, испугавшись, не пошел, и тогда почти насильно, против воли, привели его к королю. Его величество выказал великую любовь к юноше, однако попрекнул его тем, что он бился без разрешения короля с таким могучим рыцарем, как сеньор Эскала Ромпуда[93], которого считали лучшим среди устроителей и превосходящим всех прочих силой и храбростью. И приказал король, чтобы не смел коннетабль впредь состязаться без королевского дозволения.

Увидев, в какой великий гнев пришел король, коннетабль сказал с негодованием: «Сеньор, неужели для того принял я обет, чтобы считали меня самым презренным среди рыцарей, раз не велит ваше величество мне сражаться и подвергать жизнь опасности? Да коли принял я обет, должен совершать подвиги как и все прочие рыцари, а ежели ваше величество не хочет, чтобы я рисковал жизнью, пусть прикажет одеть меня в женское платье и отправит служить при королеве вместе с девицами, по примеру непобедимого героя Ахилла, что оказался среди дочерей царя троянского Приама[94]. Знайте же, ваше величество, что отец мой и сеньор граф Гвильем де Варвик, тот самый, что, получив королевский скипетр, вышел победителем в стольких сражениях и доблестной своей рукою и мечом поверг мавров, однажды преподал мне добрый урок, когда был я почти ребенком: схватил он меня за волосы и заставил убить мавра, и умылся я в мавританской крови, а отец объявил меня победителем. Да будет угодно небесам, чтобы стал я таким, как он, а ежели нет, то лучше не жить мне на свете. А коли желаю я подражать моему отцу в рыцарской чести и доблести, не след вам запрещать мне это, потому молю я ваше королевское величество разрешить мне сразиться завтра в смертельном рукопашном бою, и с оружием боевым и оборонительным.

Король же повел такую речь.

Глава 57

О том, что ответил король коннетаблю.

«Если Господь сохранит мне государство, честь и корону, истинно думаю я увидеть, как станет этот рыцарь лучшим из лучших, а может и худшим, ибо коротка будет его жизнь, а потому почитаю я своим рыцарским долгом воспрепятствовать этому. А коли сама судьба улыбнулась тебе и вышел ты в бою победителем, будь доволен такой наградой». И не хотел король более ничего слушать. «В страдании пребудет моя душа, если не поможет мне милостивая моя королева», — сказал коннетабль.

Тотчас отправился он в покои королевы, бросился перед нею на колени и, покрыв поцелуями ее руки, умолял заступиться за него перед королем, дабы позволили ему состязаться. Услышав страстные мольбы юноши, с готовностью пообещала королева замолвить за него словечко. Вскоре король взошел в покои королевы, и любезно принялась она просить мужа, чтоб разрешил коннетаблю состязаться так, как юноша желает. «Как, сеньора! — сказал король. — Хотите вы, чтобы мальчишка, который едва научился держать в руках меч, вступил в бой? Он просил у вас заступничества, и должно вам отказать лишь из любви к матери его, а вы просите за него, ему же на беду. Ни за что на свете не бывать тому, ибо достойный отец этого юноши столько сделал для меня и для английской короны, что во всю жизнь не расплатиться, а муки, что суждены его сыну, я предпочел бы принять на себя. К тому же весьма опасны эти состязания, недалеко здесь и до страдания, и до бесчестья».

Когда увидела королева, как благоволит король к коннетаблю, решила не досаждать ему более и заговорила о других делах. Лишь только вернулась она в свои покои, бросился к ней коннетабль, королева же рассказала о своей беседе с королем и о том, что не помогли ее уговоры.

Огорченный вернулся коннетабль ко мне и снова стал просить совета, как участвовать ему в состязаниях и поединках. И сказал я ему, что не стоит гневить его величество, раз уж в первом сражении убил коннетабль одного из лучших рыцарей и тем самым заслужил большой почет.

Да пошлет вам Господь всяческого благополучия и исполнения благих ваших желаний! — сказал отшельник. — Скажите, а были ли у этого коннетабля отец, мать или иные родственники?

Да,— сказал Тирант, — там же находилась графиня, мать его, одна из самых влиятельных дам при дворе, и никто с ней по важности не сравнится, ибо по королевскому повелению и указу, как только прибыла королева ко двору, назначили графиню де Варвик главной фрейлиной, дабы опекала она королеву и всех девиц из ее свиты. Об отце я не позаботился спросить, ибо мысли мои более были заняты состязаниями, а не родословными, а потом узнал я об этом, и вот как. Графиня послала за мной, а когда предстал я перед нею, спросила, женат ли я и есть ли у меня сыновья. «Ваша светлость, почему вы меня об этом спрашиваете?» «А потому, — отвечала графиня, что, если есть у вас сын, должны вы любить его, а если есть у вас жена, должны хранить ее от оскорблений и напастей, а для честной женщины больно иметь единственного сына и подвергать его смертельной опасности».

И спокойно да любезно спросила меня, отчего же я отдал моего коня и доспехи почти мальчику, сироте, у которого нет ни отца, ни матери. Именно так и сказала, хотя сама и была его матерью, но душа ее пребывала в великом испуге: ведь если бы убили ее сына, как накануне убил тот своего соперника, только и оставалось бы ей, что просить Господа разверзнуть землю и поглотить ее. И молила меня графиня, чтобы не стал я причиной смерти ее сына и ее безутешного горя, раз уж сама судьба подарила тому жизнь в поединке, ибо ничего нет для нее дороже на белом свете. Я же поклялся честью рыцарской никогда не совершить ничего во вред ее сыну, но помогать, как могу, умножить его славу и достоинство, затем попросил я любезно ответить мне, умер ли ее супруг от какой-нибудь болезни или погиб в сражении. И досточтимая сеньора ответила мне, опустив очи долу: «Доблестный рыцарь, я — вдова живого мужа, а причиной тому мои грехи и злая моя судьба; замужем я была в молодости, и муж мой был весьма известен своей доблестью; звался он граф Гвильем де Варвик и мог бы получить королевскую корону, ежели захотел бы». Увидев, что ничего больше графиня говорить не желает, я более не любопытствовал.

Скажите, — спросил отшельник, — коли так много рассказали вы мне об этом коннетабле, кто же все-таки получил главную награду и почести на турнире?

Истинно, сеньор, нелегко тут по праву рассудить, ибо многие знатные сеньоры прибыли на празднества и весьма достойно бились. А известное дело — ежели знатные сеньоры состязаются, одному из них выпадает почет и слава, а не какому-нибудь бедному да безвестному рыцарю, хоть и лучше других он бился.

Сие вполне возможно, — сказал отшельник. — Однако в этом королевстве так заведено, что на королевских турнирах, после празднеств и состязаний, королевские герольды, вестники и глашатаи, вместе с трубачами и менестрелями возвещают о лучшем из победителей. А поскольку были празднества эти столь пышными и монаршими, а сражались там не на жизнь, а на смерть, хотел бы я узнать, кто же более всех удостоился славы и почета.

Тирант замолк, не желая сказать более ни слова, и стоял молча, опустив очи долу.

Тирант, сын мой, — сказал отшельник, — отчего же вы не отвечаете на мой вопрос?

Тут поднялся рыцарь по имени Диафеб и сказал:

Сеньор, есть такие вопросы, на которые отвечать излишне. Тем не менее, клянусь святым рыцарским обетом, который я, недостойный, принял в день Успения Богоматери[95], рассказать вам всю правду о тех событиях и ответить на вопрос вашей милости, причем без всякого обмана и вымысла.

Сеньор, узнает ваша милость о лучшем из победителей и о том, кто завоевал приз на турнире, по решению господина нашего короля, и турнирных судей, и всех королевских герольдов, пажей, и глашатаев, и знатных сеньоров со всего света, что там собрались, ибо все они были свидетелями, подписали своею рукою и скрепили своей фамильной печатью грамоту, которую двадцать пять королевских нотариусов, наделенных высокими полномочиями для оглашения подобных событий, составили, подписали и запечатали. И сей же час могу я показать ее вашему преподобию.

О, как желал бы я увидеть эту замечательную грамоту,— сказал отшельник.

Тут Тирант поднялся со своего места, не желая более сидеть, и отправился распорядиться, чтобы разгружали мулов посреди луга, расставляли палатки и столы возле источника и готовили ужин.

А Диафеб попросил принести ему сумку, в которой лежала грамота, и принялся читать ее; грамота же была следующего содержания.

Глава 58

О том, как Диафеб прочел отшельнику грамоту, которую король Английский пожаловал Тиранту, объявив его лучшим из рыцарей.

«Мы, Генрих [96] король Английский, повелитель Великобритании, а также княжества Уэльского, а также Корнуэльса и Ирландии, главный наместник Святой Церкви и Святейшего Папы Римского, объявляем всем тем, кому в радость и в удовольствие будет новость эта, и всем повсеместно: императорам, королям, герцогам, графам, маркизам, князьям, дворянам, рыцарям и придворным, - что устроены были нами празднества в честь и во славу Господа нашего и Пресвятой Богоматери и в честь рыцарей, что прибыли на этот турнир, дабы биться не на жизнь, а на смерть; и поскольку потребно воздать по заслугам тому либо тем, кто на славном этом турнире более отличились и из всех боев вышли бесспорными и единственными победителями, приказываем, повелеваем и объявляем: воздать славу мирскую, честь и хвалу непобедимому и доблестному Тиранту Белому, нашей рукой произведенному в рыцари. Мы желаем, чтобы королевские герольды, пажи и глашатаи вместе с горнистами и трубачами объявили его лучшим рыцарем во всех четырех углах турнирного поля с нашего доизволения и с согласия судей, нашу персону представляющих. Далее повелеваем: подать Тиранту белого коня, и все, кто здесь будут мужчины и женщины, пусть отправятся пешком к церкви доблестного рыцаря монсеньора Святого Георгия, Тирант же пусть едет меж ними под балдахином. Там же пусть отслужат мессу и произнесут торжественную проповедь о ратных подвигах Тиранта Белого. По выходе же из церкви приказываем и повелеваем пройти по всем ристалищам, с тем чтобы вступил Тирант во владение ими, а королевские герольды передали бы ему ключи от каждого в знак победы. Повелеваем далее устроить празднества, что продлятся пятнадцать дней, в честь и во славу помянутого доблестного рыцаря. И дабы никто не усомнился в истинности этих приказаний, подписываем данную грамоту красными чернилами и скрепляем королевской печатью. Писано в городе Лондоне четырнадцатого июля... года от Рождества Христова и проч. Rex Enricus[97]. Подписано всеми турнирными судьями. Подписано всеми королевскими герольдами, пажами и глашатаями. Подписано всеми знатными сеньорами, что при том находились».

Очень хотелось бы мне узнать о его рыцарских подвигах, — сказал отшельник, кажется он мне человеком весьма достойным, ибо поднялся и ушел прочь, дабы не рассказывать о себе и не выслушивать хвалы в свой адрес. Истинно думаю, достоин Тирант рыцарского звания, а потому прошу вас описать мне его ратные победы.

Сеньор, — сказал Диафеб, — ни за что не желал бы я, чтобы ваша милость думали обо мне дурное, ибо живем мы вместе на этой земле по воле Господа, и со всей прямотою расскажу я вам, святой отец, как все было. А было вот что: первым принял рыцарский обет Тирант Белый, он же первым и бился. В тот день собрал он всех своих спутников, дворян и девиц, и отправились они к деревянному бастиону, где по королевскому приказу производили в рыцари. Увидев, что ворота закрыты, стали мы громко стучать. Прошло много времени, и наконец над воротами появились королевские герольды и спросили: «Чего вы хотите?» И сказали тогда девицы: «Есть у нас дворянин, пожелавший стать рыцарем, и просит он обета рыцарского, ибо достоин и заслуживает принять его». Сей же час отворились ворота, и все, кто хотел, поднялись в бастион. Посреди большой залы усадили Тиранта в кресло из серебра, покрытое зеленым шелком, и повели расспросы о его нраве и привычках, дабы узнать, достоин ли он принять рыцарский обет, потом же осмотрели его, дабы убедиться, что он не хром и не увечен и может вступить в бой. Когда же решили, что таков он, как необходимо, и выслушали свидетелей, достойных доверия, вошел архиепископ Англии, в одеждах дьякона с открытым требником в руках, и стал перед Тирантом. Тут появился и сам король и обратил ко всем присутствующим такую речь.

Глава 59

О клятве, которую по королевскому велению дали дворяне после того, как ответили на все расспросы, и прежде, чем принять рыцарский обет.

О благородный юноша, посвящаемый в рыцари, поклянись перед Господом Богом на четырех Евангелиях, что, лишь только ты возвратишь королю латный нашейник[98], который даю я всем, кого произвожу в рыцари, не станешь ты ни за что на свете идти против благороднейшего и светлейшего короля Англии, а будешь поступать лишь во благо сеньора, Богом тебе данного. В противном случае пойдет о тебе дурной слух и дурная слава, а ежели в военное время окажешься в плену, не миновать тебе смерти. А еще побожись и поклянись всеми силами помогать и защищать женщин и девиц, вдов, сирот и бесприютных, и даже замужних женщин, ежели о помощи попросят, и биться не на жизнь, а на смерть, если та или те, что умоляют о заступничестве, просят по справедливости.

Как только принес Тирант клятву, два знатных сеньора, старейшие из тех, кто при сем находился, взяли его под руки и подвели к королю; король же положил меч ему на голову и сказал: «Да сделают тебя добрым рыцарем Господь и господин наш Святой Георгий». И поцеловал его в уста[99].

Затем подошли к нему семь девиц, одетых в белое, обозначавшие семь радостей Девы Марии, и опоясали его мечом, а вослед подошли четыре рыцаря, достойнейшие из тех, что при сем находились, обозначавшие четырех евангелистов, и надели ему шпоры. Затем королева и одна из герцогинь взяли Тиранта под руки, привели его на красиво украшенный помост и усадили на королевский трон. Король же сел ему по правую руку, королева по левую, а все девицы и рыцари расселись внизу вкруг помоста. Потом обнесли гостей обильным угощением. И такой порядок сохранен был для всех, кого в тот день посвятили в рыцари.

Сделайте же одолжение и расскажите мне подробно о том, как сражался Тирант.

Сеньор, накануне дня, назначенного для состязаний, Тирант и его спутники, как я уже говорил, сели на коней и прибыли к бастиону двадцати шести рыцарей. Подъехав к частоколу, передал Тирант записку, где говорилось, что любой рыцарь, желающий с ним сразиться, должен будет до тех пор биться верхом, пока не нанесут они друг другу двадцать кровавых ран острыми наконечниками копий либо пока один не признает себя побежденным. Сей же час его предложение было принято, и вернулись мы в наш лагерь. На следующий день много девиц окружили Тиранта и в полном вооружении[100] сопроводили до ворот турнирного поля. Там передали его в руки верных судей[101], которые должны были вернуть им рыцаря живым или мертвым. Судьи же приняли его с этим условием и воздали ему многие хвалы. Король и королева уже находились на помосте, когда вышел Тирант, одетый в доспехи, но без шлема; в руках он держал рипиду[102], на одной стороне которой изображено было распятие, а на другой образ Девы Марии, Госпожи нашей.

Выйдя на середину, Тирант глубоко поклонился королю и королеве, а затем, подъехав к каждому углу ристалища с рипидой в руке, осенил их крестным знамением. После того спешился Тирант, и провели его судьи в небольшую палатку, расставленную в углу, куда принесли еду и сласти, дабы мог он поесть, ежели захочет. Тирант снова подготовил оружие и сел на коня. Увидев противника в дальнем конце поля, он отъехал и остановился напротив, к нему лицом. Лишь только собравшийся народ успокоился, король дал знак судьям начинать состязание. Тут же рыцари пришпорили коней и, ринувшись друг на друга с копьями наперевес[103], с такой силою сшиблись, что разлетелись их копья в щепы. Потом долго они бились и нанесли друг другу много ударов.

Когда же пустили рыцари коней в двадцатый раз, противник Тиранта ударил прямо в забрало, пробил шлем и слегка ранил его в шею, и, если бы не сломалось его копье, несдобровать бы Тиранту — такой силы был удар, что конь вместе с седоком повалился наземь. Тут же поднялся Тирант и попросил себе нового коня, лучше прежнего, и другое копье, и разрешили судьи обоим рыцарям выбрать то копье, что им больше по ираву. Тирант взял очень толстое копье, и противник его взял такое же. Сшиблись они вновь с невиданной силой, и Тирант ударил рыцаря в грудь возле копьевого упора. И достиг тот удар цели — копье на сей раз не сломалось, а проткнуло рыцаря насквозь, так что замертво рухнул он наземь. Девицы сей же час подошли к воротам поля и попросили, чтобы им вернули их рыцаря. Судьи велели открыть ворота, и девицы, взяв Тирантова коня под уздцы, отвели его в лагерь, воздавая рыцарю почести. Сняли они с Тиранта доспехи, осмотрели рану на его шее, а потом послали за лекарями. Девицы очень заботились о Тиранте, радуясь тому, что первый же рыцарь, сражавшийся в честь девицы, вышел победителем.

Король и все знатные сеньоры, что там находились, вошли в шатер, где покоилось тело убитого, и с великими почестями в большой процессии перенесли тело его в церковь Святого Георгия, где отведен был придел для погибших на турнире. Хоронили в том приделе только рыцарей, простых же дворян хоронили в главном соборе.

Лишь только зажила у Тиранта рана, собрал он свою свиту, и в том же порядке, что и раньше, отправились мы все к бастиону, где ожидали вызова двадцать пять рыцарей. Тирант передал им письмо, где говорилось, что желает он сразиться в пешем бою не на жизнь, а на смерть, и вызов его был принят. Вошел Тирант в ристалище в полном вооружении, выказывая недюжинную силу, ибо одновременно нес он в руках боевой топор, меч и кинжал. Оба рыцаря вошли в свои палатки и приготовили оружие, а когда они вышли на поле, судьи расставили их так, чтобы никому солнце не светило в глаза. Тут прибыл король со свитою и направился через поле к помосту, рыцари же стояли каждый возле своей палатки с оружием в руках. Увидев короля и королеву, опустились они на одно колено, приветствуя их величества. Истинно, вид у них был храбрый и бесстрашный, и все девицы опустились на колена и молили Господа, чтобы ниспослал он победу их рыцарю.

Когда народ успокоился и расселся, а палатки унесли с поля, затрубили трубы, и герольды громко возвестили, что ни один мужчина или женщина во время боя не должны говорить, махать руками, кашлять либо подавать иные знаки под страхом смерти.

Едва о том оповестили, четверо рыцарей-судей подошли к Тиранту, а четверо других к другому рыцарю и поставили противников в центре турнирного поля в трех шагах друг от друга. Ринулись рыцари в бой, и бились оба крепко и храбро, и не разобрать было, чья возьмет. Долго длился тот бой, но вот противнику Тиранта, что славно бился, не стало хватать дыхания, и уже с трудом удерживал он в руках боевой топор и всем видом своим показывал, что склонен более к миру, чем к войне. Завидев, что противник слабеет, Тирант схватил обеими руками рукоятку своего топора и такой удар обрушил на шлем рыцаря, что тот зашатался и едва удержался на ногах. Тогда Тирант приблизился к нему и, толкнув, повалил на землю. Увидев противника в столь жалком положении, Тирант перерезал кинжалом завязки его шлема, а потом сорвал шлем с головы рыцаря и так сказал.

Глава 60

О том, что сказал Тирант рыцарю, которого он победил в сражении.

Доблестный рыцарь, как видишь, жизнь твоя и смерть — в моих руках. Проси же того или другого, ибо более склоняюсь я к добру, нежели ко злу. Моли о снисхождении мою правую руку, дабы не принесла она тебе столько зла, сколь могла бы.

Тяжелее мне слушать слова твои, — сказал рыцарь, — хвастливые да пустые, чем проститься с жизнью, и лучше уж я умру, чем попрошу милости у твоей надменной руки.

Рука моя привыкла миловать побежденных, — сказал Тирант, — а не карать, и, ежели хочешь, от всего сердца я тебя прощу и ничего худого не сделаю.

Отлично мне известно, — отвечал простертый на земле рыцарь, — как любят обильные и бахвальные речи те, кто побеждает по воле случая. Знай: я — рыцарь Мунтальт Бесстрашный. Многие меня любят, многие боятся, но всегда и со всеми был я милостив и милосерден.

И я желаю поступить так же с тобою, — сказал Тирант,— как есть ты славный и добрый рыцарь. Пойдем же к королю, там на коленях попросишь у меня милости, и я дарую тебе мое великодушное прощение.

Рыцарь же, задыхаясь от смертельного гнева, повел такую речь:

Да не будет угодно Господу, да не будет на то его воли, чтоб пришлось мне принять такой позор для меня, моих родичей и славного моего сеньора графа Гвильема де Варвика, своей рукой посвятившего меня в рыцари. А потому делай со мной все что хочешь, ибо лучше мне достойно умереть, чем подло жить.

Увидев, с какою ненавистью отвечает ему рыцарь, так сказал Тирант:

Что ж, все рыцари, желающие свершать ратные подвиги и биться как подобает, должны быть жестокими[104], не страшась за то даже мук адовых.

С теми словами вонзил он одной рукою кинжал в глаз рыцарю, другой же сильно ударил по рукояти, так что пронзил голову его насквозь. Великой воли был тот рыцарь, что пожелал умереть достойно, но не жить в позоре и быть посмешищем для добрых рыцарей.

На том турнире было двенадцать судей, шестеро держали у себя книгу победителей, шесть других — книгу побежденных. Тех, что умирали, не попросив о пощаде, записывали рыцарями-мучениками. Тех же, что умирали недостойной смертью, записывали негодными рыцарями и предавали великому позору и презрению.

И случилось так, сеньор, что спустя несколько дней король и королева, пребывая в большом удовольствии, устраивали танцы и другие увеселения посередь луга, что возле реки. И была там родственница королевы по прозванью Прекрасная Агнесса, дочь герцога де Берри[105], одна из самых милых девиц, каких пришлось мне когда-либо видеть. Истинно, королева наша всех превосходит красотою, обходительностью да любезностью и превеликим благородством, к тому ж щедра она необыкновенно, а ведь женщины большей частью скупы по самой природе своей. Но и эта любезная девица, Прекрасная Агнесса, так была благородна, что свои одежды, за которые можно купить целый город, не задумываясь могла попросту подарить, а также и драгоценности, и другие сокровища! Так вот, сеньор, Прекрасная Агнесса в тот день приколола к груди чудную брошь. И лишь закончили танцевать, Тирант, на глазах короля и королевы и всего рыцарства подошел к благородной даме и, опустив колено на твердую землю, повел такую речь:

Сеньора, известны мне высокие ваши достоинства — и родовитость, и красота, и ум, и любезность, и прочие все добродетели, что заключены в таком скорее небесном, нежели земном созданье. А потому жажду я служить вам и умоляю вашу милость дать мне ту брошь, что вы носите на груди. И ежели соблаговолите вы удостоить меня сей милости, буду я носить брошь в вашу честь и в знак моего вам служения. И поклянусь я на алтаре Святым Рыцарским Орденом, что повергну в смертельном бою рыцаря — пешим или конным, вооруженным иль безоружным либо так, как ему угодно будет.

О, Пресвятая Дева! — воскликнула Прекрасная Агнесса. — И из-за такой безделицы и глупости хотите вы сразиться в смертельном бою, не боясь опасности или урона? Однако ж, дабы не попрекали меня дамы, и девицы, да славные и доблестные рыцари, в присутствии их величеств охотно я соглашаюсь, иначе лишитесь вы награды, что дается рыцарям за доброе дело. Снимите же своей рукой эту брошь.

Тирант остался весьма доволен ответом Прекрасной Агнессы. А поскольку брошь приколота была к завязкам блузы[106] и нельзя было ее взять, не развязав их, волей-неволей дотронулся он до груди Прекрасной Агнессы. Снявши брошь, Тирант поднес ее к губам, бросился на колени и так сказал:

Бесконечно я благодарен, сеньора, за дар, что преподнесла мне ваша милость, и более я им счастлив, чем если подарили бы мне половину Французского королевства. И клянусь перед Богом, ежели кто захочет у меня эту брошь забрать, взамен оставит жизнь свою.

И с теми словами приколол Тирант брошь к своей шапочке[107].

Случилось так, сеньор, что спустя несколько дней, когда король отправился к мессе, к Тиранту подошел французский рыцарь, имя которому было сеньор Вилезермес, известный своей храбростью и ратной доблестью, и так сказал:

Рыцарь, не знаю, кто вы такой, однако вы явили неслыханную дерзость, дотронувшись до небесного тела Прекрасной Агнессы, — ни один рыцарь в мире не смеет позволить себе такой наглости. А потому следует вам отдать мне эту брошь добровольно либо против воли. Мне она принадлежит по праву, ибо с детских лет и до сего времени люблю я мою госпожу, служу ей и почитаю ту, что достойна всех мирских сокровищ. Я же достоин хвалы и награды за бесчисленные мои труды, заботы и помыслы о ней, за то, что всю юность провел я в служении моей госпоже. А ежели не захотите вы отдать мне ту брошь, недолго продлятся ваши дни. Лучше уж отдайте по доброй воле, дабы не вышло какой-нибудь беды.

Глава 61

О там, что ответил Тирант сеньору Вилезермесу, когда тот потребовал у него брошь Прекрасной Агнессы.

Великий позор принял бы я, отдавши то, что дано мне по доброй воле, что снял я собственными руками, что осенено обетом, клятвою и обещанием. Истинно почитали бы меня тогда самым подлым и трусливым рыцарем, какой когда-либо на свет появился или появится. Да сотвори я такое, шлем с кипящей смолой следовало бы надеть мне на голову! Однако ж, рыцарь, слишком много в речах ваших спеси, видно, придется мне ее убавить.

Рыцарь вознамерился было силой забрать брошь, но Тирант был начеку: сей же час выхватил он свой меч[108], и многие, кто был вокруг, схватились за оружие и пошли рубиться[109], да так, что, прежде чем их разняли, пали замертво двенадцать рыцарей и дворян. Королева в ту пору находилась неподалеку и, услышав шум и громкие крики, явилась туда, ринулась прямо в гущу битвы и остановила ее. Я не могу рассказать, как точно все было, преподобный отец, поскольку сам получил четыре раны, как и многие, со мною вместе бившиеся. Когда же дошла новость эта до короля, все уже утихомирились. Но не прошло и трех дней, как французский рыцарь прислал Тиранту с мальчиком-пажом такое письмо.

Глава 62

Вызов на поединок, который послал сеньор Вилезермес Тиранту Белому.

«Тебе, Тирант Белый, по чьей вине пролилась рыцарская кровь.

Коли не убоится твой боевой дух опасных сражений, обычных между рыцарями, вооруженным или безоружным, пешим или конным, одетым или нагим - так, как тебе сподручнее будет, дай согласие скрестить со мной меч в бою не на жизнь, а на смерть. Писано моей рукой [110] и скреплено секретной фамильной печатью.

Сеньор Вилезермес».

Глава 63

О том, как Тирант, получив вызов, попросил совета у некоего королевского герольда.

Прочитав письмо, Тирант отвел мальчика-пажа в свои покои, дал ему тысячу золотых эскудо[111] и заставил поклясться, что тот никому ничего не скажет. Лишь только паж уехал, Тирант отправился к одному королевскому герольду, найдя же его, увез за три мили[112] от того места и так сказал:

Герольд, поскольку ты облечен доверием и связан клятвою, данной в тот день, когда сам король своей могущественной рукою пожаловал тебе эту службу, прошу тебя сохранить в тайне то, что я сейчас скажу, и дать мне добрый и надежный совет, как обязывает тебя долг королевской службы.

Герольд, имя которому было Жерузалем[113], так отвечал:

Сеньор Тирант, обещаю вам в соответствии с моей службой и принесенной клятвой[114], сохранить в тайне все, что вы мне скажете.

Тогда Тирант показал герольду полученное письмо и попросил прочитать его. Лишь только тот прочел письмо, сказал Тирант:

Дорогой друг Жерузалем, истинно сочту я за удовольствие удовлетворить желание этого славного рыцаря сеньора Вилезермеса. Однако я еще очень молод и неопытен в рыцарских обычаях и манерах — ведь едва исполнилось мне двадцать лет, а потому, надеясь на вашу великую скромность, прошу я у вас совета, ибо отлично мне известно, что из всех герольдов и знатных сеньоров лучше всех вы знаете правила сражений. И не подумайте, будто оттого все эти мои речи, что слаб я духом или труслив. Просто не хочу я обидеть его величество короля, оказавшего мне такие почести, и нарушить объявленные на этом славном турнире правила. И конечно, не хотел бы я попреков да позора от добрых рыцарей[115].

И королевский герольд так ему отвечал.

Глава 64

Совет, который герольд Жерузалем дал Тиранту Белому.

О славный рыцарь, счастливый юноша, всеми любимый! Я дам вам тот совет, о котором просит меня ваша милость, и спасу вашу честь в глазах короля и турнирных судей. Вы, Тирант Белый, смело можете сразиться с этим рыцарем, не боясь позора или порицания со стороны короля, ни судей, ни рыцарей, ибо он — зачинщик[116], он требует битвы, а вы защищаетесь, он — виновник зла, а потому всегда вам будет прощение. Я же возьму все дело на себя. А ежели кто посмеет пустить о вас дурной слух, спасу я вашу честь перед лицом всего рыцарства. Хотите знать, когда бы была ваша вина? Кабы вы затеяли ссору, его величеству, который вас первого посвятил в рыцари, не понравилось бы, что кто-то меняет порядки и законы при дворе его, и уж тогда, будьте уверены, впали бы вы в немилость и снесли бы позор от всех добрых рыцарей. А потому поступайте сейчас как славный рыцарь и покажите перед всеми боевой рыцарский дух. Если же хотите вы, чтобы записал я своей рукой все, что сейчас сказал вам, я это сделаю. Спешите же на бой, и пусть сама смерть вас не испугает.

Очень я доволен тем, — сказал Тирант, — что попросил у вас совета, ибо знаю теперь, что не буду опозорен в глазах короля, судей или рыцарей. Теперь же очень прошу вас, Жерузалем, поскольку вы герольд, быть судьей нашей битвы с сеньором Вилезермесом, пусть все пройдет через ваши руки, и будете вы свидетелем всего, что меж нами произойдет, и расскажете об этом всем, кто станет расспрашивать.

Ответил ему Жерузалем:

Охотно бы я согласился, но не могу быть судьей в вашем поединке по законам моей службы, и вот почему: ни один рыцарь, королевский герольд, глашатай или паж, что дает совет перед битвой, не должен судить ее, ибо может это выйти нечестно и непорядочно. И даже сам английский король, если станет он судьей какой-нибудь битвы, ведь надо всеми нами он господин, в своих советах не может никому отдавать предпочтение. А коли согласится он, должно обвинить его в несправедливости, а бой тот прекратить, ибо проигравший перед самим Императором и в присутствии честных свидетелей сможет оспорить эту победу. А потому, дабы не лишились вы либо ваш противник почестей в поединке, я предоставлю вам сведущего судью, которому вы оба сможете довериться: он королевский герольд, зовут его Кларос де Кларенса[117], человек он опытный в ратном деле.

Хорошо он мне знаком, — отвечал Тирант, — и если сеньор Вилезермес согласится, желал бы я, чтобы он судил нас, ибо он отличный герольд и по праву присудит победу. И еще хочу я, чтобы вот о чем оповестили сеньора Вилезермеса: он переслал мне письмо с мальчиком-пажом, и если бы я передал тому пажу ответ, все легко могло бы открыться, и тогда поединок наш не закончился бы, как мы того желаем. А потому поступим так: сейчас вернемся в мои покои и я дам вам письмо со всеми полномочиями, писанное моей рукою и запечатанное моей печатью; вы же договоритесь о поединке мне в ущерб, противнику в выгоду. Пишет он, чтобы я выбрал оружие, ибо он вызывает меня на бой. Так вот — охотно я от этого права откажусь, и пусть сам он выберет любезные ему условия, я же поступать буду, как вы скажете и распорядитесь. И чем более жестокие условия он поставит, тем охотнее вы от моего имени их примете, и тем славнее будет моя победа.

Вместе с герольдом вернулся Тирант к себе, и сразу же скрепил письмо подписью и печатью, и отдал его Жерузалему, королевскому герольду. А еще подарил он ему богатое дворянское платье[118] из парчи[119], подбитое соболем[120], и упросил его взять это одеяние и носить в знак дружеского расположения.

Герольд отбыл, дабы сделать приготовления к битве, и стал искать сеньора Вилезермеса в свите короля и королевы, увидев же, что нет его, направился герольд в город и нашел рыцаря в монастыре на исповеди. Когда тот закончил исповедоваться, Жерузалем отвел его в сторону и сказал, что им необходимо потолковать, но только не в церкви, ибо в таких местах не подобает говорить о делах неправедных. Сей же час вышли они из святого места, и Жерузалем повел такую речь:

Сеньор Вилезермес, по службе моей был бы я весьма рад помирить вас и Тиранта Белого. Но ежели на то вы не согласны, хочу я вернуть ваше письмо и передать ответ Тиранта, писанный на белой бумаге, скрепленной его подписью и печатью, из которого следует, что я, согласно моему занятию, прибыл сговориться с вами о поединке, на что даны мне все полномочия. Желает Тирант Белый, чтобы сами вы распорядились, как писано в вашем письме — об оружии, о битве пешими или конными, о защите и нападении; на что дает вам Тирант все права, при условии, чтобы вести бой на равных и без уловок[121] и чтобы сразиться нынче же ночью.

Глава 65

О там, как сеньор Вилезермес распорядился о поединке.

Я распоряжаюсь так: биться мы будем пешими, в рубахах французского полотна, щиты у нас будут бумажные, а на головах вместо шлемов венки из цветов, и никаких не будет у нас других доспехов. Оружием нам будут генуэзские кинжалы с острием полторы пяди в длину[122], наточенные с обеих сторон. И бой пойдет у нас с Тирантом не на жизнь, а на смерть[123]. Вам же, герольд, я удивляюсь, поскольку наше согласие хотите вы обратить в несогласие. Ибо согласны мы в том, чтоб биться, а вы говорите мне о мире.

Сказал я это потому, — ответил герольд, — что обязывает меня долг моей службы не желать смерти достойных рыцарей.

Что ж, сдается мне, что нет между нами разногласия, ибо принимаем мы оба все условия.

Радует меня ваше согласие, — сказал герольд, — теперь же, до того как стемнеет, должны мы запастись оружием и всем необходимым для боя.

Сей же час отправились они купить кинжалы и велели хорошо наточить лезвия и острие; потом нашли французского полотна и тут же велели его скроить и сшить рубахи до полу, но с рукавом по локоть, чтобы сподручнее было биться. Затем раздобыли большой лист бумаги и разрезали пополам, а из каждой половины вышел щит:[124] подумайте, какой прок был от такого щита!

Когда закончили все эти приготовления, сказал герольду рыцарь:

Вы сговорились о бое со стороны Тиранта, я же никого не хочу в помощники, кроме господа Бога да моих собственных рук, которые привыкли омываться в ратной крови. А потому возьмите себе оружие, а то, что вы оставите, я заберу.

Сеньор Вилезермес, я здесь не для того, чтобы помогать доблестным рыцарям, долг службы обязывает меня давать советы и мирить рыцарей и дворян, но никому из них не потворствовать. И если бы сейчас вы отдали мне все, что у вас есть, не опозорил бы я своего звания и чести. Сделаем же то, что должно нам делать, а если нет, откажите мне и ищите другого, кто не будет вам подозрителен.

Герольд, клянусь Господом Богом, Создателем нашим, сказал я это не с теми намерениями, о которых вы подумали, одного лишь я желаю: поскорее биться, ибо ночь совсем уж близка. Раз вы меж нами судья, приблизьте же скорее развязку.

Сеньор, я расскажу вам, как все будет, — сказал герольд. — Не могу я быть у вас судьей, поскольку давал совет вам и Тиранту, а ежели бы и согласился, могли бы меня обвинить как несправедливого судью. Однако я найду вам другого сведущего в деле человека, которому вы оба можете довериться, — зовут его Кларос де Кларенса, он герольд и знаток ратного дела, искусный в боях. Он только что прибыл с герцогом де Кларенса и скорее согласится умереть, чем пойти против долга своей службы и против чести.

Я на все согласен, — сказал рыцарь, — лишь бы биться на равных и втайне от всех.

Обещаю вам, — сказал герольд, — никому на свете об этом деле не рассказывать, кроме Клароса де Кларенсы.

А теперь, — сказал рыцарь, — возьмите оружие и отнесите его Тиранту и выберите то, которое вам по нраву. Я же подожду вас в часовне Святой Марии Магдалины, а ежели кто из моей свиты меня встретит, притворюсь, что пришел помолиться.

Двинулся в путь Жерузалем и отправился на поиски герольда Клароса де Кларенсы и искал его среди всех сословий. Найдя его, сразу рассказал он о деле, и тот согласился с охотой. Но час был уже поздний, солнце уже свершило свой путь, и в темноте не хотел герольд подвергать опасности жизнь обоих рыцарей, а потому согласился он быть судьею на следующее утро, когда король пойдет к мессе[125] и народ будет пребывать в спокойствии.

Жерузалем вернулся к Тиранту и с достоинством, как того требовала служба, объявил ему обо всем — рассказал, как должно будет вести бой и каким оружием, предложив выбрать из кинжалов тот, что больше ему по нраву. А также о том, что бой будет назавтра, когда король отправится к мессе.

Раз не этой ночью будем сражаться, — сказал Тирант, — не стану я держать у себя оружие. Не хочу я, если случится мне победить и убить противника, чтобы сказали люди, будто ночью учинил я с оружием какую-нибудь хитрость и потому победил. Помните, как некие два рыцаря бились на берегу моря: один убил другого, а потом говорили, будто копье его было заколдовано. Не желаю я ни видеть оружие, ни брать его в руки до самой битвы. Отнесите же оружие обратно, а завтра, в час битвы, пусть сеньор Вилезермес принесет его, и, верно, здесь он найдет того, кто сумеет им воспользоваться.

Как услышал Жерузалем эти слова, взглянул он в лицо Тиранта и сказал:

О славный рыцарь, закаленный в битвах! Если козни злой судьбы не будут преследовать тебя, по заслугам тебе и по чести носить королевскую корону: и мысли я не допускаю, что не победишь ты в этом бою.

Герольд покинул Тиранта и, войдя в часовню, где находился сеньор Вилезермес, разъяснил ему, что, как время уже позднее, судья в темноте не может верно судить, а потому договорились биться назавтра, когда король пойдет к мессе, прочие рыцари будут подле короля и королевы, а иные займутся созерцанием любезных дам. Сеньор Вилезермес отвечал согласием.

На рассвете, чтобы никто не заметил, герольды привезли обоих рыцарей в чащу леса, скрывавшую их от любопытных глаз. Увидев, что находятся они в надлежащем месте, Жерузалем повел такую речь:

Доблестнейшие рыцари, перед вами смерть ваша и ваша могила. Вот оружие, которое один из вас выбрал, а другой одобрил. Пусть каждый выберет то, которое ему по нраву. — И положил оружие на траву.

Знатные и досточтимые сеньоры, — сказал Кларос де Кларенса, — вы теперь в этом удаленном месте, где не дождаться вам помощи — ни от родни, ни от друзей, и в этой последней схватке только на Бога ваша надежда да на собственную храбрость, а потому хочу я сейчас узнать, кого вы желаете в судьи в этом бою.

Как! — вскричал сеньор Вилезермес. — Разве не договорились мы, что вы нас судите?

А вы, Тирант, кого желаете в судьи?

Я желаю того, чего желает сеньор Вилезермес.

Раз хотите вы оба меня в судьи, поклянитесь же мне рыцарским обетом, который вы приняли, ни в чем меня не ослушаться.

И пообещали это рыцари и поклялись.

Как произнесли они клятву, сказал сеньор Вилезермес Тиранту:

Возьмите то оружие, что вам по нраву, я же буду биться тем, что останется.

Нет, — сказал Тирант, — вы выбрали оружие и от вашего имени его принесли, берите вы первым, ибо вы меня вызвали на бой, а я потом возьму.

И стали рыцари спорить, ведь то был вопрос чести.

Дабы положить конец этим препирательствам, судья взял оружие, разложил его по правую и по левую руку, затем нашел две соломинки - одну короткую, другую длинную и так сказал:

Кто вытащит длинную соломинку — возьмет оружие, лежащее справа, а кто вытащит короткую — то, что лежит слева.

Как взяли рыцари свое оружие, сей же час разделись они донага и надели рубахи, напоминавшие саван. Судья провел на земле две черты, поставил каждого рыцаря за чертою и не велел двигаться, пока он не прикажет. Тут же спилили они несколько ветвей с дерева, чтобы мог судья стоять на возвышении, словно на помосте. Едва закончили эти приготовления, судья подошел к сеньору Вилезермесу и так сказал.

Глава 66

О том, какое замечание герольд как судья битвы сделал обоим рыцарям.

Властью, которую вы мне дали, я есть судья в вашем поединке. И по долгу службы моей обязан я предостеречь и просить вас, сеньор Вилезермес, первого, поскольку вы зачинщик, одуматься и не вести такой страшный бой. Обратите очи свои к Господу и не желайте себе верной смерти, ведь хорошо вам известно, что всякий смертный, кто желает себе погибели, навеки будет проклят[126], ибо не прощает его правосудие Господне.

Оставим теперь эти речи, — сказал рыцарь, — ибо каждый знает себе цену, знает и то, что ожидает нас в миру и за гробом. Пусть Тирант подойдет ко мне, может статься, мы и помиримся.

Сдается мне, не по праву вы просите, — сказал судья, — оба вы равны на этом поле, отчего же Тирант пойдет к вам? Однако ж, Жерузалем, ступай к Тиранту и спроси его, не захочет ли он подойти сюда и поговорить с рыцарем.

Жерузалем подошел к Тиранту и спросил его, не пожелает ли он подойти к противнику. Ответил Тирант:

Как есть вы между нами посредник[127], ответьте так: если судья прикажет мне пойти, пойду с охотой, но ради рыцаря, стоящего против меня, не сделаю я ни единого шага ни вперед, ни назад, как бы он ни просил.

Жерузалем сказал Тиранту, что судья по долгу службы обязан использовать свою власть и помирить рыцарей, чтобы не подвергали они свою жизнь смертельной опасности. И так отвечал Тирант:

Жерузалем, передайте рыцарю, что я не знаю, почему должен идти к нему, а ежели он что от меня хочет, пусть сам подойдет.

И герольд передал этот ответ. Тогда судья сказал:

Сдается мне, Тирант поступает, как подобает в таких случаях. Однако ж, рыцарь, вы можете выйти на середину поля, и Тирант подойдет туда же.

Так они и сделали. Когда стали рыцари один против другого, сеньор Вилезермес повел такую речь.

Глава 67

О там, как бились Тирант Белый и сеньор Вилезермес.

Если ты, Тирант, хочешь, чтобы между нами были мир и согласие, если захочешь ты, чтобы простил я тебя по молодости твоей, соглашусь я лишь при одном условии: ты отдашь мне брошь знатной сеньоры доньи Агнессы де Берри вместе с тем клинком, который сейчас у тебя в руках, и с бумажным щитом, дабы мог я показать их фрейлинам. Ведь хорошо тебе известно, что по твоему сословию, роду и званию не достоин ты чести владеть вещью, принадлежащей столь знатной и досточтимой даме, не смеешь ты даже развязать туфельку[128] на ее левой ноге. И мне ты не ровня — лишь доброта моя побудила меня уравнять нас и вызвать тебя на бой.

Рыцарь, — сказал Тирант, — известно мне твое благородство, знаю, кто ты, чего стоишь и на что способен. Однако не время сейчас и не место мериться родовитостью. Перед тобой Тирант Белый, а когда в руках моих меч — ни король, ни герцог, ни граф, ни маркиз не смеют отказать мне в битве. И всем о том известно. В тебе же, как видно, обитают сразу все семь смертных грехов[129]. Неужто столь низкими и подлыми словами думаешь ты испугать меня да унизить мой род? Так вот что я скажу: слова твои меня оскорбить не могут, а благодеяния, от руки твоей полученные, не послужат к моей чести, ибо верно говорят, что от врагов лучше получать хулы, нежели похвалы. Будем же биться и поступим так, как должно, не станем терять время на пустые да никчемные слова, ибо если даже один волос упадет с головы моей на землю, не хотел бы я, чтобы он принадлежал тебе и ни за что не согласился бы я, чтобы ты его поднял.

Раз не хотите вы мириться, — сказал судья, — хотите вы жизни или смерти?

Сказал тогда сеньор Вилезермес:

Жаль мне, что придется умереть этому тщеславному мальчишке. Начнем же бой, пусть каждый вернется на свое место.

Тогда судья взобрался на помост, сооруженный из ветвей, и крикнул:

Эй, сеньоры, бейтесь как подобает добрым и храбрым рыцарям!

Как бешеные бросились они друг на друга. Перед первым ударом французский рыцарь держал кинжал над головою, а Тирант выставил его перед грудью. Когда оказались они рядом, француз сильно ударил Тиранта посередь головы, но тот увернулся и отпрыгнул в сторону, а сам ударил кинжалом противника в ухо, да так, что срезал кусок и он упал на плечо, а рана дошла чуть ли не до мозга. Противник же ударил Тиранта в бедро и на ладонь всадил туда кинжал, а потом ударил другой раз и до кости вонзил кинжал в левую руку. И так оба рубились, что страшно было глядеть. К тому же бились они на близком расстоянии, и от каждого удара вовсю лилась кровь, и превеликую жалость внушали те страшные раны, что они наносили друг другу, а рубахи их стали красными от крови. Горе матерям, что породили их! Жерузалем часто предлагал судье остановить бой, но суровый судья так отвечал:

Дайте им обрести желанный конец их жестоких дней.

Думаю я, что каждый из них тогда более хотел мира, чем войны. Однако ж, как были они храбрейшие и отважные рыцари, нещадно рубились безо всякой жалости. Наконец Тирант, увидев, что близка его смерть — так много потерял он крови, подошел к противнику совсем близко и ударил острием кинжала в левую грудь, прямо в сердце, но сеньор Вилезермес в ту же минуту обрушил сильный удар Тиранту на голову — свет померк у того в глазах, и упал он первым на землю. И удержись тогда француз на ногах, мог бы он убить Тиранта. Да только не стало у него на то силы, и сам он рухнул как подкошенный.

Увидев, что оба рыцаря недвижимы, судья сошел с помоста, приблизился к ним и так сказал:

Клянусь честью, бились вы как истинные рыцари, достойные всяческих почестей, и ни от кого не потерпите позора.

Потом он дважды перекрестил рыцарей, сделал два креста из прутьев, положил каждому на грудь, и сказал:

Вижу я, у Тиранта глаза приоткрыты, и ежели он еще не умер, то недалеко до того. Теперь же, прошу вас, Жерузалем, побудьте здесь и охраняйте их тела, а я отправлюсь ко двору и оповещу короля и турнирных судей. — Ибо по всем правилам полагалось так поступить.

Встретил он короля, когда тот выходил с мессы, и при всех так сказал ему:

Сеньор, истинно говорю вам, что два рыцаря, славные именем и рукою, нынче утром были при дворе вашего величества, а теперь находятся вблизи неминуемой смерти.

Кто эти рыцари? — спросил король.

Ваше величество, — отвечал Кларос де Кларенса, — один из них сеньор Вилезермес, другой — Тирант Белый.

Очень мне не по нраву, — сказал король, — такая новость. Следует нам до обеда отправиться туда и посмотреть, не можем ли мы еще чем-нибудь помочь им.

Ей-богу, — сказал Кларос, — один из них уже распрощался с жизнью, думаю, что и второй вскоре отправится вослед — так страшно они изранены.

Лишь только все мы, а также родня и друзья сеньора Вилезермеса прознали о случившемся, взяли оружие и сей же час пешими или конными поспешили кто как мог, и, благодарение Богу, мы прибыли первыми. И нашли мы Тиранта всего в крови, узнать его было невозможно, но глаза его были полуоткрыты.

Когда люди Вилезермеса увидели, что господин их мертв, сразу же бросились к нашему рыцарю, дабы лишить его жизни, но мы его отстояли. Мы разделились пополам, положили тело Тиранта посередине, закрыв его со всех сторон спинами, и хоть противников было много больше, однако они не могли приблизиться ни с одной стороны. Тогда они принялись метать стрелы, и одна из них попала в простертого на земле Тиранта.

Вскоре прибыл главный коннетабль, в стальных доспехах, с большою свитой, а сразу же вслед за ним появился король и турнирные судьи. Увидев рыцарей, один из которых был мертв, а другой, казалось, отходил в мир иной, приказали они не уносить тела с того места, пока не состоится совет.

Когда король собрал совет и слушал рассказ Клароса де Кларенсы и Жерузале ма, королевского герольда, прибыла королева со всею свитою, со всеми дамами и девицами. Как увидали они обоих рыцарей в столь ужасном виде, от жалости и горя заплакали горькими слезами и запричитали. А Прекрасная Агнесса, повернувшись к королеве и всей свите, так сказала:

Сеньоры, рука об руку идут честь и горесть!

Потом взглянула она на родню Тиранта и сказала:

А вы, рыцари, что так любите Тиранта, отчего же стоите и смотрите, как по вашей вине умирает друг ваш и родственник? Ведь так и отойдет он в мир иной, лежа на сырой земле да истекая кровью. И получаса не пройдет, как не останется в нем крови ни капли.

Сеньора, что же нам делать, — спросил один рыцарь, — ведь сам король приказал, чтобы под страхом смерти не смел никто прикасаться к их телам и уносить их отсюда.

О, несчастный! — воскликнула Прекрасная Агнесса. — Господь Бог не хочет смерти грешника, да разве захочет ее король? Пусть скорее принесут ему постель, и положим его туда, пока король не закончит свой совет, ибо ветер студит его раны и мучит его.

Сей же час родня Тиранта послала за постелью и за палаткой. И пока принесли их, Тирант сильно мучился, поскольку стыли его раны и он терял много крови. Глядя на страдания Тиранта, так сказала Прекрасная Агнесса:

Истинно думаю, не обвинят меня ни отец, ни мать, ни братья, ни родня, ни их величества король и королева, ибо делаю я святое дело.

