Book: Фавор или Бабушкин Внук



Фавор или Бабушкин Внук

Петр Немировский       





СОДЕРЖАНИЕ


1/ Фавор или Бабушкин Внук     --------------- повесть


2/ Возвращение  Колдуна    --------------------  повесть


3/ На том Берегу        ----------------------------- повесть





ФАВОР

ИЛИ

БАБУШКИН  ВНУК


Повесть

                                          Глава 1


Нью-Йоркский аэропорт «Кеннеди». Знаменитый JFK. Суета, чемоданы и сумки на колесиках, объявления о вылете и посадке. Кому возвращаться домой, кому – дом покидать. Кому встречать, кому –  расставаться. Одним – слезы радости, другим – печали. Неискоренимое, пока существует род человеческий, стремление к перемене мест, к странствиям. А вдруг что-то там, за океаном? За горной грядой? За облаками?..       

         Все одеты по-весеннему – апрель на дворе.  

         Участок израильской авиакомпании «Эль-Аль» огорожен синей лентой. Меры предосторожности. У входа – двое молодых мужчин из службы безопасности авиаперелетов, проверяют документы. Взяв у Натана его американский паспорт и билет, смерив его взглядом, начали задавать вопросы:

         – Зачем и к кому вы едете? Вы бывали в Израиле раньше? Почему у вас открытый билет?

         По мере нарастания вопросов, Натан догадался, что сейчас так легко не отделается. Отвечал с предельной ясностью:

         – В Израиле жили мои родители и сестра. Пять лет назад они уехали в Канаду. В Израиле, в доме престарелых, осталась моя бабушка. Недавно она перенесла операцию. Вы понимаете, да? Почему у меня открытый билет? Потому что не знаю точно, сколько там пробуду: может, неделю, может, месяц.

         – Вы – не американец, не так ли?

         – Да, я родом из Литвы. Еврей, но мой родной язык – русский. Еще говорю по-литовски и, как вы успели заметить, по-английски.

         – О`кей, о`кей. Кем вы работаете?

         – Я не работаю. Вернее... Я – писатель.

         Он умолк. С чего вдруг он так распинается перед этими двумя самовлюбленными индюками, изображающими из себя суперагентов? Ведь понятно – он им не понравился. И все тут. А уж к этому, первому, чувству обычной человеческой неприязни, порою ошибочно принимаемому за профессиональное чутье, можно привалить и целую груду рациональных объяснений.

         А, может, и вправду – есть что-то подозрительное в этом худощавом, невысоком мужчине сорока лет по имени Натан Армель? Одет, впрочем, обычно и по сезону: в джинсах и куртке. Черные густые волосы зачесаны назад. Но какой-то он не такой. Хоть и улыбается не нагло, не во весь рот, а как-то по-доброму, даже печально. Но очень странная задумчивость на его лице, какая-то отрешенность во взгляде его серых глаз. И без шапки. 

         – Знаете ли вы какие-либо еврейские праздники? 

         – Разумеется, знаю: Пасха, Ханука, Йом-Кипур.           

         – Что вы знаете про Йом-Кипур?

                          – Вы, ребята, экзаменуете меня по иудаизму? Может, позовем сюда еще и раввина? – он провел пальцем по своему тонкому носу с горбинкой. Хмыкнул. «Все, сейчас они мне устроят». 

         И был совершенно прав. Вскоре, раздетый по пояс и босиком, стоял на резиновом коврике в каком-то подземном бункере знаменитого аэропорта. Сотрудники службы безопасности тщательно проверяли все его карманы, ощупывали подкладку куртки, даже пряжку ремня, рылись в его багаже. 

         «Приключения начались уже в аэропорту. Символично» . 

              Однако все обошлось, у него не нашли ни бомбы, ни пистолета. Извинившись за причиненный дискомфорт, пожелали счастливой дороги.  

              Зарегистрировав билеты, он остановился возле таможни. Там, у подковообразных металлических детекторов, общее волнение достигало своего пика. Там – и последние поцелуи, и слезы, и прощальные взмахи рук. Бог ты мой! Сколько маленьких и больших трагедий разыгрывается на этом пятачке таможни, в Нью-Йоркском аэропорту «Кеннеди», как, впрочем, и в любом другом международном аэропорту?!..  


                                               Глава 2              


         В Израиле до этого он бывал дважды, короткое время гостил у родных. В последний раз – пять лет назад, перед их переездом в Канаду. Зачем летел в этот раз? – Действительно навестить бабушку Лизу, которая недавно сломала шейку бедра и перенесла операцию. Должна была лететь мама, но сестра Светка в Канаде только-только родила третьего ребенка, страдала от сильной послеродовой депрессии, и мать с отцом ей были нужны в помощь. Поэтому мама попросила Натана слетать в Израиль и «морально поддержать бабушку». Предложила оплатить дорогу и нашла через знакомых квартиру, где ему остановиться.          

         Он согласился. Почему бы нет? В Москве недавно была издана его третья книга, в Нью-Йорке готовился к печати его второй сборник, в английском переводе. Он только что закончил свой последний роман. Требовался отдых. Нужно было отвлечься, обдумать новые работы.   