Сняла она с себя белую бархатную накидку, подбитую собольим мехом, и велела постлать на землю и положить на нее Тиранта, а потом приказала многим девицам из свиты снять свои одежды и накрыть ими рыцаря. Как почувствовал рыцарь тепло, стало ему гораздо легче и глаза его открылись чуть больше. Прекрасная Агнесса села подле него, положила голову его себе на колени и сказала:

О, горе мне, Тирант! Сколько зла принесла та брошь, которую я дала вам! Дурной день, дурной час и дурной знак был, когда приказала я ее изготовить и, еще того хуже, когда разрешила вам взять ее. Если б знать, что из этого может выйти, ни за что бы на свете я так не поступила. Но каждый из нас сам ищет свое счастье и несчастье, и, горе мне, с болью я гляжу на ваше несчастье, ведь меня назовут его виновницей. А вас, благородные рыцари, прошу я принести ко мне тело сеньора Вилезермеса, ибо при жизни не захотела я любить его, но хочу воздать ему почести после смерти.

И тут же тело его поднесли к ней, и она велела положить его голову себе на левое колено и так сказала:

Неразлучны любовь и горе. Сеньор Вилезермес, что сейчас лежит перед вами, владел тридцатью семью замками, были у него города с посадами, с крепкими стенами и многими башнями, и владел он среди прочих городом Эрмес и неприступным замком Вилез, потому так и звался он — Вилезермес. Был он очень богат и храбр, ни один рыцарь не мог с ним сравниться. Во всем полагался он на свою доблесть, и вот каков его конец: семь лет жизни потерял он из-за любви ко мне, и вот какую получил награду. Много свершил он рыцарских подвигов, желая вступить со мною в законный брак, но никогда бы не бывать тому, ибо я выше по роду, богатству и знатности. Никогда и ничего не сделала я в удовольствие ему или в радость, теперь же, себе на беду, нашел он смерть из-за своей ревности.

Между тем король, выслушав подробный рассказ вышеупомянутых герольдов, закончил совет и велел, чтобы в торжественном шествии прибыли из города три архиепископа и епископы со всем духовенством и воздали почести мертвому рыцарю. А родня Тирантова велела привести лекарей, принести постель, и шатер, и все необходимое для излечения, и лекари нашли у него одиннадцать ран, из них четыре смертельные, а у другого рыцаря было семь ран, но все смертельные.

Когда привели Тиранта в чувство, а все духовенство прибыло к тому месту, повелел король положить тело мертвого рыцаря в гроб и поставить тот гроб на носилки, торжественно закрыв золотым парчовым саваном, что предназначался для рыцарей, погибших в бою. Вслед за ним несли Тиранта на большом щите, но поскольку его рука бессильно свисала и он не мог удержать ее, решили привязать ее к посоху и вложить в ладонь тот самый кинжал, которым он убил рыцаря.

Впереди всех шествовали священники с крестами в руках, за ними несли погибшего рыцаря на носилках, далее шли все прочие рыцари.

Следом шел король вместе с самыми знатными сеньорами. За ними несли Тиранта, как было уже описано, вослед шла королева в сопровождении самых знатных и родовитых дам и девиц, а за ней — главный коннетабль с тысячью дружины. И так проследовали они до церкви Святого Георгия и там торжественно отслужили заупокойную мессу. А когда тело покойного по велению турнирных судей положили в гроб, Тиранта поднесли к нему так близко, что казалось, будто рукой своей, в которую вложен был кинжал, указывал он на гроб, словно прося, чтобы и его положили туда же, тем более что походил он в ту минуту скорее на покойника, чем на живого.

Когда король и королева вместе со всеми остальными вышли из церкви, проводили они Тиранта до самых его покоев, оказав тем самым ему большую честь, и каждый день король со всею свитою приходил проведать Тиранта до тех пор, пока не начал тот поправляться. И так поступали со всеми, кто был ранен. Тиранту же послали тридцать девиц, которые постоянно при нем находились и служили ему.

Когда Тиранта положили в постель, было далеко за полдень, а король еще не обедал. Спросили тогда у короля, не хочет ли он сначала пообедать, а потом уж вернуться в церковь Святого Георгия, дабы вынести приговор сеньору Вилезермесу. Судьи, там же находившиеся, предложили его величеству сначала отобедать, ибо давно перевалило за полдень, а вечером закончить все дела — так и поступили.

В час вечерней молитвы король и королева и вся их свита отправились в церковь Святого Георгия. Туда же принесли и Тиранта, и, едва окончилась вечерня, король повелел огласить такой приговор.

Глава 68

О там, как судьи вынесли решение о победе Тиранта.

Получив власть и дозволение его королевского величества судить и выносить приговоры по всем битвам, что произойдут за время, определенное его величеством, как на турнирном поле, так и в бастионах, на равнине и в горах, пешими рыцарями или конными, с барьером или без оного, с оружием или без, при народе или в укромном месте, — властью, нам данной, мы, судьи, постановляем и оглашаем:

«Сеньор Вилезермес погиб в бою достойно, как истинный ратный мученик, и, поскольку не люжет он без нашего решения быть предан земле, как полагается христианину, объявляем мы, что достоин он христианского погребения и принят будет под своды Святой матери Церкви. Победителем же в битве объявляется Тирант Белый. После отпевания тело сеньора Вилезермеса опущено будет в могилу, предназначенную рыцарям, что погибли в бою, не попросив пощады. Таково решение наше, запечатанное гербовой печатью».

Когда огласили это решение, священники пропели над могилой очень красивую литанию[130] и воздавали покойному почести почти до полуночи, ибо он погиб в бою, не попросив пощады.

Затем король и королева со свитою проводили Тиранта в его покои с превеликими почестями. И так же поступали всегда со всеми рыцарями-победителями.

Вам же, полагаю, в удовольствие будет, — сказал отшельник, — ежели объясните вы мне теперь, отчего же объявили Тиранта победителем, когда на столь большом и пышном турнире лишь трижды побеждал он рыцарей? Очень в радость мне, что лучшим стал Тирант на празднествах, однако ж дивлюсь я, что за три поединка удостоили его такой чести, ведь и другие рыцари не менее славно там бились.

О нет, сеньор,— сказал Диафеб, — еще свершил он удивительные подвиги, о которых пока не рассказал я вашей милости.

В словах этих для меня большое утешение, — сказал отшельник, — соблаговолите же поведать мне о них, и выслушаю я вас с превеликим удовольствием.

Сеньор, да будет известно вашей милости, что спустя два месяца, как поправился Тирант и мог уже носить оружие, случилось с ним происшествие, о котором я сейчас расскажу.

Однако ж, сеньор, мне придется пропустить истории о прочих добрых рыцарях, что выиграли много битв и повергли многих противников, дабы не впасть в многословие, но рассказать вам о ратных подвигах Тиранта, и убедится тогда ваша милость, что по совести и справедливости воздали ему честь и назвали лучшим рыцарем.

Так вот, на празднества между тем прибыл принц Уэльский[131] с большою свитой рыцарей и придворных и стал лагерем под стенами города. Был он заядлый охотник, а потому привез с собою огромных и очень свирепых охотничьих псов. И случилось так, что однажды прибыл король в его лагерь с тремя или четырьмя рыцарями, дабы отпраздновать встречу, ибо в детстве они были друзьями и приходились друг другу близкой родней.

Принц же горел желанием устроить состязания и, как только прибыл король в лагерь, стал упрашивать его послать за судьями и держать совет. Судьи тотчас явились по королевскому приказанию, и устроили они тайный совет. Меж тем уже перевалило за полдень, и весь народ в этот час отдыхал. Тирант в ту пору возвращался из города, где заказал себе новое платье, расшитое золотом, и когда поравнялся он с лагерем принца Уэльского, один из охотничьих псов порвал тяжелую цепь и убежал со двора, и много людей хотели схватить его да привязать, но был пес столь свиреп, что никто не решался к нему приблизиться.

Проезжая через лагерь, увидел Тирант, что навстречу несется огромный пес[132] и хочет наброситься на него. Тогда быстро спешился Тирант и вынул меч. Увидев меч, пес повернул назад, а Тирант сказал:

Не хочу я из-за пса потерять жизнь и доброе имя.

И вновь сел на коня. Король и судьи хорошо все это видели. Сказал тогда принц Уэльский:

Честное слово, сеньор, знаю я, что это злющий пес, и, ежели тот рыцарь, что там сейчас едет, — храбрец, увидим мы славный бой.

Сдается мне, — сказал король, — что это Тирант Белый, один раз уже отпугнул он пса, навряд ли в другой раз этот пес к нему сунется.

Однако, едва Тирант немного отъехал, пес вновь бросился на него с яростью. Пришлось Тиранту вновь спешиться, и вот что сказал он:

Не пойму я, дьявол ли меня преследует или колдовские чары?

Вновь вынул он меч и замахнулся на пса, тот же бегал вокруг рыцаря, но, побаиваясь меча, не решался приблизиться.

Что ж, — сказал Тирант, — вижу, боишься ты моего меча, но не хочу, чтоб сказали потом, будто бился я, превосходя тебя оружием.

С теми словами отбросил он меч, а пес, увидав рыцаря безоружным, в три прыжка приблизился к мечу, схватил его зубами и оттащил как можно дальше, после чего во всю прыть бросился к Тиранту.

Теперь мы равны, и повергну я тебя тем же оружием, которым хочешь ты меня убить.

Схватились они с превеликой яростью и кусались до крови. Пес тот был огромный и злющий, трижды валил он Тиранта наземь, и трижды тот поднимался, и полчаса уж длился меж ними бой, а принц Уэльский приказал своим людям не приближаться и не разнимать их, пока не выйдет кто-нибудь победителем.

У бедного Тиранта сильно изранены были руки и ноги. Наконец схватил он пса руками за шею и сдавил изо всей силы, а зубами так сильно впился ему в глотку, что замертво повалился пес наземь.

Тотчас подошли король с судьями, взяли Тиранта и отвели в дом принца, а потом призвали лекарей, чтобы излечить его раны.

Честное слово, рыцарь, — сказал принц Уэльский, — скорее хотел бы я лишиться лучшего города Англии, чем потерять этого пса.

Сеньор, — сказал Тирант,— дай Бог мне излечиться от моих ран, ибо и за половину вашего графства не хотел бы я получить их.

Когда королева и девицы узнали о происшедшем с Тирантом, сразу же пришли проведать его. Увидев рыцаря в столь плачевном состоянии, так сказала королева:

Тирант, потом и кровью добывается честь, а вы — только из огня да в полымя.

Светлейшая сеньора, ангел земной и небесный, пусть рассудит ваше величество мой грех, — сказал Тирант. — Не хотел я никому вреда, да явился мне дьявол в виде собаки, с согласия хозяина его, и исполнил я то, что пришлось мне исполнить.

Пусть не печалят вас ваши злоключения, — сказала королева, — ибо в них проявляется ваша доблесть.

Никогда и никто, светлейшая сеньора, — ответил Тирант, — не видел меня в печали от великой потери, ни в превеликой радости от щедрой награды. Истинно, душа человека сомневается, сердце же иной раз веселится, иной раз печалится. Но кто привычен к трудам и лишениям, к ранам и великим невзгодам, не может падать духом, что бы с ним ни приключилось. Более огорчает меня несправедливость, что творится на моих глазах, чем все опасности, которые мне угрожают.

В этот час король с судьями отбыли из лагеря, объявив Тиранта победителем, как если бы сразил он рыцаря в бою, поскольку видели они, что отбросил Тирант меч, сражаясь с псом, и были оба равны в оружии. И велено было глашатаям, трубачам и герольдам возвестить всем сословиям и горожанам о почете, что получил Тирант в тот день. И когда привели его в покои, оказали ему такие же почести, как после прочих сражений.

А в ту же пору, сеньор, в прошлом году, как известно мне из рассказов многих рыцарей и придворных, два единоутробных брата — короли Фризы[133] и Аполлонии[134], очень друг друга любившие, порешили встретиться и отправиться в Рим получить святое прощение и договорились в письме повстречаться в городе Авиньоне, дабы оттуда отбыть в Рим, как делали в том году многие знатные сеньоры.

Прибывши в Рим, братья оделись так, чтобы не быть узнанными и вместе со множеством народа вошли в собор Святого Петра в тот самый день, когда выносили Плат святой Вероники и прочие святые реликвии. Но как только показали реликвии, один из придворных герцога Бургундского узнал короля Аполлонии, приблизился к нему и склонился в глубоком поклоне, как подобает перед королевскими особами. Король же спросил его, не в соборе ли находится и сам герцог.

Да, сеньор, — ответил слуга, — мой господин молится в той часовне.

Сказал тогда король:

Очень я рад, что он здесь, и еще большей радостью будет наша встреча.

И оба короля отправились в часовню, где молился герцог. Слуга же поспешил сообщить своему сеньору, что короли тотчас придут с ним увидеться. Герцог весьма обрадовался такому известию, быстро вышел навстречу, и приветствовали они друг друга с огромной радостью, ибо очень дружили и нередко виделись, поскольку Бургундия почти что граничит с Аполлонией. И рассказали они друг другу о том, зачем прибыли в Рим.

Что ж, — сказал король Аполлонии, — коли добрая судьба'свела нас здесь, желал бы я пригласить вас сегодня вместе отобедать, а также и в остальные дни, что мы здесь задержимся.

Герцог сердечно поблагодарил короля за приглашение и сказал:

Сеньор, прошу меня извинить, но сегодня я не могу принять ваше приглашение, поскольку здесь герцог Баварский Филипп.

Спросил тогда король:

Тот ли это Филипп, что свидетельствовал против своей матери и заставил ее закончить дни свои в тюрьме?

Да, сеньор, притом он сын германского Императора. Ведь вам известно, что Императором может стать лишь тот, кто ведет происхождение от одного из двух родов — Баварского или Австрийского, а потому и стал Императором его отец. И сегодня приглашены ко мне на обед герцог Баварский и герцог Австрийский.

Никак сие невозможно, — сказал король, — либо все вы отобедаете у меня, либо мы с моим братом к вам присоединимся. И будет для меня истинным удовольствием, ежели столь знатные сеньоры примут мое приглашение.

Тут сели они на коней и, проезжая по городу, повстречали герцога Баварского и герцога Австрийского, с которыми сей же час познакомил королей герцог Бургундский. Все остались весьма довольны этой встречей и пообедали вместе, ко всеобщему удовольствию, вкусив обильные и изысканные кушанья, как подобает столь знатным сеньорам.

И все дни, что провели они в Риме, ели короли и герцоги только вместе, и потом суждено им было садиться вместе за стол до той самой поры, пока не положили их в могилу.

Однажды за обедом разговорились они о короле Англии и необыкновенной красоте английской королевы, а также о больших празднествах, устроенных по случаю свадьбы, и о чести, которую оказывают всем прибывшим туда иноземцам и прочим гостям. И зашла речь о состязаниях, что там происходили, о боях турнирных и смертельных, а также о том, какое множество народу отправилось на те празднества, дабы участвовать в поединках или полюбоваться на пышные пиры и забавы, что устраивались в Скале. И сказал тогда король Фризы:

Очень я желал бы отправиться туда, ибо получил уже святое прощение.

А надобно заметить, что королю Фризы было двадцать семь лет, а королю Аполлонии — тридцать один.

Сказал тогда герцог Австрийский:

Клянусь, ежели не терзали бы мою землю большие напасти и войны, охотно бы я отправился с вами, дабы испытать себя в поединке с этими двадцатью шестью рыцарями на турнире, а потом и в смертельном бою.

И сказал тогда герцог Бургундский:

Сеньоры, не каждый день случаются такие празднества и не всегда может рыцарь получить такой почет. А потому, ежели угодно будет вам отправиться в Англию, оставлю я все дела, которые еще не завершил здесь со святым отцом нашим, и охотно присоединюсь к вам. И даю я вам теперь мое рыцарское слово, что не возвращусь в свои земли, прежде чем не сражу рыцаря в смертельном бою.

Герцог, — сказал король Аполлонии, — ежели брат мой, король Фризы, желает поехать туда, охотно обещаю я вам отправиться с вами и участвовать в самых опасных поединках.

И сказал тогда сын императора герцог Баварский:

Сеньоры, и за мной дело не станет — с радостью поеду я с вами.

Раз во всем мы согласны, — сказал король Фризы, — дадим же все четверо друг другу клятву в любви и верности и пообещаем, что не будет в этом путешествии меж нами сеньоров и господ, но все мы будем равны как друзья и братья по оружию.

И все четверо согласились с теми словами короля Фризы и вместе отправились в собор Святого Иоанна Латеранского, где принесли торжественную клятву, преклонив колена пред алтарем. А вслед за тем велели они приготовить все необходимое — оружие, лошадей и многое другое, о чем речь пойдет позже, и за шесть дней и ночей по суше и по морю добрались, никем не узнанные, до берегов чудесного острова Англия. И вот, выведав досконально о том, как проводит свои дни король, и о его привычках, однажды ночью подошли рыцари к Скале, где располагался король со свитою, совсем близко — почти на расстояние одного арбалетного выстрела.

И той же ночью велели они расставить четыре больших шатра, подняв их не слишком высоко, отчего казались шатры еще просторнее. Утром солнце ярко позолотило их верхушки, так что сразу же заметили их из королевского стана и рассказали турнирным судьям, те же поспешили доложить королю.

Велел тогда король, посоветовавшись с судьями, отправить к шатрам герольда, дабы выяснить, какого роду-племени были вновь прибывшие. И выбрали для этого герольда по имени Жерузалем. Надел он тунику и один отправился в стан к незнакомцам. Едва подошел он к первому шатру, вышел оттуда старый рыцарь с длиннющей седою бородой. Было на нем торжественное одеяние из черного бархата, подбитое горностаем, в одной руке держал он огромный посох, в другой — халцедоновые четки, а на шее у него была толстая золотая цепь. Увидев такого рыцаря, замер герольд от изумления и, снявши с головы шапочку, учтиво поклонился и приветствовал незнакомца. Рыцарь же с достоинством склонил голову, отвечая на приветствие герольда, однако не произнес ни слова. Тогда сказал герольд:

О рыцарь, кто бы вы ни были, хочу я сообщить, что сеньор мой король и турнирные судьи послали меня к вам разузнать о том, кто здесь находится. Скажите же, главный ли вы в этом стане и кто ваши спутники, дабы мог я о том поведать. Очень вы меня обяжете, коли откроете мне это, а ежели могу я быть вам полезен как герольд, готов я немедля повиноваться вашим приказаниям.

Услышав, зачем явился герольд, рыцарь вновь наклонил голову, снявши шапочку в знак благодарности герольду за его слова, и, не говоря ни слова, взял его за руку и повел к шатрам. И вошли они сначала в шатер, где стояли четыре крепких и красивых сицилийских скакуна в золотой сбруе и под седлами, покрытыми стальными пластинами. Затем рыцарь повел герольда во второй шатер, где стояли четыре очень красивые и необычные постели.

И что же было в них необычного? — спросил отшельник.

Сеньор, я расскажу вам об этом. На каждой постели лежало множество подушек, белье и покрывала были из зеленой парчи с подкладкою из красного шелка, расшитые золотом и серебром и украшенные свисавшими по бокам кистями, и при малейшем ветерке слышалось шелестение шелков. И убраны были все четыре постели покрывалами необыкновенного цвета с великолепною вышивкой, а возле каждой постели стояла девица поразительной красоты в чудесном наряде, и оттого поражали те постели еще более. Две постели стояли справа и две слева, а возле входа подвешены были четыре щита, замечательно расписанные.

Затем рыцарь подвел герольда к третьему шатру, у входа в который лежали четыре льва с коронами на головах. Увидев Жерузалема, львы немедленно поднялись, герольда же обуял сильный страх. Но тут словно из-под земли появился мальчик-паж и ударил каждого льва кнутом, после чего они сразу же вновь улеглись на землю. Войдя в шатер, увидел герольд четыре искусно сделанных и готовых к бою доспеха, а также четыре позолоченных и богато украшенных меча. Половину шатра отгораживала зеленая атласная занавеска, и когда другой мальчик-паж отодвинул ее, предстали перед герольдом четыре сидящих на скамье рыцаря. Лоб и глаза их закрывала тончайшая шелковая повязка, так что они хорошо видели всякого, кто входил в шатер, сами оставаясь неузнанными. На ногах у них были надеты шпоры, в руках сжимали рыцари рукоять меча, уперев острие его в землю. Затем рыцарь отвел герольда в следующий шатер.

А надобно сказать, что все эти шатры внутри были подбиты красным шелком и богато расшиты, как и покрывала, что лежали на постелях. В четвертом же шатре увидел герольд буфет, полный золотой и серебряной посуды, и много накрытых столов. Ни один гость по собственной воле не мог покинуть этот шатер, не вкусив еды и вина, а ежели кто не желал есть, один из львов становился у входа в шатер и преграждал выход. И герольду были оказаны большие почести, а после трапезы, когда собрался он в обратный путь, старый рыцарь взял из буфета позолоченное серебряное блюдо весом в тридцать пять марок и дал ему с собою в подарок.

Представ перед королем, герольд поведал обо всем увиденном и добавил, что никогда в жизни не испытывал такого страха. Сказал тогда король:

Не следует здесь ничему удивляться, ибо каждый видит то, что рисует его воображение. Что же до этих рыцарей, коли это достойные люди, не замедлят они сюда явиться.

И король отправился к мессе, а затем отобедать. К вечеру сообщили ему, что приближаются четверо рыцарей. Услышав о том, король вышел к воротам Скалы и сел на помост вместе с королевою, все придворные последовали за ними и стали в ряд по обе стороны от помоста.

А теперь, сеньор, я расскажу вам, в каком великолепии предстали рыцари перед королем. Впереди шли мальчики-пажи, одетые в расшитые золотом камзолы, их свободно свисающие на поясе рубахи без рукавов также сплошь были украшены искусной вышивкой, а штаны расшиты красивыми жемчужинами. Каждый вел за собою льва, держа в руке шелковый с золотом шнурок, привязанный к толстому золотому львиному ошейнику. И так, как описано, шествовали пажи первыми. За ними ехали верхом четверо рыцарей на белых английских скакунах, под одинаково расшитыми попонами из лилового бархата. На рыцарях были одежды из темной камки с широкими прорезными рукавами и парчовые камзолы, голову и шею укрывала черная бархатная накидка, поверх которой они надели соломенные шляпы, украшенные на самом верху золотыми пластинами, на шее у рыцарей были тяжелые золотые цепи. Сапоги были из мягкой черной кожи, с вытянутыми носами, к которым очень шли золотые шпоры, подкладка — из тонкого сукна, отвороты же расшиты крупным восточным жемчугом. Рыцари были опоясаны мечами, накидка на голове едва позволяла видеть их глаза, и весь их торжественный вид и манеры изобличали знатных и благородных сеньоров. Истинно сказать, никто из прочих рыцарей, прибывших на празднества, не поразил столь сильно всех присутствующих своим появлением.

Подъехав к королю, рыцари спешились и поклонились, перед королевой же они опустились на одно колено. Король и королева ответили на их приветствия и вновь сели на помост. Почти полчаса стояли рыцари в полном молчании, глядя на их величеств и на королевскую свнту: и никто не признал их, они же, похоже, узнали многих — как своих вассалов, так и иноземцев.

И вот, когда вволю нагляделись рыцари на присутствующих, подошел к ним мальчик-паж вместе со львом. Один из рыцарей положил в львиную пасть грамоту и, склонившись ко льву, прошептал что-то ему на ухо. И никто не смог разобрать его слов. Лев же направился прямо к королю и приветствовал его поклоном, словно человек. Королева, увидавши льва, идущего навстречу, немедля вскочила и хотела было броситься прочь, а за нею и все девицы ее свиты. Однако король удержал ее и просил вновь сесть, сказав, что даже звери, прибывшие ко двору его вместе со столь достойными рыцарями, никому не могут нанести урона. И поневоле пришлось королеве вернуться на свое место. Однако неудивительно, что обуял ее такой страх, ибо было тут отчего испугаться.

Но лев оказался совсем ручным и даже не пытался кого-либо тронуть. Держа свиток в зубах, он подошел прямо к королю, и храбрый король безо всякого страха вынул свиток изо львиной пасти, после чего лев улегся у его ног. Грамота же была такого содержания:

«Пусть узнают все, кто прочтет это письмо, что податели сего, четверо братьев по оружию, предстали перед Римским сенатом и перед кардиналом Пизы, кардиналом Террановы и кардиналом святым Петром Люксембургским, и перед Патриархом Иерусалимским, и перед мессером Альберто де Кампобайшо, и мессером Людовиком Колондским, и просили меня, императорской волею произведенного в нотариусы, официально подтвердить, что они есть истинно родовитые рыцари с четвертого колена, а именно - по отцу и матери, по бабке и деду, и никто на свете не смеет усомниться в их высоком роде и звании. И в знак правдивости этих слов ставлю я под сим свой знак королевского нотариуса. f Амбросино Мантуанский. Писано в Риме, второго марта года одна тысяча...»

Глава 69

О том, как четверо рыцарей, братьев по оружию, из которых двое были королями и двое герцогами, предстали перед королем и передали ему письмо, где излагали свои намерения.

Когда король увидел письмо и понял, что рыцари не желают говорить, велел он ответить им письменно. Сей же час явился писец и составил такой ответ:

«Четверо рыцарей будут желанными и дорогими гостями в этих зелиях, в этом королевстве и при королевском дворе, а ежели чего пожелают для достоинства своего, удовольствия либо для развлечений - стоит им только сказать, с охотою будут исполнены их желания».

Своей рукою вложил король свиток с ответом в львиную пасть, лев же немедленно поднялся и подошел к своему хозяину. Рыцарь вынул свиток, прочел его остальным, и все четверо сняли шляпы и поклонились королю, благодаря его за честь и за щедрость. Тут подошел другой паж с другим львом и, приблизившись к своему сеньору, положил второй свиток в львиную пасть, а потом второй рыцарь проделал то же самое, что и первый. Король вновь вынул послание из львиной пасти, велел при всех прочесть его, как и предыдущее, и было оно такого содержания.

Глава 70

О том, как второй рыцарь передал королю грамоту, где говорилось, как он желает биться.

«Мы, четверо братьев по оружию, находясь в великом городе Риме, узнали, что светлейший и могущественнейший сеньор, король Англии, предлагает биться на турнире всем без исключения, кто прибывает к его процветающему двору без обмана и злого умысла. Мы, четверо братьев по оружию, горим желанием состязаться и биться не на жизнь, а на смерть, а потому умоляем ваше величество разрешить нам сразиться так, как мы того пожелаем».

И вновь велел король ответить письменно, что он тем доволен и что могут они сразиться, в тот день и час, в том месте, где им будет угодно, после того лишь, как отдохнут несколько дней; затем просил он рыцарей пожаловать к нему в покои, дабы оказали им подобающие почести, и своей королевскою рукою вложил ответ в львиную пасть, лев же вернулся к своему хозяину.

Увидев королевский ответ и королевскую щедрость, вновь сняли рыцари шляпы и отвесили легкий поклон, а король любезно приветствовал их рукою. Тогда третий рыцарь поступил по примеру первых двух и передал королю такую грамоту.

Глава 71 а

О том, как третий рыцарь передал королю грамоту, где говорилось, как он желает биться.

«Любой рыцарь либо рыцари, пожелавшие сразиться с нами не на жизнь, а на смерть, пусть прибудут к нашему лагерю. Там увидят они корабельный марс[135], который повешен будет на дереве без единого листа, ни цветка, ни плода, имя которому - Увядшая Любовь. Вокруг марса найдут рыцари четыре щита, алые с золотом, каждый из которых имеет свое название: первому имя - Храбрость, второму - Любовь, третьему - Честь, четвертому - Позор.

Рыцарь, что дотронется до щита Любовь, сразиться должен на коне в ристалище с полотняным барьером, в легких доспехах; и будут противники скакать и сшибаться до тех самых пор, пока не поразит один другого насмерть, при том, ежели кто во время боя лишится части доспехов либо порвет сбрую, без оных должен будет закончить бой. Доспехи должны быть без уловок и ухищрений, такие, как положены при настоящей войне.

Рыцарь, что дотронется до щита Честь, биться должен без барьера, в доспехах без всякой защиты, без большого либо малого щита, копье же его, или копья, должны быть без гарды[136], безо всяких ухищрений, с наточенным наконечником и длиною в семнадцать пядей. Если же потеряет рыцарь копье либо сломает, получит других сколько угодно, пока не будет побежден либо сражен насмерть.

Рыцарь, что дотронется до щита Храбрость, биться будет на коне, одетом в конские доспехи, в укрепленном седле и с отпущенными стременами, в нагруднике весом в двадцать фунтов, копье же будет длиною в тринадцать пядей, с железным наконечникам и алмазным острием, а толщиною как кто пожелает. Меч будет четырех пядей в длину, кинжал по усмотрению каждого, а еще маленький боевой топор и шлем с забралом на голове, и все это для того, чтобы скорее подошла битва к желанному концу. Если же топор выпадет из рук рыцаря, может он подобрать его, но только без чьей-либо помощи».

Затем четвертый лев проделал то же, что и остальные, король взял грамоту из его пасти и велел прочесть. А говорилось там вот что.

Глава 71 б

О том, что содержалось в грамоте четвертого рыцаря.

«Рыцарь, что дотронется до щита Позор, биться будет пешим четырьмя видами оружия, а именно: копьем, кинжалом, мечом и обоюдоострой секирой. Ежели захочет он биться копьем со свинцовым наконечником, может он это сделать, а коли пожелает он дротик, да будет на то его воля, и так станут они биться, пока не будет один убит либо сражен. А кто останется живым и невредимым, попадет во власть той дамы, какую победитель выберет, она же вольна поступать с ним как захочет. И коли нам будет уготована смерть, от всего сердца простим мы всех тех, кто нас обидит, прощения же попросим у тех, кого обидим мы сами».

Как увидел король все четыре грамоты и услышал, чего просили рыцари, на все дал дозволение и сказал, что все четыре поединка должны быть очень опасными, ибо смерти своей добивались рыцари, поставив такие условия.

Они же, исполнив все вышеописанное, поклонились королю и королеве, сели на коней и вернулись к своим шатрам. Король послал одного герольда к рыцарям, дабы тот пригласил их вечером отужинать. А вместе с герольдом отправлены были тридцать мулов, навьюченные разной снедью и всем, потребным для жизни.

Увидев королевские дары, четверо рыцарей поблагодарили от всей души и ответили его величеству письменно, что ни от кого на свете не могут принять даров и открыть свои имена, пока не проведут четыре боя, и не оттого, что не испытывали должного почтения к его величеству, но поскольку связаны они обетом; королю же они были бесконечно благодарны. И не захотели рыцари ничего взять. Прочтя такой ответ и увидев возвращенных мулов, остался король недоволен.

Затем, сеньор, четверо рыцарей велели богато украсить корабельный марс и вкруг него повесили четыре щита с такой надписью:

«Все рыцари, что придут дотронуться до наших щитов, принести должны с собою щит со своими гербами, и щит тот должна нести дама либо девица или герольд, глашатай или паж. Тем щитом дотронуться должны рыцари до щита, что висит на дереве, смотря как биться они пожелают, потом же один щит оставить возле другого».

На следующий день множество народу отправилось своими глазами посмотреть на великолепные и богатые шатры рыцарей, и всех, кто приходил, угощали там с необыкновенной щедростью. И покупатели за все платили только золотыми монетами, а мелкие монеты оставляли они продавцу, потому что не хотели брать серебра.

На следующий день поутру отправились все четверо в королевские покои, чтобы слушать мессу вместе с королем, и выглядели они теперь уже иначе: были на них одежды из алой парчи, подбитой горностаем, длиною до самой земли, с капюшонами другого цвета, богато расшитыми жемчугом, шляпы на турецкий лад, пояса, обильно украшенные золотом, в руках же они несли четки из больших и красивых халцедонов. Шли они пешком и вели за собой львов, и в пасти у каждого льва был богато украшенный часослов. Рыцари подождали в главной зале, пока выйдет король из своих покоев.

Король же, увидев рыцарей, очень обрадовался их приходу. А когда появилась королева, велел он ей идти рядом с двумя рыцарями, а сам собрался пойти вместе с двумя другими, ибо знал, что были то сеньоры весьма знатные и досточтимые. Взял король двух рыцарей за руки и пошел посередине, а королева шла между третьим и четвертым рыцарями, они же вели ее под руки, так и отправились они в церковь. Прежде чем началась служба, сказал король:

Не знаю, какую честь я должен оказать вам, ибо неизвестно мне, кто вы, а коли вы не хотите открыть свои имена, очень прошу я вас занять места, что соответствуют положению и сословию, которое Бог даровал вам: если вы королевского рода, займите место, что подобает королю, а если титул у вас герцогский или какой иной, займите соответствующее место, я же велю оказать вам все возможные почести.

Рыцари склонили головы, благодаря короля за честь и предложение, но ничего не захотели сказать — ни на словах, ни письменно. Однако ж приказал король, чтобы первыми усадили их возле алтаря, и львов рядом с ними. Достали рыцари молитвенники из пасти львов и прочли молитву, а как окончилась месса, вновь положили их в львиные пасти и присоединились к королевской свите. Придя к Скале, подивились рыцари богатству и великолепию покоев и украшений и всем роскошествам, что там были устроены, и восхищались женскими статуэтками, из грудей и естества которых вытекали вода и вино. Знаками и письменно рыцари давали понять, что потрясены увиденным и что никогда не встречали ничего, сделанного с таким искусством и изобретательством. Однако как король ни упрашивал рыцарей, не захотели они остаться отобедать и вскоре попрощались и отправились к себе в лагерь.

Теперь должны вы, ваша милость, узнать, что в самый первый день, как прибыли ко двору четыре рыцаря, чтобы передать королю грамоты, а вернее сей же час, как ушли они от короля, Тирант Белый тайно от всех его спутников приехал в город и заказал себе четыре щита и в ту же ночь велел расписать их каждый в свой цвет. На первом велел он нарисовать герб его отца, на втором — матери, на третьем — герб его деда, а на четвертом — бабки. А в это же время, пока рисовали гербы, немало рыцарей собирались по четверо, дабы сразиться с незнакомцами. И съехались туда рыцари из Франции, Италии, из Кастилии и Арагона, из Португалии и Наварры, среди которых много было доблестных и многоопытных в состязаниях; желали они померяться силою с четырьмя незнакомцами и уже к тому готовились. И герцог Кларенс, и принц Уэльский, и герцог Экстер, и герцог Бедфорд договорились биться с теми четырьмя рыцарями. Должен я упомянуть и моих спутников, ибо упросили мы Тиранта, поскольку много он уже бился и освобожден был от смертельных боев, выбрать из нас четверых самых способных для сраженья, ведь мы все близки по крови, а еще более по духу. С охотою он согласился, сделал же все наоборот.

Как только нарисовали все гербы, выбрал Тирант самых любезных и знатных девиц и дал каждой по щиту. Потом собрал он свиту из рыцарей, и вместе со множеством трубачей и менестрелей прошествовали они перед королем и придворными. Увидев четыре щита, спросил король, кому же они принадлежат. Тут один герольд сказал:

Сеньор, это щиты Тиранта Белого и его спутников.

Приблизившись к тому месту, где находились король с королевою, спешился Тирант, поднялся к ним и попросил у его величества разрешения вместе со свитою дотронуться до щитов четырех незнакомцев, дабы помочь им исполнить их замысел. Король же остался очень доволен, потому что Тирант и спутники его были славными и храбрыми рыцарями, а еще оттого, что так скоро нашлись при его дворе смельчаки, поспешившие принять вызов.

Тирант же так поторопился, боясь, что опередят его другие и прежде него отправятся дотронуться до щитов, а потому едва успели расписать для него четыре больших штандарта, а также четыре полукафтанья для двух герольдов, одного глашатая и одного пажа. И такою свитой торжественно направились мы к лагерю четырех рыцарей.

Они же, заслышав звуки труб и увидев, сколько народу к ним явилось, очень подивились, что так скоро нашли тех, кого искали, ибо один лишь божий день миновал со дня их приезда. Вышли все четверо из шатра очень богато одетые, однако, дабы не быть узнанными, не снимали они суконные шапки, закрывавшие лицо. И велели рыцари опустить немного марс, дабы могли достать до него девицы. Первой дотронулась до щита Прекрасная Агнесса. Выбрала она щит Любовь, хотя ближе к ней висели другие щиты, но, прочтя названия, не захотела она дотронуться до другого. Донья Гьюмар, дочь графа Фламандского, выбрала щит Храбрость. Кассандра, дочь герцога Прованского, выбрала щит Позор. Несравненная Красавица, дочь герцога Анжуйского, предпочла щит Честь. Как все это проделали, каждая девица повесила свой щит рядом с тем, до которого дотронулась, чтобы победитель мог унести свой щит вместе с щитом своего противника — так было условлено.

Когда подвесили все щиты, четверо рыцарей сняли с коней четырех любезных девиц и каждый взял свою за руку. Мы же все спешились, и повели нас в шатер, где стояли постели. И один из рыцарей передал такую записку Прекрасной Агнессе:

«Клянусь, моя дама, что ежели, снявши все одежды, возлежали бы вы на сей постели, а спутницы ваши, сделав то же самое, на трех других целую зимнюю ночь, сказал бы я, что на всем белам свете не сыскать четыре великолепных таких постели».

Зачем же вам, рыцари, наше присутствие? — сказала Прекрасная Агнесса. — Вижу я здесь четырех любезных дам, которые по ночам разделяют с вами ложе, чего же еще желать вам?

Из всего хорошего выбирает человек лучшее, — ответил рыцарь.

И тотчас же принесли обильные угощенья из самых разных фруктов. Тут собрались мы уезжать, и один из рыцарей подарил на прощанье Прекрасной Агнессе очень красивый и богато украшенный часослов. Другой рыцарь преподнес донье Гьюмар браслет, наполовину стальной, наполовину золотой, богато украшенный алмазами и другими каменьями. Третий рыцарь подарил Кассандре золотую змейку, усыпанную драгоценными камнями, змейка эта кусала себя в шею, вместо глаз же у нее были два больших рубина. У Несравненной Красавицы были чудесные светлые волосы до пят, и подарил ей четвертый рыцарь золотой гребень, столь же ценный, как и подарки других рыцарей. А каждый герольд, глашатай, и паж, и трубач, и менестрель получил от них по тысяче золотых. И не захотели рыцари разлучаться с четырьмя девицами, пока не проводили их до свиты королевы, которая в ту минуту находилась подле короля. Король принял рыцарей очень любезно, оказав им положенные почести. Они же письменно попросили его величество и судей, чтобы возле их шатров соорудили новое ристалище, поскольку в прежнем уже полегло столько народа, что походило оно на рыцарскую могилу, и король вместе с судьями охотно согласились.

Получив ответ, взяли рыцари королевское разрешение и, вернувшись в лагерь, сей же час велели строить новое ристалище.

И каждый день, сеньор, появлялись четверо незнакомцев в новых и весьма богатых одеждах. А еще истинно могу сказать вам, ваша милость, много рыцарей недовольны были Тирантом, когда вызвался он биться на том поединке, поскольку сами они хотели того же.

Как построили ристалище и рыцари достаточно отдохнули, на воротах Скалы повесили грамоту, где говорилось, что рыцарь, дотронувшийся до щита Любовь, должен прибыть на поединок через три дня. Тирант же несколько дней находился наготове, ожидая, пока его вызовут.

И вот в назначенный день, он собрал всех девиц и рыцарей своей свиты и торжественно, как положено было, отправился на поле. Король с королевою уже находились на помосте.

Когда Тирант прибыл, противник ожидал его за полотняным барьером, судьи велели закрыть ворота ристалища и поставили Тиранта напротив. Едва раздался зов трубы, пришпорили рыцари коней и ринулись друг другу навстречу с копьями наперевес, и любо было глядеть, как они бьются. Сильный удар противника пришелся прямо в копьевой упор на доспехах Тиранта, и хотя копье не пробило доспех, но лишь острием сорвало правый наплечник и разодрало в клочья рукав камзола, у Тиранта свет померк в глазах. В другой раз попал рыцарь Тиранту прямо в крепление забрала, и ударь он на два пальца ниже — распроститься Тиранту с жизнью навеки. Вновь удар был такой силы, что выбил Тиранта из седла, и упал он на землю, однако сразу же поднялся. Перед тем Тирант дважды попадал противнику в левое плечо, отчего наплечник у того сбился на сторону, как это нередко случается, и вот в третий раз Тирант ударил рыцаря в то же место и порвал кожаный ремень, в который продеты были конопляные шнуры, державшие наплечник. И остался бы рыцарь без доспеха, ежели бы не был наплечник привязан изнутри толстым шелковым шнуром в палец толщиною. Однако не было от такого доспеха никакого проку: скорее мешал он рыцарю, чем помогал, и так продолжали рыцари биться, притом у одного уязвимым было правое плечо, а у другого левое.

Судьба улыбнулась Тиранту — он первым сумел ударить противника в незащищенное плечо и тяжелым копьем пробил его насквозь, рыцарь уронил руку на конскую шею, да так и не смог больше поднять ее. Тогда, желая продолжить бой, стал рыцарь просить, чтобы привязали его руку, однако ж рана его была слишком глубокой, терял он много крови, с каждой минутой силы оставляли его, и вот, сильно дернувшись, застыл он в седле, и только вместе с седлом смогли снять с коня мертвого рыцаря.

Тирант же покинул ристалище, так и не подняв забрала и не показав никому своего лица. Тем временем один из трех рыцарей сообщил королю письменно о своем намерении немедленно сразиться с победителем. Однако турнирные судьи воспротивились тому и объявили, что по установленным ими правилам не может в один день быть двух убитых, и всю следующую неделю дозволяются смертельные бои лишь в дни, специально для того назначенные, те же, кто не желает подчиниться правилам, могут, коли будет на то их воля, покинуть турнир в любую минуту.

Теперь, когда погиб наш товарищ и брат по оружию, разве можем мы уехать? Пусть все мы найдем здесь свой конец, но отомстим за его смерть! — сказали тогда трое рыцарей.

Король велел похоронить убитого со всеми почестями, что оказывали другим рыцарям, павшим в смертельном бою. А во время похорон три его брата по оружию оставались спокойными и безмолвными, на их лицах не было слез, однако в знак грядущей мести надели они кроваво-красные одежды.

Глава 72

О том, как Тирант бился по очереди с тремя рыцарями и победил каждого.

В день, назначенный для боя, Тирант облачился в доспехи, сделав это в глубочайшей тайне. И не подумайте, ваша милость, что вся свита его об том знала — лишь нас трое, а еще Тирантовы родичи да старый его слуга. Велел Тирант принести для него, а также для герольдов и глашатаев штандарты и туники с фамильными гербами его деда, поскольку первый раз бился он в доспехах с гербами его бабки. В полном вооружении сел он на коня с красивой упряжью. А одного из рыцарей, который сейчас сидит меж нами, он уговорил остаться под замком в его покоях, дабы все подумали, будто сам Тирант там находился.

Ехал Тирант со свитой, как выше было описано, а на арене уже поджидал его рыцарь со щитом Честь. И биться должны были на конях, без барьера и в доспехах без всякой особой защиты. Несколько раз сшиблись рыцари и всего сломали пять копий. Когда же пустили коней в одиннадцатый раз, бросил Тирант свое копье и попросил другое, потолще, и копьем этим ударил так сильно, что безжалостно прошило оно тело противника насквозь и не сломалось. Однако ж, когда поворачивал Тирант коня, собственное его копье, зажатое в седельном упоре, развернулось и больно ударило его, так что даже поранило, и не случилось бы того, ежели бы копье сломалось. Тем временем противник Тирантов рухнул наземь и уже бился в агонии, испуская крики.

Быстро спешившись, вынул Тирант меч и подошел к противнику, чтобы ударить его и убить, ежели тот поднимется, либо заставить молить о пощаде и признать себя побежденным, как положено в смертельном бою. Спросил Тирант рыцаря, будет ли он дальше биться, однако тот более походил на покойника, чем на живого.

Судьи спустились с помоста и сказали Тиранту, что может он спокойно уйти, ничего не боясь. И Тирант во всем вооружении сел на коня и вернулся в свой лагерь, и никто не догадался, кто вышел в том бою победителем, поскольку и свита Тиранта, и весь королевский двор считали, что был это рыцарь, накануне вызвавшийся биться.

В день, назначенный для боя с рыцарем щита Храбрость, выехал тот в поле, король и королева уже взошли на помост, явился и Тирант в обычном вооружении. Когда протрубила труба, велели судьи, чтобы пустили рыцари коней, и ринулись они друг на друга с необыкновенной яростью, словно дикие львы; в руках у каждого был обнаженный меч, а в седельной луке по два боевых топора. Сначала яростно рубились они мечами, так что любо было глядеть. Но конь Тирантов был гораздо легче, и потому казалось зрителям, что бьется Тирант лучше. Когда совсем приблизились рыцари друг к другу, ударил Тирант противника мечом пониже локтя и глубоко его ранил. Увидев, что теряет рыцарь много крови, взял Тирант меч в руку, которой держал поводья, а правой выхватил топор и принялся наносить им страшные удары. Поняв, что дело плохо, решил и противник его поступить так же и попытался было вложить меч в ножны, да не смог, ибо нелегкое это дело для вооруженного рыцаря, и пришлось ему зажать меч под мышкой. Тут рыцарь замешкался, а Тирант продолжал наносить ему бесчисленные удары, не давая ему опомниться. Рыцарь же, зажав меч под мышкой, все пытался достать топор, но никак ему это не удавалось. Тирант, подошедши к нему вплотную, наносил смертельные удары, доставая его то в предплечье, то в латную рукавицу, потому что боевой топор, истинно говорю вам, сеньор, — самое страшное из всех оружие. Тут ударил Тирант рыцаря по голове три или четыре раза, и с такою силой, что так и не удалось тому вытащить топор из седельной луки, меч же по-прежнему был у него под мышкой, и не мог он повернуть коня. По всему видно было, что неискусен рыцарь в бою; с позором умирают такие, как он, ибо не знают ни правил, ни законов рыцарской битвы. И на глазах короля и всех прочих умер он, не пытаясь защититься, жалкой смертью, а не так, как подобает рыцарю. Тирант с силою ударил противника по руке, тот уронил руку на конскую гриву и не смог уж более поднять ее. А напоследок ударил Тирант по забралу, да так вдавил его в голову рыцарю, что мозг потек у того из ушей и из глаз, и рухнул он мертвым наземь.

Тогда по велению судей и герольдов открыли ворота на турнирное поле, и девицы, ожидавшие уже Тиранта и видевшие исход битвы, с большой радостью приняли победителя и с почестями проводили до лагеря. Однако ж не захотел Тирант снять шлем, чтобы не узнали его. Он переоделся в богатое платье и осторожно смешался с другими рыцарями.

Истинно злая судьба, — сказал отшельник, — постигла тех рыцарей в их смерти. Посмотрим, какой же конец нашел четвертый.

Глава 73

О том, как Тирант победил четвертого рыцаря.

Ваша милость знает, что на этот раз должны были рыцари биться в пешем бою. В назначенный день прибыли они в ристалище, и были там уже король с королевою, турнирные судьи и все самые знатные придворные. И бились рыцари яростно, в конце же концов схватились они так тесно, что пришлось им бросить топоры и достать кинжалы, ибо не могли они вынуть мечи. И кинжалами обрезали они друг другу шелковые завязки шлемов[137].

Как! — вскричал отшельник. — Неужели столь неопытен Тирант и другие рыцари, что шелком привязывают шлемы?

Скажите же, — ответил Диафеб, — да дарует вам Господь долгую жизнь на этом свете и райское блаженство на том, чем же крепче можно привязать шлем?

Сын мой, — сказал отшельник, — во времена моей молодости сам я не носил доспехов и не участвовал в боях, но знавал я одного рыцаря, очень искусного в ратном деле, и видел, как он бился в ристалище в смертельном бою, и быть бы ему тогда убиту, ежели бы привязал он шлем шелковой нитью. А теперь скажу я вам, сын мой, как надобно поступать. Возьмите железную нить, из тех, что используют для светильников, которая гнется во все стороны и, словно шнурок, кругом покройте ее шелком. Шнурком таким привязать можно крепко-накрепко, гнется он как захочешь, и никак его не обрезать, ибо можно разрезать шелк, но не железо. Это важный секрет в бою.

Теперь же расскажу я, как закончился тот бой. Да узнает ваша милость, что, тесно схватившись и обрезав друг другу завязки шлемов, нещадно ударяли противники один другого, а потом упали наземь, но тут же вскочили, как истинные рыцари. А вставши на ноги, немедля вложили кинжалы в ножны и вытащили мечи, и пошел меж ними страшный и жестокий бой: рыцарь тот ожесточенно рубился, желая отмстить за смерть трех братьев по оружию. И Тирант не менее старался, дабы не потерять честь, добытую в трех боях. Так славно бились рыцари, что весь народ поражался и желал только, чтобы не кончался тот бой, а противники остались бы живы. И вновь они схватились — пришлось им бросить мечи и вытащить кинжалы. Надо вам сказать, сеньор, ни один из рыцарей не получил ран на теле, зато изранены они были в шею и в голову, под шлемом: ведь без завязок шлемы у них болтались, а потому ударяли они один другого в шею кинжалами и нещадно ранили. Потом вновь они упали. На ногах у рыцаря были бумажные латы, крашенные серебряной краской, очень походившие на настоящие, спину же его защищал кусок бычьей кожи, прикрепленный к нагруднику, а потому доспехи его мало весили, и биться ему было гораздо легче. И вновь оба храбрых рыцаря поднялись и схватились, но трудно им было двигаться и наносить удары, поскольку обоим шлемы закрывали глаза. Но вот рыцарь, сильно сжавши Тиранта, принялся валить его наземь, Тирант же так крепко с ним сцепился, что, падая, увлек его за собою, и рухнули они оба. Тирант сильно ударился головой, так что шлем свалился с него и отлетел на три шага в сторону, а потому оказался он гораздо легче. Поняв, что близка его погибель, изо всех сил напрягся Тирант и, по счастью, поднялся первым: когда Тирант уже встал, противник его еще упирался руками и коленями в землю, пытаясь подняться. Увидев это, сильно толкнул Тирант рыцаря, и тот упал на спину, Тирант же, не дав ему опомниться, уперся коленями ему в грудь и попытался снять с него шлем. Рыцарь, почувствовав, что Тирант упирается ему в грудь, дернулся всем телом, доспехи Тирантовы скользнули по доспехам рыцаря, и Тирант, не удержавшись, упал наземь. Каждый изо всех сил старался встать первым. Судьба и удача улыбнулись Тиранту — поскольку упал с него шлем, оказался он легче и сумел подняться быстрее, — это и решило все дело.

Истинно, сеньор, жаль мне жизней четырех этих рыцарей, ибо пали они в бою, а последний не сдался и не просил пощады, но умер как ратный мученик. К Тиранту же, сеньор, сама судьба благоволила, без сомнения, весьма искусен он в битве, однако больше у него изобретательности, чем силы. А еще есть у него большое достоинство: очень надолго хватает у Тиранта дыхания, даже ежели бьется он от зари до заката и в полном вооружении, никогда оно не прерывается.

Это главное свойство, — сказал отшельник, — необходимое рыцарю, который желает биться. Вот вы, молодые рыцари, сведущие в оружии, что бы вы предпочли: сильным быть, но не хитроумным да искусным, или же весьма искусным и хитроумным, но не столь сильным?

Меж рыцарями, там находившимися, много было разных мнений. Выслушав их, спросил отшельник, что бы предпочли рыцари:

Начать конный бой в равных доспехах с мечом, но без шпор, или со шпорами, но без меча? Истинно скажу вам, сеньоры, видел я подобные бои. А однажды видел я бой, что устраивали для герцога Миланского, и выбирать соперника нужно было из двух рыцарей, пылавших ненавистью: один конный, а другой пеший с одинаковым защитным оружием, конный рыцарь был только с мечом, без другого наступательного оружия, а пеший — с копьем и кинжалом. Какого из двух вы бы выбрали, ежели бы вызывали на бой? Впрочем, теперь оставим это, — сказал отшельник Диафебу, — расскажите мне лучше, какие еще подвиги свершил Тирант на том славном турнире в смертельных боях.

Сеньор, я расскажу вам об этом. После того как погибли те четверо рыцарей, прибыл к королевскому двору рыцарь по имени Вилафермоза, родом из Шотландии, слывший храбрейшим из рыцарей, и однажды в присутствии короля и королевы так сказал Тиранту.

Глава 74

О том, как рыцарь по имени Вилафермоза вызвал Тиранта на бой.

Славный рыцарь, великая молва о вашей доблести и благородстве разошлась по всему свету. А потому я, прослышав о ней, прибыл из моих земель, оставив службу моему королю и сеньору, что правит в Шотландии. И вот какова причина моего приезда: как-то раз говорил я, грешный, с некой сеньорой, владеющей моим сердцем, она же не захотела ни удовлетворить мою просьбу, ни оказать мне милость, но жестоко сказала мне, что до тех пор не будет меж нами разговору, пока не сражусь я в ристалище в смертельном бою с одним рыцарем, стяжавшим великую славу на этом свете, и не одержу над ним победу. И как есть вы, Тирант, тот самый рыцарь, о котором вела речь моя сеньора, именем рыцарского ордена, в который вы вступили, вызываю я вас на смертный бой. Сражаться будем конными, в шлемах без забрала, остальные условия поставьте вы, ибо часть я уже поставил, и, ежели распорядитесь вы об остальном, очень меня обяжете.

Не помедлил Тирант с ответом и вот как сказал:

Рыцарь, сдается мне, просите вы скорее по прихоти, чем по нужде, и вот вам мой совет: оставьте этот вызов на другие времена, ибо смертный бой — тяжкое дело, а не забава. К тому же я не совсем здоров, не зажили еще мои недавние раны, а потому прошу вас, добрый и благородный рыцарь, найти другого противника. Право слово, при процветающем сем дворе найдете вы сколько угодно славных рыцарей, которые удовлетворят ваше желание.

Очень возможно, вы и правы, — сказал рыцарь, — да только что же мне поделать, ежели требует моя госпожа, чтобы сразился я с вами, а ни о ком другом и слушать не желает? А коли боитесь вы со мною биться, то на глазах его величества короля обещаю я дать вам преимущество — любую часть доспехов, только не меч.

Из расположения к вам не хотел я биться, — сказал Тирант, — но, ежели вы меня к тому принуждаете, не хотел бы я, чтобы сочли меня трусом добрые рыцари. Согласен я, с Божией помощью, удовлетворить вашу просьбу и принимаю вызов и условия. А раз уж распорядились вы частично о бое, выбирайте все до конца, даю я вам на то полную свободу — хотя мне принадлежит это право, можете выбрать оружие, какое вам выгоднее. Ту же часть доспехов, что вами обещана, я не приму. И по разговору вашему сдается мне, не обжигались вы еще в сражениях.

Теперь, Тирант, раз согласны мы биться, — сказал рыцарь, — должны вы пообещать мне и поклясться в присутствии короля, и королевы, и славных рыцарей, что не примете вызова другого рыцаря и не будете ни с кем сражаться, ибо легко может статься, что ранят вас либо лишат одного из членов, и тогда битва наша не пришла бы к тому концу, которого я жажду.

И поклялся Тирант перед всеми. Покончив со всем этим, распрощался рыцарь с королем и королевой и со всеми придворными и вернулся в Шотландию. Там умолил он шотландскую королеву дать ему разрешение вступить в бой и сразиться так, как было условлено. И любезно разрешила ему королева сразиться через четыре месяца после вызова, чтобы достаточно времени было на излечение Тиранта.

И случилось так, сеньор, что отправил Тирант к своим родителям своего старого слугу, много лет ему служившего и пользовавшегося его доверием. А послал он его, поскольку нуждался в деньгах для разного рода вещей, необходимых для путешествия в Шотландию на обещанный поединок.

В городе Дувре, куда прибыл слуга, чтобы пересечь море, встретил он слуг четырех рыцарей, убитых Тирантом, которые ожидали корабля, дабы отправиться на материк.

Когда корабль отплыл, слуга Тиранта познакомился с ними и, разговорившись об их убитых хозяевах, узнал, что был один из них король Фризы, а другой, его брат, — король Аполлонии. Поразило слугу такое известие и привело в полное смятение — ведь он был вассал короля Фризы. И принялся слуга корить себя и жаловаться на злую судьбу, покатились из глаз его обильные слезы, плача и стеная, говорил он:

О я несчастный! И надо же такому случиться, что с моей помощью посвящен был в рыцари тот, кто убил моего короля! Покарала меня злая судьба, ибо, сам того не ведая, потворствовал я горестной смерти моего достославного сеньора короля Фризы!

Эти и другие горестные да жалостные речи произносил Тирантов слуга, имя которому было Малдонат, а все вокруг изумлялись, отчего бедняга так кручинится. И так долго он рыдал, что дошли его стенания до старого мажордома четырех рыцарей, который в ту минуту сидел запершись в каюте, оплакивая свою злую судьбу. Вышел он из каюты, отвел в сторону Малдоната и попросил поведать о его несчастии.

Сеньор, — сказал дворянин, — я вассал короля Фризы, отец мой и мать, из тех земель родом, увезли меня оттуда совсем ребенком, и оказался я, на мое счастье и на беду, в Бретани. И поступил я на службу к одному рыцарю, которого лучше бы никогда мне не знать, потому как своей рукою помогал я ему вооружаться и делал для него штандарты и туники, расписывал щиты и все прочее готовил для неравной битвы. И тот самый рыцарь убил двух королей и двух герцогов, а среди них сеньора моего короля, вот какая мысль мучит меня и терзает, ибо, сдается, не обошлось тут без обмана.

Старый рыцарь, услышав такие речи, отвел дворянина в свою каюту и захотел узнать, как все произошло. Выслушав рассказ, сказал он Малдонату:

Друг мой, прошу вас, коли любили вы вашего сеньора, поезжайте сей же час со мной и оставьте службу у Тиранта Белого.

И дворянин во имя верности, любви и преданности своей родине изменил свой путь и не поехал в Бретань. Как оказались они на твердой земле, отправился он дальше вместе с рыцарем, однако ж перед тем нашел он человека и, хорошо заплатив ему, отослал с ним письма Тиранта в Бретань.

Когда рыцарь и слуга Тиранта прибыли в главный город Фризы, все жители города и королевства пребывали в глубокой скорби по своему королю и сеньору.

И через Малдоната и старого мажордома дошла та новость до некоего рыцаря из породы великанов по имени Куролес Мунтальбанский[138], росту громадного, силы и отваги необыкновенной, истинно то был могучий рыцарь. И сказал он при всех, что не допустит, чтобы это злодеяние сошло с рук недостойному рыцарю Тиранту. Сей же час велел он составить вызов на поединок, а потом призвал герольда по имени Цвет Рыцарства и девицу, и снарядили их в путь, дабы девица о том письме оповестила, а герольд бы его передал. Сели они на корабль и в должном сопровождении приплыли в Англию. Как только предстали они перед английским королем, громко и натужно запричитала девица.

Глава 75

О том, как Тирант был обвинен девицею в предательстве перед королем Английским.

О благоразумнейший и светлейший король! Прибыла я к вашему величеству, дабы укорить и обвинить лживого и презренного рыцаря, что зовется Тирант Белый, а дела творит самые черные. Ежели здесь он сейчас, пусть выйдет вперед, и расскажу я, что и месяца не прошло с той поры, как предательством да подлостью, оружием потаённым и обманным убил он недостойными своими руками двух королей и двух герцогов.

Да правда ли, девица, — сказал король, — то, что вы рассказываете? Вот уж почти год живет Тирант при моем дворе, но ни в чем подобном тому, что вы сказали, не замечен, в особенности же в предательстве.

И была там Тирантова родня, которая хотела отвечать девице, но король велел всем молчать и никому не позволил говорить. Тогда послали за Тирантом, находившимся в ту пору при дворе, ибо желал король узнать, не случилось ли в самом деле предательства.

Сей же час послали сообщить о том Тиранту и нашли его еще в постели: он потерял много крови, раны его еще не зажили и еще не поднимался он поутру, давая отдых телу, а потому не встретился с королем на утренней мессе. И рассказали Тиранту, что некая девица предстала перед королем и королевой и обвинила его в измене.

Клянусь святой Марией, — вскричал Тирант, — никогда в жизни не помыслил я о предательстве! И как могло случиться, что эта девица обвиняет меня в столь тяжком преступлении против всякой правды и справедливости?

Тирант поспешил одеться, хотя никак не мог управиться со всеми застежками, и велел подать ему плащ, расшитый серебром и жемчугом, поскольку сказали ему, что прибыл вместе с девицею герольд. Поспешил Тирант к королю, ожидавшему его в дверях церкви, и со всею рыцарскою прямотою повел такую речь.

Глава 76

О том, как отверг Тирант обвинения в предательстве на глазах у короля, и королевы, и всех вельмож, что при том находились, и принял вызов на поединок от Куролеса Мунталъбанского.

Сеньор, кто же здесь обвиняет меня в предательстве? Вот я перед вами, и пришел я защитить мое право, честь мою и достоинство.

Подошла к нему девица и, узнав, что перед нею Тирант Белый, сказала:

О предатель, презренный рыцарь, позор рыцарского ордена! Пролил ты королевскую кровь — фальшивым да обманным оружием, руками твоими жестокими убил ты двух братьев, одного — короля Фризы, другого — Аполлонии! Да не простятся тебе эти смерти, ибо достоин ты, презренный, большого посрамления и сурового наказания.

Заговорил тут король и так сказал:

Девица, да простит меня Господь, но неведомо мне, какие такие короли прибыли в мое королевство, а тем более к моему двору.

Как же, сеньор! Разве не помнит ваше величество, — сказала девица, — как появились здесь несколько дней назад четверо рыцарей, братьев по оружию, те, что не хотели произнести ни слова и вели с собой четырех львов с коронами на головах?

Да, — ответил король, — хорошо о том я помню. Но, клянусь честью королевской, так и не узнал я, кто они и откуда родом. А ежели знал бы, что королевского они звания, ни за что не разрешил бы им биться по своему усмотрению в смертельном бою, ибо велика опасность в таких боях и непозволительно королям так биться, только ежели нет на то особой необходимости. Но по чести скажу вам, ничего я о том не знал. Ответьте мне, девица, кто были герцоги?

Сеньор, я вам отвечу. Один был герцог Бургундский, который приезжал к вам с посольством от французского короля.

Хорошо его я помню, — сказал король, — и сожалею о его смерти. Кто же был другой?

Сказала девица:

Был то сын германского императора герцог Баварский, и убил их всех четверых предатель Тирант обманом да жестокостью, недостойными своими руками, что сеют повсюду смерть.

Не мог дальше терпеть Тирант этих речей, и сказал он в гневе:

Девица, нет для меня большего горя на свете, чем то, что родились вы женщиной, а будь вы рыцарем, а не девицею, показал бы я вам сейчас почем фунт лиха. Однако ж буду я молиться, чтобы не оскорблялся дух мой низкими да подлыми словами, которые исходят из вашего презренного рта. Впрочем, не могут слова ваши оскорбить меня, известно ведь, что удел женщины — молоть языком. Но ежели находится здесь сейчас рыцарь по имени Куролес Мунтальбанский и повторит он мне то, что вы сейчас сказали перед королем и королевой, вполне возможно, очень скоро с Божьей помощью отправлю я его туда, куда отправил остальных. А вас, девица, прошу я покорно следить за своими речами, в остальном же рыцари промеж себя разберутся.

Затем повернулся Тирант к рыцарям и сказал:

Сеньоры, если убил я четырех рыцарей, то сделал это как полагается, без обмана и преимущества в оружии. Его величество король наш видел, как я бился, истинно призываю я во свидетели и турнирных судей, и всех благородных рыцарей. И желаю я, чтоб рассудили нас ваше величество и турнирные судьи.

Как услышал король, что оправдался Тирант, был он тем весьма доволен, и не менее его турнирные судьи. И все подтвердили, что Тирант — рыцарь храбрый и весьма скромный. Выслушав слова Тиранта, герольд Цвет Рыцарства подошел к нему и на глазах у всех вручил вызов Куролеса Мунтальбанского. Тирант же так отвечал ему:

Герольд, долг службы повелевает тебе вручать вызовы, а также мирить рыцарей или дворян, если призовут тебя к тому, как в военных битвах, так и в добровольных. И поскольку иногда не выполняют герольды своей службы, хочу я поклясться перед сеньором королем и сеньорой королевой и перед всеми остальными: принимаю я вызов и условия и биться готов не на жизнь, а на смерть, военным оружием или турнирным, и на любые прочие условия я даю свое согласие.

Взял Тирант письмо и отдал его некоему человеку, который славился тем, что красиво читал, и перед всеми было оно зачитано, и вот какого было письмо содержания.

Глава 77

Вызов на поединок, который послал Куролес Мунтальбанский Тиранту Белому.

«Вам, Тирант Белый, жестокому, словно голодный лев, лжецу, пролившему королевскую кровь двух блаженных рыцарей - короля Фризы, сеньора моего, и короля Аполлонии тайным предательским оружием, что не пристало носить рыцарям. И как есть вы рыцарь недостойный, а истинно говоря - предатель и обманщик во всем, что касается битвы и чести, вот что решил я, прознав о великой вашей низости: будут меня корить добрые рыцари, ежели вступлю я в смертельный бой в ристалище с подлым и гнусным предателем, словно с человеком, на свободу отпущенным, а посему сражусь я с вами на французский манер и лад. И даю я вам власть выбирать оружие, а ответа вашего буду ждать двадцать пять дней после того, как получите мой вызов, посредником же между нами будет герольд Цвет Рыцарства. А ежели побоитесь вы принять мой вызов, велю я нарисовать ваши гербы вверх ногами [139] и подвешу их так, вниз головою, как щит предателя, и во всех дворах знатных сеньоров расскажу я о великом предательстве, что совершили вы с королевскими особами, и известно о том станет всем, кто узнать о том пожелает. Писано и подписано моей рукою, запечатано моей фамильной печатью и разрезано по буквам А-В-С [140] в городе Фризе, второго июля...

Куролес Мунтальбанский».

Глава 78

О том, как король Английский со всею свитою отправился в церковь Святого Георгия, дабы устроить новое торжественное отпевание двух королей и двух герцогов.

Когда по велению Тиранта прочитали письмо и услышал он, о чем там речь, сказал он королю:

Сеньор, всему приходит свой час. Ваше величество слышали, как обвиняет меня в предательстве этот рыцарь. Буду я защищаться до самой смерти, и пусть смерть будет мне в радость, ежели когда-нибудь обманул я или какое злодеяние совершил против тех четырех рыцарей.

Нет у нас сомнения, — сказал король, — что честь ваша спасена. Однако, раз уж случилось так, отправимся немедленно в церковь Святого Георгия и отслужим мессу и воздадим тем рыцарям подобающие почести, ибо известно нам теперь, что были они коронованными королями.

Турнирные судьи, сочтя это справедливым, порешили, что так тому и быть. Король же с королевою и со всею свитою отправились в церковь. Сказал тогда Тирант:

Сеньор, я призываю ваше величество и турнирных судей рассудить по справедливости, поскольку убил я королей в бою открытом и честном, без обмана, мошенничества или тайных уловок. И ежели хотите вы вынуть их из той могилы, где они покоятся, и положить в другую, сдается мне, что должен я в полном вооружении идти позади них, пока не положат их в другую могилу, ведь так распорядилось ваше величество, да и судьи всегда велят так поступать. И требую я этого, дабы защитить свое право, ибо по справедливости следует так поступить.

Король устроил совет с турнирными судьями и с другими рыцарями, и порешили, что, согласно всем распоряжениям, по праву просит Тирант. И сказал ему тогда принц Уэльский:

Неужто, Тирант Белый, не сыты вы еще вашей славой, мало вам было убить королей — хотите вы от них еще чего-то?

Сеньор, — ответил Тирант, — опасность в бою столь велика и столько крови пролилось из моего тела, что, куда ни повернусь, мне больно, а если б было во власти рыцарей сделать со мной то, что сделал я с ними, неужто поступили бы они иначе? Потому ни за что на свете не откажусь я теперь от этой чести — и получу я ее, ибо таковы правила и ратный обычай.

Сей же час отправился Тирант облачиться в доспехи, а затем направился в церковь со всей своею свитой, с девицами и рыцарями, со множеством менестрелей, трубачей, барабанщиков, герольдов, глашатаев и пажей, сам он шествовал в военных доспехах и с обнаженным мечом в руке. Король с королевою были уже в церкви со всею свитою, и подошли они к саркофагу, где покоились четверо рыцарей, каждый в своем гробу, закрытом наглухо. Так же хоронили всех других рыцарей для того, чтобы родня их могла перевезти покойников в родные земли, ежели пожелает. Тирант сильно ударил мечом по могиле и сказал:

Пусть выйдут короли, что спят в могиле сей!

Тотчас же служители открыли могилу, достали гробы королевские и по велению короля поставили их в центре церкви, где высились два больших высоких постамента, устланных богатой парчою, свисавшей до земли. И поставили туда гробы двух королей, и воздали им все возможные почести, с теми обрядами и церемониями, что положены для королевского сана.

Затем повелел король сделать красивый саркофаг из дерева алоэ[141], с искусной резьбою, а поверх поставить чудесную дарохранительницу[142], на которой изображались гербы обоих королей, а сверху — гербы Тиранта, а вкруг ковчежца написать золотом: «Покоятся здесь короли Аполлонии и Фризы, братья, законные монархи, которые умерли как храбрейшие рыцари и ратные мученики от руки доблестного рыцаря Тиранта Белого».

И как только сделали саркофаг, повелел король положить гробы внутрь. После отпевания король и королева вернулись в свои покои. Тиранта же вместе со свитою с большими почестями проводили до его покоев, и лишь только снял он доспехи, немедля принялся писать ответ на вызов, привезенный герольдом. И вот какими словами ответил Тирант.

Глава 79

Ответ Тиранта Белого на вызов.

«Куролес Мунтальбанский, получил я ваше письмо, переданное через герольда Цвет Рыцарства, разрезанное по буквам ABC, писанное вашей рукою, вами подписанное и фамильной печатью запечатанное. И много в теш письме подлых и лживых слов, а потешу сдается мне, не пристало рыцарю так говорить и на потребу толпе стремиться отмстить бесстыдными словами за смерть двух королей. А ежели желаете вы того, о чем толкуете, не писать вам следует, а явиться сюда собственной персоною, - ибо известно вам, что я сейчас при дворе английского короля, однако, похоже, вы из тех рыцарей, которые искать любят, а находить не торопятся. Явитесь же сюда и поведайте, как я оружием тайным да обманом сразил двух королей и как не обошлось тут без предательства. Говорю я вам: все это ложь, и столько раз, сколько скажете вы это, будут те слова ложью. Убил я их, как подобает рыцарю - в бою и тем оружием, как оборонительным, так и наступательным, какое сами они выбрали. И угодно было Господу, чтобы я победил и своими руками добыл победу и славу на глазах его величества достойнейшего короля Англии и турнирных судей. Как истинный рыцарь бился я с ними, не зная и не ведая, кто они такие, а смерть и меня могла настигнуть, равно как и их. Ежели расспросите вы, или кто иной, досточтимых турнирных судей, верно убедитесь, что бились рыцари против меня оружием неравным, как не пристало рыцарям в ратном бою - латы были на них картонные, покрытые серебряной краской, а о прочих улоках недосуг мне упоминать. И дабы знали люди всю правду о там, что несправедливо обвиняете вы меня в предательстве, и дабы защитить честь мою, право и достоинство, уповая на помощь Господа Бога, святейшей матери Его, Госпожи нашей, и блаженного рыцаря, защитника моего и сеньора Святого Георгия, охотно принимаю я ваш вызов сразиться в смертельном бою на тот манер и лад, какой обычен во Французском королевстве. И раз дали вы мне право, и без того мне принадлежащее, так распоряжусь я о битве: биться будем не конными, чтобы не сказали вы, что победил я на лучшем коне, но пешими, а оружие будет такое: топоры семи пядей в длину безо всяких тайных приспособлений, как в настоящем бою, мечи - от рукояти до острия в четыре с половиной пяди да кинжалы в две с половиной пяди длиною. И прошу я вас: не пишите мне больше, ибо не приму я другого письма от вас, но приезжайте сами, а не присылайте поверенных. И будьте уверены, избавлю я вас от необходимости ездить по дворам знатных сеньоров, вешать щиты вверх ногами, а заодно и от бесчестных обещаний, что исходят из вашего лживого рта. Подписано моею рукою, фамильной моей печатью запечатано, разрезано по буквам ABC в городе Лондоне, тринадцатого июля...

Тирант Белый».

Глава 80

О том, как герольд и девица вернулись с ответом Тиранта.

На следующий день после того, как герольд вручил Тиранту вызов и получил ответ, немедленно отплыл он вместе с девицею. И только ступили они на твердую землю, прознал Куролес Мунтальбанский, что едет к нему герольд с ответом, и распорядился приготовить все необходимое для отъезда. Прибыв к своему хозяину, герольд передал ему письмо и ответ Тиранта. Рыцарь вскрыл его и прочитал, а на следующий день попрощался со всей родней и в сопровождении свиты отбыл из своих земель, герольд же Цвет Рыцарства отправился вместе с ним. И долго путешествовали они по суше и по морю, пока не оказались наконец при дворе английского короля.

Поклонившись королю и королеве, спросил рыцарь, где же Тирант Белый. И сказал ему герольд, на котором был плащ, стоивший не менее трех тысяч эскудо, подаренный Тирантом в тот день, когда написал он ответ на вызов Куролеса Мунтальбанского:

Сеньор, вот он, Тирант, тот, кто подарил мне этот плащ, тот, которому вручил я ваш вызов, тот, кто принял его и написал вам ответ.

Куролес и Тирант сделали шаг навстречу друг другу и обнялись, но безо всякого на то желания. И заговорил первым Куролес Мунтальбанский:

Тирант, раз согласны мы на битву, что я затеял, а вы одобрили, попросим же сеньора короля или тех, кто распоряжается этим, чтобы нынче же вечером или рано утром отвели нас в ристалище и дали возможность сразиться.

Очень я тем доволен, — сказал Тирант и взял рыцаря за левую руку и поставил справа от себя.

И, подойдя к королю, любезно попросили они его величество разрешить им в тот же день выйти на поле и сразиться.

Сдается мне, — сказал король, — неверно это, ибо сейчас вы с дороги, и, ежели не в вашу пользу пойдет бой, могут сказать люди, что случилось так от дорожной усталости, однако же пусть решат судьи.

Явились тут судьи и сказали, что никак нельзя на то согласиться, ибо день уже прошел, а потому нельзя сразиться в ристалище, и поневоле нужно ждать до другого дня.

Сказал тогда Куролес Мунтальбанский:

Ежели б мог я немедленно проделать то, для чего прибыл, был бы я счастливее, чем если бы получил целое королевство в подарок.

Дабы потешить вашу волю, — сказал Тирант, — и я немедленно желал бы оказаться в ристалище.

Король и все придворные воздали Куролесу большие почести. И более прочих принц Уэльский — он особо благоволил к рыцарю, дабы оскорбить Тиранта, ведь, после того как убил Тирант его пса и сразился с четырьмя рыцарями, опередив принца, также желавшего с ними биться, стремился он во всем вредить Тиранту и позорить его.

На следующий день рыцарь попросил принца Уэльского отвести его к могилам двух королей, чтобы взглянуть, всего ли там довольно. И принц, дабы оказать ему честь, пошел с охотою. Подойдя к могиле, стал Куролес ее рассматривать и увидал щиты четырех рыцарей, а над ними — щиты Тиранта Белого, поскольку, победив в бою, всякий раз велел Тирант относить свой щит вместе с щитом побежденного в церковь Святого Георгия и сохранять до того дня, пока не отбудет в свои земли и не повесит щиты эти в своей часовне для вящей мирской славы. Тотчас же признал Куролес гербы своего сеньора и короля Аполлонии, а также герцогов. И полились из глаз его обильные слезы, стал он громко кричать, печалуясь о смерти своего сеньора и короля, и такая боль и обида за смерть своего сеньора пронзила его, что немедленно сорвал он щиты Тиранта — росту он был громадного и рукою легко до них дотянулся. Схватив Тирантовы щиты, с яростью швырнул он их наземь, а остальные оставил на прежнем месте. И не переставая рыдал он, как вдруг взгляд его упал на крышку гроба, где над гербами его сеньора нарисован был герб Тиранта. В превеликой ярости так сильно стал рыцарь биться головой о гроб, что полумертвого подняли его с земли принц Уэльский и те, кто находился в церкви. А как пришел он в себя, открыл могилу и увидел своего сеньора, такое горе его обуяло, смешанное с дикой яростью, что разлилась в нем желчь и тут же испустил он дух.

Истинно, сеньор, ежели бы не умер Куролес Мунтальбанский так скоропостижно, недоброму быть тому дню, ибо, как только стало Тиранту известно о страшном оскорблении, учиненном его щитам в церкви, немедленно он вооружился, а вместе с ним и мы — триста рыцарей облачились в военные доспехи. А принц Уэльский должен был принять сторону Куролеса Мунтальбанского, и пришли бы все в смятение, и много народу полегло бы и изранено было б с одной и с другой стороны.

А еще, сеньор, рассказывают, будто покойный король Фризы очень любил этого рыцаря Куролеса Мунтальбанского, сильно ему покровительствовал, много даровал ему владений и к тому же сделал его вице-королем всех своих земель. А еще был у Куролеса Мунтальбанского брат, к которому не менее благоволил король Аполлонии, так что одному брату покровительствовал один король, другому — другой. Когда брат Куролеса прознал, что взял тот на себя тяжкое обязательство отмстить в бою за смерть двух королей, с болью и заботой на сердце покинул он свои земли и отправился в путь, чтобы быть вместе с братом. Во Фризе узнал он, что вот уже несколько дней, как Куролес отплыл в Англию, дабы сразиться с Тирантом Белым, и, не мешкая, направился он к морю.

Но уже в порту повстречал он Куролесовых слуг, которые рассказали ему о случившемся. Узнав о том, рыцарь, преисполненный великого гнева из-за смерти королей и из-за несчастной смерти брата, взошел на корабль и отправился к королевскому двору. А прибыв туда и поклонившись их величествам, пожелал он пойти в церковь Святого Георгия, но не нашел там щитов, ибо Тирант велел отнести их в свои покои. Увидев, что нет щитов, рыцарь помолился, и, взглянув на могилы двух королей и двух герцогов и на то место, куда положили брата его, заплакал горькими слезами, кляня злую судьбу. Вышедши из церкви, отправился он поклониться королю и королеве и тотчас же спросил Тиранта, который в ту минуту беседовал с некими дамами.

Узнав, что спрашивает его рыцарь, оставил Тирант беседу с дамами и немедленно отправился к королю. Рыцарь же, увидев Тиранта, повел такую речь.

Глава 81

О том, как Томас Мунтальбанский [143] вызвал Тиранта на бой, дабы отмстить за смерть королей и брата.

Тирант, прибыл я сюда отмстить за смерть доблестного рыцаря Куролеса Мунтальбанского, моего брата, и не можете вы мне отказать в праве биться. И согласно вызову моего брата, сразимся мы в смертельном бою, так, как он хотел сразиться, ничего к распоряжениям его не прибавляя и не убавляя.

Рыцарь, — ответил Тирант, — вызов ваш назван будет вызовом по прихоти, а не по нужде, а потому не может такой бой состояться, и турнирные судьи никогда не согласятся, чтобы мы бились до смертельного исхода. Однако скажите же сами, что надлежит вам сказать, ибо, уверяю вас, что ежели о чести пойдет речь, немедля получите вы то, о чем просите.

Тирант, сдается мне, довольно уже сказано, дабы двое рыцарей начали свое дело, если ж нет — вот письмо к вам моего брата и ваш ответ, запечатанный фамильной печатью. И как говорится о том в письме, сражусь я с вами в смертельном бою.

Будет ходить вокруг да около, недостаточно еще ваших слов, и не приму я вызов, пока не скажете вы все до конца.

Выступаю я от имени Куролеса Мунтальбанского и без лишних слов и безо всяких обиняков говорю вам: как предатель убили вы короля Фризы и брата его короля Аполлонии, взрастившего меня своею милостью, и из-за того предательства решил я вызвать вас на бой не на жизнь, а на смерть, в котором найдет один из нас свой конец. А еще побудила меня к тому смерть горячо любимого брата.

И закончил на том. Сказал тогда Тирант:

Принимаю я вызов и соглашаюсь на бой, ибо должен защитить мою честь от обвинений в предательстве, и вот как скажу я: лжет ваш гнусный рот. Больше обсуждать нам нечего — отдайте турнирным судьям ваш залог, и ежели в назначенный ими день не явитесь вы на поединок по обычаям Французского королевства, согласно которым согласились мы биться с вашим братом, воспользуюсь я всеми правами того, кого вынудили к бою, дабы оградить себя от грязных обвинений.

Снял рыцарь с головы шапочку, а Тирант снял золотую цепь, и отдали они это судьям. А сделав сие, обнялись оба рыцаря и поцеловались, словно прощая друг другу, ежели один из них убьет другого.

В назначенный день вошел Тирант в церковь и в присутствии короля так сказал рыцарю, призывая Господа на свою сторону:

Очень был бы я доволен, ежели воцарились бы меж нами мир, любовь и добрая дружба и коли бы вы простили меня, а я простил бы вам обиды и оскорбления, что вы и ваш брат мне учинили. И не подумайте, будто говорю я так из трусости, готов я хоть сейчас в бой или когда судьи велят. Обещаю я вам, что босым пойду к святому храму Иерусалимскому и пробуду там целый год и один день, и каждый день тридцать служб отслужат за упокой душ умерщвленных моей рукою королей, и герцогов, и брата вашего, хоть и не виновен я в его смерти.

Рыцарь тот звался Томас Мунтальбанский, был он силы необыкновенной и богатырского сложения[144] и такой высокий, что Тирант едва доставал ему до пояса, а храбростью превосходил он своего брата Куролеса Мунтальбанского. Как услышал рыцарь эти слова, подумал, что струсил Тирант, и многие так же судили, однако ж совсем было все по-иному: говорил так Тирант, желая, чтобы смирился рыцарь в душе со смертью двух королей и двух герцогов.

Меж тем много придворных дам просили Тиранта сговориться с Томасом Мун- тальбанским и не сражаться с ним, ибо на весь крещеный мир слыл он самым сильным и могучим рыцарем. И ответил им Тирант:

Сеньоры, не сомневайтесь, будь он вдвое больше и силою равен Самсону[145], не думаю, что суждено ему превзойти меня, ибо меч будет между нами.

О Тирант, — сказали дамы, — негоже вам презирать то, что достойно любви и признания, не хотим мы, чтобы все ваши заслуги, и честь, и ратную славу, коею вы себя покрыли, потеряли бы вы в один миг. Сдается, очень храбр этот рыцарь, а потому желаем мы просить вас и советовать отменить этот бой, если о том можно договориться. Очень тем остались бы мы довольны.

Сеньоры, не позабудьте же о том, что дал я слово. И как теперь поступить

одному Богу ведомо. Да будет Господь на моей стороне, а остальное не важно. Прекрасно мне известно, что храбр этот рыцарь, такая слава о нем по миру. Но не нуждается храбрость в молве, и нередко того объявляют храбрецом, кому недостанет храбрости. Теперь же разрешите мне уйти, ибо пора уже облачаться в доспехи.

И тогда дамы обратились к Томасу Мунтальбанскому и умоляли его отменить битву по обоюдному договору, рыцарь же нипочем не соглашался и надменно отвечал, что ни ради дам, ни ради кого другого так не поступит.

После того как король пообедал, в назначенный час отправились рыцари в поле, и вот каким образом: немного впереди шел Томас Мунтальбанский в полном облачении, а за ним несли четыре коротких копья: первое несли принц Уэльский вместе со многими герцогами, справа от них несли второе копье несколько графов и маркиз Сан Эмпейре, слева третье копье несли храбрые рыцари, последнее копье несли сзади честные дворяне. Так со всех сторон окружали те, кто нес копья, Томаса Мунтальбанского, и, проводив его до ворот на поле, где стоял большой шатер, все попрощались с рыцарем и оставили его.

Тирант также шествовал меж четырех копий, но не пожелал он, чтобы несли их рыцари, и со всех четырех сторон несли копья девицы, да самые красивые, любезные и нарядные, какие только были при дворе. Тирант ехал посередине на красивом белом коне, со множеством менестрелей, трубачей и барабанщиков, и видом своим выказывал большое веселье. Войдя в свой шатер, Тирант поблагодарил всех девиц за высокую честь, что ему оказали, они же опустились на колени и молили Святое Провидение даровать жизнь и победу рыцарю Тиранту.

Доверенные, которых выбрали судьи, отвели на поле сначала Томаса Мунтальбанского, поскольку он был зачинщик, и вошел он в шелковый шатер, один из двух, что стояли по обеим сторонам поля. У каждого из противников в руке была рипида, чтобы осенить все четыре угла крестным знамением. Вторым вошел на поле Тирант, ибо был ответчик, поклонился он королю с королевою и перекрестил поле. Как только сие проделали, оба рыцаря вошли в свои шатры, и тогда по велению судей явились два монаха из ордена святого Франциска и исповедали рыцарей, а затем причастили кусочком хлеба[146], ибо в этом случае не полагалось давать им Тело Христово. Только покинули монахи арену, подошли к рыцарям судьи и просили зачинщика простить обиду, ему учиненную, сказавши, что не только они, но и сам король просит о том. И ответил рыцарь:

Почтеннейшие сеньоры, очевидно должно быть вам, что не время теперь и не место прощать обиды и смерть моего сеньора, короля Фризы, и брата моего, и того, кто взрастил меня, — короля Аполлонии. Ни за что на свете не откажусь я от своего вызова и условий — ни за сокровища, ни за славу и почет, что добыть бы мог на этом свете.

О рыцарь! — сказали судьи. — Вручите же теперь вашу свободу в руки его величества и судей, и заслужите вы большую славу и почет, ибо затеяли этот бой, дабы отмстить за оскорбление, нанесенное вашему сеньору, и брату вашему, и королю, вас взрастившему. Мы же к тому и призваны, чтобы все это рассудить.

Эй, не слишком ли много разговоров? — сказал рыцарь, и надо было слышать, с каким презрением сказал он это. — Хочу я боя, и не говорите вы мне о мире, и никто пусть не ждет от меня прощения, от моей суровой руки и острого меча умрет гнуснейшей смертью недостойный рыцарь и великий предатель Тирант

Белый, что бьется обманным оружием, каковое не пристало носить честному рыцарю в бою.

Так что же, — спросили судьи, — уж не гордынею ли вашей собираетесь вы выиграть сражение? Разве неведомо вам, что Люцифер был сброшен с небес и потерял вечное блаженство, ибо сравняться хотел с Тем, кто создал его? Господь же милостивый и милосердный простил смиренно тех, что великое зло ему учинили и распяли его.

И позвали судьи священника, который явился с дарохранительницей и распятием. Вошел он в шатер к рыцарю и так сказал:

Рыцарь, не будьте жестоким к Господу вашему, создавшему вас по образу своему и подобию, ибо простил Он тем, кто смерти предал Его, простите же и вы то, что по доброй воле простить обязаны.

Увидев чудное распятие, упал рыцарь на колени и сотворил молитву. Потом сказал он:

Господи, простил Ты тех, кто убил Тебя, но не хочу я простить и не прощу я предателя гнусного и клятвопреступника Тиранта Белого.

Вошли судьи в шатер Тиранта и спросили, не хочет ли он посетить своего противника. И сказал Тирант:

Говорили ли вы с тем, кто вызвал меня на бой?

И ответили они, что говорили.

Скажу я как защищающийся, — сказал Тирант. — Ежели хочет рыцарь боя, готов я, ежели хочет мира — и на то готов. Пусть решает так, как больше нравится и как ему надежнее, а я всем буду доволен.

Судьи, услышав такой ответ Тиранта, вернулись к рыцарю и сказали ему:

Говорили мы с Тирантом, и обещал он сделать все так, как мы присудим, а потому вновь желаем мы просить вас предоставить нам решить это дело, и, с помощью Божией, честь ваша будет спасена.

Не по нраву мне, — сказал рыцарь, — желание ваше раздражить того, кто и так уже раздражен донельзя! Довольно слов вы мне наговорили, и, сколько бы еще ни сказали, будет все понапрасну.

И сказал тут один из судей:

Уйдем отсюда, не сговориться нам подобру с этим безжалостным человеком.

И ушли судьи, недовольные рыцарем. С каждой стороны поля провели они по три черты и поставили рыцарей по солнцу, как это полагалось, чтобы не слепило глаза одному более, чем другому. А закончив это, взошли судьи на помост, и по всем четырем сторонам арены возвестили, что никто не смеет говорить, кашлять или подавать какие-либо знаки под страхом смерти. А за ареной велели соорудить три виселицы.

Как было все это сделано, протрубила труба, убрали палатки и поставили рыцарей за первой чертой. По четверо судей стали рядом с одним рыцарем и с другим, и держали они копья перед рыцарями, двое с одной стороны и двое с другой, дабы сдержать их на месте и не позволить заступить за черту, и стояли те на равных; копья же были опущены вдоль тела, чтоб не помешать копью рыцарей, или же топорику, или другому оружию в руках у рыцарей.

Долго стояли они за первой чертой, но вновь затрубил трубач с самой вершины помоста, где находились король и судьи, и только лишь прозвучал этот мрачный призыв, сказал один герольд: «Пустите же их, и пусть выполнят свой долг». И перевели рыцарей за вторую черту. Вскоре вновь затрубила труба, и перевели их за третью черту, так что один стоял прямо против другого, а как третий раз протрубила труба, сказал герольд: «Пустите их на бой». И судьи подняли копья над головой и отпустили рыцарей.

Лишь только это случилось, Томас Мунтальбанский остановился и замер, а Тирант, увидев, что не двигается его противник, поворотился в сторону и стал прохаживаться по арене. Противник же его, постояв немного, словно в задумчивости, вдруг бросился к Тиранту со словами:

Поворотись, предатель!

А Тирант ответил:

Лжешь, и за то сражу я тебя.

И начался меж ними бой жаркий и трудный. Соперник был такого громадного роста и так силен, что обрушивал на Тиранта сильнейшие удары, а тот пригибался все ниже. Долго так они бились, и казалось всем, что худо бьется Тирант: пришлось ему перейти в оборону, и вскоре такой силы удар обрушил рыцарь ему на шлем, что упал Тирант на оба колена. Однако, стоя на коленях, ударил Тирант противника топориком в пах и ранил, ибо не было на рыцарях по дольной кольчуги. Тотчас же поднялся Тирант, и вновь пошел меж ними жестокий и тяжкий бой: раненый рыцарь желал как можно скорее покончить с противником, боясь, что истечет кровью, а потому ударил Тиранта в забрало с такою силой, что пробил его, и застряло там острие топора, дойдя Тиранту почта до шеи и нанеся ему неглубокую рану. Так с застрявшим в доспехах топором оттащил рыцарь Тиранта с середины поля и, прижав спиною к частоколу, крепко держал его, Тирант же не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

А ведь известно вашей милости, что в битвах по французскому обычаю, ежели один из противников окажется ногою, либо рукою, либо ладонью за пределами поля, должен судья приказать, чтобы отрубили ему ногу или руку, а потому в ту минуту недорого ценил я жизнь Тиранта. И так, как описал я, они стояли, но никак не мог рыцарь вытолкнуть Тиранта за пределы поля, и тогда, левой рукою крепко держа его и всем телом прижимая к частоколу, свободной правой рукою открыл он его забрало и принялся латной рукавицей ударять ему в лицо, говоря:

Сознавайся, предатель, в своем предательстве.

Но молчал Тирант и не говорил ни слова, рыцарь между тем рукавицей не мог ударить достаточно сильно, а потому сбросил ее и быстро просунул руку между шеей Тиранта и шлемом и крепко схватил его за голову, а потом, освободив другую руку, снял и с нее рукавицу и просунул с другой стороны, и в эту минуту топор выпал из доспехов Тиранта. Тот же почувствовал, что свободен, хотя и держал рыцарь его крепко. Одной рукою выхватил Тирант свой топор и ударил рыцаря по руке, нанеся ему рану, а потом острием еще дважды ранил его, и пришлось тому отпустить противника. Так оказался Томас Мунтальбанский без топора и без латных рукавиц. Поспешил он вынуть меч, но не помогло это ему, ибо Тирант, почувствовав себя на свободе, стал наносить рыцарю сильнейшие удары и заставил его отступать до другого края поля, пока не уперся тот спиною в частокол. И тогда повел рыцарь такую речь.

Глава 82

О том, как сразились Тирант и Томас Мунтальбанский и вышел Тирант победителем.

О, горе мне, несчастливцу и неудачнику! В недобрый час появился я на свет, и великая неудача постигла меня, когда потерял я рукавицы и боевой топор, лучшее мое оружие.

Теперь, рыцарь, — сказал Тирант, — обвиняли вы меня в предательстве, отрекайтесь же немедля от обвинений, и позволю я вам взять рукавицы и топор, и вновь будем мы драться до смертельного исхода.

Тирант, — сказал рыцарь, — ежели сделаете вы мне это одолжение, охотно отрекусь я ото всего, что пожелаете.

Тотчас же призвал Тирант судей, и в их присутствии отрекся рыцарь от обвинений в предательстве, и вернули ему латные рукавицы и топор, однако руки его сильно были изранены, и рана на животе мучила его и сильно кровоточила. Тирант закрыл забрало своего шлема и вышел на середину поля, ожидая противника.

Лишь только вернули рыцарю оружие, вновь стали они биться, и бой пошел жарче прежнего — рубились они нещадно безо всякой жалости. Но есть у Тиранта еще одно большое достоинство — никогда не прерывается у него дыхание и сколько хочет может он биться, другой же рыцарь — высокий да тяжелый, а потому дыхания ему не хватало, оно нередко прерывалось, и приходилось ему опираться о топор, чтобы перевести дух. Понял Тирант этот недостаток и не давал противнику вздохнуть, чтобы устал он и истек кровью; то приближался он к нему, то отдалялся, несчастный же рыцарь понапрасну растрачивал силы на мощные удары, однако ж в конце концов он потерял много крови и совсем сбилось у него дыхание, что вовсе ему не помогало, и до того дошло, что не мог он уже держаться на ногах.

Почувствовав, что противник совсем изнемог и рука его ослабела, подошел Тирант к нему близко и так ударил топором около уха, что зашатался рыцарь, а от следующего удара рухнул наземь, сильно ударившись, ибо был очень тяжел. Тотчас прыгнул Тирант ему на грудь, поднял забрало, приставил к глазу кинжал, чтобы убить рыцаря, и так сказал:

Рыцарь, идет к тебе удача — спасай свою душу, не дай ей навсегда погибнуть. Признай свое поражение, ибо уже отказался ты от обвинений и от позора, которым покрыли меня ты и твой брат. Так назови же меня честным и свободным от обвинений, ведь сам Господь Бог, что видит правду и побеждает в битвах, свидетель моей невиновности — ничем я себя не опозорил, но как истинный рыцарь с Божьей помощью, рискуя жизнью одержал победу над королями и герцогами. И ежели сейчас сделаешь ты то, что велю я, с охотою дарую я тебе жизнь.

Коли самой судьбе так угодно, — сказал рыцарь, — готов я сделать все, что ты велишь, дабы не дать моей несчастной душе погибнуть навеки.

Тирант призвал судей, и в их присутствии отрекся рыцарь от обвинений в предательстве, а турнирные писцы сделали о том запись.

Затем оставил Тирант рыцаря и, вышедши на середину арены, преклонил колена и вознес хвалы и бесконечную благодарность Провидению, ибо с его помощью одержал он победу, и прочел такую молитву.

Глава 83

О том, какую молитву сотворил Тирант, одержав победу.

О славная Пресвятая Троица! Позволь преклонить колена пред Тобою, Создатель, Владыка, многомилостивый Господи, сокровище благ, да пребудешь Ты во славе и благодати ныне и во веки веков, аминь. О Иисус, Спаситель и искупитель! Заклинаю Тебя той любовью, что питаешь Ты к нам, великой Твоей святостью и Твоею драгоценной кровью, охрани меня от греха, направь на путь ясный и позволь пострадать за горькую Твою смерть. Бесконечна моя благодарность за щедроты, мне, недостойному грешнику, Тобою вседневно явленные, неизмеримое милосердие Твое и благость спасли меня от страшных напастей. Благоволи, Господи, именем святейших Твоих страданий, даровать мне победу надо всеми врагами и, как поставил Ты меня на службу рыцарскому ордену, прикажи мне возвеличить его Тебе во славу и во имя святой христианской веры. Но не дозволяй мне, Господи, удаляться от лика Твоего, дабы исполнить мое предназначение. О Непорочная Дева, Царица небесная, спасение грешных, истинное мое утешение! Безмерно благодарю Тебя и Сына Твоего за дарованную мне честь и победу. Не оставь меня, Пресвятая Дева, милостью своей, дабы мог я вседневно славить и превозносить имя Твое и славного Сына Твоего. Аминь.

Глава 84

О том, как воздали великие почести Тиранту, а другого рыцаря заклеймили как предателя.

Закончив молитву, поднялся Тирант, подошел к королю и судьям и просил их рассудить по справедливости. Спустились судьи с помоста и велели взять рыцаря и, забрав у него оружие, заставили его пятясь идти к воротам. Тирант же шел за ним с обнаженным мечом в руке, и смотрели они прямо в лицо друг другу. Как подошли они к воротам, отдали судьи приказ снять с рыцаря доспехи, и каждый доспех, что снимали с него, бросали через частокол, так что падал он за пределами турнирного поля. Когда же не осталось на нем доспехов, произнесли судьи приговор. Объявили они рыцаря негодным, бесчестным, побежденным, вероломным клятвопреступником и велели ему выйти первым из ворот, но только пятясь, и так довели его до самой церкви Святого Георгия, молодые рыцари осыпали его бранью и ругательствами, Тирант же всю дорогу шел за ним. Когда же вошли они в церковь, один паж взял оловянную чашу с горячей водой и плеснул рыцарю в глаза и на голову со словами:

Вот рыцарь сдавшийся, опозоренный и бесчестный.

Потом появился король со свитою, с дамами и девицами, и все они проводили Тиранта, ехавшего на коне и в доспехах, до королевских покоев. Там сняли девицы с него доспехи, лекари залечили его раны, и, надев королевский подарок — парчовый плащ, подбитый горностаем, Тирант поужинал с королем. После ужина устроили танцы, и продолжались они всю ночь до самого утра.

Когда же побежденный рыцарь излечился от ран, сеньор, поступил он в монахи, в один из монастырей Святого Франциска.

Спустя несколько дней мы отправились с разрешения короля в Шотландию, дабы воздать почести Тиранту в день битвы, и приняли нас с большими почестями шотландский король и королева.

Королева, которая была судьей в той битве, только лишь вышли рыцари на поле, сразу заметила, что шотландский рыцарь надел обманный шлем, а потому совсем недолго разрешила она им биться и не дала довести бой до конца.

Теперь же, сеньоры, как есть вы рыцари, сведущие в вопросах чести и оружия, рассудите: Тирант в присутствии короля и многих знатных вельмож, сеньоров и рыцарей торжественно поклялся не вступать ни с кем в бой и не состязаться до тех пор, пока не подойдет к концу битва с шотландским рыцарем. Согласился на то Тирант, и поклялся в том, и пообещал. Потом же приехал Куролес Мунтальбанский и обвинил его в предательстве. Чему же должно было отдать предпочтение? Клятве ли, что произнес Тирант на глазах у славных рыцарей, или обвинениям в предательстве от Куролеса и его брата? Можно тут судить да рядить, однако ж пусть рассудят славные и доблестные рыцари. Сеньор, что мне еще рассказать вашей милости о Тиранте? Одиннадцать раз бился он в ристалище в смертельном бою и всегда выходил победителем, не говоря о других турнирных состязаниях. Однако, сеньор, — сказал Диафеб, — должно быть, утомил я вашу милость своими рассказами. Ужин готов, а мажордом у нас сегодня Тирант Белый. После ужина я расскажу вам, святой отец, об ордене и братстве, что учредил английский король. Орден тот очень похож на орден рыцарей Круглого стола, учрежденный в свои времена доблестным королем Артуром.

Диафеб, — сказал отшельник, — весьма доволен я вашими благородными и рассудительными речами и тем, как проведены были состязания и бои, особо же радует душу мою добрый рыцарь Тирант Белый, в столь юные годы свершивший много славных ратных подвигов. И счел бы я себя самым удачливым христианином на этом свете, ежели бы имел такого сына, столь доблестного, полного всяческих достоинств и знатока рыцарских обычаев, и если дарует Господь ему долгую жизнь, истинно будет он вторым монархом.

Когда произнес отшельник эти слова, Тирант приблизился к нему и, смиренно преклонив колена, сказал:

Будет для меня еще большей честью, ежели пожелает ваша милость разделить сей скромный ужин с этими сеньорами, моими спутниками и братьями, огромное удовольствие доставите вы им и мне.

И доблестный сеньор, искушенный в благородных манерах, с любезною улыбкою поднялся и сказал:

Хоть и не пристало мне делать это, согласен я, дабы доставить вам удовольствие и отблагодарить за вашу любовь.

Отправились рыцари вместе с отшельником к светлому источнику, где стояли накрытые столы, а когда расселись они с благословения отца отшельника, принесли им столь необыкновенные и обильные яства, словно пировали они не во чистом поле, а в большом городе — так обо всем Тирант позаботился.

Провели они тот вечер славно, в беседах о рыцарских подвигах, свершенных на тех празднествах, а чтоб описать те подвиги, и десяти дестей бумаги не хватило бы.

На следующий день, когда, помолившись, вышел отшельник из своего скита, Тирант со спутниками поднялись ему навстречу и поклонились, вставши на одно колено, воздавая ему почести. А он любезно поблагодарил их за ту великую честь.

И расселись все на зеленом и цветущем лугу, как уже вошло у них в обычай. И вновь смиренно попросил отшельник, дабы рассказали ему о том, как совсем недавно учредил его величество король новый орден. Любезно уступали друг другу рыцари возможность рассказать о том, и наконец все сошлись на Тиранте, однако ж он не захотел говорить, но упросил Диафеба продолжать, поскольку тот начал рассказ, ему же следовало и закончить. Тирант поднялся и отправился распорядиться о том, что нужно было сделать для отца отшельника. А Диафеб снял шапочку с головы и повел такую речь.

Глава 85

О том, как было учреждено братство рыцарей ордена Подвязки. [147]

Вот уже минул один год и один день и близились празднества к концу, когда его величество король велел объявить всем сословиям, что просит он остаться еще на несколько дней, ибо желает возвестить о только что созданном братстве двадцати шести рыцарей без страха и упрека, и охотно согласились гости подождать. А причина и начало тому братству, как я и товарищи мои слышали из уст самого короля, были вот какие. Как-то в один чудесный день устроили танцы, и вот король после очередного танца остановился, дабы отдохнуть, у входа в залу, королева с двумя девицами находилась в другом ее конце, кавалеры же танцевали с дамами. В ту минуту одна девица танцевала с неким рыцарем недалеко от короля, и во время танца упала с ноги ее подвязка от чулка Была эта шелковая подвязка, кажется, с левой ноги, и все рыцари, находившиеся возле короля, видели, как она упала. Девнцу ту звали Мадресильва[148], и не подумайте, сеньор, что была она красивее других или обходительнее — есть в ней немного показного хвастовства, в танцах и в речах она весьма фривольна, и поет она неплохо, однако ж, сеньор, из подобных ей триста найдете вы красивей да любезнее, но вкусы и пристрастия мужчин не подвластны разуму. Один из рыцарей, что стоял рядом с королем, сказал ей:

«Мадресильва, потеряли вы доспех с вашей ноги, похоже, негодный у вас паж, раз не сумел завязать его как следует».

Девица, слегка устыдившись, перестала танцевать и хотела было поднять подвязку, но один рыцарь оказался проворнее и успел прежде схватить ее. Король же, увидев сие, призвал его к себе и приказал, чтобы рыцарь надел ему подвязку под левое колено поверх чулка. Больше четырех месяцев носил король эту подвязку, и ничего не сказала ему королева, и чем красивее он наряжался, тем охотнее носил подвязку, щеголяя ею на глазах у всех. И никто не осмелился бы попенять на то королю, если бы не один слуга, к которому король очень благоволил. Увидев, что слишком долго все это длится, сказал слуга королю, улучив момент, когда были они вдвоем:

«Сеньор, ежели бы знало ваше величество, что известно мне кое-что, о чем шепчутся все иноземцы, да и ваши придворные, и королева, и все фрейлины!»

«Что еще такое? — спросил король. — А ну живо рассказывай!»

«Сеньор, я расскажу вам об этом. Поражен весь двор такой великой новостью: носит ваше величество на глазах у всех и так долго знак, что получили вы от девицы невидной и негодной, да низкого рода, что с другими и сравниться-то не может. И добро была бы она королева или императрица! Как же так, сеньор? Да неужто в королевстве вашем не найдется девицы знатнее, красивее, любезнее, ученее и полной прочих разных добродетелей? Ведь королевские руки такие длинные[149], что достанут повсюду».

И сказал король:

«Что ж, этим недовольна королева? Этим поражаются иноземцы при моем дворе? — И такие слова сказал он по-французски: “Puni soit qui mal у pense!”[150] — Теперь же клянусь я перед Господом, что учрежу в честь случая этого рыцарский орден, и так долго будет он помниться, пока стоит этот мир».

Велел он тогда снять с ноги его подвязку и не стал более носить ее. И остался тем король весьма недоволен, но не подал виду.

Потом, сеньор, как только закончились празднества, о чем рассказывал я вашей милости, отдал король следующие распоряжения:

«Во-первых, надлежит построить часовню в честь блаженного святого Георгия внутри замка, называемого Виндзор, вкруг которого высится чудный город, и напоминать будет та часовня церковные хоры в монастырской обители. При входе по правую руку поставят пусть два кресла, а еще два — по левую, а в глубине пусть расставят еще по одиннадцать кресел с обеих сторон, так что всего будет их двадцать шесть, и в каждое пусть усядется рыцарь. На спинке кресла над головой у каждого рыцаря будет золотой меч, ножны которого обтянуты парчою или атласом и расшиты жемчугом либо серебром, как кому больше нравится, и украшены так богато, как только каждый рыцарь сможет их украсить. А возле меча будет шлем[151], вроде тех, что надевают на турнирах, и может быть, сей шлем из стали, но закаленной, либо из дерева, но золоченый, а на шлеме пусть будет девиз, который сам рыцарь выберет, на спинке же кресла прибита будет золотая или серебряная пластина с рыцарским гербом».

Потом опишу я церемонии, кои в той часовне следует проводить, но сначала скажу, кто из рыцарей был избран в это братство. Выбрал король двадцать пять рыцарей, с королем же их было двадцать шесть, и первым поклялся король выполнять все требования капитулов и в том, что более ни один рыцарь не сможет по желанию своему вступить в этот орден. Первым рыцарем ордена стал Тирант Белый, ибо его объявили на турнире лучшим рыцарем. После него выбраны были: принц Уэльский, герцог Бедфорд, герцог Ланкастер, герцог Экстер, маркиз Софолк, маркиз Сен-Джордж, маркиз Белпуч, главный коннетабль Джон де Варвик, граф Нортумберленд, граф Стаффорд, граф Солсбери, граф Виламур, граф Марчес Негрес, граф Жойоза Гуарда, сеньор Эскала Ромпуда, сеньор Пучверд, сеньор Терранова, мессер Джон Стюард, мессер Алберт де Рнусек, и все они были из этого королевства. Из иноземцев же выбрали герцога де Берри, герцога Анжуйского и графа Фламандского. И всего числом было рыцарей двадцать шесть.

«Сеньор, каждый рыцарь, что избирался в братство, должен был пройти такую церемонию: сначала посылали к нему епископа или архиепископа с закрытым и печатью запечатанным капитулом, потом передавали ему длинные одежды, подбитые собольим мехом и расшитые изображением подвязки, и мантию до пят из синего дамаста[152], подбитую горностаем, полы которой белым шнурком поднимались до плеч и открывали все одежды. Капюшон его также был расшит и подбит соболем, и вышита на нем была подвязка. Сама же подвязка выглядела вот как: похожая на ремень, какой носят на талии, с длинным концом и с пряжкою, вроде той, что многие любезные дамы носят на ноге, чтобы подвязывать чулок, и в ту пряжку вставлен ремень и повернут там, образуя узел, а другой конец ремня свисает почти до середины бедра, в центре же подвязки надпись: «Honni soit qui mal у pense»[153]. Одежды и мантия и капюшон — на всем вышита подвязка, и обязан рыцарь носить ее каждый божий день, как в городе или селении, где живет он, так и в других местах — и в бою, и где бы то ни было. А коли забудет рыцарь надеть подвязку или не захочет, любой герольд, оруженосец или помощник его, увидев рыцаря без подвязки, полное право имеет снять с шеи его золотую цепь или головной убор, а еще забрать меч или иное оружие, что при нем будет, даже если случится сие на глазах короля или на самой главной площади. И обязан рыцарь всякий раз, что не надел он подвязку, платить два золотых эскудо герольду, оруженосцу или его помощнику, они же один эскудо отдают в любую церковь Святого Георгия на свечку, а второй оставляют себе за службу.

А епископ, или архиепископ, или иной прелат отправиться должен с посольством, но не от короля, а от братства, и повести рыцаря в любую церковь, а ежели есть там церковь Святого Георгия, идут они прямиком туда, и подводит прелат рыцаря к алтарю, велит ему положить руку на престол и так говорит.

Глава 86

Клятва, которую дают рыцари ордена Подвязки.

К вам, рыцарю, принявшему рыцарский обет, безупречному в глазах всего доброго рыцарства, прибыл я с посольством от братства и процветающего ордена преподобного святого Георгия, дабы напомнить, что, согласно принесенной клятве, должны вы держать в секрете все происшедшее и ни письменно, ни изустно, ни прямо, ни косвенно не открывать ничего и никому.

И обещает рыцарь исполнить все вышесказанное, после того дают ему капитул. Как прочтет рыцарь капитул, ежели принимает он условия, становится на колени пред алтарем или образом святого Георгия, и с великими почестями и почтением посвящают его в члены ордена. А ежели не захочет рыцарь принять капитул, есть у него три дня, дабы поразмыслить, потом же может он так сказать: «Не готов я принять обет столь высокого братства, исполненного высочайших достоинств и добродетелей».

Закрывает рыцарь капитул, записав там свое имя, и отсылает его с посольством к членам братства.

Глава 87

О содержании капитула братства.

Первое. Ежели не посвящен кто в рыцари, не сможет он вступить в братство преподобного святого Георгия.

Глава 88

О том же самом.

Второе. Никогда не должен член братства выходить из-под власти своего короля и сеньора, какие бы мучения и невзгоды ни пришлось через него претерпеть.

Глава 89

О том же самом.

Третье. Помогать должно и защищать вдов, женщин и девиц, ежели о том попросят, отдавать им свое имущество, биться в ристалище с оружием или без оного, собирая людей, родню, друзей и доброжелателей, вступать в сражения в городах, селениях или замках, ежели случится, что благородую сеньору пленили либо держат силой.

Глава 90

О том же самом.

Четвертое. Любой рыцарь, что вступит в бой на суше либо на море, не может бежать, сколько бы врагов ни увидел. Отступать же он должен только лицом к врагу, а ежели отвернется от врага, заклеймят его и объявят лживым клятвопреступником, и изгнан он будет из братства, а когда будут лишать его рыцарского звания, сделают деревянную куклу с руками, ногами и головой, наденут на нее доспехи и окрестят ее именем того рыцаря.

Глава 91

О том же самом.

Пятое. Ежели предпримет король Английский поход в Святую землю Иерусалимскую, что бы с рыцарем ни случилось — ранен ли он или страдает какой болезнью, должен прибыть по морю к нашему братству, ибо мне, королю Англии, надлежит завоевать Иерусалим, и никому другому.

Глава 92

Об обряде, который свершают рыцари ордена Подвязки, прибывши в церковь Святого Георгия, где собираются члены братства.

Таково содержание капитула, что вручается каждому рыцарю. Вручают ему и подвязку — очень красивую, богато украшенную алмазами, и рубинами, и прочими драгоценными каменьями. Если принимает рыцарь подвязку и желает вступить в братство, на той же неделе устраивают в городе или в селении, где он живет, большой праздник, и, надев присланные ему одежды, седлает он белого коня, если есть у него таковой, и проезжает по всему городу, показываясь жителям. Затем отправляются все помолиться в церковь Святого Георгия, а ежели нет такой в городе, то в другую, рыцарь же едет с двумя штандартами: один — с гербами его, другой — с его девизом.

С этих пор называет его король «брат по оружию» или граф, что одно и то же. И если кто из тех рыцарей находится на острове Англия и пребывает в полном здравии, надлежит ему приехать в замок, где собираются братья, а ежели он не на острове, может и не приезжать, и ничего ему за это не сделают. А коли же находился он на острове и не приехал, надлежит ему уплатить девять марок золотом, и все эти деньги отдадут в церковь на свечи.

А еще, сеньор, установил король для братства годовую ренту в сорок тысяч эскудо, и предназначались они перво-наперво для одежд и мантий, что носят рыцари ордена, и для пира, который устраивают накануне праздника Святого Георгия, ибо подобает отмечать этот день очень торжественно. Теперь же расскажу я вашей милости, какие обряды совершаются в церкви: накануне праздника все рыцари должны там находиться в одеждах, какие я уже описывал, а прибыть к часовне должны рыцари верхом, остальные же идут пешими. Как спешатся рыцари, идут они к алтарю и преклоняют колена все двадцать шесть и творят молитву, и не делают они никакого различия между собою и королем, и каждый может сесть в его кресло. А как придет время кадить, выйдут два прелата или епископа, если будут они в церкви, и пройдут они с кадилом каждый со своей стороны кресел, и окурят рыцарей ладаном, и, как на мессе, причастят их и благословят. А после вечерней службы в том же порядке прибудут рыцари на главную площадь, и обнесут их закуской из фруктов, после чего накроют обильный ужин, и поесть там сможет всяк, кто пожелает. На следующий день, в праздник Святого Георгия, вновь прибудут они так, как выше описано, и прежде чем отправиться к мессе, станут держать совет, и на совете будет с ними герольд по имени Подвязка[154], которого заранее выберут. И положат этому герольду жалованья тысяча эскудо в год, ибо вменяется ему в обязанность пересекать море, чтобы посещать членов братства и смотреть, как исполнятся законы ордена, и рассказывать о том по возвращении. Если узнают рыцари, собравшись на совет, что почил один из братьев, должны они избрать нового, а ежели случится, что нарушит рыцарь законы ордена или же обратится в бегство на поле брани, на глазах у всех возьмут деревянного болвана, загодя приготовленного, и окрестят его именем того самого рыцаря, и изгонят рыцаря из братства, а ежели возможно, на веки вечные заключат его в темницу, где и умрет он. Когда рассудит совет все дела братства и отдаст все распоряжения, отправятся рыцари послушать мессу и проповедь в честь святого Георгия, а затем к торжественной вечерне. На следующий день пойдет все тем же чередом, а потом велят братья отслужить службу за упокой души рыцаря, либо рыцарей, которым суждено умереть в этот год, или за того, кто умрет первым. А ежели в тот день будут хоронить рыцаря, во время приношения встанут четверо братьев, отвечающих за казну братства, двое возьмут меч покойного — первый за рукоять, второй — за острие, и пройдут с мечом к алтарю, и поднесут его прелату, а двое других возьмут шлем рыцаря и поднесут его капелланам. И на том заканчиваются в тот год все празднества. А если попадет один из братьев в плен в справедливом бою и отдаст он для выкупа все свое имущество, так что не сможет жить, как подобает его сословию, должен орден каждый год выдавать ему денег, сколько необходимо, чтобы жил рыцарь в соответствии со своим положением. И еще, сеньор, постановил совет, что ежели рыцарь ордена Подвязки лишится на войне руки или ноги и не сможет более носить оружие, ни в сражениях биться, может он отправиться в монастырь, дабы остаться там до конца дней. И будет он там принят, но с одним условием: каждый день должен он ходить к утренней и вечерней мессе в красной накидке с вышитой на груди подвязкой. И будут приняты в монастыре жена его и дети, ежели имеются, и все слуги и домочадцы, и, согласно положению его, ни в чем не будет им отказа. А еще постановил совет, что примут в орден Подвязки двадцать благородных дам, и должны они дать три обета.

Глава 93

Обеты, которые дают благородные дамы.

Первый. Ежели муж, сын или брат на войне находится, ни за что не просить его возвратиться.

Глава 94

О том же самом.

Второй. Ежели станет известно, что кто-нибудь из рыцарей, находясь в осаде в городе каком, замке или селении, нуждается в провианте, сделать все возможное и изо всех сил постараться, дабы доставить тем рыцарям еду.

Глава 95

О том же самом.

Третий. Ежели кто из рыцарей попадет в плен, сделать все, что в их власти, дабы выкупить его, и отдать все свое имущество, вплоть до половины приданого. А подвязку следует дамам носить на левой руке повыше локтя, поверх всей одежды.

Глава 96

О том, как найдено было ожерелье, что вручает король Английский.

Сеньор, поскольку я поведал вашей милости об ордене Подвязки, расскажу я теперь и о новом отличительном знаке, что с недавних пор вручает король рыцарям.

Сделайте милость, ибо хочется мне о том узнать, — сказал отшельник.

Как-то раз отправились король с королевою и со всей свитой на охоту, — сказал Диафеб, — и приказал король егерям согнать для той охоты множество самых разных диких зверей. И столько на ту охоту собралось народу, и мужчин и женщин, что удалась она на славу: большой толпой загнали мы зверье в ущелье и там стрелами, копьями и арбалетами их убили, а потом велели погрузить на мулов и привезти в город. И когда повара свежевали большого оленя, почти белого от старости, нашли они у него на шее золотое ожерелье, и так сильно они были поражены, что рассказали главному компрадору. Тот немедленно пришел взглянуть на ожерелье, взял его и отнес королю. Король остался очень доволен находкою, а на ожерелье прочли надпись, которая гласила, что сделали его в те времена, когда Юлий Цезарь завоевал Англию и заселил ее германцами и бискайцами, и, прежде чем покинуть остров, велел он поймать оленя, разодрать шкуру на шее его, повесить туда ожерелье и шкуру вновь зашить, а оленя отпустить в лес. И просил он того короля, который найдет ожерелье, сделать его знаком отличия. Однако в соответствии с календарем уже четыреста девяносто второй год пошел с той поры, как повесили ожерелье оленю на шею, а потому многие полагают, что нет на свете животного, столь долго живущего. А ожерелье составлено было из золотых закругленных букв S, между собою сцепленных, ибо во всем алфавите, сколько ни ищите, ни одной буквы не найдете вы лучше и важнее, что служила бы для столь возвышенных слов.

Глава 97

О значении отличительного знака.

Много истинно высоких слов начинается этой буквой: святость, слава, светлость, сеньория и другие, потому вручил великодушный король такие ожерелья всем членам братства. А потом роздал он серебряные ожерелья многим иноземным рыцарям и рыцарям этого королевства, и дамам, и девицам, и многим дворянам. И я получил его, сеньор, и все рыцари, что здесь находятся.

Очень я доволен любезными вашими речами, — сказал отшельник, — и по нраву мне орден Подвязки, ибо учрежден он по доблестным законам рыцарства и столь достойно, что не приходилось мне слыхать ни о чем подобном. Согласно это с моими стремлениями, а потому радует мою душу. Скажите мне, славный рыцарь, разве не достойна восхищения сия дивная находка — ожерелье, которое носил на себе дикий зверь столько лет, да и прочие истории, что рассказали вы мне о празднествах и состязаниях? Сколько лет живу я на этом презренном свете, никогда не слыхивал, чтобы с такою пышностью что-либо праздновали.

И когда произносил отшельник подобные речи, подошел к нему Тирант и сказал:

Святой отец, очень вы меня обяжете, если пойдете с нами к светлому источнику и немного подкрепитесь, и сделайте нам одолжение — разрешите провести здесь несколько дней, дабы побыть еще немного с вами.

И остался тем отшельник очень доволен, и пробыли они там десять дней, и все время пролетело в беседах о доблестных ратных подвигах, отшельник же дал рыцарям много добрых советов.

Прежде чем отправиться в путь, Тирант, видя, что питается отшельник травами да запивает их водою, велел привезти провианта и всего, что потребно для жизни, да так много, словно готовил замок к вражеской осаде. И всякий день просьбами и уговорами заставляли они отшельника есть.

А в последнюю ночь Тирант и остальные упросили отшельника остаться в их палатке, дабы не уезжать поутру без его благословения. И отшельник, полагая, что лишь для этого они просят, с охотою согласился. У строили ему постель, и, как улегся он отдохнуть, велел Тирант отнести в его скит кур, каплунов и прочую провизию, которой на год с лишком хватило бы, а еще уголь и дрова, чтобы не выходить отшельнику за ними, ежели пойдет дождь.

Как пришел час отъезда, распрощались все с отшельником, благодаря его, отшельник же поблагодарил рыцарей.

А когда отправились они прямой дорогою в Бретань, вошел отец отшельник в свой скит, дабы помолиться, и, увидев, что полон скит всякой провизии, так сказал:

Вижу, все это дело рук славного Тиранта. Во всех моих молитвах помяну я его имя, ибо проявил он ко мне доброту и щедрость, коих я не заслуживаю.

И далее не упоминается отшельник в этой книге.

Тирант на Сицилии и Родосе

Глава 98

О том, как Тирант со своими спутниками уехал от отшельника и вернулся в свою землю.

После долгого пути Тирант прибыл наконец вместе со спутниками в город Нант. Когда герцог Бретонский узнал, что Тирант и его родичи вернулись, он вышел их встречать и с ним — все правители города и знатные рыцари. Тиранту воздали все почести, какие только возможны, ибо он был признан лучшим среди рыцарей, принимавших участие в торжествах в Англии. Герцог оказывал ему милость и одаривал богатствами, и Тиранта все почитали в его родном краю.

Однажды, когда Тирант с герцогом и другими баронами отдыхали и беседовали, явились два рыцаря — посланники короля Франции. Герцог спросил у них, есть ли новости при дворе, и те отвечали:

Есть, сеньор, и вот какие. Доподлинно известно, что когда всех тамплиеров[155] перебили, то был учрежден новый орден, который получил имя святого Иоанна Иерусалимского[156].

Когда же пал Иерусалим[157], братья этого нового ордена поселились на острове Родос. А храм Соломона опустел[158]. И Родос заселили также греки и представители многих других народов. Город и замок как следует укрепили. Слухи о том дошли до султана Египетского[159], которому очень не понравилось, что христиане обосновались на том острове. И каждый год султан предпринимал попытки его завоевать. К тому же генуэзцы, видя, что за прекрасный порт Родос, какая плодородная на острове земля и как богат он товарами, рассудили, узнав про попытки султана, что и им самим не худо было бы иметь сей удобный порт и пристанище по пути в Александрию или в Бейрут, куда часто ходили их корабли. Собрали они совет в присутствии их герцога и решили, что и город, и замок захватят без труда[160]. А потому стали они немедленно это решение приводить в дело: снарядили двадцать семь кораблей с многочисленным и доблестным войском и, с наступлением Великого поста, отправили к Родосу сначала три из них, а через две недели — еще пять, а там вытащили их на сушу, желая показать, что намерены их чинить. И в течение всего Великого поста генуэзцы посылали все новые и новые корабли, так что к Вербному воскресенью все двадцать семь оказались у берегов Родоса. На борту их находилось много воинов и мало товаров, хотя часть кораблей будто бы плыла в Александрию, а часть — в Бейрут; остальные же остановились в открытом море, чтобы их не заметили с земли. И на Страстную неделю все они вошли в порт Родоса, так как генуэзцы дожидались нарочно Страстной пятницы: тогда-то они и рассчитывали взять город и замок. В замке находится много реликвий, и кто в этот день услышит службу Господню, получает отпущение всех грехов, дарованное Папами Римскими[161]. И среди прочих реликвий там хранится шип с тернового венца Иисуса[162]. Едва венец надели на голову Иисуса, тот шип расцвел и не увядал, покуда Сын Божий был жив. Шип этот был от терна[163], из тех самых, что вонзались в голову Иисуса и проникали в самый мозг. И каждый год на Страстную пятницу реликвию сию выносят и показывают всем. А нехристи-генуэзцы[164], зная этот обычай магистра Родоса и его ордена[165], вступили в сговор с двумя рыцарями ордена, тоже генуэзцами: те вынули настоящие снаряды из орудий и положили вместо них снаряды из мыла и сыра, чтобы в минуту опасности нельзя было выстрелить. Ни магистру, ни членам ордена такое и в голову не могло прийти, иначе бы они обоих тех генуэзцев схватили и убили.

Однако Господь наш иногда дозволяет какой-нибудь, даже и большой, грех ради еще большего благодеяния. В городе на острове Родос жила одна учтивая дама, за которой, по причине ее необычайной красоты, ухаживали многие рыцари ордена. Но так как была она весьма добродетельна, никто ничего не мог от нее получить. Среди прочих добивался ее любви некий рыцарь по имени Симон де Фар, родом из Наварры. Дама эта, в устах многих, слыла верхом добродетели. И случилось так, что один писарь с корабля генуэзцев сошел на берег, увидел прелестную даму и влюбился в нее. Движимый бесконечной любовью, он заговорил с ней и сказал, что она ему очень нравится и что он просит ее оказать милость и подарить ему свою любовь. Он же столько ей даст добра, что она останется весьма довольна. И не медля, он протянул ей бриллиант и рубин стоимостью в пятьсот дукатов[166] каждый, а затем достал из кошелька, который носил на поясе, большую горсть дукатов и бросил ей в подол платья. Даму это развеселило, и, после того как они обменялись многими речами, писарь добился от нее всего, чего хотел. Случилось это в Страстной четверг. А прелестная дама, желая получить от писаря как можно больше, осыпала его ласками и выказывала бесконечную любовь.

Теперь, раз уж я получил от вас то, чего желал, — сказал генуэзец, — я вам обещаю, что завтра подарю самый богатый в этом городе дом вместе с мебелью и всей утварью, и вы станете самой богатой и счастливой из всех дам.

Ах я несчастная! — воскликнула дама. — Теперь, добившись от меня всего, что хотели, вы смеетесь надо мной, обещая невозможное! Идите с Богом и не приходите больше в мой дом.

О сеньора! — воскликнул в ответ писарь. — Я полагал, что завоевал целое царство, и почитал себя самым счастливым человеком на земле, думая, что ваша жизнь и моя соединились в одну и что наши тела разъединит только смерть! Я хотел сделать вас самой богатой госпожой на острове, а вы гоните меня прочь! Не подумайте, что я желал посмеяться над вами, ведь я люблю вас больше жизни. Я сказал вам истинную правду. И не далее как завтра вы сами убедитесь в этом.

Если все, что вы мне говорите, истинная правда, а не пустые слова, и в самом деле что-то ожидается, а также если вы питаете ко мне такую любовь, то вы должны мне об этом рассказать, чтобы душа моя была спокойна. Ведь вас, генуэзцев, не разберешь: вы вроде сирийских ослов, что жуют солому, а везут золото[167]. Вот почему я и думаю, что все это шутка и вы лишь хотите обмануть меня.

Сеньора, коли вы обещаете хранить тайну, я вам все расскажу.

Прелестная дама обещала. И генуэзец правдиво рассказал ей, что должно произойти.

Когда он ушел, она послала в замок расторопного и сообразительного слугу. Тот нашел магистра с братьями в церкви, где они слушали Страстную утреню[168]. Тогда слуга подошел к Симону де Фару, попросил его выйти и сказал ему следующее:[169]

Сеньор командор, моя госпожа передает вам, что ежели вы желаете когда-нибудь получить от нее то, на что надеетесь, то немедленно, хотя ныне и Страстная неделя, бросьте все и идите к ней. Она ожидает вас со смирением и просит оказать ей услугу, которой она вам никогда не забудет.

Рыцарь, движимый более любовью к даме, чем к Богу, вышел из церкви и тайком отправился в дом к той, что послала за ним; она же, едва увидев его, горячо обняла, взяла за руку, усадила и вполголоса начала говорить следующее:

Доблестный рыцарь, мне было известно про вашу великую любовь ко мне и про мучения, которые вы терпите в надежде получить от меня то, чего так желаете. Однако, желая сохранить честь и достоинство, которые должны украшать честных и достойных женщин, я никогда не уступала вашим мольбам. Но теперь, чтобы ваши мучения и любовь ко мне не остались тщетными и чтобы вы не сочли меня неблагодарной, я хочу наградить вас дважды: во-первых, я буду рада услужить вам всем, чем возможно, так как вы этого весьма заслуживаете; а во-вторых, я пригласила вас в такой день, понуждаемая необходимостью, для того, чтобы сказать вам о глубочайшем страдании, которое испытывает моя душа. Я покрываюсь холодным потом от страха перед тем, что должно произойти и что грозит гибелью магистру Родоса, всему ордену и всем жителям города. Не далее как завтра, когда закончится проповедь, весь ваш орден будет уничтожен.

Достойнейшая сеньора, — отвечал рыцарь, — вы оказываете мне большую честь, соглашаясь сделать своим слугой, хотя до этого я вам почти не служил. Эта милость мне дороже, чем власть над всем миром. Но я умоляю вас, любезная сеньора, объяснить мне, каким образом, если Господу будет угодно отвратить от нас великое несчастье, наш орден может быть спасен благодаря мне? И, приникнув устами к вашим рукам, я умоляю вас научить меня, что тут можно поделать, ибо вы, судя по всему, самая достойная из всех дам. Я же, хотя и нахожусь уже в вашей власти, вручаю вам свою жизнь, состояние и честь.

Прелестная сеньора осталась чрезвычайно довольна словами рыцаря и подробно пересказала все, о чем поведал ей писарь. Услышав подобное, рыцарь немало изумился тому, что по милости Провидения именно он узнал столь важную тайну. Он опустился на колени, желая поцеловать стопы и руки добродетельной даме, но та не согласилась, сама взяла его под руки, подняла с колен, обняла и поцеловала с любовью и целомудрием. Однако необходимо было срочно предупредить магистра, чтобы тот успел что-нибудь предпринять, и рыцарь учтиво распрощался с любезной дамой. Стояла глубокая ночь, и ворота были заперты. Не страшась возможных последствий, рыцарь подошел к воротам и громко постучал. Дозорные с высоких стен спросили, кто так настойчиво стучит. Рыцарь назвался Симоном де Фаром и потребовал, чтобы ему открыли.

Уходи отсюда, несчастный, — сказали ему дозорные, — или тебе неизвестно, какое тебя ждет наказание, если магистр узнает, что ты в такой час отсутствуешь в замке? Уходи, а утром можешь входить сколько захочешь.

Мне прекрасно известно все, что вы говорите, — ответил Симон де Фар, — но я должен во что бы то ни стало попасть сегодня ночью в замок. А потому я настоятельно прошу вас передать сеньору магистру, чтобы он приказал меня впустить. А наказания, которое меня ждет, я не страшусь.

Один из дозорных отправился в церковь и разыскал магистра — тот читал часы[170] около Гроба Господня[171]. Узнав, что Симона де Фара в такую пору не было в замке, он произнес в страшном гневе:

Обещаю, что если я с Божьей помощью доживу до утра, то я так научу его порядку, что это послужит ему уроком, а другим — предостережением. Только плохие братья могут забыть о своем ордене! С тех пор как я стал магистром, я ни разу не видывал и не слыхивал, чтобы кто-нибудь в такой час отсутствовал в замке. Идите и передайте Симону де Фару, что сегодня ночью ему не разрешается вернуться, но что завтра он получит по заслугам.

И магистр вернулся к молитве, а дозорный — на свой пост. Когда Симон де Фар услышал ответ, то не погнушался и вновь стал умолять стражу отправиться к магистру и попросить впустить его, говоря, что ему крайне необходимо войти. Пусть, мол, магистр сначала его выслушает, а потом подвергнет заслуженному наказанию. Трижды ходили дозорные к главе ордена, но тот ни за что не хотел впускать Симона де Фара.

Тогда один весьма пожилой рыцарь, находившийся рядом с магистром, сказал ему:

Сеньор, почему вы не хотите выслушать брата Симона де Фара? Иногда за один час случается то, чего не случалось за тысячу лет. Этот рыцарь уже знает, какое его ждет наказание. Не настолько же он безумен, чтобы безо всякой причины желать войти сюда именно сейчас, если утром он сможет это сделать наверняка. А потому хорошо бы не только охранять ворота, но поставить на башни вооруженную стражу, снабдив ее запасом метательных камней. А я, сеньор, в свое время был свидетелем тому, как замок Святого Петра[172] могли бы погубить турки, подошедшие к нему в великом множестве и в неожиданный час, если бы в полночь не нарушили устав и не открыли ворота, и тогда магистр — вознеси Господь его душу — успел сей замок спасти, вытеснив врагов.

Послушав пожилого рыцаря, магистр согласился впустить Симона де Фара, а также распорядился усилить охрану ворот и стен. Симона де Фара провели к нему, и тот предстал перед ним чрезвычайно взволнованный. Увидев его, магистр сказал:

Ты — никудышный наш собрат и еще более никудышный рыцарь, ты не чтишь ни Бога, ни орден, в который тебя посвятили, если в предосудительные и не дозволенные для всей братии часы отсутствуешь в замке! Ты будешь наказан так, как того заслуживаешь. Пусть явятся братья стражники и заключат этого рыцаря в тюрьму. И пусть не дают ему больше четырех унций[173] хлеба и двух унций воды в день!

Ваше преосвященство, не в ваших привычках осуждать человека, не выслушав его прежде, — заметил рыцарь. — А если мои доводы окажутся недостаточно вескими, чтобы снять с меня вину, я терпеливо снесу и вдвое более суровое наказание.

Магистр же отвечал:

Я не желаю тебя слушать, а желаю, чтобы мой приказ был исполнен.

О сеньор! Неужели вы обойдетесь со мной столь низко, что даже не выслушаете меня? — воскликнул рыцарь. — Я полагал, что вы, ваше преосвященство, захотите сначала услышать, что я скажу, и дать мне наиболее важное, в сравнении с остальными братьями, поручение, ибо речь идет не только о вашей жизни, но и о вашем достоинстве и о гибели всего ордена. А если мои слова окажутся неправдой, то пусть меня бросят в море с камнем на шее, и я умру, пожертвовав собой, ради спасения нашего ордена.

Магистр, услышав, как настойчиво оправдывается рыцарь, позволил ему говорить.

Посмотрим, что ты нам скажешь!

Сеньор, о таких вещах прилюдно говорить не пристало.

Тогда магистр удалил всех, и рыцарь повел такую речь.

Глава 99

О том, как магистр Родоса и весь орден были спасены одним рыцарем этого ордена.

Сеньор, Господь наш по своей великой доброте и милосердию даровал нашему ордену такую милость, какую не оказывал никому. Ибо завтра и вы, ваше преосвященство, и все мы должны были бы умереть, наш орден — пасть, город — быть разрушен, все жители — ограблены, девушки и женщины — обесчещены и все полностью разорено. Вот почему, сеньор, я и отлучился в такой час, чтобы побольше разузнать на сей счет, не опасаясь ничего, лишь бы спасти жизнь вам и всем нашим братьям. И если я за это заслуживаю наказания, я понесу его со всем смирением, так как предпочитаю лучше умереть, нежели допустить гибель ордена.

Прошу тебя, сын мой, — промолвил магистр, — расскажи, каким образом все это должно случиться. А я клянусь нашей верой, что вместо наказания, которое тебе полагалось бы понести, получишь ты еще большую честь и возвысишься, так как я сделаю тебя первым после магистра человеком в нашем ордене.

Рыцарь опустился на колени и поцеловал ему руку, а затем продолжал:

Да будет вам известно, ваше преосвященство, что два брата из нашего ордена, генуэзцы родом, нас предали, ибо именно по их совету приплыли корабли их проклятых соотечественников, груженные не столько товарами, сколько вооруженными воинами. Предатели же — те, что находятся в замке, — совершили ужасное злодеяние: на оружейном складе они вынули из баллист все ядра и подменили их снарядами из мыла и сыра, чтобы, когда понадобится, нельзя было выстрелить. И на всех кораблях уже отобрали самых сильных и подходящих воинов, с тем чтобы завтра, то есть в Страстную пятницу, они вошли в замок. Каждый из них будет вооружен переносной баллистой[174], которую изобрели совсем недавно. Ее не нужно перекидывать через плечо и привязывать к руке веревкой, как раньше, — она крепится к телу с помощью особых винтов и пластин. У каждого из воинов под черными и длинными до пят плащами будут спрятаны меч и иное оружие. И они пойдут по двое якобы поклониться кресту и послушать мессу, чтобы никто ничего не заподозрил. А когда соберется много народу и служба закончится, беспрепятственно выйдут из церкви и с помощью двух братьев, которые к тому времени уже захватят донжон, впустят оставшихся генуэзцев и завладеют всеми башнями поблизости от себя. И прежде чем вы о том узнаете, половина замка будет взята, и враги не пощадят ни вас, ни всех нас вместе с вами.

Коли так, то пойдемте сначала на оружейный склад, — сказал магистр, — и посмотрим, правда ли то, что вы сказали про ядра для баллист.

И они обнаружили, что только в трех из двадцати пяти орудий находились ядра, в остальных же — мыло и сыр. Магистр пришел в чрезвычайное изумление, понял, что рыцарь сказал правду, немедленно созвал прочих рыцарей на совет и приказал схватить двух братьев-генуэзцев. Он пригрозил им пытками, и те сознались, что и магистра, и весь орден ожидала неминуемая смерть. Тогда братьев бросили в подвал башни, где кишели змеи, тарантулы и другие гады.

Всю ночь никто не спал. Тайно усилили стражу и отобрали пятьдесят молодых и надежных рыцарей, которые смогли бы дать отпор тем, кто пожалует. Все прочие тоже вооружились, чтобы, если нужно, прийти им на помощь. Наутро, когда ворота замка открылись, генуэзцы начали входить по двое, будто бы читая молитву. Им нужно было пройти трое ворот. Первые были распахнуты настежь, и их стерегли привратники. В двое других они могли проникнуть только через маленькую дверь[175]. Когда же они попадали в большой двор рядом с церковью, в котором находились пятьдесят хорошо вооруженных рыцарей, то их хватали, разоружали и, не дав опомниться, с размаху сбрасывали в глубокие погреба. Хотя генуэзцы звали на помощь, снаружи их не могли услышать. В этой переделке погибло в тот день триста семьдесят пять генуэзцев, а коли вошло бы их больше, то больше бы и погибло. А капитан генуэзцев, находившийся за воротами замка, увидел, что из многих его воинов, вошедших внутрь, никто не вышел, и стал быстро отступать к своим кораблям.

Магистр же, когда убедился, что больше никто в замок не входит, приказал большинству своих рыцарей выйти за ворота замка и нападать на всех генуэзцев подряд. И в тот день великое множество их было перебито.

А их капитан, сев на корабль, сейчас же собрал своих людей, приказал поднять паруса и поплыл в сторону Бейрута, зная, что султан находится там. Приплыв к нему, капитан рассказал о том, что приключилось с ним на Родосе. По просьбе и настоянию генуэзцев собрали совет и решили, что султан направится к Родосу, собрав как можно больше войска, — ведь на кораблях генуэзцев его можно бы было переправить за два или три раза. Султан призвал к себе двадцать пять тысяч мамелюков[176] и отправил их на остров.

Когда корабли вернулись, султан поплыл с тридцатью тремя тысячами мавров. Так корабли и ходили взад-вперед, переправив на остров сто пятьдесят тысяч воинов. После того как они разрушили на нем все от одного его конца до другого, то осадили и сам город, а их корабли охраняли порт, чтобы никто не смог провезти осажденным провизию. Каждый день они трижды шли на приступ замка: утром, в полдень и на закате. А находившиеся внутри оборонялись чрезвычайно мужественно, как настоящие рыцари, но были обеспокоены тем, что съестные припасы подходили к концу и им уже приходилось есть лошадей, кошек и даже крыс. Магистр, видя, что дело совсем худо, собрал всех моряков и умолял их устроить так, чтобы какая-нибудь бригантина[177] смогла незаметно пройти между вражьими кораблями. Моряки мигом подготовили такую бригантину. Магистр написал письма Папе Римскому, Императору Константинопольскому, всем христианским государям и правителям, сообщая о своей беде и прося прийти на помощь.

Бригантина отплыла в дождливую и темную ночь и прошла незамеченной. Моряки вручали письма всем государям на своем пути, и те в ответ сочувствовали, но говорили, что теперь уже не поможешь. Такое же послание дошло и до короля Франции, который много пообещал, да мало сделал.

Все, что я теперь вам сообщил, поведали рыцари, прибывшие от короля Франции к герцогу Бургундскому. И тот сильно сокрушался о магистре и об ордене, произнося в присутствии всех благие речи и обещая, среди прочего, что пошлет послов к королю Франции: если король решит собрать войско в помощь магистру и пожелает, чтобы герцог отправился на Родос коннетаблем, то он, герцог, поедет с превеликой охотой и отпустит из своей казны на это двести тысяч экю.

На другое утро собрался совет и избрал четырех послов: одного архиепископа, одного епископа, одного виконта, а четвертым оказался Тирант Белый, ибо он был славным рыцарем ордена Подвязки. Представ же перед королем Франции, объяснили послы, с чем прибыли. Король обещал дать ответ на четвертый день. Но минуло больше месяца, прежде чем добились от него, что же он решил. Король же, выждав, сколько ему показалось нужным, ответил, что ныне не может заняться этим делом, будучи озабочен иными, для него более важными. С этим ответом послы и вернулись.

А Тирант, узнав, что на Родосе столько неверных и что никто не едет помочь осажденным, стал советоваться со всеми моряками, как все-таки оказать родосцам помощь. И моряки ответили, что ежели он и в самом деле отправится к ним, то сможет им помочь и попасть в замок, но только если зайдет в порт не со стороны мола, а с противоположной.

Тогда Тирант, с благословения герцога, а также с разрешения и благословения родителей, купил большой корабль и оснастил его оружием и съестными припасами. И водили дружбу с Тирантом все пятеро сыновей французского короля, из коих младшего звали Филиппом, Слыл он невежественным и неотесанным, и король из-за этого его не любил, а люди и вовсе про него забыли. И вот один человек благородного звания, который был у него в услужении, прослышав, что Тирант снаряжает корабль на Родос и проедет через Иерусалим, куда больно хотелось этому человеку попасть, сказал Филиппу следующее.

Глава 100

О том, как Тирант снарядил корабль, чтобы оказать помощь магистру Родоса, и как Филипп, младший сын французского короля, отправился вместе с ним и женился на дочери короля Сицилии.

Сеньор, рыцарям, которые хотят удостоиться чести, не подобает оставаться в родительском доме, покуда они молоды и расположены к воинским подвигам; а особливо не подобает это тому, кто самый младший из братьев и кого отец не замечает.

И будь я на вашем месте, я бы скитался по горам, питаясь одной травой, лишь бы ни дня не оставаться при дворе. Разве вы не слыхали старой поговорки: новая жизнь — новое счастье. Может, вам оно улыбнется где-нибудь в ином месте.

Взгляните на знаменитого рыцаря Тиранта Белого: прославившись своими победами на турнирах в Англии, он теперь снаряжает большой корабль, чтобы отправиться на Родос и в Святую землю. О, как бы вы смогли прославиться, если бы тайно уехали отсюда, захватив с собой лишь меня, и открылись бы только тогда, когда бы мы сели на корабль и отплыли на сто миль от берега! А Тирант до того благороден, что не стал бы вам вредить и оказал бы честь как подобает по вашему происхождению.

Друг мой, Тенеброз, вы даете мне прекрасный совет, и я буду счастлив, коли мы ему последуем.

Я думаю, сеньор, что в таком случае мне следует отправиться первым в Бретань, в порт, где Тирант снаряжает корабль, и попросить его, чтобы он, по дружбе, оказал мне милость и позволил вместе с ним поплыть в Святую землю; я спрошу его также, что нужно взять в дорогу мне и двум моим оруженосцам. И если он согласится, то мы погрузим на корабль все необходимое.

Филипп остался очень доволен таким предложением и сказал:

Пока вы, Тенеброз, будете вести переговоры с Тирантом, я соберу все мои деньги, платье и драгоценности, какие смогу, чтобы в любом месте выглядеть как подобает.

На следующий день сеньор этот отбыл в сопровождении двух оруженосцев и в конце концов приехал туда, где находился Тирант. Увидевшись, они чрезвычайно обрадовались друг другу, и Тенеброз рассказал, зачем приехал. Тирант выслушал это с большим удовольствием, так как знал, что его друг — человек преотважный и очень скромный, а потому любил его общество. После чего ответил ему следующим образом:

Сеньор и брат мой Тенеброз, мое состояние, я сам, корабль и все, что я имею, — в вашем распоряжении. Если вы отправитесь со мной, я сочту это добрым знаком. Но я ни за что на свете не соглашусь, чтобы кто-нибудь из рыцарей или сеньоров запасался своей провизией на моем корабле: из того, что на нем имеется, вам выдадут все, что пожелаете, и столько же, сколько мне самому.

Когда Тенеброз услыхал слова Тиранта, он счел себя самым счастливым человеком на свете и принялся бесконечно благодарить Тиранта за его великую любезность.

Затем он оставил одного из слуг на корабле, чтобы тот приготовил каюту, куда бы они могли приходить поспать и поесть и где бы Филипп мог несколько дней плыть тайком. Тенеброз же не сходил с лошади несколько дней, пока не вернулся к Филиппу, который ждал его с нетерпением. Нечего и говорить, как утешили его любезные слова Тиранта. Тенеброз сказал Филиппу, что пора готовиться к отъезду, а Филипп отвечал, что все уже собрано.

На следующий день Филипп отправился к отцу и, в присутствии королевы, просил его благословения и разрешения съездить в Париж, на ярмарку, которая находилась в двух днях путн. Король с безразличным видом произнес:

Делай что хочешь.

Филипп поцеловал руку ему, а также королеве.

И когда совсем рассвело, они с Тенеброзом отправились в путь и в конце концов прибыли в морской порт. Тогда Филипп спрятался в каюте на корабле Тиранта и никому не показывался.

Когда корабль отплыл на добрых двести миль в море, Филипп предстал перед Тирантом. И тот чрезвычайно удивился такой удаче. Так как они находились в открытом море, он вынужден был взять прямой курс на Португалию. И они приплыли в город Лиссабон. Португальский король, узнав, что на корабле находится Филипп, сын французского короля, выслал ему навстречу рыцаря, который в изысканных выражениях просил его соблаговолить сойти на берег после утомительного путешествия по морю. И Филипп отослал его обратно, прося передать, что был тронут заботой короля. Тирант и Филипп нарядились в красивое платье и, в сопровождении многочисленных рыцарей и людей благородного звания, которые благодаря Тиранту одевались богато и носили золотые цепи, сошли с корабля и прошествовали по городу ко дворцу. Король, увидев Филиппа, обнял его и оказал почести ему и всем остальным. И они пробыли у португальского короля десять дней.

Когда же пожелали они тронуться в путь, то король в изобилии снабдил корабль всем необходимым. А Тирант из Лиссабона отправил своего слугу к королю Франции с письмом, рассказывающим, что на самом деле случилось с Филиппом. Французский король, а особенно — королева, которые так долго не имели вестей о сыне и уже сочли, что он погиб или подался в монастырь, чрезвычайно обрадовались, узнав, в какой доброй компании он находится.

Филипп распрощался с королем Португалии, корабль поднял паруса и приплыл к мысу Святого Викентия, чтобы пройти через Гибралтарский пролив[178]. Там обнаружили они корабли мавров. Те же, заметив судно Тиранта, приготовились к бою, чтобы захватить его, и сражались с ним полтора дня. В сражении этом погибло множество людей как с одной стороны, так и с другой. Когда люди Тиранта перевели дух, то снова начали бой и бились очень храбро. Судно Тиранта было гораздо больше и маневреннее, чем корабли мавров, но оно было одно, а у противника их было пятнадцать, больших и малых, и все — боевые.

Отплывая из Португалии, судно Тиранта увозило с собой четыреста воинов. На его борту находился один очень находчивый моряк по имени Катакефарас. Он плавал уже много лет, был изобретателен и отважен. Видя, что дело плохо, он собрал веревки, в изобилии имевшиеся на судне, и сплел из них сеть вроде той, в которой носят солому. Затем приказал натянуть эту сеть от носа до кормы, обвязав вокруг главной мачты на такой высоте, чтобы она не мешала тем, кто на корабле, сражаться, а, напротив, помогала им; ибо камни, которыми мавры забрасывали корабль, падали в таком количестве и так часто, что можно было только диву даваться, видя их. И если бы не эта сеть из веревок, вся палуба оказалась бы в пробоинах из-за камней и железных прутьев. Но благодаря хитроумному изобретению она осталась невредимой, потому что ни один камень не мог на нее упасть, а, напротив, ударяясь о веревки, отскакивал в море.

Что еще придумал этот моряк? Взял все матрасы, которые нашлись на судне, и обложил ими башни[179] и борта; когда бомбарды выпускали снаряды, то попадали в матрасы и никак не вредили кораблю. Больше того, моряк приготовил кипящее масло и смолу, и, когда корабли мавров встали сомкнутым строем, с судна Тиранта, пошедшего в наступление, бросали в них и масло и смолу, причиняя маврам нестерпимую боль, так что те вынуждены были отступить. И так, сражаясь день и ночь, корабль Тиранта прошел все-таки через Гибралтарский пролив, и столько попало в него пушечных ядер, копий и стрел, что паруса оказались приколочены ими к мачте. И когда мавры отстали и они захотели паруса поднять, то не смогли. А судно находилось совсем близко от берегов и вот-вот могло разбиться около города Гибралтар[180]. Но матросы были такие умелые, что быстро развернули судно и все-таки подняли паруса, вышли из пролива и поплыли в открытое море.

В этих сражениях были ранены Филипп, Тирант и многие другие. И они отправились на пустынный остров неподалеку от земель мавров и там залечивали раны и чинили как могли, свой корабль. А затем поплыли вдоль берегов Берберии[181], все время сражаясь с кораблями генуэзцев и мавров, пока не прибыли к Тунису. Здесь решили они зайти на Сицилию, чтобы пополнить запасы продовольствия, и вошли в порт Палермо. В этом городе жили король и королева Сицилии[182], у которых было два сына и дочь необычайной красоты по имени Рикомана, девица весьма образованная и исполненная многих добродетелей. Когда корабль Тиранта остановился в порту, чтобы взять на борт съестные припасы, которые здесь имелись в изобилии, то на берег сошел лишь писарь и с ним — пять или шесть человек. Им было приказано ни слова не говорить ни о Филиппе, ни о Тиранте, а сказать, что их корабль отправился с запада и плывет в Александрию с несколькими паломниками на борту, которые едут поклониться Гробу Господню.

Когда король Сицилии узнал, что они плывут с запада, то, желая услышать новости оттуда, послал за писарем и приказал всем шестерым явиться к нему. И им пришлось исполнить это. Рассказали они королю о лютых сражениях с маврами и генуэзцами в Гибралтарском проливе, забыв о наказе Тиранта. И открыли, что сюда приехал Филипп, сын короля Французского, вместе с Тирантом Белым. Когда король Сицилии услышал, что на корабле находится Филипп, то приказал соорудить деревянный помост от берега до корабля и покрыть его коврами. Чтобы оказать честь Филиппу, король сам поднялся на корабль вместе с двумя сыновьями и горячо просил его и Тиранта сойти на берег и отдохнуть несколько дней от трудов и забот, которые они пережили, и от сражений с маврами. Филипп и Тирант отвечали, что премного благодарны и пойдут с его величеством, дабы доставить ему удовольствие.

Король проводил их в город; им отвели удобные покои, подали сытный обед и все, что необходимо людям, сошедшим на берег.

Филипп же, по совету Тиранта, сказал, что не пойдет к себе, пока не увидит королеву. Король остался весьма доволен этим. Когда все поднялись во дворец, королева вместе с дочерью, инфантой[183], приветливо приняла гостей. А те, придя в отведенную Филиппу комнату, обнаружили в ней все достойным королевского сына.

Ежедневно во время мессы и после трапезы проводили они время в обществе короля и особенно — инфанты, которая была так приветлива с чужестранцами, проезжавшими через Сицилию, что слава о ее добродетелях разнеслась по всему свету. И, общаясь каждый день с королем и инфантой, Филипп сильно влюбился в нее, а она, судя по всему, — в него. Но Филипп становился таким застенчивым в ее присутствии, что едва осмеливался говорить, и когда она вела с ним беседу, частенько не знал, что ответить. Тогда Тирант торопился сказать за него и объяснял инфанте:

О сеньора, вот что значит любовь! Наш Филипп, когда мы дома или где-нибудь еще, но только не у вас, не устает вас нахваливать, а когда вы рядом, с превеликим трудом может связать пару слов, особливо же когда речь идет о любви. И будь я женщиной и повстречай я кого-нибудь, имеющего столь утонченную особенность, да знай я к тому же, что он — человек надежный и древнего рода, я бы разлюбил всех остальных ради него одного.

Ах, Тирант! Вы правильно говорите, — ответила инфанта. — Но ведь если Филипп по своей природе груб, то что за радость и утешение доставит он девице, когда все будут над ним потешаться? Из уважения ко мне не рассуждайте со мной больше о нем, ибо я была бы счастлива лишь с человеком, сведущим в любви, сановитым, древнего рода, не грубым и не жадным.

Сеньора, вы рассуждаете совершенно справедливо, но Филипп — другого поля ягода. Он юн, но мудр, как старец, щедр, как никто другой, отважен, чрезвычайно любезен и добр. По ночам он не спит и мне не дает отдохнуть вволю. Ночь кажется ему вечностью, лишь день ему приятен. И только разговор о вашем высочестве доставляет ему удовольствие. Сеньора, полюбите же того, кто любит вас. Тем более что он — сын короля и вам ровня и готов отдать за вас жизнь. А если он не столь красноречив, как вы, то почитайте это скорее за благо. Берегитесь, сеньора, тех мужчин, которые чересчур решительно и дерзко ведут себя с женщинами и девицами; в их любви нет ничего хорошего, ибо та любовь, что быстро приходит, быстро и уходит. А мужчин, ворующих у всех, называют разбойниками. Выбирайте же, сеньора, мужчину, который приходит к своей даме со страхом и стыдом и едва может проронить слово, а если и говорит то, что хотел сказать, то запинаясь из боязни.

Вы большой друг Филиппа, Тирант, — сказала инфанта, — а потому и усаживаете его на почетное место. К тому же вы — кавалер благородного рыцарского ордена и не можете говорить о ком-то плохо. За это я еще больше вас ценю. Но не думайте, что я легковерна, — наоборот. И если чему-нибудь суждено произойти, я должна прежде хорошенько разобраться, что именно случится и принесет ли сие моей душе утешение на земле. Глаза мои радуются при виде Филиппа, сердце мое со мной не в ладу, а вот опыт мой подсказывает, что тот, на кого я взираю с радостью, страдает двумя неизлечимыми болезнями — грубостью и жадностью.

О сеньора, тому, кто семь раз примеряет, как раз и случается часто выбрать самое недостойное, особенно в любви законной и честной. Не далее как три дня тому назад мы с вашим отцом, прогуливаясь в саду, вели речь о разных христианских государях и о многом другом, а потом заговорили о вашем высочестве. Король сказал мне, что хочет при жизни разделить свое государство и что из великой любви к детям и особенно к вам, всегда так глубоко его почитавшей, он желает оставить вам во владение герцогство Калабрию[184] с двумястами тысячами дукатов в придачу. И хотелось бы ему это сделать до своей смерти, чтобы тогда, когда его душа отлетит от тела, она была бы спокойна. Я же, услыхав об этом благом и справедливом намерении, похвалил его, так как вы, ваше высочество, заслуживаете величайшей награды и чести. А посему я прошу вашу милость уделить мне несколько свободных часов, а также не пренебречь тем, что я вам скажу, ибо я видел, как ко двору его величества прибыли послы Папы Римского, чтобы договориться о браке его племянника (который, по слухам, — его сын) с вашим высочеством. Вижу я здесь также послов короля Неаполя[185], короля Венгрии, короля Кипра. И хотя достойнейший и правовернейший из всех правителей христианского мира король Франции меня на то не уполномочил, я тоже хочу заключить с вашим отцом и с вашим высочеством договор о браке. Великое дело, сеньора, когда можешь своими глазами узреть жениха — хромой он или кривой, все ли у него на месте, молод он или стар, любезен или нет, храбр или труслив. А ведь вам, ваше высочество, обо всех этих вещах и о многом другом, чем природа может обделить человека, предстоит узнавать не от жениха, а от другого, способного рассказать совсем не то, что есть на самом деле.

Я вижу, сеньора, что вы умны, скромны и образованнее любой, и полагаю, что не ошибаюсь. Так не думайте же, что я, будучи слугой Филиппа, что-нибудь присочиню о его достоинствах, ибо в отношении всего того, о чем уже шла речь, он само совершенство.

А поскольку и вы, ваше высочество, являете собой высочайшее достоинство и совершенство во всем, то несомненно заслуживаете занять место на троне, увенчанном французской короной, и вознестись выше римских императоров.

А величие короля Франции и его оружия, врученного ему для свершения славных дел, явлено нам воочию, ибо по велению Господа передал ангел сему монарху три цветка лилий[186], а про то, чтобы такое же случилось с каким-либо другим правителем, ни в одной книге не написано. А посему, ваше высочество, благодаря Филиппу вы сможете вкусить и от земных благ, и от духовных, равно как и исполниться святости. А кто еще из живущих сможет обрести славу в этом мире и рай — в ином?

В это время вошла королева и застала их за этой приятной беседой. Послушав немного, она сказала Тиранту:

Доблестный рыцарь, не далее как час назад мы с королем вели речь о вас и о ваших подвигах. И король пожелал поручить вам одно важное дело, которое сильно занимает и его, и меня. Я полагаю, что если вы решитесь за него взяться, то захотите завершить его с честью, как и подобает настоящему рыцарю. Но все же, чтобы вам избежать множества опасностей, которые оно таит, я буду сему препятствовать как могу.

Ваше величество, — ответил Тирант, — вы говорите со мной столь загадочно, что я не знаю, как вам ответить, покуда не получу дальнейших пояснений на сей счет. Однако все, что я только могу сделать для вашего величества, я, с согласия сеньора короля, от всей души совершу, пусть даже мне бы пришлось ради этого проделать крестный путь.

Королева премного благодарила его за благие намерения. После чего Тирант распрощался с ней и с инфантой. Когда же он оказался в своих покоях, то стал сильно сокрушаться, что корабль его до сих пор не снаряжен и не может немедленно отправиться в плавание.

В это время Тирант увидел двигавшийся в открытом море незнакомый корабль. Желая тут же разузнать о нем, он, прежде чем пойти к трапезе, направил к нему вооруженную бригантину, которая очень скоро вернулась. И рассказали Тиранту, что корабль тот шел из Александрии и Бейрута и заходил на Кипр, а на Родос зайти не смог: такие полчища мавров осаждали его с моря и на суше; и стояло там множество генуэзских кораблей, стерегших порт и город на Родосе, где дела шли совсем плохо, ибо даже хлеба там не осталось. Вот уже три месяца минуло, как ни магистр, ни кто- либо другой из замка не держали его во рту, ели одну конину, да и то не каждый день. Так что были они убеждены, что через несколько суток придется им сдаться маврам. И давно бы уже они сдались, если бы султан обещал оказать им пощаду.

Узнав эти новости, Тирант глубоко задумался. А после долгих раздумий решил нагрузить свой корабль зерном и другими продуктами и отправиться на помощь Родосскому ордену. Так и было сделано. Тирант срочно послал за торговцами и заплатил им столько, что они сполна загрузили корабль зерном, вином и солониной.

Когда король узнал об этом, то пригласил к себе Тиранта и в следующих словах сообщил ему о своем намерении.


Глава 101

О том, как король Сицилии просил Тиранта принять его на свой корабль, чтобы он смог поклониться Гробу Господню в Иерусалиме.

Поскольку вы, Тирант, мне пришлись по душе, а также потому, что я узнал о вашей великой доблести, я не могу не сделать для вас чего-нибудь приятного. Я был бы вам очень признателен, если бы вы попросили меня о чем-то, и ни в чем бы вам не отказал, ибо люблю вас и хотел бы считать своим братом или сыном из-за доблестных ваших дел, столь благих и превосходных, что вы заслуживаете вознаграждения Божьего в этом мире и вечной славы в ином. Ведь славное ваше начинание возвышает вас над всеми христианскими государями, каковые, в столь тяжелую для магистра Родоса минуту, не захотели прийти ему на помощь. И если будет Божья воля на то, чтобы я смог причаститься к Его Вечной Благости, я бы отправился вместе с вами и получил прощение за грехи в Иерусалиме (переодетым, чтобы никто не узнал меня). И я бы за это был вам благодарнее, чем за целое царство, и всю жизнь чувствовал себя вам обязанным. А посему я с великой любовью прошу вас не отказать мне и дать тот ответ, какой я ожидаю, зная о ваших добродетелях.

Когда король замолчал, Тирант отвечал ему следующим образом:

За великую честь почту я желание вашего величества сделать меня своим слугой, ибо быть вам братом или сыном я не достоин. И приношу бесконечную благодарность за ваше благое намерение. А если потребуется, я буду служить вам, как служил бы всю жизнь своему исконному господину, и за милость сию я целую вам руки. Если же вы хотите поплыть на моем корабле, то знайте, что все мое достояние и я сам — в вашем распоряжении и вы можете поступать и приказывать как вам заблагорассудится, а я хочу лишь служить вашему величеству и исполнять все ваши приказания. Однако когда я уезжал из своей земли, я замышлял как истинный и верный христианин отправиться на Родос и спасти его святой орден, каковой вот-вот будет совсем уничтожен из-за этих жестоких генуэзцев: ведь они больше радуются поражению братьев христиан, чем победе, не имеют к ним ни милосердия, ни жалости, зато не стесняясь заключают союз с неверными.

Тирант, — сказал король, — я вижу ваше благородное намерение и благие цели: вы поступаете как доблестный рыцарь и истинный христианин. И я несказанно рад вашему начинанию, святому, справедливому и благому, а посему еще сильнее желаю отправиться вместе с вами и помогать вам по мере сил во всем необходимом.

Тирант принялся благодарить его, и порешили они отплыть вместе. Тирант просил короля соблаговолить пройти на корабль и выбрать себе каюту по вкусу. Король же, осмотрев весь корабль, выбрал ту, что возле мачты, ибо именно там можно надежнее всего укрыться на судне во время бури.

Ежедневно король и Тирант обменивались речами по разным поводам, и заговорили они как-то о Филиппе, которого Тирант мечтал увидеть мужем инфанты, получившим приданое, какое обещал король; тому же хотелось породниться с королевским домом Франции, вот почему он сказал:

Тирант, в подобных делах я ничего не решаю без согласия моей дочери, ибо весьма пекусь о ней. Но если ей этот брак понравится, то я, со своей стороны, не буду возражать и дам ей приданое, какое обещал. Я охотно поговорю об этом с королевой и с дочерью, узнаю их намерение, и еще до нашего отъезда состоится помолвка.

Король пригласил к себе королеву и дочь и сказал им следующее:

Я позвал вас, чтобы сообщить о своем скором отбытии, ибо решил, с Божьей помощью, отправиться вместе с Тирантом ко Гробу Господню в Иерусалим и получить прощенье за грехи. А чтобы меня никто не узнал, я возьму с собой только одного из своих людей в услужение. Но поскольку жизнь моя — в руках Господа нашего, я бы хотел, чтобы еще до моего отбытия вы, любимая дочь моя, были помолвлены и так, чтобы остались довольны и утешились, а я бы успел этому порадоваться. И если бы вы желали через присутствующего у нас королевского сына породниться с величайшим королем всего христианского мира, то я уверен, что с помощью и с подсказкой Тиранта и при доброй воле Филиппа дело это было бы очень скоро благополучно завершено.

Ваше величество, — отвечала инфанта, — вам, судя по всему, прекрасно известно, что не далее как через две недели корабль окончательно загрузят и отдадут приказ к отплытию; за это время вы, вместе с моим дядей, а вашим — братом, герцогом де Мессина, которого мы ждем не сегодня завтра, сможете договориться об этом деле.

Вы правду говорите, дочь моя, — заметил король, — и в самом деле нужно спросить его.

Простите меня, ваше величество, — добавила инфанта, — но раз уж вы решили отправиться в это богоугодное путешествие, вам бы следовало устроить празднество, чтобы Тирант и все, кто поедет с ним, служили бы вам как можно охотнее, когда вы окажетесь на море, а также чтобы король Франции, если молва о празднестве дойдет и до него, знал, что вы приветили Филиппа. И пусть в ближайшее воскресенье прикажут начать в главной зале пир, который продлится три дня, и пусть столы будут накрыты день и ночь, чтобы любой, кто захочет прийти, мог в изобилии найти себе угощение.

Ей-богу, дочь моя, — воскликнул король, — вы продумали все лучше меня, и я очень порадуюсь, коли все так и будет сделано. А поскольку я перед отъездом чрезвычайно озабочен тем, как бы оставить мое королевство в порядке и как бы никто не догадался о моем отъезде — из-за неприятностей, которые могут от сего воспоследовать, пока будем мы в сарацинской земле — я, по всем этим причинам, хотел бы, чтобы вы, дочь моя, сами распорядились сим пиршеством.

Король просил сенешаля[187] срочно явиться вместе с распорядителями пира и сказал им, чтобы они выполняли все приказания его дочери Рикоманы, и те отвечали, что сделают это с радостью.

Инфанта превосходно всем распорядилась и приказала подать разнообразные кушанья. Все это говорило о ее изысканном вкусе. Празднество же сие было затеяно ею ради одного: испытать Филиппа и, увидев, как он ест, понять, знаком ли он с хорошими манерами.

В тот самый день, когда был назначен торжественный пир, инфанта распорядилась, чтобы король, королева, Филипп и она сама сели за отдельный стол, установленный на возвышении; а герцог де Мессина, Тирант, графы, бароны и все остальные ели бы за столом, стоявшим пониже королевского. А накануне празднества король послал двух рыцарей к Филиппу и Тиранту, прося их назавтра присоединиться к нему во время мессы и обеда. И те благодарно приняли приглашение.

Поутру они оделись в лучшее платье и вместе со свитой, столь же роскошно облаченной, отправились во дворец, чтобы засвидетельствовать почтение королю. Тот с превеликой любезностью принял их и взял под руку Филиппа, а герцог де Мессина — Тиранта, и так они отправились в королевскую часовню. Когда же король пришел туда, у него спросили разрешения привести к мессе королеву и инфанту, и он с радостью согласился. Сопровождая дам, Филипп взял под руку инфанту, ибо оказался поблизости от нее, а Тирант не отставал от него ни на шаг, боясь, как бы тот не допустил какой-нибудь глупости, которая придется не по вкусу инфанте.

Когда месса закончилась и король вместе со всеми вернулся во дворец, то столы были накрыты. Король сел за стол, стоявший в середине, а королева рядом с ним. Чтобы оказать честь Филиппу, король усадил его во главе своего стола, а инфанту напротив него. Тирант хотел остаться и стоять подле Филиппа, но король сказал:

Тирант, мой брат, герцог де Мессина, ждет вас и не хочет без вас садиться.

Сеньор, соблаговолите распорядиться, чтобы он сел, — попросил Тирант, — ибо на таком празднестве, как сегодняшнее, необходимо, чтобы я прислуживал королевскому сыну.

Тогда инфанта, потеряв терпение, сказала ему с некоторым раздражением:

Вы, Тирант, постоянно нянчитесь с Филиппом, но не беспокойтесь, в доме моего отца, господина короля, найдется достаточно рыцарей, чтобы ему услужить, и вам тут быть необязательно.

Когда Тирант услышал язвительную речь инфанты и понял, что ему придется уйти, он подошел к Филиппу и шепнул ему:

Как увидите, что король станет мыть руки, а инфанта опустится перед ним на колени, держа чашу для омовения, то делайте то же, что и она, и опасайтесь попасть впросак.

Филипп обещал, что все сделает так, как наказал Тирант, и тот отошел. Когда все расселись, то королю поднесли кувшин с водой, а инфанта встала на колени и поддержала чашу. Филипп хотел сделать то же самое, но король никак не соглашался. Так же омыла руки и королева. Когда очередь дошла до инфанты, то она взяла за руки Филиппа, чтобы он помыл их вместе с ней, но Филипп, выказывая любезность и куртуазность, сказал, что это не нужно, опустился на колени и хотел подержать ей чашу, но она ни за что не желала умываться одна, так что в конце концов они помыли руки вместе. Затем принесли хлеб и положили перед королем и перед каждым сидящим; никто к нему не прикоснулся, ожидая, когда принесут кушанья. Филипп же, увидев хлеб, торопливо схватил нож и один из караваев, разрезал его на двенадцать толстых ломтей и разложил их около себя. Увидев, какую оплошность допустил Филипп, инфанта не могла удержаться от смеха. Король, все гости и молодые рыцари, которые прислуживали за столом, хохотали над Филиппом, и инфанта от них не отставала. От Тиранта это не ускользнуло, ибо он не спускал глаз с Филиппа. Он выскочил из-за стола и сказал:

Боже мой! Не иначе как Филипп опозорился, совершив какую-нибудь ужасную глупость.

Тирант немедленно подошел к его месту, оглядел стол короля, увидел ломти каравая, нарезанные Филиппом, заметил также, что никто больше не прикасался к хлебу, и мгновенно догадался о причине насмешек. Тогда он быстро забрал у Филиппа ломти хлеба, достал из кошелька двенадцать золотых дукатов, положил их на каждый ломоть и приказал раздать бедным.

Когда король и инфанта увидели это, то перестали смеяться. И король спросил Тиранта, что означает все, что тот проделал.

Сеньор, — произнес Тирант, — когда я исполню все, что нужно, я объясню это вашему величеству.

И, раздавая ломти хлеба с дукатами, он поднес последний к губам, произнес над ним молитву и отправил вслед за остальными. Тогда королева сказала:

Мне бы очень хотелось узнать, что означает сие действо.

И Тирант ответил следующее.

Глава 102

О том, как король Сицилии перед отъездом пригласил Филиппа и Тиранта на пиршество и как Тирант исправил ужасную оплошность, допущенную Филиппом.

Сеньор, вы и все остальные удивлены тем, что Филипп начал, а я закончил, и посмеялись над нами. А причина сего кроется, ваше величество, раз уж вы пожелали об этом узнать, в следующем: их величества христианнейшие короли Франции[188], получив величайшие милости от Господа Нашего, доброте которого нет конца, постановили, чтобы все их дети, прежде чем начать трапезу, разрезали бы первый принесенный им каравай хлеба на двенадцать кусков и на каждый из них — если они еще не посвящены в рыцари — клали бы серебряный реал и отдавали их из любви к Богу и почтения к двенадцати апостолам; а после посвящения в рыцари чтобы клали на каждый кусок золотой. И поныне все, кто происходит из королевского дома Франции, так поступают. Вот почему, сеньор, Филипп разрезал хлеб на двенадцать долей, чтобы каждый из Апостолов получил свою.

Клянусь Богом, — сказал король, — никогда еще я не слышал о таком возвышенном и милосердном обычае. И я, коронованный монарх, и за целый месяц не раздаю столько милостыни.

Тут принесли угощенья. Инфанта сказала Тиранту, чтобы тот сел за стол на прежнее место, а Филипп, поняв, какую великую оплошность он допустил и с какой деликатностью Тирант ее исправил, за едой постоянно помнил об этом и делал все так, как инфанта.

Когда все поднялись из-за стола, инфанта обратилась к одной из своих придворных дам, которой она очень доверяла, и, одолеваемая одновременно гневом и любовью, начала ей жаловаться.

Глава 103

О том, как сетовала дочь короля Сицилии после того, как закончилось пиршество.

До чего же я страдаю из-за того, что этот Тирант встает поперек моему жела-нию и я ни часа не могу поговорить наедине с Филиппом! С сыном, братом или господином и то не бывает никто до того неразлучен! А ведь я ни словом не могу перемолвиться с Филиппом так, чтобы Тирант не вмешался в наш разговор. О Тирант! Уплывай скорей отсюда, и пусть тебе повезет в других землях, только оставь меня вдвоем с Филиппом ради спокойствия моей души и мне в утешение; а если ты не уедешь, жить мне всю жизнь в муках, ибо ты так ловко умеешь исправлять неловкость других! Скажи, Тирант, за что ты мне так досаждаешь? Ведь если ты когда-нибудь любил, то должен знать, что за отдохновение беседовать один на один с тем, кого любишь. Я же до сих пор не ведала и не чувствовала любовных страданий: мне были приятны ухаживания и знаки любви, но когда я вспоминала, что все это — вассалы, к тому же придворные моего отца, все их признания и похвалы уже не волновали меня. Теперь же я, несчастная, хочу заснуть и не могу, ночь кажется мне чересчур длинной, сладкое — горьким, как желчь, руки меня не слушаются, душа моя в смятении; я хочу лишь, чтобы меня оставили в покое! Если это — жизнь, то что же такое смерть!

Так жаловалась влюбленная инфанта, и горькие слезы лились из ее глаз, разжегших столь сильное пламя в сердце Филиппа. И в то время, как она пребывала в печали, вошел к ней в покои король вместе со своим братом, герцогом де Мессина, который оставался его наместником во всем королевстве.

Увидев инфанту в таком унынии, король спросил ее:

Что случилось, дочь моя? Почему вы такая грустная?

Как же мне не грустить, сеньор, — ответила инфанта, — если вы уезжаете? Кто меня утешит? Кто успокоит мою душу?

Король повернулся к брату и сказал:

Как по-вашему, герцог, — могу ли я тут устоять? Ведь в жилах моих течет кровь, а не вода!

И король принялся утешать инфанту как мог, говоря, сколь горячо он ее любит. Затем послали за королевой, и все вчетвером стали держать совет. Король заговорил и сказал следующее.

Глава 104

О том, как король Сицилии препоручил жену и дочь герцогу де Мессина и попросил его сказать свое мнение о браке Филиппа с инфантой.

Поскольку судьба моя повелела, а Божественному Провидению угодно было, чтобы я не откладывал своего путешествия, я уезжаю — и со спокойной душой, ибо оставляю вместо себя своего брата, которому доверяю как себе самому. И я прошу его позаботиться обо всем, что вы прикажете и чем распорядитесь, ибо большего удовольствия, чем это, он мне не доставит. Я прошу вас также, герцог, сказать свое мнение о браке с Филиппом, которого Бог привел к нам. Поведайте же, что вам кажется.

Сказав так, король умолк.

Сеньор, — начал герцог, — мне весьма отрадно, что вашему величеству и сеньоре королеве хочется услышать мое мнение. И надобно заметить, что когда с девушками говорят о свадьбе, которая им по душе, а она все откладывается вопреки их желаниям и устремлениям, то они очень огорчаются. И поскольку вы, ваше величество, отправляетесь в паломничество, к тому же вместе с Филиппом, я полагаю, что сей брак должен быть заключен с благословения его родителей. А посему советую вам позвать сюда Тиранта и попросить написать королю Франции, чтобы узнать, обрадуется ли тот сему браку, и чтобы прежнее согласие не обернулось разногласием, а мир — войной. А еще для того, чтобы он потом не говорил, что его сына по молодости и по неопытности обманули. Ибо если бы речь шла о моей дочери, я бы предпочел отдать ее за простого рыцаря, но с благословения родителей, чем за короля, но против воли его подданных.

Король и королева сочли совет герцога очень разумным, а инфанта из стыда не решилась им перечить. К тому же она была рада тому, что свадьба состоится не так уж скоро, поскольку хотела более основательно испытать Филиппа, считая, что еще мало его знает. Вот почему она со всеми согласилась.

Немедленно призвали Тиранта и рассказали ему в подробностях о совете относительно заключения брака. Тирант похвалил благое решение, которое было принято. И ему поручили написать письма королю Франции, каковые он и сочинил, пространно излагая, каким образом может быть достигнуто брачное соглашение, если он (король Франции) его одобрит. И король снарядил бригантину, которая направилась прямо в Пьомбино, чтобы доставить письма на материк.

Корабль Тиранта к тому времени был уже вдосталь нагружен пшеницей и другими съестными припасами. Когда бригантина должна была отплыть, король сделал вид, что отправляется на ней, а сам закрылся в каюте на судне Тиранта, чтобы никто его не увидел. И был пущен слух, что он поехал в Рим переговорить с Папой. А ночью Тирант пригласил к себе короля и Филиппа и, когда они собрались, пошел попрощаться с королевой, инфантой и всеми остальными при дворе. Королева оказала Тиранту большую честь и просила его позаботиться о короле, который был весьма хрупкого телосложения.

Ваше величество, — ответил Тирант, — можете не сомневаться, что я буду служить ему как моему законному сюзерену.

Инфанта тоже поручила Тиранту печься об отце. Она была очень опечалена и озабочена из-за отъезда короля, а еще больше — из-за любви к уезжавшему Филиппу.

С наступлением первой стражи[189] корабль поднял паруса и, при ясной погоде и попутном ветре, за четыре дня преодолел Венецианский залив[190]. Когда показался Родос, судно направилось к замку святого Петра, где они высадились, чтобы дождаться попутного ветра. Тирант, по совету двух моряков, которые следовали за ним из его родной земли и потому очень дорожили честью своего господина, поднял паруса еще ночью, как только подул благоприятный ветер, и поутру они очутились совсем близко от Родоса.

Когда генуэзцы увидели корабль Тиранта, то подумали, что вернулся один из тех двух, которые они послали пополнить свои съестные припасы; он шел с востока, и генуэзцам не могло прийти в голову, что кто-нибудь другой осмелится приплыть в порт, переполненный их судами. Корабль Тиранта приблизился и, поравнявшись с генуэзскими, понесся на всех парусах, насколько это было возможно. По этому, а также по его форме генуэзцы поняли, что корабль чужой, и попытались сомкнуть строй. Но корабль плыл так близко, что ни одно из их суден не смогло поднять паруса, так что он промчался на всей скорости посреди них, как генуэзцы тому ни противились. Они были прекрасно вооружены копьями, стрелами, бомбардами и другим оружием, используемым на море. Тирант же приказал своему рулевому и лоцману не разворачиваться, а пристать ровно напротив города, там, где песок подходит прямо к крепостной стене. И они на всех парусах устремились туда.

Осажденные, увидев причаливший корабль, решили, что он принадлежит генуэзцам и прибыл, чтобы захватить город. Все его жители бросились к тому месту и стали храбро сражаться. А генуэзцы со своих суден нападали на корабль с другой стороны. Бывшие на нем не на шутку забеспокоились, и один моряк наконец взял штандарт Тиранта и поднял его. Когда осажденные увидели знамя, они прекратили бой. А затем с корабля послали человека, который сообщил, что им пришла подмога.

Когда в городе узнали, что капитан корабля — француз и что он привез пшеницу, чтобы спасти осажденных, тут же сообщили эту новость магистру. Тот вместе со всеми, кто был при нем, встал на колени и воздал хвалу и благодарность Провидению Господнему за то, что Оно не оставило их. Магистр спустился из замка в сопровождении всех рыцарей. И горожане с мешками вошли на корабль, чтобы перенести пшеницу в лавки.

Когда магистр узнал, кто такой Тирант, он очень захотел его увидеть, будучи наслышан о его великой доблести; и приказал двум знатным рыцарям из ордена отправиться на корабль и от его имени просить Тиранта сойти на землю. Рыцари поднялись на палубу и спросили капитана. Тирант — человек куртуазный и умелый — оказал им большое почтение. Рыцари же обратились к нему со следующими речами:

Сеньор капитан, его преосвященство сеньор магистр спустился из замка в город и ждет вас. Он просит оказать ему милость и сойти на берег, ибо желает увидеть вас, так как молва о ваших достоинствах дошла до него.

Сеньоры рыцари, — ответил Тирант, — скажите сеньору магистру, что я не замедлю предстать перед его преосвященством; я давно бы уже явился засвидетельствовать ему свое почтение, но жду, когда с корабля вынесут лишний вес: боюсь, что из- за перегрузки он даст течь и оставшаяся пшеница пропадет. Пусть же его милость позаботится как следует убрать пшеницу, которую разгружают. А вас, рыцари, я попрошу оказать мне две услуги. Во-первых, сделайте любезность и перекусите вместе со мной; а во-вторых, проводите моих людей к сеньору магистру, ибо им нужно побеседовать с ним, прежде чем я сойду с корабля.

Сеньор капитан, — сказал один из рыцарей, — ни в одной из двух просьб мы не можем вам отказать. Первая же для нас столь отрадна, что до конца наших дней мы останемся вам обязанными.

И Тирант, который загодя позаботился о том, чтобы приготовили много кур и разнообразной мясной снеди, накормил их, и рыцарям показалось, что они вернулись с того света на землю. Кроме того, Тирант со своим сенешалем и слугами узнал еще прежде, что в городе имеется большой гостиный двор, и там приказал приготовить еду для магистра и всего ордена, ибо понимал, как им необходимо поесть. Именно из- за этого Тирант и задержался на корабле, так как не хотел сходить на берег, прежде чем столы будут накрыты.

Когда рыцари собрались идти назад, Тирант выбрал двоих из своих людей и наказал им тайно поговорить с магистром, дабы сообщить ему, что на корабле находятся король Сицилии и Филипп, сын короля Франции, которые едут испросить отпущения грехов в Иерусалим, и узнать, будут ли они в безопасности на Родосе. Когда люди Тиранта, выразив как подобает почтение магистру, объяснили ему все, он сказал им следующее:

Рыцари, передайте доблестному Тиранту, что я буду счастлив хранить в тайне все, что он захочет, и что в моем краю ему вовсе не надо беспокоиться о чьей-либо безопасности: я желаю, чтобы он считал мою землю своей, ибо его деяния столь благородны и необыкновенны и так соответствуют нашим желаниям, что он по праву — сеньор над нами самими и нашим имуществом. И я прошу его приказывать и распоряжаться на моем острове так, как если бы он был магистром Родоса, ибо любое его распоряжение будет беспрекословно исполнено; а если он желает получить жезл правосудия и ключи от замка и города, то они немедленно будут ему вручены.

Когда Тирант получил ответ через своих посланцев, то рассказал о чрезвычайной любезности магистра королю Сицилии.

Король и Филипп, переодетые так, чтобы их не узнали, сошли на берег и отправились в дом, который для них приготовили. А Тирант появился нарядный, одето же на нем было следующее: куртка из алого бархата, поверх нее — кольчуга, а поверх кольчуги — камзол, шитый серебром, золотом и жемчугом; на боку его висел меч, на бедре была подвязка, а на голове — пурпурная шляпа с драгоценной пряжкой.

В городе Тирант нашел магистра на большой площади. Тирант шел в сопровождении многих рыцарей, как своих, так и из ордена. Женщины и девушки выглядывали в окна, двери и смотрели с крыш, чтобы увидеть благословенного рыцаря, который избавил их от жестокого голода и тяжелого плена. Подошедши к магистру, Тирант оказал ему почести, словно королю, опустился на колени и хотел было поцеловать его руку, но магистр не соглашался, и ни один из них не желал уступить другому. Наконец магистр взял Тиранта за руку, поднял его с колен и поцеловал его в уста с величайшей любовью. Затем в присутствии всех они долго беседовали, и магистр рассказал о сильных боях, которые денно и нощно султан вел на суше, а генуэзцы на море, и о том, как сами они вот-вот готовы были сдаться врагу, изголодавшись до последней степени и не имея больше сил держаться, ибо съели уже всех животных вплоть до последней кошки.

Многие беременные не смогли выносить детей, а младенцы умерли от голода. И бедствие сие столь велико, что прежде такого и не видывали.

Когда магистр рассказал о минувших бедах, Тирант заговорил следующим образом.

Глава 105

О том, как Тирант прибыл с кораблем на Родос и спас его.

Ваши праведные молитвы, досточтимый сеньор, а также жалобы и слезы страждущего народа побудили Господа нашего, чья Божественная добротабесконечна, сжалиться над вашим преосвященством, а также над сим благоденствующим и благословенным орденом и оказать милосердие, не позволив уничтожить его врагам святой веры Христовой. Так пусть же ваша милость возрадуется, ибо скоро, с Божьей помощью, все эти полчища мавров будут изгнаны с острова. Но прежде, поскольку перво-наперво помогать необходимо в самой большой нужде, прошу вас, сеньор, окажите мне любезность — примите от меня скромное угощение и отобедайте в вашем доме вместе со всеми здесь присутствующими.

О доблестный рыцарь, — ответил магистр, — вы просите о вещи для меня чрезвычайно приятной и сладостной, которую я, ввиду крайней нужды, с бесконечной благодарностью принимаю. Ибо я дошел до того, что с большим трудом шевелю губами. А посему дай мне Бог сил во всем угодить вам и оказать вам честь.

Мигом по приказу Тиранта посередине площади были расставлены столы, за которые он усадил магистра с его приближенными и всех рыцарей ордена. Магистр умолял Тиранта сесть вместе с ними, но тот просил у его преосвященства прощения, ибо хотел накормить всех жителей. Он взял жезл мажордома и распорядился принести поесть магистру — две пары цесарок и множество каплунов и кур, которых он привез из Сицилии. Только после этого он взялся за остальные дела.

Когда магистр с рыцарями начали есть, Тирант приказал заиграть в трубы и объявить, чтобы все желавшие поесть и не нашедшие места за накрытыми столами садились на землю, ибо им будет выдано все, что необходимо для поддержания жизни. И немедленно на огромной площади уселись в великом множестве благородные дамы и девицы, а также громадная толпа народа. Тирант распорядился, чтобы все они как можно скорее были накормлены; в то же время он послал вдосталь еды тем, кто охранял замок. И с помощью Господа нашего, который простирает Свою милость на весь наш мир, а также стараниями Тиранта все остались довольны. Когда же все отобедали, то магистру и рыцарям были поданы сладости.

Затем Тирант велел принести с корабля много бочек муки и составить их в центре площади. И он просил магистра выбрать двух рыцарей ордена, чтобы те вместе с управителями города разделили эту муку среди народа, ибо у Тиранта еще была припасена мука для жителей замка. Он очень просил также, чтобы были приведены в порядок все мельницы, поскольку уже долгое время на них никто не молол. И Тирант приказал крикнуть, чтобы те, кто хочет получить муки, пришли на площадь. Когда мука была роздана, он принялся распределять пшеницу по домам в соответствии с количеством едоков: старейшему в семье выдавали по шести мер, а самому младшему — по одной.

Невозможно и передать, как превозносил и благословлял Тиранта народ, натерпевшийся бед! Столько благодарных молитв воздали за него Богу, что ему уже было уготовано место в раю, даже если бы он никаких других благих дел никогда не совершал. Когда же снедь была поделена и все люди остались чрезвычайно довольны, магистр обратился к Тиранту с просьбой проводить его в покои короля Сицилии и Филиппа Французского. Тирант этому весьма обрадовался и послал предупредить их, чтобы они успели должным образом подготовиться.

Когда Тирант и магистр вошли к ним в покои, король с магистром обнялись и оказали друг другу знаки глубочайшего почтения. После чего магистр обнял Филиппа. А затем предложил им поменять пристанище и расположиться в замке. Но король никак не хотел никуда двигаться, говоря, что ему и здесь удобно.

Сеньор, — сказал Тирант, обращаясь к магистру, — близится вечер. Поднимайтесь же в крепость, а завтра мы побеседуем о военных делах и договоримся, как нам освободить город и изгнать с острова мавров.

Магистр распрощался с королем и с Филиппом, и Тирант проводил его к замку. Когда же совсем стемнело, весь город и замок озарились огнями и наполнились радостными криками, заиграли трубы, забили барабаны, послышались звуки музыки. Огни были такими яркими, что даже турки их увидели. И пошла молва о том, что султан будто бы захватил магистра Родоса вместе со всем орденом, город и замок.

В ту ночь Тирант со своими людьми наблюдал за портом. Корабли генуэзцев стояли у самого берега, и ближе всех — корабль их адмирала. И почти в полночь какой- то моряк подошел к Тиранту и сказал:

Ваша милость, что бы вы дали тому, кто с вашего позволения сжег бы завтра ночью корабль, который стоит ближе всех к берегу и, по слухам, принадлежит адмиралу генуэзцев?

Если ты это сделаешь, я охотно дам тебе три тысячи золотых дукатов, — ответил Тирант.

Если ваша милость даст мне слово рыцаря, что я их получу, то я ради того, чтобы сжечь корабль, приложу все свое умение; а если же мне это не удастся, то вы меня возьмете под стражу.

Друг мой, — сказал Тирант, — я не хочу, чтобы ты налагал на себя обязательства и наказания, ибо если ты не сделаешь того, что предлагаешь, то тем самым обречешь себя на стыд и бесчестье, которые послужат тебе достаточной карой. Я же со своей стороны клянусь тебе полученным мной званием рыцаря, что если завтра днем или ночью ты сожжешь корабль, то я дам тебе то, что обещал, и много больше.

Моряк остался премного доволен, так как, будучи необычайно ловким в делах морских и сухопутных, не сомневался в успехе. Утром он распорядился насчет всего, что ему требовалось.

Магистр же после утренней мессы пришел к королю, Филиппу и Тиранту. Они долго беседовали о военных действиях и договорились о многом, что нужно сделать для пользы города и что я не буду пересказывать, дабы не быть многословным. А один рыцарь ордена весьма преклонных лет, пришедший вместе с магистром, сказал следующее:

Мне кажется, сеньоры, что поскольку его милость Тирант как следует позаботился о том, чтобы наш город был обеспечен едой на несколько дней, сеньор магистр мог бы преподнести в дар султану много разнообразной снеди, чтобы тот больше не надеялся взять нас измором. И пусть теперь, когда им уже известно, что судно Тиранта прорвалось к нам вопреки их воле, они узнают также, что мы всем хорошо обеспечены и хотим с ними поделиться, чтобы доставить им удовольствие.

Совет старого рыцаря был горячо одобрен всеми благородными сеньорами. Они распорядились немедленно отправить султану четыреста хлебов, только что вынутых из печей, вина, меда и сладостей, по три пары фазанов, кур и каплунов, оливкового масла и всего прочего, что было привезено.

Когда султан увидел сей дар, то сказал своим людям:

Пусть он сгорит вместе с тем предателем, который его доставил! Из-за него я потеряю честь и все, что имею.

Однако он взял его у прибывших с любезным видом и поблагодарил магистра за все, что тот прислал. Когда ответ был доставлен, уже пора было обедать, и магистр распрощался с королем и со всеми остальными. Король сказал:

Сеньор магистр, вчера вы были приглашены моим достойнейшим другом Ти- рантом, а сегодня я прошу вас отобедать со мной. Правда, мы вынуждены есть по- походному и не можем угостить вас так, как подобало бы потчевать такого сеньора, как вы.

Магистр с радостью принял приглашение и остался обедать. За обедом велись учтивые речи, и все остались очень довольны трапезой. Те же, кто сопровождал магистра, были усажены в отдельной зале, ибо король не хотел, чтобы его узнали. Когда обед закончился, Тирант сказал Филиппу, чтобы тот пригласил магистра на завтра, и магистр охотно согласился.

Выйдя из покоев, Тирант с магистром направились осмотреть город, поскольку Тиранту хотелось узнать, где именно совершались вылазки против мавров. Когда он все осмотрел, место показалось ему достаточно удобным, чтобы выходить из города и возвращаться обратно.

Магистру пора было возвращаться в замок, и он расстался с Тирантом, а тот пришел в покои короля. После ужина все приготовились нести дозор, чтобы увидеть, справится ли моряк с тем, что обещал.

Когда наступила полночь и опустилась густая тьма, моряк окончательно приготовил все необходимое, чтобы сжечь корабль, и проделал он это следующим образом.

Глава 106

О том, как Тирант сжег корабль адмирала генуэзцев, из-за чего все мавры ушли с острова.

Хитроумный моряк у самого берега прочно вбил в землю полиспаст;[191] затем положил в лодку толстенный канат и веревку из конопли толщиной в палец. Он взял с собой двух гребцов, так что вместе с ним в лодке оказалось три человека. Когда они подплыли так близко к кораблю, что услышали, как переговариваются дозорные на корме, моряк остановил лодку, разделся донага, препоясался, приладил к поясу небольшой и очень острый кинжал, дабы, при необходимости, быстро разрезать любую бечеву, и передвинул его к спине, чтобы он не мешал ему плыть. К ножнам кинжала он привязал конец конопляной веревки и приказал остававшимся в лодке гребцам все время ее разматывать. После чего бросился в воду и вплавь добрался до самого корабля, прекрасно слыша голоса дозорных. Тогда он нырнул, чтобы его не обнаружили, подплыл к рулю и ненадолго замер, вновь боясь быть замеченным. А надобно знать, что на всех суднах чуть ниже руля имеются толстые железные кольца, находящиеся под водой: к ним привязывают руль, когда хотят починить или просмолить корабль или же когда после бури рулевые стопоры оказываются сломанными. Моряк продел веревку в такое кольцо, а потом опять привязал ее к ножнам, нырнул и вернулся на лодку. Там он связал веревку с канатом, как следует натер ее ворванью и захватил с собой кусок ворвани смазать железное кольцо, чтобы веревка скользила по нему лучше и без шума. Он приказал, чтобы на лодке, когда до нее дойдет канат, взяли железный штырь и продели его в канат: штырь застрянет в кольце и дальше не пойдет, а моряк тогда поймет, что канат достиг лодки. После этого моряк вновь прыгнул в воду и вернулся к кораблю. Он смазал как следует кольцо, а на лодке тянули веревку, пока не вытащили канат. Они привязали штырь, и когда тот не прошел в кольцо, догадался хитрый моряк, что конец каната уже у лодки. Тогда он решил, что пора уплывать, вышел на берег и привязал один конец каната к полиспасту, а другой привязали к большой лодке, вроде вельбота, загодя наполненной поленьями и смолистой сосной, политыми маслом, чтобы они хорошо горели.

Лодку подожгли[192], дали огню заняться, и сто человек встали у полиспаста и принялись с силой его вращать. И с помощью полиспаста все сделалось так быстро, что едва лишь лодка отплыла, как уже очутилась рядом с кораблем. Пламя на ней было столь велико, что огонь стремительно перекинулся на корабль с таким неистовством, что никакая сила в мире не смогла бы остановить его. И потому на корабле помышляли лишь о том, как спастись на лодках; некоторые бросались в море, чтобы приплыть к другим кораблям, однако многие сгорели, не успев выбраться, а многих огонь настиг прямо во сне.

Те, кто нес дозор наверху в замке, немедленно отправились сообщить магистру о сильном пожаре на кораблях генуэзцев. Тот же поднялся на одну из башен и, заметив оттуда высокое пламя, сказал:

Клянусь Богом, не иначе как Тирант это сделал, ведь он сегодня вечером говорил мне, что хочет устроить фейерверк во флоте генуэзцев.

Когда рассвело, Тирант взял три тысячи дукатов и отдал их моряку, а также шелковый плащ, подбитый соболем[193], и бархатную куртку[194]. Моряк премного благодарил его и остался весьма доволен.

А султан, увидев сгоревший корабль, сказал:

Да это не люди, а дьяволы, раз они не боятся смерти и, на всех парусах проскочив мимо всех кораблей в порту, помогли осажденным! И если уж они сожгли корабль адмирала, то же самое они сделают и со всеми остальными, ибо никто из наших моряков не смог догадаться, как у них это получилось. И то, что никто этого не знает, великого удивления достойно.

А когда горел корабль, то вместе с ним сгорел и канат, привязанный к вельботу, а конец его намотали на полиспаст. И генуэзцы с турками никак не могли понять, каким это образом лодка подошла прямо к кораблю капитана, а не к какому-нибудь другому. Султан тогда созвал всех капитанов, как с моря, так и с острова, и рассказал им об этом, а также о дарах, которые магистр ему отправил, дабы дать понять, что в городе всего хватает; напомнил султан и о наступлении зимы, ибо дожди и холода уже вовсю давали о себе знать. И из-за всего этого решил он снять осаду и вернуться домой, а на следующий год опять приплыть сюда.

Султан приказал немедленно трубить в трубы и анафилы, чтобы корабли подняли паруса и направились к мысу острова, где он соберет все свое войско. Так и было сделано.

Когда протрубили сбор, все мавры всполошились и стали отступать в беспорядке, опасаясь, как бы не погнались за ними из осажденного города. И такая началась среди них суматоха, что один жеребец вырвался и помчался по полю в сторону города. Мавры же не могли его догнать, но не решались за ним гнаться, ибо он так радовался воле, что ни за что не давался в руки.

Тем временем Тирант, увидев, что мавры уходят, вооружился со своим войском и вышел из города. Они дошли до лагеря нехристей и подожгли, чтобы маврам, если те вернутся, пришлось заново отстраивать его. Тут-то и прибился к ним сбежавший жеребец, которого они захватили. Тирант был этим весьма доволен.

И в ту ночь мавры стали лагерем на берегу реки. А утром Тирант прослушал мессу, оседлал жеребца рыцарским седлом[195], взял арбалет, прикрепил его к седлу скобой и захватил колчан со множеством стрел, снаряженных травой[196]. Вооружившись также коротким копьем[197], выехал он один из города и направился посмотреть, снялись ли мавры с того места, где стояли этой ночью. Поднявшись на холм, увидел Тирант, что все мавры стремительно удалялись к морю. Когда же он огляделся, то обнаружил на той же дороге, но далеко позади всех, мула, тащившего повозку, с восемнадцатью маврами, его сопровождавшими. А отстали они потому, что мул упал в грязь.

Когда Тирант увидел, что мавры с мулом далеко от всех и тем, кто впереди, их не видно из-за холма, находившегося на середине дороги, он пришпорил коня, подъехал ближе к ним, убедился, что это мавры, и заметил, что ни у кого из них нет арбалета, но все вооружены копьями и мечами.

Быть не может, чтобы я не убил кого-нибудь из этих поганых мавританских собак, — воскликнул Тирант.

И, воткнув свое копье в землю, он взял арбалет, вложил в него зажигательную стрелу и подобрался к маврам так близко, что спокойно мог стрелять в них. Тирант пустил стрелу в одного из мавров, ранил его в бок, и тот, не пройдя и тридцати шагов, рухнул мертвый. Тогда Тирант пришпорил коня, отъехал в сторону, вновь зарядил арбалет, вернулся ближе к маврам, выстрелил в другого, и тот тут же умер. Все остальные мавры бросились за Тирантом. А он поскакал столь быстро, что они не могли его догнать. Действуя так и дальше, он сразил восемь мавров, убив их или тяжело ранив. Оставшиеся в живых теперь пытались лишь убежать. И если бы у Тиранта доставало стрел, он перебил бы так и сотню мавров. Он приблизился к тем, кто еще остался в живых, и предложил им сдаться. Они же, видя, что сами не смогут защититься, и не надеясь на помощь своих, решили, что лучше попасть в плен, чем умереть. И, договорившись между собой, они сказали Тиранту о том, что рады сдаться ему. Тогда он приказал:

Оставьте все свое оружие здесь.

Когда же они разоружились, он приказал им отойти на порядочное расстояние от оставленного оружия, а сам встал посередине между ним и маврами. Затем он достал веревку и сказал одному из них, чтобы тот связал всем остальным руки позади, выше локтя.

И если ты свяжешь их хорошенько, так чтобы никто не убежал, я обещаю вернуть тебе свободу и доставить в целости туда, где будет со своим войском султан.

Мавр, ради обещанной свободы, связал их очень хорошо. И, забрав мула, груженного монетами и драгоценностями, они направились к городу.

Тирант вернулся с добычей и разыскал магистра на площади, где тот, вместе с многочисленными рыцарями ордена, ждал его к обеду. Увидев, что Тирант один ведет десять пленников, и магистр, и все вокруг изумились столь доблестным его деяниям.

Когда все отобедали, Тирант снарядил бригантину и послал ее разведать, собирает ли султан свое войско и где именно. А когда бригантина отчалила, Тирант дал мавру шелковое одеяние и отправил его в Турцию, как и обещал. А многие из города отправились в то место, где Тирант захватил мавров, и обнаружили, что некоторые из них еще живы. Их добили и, забрав найденное оружие, вернулись в город.

В тот же день возвратились и посланные на бригантине и сообщили, что султан уже собрал все войско и погрузил всех лошадей на корабли. Тирант стал просить магистра дать ему двух или трех проводников, хорошо знавших эти земли, ибо ночью он намеревался нанести визит маврам. Многие не советовали ему вмешиваться не в свое дело, но он во что бы то ни стало хотел поехать. Тирант взял с собой пятьсот человек, они шли всю ночь и забрались на гору, не замеченные никем. С этой горы им хорошо было видно, в какой спешке собирались мавры. Когда Тиранту показалось, что их осталось около тысячи, он спустился с горы и бросился в гущу мавров так решительно, что его люди изрядно их порубили.

Султан же, увидев, как гибнут мавры, совсем отчаялся; он послал лодки, чтобы забрать своих людей, но немногих смогли подобрать, ибо большинство погибло или утонуло, бросившись в воду в надежде спастись.

Тогда султан отдал приказ поднять паруса и вернулся в свою землю. А знатным сеньорам, которые там оставались, уже успели донести, почему он вернулся. Сговорились они и отправились к нему. И один из главных алькальдов[198] стал говорить за всех и начал следующим образом.

Глава 107 а

О том, как султан был проклят и убит своими вассалами.

Горе тебе, предатель нашего святого пророка Магомета!

Ты растратил наши сокровища, нанес вред благородному племени язычников, навлек на нас беды! О трусливый хвастун, ты бахвалишься перед простецами, а сам бежишь с поля боя, разоряешь общее добро! Ступив с левой ноги[199], начал ты все свои подлые дела на беду и на позор всем нам! Ты нечист на руку и лжив на язык, а потому, не спросив доброго совета ни у кого, ушел с желанного острова Родос. Из-за одного спаленного корабля у тебя душа ушла в пятки. О малодушный рыцарь! Ты, двуликий, правил двенадцатью коронованными королями, которые всегда тебе были послушны, а сам сговорился против нас с твоими близкими родичами, генуэзцами, потому как сам родился в проклятом городе Генуе! А они лишь прикидываются христианами, на самом же деле никого не жалеют и не любят, не будучи ни маврами, ни христианами. И за все твои вопиющие злодейства не миновать тебе смерти подлой, словно смерду.

Тут же схватили его и бросили в клетку со львами, и умер он с большим позором. Затем выбран был новый султан[200], каковой, дабы продемонстрировать свое радение об общем деле, приказал, чтобы все, кто прибыл с Родоса, равно как и новые воины, погрузились на корабли генуэзцев и чтобы из них составили мощную армаду и отправились бы в Грецию. Так и было сделано. И позвали туда же Великого Турка[201], который с радостью явился и привел с собой огромное множество пеших солдат и всадников. В двух этих войсках находилось сто семнадцать тысяч мавров. И было у них два штандарта. Один — целиком алый с вышитыми на нем потиром и гостией[202], ибо генуэзцы и венецианцы[203], будучи христианами, изображали на своих знаменах эту эмблему. На другом штандарте из зеленого шелка[204] золотыми буквами было написано: «Отмстим за кровь отважного рыцаря дона Гектора Троянского»[205].

И когда пришли они в Грецию, то захватили много городов, и замков, и шестнадцать тысяч младенцев и всех до одного переправили в Турцию и в земли султана, дабы воспитать их верными магометанами. И многих женщин и девиц обрекли они на вечное рабство[206].

А остров Родос освобожден был от неверных.

Когда на Кипре стало известно, что войско султаново ушло в город Фамагосту[207], тут же снарядили множество кораблей с пшеницей, быками, овцами и всякой иной снедью и отправили все на Родос, ибо знали, какой страшный голод там терпят. И из разных других мест везли туда припасы. Так что очень скоро в городе и на острове наступило такое изобилие, что даже старожилы никогда не видели и не слышали от своих предков, чтобы когда-нибудь подобное довольство царило на острове Родос.

Через несколько дней после того, как султан уплыл, прибыли две галеры[208] венецианцев, груженные пшеницей. Они везли и паломников, направлявшихся в Святую землю Иерусалимскую. Когда Тирант узнал об этом, он отправился к королю Сицилии и Филиппу. Те очень обрадовались сей новости. И король сказал магистру:

Ваше преосвященство, ежели Провидению Господнему угодно было привести эти галеры сюда, мы желали бы отплыть на них, дабы завершить, с вашего благословения, наше паломничество к святым местам.

Ответил магистр:

Великой честью было бы для меня, сеньоры, если бы вы пожелали остаться, ибо здесь вы можете распоряжаться и повелевать как в своем собственном доме. Только вы сами вправе решать, уезжать вам или остаться, мне же надобно делать лишь то, что вы, сеньоры, соблаговолите мне приказать, поскольку я горячо желаю услужить вам.

Король поблагодарил его за это. Магистр созвал рыцарей ордена на капитул и рассказал им о том, как Тирант испросил у него благословения, ибо хотел уехать. И посему полагал магистр, что справедливо было бы заплатить ему за пшеницу и за корабль, которого он не пожалел, чтобы спасти их. Все рыцари сказали магистру, что он рассудил справедливо и что нужно щедро вознаградить Тиранта, дав ему все, что он ни попросит, и еще в придачу к тому. И постановили, чтобы назавтра на главной площади в присутствии всех магистр вручил ему плату.

Назавтра утром магистр приказал закрыть все ворота города, дабы никто не смог выйти из него и все бы присутствовали при встрече его с Тирантом. Приказал он также выставить все сокровища ордена посередине площади. И попросил он короля Сицилии прийти туда и посмотреть на сокровища, и король с Филиппом пришли. Когда же все собрались, начал магистр говорить следующим образом.

Глава 107 б

О том, как одарил магистр Родоса Тиранта, чтобы расплатиться с ним за корабль.

О Тирант Белый, единственная надежда страждущего города, о ты, в ком течет благороднейшая кровь древних![209] Среди всех наиболее достойных именно тебе нужно было бы вручить корону и скипетр, чтобы правил ты Римской империей, ибо своими доблестными деяниями и небывалыми рыцарскими подвигами ты заслужил это право как никто. Ты освободил наш орден Иерусалимский и храм Соломонов. Ты был утешением и верным спасением всех нас, ибо давно уже испытывали мы сильный голод и жажду и иные несчастья и страдания, ниспосланные нам за грехи наши. И лишь через тебя одного обрели мы путь к спасению и свободе, когда никакой надежды в нас уже не оставалось, ибо если бы не явился ты в тот благословенный день, то погибли бы и наш город, и наш орден. Кому же, как не тебе, лучшему из рыцарей, следует воздать почести? В неоплатном долгу мы перед тобой, благородный Тирант, ибо все, кого ты тут видишь, были на пути к неминуемой гибели: будь взяты город и крепость, пропали бы и все жители, и все наше добро и богатство, а сами мы были бы навеки преданы рабству. Так будь же благословен тот день, когда ты явился на помощь страждущим, не чаявшим уже ничего, кроме как умереть за веру Христову, и насытил их вдосталь воистину сладчайшей пищей. О, какие страдания и тяготы безмерные обрушились бы на нас, попади мы в вечный плен! Кого же благодарить нам за столь успешное освобождение? И от кого ждать верной защиты и опоры, коли в другой раз вернутся сюда вероломные и подлые нехристи? О, великие опасности, о, горести тяжкие, столько мы пережили их, что и поныне тела наши содрогаются и душа замирает от смертельного ужаса! Все мы смертны, и случается, что смерть кладет конец нашим бедам внезапно, но не бывало на земле большего несчастья, не испытывал большей муки ни один святой мученик по сравнению с нашими. А посему, доблестный рыцарь, все братья нашего ордена и я вместе с ними просим тебя: соблаговоли поднести свою благородную длань победителя к нашим сокровищам и черпать от них вволю! Правда, награда сия ничтожна перед лицом твоих великих деяний, ибо ты печешься лишь о благе нашем. И не ведаем мы и не имеем того, чем отблагодарить тебя за честь и сострадание, что ты оказал нам в скорби нашей, подвергнув себя великой опасности в расцвете твоих сил.

Как бесстрашный и великодушный рыцарь проявил ты себя в бою, ни разу не дрогнув, хоть и мог бы избегать сражений и битв как на море, так и на суше. Но потому-то и говорят, что рыцарем зовется тот, кто ведет себя по-рыцарски, благородным — тот, кто ведет себя по-благородному, а достойным тот, кто ведет себя достойно. Прими же, истинный рыцарь Тирант, часть казны от нашей общины, и чем больше ты возьмешь, тем больше славы будет нам.

Магистр закончил свою речь, а Тирант не замедлил ответить следующим образом.

Глава 108

О том, как Тирант ответил магистру и как, покинув Родос, отправился ко Гробу Господню вместе с королем Сицилии и Филиппом.

Не могу я не вспомнить о преславном пророке и святом Иоанне Крестителе, который явился в мир, чтобы возвестить о пришествии нашего искупителя Иисуса. Так и я, с позволения Божьего, пришел сюда с твердой надеждой и непреклонным решением оказать помощь и поддержку вам, ваше преосвященство, и всему ордену. И все это благодаря одному письму, которое я увидел в руках у могущественного и правовернейшего короля Франции и которое было ему послано вами. И я не устаю благодарить великого Бога за то, что Он оказал мне столь большую честь и милосердно привел меня сюда целым и невредимым в самый нужный час, а также и за то, что даровал мне такую славу в этом мире, что с моей помощью был освобожден сей священный орден. Выпавшая мне честь — достаточная награда за подвиги и траты, а в мире ином надеюсь я получить воздаяние Господне. А посему во славу и хвалу владыки и господина нашего Иисуса Христа, а также покровителя и защитника сего острова преславного святого Иоанна Крестителя, под призрением коего ваш священный орден был основан, я по доброй воле отказываюсь от всего, что должен был получить от вас. Ибо никакой иной благодарности мне не надобно, кроме единственной: чтобы после моей смерти ежедневно служили бы вы мессу за упокой моей души. И еще прошу вас об одном одолжении: чтобы все жители получили то, что им причитается, как пшеницу и муку, так и прочую необходимую еду, и чтобы ничего не платили за нее. И я молю, ваше преосвященство, чтобы это было исполнено.

Сеньор Тирант, все, о чем вы, ваша милость, только что говорили, исполнить никак невозможно! — возразил магистр. — Ибо вам, преисполненному милосердия, подобает взять то, что принадлежит по праву. Ведь ежели мавры вернутся, а про нас пойдет по всему миру слава, что остались вы нами недовольны, после того как по вашей доблести прибыли сюда помочь нам, потеряли ваш корабль и накормили город, то кто же захочет тогда прийти нам на помощь? А посему я вас настоятельно прошу и молю взять все, что захотите, из нашей казны.

Скажите, почтеннейший сеньор, — отвечал Тирант, — кто может запретить мне отдать все свое состояние Богу? И не сочтите, будто я способен жаловаться по всему свету на ваш орден, ибо слава Господа и его воздаяние дороже мне всех сокровищ в мире. И не думайте, что я когда-нибудь рассказываю то, чего не было на самом деле. А чтобы вы, ваше преосвященство, остались довольны, а также чтобы все здесь присутствующие могли видеть и подтвердить, что мне не нужно ничего[210] взамен привезенного, я, в присутствии всех, кладу обе руки на ваши сокровища[211].

И Тирант приказал глашатаям объявить, что он вполне удовлетворен милостивым обхождением сеньора магистра и всех братьев ордена и по доброй воле отдает жителям острова пшеницу, муку и все прочее, что они привезли, и не хочет никакой платы. За это не переставал народ ежедневно превозносить и благословлять Тиранта.

И после того, как глашатаи оповестили всех, Тирант предложил магистру отправиться обедать. А с наступлением ночи король, Филипп и Тирант распростились с ним и поднялись на галеры венецианцев. С ними было мало людей, ибо большинство они оставляли на Родосе. Но родственник Тиранта Диафеб не захотел там остаться, как и Тенеброз, желая прислуживать Филиппу.

Три дня и три ночи плыли они, отдавшись воле волн. А затем погода благоприятствовала им настолько, что за несколько дней прибыли они в порт Яффу[212], а оттуда, при полном штиле, — в Бейрут, живыми и невредимыми. Тут сошли паломники на землю и наняли себе хороших проводников, по одному на десятерых. И остановились они неподалеку от Иерусалима, и оставались там две недели, дабы посетить все святилища. Покинув же Иерусалим, направились они в Александрию, где обнаружили во множестве христианские галеры и другие корабли.

Однажды, когда король и Тирант шли по городу, повстречался им один пленный христианин, который безутешно плакал. Увидев, что он преисполнен такой скорби и страданий, Тирант сказал:

Друг, прошу тебя, скажи мне, почему ты так скорбишь? Мне стало так жаль тебя, что если бы я смог хоть чем-нибудь тебе помочь, я бы с удовольствием это сделал.

Незачем мне понапрасну тратить слова, — отвечал пленник, — потому как, что ни говори, а ни у вас, ни у кого другого не найду я ни совета, ни помощи. Такова уж моя судьбина: двадцать два года как по воле моего злого рока я в плену и желаю скорее умереть, чем жить. Ибо я сыт по горло палками, а живот у меня прилипает к спине оттого, что не хочу отречься от Господа Бога моего.

Сказал Тирант:

Будь добр, скажи мне, кто тот жестокий человек, который тебя держит в плену?

Тот, кого вы найдете в этом доме, — сказал пленник. — В руке у него розги, чтобы безжалостно сдирать мне кожу со спины.

Тирант вполголоса попросил у короля разрешения пойти в этот дом. Король с удовольствием разрешил. И Тирант сказал мавру, что пленник — его родственник, и предложил его выкупить или обменять. Мавр согласился; договорились они, что Тирант даст пятьдесят пять золотых дукатов. Тирант немедленно их заплатил и спросил у мавра, не знает ли он других мавров, которые держали бы у себя пленных христиан. Он бы и их купил. Слух об этом разнесся по всей Александрии. И каждый, кто имел таких пленников, приводил их на постоялый двор, где остановился Тирант. И за два дня Тирант освободил четыреста семьдесят трех пленных. А если бы нашлось их больше, освободил бы и их. Всю золотую и серебряную посуду, все драгоценности, какие захватил, продал он, чтобы освободить пленников, и привел он их на галеры и корабли и отвез на Родос.

А достославный магистр, узнав, что король с Тирантом возвращаются, приказал соорудить длинный деревянный помост от суши до самых галер и устлать его шелком. Тут король Сицилии предстал перед всеми в своем подлинном обличии. Магистр взошел на корабль, пригласил их сойти на берег, проводил в замок и сказал:

Сеньоры, в суровую годину вы накормили меня, теперь же, в пору благоденствия, соблаговолите отобедать у меня.

Все остались этим чрезвычайно довольны.

Тирант же, как только оказался на Родосе, приказал принести одежды вдосталь и раздал пленникам плащи, кафтаны, куртки, штаны, рубашки и башмаки. Он забрал у них желтые туники[213], которые они все носили, и отправил их в Бретань, дабы после его смерти их поместили к нему в склеп вместе со щитами четырех рыцарей, которых он победил. Когда магистр узнал о том, что сделал Тирант, сказал он королю, Филиппу и всем, кто там был:

Клянусь верой, я думаю, что если Тирант проживет долго, то в конце концов будет править всем миром. Он щедр, храбр, мудр и изобретателен как никто. И уверяю вас, что, если бы Господь наградил меня империей или королевством и будь у меня к тому же дочь, я немедленно и охотно отдал бы ее только за Тиранта.

Королю запали глубоко в душу слова благоразумного магистра, и он тотчас же решил по приезде в Сицилию выдать свою дочь замуж за Тиранта.

Когда вся одежда была роздана, а корабли уже приготовились к отплытию, Тирант собрал пленников и пригласил их пообедать. А после обеда сказал следующее.

Глава 109

О том, как Тирант отпустил на волю всех пленников, которых купил в Александрии, и как, вернувшись на Сицилию, устроил брак Филиппа с дочерью короля Сицилии.

Друзья мои, коих охотнее я назвал бы братьями! Еще совсем недавно все вы насильно пребывали во власти неверных и были закованы в кандалы. Ныне же, силою Божией и моими стараниями, вы добрались до земли обетованной вольными и свободными от любого плена и ярма, ибо с этих пор я даю вам полное право быть там, где хотите. И ежели кто вместе со мной захочет уехать, я буду весьма доволен. Кто пожелает остаться на острове, пусть так и сделает. А ежели найдутся такие, которые намереваются отправиться в иные края, пусть скажут мне, и я дам им денег на это.

Когда пленники услышали слова великодушного Тиранта, они премного утешились, и обрадовались, и бросились к его ногам, желая поцеловать его стопы, а затем и руки. Но Тирант ни за что не соглашался. И дал он каждому столько из своих денег, что все остались чрезвычайно довольны.

Тем временем галеры уж были снабжены всем необходимым, и, когда они должны были вот-вот отплыть, король, Филипп и Тирант распрощались с магистром и всем орденом. При прощании магистр снова горячо просил Тиранта взять плату за корабль и пшеницу. Но тот с великой любезностью извинился, говоря, что ничего не возьмет.

Взошли они на корабли и подняли паруса. Дул попутный ветер, и погода была столь благоприятной, что всего за несколько дней добрались они до берегов острова Сицилия. Сицилийцы чрезвычайно обрадовались возвращению их господина. Тут же послали нарочного к королеве сообщить, что король прибыл. Король расспросил о королеве, о дочери и сыновьях и о своем брате, герцоге. Отвечали ему, что все они благоденствуют и что король Франции прислал посольство из сорока своих рыцарей, знатных и облаченных в роскошные одежды.

Очень обрадовало прибытие послов Тиранта, но не так короля, который не переставал вспоминать слова магистра Родоса. Все отдыхали несколько дней от тягот морского путешествия. А отдохнув, король вместе с прибывшими тронулся в путь в сторону Палермо, где находилась королева.

И в день, когда должны были они войти в город, вышел им навстречу сначала герцог, брат короля, с большой свитой. Затем все знатные горожане в роскошных и богатых одеяниях, затем архиепископ со всем клиром, затем — королева в сопровождении всех знатных дам города; на некотором расстоянии от них шла Рикомана со всеми своими придворными дамами и благородными девицами города, столь прекрасно одетыми, что великим наслаждением было смотреть на них, а затем выступали сорок посланников короля Франции, облаченных все как один в плащи из алого бархата, длиною до пят, с толстыми золотыми цепями на груди.

Когда король поздоровался с королевой, а его дочь поклонилась ему, Тирант и Филипп тоже поклонились королеве, и Филипп взял инфанту за руку, и так пошли они ко дворцу. Прежде чем они добрались до него, сорок послов направились с поклоном к Филиппу раньше, чем к королю, и Тирант сказал Филиппу:

Сеньор, прикажите послам, чтобы прежде, чем говорить с вами, они выразили свое почтение королю.

И Филипп велел сказать им это, а послы передали в ответ, что его отец и их господин, король Франции, приказал им сначала выразить почтение ему, а затем уж пойти к королю и вручить ему привезенные грамоты. И во второй раз Филипп послал сказать им, что ради всего святого просит их и приказывает, чтобы они подошли к королю прежде, чем к нему.

Раз Филиппу именно так угодно, — сказали послы, — сделаем то, что он приказывает. Но ведь мы потому-то и встали позади всех, чтобы выразить почтение и преданность сначала Филиппу, а потом уж королю.

Когда король собрался вместе со всеми во дворце, послы короля Франции подошли ему поклониться и вручили верительные грамоты. Король принял их весьма любезно и оказал им большие почести. Затем подошли они к Филиппу и выразили ему великое почтение, как и полагалось, ибо он был сыном их законного господина. Филипп с превеликой радостью встретил их, и они были очень довольны и рады.

По окончании торжеств в честь прибытия короля послы изложили ему, с какой целью они приехали, а именно, сообщили о трех вещах. Во-первых, что король Франции будет весьма доволен, если сын его Филипп заключит брак с инфантой Рикоманой, дочерью его величества, как то было обговорено в письме доблестного Тиранта. Во-вторых, что если у короля Сицилии есть сын, то король Франции отдал бы ему в жены одну из своих дочерей с приданым в сто тысяч экю. И в-третьих, что, решив пойти войной против неверных, просил он Папу, и Императора, и всех государей христианских, чтобы помогли ему на море; и все, к кому обращался он, обещали помощь, а теперь они просят его величество от имени короля Франции. А ежели его величество порешит послать от себя флотилию, то пусть поставит во главе Филиппа и отправит к нему.

Король ответствовал, что браком он очень доволен, но на остальное согласия не дает. Послы же, услышав, что король даровал разрешение на брак, выдали Филиппу, как приказал его отец, пятьдесят тысяч экю на все расходы, необходимые для того, чтобы свадьба была непременно сыграна. А для будущей невестки король Франции передал четыре прекрасных отреза парчи, и три тысячи собольих шкурок, и золотое ожерелье, выделанное в Париже, очень красивое и очень дорогое, поскольку в него было вставлено множество каменьев немалой ценности.

Королева, мать Филиппа, послала ей множество отрезов шелка и парчи, покрывал из атласа и шелка редкостной красоты и разные другие вещи.

Когда инфанта узнала, что король, ее отец, согласился выдать ее за Филиппа, она подумала: «Если я обнаружу, что Филипп груб или скуп, он никогда не станет моим мужем. И отныне меня заботит лишь одно: как выяснить, каков он на самом деле».

В то время как инфанта пребывала в столь тягостных раздумьях, вошла в ее покои одна придворная дама, которой она очень доверяла, и спросила:

Скажите, ваше высочество, о чем вы думаете? Вы сами на себя не похожи.

Ответила ей инфанта:

Я скажу тебе. Его величество король, мой отец, дал французским послам согласие на брак, а я не могу тебе передать, как сильно подозреваю, что Филипп и грубый и скупой. А если он таков, то я ни часа не смогу провести с ним в постели. Уж лучше мне постричься в монахини и жить вдали от мира. Ведь я изо всех сил старалась узнать его по-настоящему, но вижу, что нет мне в этом удачи из-за проклятого Тиранта. Пусть бы его сварили да изжарили, пусть прогневается на него его возлюбленная за то, что не дал мне он узнать все про Филиппа, когда тот разломал хлеб на двенадцать ломтей. Но не дам я своего согласия выйти замуж, покуда не испытаю его еще раз. И призову я одного великого мудреца из Калабрии, самого ученого из всех, который скажет мне то, что я хочу выведать.

Филипп же, получив деньги, что передал ему отец, накупил себе парчовых камзолов, украшенных золотыми и серебряными пластинами. А пряжек, золотых цепей и других драгоценных украшений у него и прежде было немало.

И в день Успения Божией Матери король пригласил к себе Филиппа, послов и прочих французов, коим это полагалось по титулу. На сей раз король усадил всех за свой стол. На Филиппе был плащ до пола из алого бархата с золотым шитьем, подбитый горностаем. Тирант одел плащ такого же цвета и так же расшитый, но, одевшись, подумал: «Праздник устроен в честь Филиппа и послов, представляющих короля Франции. И ежели я оденусь в такой день так же богато, как Филипп, он на меня обидится».

И Тирант немедленно переоделся в другой плащ, расшитый серебром, а штаны у него были сплошь украшены крупными жемчужинами.

Когда все сидели за столом, начался ливень, и инфанта очень развеселилась и сказала:

Настала мне пора кое о чем попросить Филиппа.

После того как столы были убраны, пришли жонглеры и перед королем и королевой играли и танцевали, а затем были поданы сладости. Король отправился к себе отдохнуть, а инфанта не переставала танцевать, боясь, как бы Филипп не ушел.

Ввечеру небо прояснилось и вышло солнце. Тогда сказала инфанта:

А не проехаться ли нам по городу, раз погода такая хорошая?

Филипп же не замедлил ответить:

Неужели, сеньора, вы хотите ехать в такую неподходящую погоду? Ведь, если опять пойдет дождь, вы вся вымокнете.

А Тирант, догадываясь о кознях инфанты, дернул Филиппа за полу, чтобы тот замолчал. От инфанты это не ускользнуло. Раздосадованная, приказала она привести лошадей, и все слуги бросились исполнять приказ. Когда коней привели, Филипп взял за руку инфанту и подвел ее к скакуну. Оказавшись в седле, инфанта чуть не спиной повернулась к Филиппу, но краешком глаза не переставала за ним следить. Тут Филипп сказал Тиранту:

Прикажите-ка мне принести другой плащ, чтобы этот не замарать!

Да будь неладен этот плащ, о котором вы так печетесь! — воскликнул Тирант. — Испачкаете этот, наденете другой!

Ну, тогда хоть позаботьтесь, чтобы пажи несли подол и чтобы не волочился он по грязи, — ответил Филипп.

Тоже мне королевский сын! До чего же вы скупы и мелочны! Поторапливайтесь лучше, а то инфанта вас заждалась!

Филипп скрепя сердце отъехал. Инфанта же старалась не упустить ни слова из их разговора, но не смогла ничего разобрать.

И вот отправились они по городу. Инфанта развлекалась, видя, как купается в грязи плащ несчастного Филиппа, а он тоже без конца оглядывался на свой плащ.

Чтобы еще больше позабавиться, инфанта приказала принести ястребов[214] и предложила выехать в поле и поохотиться на перепелов.

Разве вы не видите, сеньора, что погода теперь неподходящая для охоты? Кругом одна грязь и лужи, — возразил Филипп.

О, горе мне, несчастной! — воскликнула инфанта. — Этот скупердяй еще и не умеет угождать дамам!

И, не заботясь о своем костюме, поскакала в поле. Разыскав какого-то землепашца, она подъехала к нему и спросила, нет ли поблизости реки или арыка. Крестьянин ответил:

Сеньора, если вы поедете прямо, то недалеко отсюда найдете большой арык. Вода в нем доходит до живота мула.

Именно это мне и нужно.

Инфанта отправилась вперед, и все последовали за ней. Когда они оказались у арыка, инфанта его переехала, а Филипп задержался и спросил Тиранта, нет ли тут каких-нибудь слуг, чтобы приподнять полы его плаща.

Утомили меня ваши слова и ваше недостойное поведение! — ответил на это Тирант. — Плащ ваш и так весь испачкан. Выбросите его из головы, я вам дам свой. И догоняйте скорее инфанту, она уже на другой стороне.

И Тирант громко рассмеялся, давая понять, что они с Филиппом говорили о чем- то веселом. Когда они перебрались на другой берег, инфанта спросила Тиранта, чему они так смеялись.

Честное слово, ваше величество, меня насмешил один вопрос, который задает мне сегодня Филипп весь день, и когда мы вышли из ваших покоев, и когда скакали по городу, и когда собирались перейти арык. Спрашивает он меня, что такое любовь и как она возникает? И еще он меня спрашивает, где она в нас пребывает? Клянусь честью, мне неведомо, что такое любовь и откуда она происходит, но я думаю, что глаза наши — посланники сердца, слух помогает привести в согласие сердце и волю, у души есть множество послов, которых утешает надежда, пять наших чувств подчиняются сердцу и выполняют все его приказы, ноги и руки слушаются волю, а язык благодаря словам утешает душу и тело как только может. Вот почему говорится простонародьем: слова сердце врачуют. Потому-то, сеньора, настоящая и верная любовь, которую питает к вам Филипп, не боится ничего.

Давайте вернемся в город, — сказала инфанта.

И когда они перебирались через арык, она посмотрела, заговорят ли они снова между собой. Но Филипп уже убедился, что плащ его весь мокрый, и поехал прямо в воду. Инфанта как будто успокоилась и поверила всему, что сказал Тирант. Но душа ее не находила покоя, и она так обратилась к Тиранту:

Положение мое таково, что я целиком нахожусь во власти переменчивой фортуны[215]. Но я скорее отрекусь от жизни и от богатств, чем соглашусь взять в мужья грубого мужлана и скупца. И могу вам сказать, Тирант, не кривя душой, что фортуна до сих пор была мне враждебна, так что я утратила всякую надежду. И не осталось мне, бедной и несчастной, ничего другого, как потерять также и веру в истину и справедливость. И если я возьму в мужья Филиппа, а он окажется не таким, каким бы мне хотелось, стану я сама себе убийцей, ибо в отчаянии смогу дойти до крайности, потому как лучше, по-моему, быть одной, чем в дурной компании. И разве не знакомы вы, Тирант, с таким поучением простого народа: напрасно тужится, кто осла да дурака вразумить дюжится, да еще в мужьях такого держит. И поелику милосердие Божие наставило меня, предпочитаю я держаться в стороне, дабы не попасть в беду.

Тут инфанта умолкла, а Тирант не замедлил ответить следующим образом.

Глава 110

О том, какое мнение о браке высказал Тирант инфанте и как инфанта много раз испытывала Филиппа, чтобы его проверить.

О, достойнейшая и прекраснейшая сеньора, исполненная всех добродетелей! Невиданное ваше благоразумие повергает меня в восхищение, ибо вы непрестанно думаете о Филиппе! И, к вящей славе вашего высочества, — не для того, чтобы просто воздать ему должное или из жалости к нему, а потому, что в наше время Филипп — один из самых лучших рыцарей в мире. Он более всех вам подходит, он молод, отважен, щедр, отнюдь не груб, но разумен, и потому во всех землях, где мы были, таким он и прослыл среди рыцарей, дам и девиц. Мавры и те, увидев его, проникались любовью и мечтали ему служить. А если вы не верите, вглядитесь сами в его лицо, ноги, руки и все тело. И ежели угодно вам увидеть его нагим, не отвергайте моей помощи, ибо часто целомудрие не дает узреть красоту. И знаю я, что вы, ваше высочество, любите Филиппа чрезвычайно, да его и невозможно не любить. Ваша великая ошибка, сеньора, в том, что до сих пор не легли вы с ним в постель, надушенную росным ладаном, мускусом и янтарем, но если вы и после этого останетесь им недовольны, я готов понести любое наказание.

Ах, Тирант, как бы я была рада получить в мужья того, кто мне по душе. Но к чему, скажите, жить с истуканом, от которого не получишь ничего, кроме огорчений и забот?

В это мгновение они вошли во дворец и застали короля в зале. Он беседовал с послами из Франции. Увидев дочь, король взял ее за руку и спросил, куда она ездила. Столы к ужину были накрыты, и Филипп с послами, испросив у короля и инфанты дозволения переодеться, отправились в свои покои.

А в это самое время прибыл в город философ из Калабрии[216], за которым посылала инфанта и которого она с нетерпением ждала, чтобы выведать у него все про Филиппа. Он приехал ночью, рассчитывая назавтра пойти в церковь и отыскать там инфанту. Остановился он на одном постоялом дворе и стал жарить себе мясо. Тут появился некий сводник, несший кролика, и сказал философу, чтобы тот забирал свой кусок мяса, потому как он первым желает зажарить себе ужин. А когда-де он закончит, то и философ сможет достряпать.

Друг, разве тебе не известно, что эти дома — общие для всех, и кто первым поспел, тот первым и съел? — спросил философ.

Нет мне дела до этого, — ответил сводник. — Вы что, не видите у меня в руках кролика? Его мясо ценнее баранины, потому его и жарят прежде, а вот куропатка — благороднее кролика, и потому ей должна быть оказана еще большая честь.

Подобным образом препирались они довольно долго, так что в конце концов сводник отвесил философу крепкую оплеуху. Философ, сочтя себя оскорбленным, замахнулся вертелом да так сильно ударил сводника в висок, что тот упал и умер. Философа тут же схватили и отвели в тюрьму. Утром он воззвал к королевскому правосудию, но король приказал выдавать ему ежедневно не более четырех унций хлеба и столько же воды. А инфанта не осмелилась ничего сказать отцу, опасаясь, как бы тот не узнал, что философ прибыл по ее просьбе.

Несколько дней спустя задержали одного рыцаря из придворных, который повздорил с другими рыцарями и многих ранил. И заключили его в тюрьму вместе с философом. Рыцарь, жалея философа, делился с ним едой, которую ему приносили. После того как рыцарь провел две недели в тюрьме, философ сказал ему:

Господин рыцарь, окажите мне одну милость и соблаговолите попросить завтра, когда вы предстанете перед королем, чтобы он сжалился надо мной. Ведь вы видите, в какой тоске и мучениях я пребываю, так что, если бы не ваше милосердие, давно бы уже умер я с голоду, питаясь этими жалкими порциями воды и хлеба. И еще, ваша милость, скажите сеньоре инфанте, что я выполнил ее приказание. Я буду за это вам очень признателен и благодарен.

Ответил ему рыцарь:

Как вы можете просить меня об этом? Ведь я раньше чем через год или два не выйду отсюда, если только наш Господь по доброте своей великой не свершит чуда.

Не пройдет и получаса, как вы окажетесь на свободе, — возразил философ. — А если нет, то не выйдете отсюда до конца жизни.

Рыцарь был изумлен словами философа, которые не выходили у него из головы. В это мгновение вошел альгвасил[217] и выпустил его из тюрьмы.

А затем случилось так, что один благородный человек прослышал, будто король приказал купить лошадей, дабы подарить их Императору Константинопольскому. А этот человек владел лучшим во всей Сицилии конем. И решил он отвести его королю. Увидев коня, король остался в восхищении от его необыкновенной красоты: крупный, статный, стремительный в беге, был он четырех лет от роду. Невозможно было найти в нем никакого изъяна, кроме одного, но очень значительного — у него висели уши.

Верных тысячу золотых дукатов стоил бы этот конь, не будь у него такого изъяна, — произнес король.

И не находилось никого, кто мог бы объяснить причину его. Тогда рыцарь, выпущенный из тюрьмы, сказал:

Ваше величество, не угодно ли будет вам послать за философом, который сейчас в тюрьме, ибо тогда, когда я был с ним вместе в заточении, он сообщал мне нечто необычное. И сказал мне, что если меня не выпустят через полчаса, то я не окажусь на свободе до конца жизни; и еще многое другое говорил совершенно справедливо.

Король приказал альгвасилу сей же момент привести философа. Когда тот предстал перед ним, король спросил, по какой причине у такого на редкость красивого коня обвислые уши.

Сказал философ:

Ваше величество, по очень простой: его вскормила ослица. А поскольку у ослиц уши висят, конь перенял от кормилицы ее природу.

Пресвятая Дева Мария! — воскликнул король. — Неужели слова философа — правда?

Послал он за тем благородным человеком, кому принадлежал конь, дабы спросить, чьим молоком он вскормлен.

Ваше величество, — отвечал хозяин, — уже жеребенком он был таким огромным, что кобыла не могла его родить. Пришлось разрезать ей живот, чтобы его достать. Кобыла умерла, а у меня как раз была тогда разродившаяся ослица. Я и отдал ей жеребенка, которого она вскормила. Так он и рос с ней рядом, покуда вы, ваше величество, его не увидели.

Велика мудрость этого человека, — сказал король.

Он приказал вновь отправить его в тюрьму и спросил, сколько хлеба ему выдавали.

Четыре унции, ваше величество, — ответил мажордом, — как вы приказали.

Прибавьте еще четыре, чтобы было восемь, — сказал тогда король.

И это было выполнено.

И прибыл туда торговец самоцветами из больших городов, Дамаска и Каира. На продажу привез он множество драгоценностей, в том числе — рубин чистой воды[218], огромных размеров, за который просил шестьдесят тысяч дукатов. А король давал за него тридцать. И никак не могли они сторговаться. Королю же очень хотелось его иметь, потому что был он такой необыкновенный и большой, какого не увидишь ни в соборе Святого Марка в Венеции[219], ни на могиле святого Фомы Кентерберийского[220]. А особливо хотел он его заполучить потому, что в письме, которое пришло послам Франции, их король сообщал, что намеревается приехать в Сицилию, дабы повидаться с королем и увидеть свою невестку, несравненную Рикоману. И король Сицилии желал выглядеть по такому случаю как пристало монарху. И сказал тогда рыцарь, выпущенный из тюрьмы:

Как можете вы, ваше величество, отдавать за него такую уйму денег? Ведь у него с нижней стороны три маленьких отверстия.

На это король ответил:

Я показывал его ювелирам, знающим толк в камнях. Они сказали, что, когда его будут оправлять, эта сторона окажется снизу и никто ничего не заметит.

Ваше Величество, хорошо бы при этом показать камень философу, ведь он сумеет его оценить.

Да, мы правильно сделаем, коли его позовем, — согласился король.

Привели философа, и король показал ему рубин. При виде отверстий философ положил его на ладонь и приложил к уху, потом закрыл глаза и замер. Через некоторое время он сказал:

Ваше величество, в этом камне — кто-то живой.

Как! — воскликнул торговец. — Разве видано, чтоб в камнях был кто-то живой?

Я готов отдать вашему величеству свои собственные триста дукатов и добровольно умереть, если это не так, — произнес философ.

Раз он готов умереть, то и я не задумываясь отдам свою жизнь и даже честь в придачу с камнем, коли в нем есть живое существо, — заявил торговец.

Когда они оба поклялись и философ отдал королю триста дукатов, рубин положили на наковальню, ударили по нему молотом, раскололи посередине и нашли в нем червя. Все, кто был при этом, изумились проницательности и мудрости философа. Торговец же, сильно пристыженный, не знал, ждать ли ему смерти или милости.

Ваше величество, воздайте же мне по праву, — попросил философ.

Король вернул ему деньги и отдал рубин. А затем позвал судей, чтобы они вынесли приговор торговцу.

Я убил одного человека, плохого, — сказал философ, — а теперь хочу сохранить жизнь другому, хорошему.

И с согласия короля философ простил торговца и вернул королю на куски расколотый рубин.

Получив его, король приказал снова отправить философа в тюрьму и спросил, сколько хлеба ему давали. Мажордом ответил, что восемь унций. Король сказал:

Добавьте еще восемь, чтобы было шестнадцать.

По дороге в тюрьму философ сказал альгвасилам:

Передайте королю, что он — не сын того великодушного и достославного короля Роберта[221], который был самым отважным и щедрым правителем в мире. Ибо дела его ясно доказывают, что он — отпрыск не короля, а булочника. И ежели пожелает он получить тому наглядные доказательства, я их ему предоставлю. А королевством владеет он не по праву, но как тиран, потому как и королевство, и корона Сицилии принадлежат герцогу Мессинскому. Бастарду же недопустимо и невозможно управлять никаким королевством, ибо сказано в Писании, что всякий нечистый побег должно рубить и предавать огню[222].

Услышав слова философа, альгвасилы немедленно передали их королю. Тот, узнав о них, объявил:

Ради спокойствия моей души я желаю знать, как все было на самом деле; когда наступит ночь, приведите его ко мне так, чтобы никто не видел.

Когда философ оказался один на один с королем, тот спросил его, правда ли то, что рассказал альгвасил. Философ с полным спокойствием и решимостью ответил:

Ваше величество, вам сказали совершенную правду.

Тогда открой мне, откуда тебе известно, что я — не сын короля Роберта.

Это нетрудно понять и ослу, ваше величество, и вот почему. Во-первых, когда я объяснил вам, откуда такие уши у лошади, в то время как никто при вашем дворе не мог этого ни понять, ни объяснить, вы отплатили мне четырьмя унциями хлеба. Затем — случай с рубином. Мало того, что я поставил на карту жизнь и те невеликие деньги, что имелись у меня; я еще и отдал вам рубин, который по праву принадлежал мне — ведь вас обманули бы, да на крупную сумму, если б не я. И за каждую из этих услуг вам следовало бы выпустить меня из тюрьмы и оказать милость. Я же не получил от вас никакой другой милости, кроме хлеба. Вот почему я легко догадался, что вы, ваше величество, — сын булочника, а не славной памяти короля Роберта.

Если ты захочешь остаться у меня на службе, — предложил король, — я исправлюсь и сделаю тебя своим советником. Однако я желаю при том узнать про все достовернее.

Ваше величество, не делайте этого, — сказал философ, — ибо иногда и у стен есть уши. Не говорите никому ничего, потому что, как говорят в Калабрии, чем больше наговоришь, тем больше навредишь, и, чем больше чешешь, тем больше зудит.

Но король, сильно пристыженный, невзирая на нежелательные последствия, каковые могли из этого произойти, позвал к себе королеву, свою мать, и мольбами и угрозами вынудил ее рассказать правду о том, как она уступила желаниям и вожделению одного мельника[223] в городе Реджио[224]'.

А инфанта, едва философ был освобожден из-под стражи, призвала его к себе для беседы и спросила, что он думает о Филиппе.

Мне бы очень хотелось, — ответил философ, — прежде всего взглянуть на него.

Он не замедлит явиться, — заверила инфанта.

Она послала за ним пажа, якобы приглашая его танцевать.

А вы тем временем наблюдайте хорошенько, как он себя держит.

Философ хорошенько понаблюдал и сказал инфанте, когда все ушли:

У кавалера, которого вашему высочеству угодно было мне показать, написано на лбу, что он глубоко невежествен и скуп. А вам он приносит и принесет много беспокойства. Будет он человеком отважным, неустрашимым и удачливым в бою и умрет королем.

Инфанта глубоко задумалась, а потом сказала:

Я часто слыхала, что от того умрешь, чего боишься. И лучше я сделаюсь монахиней или женой сапожника, чем выйду замуж за такого, будь он даже королем Франции.

А король приказал изготовить великолепный полог из парчи, чтобы подарить его дочери в день свадьбы. И для этого в одной из комнат расстелили другой полог, совершенно белый, дабы по нему сшить парчовый. Когда новый полог был готов, их повесили на стоявшие рядом кровати. На кровать с парчовым пологом постелили покрывало, тоже из парчи, и простыни, которые инфанта приготовила к свадьбе. Подушки на ней лежали расшитые, так что она казалась роскошным ложем. Другая же кровать была совсем простой. Очень отличались они одна от другой.

Инфанта нарочно танцевала до глубокой ночи. Король увидел, что уже наступила полночь, и молча удалился, чтобы не мешать дочери веселиться. А поскольку начался дождь, инфанта послала к королю спросить, не возражает ли он, чтобы Филипп остался ночевать во дворце, вместе с ее братом, инфантом. Король отвечал, что будет этому очень рад.

Вскоре после того, как король удалился, танцы закончились, и инфант горячо просил Филиппа, ввиду того что была уже глубокая ночь, чтобы тот переночевал у них на сей раз.

Филипп же весьма поблагодарил его, но отвечал, что отправится к себе. Инфанта взяла его за рукав и сказала:

Раз моему брату угодно, чтобы вы остались у нас, клянусь Богом — ночевать вам сегодня во дворце.

Коли так они этого желают, — заметил Тирант,— останьтесь, чтобы им угодить, а я останусь при вас, чтобы вам услужить.

Не нужно, Тирант, — возразила принцесса, — ведь в доме моего отца, моего брата и моем хватает слуг.

Она сказала это в сильном раздражении. Тирант понял, что его присутствие здесь нежелательно, и отправился вместе с другими в отведенные им покои. Когда они удалились, пришли два пажа с факелами и спросили Филиппа, не угодно ли ему пойти спать. А он отвечал, что исполнит все, что прикажут ему инфанта и ее брат. Те отвечали, что пора отойти ко сну.

Филипп поклонился инфанте и последовал за пажами. И привели его в комнату с теми двумя кроватями.

Увидев столь роскошное ложе, Филипп пришел в восхищение и решил, что лучше лечь на простую кровать. А когда он вечером танцевал, то немного порвал штанину. И подумал теперь, что утром встанет прежде, чем придут его товарищи. А пажи инфанты получили все необходимые указания от своей госпожи, которая тем временем спряталась в таком месте, откуда ей хорошо было видно Филиппа.

Тот обратился к одному из пажей:

Будь любезен, принеси мне иголку и немного белых ниток.

Паж направился к инфанте, а она уже поняла, что Филипп послал его, только не знала зачем. Инфанта дала иголку и короткую нитку. Паж отнес их Филиппу и застал его прохаживающимся по комнате. Паж, который оставался с ним, ничего не сказал ему.

Получив иглу, Филипп подошел к горевшему факелу и проколол прыщ на руке. Инфанта тут же подумала, что Филипп попросил иглу из-за прыщей, а он воткнул иглу в кровать, на которой решил спать. Потом он снял с себя плащ и остался в шитой золотом куртке. Он сел на кровать и начал расшнуровываться[225]. Когда пажи его разули, Филипп отослал их спать, приказав оставить факел зажженным. Слуги выполнили приказ и закрыли за собой дверь. Филипп встал, чтобы взять иголку и зашить штаны, и принялся искать ее по всей кровати.

Он приподнял одеяло и, рассердившись, так его тряхнул, что оно упало на пол. Затем он снял простыни и разобрал всю кровать, но так и не нашел иголку. Подумав было снова застелить кровать и лечь в нее, он увидел, в каком все беспорядке, и решил:

Да что там! Не лучше ли спать на другой, чем убирать эту?

Вот как пригодилась иголка Филиппу! Бросив всю одежду на полу, улегся он на парадную кровать. А инфанта, наблюдавшая за этой сценой, сказала своим придворным девицам:

Ради всего святого, полюбуйтесь, до чего велика мудрость иноземцев — и особенно Филиппа. Я сегодня, как уже не раз, хотела испытать его — с помощью этих двух кроватей — и думала, что, будь он грубым и жадным, он никогда не отважится лечь на такое роскошное ложе, но предпочтет более скромное. А Филипп поступил иначе: разобрал простую кровать, оставил одежду на полу и улегся в роскошную постель, дабы напомнить, что он — королевский сын и именно сие ложе подобает ему, отпрыску столь благородного, выдающегося и древнего рода. И теперь я убедилась, что доблестный Тирант как верный рыцарь всегда говорил мне правду. И все, что он мне нашептывал, служило лишь моему благу и моей чести. Я уверена, что философ не такой мудрый, как я думала, а потому не хочу я впредь советоваться ни с ним, ни с кем-нибудь еще, а позову я лучше завтра доброго Тиранта. Раз уж благодаря ему обрела я себе на пользу блаженство, пусть благодаря ему обрету я и покой.

И, решив так, она отправилась спать.

А рано утром Тенеброз вместе со слугами Филиппа пришли к нему в комнату и принесли ему новое платье, чтобы он переоделся. Тем временем инфанта, которая была уже одета и подвязывала юбку[226], не могла дольше ждать и послала за Тирантом. С большой радостью встретила она его.

Глава 111

О том, как инфанта Сицилии послала за Тирантом и сообщила ему, что с радостью выйдет замуж за Филиппа.

Благодаря неотступным стараниям моего охваченного любовью ума узнала я о

редкостных совершенствах Филиппа, ибо воочию смогла убедиться в его благородном поведении. Прежде, из-за некоторых сильных сомнений, закравшихся в мою душу, совсем не по сердцу был мне этот брак. Но отныне я буду счастлива исполнить все, что прикажет мне его величество король, мой отец. И поскольку именно благодаря вашим достоинствам Филипп обрел себе на пользу блаженство, вам и освобождать обе души от одинаковых страданий.

Услышав столь любезные речи инфанты, Тирант почувствовал себя самым счастливым человеком на свете и не замедлил ответить ей следующее:

Благодаря вашей благороднейшей душе, ваше высочество, вы безусловно могли почувствовать, с какой любовью и заботой старался я найти вам такого спутника, благодаря которому пребывали бы с вами и честь и блаженство. И хотя я не однажды догадывался, что вы, ваше величество, были недовольны мной и сердились, когда я расхваливал вам достоинства Филиппа в надежде, что вы обратите их себе на пользу, теперь я чрезвычайно доволен, ибо вы сами узнали правду, избавились от прежних заблуждений и пришли к справедливому заключению, что свидетельствует о великой вашей рассудительности. А посему я немедля отправлюсь переговорить с его величеством королем, чтобы он сей же час принял подобающее решение.

И Тирант, распрощавшись с инфантой, явился к королю и сказал ему следующее:

Ваше величество, послы французские сильно обеспокоены тем, что свадьба Рикоманы и Филиппа все еще откладывается, а потому я осмелился прийти к вам и просить, коли вы дали на то согласие, либо сыграть ее, либо отпустить послов обратно к их королю. Если вы не возражаете, я мог бы поговорить с инфантой от вашего имени. И полагаю, что с Божией помощью, а также благодаря разумным доводам мне удастся убедить ее исполнить все, что ни прикажет ваше величество.

Дай Бог, чтобы свершилось это к успокоению моей души и сердца, — сказал король. — Прошу вас, сделайте милость, пойдите и поговорите с инфантой от моего имени и от вашего.

Тирант распрощался с королем и отправился к инфанте, которая в это время причесывалась. Он рассказал ей о своих переговорах с королем. Инфанта сказала:

Сеньор Тирант, я полностью вверяю себя вашему благородству и чести, а потому препоручаю это дело вам и буду согласна со всем, что вы сделаете. И если хотите, я дам вам письменное ручательство.

Тут Тирант, совершенно убедившийся в ее расположении, заметил стоявшего у дверей Филиппа, который поджидал инфанту, чтобы сопроводить ее в церковь. Тирант попросил инфанту удалить девиц, ибо собирался сказать ей кое-что в присутствии одного Филиппа. Инфанта послала девиц причесываться, а они весьма удивились тому, как запросто беседует она с Тирантом.

Дождавшись, когда все девицы удалятся, Тирант открыл дверь в покои и позвал Филиппа.

Сударыня, перед вами Филипп. Из всех принцесс на свете вам одной он желает служить, а посему я на коленях умоляю вашу милость поцеловать его в знак вашего согласия.

Ох, Тирант! — воскликнула инфанта. — Да что б вашим грешным устам жевать один черствый хлеб за эти слова! Так вот о чем вы хотели со мной поговорить! На лице вашем ясно написано, что вы задумали. Но раз уж король, мой отец, мне приказал, я это сделаю.

Тирант подал знак Филиппу, и тот мгновенно взял инфанту на руки, отнес ее на диван, который там стоял, и поцеловал ее пять или шесть раз подряд. Инфанта же сказала:

А я-то вам доверяла, Тирант! На что вы меня толкнули? Я вас почитала своим братом, а вы отдаете меня в руки тому, кто, неизвестно, будет мне другом или врагом.

Ваши слова несправедливы, сеньора. Разве может Филипп быть вашим врагом? Ведь он любит вас больше жизни и желает оказаться в той роскошной кровати, где он спал сегодня ночью, вместе с вами, в рубашке или без нее — как вам угодно. И поверьте, что он сочтет это высшим благом для себя. А потому, сеньора, — продолжал Тирант, — дабы явить присущее вам благородство, подарите несчастному Филиппу, умирающему от любви к вам, частицу счастья, которого он так жаждет.

Спаси и помилуй меня, Господи, от такой оплошности! — воскликнула инфанта. — Я еще не пала столь низко, чтобы согласиться на эдакие причуды!

Милостивая сеньора, не волнуйтесь так. Мы с Филиппом здесь лишь для того, чтобы служить вам, — сказал Тирант.

Он взял ее за руки, а Филипп вознамерился прибегнуть к испытанному средству. Но инфанта закричала. Тут вошли девицы, успокоили их и примирили.

Когда инфанта была причесана и вышла в богатом убранстве, Филипп и Тирант вместе с королевой сопроводили ее в церковь. Там перед мессой инфанту с Филиппом и обвенчали. А в воскресенье торжественно отпраздновали свадьбу. Целую неделю длились роскошные празднества, во время которых денно и нощно устраивались турниры, сражения, танцы и выступления жонглеров.

Вот каким образом выдали замуж инфанту, и она осталась очень довольна Тирантом, а еще более — Филиппом, который так расстарался, что она запомнила это на всю жизнь.

Глава 112

О том, как король Сицилии отправил десять галер и четыре корабля на помощь королю Франции.

Когда свадебные торжества завершились, решил король Сицилии оказать помощь королю Франции и приказал для этого снарядить и вооружить десять галер и четыре больших корабля, а также заплатить людям жалованье за полгода вперед. Тирант же не пожелал ни плату брать за труды, ни быть под чьим-нибудь началом, а решил ехать в свое удовольствие и купил себе галеру. И когда все корабли уже были вооружены и снабжены продовольствием, стало известно, что король Франции находится в Айгвес-Мортес[227], куда сошлись также флотилии королей Кастилии, Арагона, Наварры и Португалии.

Филипп был назначен коннетаблем. Вместе с ним отправился также инфант Сицилии. В порту на реке Сона[228] они встретились с кораблями Папы, Императора и всех, кто послал помощь. И, объединившись, они тронулись в путь и плыли до тех пор, пока не нашли короля Франции, на острове Корсика. Заправились тут корабли водой и всеми необходимыми припасами и, не заходя ни на Сицилию, ни в другие места, подошли на рассвете к большому городу Триполи[229], что в Сирии. Кроме короля, никто во всей армаде не знал, куда именно они направляются. И когда все увидели, как корабль короля остановился и его люди начали вооружаться, то решили, что достигли цели. Тогда Тирант на боте поплыл со своей галеры к кораблю короля и поднялся на палубу. Так же сделали и многие другие. Король как раз вооружался и хотел послушать сухую мессу[230].

Когда дошли до чтения Евангелия, Тирант преклонил колени перед королем и просил оказать ему милость и разрешить принести обет. Король с радостью дал согласие. Тирант приблизился к священнику, служившему мессу, и встал на колени; священник взял служебник и повернулся с ним к королю. Тогда Тирант, стоя на коленях, положил обе руки на книгу[231] и начал говорить следующим образом.

Глава 113

О том, какой обет, принес Тирант в присутствии короля Франции и других рыцарей.

Так как милостью всемогущего Бога посвящен я в рыцари, теперь, будучи вольным и свободным от какого бы то ни было рабства и зависимости, без какого-либо принуждения и насилия, но, как подобает рыцарю, радеющему о своей чести, приношу я обет[232] Господу и всем святым рая, а также моему господину герцогу Бретонскому, предводителю этой эскадры и наместнику наисовершеннейшего и правовернейшего короля Франции, и клянусь, что сегодня я первым сойду на землю и последним покину ее.

Затем принес клятву Диафеб и дал обет написать свое имя на воротах города Триполи, что в Сирии.

Затем дал обет другой рыцарь и поклялся в том, что если король высадится здесь, то он подойдет так близко к крепостной стене города, чтобы брошенное им копье перелетело через нее.

Затем поднялся еще один рыцарь и поклялся, что если король высадится, то сам он войдет в город.

Следующий рыцарь принес клятву войти в город, забрать сарацинскую девушку от матери, доставить ее на корабль и отдать Филиппе, дочери французского короля.

Следующий рыцарь дал обет водрузить штандарт на самую высокую башню города.

На корабле короля Франции находилось множество рыцарей с золотыми шпорами[233], числом доходивших до четырехсот пятидесяти, а там, где много людей, занимающихся одним делом, всегда рождается зависть и злонамеренность, потому как грех зависти дает много побегов и жестокие завистники всегда терзаются от досады при виде благородного и доблестного рыцаря.

И многие хотели помешать Тиранту исполнить данный обет и стали готовить свои лодки, шлюпки и галеры, чтобы прежде него сойти на берег.

Мавры, заметив громадную флотилию и дым от пушечных выстрелов пушек, видневшийся здесь и там, в несметном количестве высыпали из города и расположились на берегу моря, чтобы помешать христианам сойти на берег. Тирант вернулся к себе на галеру, король тоже покинул корабль и пересел на галеру; все судна собрались перед началом высадки и шли так близко друг от друга, что почти соприкасались бортами.

Когда они подплыли к берегу и могли уже спускать лестницы, то все судна развернулись, чтобы пристать к берегу кормой и высадить людей, кроме галеры Тиранта, который приказал пристать носом. Едва почувствовав, что дерево коснулось земли, Тирант, стоявший на корме в полном вооружении, спрыгнул в воду. Мавры, заметив его, бросились к нему, чтобы убить; однако Диафеб и другие рыцари, стреляя из арбалетов и пищалей, отлично защищали его. Вслед за Тирантом множество воинов спрыгнуло в воду, чтобы помочь ему, и множество моряков.

Галера короля и все остальные развернулись и спустили лестницы. Но кто бы осмелился сойти, видя тьму-тьмущую мавров? Самый жаркий бой шел там, где находился Тирант. Доблесть, благородство, сила и боевая сноровка отличали короля и его людей, когда они, как отважнейшие рыцари, сошли все же по лестницам на землю, и так они торопились добраться до мавров, что многие попадали в море.

После того как все, кто находился на галерах и кораблях, спустились, дали они кровопролитный бой маврам, в котором погибло великое множество людей как с одной стороны, так и с другой.

Когда же мавры захотели вернуться в город, то многие храбрые рыцари, смешавшись с ними, вошли в него и захватили пять улиц. А больше никак не могли захватить. Но и того было достаточно, чтобы все рыцари, давшие обет, исполнили его и нагрузили корабли и галеры многими богатствами, которые забрали с собой. Однако продвигаться в городе дальше они не могли, из-за того что маврам подоспела мощная подмога.

И когда нужно было христианам подняться вновь на галеры, подстерегала их там опасность. Но король, по совету моряков, приказал перекинуть от лестницы к лестнице каждого из кораблей длинные доски и привязать их цепями, чтобы множество людей одновременно могло подняться на борт. Но многие, забираясь по доскам, все же погибли.

После того как все погрузились на корабли, оставался еще на берегу Тирант, не исполнивший обета. Его галера со спущенной лестницей его поджидала, но уже была снята с якоря. И был там еще один рыцарь, мечтавший о славе, которой он, по своим достоинствам, вполне заслуживал. Звали его Рикар Удачливый. И вот на берегу остались только он да Тирант. Рикар сказал Тиранту:

Все наши люди — либо на кораблях, либо убиты. Здесь остались одни мы с тобой. Тебе повезло, и ты добился громкой славы быть первым, кто благородно и по-рыцарски храбро коснулся ногой сей проклятой земли, где денно и нощно превозносится нечестивая секта обманщика Магомета, который, презирая веру, любовь и милосердие, ввел в заблуждение столько народу по всему миру. А раз уж ты получил славу, и к тому же не без моей помощи, ибо я, да будет тебе известно, защитил тебя от множества опасностей, вспомни об этом и потрудись подняться первым на галеру, дабы сравняться нам в чести и славе и оставаться добрыми побратимами. Ибо нередко тот, кто хочет для себя всей славы на земле, всю ее и теряет. Рассуди сам по чести и отдай то, что мне принадлежит. И попомни мои слова: руки, ноги и тело покуда мне служат; страсти и желания кипят во мне, как в свирепом льве; рука твоя держит в узде гнев, гордыню и зависть. Но если я раскрою ее, никого она не пощадит. И я желаю обуздать и подчинить ее моей силе и власти.

Не время теперь пускаться в рассуждения, — ответил Тирант. — Твоя жизнь в твоих руках[234]. Если мы оба погибнем от ударов неверных, меня назовут победителем, и я уверен, что наши души спасутся, ибо мы оба умрем как добрые христиане, твердо веря в Христа и защищая себя. И в ту минуту, когда я давал обет, я больше думал о смерти, чем о жизни, и чуть было не заколебался; но все померкло перед мыслью о чести и благородстве рыцарей и о том, что умереть по-рыцарски — это достойный поступок, приносящий нам честь, славу и доброе имя в этом мире и в ином. И если бы я не поклялся в присутствии такого высочайшего сеньора, как король Франции, а также, разумеется, в присутствии вашей милости, — а устам моим довелось произнести эту клятву — словом, если бы я не принес свой обет, то я не стремился бы теперь скорее умереть, нежели нарушить его; ибо рыцарство есть не что иное, как исполнение присяги вершить достойные деяния. А потому, Рикар, полно тратить время на многословие, дай мне руку, пойдем на мавров и умрем как рыцари.

Рикар ответил:

Я согласен. Дай же мне руку, выйдем из воды и бросимся на неверных.

Оба рыцаря стояли по грудь в воде, в них летели градом копья, дротики, стрелы и камни, но галеры надежно прикрывали их. Когда Рикар увидел, что Тирант почти вышел на сушу, чтобы напасть на мавров, то потянул его за тунику, втащил опять в воду и сказал:

Все рыцари перед тобой — трусы. И раз ты такой отважный, сделаем вот как: ты поставь первым ногу на лестницу, а я потом первым поднимусь.

Король очень беспокоился, как бы эти доблестнейшие рыцари не погибли. Но Тирант готов был разделить честь с Рикаром и с радостью поставил первым ногу на лестницу. Тогда Рикар поднялся прежде него, а Тирант оказался последним из всех и тут исполнил наконец свою клятву.

Однако начался вскоре между двумя рыцарями сильный спор, потому как некоторые говорили, что Тирант с честью исполнил свой обет, а посему король и многие другие возносили ему хвалу. Рикар же, видя, что вся слава досталась Тиранту, начал в присутствии короля говорить таким образом.

Глава 114

О том, как Рикар в присутствии короля Франции обещал вызвать Тиранта на смертельный поединок. И о том, как король Франции овладел городом Триполи в Сирии и предал грабежу берега Турции.

Все, кому по-настоящему неизвестно, что такое честь в этом мире, обнаруживают свое невежество и повторяют грубую пословицу, которая гласит: «Мало своего ума — займу-ка мудрости у кума». Пренебрегают они благородными манерами и не ведают прекрасных дел наших предков, как то: славного короля Артура, сеньора великой и малой Британии, о ком можно прочитать в книгах. Сей король учредил торжественный и изобильный Круглый стол, за которым сидело столько благородных и доблестных рыцарей, каковые доподлинно знали, что есть благородство и честь, и заслуживали их, ненавидя любой обман, ложь и злодейство. И ежели рассудить согласно истинно рыцарским законам, кому, как не мне, следует присудить честь и славу мирскую? Потому как Тирант оказался малодушным и трусливым в сражении, хотя фор туна и явила ему милость, пособляя во многом. Стало быть, и награда за эти деяния принадлежит одному мне, равно как и все рыцарские почести и награды, полагающиеся самым удачливым. Я теперь босой и клянусь, что не обуюсь до тех пор, пока его величество король и благородные рыцари не разрешат наш спор. Ибо всем известно и очевидно, что, после того как все погрузились на корабли, у берега остались лишь Тирант и я. Долго выясняли мы, кому подняться первым. Он принес обет, а я нет. И посему пожелал я встретить самые страшные опасности, какие бывают в сражениях с таким несметным числом мавров, как тут. Тирант же, увидев, что я не хочу подниматься, с радостью поставил ногу на лестницу вперед меня. Соблаговолите же, ваше величество, оказать милость и высказать ваше священное мнение и беспристрастно, по праву и по справедливости, присудить честь тому, кому она принадлежит, а именно мне. А если вы, ваше величество, не захотите так решить, то я в присутствии всех заявляю, что превосхожу в рыцарстве Тиранта и сражусь с ним один на один в смертельном бою.

Король же ответил ему:

Рикар, никакой судья ничего не может решить, прежде чем не выслушает обе стороны[235]. И нельзя ничего предпринять, покуда Тирант отсутствует.

Эти слова передали Тиранту, и он на своей галере подошел к кораблю короля. Так как была поздняя ночь, король спал в своем корабельном покое. Рикар, узнав, что Тирант подплыл, приблизился к нему и сказал:

Коли уж так положено, Тирант, я промолчу, но если вы осмеливаетесь сказать, что я не лучший рыцарь, чем вы, то я вызываю вас на смертельный поединок. — И он бросил ему перчатку в знак вызова.

Тирант, сочтя, что повод для поединка слишком ничтожный, размахнулся и дал Рикару сильную пощечину. Они так шумели, что королю пришлось подняться на палубу с мечом в руке. При виде короля Тирант перешел в носовую башню и там стал храбро защищаться от Рикара, а затем сказал королю:

Ваше величество, накажите этого бессовестного рыцаря, зачинщика сего бесчинства. Никто не знает, умеет ли этот завистник держать в руках меч и сражаться, а он возжелал ныне смертельно биться со мной из-за пустяка. И если он меня убьет, то я лишусь всех рыцарских доблестей, добытых мною с таким тщанием к вящей славе и хвале, а ежели окажусь победителем я, то одержу победу над человеком, никогда прежде не бившимся.

Едва закончив говорить, Тирант подал знак своим людям и, крепко ухватившись за веревку, спустился по ней на свою галеру. А если бы король сумел его при этом поймать, то лишь чудом не снес бы ему головы за беспорядок, учиненный у него на корабле.

После этого король вместе с войском покинул Триполи и направился к Кипру, предав грабежу и огню все турецкое побережье и заполнив свои корабли захваченными богатствами. Когда они подплыли к Кипру, то зашли в город Фамагосту и, заправившись там припасами, повернули к Тунису[236]. Там король высадился и начал яростный бой за город. Тирант со своими людьми сражался за одну из башен. У ее подножия находился ров, и Тирант упал в него. А Рикар, держа наготове меч, рыскал повсюду, ища возможность отомстить Тиранту. Подойдя ко рву и увидев в нем Тиранта, Рикар спрыгнул во всеоружии в ров и помог Тиранту подняться, а затем сказал:

Тирант, я твой смертельный враг и теперь могу пощадить тебя или помиловать. Богу угодно, чтобы я, коли в моей власти тебе помочь, не дал тебе умереть от рук мавров.

И он отважно вызволил Тиранта, который наверняка бы погиб во рву, если бы не Рикар. Когда они оказались наверху, Рикар сказал:

Теперь ты спасен. Впредь берегись смерти, ибо я обещаю тебе, что сделаю все возможное, дабы убить тебя.

Доблестный рыцарь, — ответил Тирант, — я был только что свидетелем твоей доброты и благородства и знаю, как по-рыцарски отважно спас ты меня от жестокой смерти. А потому я встаю перед тобой на колени и прошу у тебя прощения за оскорбление, которое нанес. Я вручаю тебе свой меч, чтобы ты, взяв его у меня из рук в руки, отомстил мне с его помощью как тебе будет угодно. И даже если сейчас ты не уступишь моим просьбам и увещеваниям, я обещаю никогда в жизни не поднимать меч на тебя, ибо отмщение, которое ты желаешь получить, теперь в твоих руках и можешь вершить свое дело, покуда я стою на коленях и щедро тебе это предоставляю, а приму я твою месть с полной покорностью.

Рыцарь, услышав из уст Тиранта столь покорные и смиренные слова, простил его и был рад стать ему другом. И впоследствии они так подружились, что до конца дней своих не расставались, разлученные лишь смертью.

После того как король захватил и разграбил город Тунис, Рикар пожелал пойти не на корабль короля, а на галеру Тиранта. Король же и прочие рыцари, узнав, как было дело, очень похвалили обоих, потому что каждый проявил настоящее благородство.

Покинув Тунис, король Франции повернул к Сицилии, чтобы повидать невестку, и они высадились в Палермо. Король Сицилии узнал об их приезде и устроил пышное празднество в честь французского короля. И взошел он на корабль короля Франции, и оба они сильно обрадовались встрече. Когда они сошли на землю, то свекр и невестка, стоявшая на берегу, также с радостью встретились. Король Франции преподнес ей богатые дары и весь день не отпускал ее от себя и водил под руку. И покуда он оставался на Сицилии, ежедневно, прежде чем инфанта вставала с постели, он посылал ей дорогой подарок — бархат, шелка, золотые цепи, броши и иные драгоценные вещи. Король Сицилии прекрасно принимал короля Франции и подарил ему сто красивейших и изумительных лошадей, которые тому очень понравились. Своей дочери король Сицилии приказал самолично обойти все корабли, разузнать, как на них обстоит дело с запасами, и прислать все, чего недоставало. Королю Франции пришлось весьма по вкусу все, что она делала, и он, довольный, взирал на скромную и хлопотливую невестку, которая пропадала с утра до ночи на кораблях и не садилась за стол, пока не заканчивала дел по их снаряжению.

Когда же корабли были снабжены всем и рыцари собрались на них, король Франции распрощался с королем Сицилии, королевой и инфантой и поднялся на борт. Он взял с собой принца Сицилии, которому по прибытии во Францию дал в жены одну из своих дочерей.

Выйдя из Палермо, войско направилось к Берберии, и, следуя вдоль берега, проплыли они через Малагу, Оран, Тремисен, прошли Гибралтарский пролив, побывали в Сеуте, Алкасер-Сегере и в Танжере, а на обратном пути миновали по другой стороне Кадис и Тарифы, опять пересекли Гибралтар, прошли мимо Картахены, поскольку все побережье в то время принадлежало маврам, оттуда — на Ивису и Мальорку[237] и наконец высадились в порту Марселя. Король отпустил все корабли за исключением тех, что принадлежали Филиппу, потому что хотел, чтобы тот поехал повидаться с матерью. Тирант отправился вместе с ними, а потом подался в Бретань к своему сюзерену, дабы увидеться с отцом, матерью и родными.

Через несколько дней после того, как король Франции сыграл свадьбу своей дочери с принцем Сицилии, захотел он, чтобы Филипп, получивший известие, что второй сын короля Сицилии отрекся от мира и ушел в монастырь, вернулся к жене. А Филипп стал умолять отца, чтобы тот послал за Тирантом и просил бы его составить ему компанию по пути на Сицилию. Король написал письма герцогу Бретонскому и Тиранту, прося того поехать из любви к Филиппу. Герцог также горячо просил его об этом. Тирант, слыша мольбы двух столь важных господ, не мог ослушаться их приказов, уехал из Бретани и прибыл к королевскому двору. Король с королевой умоляли его соблаговолить поехать с Филиппом, и он любезно согласился.

Филипп и Тирант покинули двор и поехали в Марсель, где их уже поджидали галеры, на которых были готовы все необходимые запасы. Филипп и Тирант сели на корабль, и погода так благоприятствовала их плаванию, что уже через несколько дней они оказались на Сицилии. Король, королева и инфанта очень обрадовались их приезду и торжественно встретили их.

Через неделю король собрал своих советников. И на совете вспомнил он о письме, полученном от Императора Константинопольского, где тот писал о своих бедах и тревогах. Тогда послал король за Тирантом и в его присутствии приказал прочитать письмо, в котором говорилось следующее.

Глава 115

О том, какое письмо послал Император Константинопольский королю Сицилии.

«Мы, Фредерик [238], великой милостью всемогущего и вечного Господа Бога Император Греческой империи [239], шлем приветствия и поклон Вам, королю преславного и процветающего острова Сицилия. Памятуя о соглашении, нашими предками заключенном, а затем Вами и мною возобновленном, подтвержденном и клятвой освященном, Мы, через наших послов, доводим до Вашего сведения, что султан, безбожный мавр, с огромным войском вступил в наши пределы и вместе с ним - Великий Турок; захватили они уже большую часть наших владений, воспрепятствовать чему Мы не имеем возможности ввиду нашей глубокой старости и, вследствие оной, непригодности к боевым действиям. После того же, как потеряли Мы города, села и замки, лишились Мы и величайшего блага, посланного Нам в этом мире, - нашего первородного сына, каковой был утешением Нам и защитником святой веры Христовой и храбро сражался против неверных, к великой чести и славе как своим, так равно и нашим. В довершение всех несчастий был он погублен своими же. В прискорбный день его кончины закатилась слава наша и слава империи [240].

Дошла до Нас молва, будто при дворе Вашем обретается один отважный и многоопытный рыцарь по имени Тирант Белый, выдающиеся деяния которого приумножают его военную доблесть. И будто бы входит он в братство необыкновенного рыцарского ордена, по слухам, основанного в Англии под покровом преславного прародителя рыцарства, самого Святого Георгия. И по всему миру рассказывают о достойнейших и исключительных подвигах Тиранта, особливо же - о том, что свершил сей рыцарь ради Великого магистра, когда освободил его и весь орден от султана, ныне вторгшегося к Нам, а также о многих других доблестных поступках его. А посему я милостиво прошу, чтобы Вы, радея, как и подобает, о вере, любви и устремлениях к Богу и к рыцарству, соблаговолили от своего и моего имени попросить Тиранта Белого приехать ко мне на службу, а я обязуюсь дать ему из моей казны все, что он ни пожелает. Если же он не согласится, то я прошу Правосудие Божие сделать так, чтобы проникся сей рыцарь нашими горестями.

О благословенный король Сицилии! Не останься же глух к моим просьбам, более походящим на скорбный плач. Будучи сам коронованным монархом, сжалься над моими страданиями, дабы тебя безлирная доброта Господня охранила от подобных бед, ибо все мы подвластны колесу фортуны и никто не в силах остановить его. Да дарует Господь милость нашему благому и святому замыслу и да, не щадя пера нашего, пощадит нашу длань, каковая никогда не утомится описывать минувшие, нынешние и грядущие беды».

Когда письмо Императора было прочитано и Тирант узнал, что в нем написано, король, обдумав услышанное, начал говорить следующим образом.

Тирант в Греческой империи

Глава 116

О том, как король Сицилии от своего имени и от имени Императора Константинопольского просил Тиранта соблаговолить отправиться в Константинополь на подмогу.

Брат мой, рыцарь Тирант! Вам надлежит воздавать бесконечные хвалы всемогущему Богу, потому как Он наделил вас столькими совершенствами, что по всему миру разносится громкая слава о вас. Разумеется, просьбы мои к вам не должны расцениваться как приказы, ибо вы ничем не обязаны мне и никогда не давали мне никаких клятв, напротив, это я в долгу перед вами за все, что вы для меня сделали. Однако я верю в неизменное благородство и величие души вашей, а посему осмеливаюсь просить и умолять вас от имени Императора Константинопольского и от своего собственного. И если мольбы мои, в коих взываю я к справедливости и милосердию, не найдут отклика в вашем сердце, то, по крайней мере, я надеюсь, что, смиренно почитая всемогущего Господа нашего, вы не можете не преисполниться сострадания к удрученному скорбью Императору, каковой столь настойчиво просит и молит вас быть милосердным к его старости. Оправдайте же его веру в вашу рыцарскую доблесть и не дайте ему лишиться императорского трона.

Выслушав столь дружественные речи короля, Тирант ответил ему подобным образом:

Горячо стремлюсь я служить вам, ваше величество, потому как любовь связывает людей самыми крепкими узами, какие только существуют на свете. Ваша просьба для меня — приказ, ибо таково мое желание. И если вы, ваше величество, приказываете мне отправиться на службу к преславному Императору, владыке Греции, то я это сделаю из великой любви, которую испытываю к вам. Однако я, сеньор, могу совершить лишь то, что во власти человека, о чем известно и Господу Богу, и всем людям. И хотя фортуна была ко мне милостива, дружелюбна и благосклонна вместе с планетой Марс, под которой я родился[241], и даровала мне победу, честь и положение, не стоит приписывать мне больше того, что я получил от нее. Я пребываю в глубоком изумлении оттого, что сей великодушный Император, пренебрегая столькими выдающимися королями мира, герцогами, графами и маркизами, более сведущими в рыцарской науке и более отважными, чем я, выбрал именно меня. Видно, не очень хорошие у него советчики.

Тирант, — сказал король, — мне прекрасно известно, что на свете много хороших рыцарей, но не стоит забывать и о вас. И если бы случилось оценить их достоинства, то среди всех императоров, королей и бывалых рыцарей честь и слава быть лучшим рыцарем была бы отдана вам. Вот почему я прошу и настаиваю, чтобы вы, имея обязательства перед всем рыцарством и принеся клятву в день, когда вас приняли первым из братьев в орден Подвязки, соблаговолили по доброй воле и любви отправиться на службу к Императору. Я даю вам этот совет как своему родному сыну. Ведь мне известно ваше благородство и небывалая находчивость, кои принесут большую пользу вашему походу, ибо вы избавите множество народа христианского от тяжелого и сурового плена, сами же по доброте Господней будете вознаграждены в этом мире небывалыми почестями, а в ином — вечной славой. Так вот, доблестный рыцарь, поскольку галеры мои легки и хорошо вооружены, а капитаны их готовы сей же час исполнить любой ваш приказ, прошу вас не медлить с отъездом.

Раз вы, ваше величество, приказываете и советуете мне это, я с радостью туда отправлюсь, — сказал Тирант.

Король приказал немедленно погрузить на галеры все необходимое. Когда же он сообщил послам Императора, что Тирант согласен ехать, те несказанно обрадовались и стали горячо благодарить короля.

А когда послы только еще приехали на Сицилию, они объявили о найме людей в войско. Арбалетчикам платили полдуката в день, а прочим пешим воинам — дукат. В Сицилии народу оказалось недостаточно, и послы переехали в Рим, а затем в Неаполь. Там нашлось множество желающих, которые охотно нанимались в войско, и многие покупали лошадей. Тирант же только приобретал оружие и закупил пять больших ящиков сигнальных рожков. Лошадьми его снабдили сполна король и Филипп и погрузили их, вместе с остальными, на корабли.

Тирант распрощался с королем, королевой, Филиппом и инфантой. Когда на кораблях все были в сборе, то подняли паруса навстречу попутному ветру. Так, плывя при хорошей погоде и по спокойному морю, однажды утром они оказались у города Константинополя.

Император, узнав о прибытии Тиранта, возрадовался как никогда и сказал, что кажется ему, будто сын его воскрес. Одиннадцать галер приближались[242] под такую громкую и ликующую музыку, что ее было слышно по всему городу. Народ, пребывавший в грусти и тоске, развеселился, и всем почудилось, словно сам Бог снизошел к ним. Император сел на высокий помост, дабы наблюдать за галерами. А Тирант, увидев Императора, велел достать два больших штандарта короля Сицилии и один свой собственный; затем он отдал приказ трем рыцарям одеться с ног до головы в белое, без туник, и каждый взял в руки один из трех штандартов. И всякий раз, когда они проплывали перед Императором, они наклоняли штандарты короля Сицилии к самой воде, а рыцарский штандарт Тиранта в нее окунали. Делали они это в знак приветствия, а также в знак смирения Тиранта перед величием Императора. Император же, для которого это было внове, узрев сию прежде не виданную церемонию, остался весьма доволен ею, а еще более — прибытием Тиранта.

Когда галеры достаточно прошли галсами[243], половина в одну сторону, половина — в другую, подплыли они к берегу, чтобы спустить трапы. В тот день Тирант одел бригантину[244] и наручи с бахромой из золота, а поверх бригантины — полукафтанье французского покроя;[245] он препоясался мечом, а на голове его была карминовая шапочка с большой пряжкой, усыпанной жемчугами и драгоценными каменьями. Диафеб облачился схожим образом, однако полукафтанье у него было из коричневого атласа, а Рикар предстал одетый лучше всех и нарядился в полукафтанье из голубого дамаста. Все три полукафтанья были расшиты золотом, серебром и крупными восточными жемчугами. Прочие рыцари и сеньоры оделись тоже очень нарядно.

Когда Тирант сошел на берег моря, граф Африканский[246], в окружении множества людей, готовый принять гостя, встретил его с большими почестями. Затем все направились к помосту, на котором восседал Император. Увидев его, Тирант преклонил колено, и все, кто был с ним, на середине помоста снова поклонились. Когда же Тирант подошел к Императору, то встал на колени и хотел поцеловать его туфлю[247], но благородный государь не допустил этого. Тирант поцеловал ему руку, а Император поцеловал Тиранта в уста.

Когда все выразили почтение Императору, Тирант вручил ему письмо от короля Сицилии. Прочитав его в присутствии всех, Император так начал свою речь.

Глава 117

О том, как Тирант прибыл в Константинополь, и о том, что сказал ему Император.

Велика радость моя от благополучного вашего прибытия, доблестный рыцарь, и благодарен я достославному королю Сицилии за то, что вспомнил он о моих великих несчастьях. Надежда, кою вселяет в меня ваша неслыханная рыцарская доблесть, а особливо — неоднократно слышанное мной известие о вашей готовности служить всякому благому делу, заставляют меня забыть о прежних бедах. Совершенство же и добродетель ваши тем более очевидны, что прибыли вы сюда, с величайшим удовольствием исполняя просьбу благородного короля Сицилии, как то мне стало известно от послов и из полученных мной писем. И дабы все узнали о вашей готовности служить мне и о моей большой любви к вам, я немедленно назначаю вас Маршалом нашей империи[248] и отдаю под ваше начало войско и правосудие.

Император хотел вручить Тиранту массивный золотой жезл[249], который был увенчан имперским гербом, инкрустированным разноцветной эмалью. Но Тирант, не соглашаясь принять маршальский жезл, преклонил колено и, склонив голову, учтиво ему ответил:

Не прогневайтесь, Ваше императорское Величество, за то, что я не согласился принять сей жезл, ибо я, с вашего позволения, хотя и прибыл сюда с твердым намерением проявить рыцарскую доблесть, не смогу победить великое множество мавров, вторгшихся в вашу империю, по той причине, что нас всего сто сорок рыцарей и сеньоров, которые, словно родные братья, по доброй воле объединились и не желают себе ничего, что не принадлежало бы им по праву. И вам, Ваше императорское Величество, хорошо известно, что я не заслуживаю ни звания Маршала, ни такого почета в силу многих причин. Во-первых, я не умею воевать; во-вторых, у меня мало людей; в-третьих, я нанес бы оскорбление его светлости герцогу Македонскому, который по происхождению своему достоин более меня стать Маршалом. Я же предпочел бы в данном случае быть мучеником, а не исповедником[250].

В моем доме может приказывать лишь тот, кому я позволяю, — отвечал Император. — А я желаю и приказываю, чтобы вы стали третьим по счету начальником всего войска, ибо, к моему горю, потерял я того, кто был утешением души моей, а сам я стар и немощен и не в состоянии носить оружие. А посему я вверяю все свои права и себя самого вам, и никому иному.

Увидев такую непреклонность Императора, Тирант, приняв маршальский жезл и титул верховного судьи, поцеловал ему руку. По высочайшему распоряжению герольды и глашатаи начали возвещать по всему городу императорский указ о том, что Его императорским Величеством Тирант был назван Маршалом империи.

После этого Император сошел с помоста, чтобы вернуться во дворец. По дороге он вместе со всеми невольно должен был пройти мимо гостевых палат, которые приготовили для Тиранта и его людей. Император сказал:

Сеньор Маршал, раз уж мы оказались здесь, отправляйтесь в ваши палаты и отдохните несколько дней от тягот морского путешествия. Доставьте мне удовольствие: останьтесь здесь и не трудитесь ехать далее со мной.

Как, Ваше императорское Величество, неужели вы полагаете, что я окажусь столь неучтивым, что отпущу вас одного? Сопровождать вас — и есть отдых для меня. Я готов проводить вас до самой преисподней, не то что до дворца.

Услышав это, Император рассмеялся. А Тирант добавил:

Ваше императорское Величество, сделайте милость и разрешите мне, когда мы прибудем во дворец, оказать почтение Ее Величеству Императрице и вашей любезной дочери сеньоре инфанте.

Император ответил, что будет этому очень рад.

Когда они вошли в парадную залу дворца, Император взял Тиранта под руку и отвел в комнату, где находилась Императрица. Комната эта выглядела следующим образом: она была совершенно темной, и ни малейшего луча света в нее не проникало, ни единого светильника в ней не горело. Император сказал:

Сеньора, здесь наш Маршал, он пришел поклониться вам.

Она же ответила почти беззвучно:

Добро пожаловать.

Тогда сказал Тирант:

Сеньора, на веру мне придется принять, что та, кто говорит со мной, — Ее Величество Императрица.

Господин Маршал, — произнес Император, — тот, кто носит титул Маршала Греческой империи, властен открыть окна и взглянуть в лицо всем женщинам, здесь находящимся, а также снять с них траур по мужу, отцу, сыну или брату. И я желаю, чтобы вы воспользовались вашим правом.

Тирант велел, чтобы ему принесли зажженный факел, что и было тут же исполнено. Когда комната осветилась, Маршал разглядел совершенно черный полог[251]. Он подошел к нему и, раздвинув, заметил даму, облаченную в грубое вретище[252], и с черным покровом[253], укрывавшим ее с головы до пят. Тирант приподнял покров и открыл ее лицо; увидев его, он преклонил колено и поцеловал сначала ее туфлю, прикрытую одеждой, а затем руку. В руках у дамы были четки, инкрустированные золотом и эмалью. Она поцеловала их и дала поцеловать Маршалу. Затем заметал он кровать с черным балдахином. На этой кровати лежала инфанта в юбке из черного атласа и в платье из бархата такого же цвета. В ногах у нее сидели женщина и девушка. Последняя была дочерью герцога Македонского, а женщину звали Заскучавшая Вдова. Она воспитывала инфанту сызмальства. В глубине залы Тирант увидел сто семьдесят дам и девиц, которые постоянно находились при Императрице и инфанте Кармезине[254].

Тирант приблизился к кровати, низко поклонился инфанте и поцеловал ей руку. Затем он отворил окна и предстал перед всеми дамами, выпустив их из долгого плена, ибо много дней уже пребывали они в темноте, нося траур по императорскому сыну. Тирант сказал:

Ваше императорское Величество, если будет позволено, я скажу вам и присутствующей здесь сеньоре Императрице о моих намерениях. Вижу я, что жители сего прекраснейшего города опечалены и удручены по двум причинам. Во-первых, потерей вашего сына, принца и отважного рыцаря. Но вам не следует так скорбеть о его смерти, поскольку умер он, служа Господу и защищая святую веру христианскую, так что вы, напротив, должны вознести хвалу и благодарность бесконечной доброте Господа, ибо Он даровал вам сына и Он пожелал забрать его для его же блага, даровав ему райское блаженство. За это и должны вы воздавать ему хвалы, Он же, милосердный и сострадающий, должен послать вам на земле долгую жизнь в благоденствии, а в мире ином вечную славу, а также сделать вас победителем всех ваших недругов. Во-вторых, опечалены вы тем, что совсем близко подступили несметные полчища мавров, и боитесь лишиться жизни и всего, чем владеете, или, в лучшем случае, попасть к неверным в плен. А посему совершенно необходимо, чтобы вы, Ваше императорское Величество, равно как и сеньора Императрица, с веселыми лицами представали перед всеми, кто вас увидит, дабы утешились они в своем горе и, воспрянув духом, мужественно сражались с врагами.

Хороший совет дает Маршал, — сказал Император. — И я приказываю, чтобы все, как мужчины, так и женщины, сей же час оставили траур.

Глава 118

О том, как Тирант был пронзен в самое сердце стрелой, пущенной богиней Венерой [255] в то время, когда он смотрел на дочь Императора.

Покуда Император произносил таковые или подобные этим речи, Тирант внимательно его слушал, но глаза его при этом созерцали невиданную красоту Кармезины. А она из-за сильной духоты — ибо все окна долгое время были закрыты — ослабила шнуровку на лифе, обнажив на груди два райских яблока[256], словно сделанные из чистого хрусталя. Взор Тиранта проник в них[257], но, так и не найдя выхода, остался навеки в плену у освобожденной им же дамы, до тех пор пока смерть не разъединила их. Но уверяю вас, что глаза Тиранта, хотя и видывал он прежде много отрадного и любезного его взору, никогда еще не испытывали столь сильного наслаждения, как теперь, когда он узрел Принцессу.

Император взял за руку дочь свою Кармезину и вывел ее из комнаты. Маршал же подал руку Императрице, и они вошли в богато убранную залу, где в изобилии были представлены искусные и изысканные росписи, изображавшие любовь Флуара и Бланшефлор, Фисбы и Пирама, Энея и Дидоны, Тристана и Изольды, королевы Геньевры и Ланселота[258] и многих других. Тирант сказал тогда Рикару:

Никогда бы я не подумал, что в этой стране есть такие дивные вещи.

Он говорил это, подразумевая прежде всего невиданную красоту инфанты. Однако Рикар его не понял.

Вскоре Тирант всем откланялся и направился в свои покои, где, войдя в одну из комнат, лег на кровать, положив голову на подушку в изножье. Когда пришли к нему звать на обед, Тирант ответил, что не пойдет, потому что у него болит голова. А сражен он был той страстью, каковая покоряет многих. Диафеб, видя, что Тирант не выходит обедать, зашел к нему в комнату и сказал:

Сеньор Маршал, прошу вас, скажите ради любви ко мне, что с вами, потому что если я могу вам чем-нибудь помочь, я это сделаю с большой охотой.

Милый кузен, — ответил Тирант, — покуда вам не стоит беспокоиться. Я страдаю лишь от морского воздуха[259], который совершенно меня сразил.

О сеньор Маршал! Неужели хотите вы утаить какой-то пустяк от меня, хранящего в памяти все ваши беды и удачи наперечет, и теперь станете держать меня в стороне от своих секретов? Будьте же милосердны и, не скрывая ничего, скажите мне, что случилось.

Не мучьте же меня более, — сказал Тирант,— ибо никогда еще не испытывал я такой боли, как сегодня. И от нее я либо скоропостижно умру презренной смертью, потому как, когда любовь горька, она заканчивается тяжкими страданиями, либо, если фортуна мне будет благоволить, обрету славу и отдохновение.

Устыдившись и не смея взглянуть в лицо Диафебу, отвернулся он, и с уст его не могло слететь никаких иных слов, кроме как:

Я люблю!

Едва лишь произнес он их, как хлынули из его очей жгучие слезы, сопровождаемые рыданиями и вздохами. Диафеб, видя смущение Тиранта, догадался о его причине, ибо Тирант, всякий раз, как кто-нибудь из его родных или друзей заводил речи о любви, журил их за это. «Все вы, влюбленные, безумны, — говорил он им. — И как не стыдно вам лишать самих себя свободы и отдавать ее вашему недругу, который скорее даст вам погибнуть, нежели будет к вам милостив?» Тирант тогда весело шутил над ними. Однако я вижу, что теперь и он попался в западню, избежать которой не в силах человеческих.

Диафеб же, припомнив средства, при подобном недуге помогающие, с состраданием и сочувствием сказал следующее.

Глава 119[260]

О том, какие слова утешения сказал Тиранту Диафеб, когда увидел, что тот попался в сети любви.

Любить — естественно для человеческой природы[261], ибо, как говорит Аристотель, любая вещь вожделеет себе подобную. И хотя вам кажется трудным и странным подчинять себя ярму любви, можете мне поверить, что воистину никто не в силах ей противиться. А посему, сеньор Маршал, человек, будучи наиболее мудрым из живых существ, должен благоразумно хранить в тайне свои естественные чувства и никак не обнаруживать боль и страдания, с коими пытается совладать его разум. Ведь твердость являет лишь тот, кто, оказавшись в неблагоприятных обстоятельствах, умеет мужественно сносить превратности любви. Так что отбросьте горестные думы, в кои вы погружены, предайтесь веселым мыслям и возрадуйтесь сердцем, ибо счастливая судьба позволила вам вознестись в своих мечтах столь высоко. К тому же мы с вами, каждый по-своему, сможем найти лекарство от ваших новых скорбей.

Когда Тирант услыхал утешительные слова от Диафеба, ему весьма полегчало. Устыдившись, он встал, и они отправились на обед, который был прислан по приказу самого Императора, а потому отличался особой изысканностью. Однако Тирант ел мало, зато сполна испил своих слез, не переставая думать о том, что слишком высоко он занесся. Тем не менее он сказал себе:

Пытка началась сегодня. Так когда же я, милостью Божией, смогу услышать справедливый приговор?

Тирант не мог есть. А все вокруг думали, что ему неможется после морского путешествия. Охваченный сильной страстью, он вышел из-за стола и удалился в свои покои, не в силах сдержать вздохи и потому страдая от стыда и от смущения. Диафеб вместе с остальными пошел, чтобы побыть с ним, покуда угодно ему будет отдыхать.

Затем Диафеб взял с собой еще одного рыцаря, и они отправились во дворец, но желали повидать не Императора, а дам. Император сидел на скамье у окна. Он увидел, как они идут, и послал сказать, чтобы они поднялись в комнаты, где он находился со всеми дамами. Император спросил Диафеба, что случилось с его Маршалом, и тот отвечал, что он слегка расстроен. Узнав об этом, Император весьма огорчился и немедленно отправил своих лекарей проведать Тиранта.

Те, вернувшись, доложили, что Тирант чувствует себя хорошо и что его недомогание было вызвано лишь несварением и ветрами в желудке. Тогда благородный Император попросил Диафеба подробно рассказать ему о празднествах в честь женитьбы короля Англии на дочери короля Франции, а также обо всех рыцарях, которые бились на турнирах, и о тех, кто победил.

Ваше императорское Величество, — сказал Диафеб, — я был бы вам чрезвычайно признателен и благодарен, ежели бы вы освободили меня от этого, потому как мне бы не хотелось, чтобы вы подумали, будто я как родственник обязан хвалить Тиранта. И будто на самом деле все происходило иначе. И дабы вы, Ваше Величество, ни в чем не сомневались, я привез с собой все грамоты, заверенные собственной рукой короля, судей, многих герцогов, графов и маркизов, а также герольдмейстеров, герольдов и их помощников.

Император попросил его немедленно послать за ними и изложить, как все происходило. Диафеб приказал принести грамоты, а затем подробно поведал Императору обо всех по порядку празднествах и обо всех по порядку турнирах и сражениях. Затем зачитали грамоты, и все увидели, что деяниями своими Тирант превосходит всех остальных рыцарей. Премного утешился тут Император, а еще более — его дочь Кармезина и прочие дамы, благоговейно слушавшие о необыкновенных подвигах Тиранта.

Затем все пожелали узнать о том, как вышла замуж инфанта Сицилии и как был освобожден великий магистр Родоса.

Когда обо всем этом было рассказано, Император отправился на совет, который ежедневно держал по утрам в течение получаса и по вечерам в течение часа. Диафеб хотел было его сопровождать, но почтенный государь его остановил, говоря:

Юным рыцарям пристало быть среди дам.

Император ушел, а Диафеб остался с дамами, и они беседовали о многом. Инфанта Кармезина уговорила Императрицу перейти в другую залу, чтобы немного освежиться, ибо уже долго пребывали они взаперти из-за траура по ее брату.

Императрица сказала:

Милая дочь моя, ступай куда тебе захочется, я буду только рада.

Все перешли в чудесную просторную залу, которая была искусно облицована: стены — шлифованной яшмой и порфиром различных цветов, из которых складывались восхищающие глаз картины. Подоконники и колонны были из чистого хрусталя, а пол выложен мозаикой и искрился. Картины на стенах являли истории Бора, Персеваля и Галеаса, когда тот доказывал свое право сидеть на Опасном месте[262], а также представляли всю историю завоевания Святого Грааля. Изысканнейший потолок был покрыт золотом и лазурью, а по краям его изображены были, тоже золотом, все христианские короли, каждый с прекрасной короной на голове и со скипетром в руках. В ногах же у каждого из них находился каменный выступ, в который был вделан щит, где изображался королевский герб и виднелось написанное латинскими буквами имя.

Инфанта, перейдя в эту залу, села вместе с Диафебом немного в стороне от своих придворных девиц, и они стали беседовать о Тиранте. Диафеб, увидев, сколь доброжелательно и охотно говорила о нем инфанта, повел следующие речи:

О, какая честь для нас, пересекших столько морских просторов, достичь целыми и невредимыми желанного и блаженного порта; но особой милостью явлен был здесь нашему взору наиболее совершенный образ, который со времен праматери нашей Евы был когда-либо воплощен в человеке и вряд ли, я думаю, будет явлен впредь. Образ, исполненный высшего изящества, добродетелей, милости, красоты, чести и бесконечной мудрости!

И я не жалуюсь на трудности, которые мы уже претерпели и которые еще предстоит нам претерпеть, ибо повстречали мы вас, ваше высочество, достойную править всей вселенной, потому как лишь вам это под силу. Знайте, ваше высочество: все, что я сказал вам и еще скажу, я говорю как ваш преданный слуга. В самых укромных тайниках души вашей спрячьте слова мои о том, что сей славный рыцарь Тирант Белый, наслышанный о вашем совершенстве, прибыл сюда только лишь благодаря молве о вас, одаренной всеми возможными добродетелями и талантами, каковыми природа когда-либо награждала смертного. И не думайте, ваше высочество, что приехали мы из-за уговоров достославного короля Сицилии, ни тем более из-за писем Императора, отца вашего, каковые направил он сему королю. Не подумайте также, что явились мы, дабы испытать себя в бою, ибо уже не раз выдерживали испытание; ни дабы увидеть красоты вашей земли и превосходные дворцы, ибо любой из наших собственных домов вполне может служить храмом Божиим, столь обширны они и прекрасны, так что каждый из нас считает себя небольшим королем в своих владениях. Поверьте, ваше высочество, что приезд наш вызван лишь одним: желанием увидеть вас и служить вам. А ежели доведется нам вести войны и битвы, то все исключительно ради любви к вам и возможности взирать на вас.

Увы мне, несчастной! — воскликнула инфанта. — Что вы такое говорите? Разве могу я радоваться тому, что вы прибыли из любви ко мне, а не к моему отцу?

Клянусь истинной верой в Господа Бога, — ответил Диафеб, — что Тирант, всем нам брат и господин, просил нас соблаговолить оказать ему честь и поехать в сию землю, дабы узреть дочь Императора, каковую он желал видеть больше всего на свете. И так велико восхищение вашими совершенствами, которое охватило его при первом же взгляде на вас, что слег он в постель.

Покуда Диафеб объяснял все это инфанте, она стала рассеянна и погрузилась в столь глубокие размышления, что не говорила ни слова, пребывая в полубеспамятстве. Ее ангелоподобное лицо то бледнело, то краснело, ибо охватили ее свойственные женщинам терзания. С одной стороны влекла ее любовь, а с другой — обуздывал стыд. Любовь зажигала в ней пламя непозволительных желаний, но стыд налагал на них запрет, а смущение повергало ее в страх.

В это время появился Император и позвал Диафеба, чье общество было ему весьма приятно. Долго беседовали они о разных вещах, покуда Император не пожелал ужинать. Диафеб откланялся ему и, приблизившись к инфанте, спросил, не угодно ли ее высочеству что-либо приказать.

Угодно, — ответила она. — Возьмите с собой мои поцелуи, часть оставьте себе, а часть передайте Тиранту.

Диафеб подошел к ней поближе и сделал то, что она приказала.

Тирант же, узнав, что Диафеб отправился во дворец и беседует с инфантой, более всего на свете хотел, чтобы он вернулся и рассказал ему новости о его госпоже. Когда Диафеб вошел, Тирант встал с постели и сказал:

Мой дорогой брат, какие известия принесли вы мне от той, что исполнена всех добродетелей и пленила мою душу?

Диафеб, видя, сколь велика любовь Тиранта, обнял его от имени его госпожи и передал все, о чем они беседовали.

Тирант обрадовался этому больше, чем целому королевству, и, собравшись с силами, поел и повеселел, решив на следующее утро пойти повидаться с инфантой.

Инфанта же после ухода Диафеба пребывала в столь глубокой задумчивости, что едва смогла подойти к отцу, а затем удалилась к себе в покои. Одна из ее придворных девиц, по имени Эстефания[263], была дочерью герцога Македонского[264]. Инфанта очень любила ее, потому что, будучи одного возраста, сызмала воспитывались они вместе. Когда Эстефания увидела, что инфанта вошла в комнату, она немедленно встала из-за стола и направилась к ней. Инфанта пересказала ей все, что говорил Диафеб, и призналась в своих терзаниях из-за любви к Тиранту.

Уверяю тебя, что лицезреть его одного доставило мне больше удовольствия, нежели всех остальных вместе взятых. Он высок и осанист, движения его выдают человека благородного, а речи исполнены изящества. Вижу я, что он самый куртуазный и обходительный мужчина на свете. Разве можно его не полюбить? К тому же он приехал сюда больше из любви ко мне, чем к моему отцу! Чувствую я, что сердце мое весьма склонно подчиниться всем его приказам, и кажется мне, что, судя по всему, он станет моей опорой и судьбой.

Эстефания сказала:

Сеньора, из хорошего следует выбирать самое лучшее. А если знать, какие выдающиеся подвиги свершил сей рыцарь, то на всем свете не найдется ни женщины, ни девицы, которая не полюбила бы его и до конца не покорилась бы ему по доброй воле.

В то время как наслаждались они подобной беседой, подошли остальные придворные девицы и вместе с ними Заскучавшая Вдова, которая была очень привязана к Кармезине, воспитав ее, как уже было сказано, с самого младенчества. Они спросили, о чем беседуют инфанта с Эстефанией, и Кармезина отвечала:

Мы говорим о том, что рассказал сей рыцарь про пышные торжества, которые были устроены в Англии, и про почести, оказанные там всем чужеземцам.

Так, рассуждая о том и о другом, провели они всю ночь, и инфанта ни минуты не спала.

На следующий день Тирант надел шитый серебром и золотом плащ с эмблемой в виде букета тысячелистника[265], все цветки которого были расшиты прекрасными крупными жемчужинами, а в каждом из четырех углов его плаща был вышит девиз:[266] «Одна стоит тысячи, а тысяча не стоит одной». Тот же девиз был на штанах и шляпе, надетой на французский манер. В руках он держал золотой маршальский жезл. Родичи Тиранта были облачены в парчу и шелка. Разодетые подобным образом, все отправились во дворец.

Когда подъехали они к главным воротам площади, то увидели нечто небывалое и поразительное:[267] у каждой из створок, изнутри, при входе на площадь, стояла сосна, вся из чистого золота, высотой в рост человека, и очень толстая, так что и сотне людей не под силу было бы поднять такую. Эти сосны когда-то во времена благоденствия по своей великой щедрости приказал водрузить Император. Войдя же во дворец[268], обнаружили они множество пантер и львов[269], сидящих на толстых серебряных цепях. Затем они поднялись в залу, всю украшенную резьбой по алебастру[270].

Император, узнавший о прибытии своего Маршала, приказал пропустить его. Тирант застал Императора за одеванием. Кармезина причесала его, а затем подала умыться, ибо он имел обыкновение проделывать сие ежедневно. На инфанте была парчовая юбка, целиком расшитая узором в виде листьев приворот-травы[271], вокруг шли буквы из жемчужин, и девиз гласил: «Но только не для меня». Закончив одеваться, Император сказал Тиранту:

Скажите, Маршал, что за недуг напал на вас вчера?

Тирант отвечал:

Вам, Ваше Величество, должно быть известно, что все мои недуги от путешествия по морю[272], ибо здешние ветры нежнее западных.

Тут инфанта заметила прежде Императора:

Сеньор, море не вредит иноземцам, ежели они таковы, какими должны быть, но лишь укрепляет их здоровье и продлевает им жизнь.

При этом она не сводила глаз с Тиранта и улыбалась ему, дабы он догадался, что она его поняла.

Император вышел из залы, беседуя с Маршалом, а инфанта взяла Диафеба за руку и, задержав его, заметила:

Услышав то, что вы мне говорили вчера, я не спала всю ночь.

Хотите, я вам признаюсь, сеньора? Мы тоже не спали. Но я весьма утешился, когда вы поняли, что имел в виду Тирант.

А вы полагали, что гречанки глупее и проще француженок? Ну нет, в нашей стране сумеют разобраться в вашей латыни, какими бы загадками вы ни старались говорить.

Великая честь для нас, — сказал Диафеб, — беседовать на латыни с теми, кто весьма в ней сведущ.

Ведя беседы с нами, вы скоро убедитесь, сколь мы в ней сведущи, а также увидите, сумеем ли мы распознать ваши повадки.

Инфанта приказала позвать Эстефанию и других придворных девиц, дабы они побыли вместе с Диафебом, и те незамедлительно явились во множестве. Убедившись, что Диафеб остается в хорошем обществе, инфанта отправилась в свои покои, чтобы одеться к мессе. Тирант же тем временем проводил Императора в храм Святой Софии[273], где тот остался за молитвой, а сам вернулся во дворец, дабы проводить в храм также и Императрицу с Кармезиной. В парадной зале застал он в кругу многочисленных девиц своего кузена Диафеба, рассказывающего им историю любви Филиппа и дочери сицилийского короля. Диафеб так по-свойски говорил и так запросто обращался с девицами, будто всю свою жизнь с самого детства провел только с ними.

Завидев Тиранта, все девицы встали и приветствовали его, а затем усадили в круг и повели с ним беседу.

Наконец вышла Императрица, облаченная в платье темно-серого бархата. Она отозвала в сторону Тиранта и спросила, как он себя чувствует. Тирант отвечал, что уже хорошо. Инфанта также не замедлила появиться. Она была одета в подбитое собольим мехом платье, с разрезами по бокам, с широкими рукавами, цвет которого соответствовал ее имени[274]. Волосы ее не были ничем прикрыты, а голову венчала небольшая корона, украшенная брильянтами, рубинами и другими ценными каменьями. Ее изящные манеры и несравненная красота как нельзя лучше свидетельствовали о том, что она — с помощью фортуны — достойна была повелевать всеми прочими дамами на свете.

Тирант по праву верховного Маршала взял Императрицу под руку, и они пошли впереди всех; здесь же находилось большое число графов, маркизов и прочих именитых людей; каждый желал повести под руку инфанту, а она сказала:

Я не хочу, чтобы меня сопровождал кто-либо, кроме моего дорогого Диафеба.

Тут все расступились, и Диафеб взял ее под руку. Но Тирант, Бог свидетель, предпочел бы быть рядом с инфантой, а не с Императрицей. И потому Диафеб, когда шел с инфантой в храм, сказал ей:

Смотрите, ваше высочество, как души умеют чувствовать друг друга.

К чему вы это говорите? — спросила инфанта.

К тому, ваше высочество, — отвечал Диафеб, — что вы надели юбкуиз шаперии[275], расшитую крупными жемчужинами, а чуткое сердце Тиранта подсказало ему надеть то, что составляет ей пару. О, как бы я был счастлив, если бы смог накрыть его плащом вашу юбку!

И так как они шли прямо вслед за Императрицей, он взял в руку плащ Тиранта. Тирант, почувствовав, что его тянут назад, задержался немного, а Диафеб положил полу плаща на юбку инфанты и произнес:

Сеньора, теперь жемчужина на своем месте.

Ах я несчастная! Да вы, наверно, совсем обезумели? Нет в васникапли стыда, если при всех вы такое говорите! — воскликнула инфанта.

Нет, сеньора, ведь никто ничего не слушает, не слышит и не видит, — ответил Диафеб. — И я готов прочесть «Отче наш», начав с конца, если кто-нибудь, услышав, сможет понять нас.

Я уверена, что вы получили благородное образование и изучали знаменитого поэта Овидия[276], который во всех своих книгах говорил лишь об истинной любви. А кто старается подражать учителю, уже многого добьется в сей науке. А ежели бы вам было известно, на каком древе произрастают любовь и честь и как возделывать почву под ним, вы были бы самым счастливым человеком!

Завершив сию беседу, вошли они в храм. Императрица села под балдахином, а инфанта отказалась, сославшись на сильную жару; но на самом-то деле не пошла она под балдахин потому, что желала вволю смотреть на Тиранта. Он же встал у алтаря, рядом со многими герцогами и графами, которые пришли в церковь. И все пропускали Тиранта вперед, оказывая ему честь, которая подобает Маршалу. Тирант имел привычку слушать мессу, опустившись на колени. Когда инфанта увидела его коленопреклоненным, то взяла одну из своих подушек, обтянутых парчой, и приказала отнести ее Тиранту. Император, заметив, что его дочь оказала знак внимания Маршалу, остался очень доволен. А Тирант, увидев подушку, присланную ему инфантой, встал и, обнажив голову, отвесил глубокий поклон в ее сторону.

Не думайте, будто инфанта смогла как следует молиться во время сей мессы, глядя на Тиранта и на его товарищей, роскошно одетых по французской моде. Тирант же, вдоволь насмотревшись на необыкновенную красоту инфанты и сравнив ее со всеми дамами и девицами, которых когда-нибудь случалось ему видеть, решил, что никогда не встречал он прежде и не встретит впредь ни одной, столь же щедро одаренной природой, как она, ибо в ней в совершенстве воплотились благородство, красота, изящество, была она сполна наделена и богатствами, и великими знаниями, а потому казалась более ангелом, чем земным существом; созерцая ее женственный и хрупкий облик[277], убеждался он, что ничего более гармоничного природа не способна создать и что невозможно найти изъяна в ней ни в большом, ни в малом. Тиранта привели в восхищение ее белокурые волосы, что сияли словно золотые нити, разделенные на две равные части прямым пробором, который обнажал белоснежную кожу; восхищался он и ее бровями, будто нарисованными кистью художника: несколько приподнятые, они не были ни слишком темными, ни слишком густыми, но совершенно безупречными; еще более восхищен был он ее глазами, что казались двумя звездами, сияющими подобно самоцветам; ее взоры, не будучи слишком настойчивыми, излучали доброту и говорили о том, сколь уверена она в себе; нос ее был тонким и изящным, ни чересчур большим, ни чересчур маленьким для ее прекрасного лица исключительной белизны, словно позаимствованной у лилий и роз; губы ее были красными, как коралл, а зубы — белыми, мелкими и частыми, будто из хрусталя. Чрезвычайно восхищен был Тирант ее руками без единого изъяна, белоснежными и столь пухлыми, что ни одна косточка не выпирала, а также длинными и тонкими пальцами с удлиненными ярко-красными ногтями, накрашенными хной.

По окончании службы все вернулись во дворец, шествуя в прежнем порядке. Тирант распрощался с Императором и с дамами и вместе со своими людьми вернулся к себе в палаты. Там вошел он в свою комнату и бросился на кровать, думая о дивной красоте инфанты. Из-за ее обходительности страдал он лишь сильнее и теперь испытывал боль во сто крат острее, исторгая из груди бесконечные стоны и вздохи.

Вошел Диафеб и, увидев, до чего Тирант удручен своими страданиями, принялся его утешать:

Господин Маршал, вы — самый странный рыцарь на свете. Ведь на вашем месте любой был бы на седьмом небе от счастья, увидев свою госпожу и те особые знаки внимания, которые она оказала именно вам, а не многочисленным сеньорам, бывшим в церкви, ибо после того, как она, в присутствии всех, столь милостиво и с такой любовью послала вам бархатную подушку, на которой сидела сама, вы должны возгордиться как никто другой. А между тем вы, вопреки здравому смыслу, ведете себя совсем иначе и выказываете свою неблагодарность.

Тирант, видя, как старается Диафеб его утешить, ответил голосом, исполненным муки.

Глава 120

О любовных сетованиях Тиранта [278].

Острейшая боль, которую испытывает моя душа, происходит оттого, что я люблю, но не знаю, буду ли любим. Среди всех страданий именно это меня больше всего приводит в отчаяние, и сердце мое стало холоднее льда, ибо нет у меня надежды добиться того, что я желаю, потому как фортуна никогда не бывает благосклонна к тем, кто любит истинной любовью. Кому как не вам знать, в скольких боях и поединках я сражался, и никому не под силу было меня превзойти и победить? И вот теперь от одного лишь вида этой девицы я сражен и повержен на землю, не будучи в силах оказать ей ни малейшего сопротивления! И ежели она причинила мне боль, то у какого врача найду я от этой боли лекарство? Кто пошлет мне жизнь, или смерть, или истинное спасение, как не она сама? Откуда взять мне мужества и слов, чтобы склонить ее к жалости, если она своим величием превосходит меня во всем, а именно в богатстве, благородстве и во власти? И если любовь, владеющая весами, что уравновешивают волю двух любящих, не склонит в мою сторону ее возвышенное и благородное сердце, я погиб, ибо, как мне кажется, все пути к спасению для меня закрыты, потому я и не знаю, какому мне последовать совету в этом несчастье.

У Диафеба не было более сил слушать столь горестные речи Тиранта, и он ответил следующее.

Глава 121

О том, какие доводы приводил Диафеб, утешая страдающего от любви Тиранта.

Любовники прежних времен, стремившиеся оставить по себе славу, усердствовали и трудились, дабы обрести покой и веселье, вы же мечтаете о презренной смерти. Имейте же в виду: коли уж избрали вы себе такую любовь, то нечего вам питать надежду добиться в ней успеха с посторонней помощью. Напротив, вы сами, собственными усилиями и изобретательностью, должны довести дело до конца. Я же, со своей стороны, предлагаю, насколько это будет в моих силах, заранее обеспечить все ваши права на эту любовь. И уверяю вас — имей инфанта не одну, а сто душ, она бы все их поставила на карту ради любви к вам. Однако если бы она своим поведением постоянно это выказывала, то навлекла бы на вас обвинения и вечный позор, каковых доблестный рыцарь должен стараться избежать, обуздывая свое чрезмерное желание. А если бы, не дай Боже, слухи о вашей любви дошли до ушей Императора, как бы выглядели вы и все мы, знай он, что прямо в день прибытия вы, чересчур возомнив о себе, влюбились в его дочь, позоря тем самым его государство и имперскую корону? Из всего этого ясно следует, что вы полагали, будто вам поверят и будто после ваших рассказов о битвах и любовных приключениях никто не догадается, в кого вы влюблены. Неужто хотите вы, чтобы сие стало в первый же день всем ясно? Ведь вам известна простая пословица: «Нет дыма без огня». А посему, сеньор Маршал, не забывайте о сдержанности, коей вам не занимать. Что бы ни случилось, держите себя в руках и никому не показывайте ваших страстей.

Услыхав мудрые речи Диафеба, Тирант весьма обрадовался, ибо тот утешал его как добрый друг и родственник; поразмыслив еще немного, Тирант встал с постели и вышел в залу. Все его люди были поражены тем, как плохо он выглядит.

После обеда Тирант попросил Диафеба отправиться во дворец и передать инфанте редкостной работы часослов[279], изготовленный в Париже. Переплет его, из литого золота, был изящно украшен эмалями и закрывался на замок с секретом, таким, что, если вынуть из него ключ, угадать, где скважина, невозможно. Литеры в часослове были изумительными, рисунки — причудливой формы и красиво иллюминированные, так что все, кто видел эту книгу, соглашались, что другого столь роскошного часослова не найти нигде в мире.

Диафеб взял с собой молодого богато одетого пажа и поручил ему нести завернутый в ткешь часослов. Прибыв во дворец, Диафеб застал Императора в комнате дам и обратился к нему со следующими речами, как его просил о том Тирант:

Ваше императорское Величество, ваш Маршал желает исполнять все ваши приказания, но не знает, каким образом услужить вам. А посему он нижайше просит позволить ему на днях наведаться в лагерь мавров, а также вручить вам сей часослов, и ежели он покажется вам недостаточно красивым, то передать его кому-нибудь из придворных дам инфанты.

При виде часослова Император изумился столь диковинной вещи.

Сие не может принадлежать никому, кроме девицы из королевского дома, — сказал он.

И Император передал часослов инфанте. Она же ему очень обрадовалась — не только из-за его красоты, но и потому, что теперь у нее была вещь Тиранта. Инфанта встала и сказала:

Сеньор, не угодно ли будет Вашему Величеству, чтобы мы послали за Маршалом и за менестрелями и немного повеселились? Ибо давно уже мы в трауре и скорби, и мне бы хотелось напомнить о подобающем нашей империи благоденствии и поддержать его.

Горячо любимая моя дочь, разве не знаете вы, что нет у меня в этом мире иной радости и утешения, кроме вас и Изабеллы, королевы Венгрии[280], которую я, за грехи мои, лишен возможности видеть? А после смерти сына моего нет у меня в этом презренном мире иного счастья, кроме вас, единственной отрады в моей горестной и печальной жизни. А потому веселье ваше принесет мне покой в старости.

Инфанта быстро послала пажа за Тирантом, а Диафеба усадила у своих ног.

Услышав приказ своей госпожи, Тирант вышел из покоев и предстал перед Императором, прося его потанцевать с Кармезиной. Танцы продолжались до позднего вечера, покуда Император не захотел поужинать. Тирант вернулся к себе очень веселый, ибо без конца танцевал с инфантой, которая говорила с ним чрезвычайно милостиво, что Тирант счел проявлением глубокого почтения с ее стороны.

На следующий день Император устроил большой пир в честь Тиранта. Все присутствовавшие там герцоги, графы и маркизы ели за одним столом с Императором, Императрицей и их дочерью. Прочие же сидели за другими столами. После обеда начались танцы, а после того, как все немного потанцевали, принесли множество сладостей. Император пожелал проехаться верхом, дабы показать весь город Маршалу. Тирант и вся его свита были в восхищении от невиданной красоты его больших зданий. Показал им Император и огромные крепости, имевшиеся в городе, и высокие башни над въездными воротами и на крепостных стенах — всего здесь и не перечислишь.

Вечером же Император, желая выказать свое расположение к Тиранту, любезно пригласил его поужинать. Инфанта тогда находилась в своих покоях, и Императрица послала за ней.

Сеньор, — сказал Тирант, — весьма несправедливым кажется мне, что вашу дочь — наследницу имперского трона — называют инфантой. Отчего же вы, Ваше Величество, лишаете ее положенного ей титула Принцессы?[281] Правда, у вас есть еще одна дочь, жена короля Венгерского, которая старше, но, поскольку вы дали за ней огромное приданое, она отказалась от своих наследных прав в пользу превосходной Кармезины. А посему обращаться к ней следует иначе, с подобающим ей почтением, и величать Принцессой, ибо инфантой называют лишь ту дочь короля, что не наследует его трон.

Император, оценив проницательные речи Тиранта, повелел, чтобы отныне никто не называл Кармезину иначе как Принцесса.

На следующий день приказал Император созвать императорский совет и попросил свою дочь присутствовать на нем, ибо прежде неоднократно говаривал ей:

Дорогая дочь, почему не приходите вы почаще на совет, с тем чтобы приобрести опыт, необходимый в подобных делах? Ведь вам по закону природы и по праву предстоит меня пережить, и таким образом после моей смерти вы должны уметь царствовать и править вашей землей.

Принцесса, чтобы посмотреть, как проходят советы и к тому же — послушать Тиранта, отправилась туда. После того, как все расселись, Император, желая посвятить в дела Тиранта, стал держать следующую речь.

Глава 122

О том, с каким предложением Император обратился к совету, когда посвящал в дела Тиранта.

В наказание за великие грехи и провинности наши Божественное Провидение не препятствовало гибели и пленению в случившихся битвах самых благородных и отважных рыцарей нашего войска, отчего империя наша пришла в упадок и разор, а те, кто еще жив, пребывают по-прежнему в опасности; а посему, ежели не протянете вы нам в помощь победоносную вашу длань, империю нашу, благородное рыцарство коей с каждым днем все более утрачивает свою доблесть, вновь заполонит подлый люд, мавры жестокие и бесчеловечные, враги святой веры Христовой, я же лишусь власти над империей. Ибо в день, когда потерял я славного рыцаря, коим был мой сын, цвет и зерцало всего греческого рыцарства, полностью лишился я и чести, и блага, и не осталось у меня никакой иной надежды, кроме как на ваше счастливое прибытие, дабы милостью Божи- ей и доблестью вашей смогли бы мы одержать славную победу. Вот почему прошу я вас, доблестный Маршал, соизвольте направиться против недругов наших генуэзцев, этого злого отродья, дабы сгинуло оно жестокой смертью. Да прославитесь вы благими деяниями и в этих краях! И поелику вручен вам маршальский жезл, берите ваше не знающее поражений оружие, чтобы немедля с честью разгромить их. Потому как только этого и ждем мы от вас с тех пор, как дошло до нас известие о прибытии в порт Авлида[282] генуэзских кораблей с воинами, лошадьми и припасами на борту, что пришли из Тосканы и Ломбардии. Наши же судна добрались до острова Эвбея[283], что прозывается еще островом Раздумий, и, думается мне, вскорости прибудут сюда.

Глава 123

О том, какой ответ дал Тирант Императору во время совета.

Негожее и неподобающее дело, Ваше императорское Величество, чтобы вы умоляли меня о чем-то, а не приказывали, ибо и без того слишком высокую честь оказали вы мне, обязав принять маршальство и для сего сделав своим наследником[284]. И поелику принял я сию должность, принужден я и обязан исполнять ее, ибо в тот день, когда я решил отправиться с преславного острова Сицилия, отрекся я от своей свободы, вручив ее вам во благо ваших дел. И поскольку я выбрал вас своим сеньором, а вы, благосклонно снизойдя до меня, согласились принять мое служение, я нижайше молю вас, чтобы отныне Ваше императорское Величество ни о чем бы меня не просили, но приказывали как самому простому из ваших слуг. Я же почту это за особую милость. А посему соблаговолите сказать, Ваше Величество, когда угодно вам, чтобы я наведался к генуэзцам, и я тотчас охотно отправлюсь к ним. Однако, сеньор, да простит меня великодушно Ваше Величество, если я выскажу то, что мне думается. А именно, что уж ежели идет война, то необходимы три вещи, а коли хоть одной из них недостает, вести войну невозможно.

С превеликим удовольствием узнал бы я, сеньор Маршал, — сказал Император, — что же это за три вещи, которые так необходимы при ведении войны.

Сейчас скажу, сеньор, — отвечал Тирант, — войска, казна и провиант. И если хоть чего-нибудь не хватает, войну приходится прекратить. Мавров же теперь собралось превеликое множество, да и генуэзцы оказывают им подкрепление и помощь, подвезя снедь, оружие и лошадей, готовых к бою, а также и людей при полном вооружении. Поэтому и необходимо, чтобы мы сражались очень ловко и соблюдая строгий порядок, дабы дать им бой жестокий, решительный и кровопролитный.

У нас есть все, о чем вы говорите, — сказал Император. — Из восполненной казны нашей вы сможете заплатить двумстам тысячам наемных воинов за двадцать или тридцать лет. Людей же у нас — из тех, что на приграничных землях, с герцогом Македонским, — должно быть, около шестидесяти тысяч, а тех, кто в нашем городе и на не занятых покуда маврами владениях, — более восьмидесяти тысяч.

Приплывших же на сорока кораблях — двадцать пять тысяч. И обеспечены они в изобилии оружием, лошадьми, артиллерийскими снарядами всякого рода, для ведения войны необходимых. В провианте тоже нет у нас недостатка, потому как прибывшие корабли везут его вдосталь, а когда они разгрузятся, я прикажу им вернуться на Сицилию, дабы без перебоя поставляли они снаряжение. Кроме того, наказал я Эскандалору[285], послав к нему людей через Славонию, чтобы привез он сюда пшеницу и другую провизию.

Весьма утешили вы меня своими речами, Ваше Величество, — сказал Тирант. - Раз все необходимое у нас имеется, мы можем завершить сей совет и обсудить лишь, как нам вести войну.

Вот что надлежит вам сделать, — отвечал Император. — Ступайте теперь в дом к Сафиру[286], где вершу я суд. Там приказываю я вам занять мое судейское кресло и выслушать каждого согласно праву, опираясь на справедливость и милосердие.

Тут поднялся один из присутствовавших на совете, по имени Монсалват, и сказал:

Ваше Величество, вам надлежит лучше обдумать ваши дела и приказы, ибо для исполнения их существуют три препятствия. Во-первых, негоже лишать герцога Македонского права быть Верховным Маршалом, каковое принадлежит ему как наиболее приближенному к имперской короне. Во-вторых, негоже отдавать должности и бенефиции[287] империи чужестранцам, особливо из неведомых стран и местностей. В-третьих, наконец, прежде чем отправиться воинам сражаться, надлежит им совершить паломничество к острову, с которого похитил Елену Парис[288], и умилостивить дарами всех богов, ибо именно благодаря сему в древние времена дарована была грекам победа над троянцами.

Не в силах терпеть долее безумные речи рыцаря, в превеликом гневе начал Император свою речь.

Глава 124

О том, что ответил Император на совете одному недостойному христианскому рыцарю.

Только лишь потому, что я глубоко почитаю Господа Бога и дожил до почтенного возраста, оправдывающего мой гнев, я не прикажу немедленно снести тебе голову — чего ты несомненно заслуживаешь — дабы воздать этим жертву Господу и показать всему миру, насколько ты зол и нечестив. Ибо я желаю и повелеваю, чтобы под началом Тиранта, каковой ныне является нашим Верховным Маршалом, находились все наши полководцы, потому как он заслужил это своей безмерной доблестью и блестящими рыцарскими деяниями. Герцог же Македонский, трусливый и неопытный в военных делах, не сумел выиграть ни единого сражения. Маршалом будет тот, кого назначу я, а ежели кто посмеет воспротивиться мне, я покараю его столь сурово, что память об этом переживет века. И как свидетельствуют многочисленные примеры наших древних предков, не что иное, как умение владеть оружием, дает право превосходства и определяет благородство. Это настолько очевидно, что я не собираюсь с тобой здесь что-либо обсуждать.

На сем завершил свою речь Император, ибо был весьма стар, да к тому же от гнева совсем не было у него более сил говорить. Принцесса тогда продолжила речи отца и произнесла следующее:

Кем еще назвать тебя, как не исчадием гнусности, порождением Сатурна, сей сквернейшей планеты![289] Великого наказания и поругания заслуживаешь ты, ибо, движимый злобой и мерзкой завистью, захотел ты ослушаться повелений Его императорского Величества и восстать против закона Божеского и человеческого, толкая нас к великому греху идолопоклонства, говоря, чтобы приносили мы жертвы дьяволу, коего ты и есть служитель. Сами слова твои обнаружили, что ты не христианин, но поклоняешься идолам. Разве не знаешь ты, — продолжала Принцесса, — что славным пришествием Сына Божьего Иисуса положен был предел всякому поклонению им? Ведь написано в Святом Писании, в Евангелии, — когда Ирод-царь, обнаружив, что одурачили его волхвы, возжелал убить младенца Иисуса, то предстал ангел во сне Иосифу и сказал ему, чтобы взял Мать и Сына и бежал в Египет, а как вошли они в Египет, все идолы попадали[290] и ни единого не осталось. Еще более великого наказания достойно то, что ты имел дерзость в присутствии сеньора Императора оскорблять кого бы то ни было, говорить, что чужеземец не может получить ни скипетра правосудия, ни маршальского жезла. В тебе — начало злых дел! А что, если чужеземцы превосходят своих, если они более умелы, сильны и опытны в войнах и других делах? Ну, что ты на это скажешь? Да ты лучше оглянись на себя, трусливого и малодушного! Ты так и не решился отправиться на войну, чтобы защитить свою родину и своего исконного сеньора! Тебе ли являться на императорский совет, где место лишь рыцарям?

Тирант хотел было ответить на замечания рыцаря Монсалвата, но Принцесса, дабы избежать еще больших неприятностей, не дала ему говорить и сказала:

Не пристало человеку мудрому ответствовать на безрассудные речи, и ежели безумцу не запретишь расточать глупые суждения, то высшим благоразумием мудреца будет выслушать их со спокойствием и не вступать с ним в спор: ведь сами слова говорят о безумии того, кто их произносит. И не в скудоумии и мелочности следует состязаться людям друг с другом, а в благородстве и доблести. Тому же, кто говорит глупости, надлежит воздавать по заслугам. И не будь вы столь великодушны, того, кто произнес столь безумные речи, стоило бы лишить жизни. Ведь хорошо известно, что блажен лишь тот государь, который имеет при себе мудрого советника.

Император, не желая более никого слушать, покинул совет и отдал приказ сообщить по всему городу, что ежели кто имеет к кому-нибудь претензии и хочет объявить иск, то должен явиться завтра и в последующие дни во дворец, ибо там незамедлительно будут решаться все тяжбы.

На следующий день Тирант, заняв императорское кресло во дворце правосудия, выслушал всех тяжущихся и по справедливости разрешил все дела, чего не случалось с тех пор, как Великий Турок и султан вторглись в империю.

С наступлением же следующего дня Тирант призвал и собрал всех участников императорского совета и членов городского магистрата. И ввели они следующий распорядок в императорском дворце. Все, кто был приставлен служить лично Императору, были разделены по пятьдесят человек, во главе которых были поставлены начальники из людей наиболее благородных.

То же было проделано по всему городу, и начальники быстро и без особого труда набрали себе необходимых людей. Тирант приказал затем, чтобы еженощно в большой зале у дверей спальни Императора ночевало пятьдесят человек, а сам он или его заместитель каждую ночь к ним наведывался. Когда же Император отправлялся спать, Маршал делал следующее наставление пятидесяти спальникам:

Перед вами сам Император. Препоручаю его вам, надеясь на вашу верность, и под страхом смертной казни обязую вас представить его мне завтра утром целым и невредимым.

То же самое наказывал он и охранявшим Императрицу и Принцессу.

Когда Император укладывался в постель, двери большой залы закрывали, однако двери спальни оставляли чуть приоткрытыми. Двое из охранявших становились подле них на колени, дабы слушать, не пожелает ли чего-либо Император. Через полчаса эти двое вставали и их сменяли другие, и так происходило всю ночь в большой зале, где несли дозор сто человек[291]. Весь же дворец охраняли четыреста воинов. Так обеспечивалась личная безопасность Императора. Утром, когда приходил Тирант, стражники в целости являли ему Императора, что заверял документально нотариус. То же происходило с вышеозначенными дамами.

Император остался чрезвычайно доволен сими установлениями Тиранта, ибо увидел, как хорошо тот обеспечил его личную охрану и безопасность. Тирант же ни разу не пропустил время, когда должен был явиться, однако более из желания видеть Принцессу, чем угодить Императору.

Помимо этого приказал он, чтобы все улицы города запирались на большие замки на цепях и чтобы их не снимали, пока не позвонит небольшой колокол во дворце, который тем не менее был хорошо слышен повсюду. А прежде еще, из-за того что в городе по причине войны царил беспорядок и развелось множество воров, приказал он также, чтобы на каждой улице горел огонь в окнах, в одной половине домов до полуночи, а затем в другой — до рассвета. Благодаря этому множество жилищ было спасено, ибо обокрасть их стало невозможно. Каждую ночь Маршал сам нес дозор, после того как покидал дворец Императора, и объезжал город до самой полуночи. А после двенадцати Диафеб и Рикар, или еще кто-либо, принимали маршальский жезл и ездили по улицам до утра. С установлением таких порядков город хорошо охранялся от всяких бедствий.

Более того, Тирант приказал городским магистратам, чтобы осмотрели они все дома и, оставив хозяевам лишь столько продовольствия, сколько необходимо было им для собственного пропитания, доставили на главную площадь пшеницу, ячмень и просо, которое обнаружат, дабы продавать их по два дуката за телегу тем, кто нуждался в еде. И так же распорядился он относительно остальных продуктов. Вот почему, когда Тирант прибыл в город, там невозможно было отыскать ни хлеба, ни вина, ни другой снеди, зато при нем в несколько дней все появилось в изобилии.

Народ возносил хвалы Тиранту и благословлял благородные законы правления, который он установил, ибо зажили все в покое, мире и любви. И глубоко утешился душой Император, видя, как правит Тирант.

Через полмесяца после прибытия Тиранта все корабли Императора благополучно доплыли, груженные людьми, продовольствием и лошадьми. А прежде чем корабли пристали, Император подарил Маршалу восемьдесят трех коней, рослых и статных, и множество доспехов. Первым Тирант позвал Диафеба, дабы тот выбрал по своему желанию и доспехи и лошадей. Затем пригласил он Рикара, а затем и всех остальных рыцарей, не оставив себе ничего.

Из-за любви к Принцессе Тирант страдал неимоверно, ибо с каждым днем увеличивались его терзания. И столь сильным было его чувство к ней, что в ее присутствии не осмеливался он заговорить о чем-либо, относящимся к любви. Тем временем приближался срок его отъезда, потому как дожидались лишь, чтобы лошади оправились после морского путешествия.

Принцесса же, по природе своей отзывчивая сердцем, не могла не догадываться о сильной любви Тиранта. Она послала мальчика-пажа просить Тиранта, если тому будет угодно, прибыть к ней с небольшой свитой, в полдень, — в это время во дворце все отдыхают. Когда Тирант получил приказ своей госпожи, показалось ему, что он вознесся на самую вершину рая. Он немедленно позвал Диафеба и объявил о предстоящем визите, ибо хотел, чтобы они отправились только вдвоем, без других спутников. Диафеб сказал:

Мне весьма по душе такое начало, сеньор Маршал. Не знаю, правда, каким будет конец. Однако окажите мне милость: когда будете с Принцессой, то подобно тому, как вы бесстрашно сражаетесь с любым, даже самым отважным рыцарем, так же мужественно ведите себя и с девицей, совсем безоружной, и со всей смелостью расскажите ей о ваших страстных чувствах! Видя, с какой решимостью говорите вы ей об этом, она восхитится вами. Робкие же просьбы часто бывают отвергнуты.

В назначенный час оба рыцаря, стараясь ступать как можно тише, поднялись во дворец и вошли в комнату Принцессы, уповая на успех. Принцесса очень обрадовалась их появлению, встала, взяла Тиранта за руку и усадила подле себя. А Диафеб взял за руки Эстефанию и Заскучавшую Вдову и удалился с ними в другую часть комнаты, дабы не могли они услышать, что Принцесса желала сказать Тиранту. Кармезина же с приятной улыбкой начала вполголоса говорить следующее.


Глава 125

О том, как Принцесса дала Тиранту совет остерегаться обмана и хитростей герцога Македонского.

Хотя и преисполнена я стыда и страха, ибо поступилась собственной честью, тем не менее я прошу вас, великодушный сеньор, не сочтите чем-нибудь недостойным меня, непосильным для меня делом или грехом, если, сама того не ожидая, решилась я беседовать с вами с чистейшими и честнейшими намерениями, болея душой за вашу доблесть и благородство. Не хотелось бы мне, чтобы вы, по причине того, что прибыли из чужих земель, по неведению понесли здесь урон. Мне известно, что вы прибыли в нашу страну по просьбе великого короля Сицилии, каковой полагался на прославленные ваши заслуги, но не мог предсказать вам, по незнанию, каким опасностям можете вы здесь подвергнуться. И, сочувствуя вам, человеку благородному и доблестному, решила я дать вам совет во спасение. Вы вскоре и сами сможете убедиться, сколь он окажется полезен, ежели поверите моим словам и не пренебрежете моим советом, дабы с победой и громкой славой вернуться вам во здравии на вашу родину.

Едва закончила говорить Принцесса, как Тирант не замедлил ей ответить и сказал:

Чем смогу я отблагодарить вас, ваше высочество, если вы, достойнейшая сеньора, прежде чем я того заслужил, оказали мне подобную милость? Даже воспоминание о вас слишком большая награда для меня, и я от моего преданнейшего сердца выражаю нижайшую благодарность и покорность вашему высочеству за то, что столь милосердно соизволили обнаружить ваше сочувствие и сострадание ко мне и к моим заботам. И дабы не сочли вы меня неблагодарным за то благо, что мне оказываете, я принимаю сей дар, как и положено от сеньоры, превосходней которой нет во всем мире, и целую ваши стопы и руки и обязуюсь исполнить все, что ваше высочество мне прикажет. Ибо великой хвалы и славы достойно одаривать того, кто об этом не просил и того еще не заслужил, сие есть великая щедрость и доказательство, что вы принадлежите более к ангелам, чем к земным существам.

И Тирант стал просить Принцессу дать ему руку, желая ее поцеловать, но благородная сеньора не соглашалась. Тирант упрашивал ее еще и еще, а когда увидел, что она все же не хочет, позвал Заскучавшую Вдову и Эстефанию, каковые, дабы доставить удовольствие Маршалу, изо всех сил стали молить ее разрешить поцелуй. Принцесса же поступила вот как: не желая, чтобы он поцеловал ей руку сверху, она открыла ладонь и согласилась, чтобы он поцеловал[292] именно там, ибо поцелуй в ладонь — это знак любви, а поцелуй сверху руки — знак власти.

После чего Принцесса снова сказала Тиранту:

Тирант, ты — рыцарь, которому сопутствует удача, и я вновь обретаю утешение благодаря твоим превосходным и доблестным деяниям, блистающим милостью и благородством. Ибо они наводят нас на мысли о величии и могуществе нашей монархии и о том, что, доверясь твоей величайшей доброте, мы отвоюем всю нашу империю. Ведь мы наслышаны о твоей безупречной доблести и о славе, распространившейся по многим землям, в коей никто не сомневается и многие уже убедились.

А посему величайшей честью для Его императорского Величества, моего отца, и для меня, наследницы Греческой империи и королевства Македонского, каковое мы целиком потеряли, является то, что именно с помощью твоей непобедимой длани сможем мы вновь обрести наши владения. О, как утешилась бы моя душа, если бы благодаря твоей доблести могли быть выдворены из нашей империи и из королевства Македонского все эти генуэзцы, итальянцы, ломбардцы вкупе с маврами! Но боюсь я, как бы враждебная фортуна не отвернулась опять от благородной нашей империи, потому как давным-давно она нас преследует. Но если ты, Тирант, в ком наша надежда на все хорошее, если ты и твои люди искренне пожелаете принять близко к сердцу наши несчастья и бороться с ними как со своими собственными и если не отринешь ты мои просьбы, то я обещаю тебе награду, достойную твоего ранга и доблести, ибо все, что ты ни попросишь, будет тобой получено или полностью, или частично. Но да храни тебя сострадательный и милосердный Господь от лап этого кровожадного льва, герцога Македонского, человека жестокого, завистливого, а также весьма ловкого и умелого в предательстве. Не однажды уже подтвердилась молва о нем, что никого не убивал он честно. И известно наверняка, что это он убил моего брата, отважнейшего рыцаря, ибо, покуда тот храбро сражался с врагами, герцог подъехал к нему сзади и подсек ремешки на забрале, из-за этого упало оно с его лица и был убит он маврами. Сильно опасаться надо столь подлого предателя, ибо все семь смертных грехов обуяли его, и я не думаю, что он кончит добром. А потому, доблестный рыцарь, упреждаю вас об этом и советую беречься его, когда отправитесь воевать. Не доверяйте же ему, когда предложит он вам угощения или ночлег. И ежели ты будешь действовать с осторожностью и не забудешь про все это, то сохранишь себе жизнь. Потому как хоть и говорят, что тот, кто заслуживает наказания, от него не уйдет, не новость все же и то, что часто праведникам приходится расплачиваться за грешников.

В то время как вела Принцесса подобный разговор, вошла Императрица, которая уже встала после сна. Она села рядом с ними и весьма настойчиво пожелала узнать, о чем они беседуют.

Принцесса же ответила:

Сеньора, мы ведем разговор о том, когда же наконец удастся выставить из нашей страны тех людей, которые, по слухам, привезли с собой генуэзцев на подмогу маврам.

Кто бы знал! — вздохнула Императрица. — Война, по-моему, похожа на болезнь: один день человеку лучше, другой — хуже, то у него болит голова, то — нога. Так и в битвах: в один день побеждаете вы, в другой — вас.

Так рассуждала Императрица, и Тиранту не удалось ответить на сказанное Принцессой. Когда они выходили с вечери, Императрица предложила:

Пойдемте покажем Маршалу наш дворец, а также — сокровищницу твоего отца, ведь он видел лишь нижние залы и комнаты.

Дамы поднялись. Тирант подал руку Императрице, а Диафеб — Принцессе. Прохаживаясь по дворцу, увидели они множество красивейших помещений. Когда же вошли они в башню с сокровищами, Принцесса открыла в нее двери, ибо именно у нее хранились все ключи. Башня изнутри была отделана белоснежным мрамором и украшена изящными и живописнейшими картинами, в которых рассказывалась вся история Париса и Вианы[293].

Башня была также покрыта золотом и лазурью, от которых исходило ярчайшее сияние. Принцесса приказала открыть семьдесят два ларца, все до единого наполненные золотыми монетами. Имелись там и еще ларцы, полные столовых приборов из золота, украшений и церковных облачений, все — редкостной работы и большой ценности. Серебряной посуды там было страсть сколько, ибо в одном из углов башни серебряные вещи громоздились друг на друга горой, доходившей до самой крыши. И посуда, которая использовалась на императорской кухне, была исключительно из серебра.

В сильном восхищении от богатств и сокровищ Императора пребывали Тирант и Диафеб, ибо никогда в жизни не видывали они такой роскоши.

В эту ночь Тирант много размышлял о том, что сказала ему Принцесса, а также о том, что он увидел. С наступлением же дня он приказал вновь готовить новые штандарты. И один он повелел изукрасить так: по зеленому полю — золотые замочки[294] такой же величины, как те, что закрывали двери в башню. Все полотнище было испещрено этими замочками и содержало следующий девиз:

В названье сего узора Первая буква прячет Ключ, которым последнюю Замыкает оковы удача [295].

А другой штандарт он распорядился сделать красным и изобразить на нем ворона[296], а по краям — надпись по-латыни, каковая гласила: «Avis mea, sequere me, quia de came mea vel aliena saciabo te»[297]. Императору, всем дамам и благородным рыцарям очень понравился девиз на этом штандарте.

После этого как-то раз Тирант узнал, что Императрица и Принцесса обедают, и поспешил к ним. Войдя в обеденную залу, он, пользуясь правом Маршала, стал прислуживать им за столом вместо мажордома и стольничего, ибо в его присутствии все младшие чины ему уступали. Когда же Тирант увидел, что обед подходит к концу, то, побеседовав с Императрицей, стал умолять Ее Величество оказать ему милость и помочь разобраться в одном вопросе, ибо сам никак не мог его разрешить. Императрица отвечала, что с большой охотой это сделает, если будет знать — как.

Скажите мне, сеньора, — спросил Тирант, — если рыцарю в любом случае суждено погибнуть, то что для него лучше и почетнее: умереть доблестно или позорно?

Тирант замолчал и ничего более не прибавил. Принцесса же воскликнула:

Пресвятая Дева Мария, что за странный вопрос задаете вы моей матери? Разве не известно всем на свете, что лучше умереть доблестно, а не позорно? И раз уж не избежать кому-нибудь смерти, то пусть, по крайней мере, скажут все, кто это видел: без сомнения, сей доблестный рыцарь погиб как и подобает отважному воину. И за это вознесут ему честь и хвалу. А ежели придется сказать о нем: «О, недостойный рыцарь, умерший подлой смертью!» — навлечет он вечный позор и бесчестье на себя и на весь свой род. Взгляните на деяния римлян, честь и славу обретших по всему миру, оттого что доблестно погибали в сражениях, защищая общественное достояние. Их достойнейшие воины оставили по себе славу в веках, а когда возвращались они в Рим, ради них проделывали брешь в стене, чтобы вошли они с триумфом. О тех же, что погибли как трусы, ни единого слова не сохранилось. Вот почему, как мне кажется, лучше умереть доблестно, чем позорно.

Едва закончила Принцесса говорить, как Тирант ударил кулаком по столу, пробормотал сквозь зубы (едва могли его услышать), что, мол, так тому и быть, и, ничего более не прибавив, развернулся и направился в свои покои. Сие поведение Тиранта повергло всех в изумление.

Вскоре в комнату, где сидели Императрица с дочерью, зашел Император. Ему поведали о том, что сделал Тирант.

Император сказал:

Есть у меня опасение, что сей рыцарь или сильно влюблен, или раскаивается, что приехал сюда, так далеко от своей земли, своих родных и друзей, или же, возможно, боится могущества турок, или еще чем-нибудь обеспокоен. О том, что случилось, никому не говорите, и не намекайте, и не вызывайте его к себе. Я же, еще прежде чем наступит ночь, все выясню.

Выйдя от дам, Император пошел немного отдохнуть. Встав после сна, сел он у окна, которое выходило на главную площадь, и увидел Рикара верхом на коне. Император попросил его подняться к нему наверх. Представ перед Императором, Рикар поклонился, и Император ему сказал:

Сеньор рыцарь, вы — близкий друг Тиранта, и я прошу вас, из любви к вашей даме, сказать, отчего Маршал в такой грусти?

Ваше высочество, — отвечал Рикар, — тот, кто сообщил вам про него такое, сказал вам неправду. Напротив, сеньор, он очень весел и готовит к войне знамена и оружие.

Ваши слова меня очень обрадовали, — сказал Император. — А теперь отправляйтесь к нему и попросите его прибыть сюда верхом, я его жду.

Рикар поехал к Тиранту и передал ему слова Императора.

Тирант немедленно сообразил, что Императрица или ее дочь обо всем рассказали Императору, и отправился во дворец на белой кобыле. На сей раз он разоделся как можно богаче, и вся его свита тоже. Они застали Императора в окружении множества придворных, поджидающих Тиранта перед верховой прогулкой. Все дамы уже стояли у окон, чтобы посмотреть, как Император поедет верхом.

Заметив Принцессу, Тирант низко поклонился ей, а она приветствовала его милостивым кивком. Император спросил Тиранта, чем он так глубоко озабочен, как о том ему передали:

Я прошу вас поведать мне об этом, ибо посоветую вам такое средство, которое утешит вашу душу. А теперь без стеснения рассказывайте мне все немедля.

Тирант не замедлил тогда ответить следующее.

Глава 126

О том, как Тирант разъяснил то, о чем его спрашивал Император.

Нет на свете ничего, Ваше Величество, о чем бы я — из великой любви и желания вам служить — не решился бы рассказать вам, сколь бы сложно сие мне ни было. И хотя теперь мне это весьма тяжело, я не хочу ослушаться приказания Вашего Величества. Так вот, когда я увидел сидевших за столом светлейшую сеньору Императрицу и прекраснейшую Принцессу и услышал глубокий и горький вздох, исторгнувшийся из груди Императрицы, подумал я, что она вздыхает о том, кого когда-то носила во чреве. От жалости к ней мою душу пронзила нестерпимая боль. Так как вздох этой сеньоры не заметил никто, я решил принести клятву про себя, не желая, чтобы кто-нибудь узнал, какую месть намереваюсь я осуществить, поручившись своей честью и славой. И не будет покоя моей душе до тех пор, пока я безжалостной рукой не убью тех, кто подло пролил кровь этого славного и несравненного рыцаря, вашего сына и наследника.

Не в силах сдержать горячих слез, растроганный Император поблагодарил Тиранта за столь глубокую любовь, выказанную им. А Тирант, видя его так сильно плачущим, заговорил о более приятных вещах, чтобы поскорее прошла его боль.

Беседуя таким образом о том и о другом, доскакали они до города Пера[298], который находился в трех милях от Константинополя. Город этот украшали необыкновенный дворец, дивные сады и восхитительные здания, и был он чрезвычайно богат, ибо являлся морским портом и вел широкую торговлю на море.

Когда они его как следует осмотрели, Император сказал:

Хочу вам сообщить, Маршал, что град сей — древнейший, ибо можно убедиться, что был он воздвигнут несметное число лет назад и заселен язычниками, народом идолопоклонническим, а много лет спустя после падения Трои были они обращены в святую веру Христову благороднейшим и отважнейшим рыцарем по имени Константин[299], каковой являлся мне дедом. А отец его, что выбран был римским императором, стал владыкой и всей Греции, и множества других провинций, как о том пространно рассказывается в его жизнеописании, ибо после излечения от тяжелейшей болезни, полученного им от святого Сильвестра[300], обратился он в христианство. Сильвестра же сделал Папой, отдав ему всю ту Римскую империю, где была Церковь Христова, а сам вернулся в Грецию и стал ее Императором. Ему наследовал дед мой Константин, и по всем королевствам и землям империи был он избран Папой и Императором[301]. И потому как отличался он человеколюбием и особой мягкостью, множество людей со всех краев приезжали селиться сюда, и город этот уже не вмещал всех. Тогда дед мой возвел наш город со многими величественными зданиями и нарек его Константинополем, и с тех самых пор стал величаться Императором Константинопольским.

Когда отбыли они из города Пера и вернулись в Константинополь, стояла уже глубокая ночь.

Тирант поднялся с Императором в спальню Императрицы, и там повели они долгую беседу о разных вещах. Тирант казался не слишком веселым. Когда счел он, что пора удалиться, то распрощался с Императором и с дамами и вернулся к себе.

На следующий день Принцесса по-прежнему сильно печалилась из-за сказанного накануне Тирантом, и, хотя Император передал ей и ее матери все, о чем они с Маршалом беседовали, душа ее до конца не успокоилась.

Утром, когда Император вместе со всеми дамами был на мессе, в собор вошел Тирант и принялся молиться. Затем зашел он под балдахин, осенявший место монарха, и сказал Императору:

Ваше Величество, галеры готовы отплыть на Кипр за продовольствием. Угодно ли вам, чтобы они отбыли?

На это Император отвечал:

Я желал бы, чтобы они были уже в ста тысячах миль от берега.

Тирант немедленно вернулся в порт и дал приказ об отплытии. Принцесса же, заметив, что Тирант уходит, позвала Диафеба и настойчиво просила его передать от ее имени Маршалу, чтобы после обеда он спешно пришел к ней, ибо ей очень хочется побеседовать с ним, и что потом будут танцевать.

Узнав об этом, Тирант тут же сообразил, в чем дело, и, приказав купить ему самое красивое зеркало, какое только найдется, спрятал его в рукаве. Когда, во его мнению, подошла пора, отправился он со свитой во дворец и застал там Императора за беседой со своей дочерью. Завидев прибывших, Император послал за музыкантами, и в его присутствии начались танцы, которые продлились весьма долго.

Однако Император, немного полюбовавшись на них, удалился к себе в покои. Принцесса тут же перестала танцевать, взяла Тиранта за руку и усадила подле себя возле окна. После чего повела следующую речь:

Доблестный рыцарь, всей душой сострадаю я вам, видя ваши мучения, а потому прошу вас поделиться со мной горем или радостью, которые вы испытываете. Ибо если у вас горе, то очень может быть, что из любви к вам я смогу его разделить. А если у вас радость, я наконец утешусь и предоставлю ее целиком вам. Так окажите же милость и соблаговолите, не откладывая, сказать мне, что с вами.

Сеньора, — ответил Тирант, — мне ненавистно горе, потому как приходит оно в хорошие времена, а еще больше — оттого, что оно лишает меня радости. И таким горем не поделюсь я ни с вами, ни с кем-либо еще, а предпочту оставить его лишь себе одному. И не стоит более толковать об этом. Побеседуем лучше, сеньора, о чем-нибудь другом, более приятном и радостном, а не о тех страстях, что терзают душу.

Для вас, разумеется, не было бы пустяком, — отвечала Принцесса, — если бы вы, обеспокоившись грустным выражением моего лица, захотели узнать, что со мной, а я бы вам этого тут же не сказала. Так почему же вы отказываетесь это сделать? Я еще раз умоляю, ради того, что вам дороже всего на свете, скажите, что с вами.

Сеньора, прошу вас, будьте милосердны и не заклинайте меня более столь усердно. Вы и без того так упорно идете на меня в наступление, что я скажу вам обо всем, что знаю. Немедля сообщу я о своем горе, но не сомневаюсь, что еще быстрее мои слова дойдут до ушей вашего отца, после чего не миновать мне смерти. Однако если я утаю его, то все равно умру — от скорби и гнева.

Неужели вы думаете, Тирант, — спросила Принцесса, — что мне заблагорассудится те сведения, которые я должна держать в секрете, сообщать моему отцу или кому-нибудь еще? Не бойтесь, я не из таких, и скажите поскорей о вашем деле — я спрячу его в самых сокровенных тайниках моего сердца.

Сеньора, вынуждаемый к тому вашим высочеством, я могу сказать лишь одно: я люблю.

И Тирант умолк, потупившись и устремив взор на юбку Принцессы.

Глава 127

О том, как Принцесса заклинала Тиранта сказать ей, кто та сеньора, которую он так любит.

Скажите же, Тирант, — воскликнула Принцесса, — скажите — и да позволит вам Господь обрести желаемое! — кто та сеньора, из-за которой вы так страдаете? А если хоть в чем-то я могу вам помочь, я охотно это сделаю, ибо очень мне не терпится знать, кто же она.

Тирант сунул руку в рукав, извлек оттуда зеркало и произнес:

Сеньора, портрет, который вы сейчас увидите, может подарить мне либо смерть, либо жизнь. Прикажите же ему обойтись со мной милостиво.

Принцесса проворно взяла в руки зеркало и стремительно отправилась к себе в комнату, думая увидеть писанный красками портрет какой-нибудь дамы, но не обнаружила ничего, кроме отражения своего собственного лица. Тогда она ясно поняла, что вся игра затеяна ради нее, и весьма подивилась тому, как можно без слов признаться даме в любви.

И покуда Принцесса с удовольствием размышляла над тем, что совершил Тирант, пришли Заскучавшая Вдова с Эсгефанией и нашли ее очень веселой с зеркалом в руках.

Сеньора, откуда у вас столь изящное зеркало? — поинтересовались они.

Принцесса рассказала им о признании в любви Тиранта и заметила, что никогда не слыхала, чтобы кто-нибудь кому-нибудь такое уже делал:

Сколько перечитала я книг с подобными историями и ни в одной не нашла столь изысканного объяснения. До чего же блещут умом эти чужеземцы! Прежде я полагала, что разум, доблесть, честь и благородство есть лишь у греков. А теперь же убедилась, что их много больше у других народов.

Ответила тут Заскучавшая Вдова:

Ох, сеньора, вижу я, вы свернули на больно каменистую дорогу, и одна нога у вас так заторопилась вперед, что другой не догнать. И вижу я, что руки ваши готовы расточать мило