         Была еще одна деликатная, но весьма серьезная причина для этой поездки. Его жена Аня не могла забеременеть. Не получалось. Не первый год пытаются, столько потрачено нервов, денег! Ходили по разным врачам, Аня перенесла две легкие операции, которые тоже ничего не дали, и без которых, скорее всего, можно было бы обойтись. Делала различные тесты, принимала таблетки. Безрезультатно. Врачи сами толком не знали, в чем причина ее бесплодия.   

         Сделали попытку искусственного оплодотворения, которая съела больше половины их сбережений. Опять впустую. Оставался последний вариант: тоже искусственное оплодотворение, но в пробирке, по самым последним технологиям. Однако такая процедура в Штатах стоит очень дорого и гарантий никто не дает. А в Израиле, говорят, для граждан страны такое делают бесплатно. 

         Аня, при всей своей любви к Америке, где выросла (родители привезли ее в Штаты, когда ей было семь лет), узнав, что в Израиле  бесплатно делают искусственное оплодотворение, была готова и на переезд. Натан четкого мнения на этот счет не имел. Но согласился еще раз поехать в гости и разузнать там все на месте.

         Словом, все как-то соединилось, сошлось в пользу этой поездки.    

         А что насчет Елизаветы Марковны, которую Натан почти всегда называл – бабой Лизой, и крайне редко – бабушкой? Хотел ли действительно ее навестить? Честно говоря, нет.

         Он считал, что баба Лиза никогда не дарила внуку своей любви, которую он заслуживал. Вот так бывает: единственный внук, которого назвали в честь ее погибшего мужа. В детстве, вроде, был хорошим мальчиком, с кудрявыми волосиками и ямочками на щеках.    

         Но почему-то баба Лиза ни во что не ставила его ямочки и кудряшки. Всю свою любовь отдала своей младшей внучке. Для Светки у бабы Лизы находились самые нежные слова – и «изюминка», и «бусинка».

         Как-то баба Лиза подарила внучке рояль, новый, немецкий. Сама водила ее в музыкальную школу. Когда Светка исполняла на рояле Моцарта или Шопена, дома перед гостями или в музыкальной школе на концертах, баба Лиза почти всегда плакала. Долгое время Натана раздражали эти ее слезы умиления. Быть может, потому, что сам он музыкального слуха не имел, на музыкальных инструментах не играл и во время этих концертов сидел где-то в углу.

         Но однажды, во время одного такого концерта, баба Лиза вдруг обратила к нему свое лицо и как-то странно посмотрела ему в глаза. С таким выражением, что Натана пробрала дрожь. Почувствовал, что не игра «изюминки», а божественные звуки Шопена коснулись ее души, встревожили в ней что-то тайное, быть может, вернули в прошлое или приоткрыли что-то в будущем. Наверное, целую вечность она смотрела на Натана, даже не вытирая слез со своих напудренных щек. Этот день не забыть.

         Концерт, однако, закончился, звуки стихли, слезы на щеках бабы Лизы высохли. Жизнь побежала дальше, своим чередом.   

         Можно попытаться объяснить и с точки зрения психологии, почему в сердце Елизаветы Марковны было так мало места для внука: он ей напоминал ее первого мужа, и не только внешне.   

         Дед Натан тоже был из категории «ищущих». Выучился на архитектора, но почему-то всерьез увлекся театром, даже поставил какую-то пьесу. Театр, однако, закончился двадцать второго июня сорок первого. Через два дня в Вильнюсе начались расстрелы евреев, еще стихийные, а уже через неделю в Понары поехали набитые евреями грузовики, охраняемые автоматчиками...      

         Елизавета Марковна успела уехать с четырехлетней дочкой (будущей мамой Натана) за день до оккупации Вильнюса, а ее муж остался. Хоть и мог уехать вместе с ней. По ее словам, он собирался организовать подполье и воевать. Романтик!

          Упоминая своего первого мужа, Елизавета Марковна всегда печально и, как казалось Натану, с некоторым укором качала головой. Порой называла его «несерьезным, непутевым человеком». Мол, кому была нужна его смерть? А согласись он уехать с нею. Может, тогда бы уцелел...

         Интересно, что еще с детства, ничего не зная ни об иудаизме, ни о Каббале, утверждающей, что возвращаются и вселяются в новые тела души тех, кто по какой-либо причине не смог исполнить свою миссию на земле, Натан всегда чувствовал в себе присутствие некоего другого, – чьей-то иной, очень родной, но все же не его собственной души. С годами, правда, это чувство стало притупляться...

         Так вот, возвращаясь к психоанализу: Натан-внук напоминал Елизавете Марковне ее «непутевого» первого мужа, которого она, несмотря на свои последующие два брака, продолжала любить. Два ее других мужа были людьми «путевыми», положительными: один – замначальник таксопарка, второй – директор ателье по пошиву одежды. Оба умерли относительно рано, от болезней. И бабе Лизе, словно преследуемой злым роком, пришлось трижды овдоветь. За несколько лет до эмиграции в Израиль она познакомилась и съехалась с отставным полковником артиллерии, ветераном войны, весь китель в орденах. Но дети полковника уезжали в Америку и утащили папу с собой, несмотря на все его мольбы оставить его с «Лизочкой».   

         Она никогда не снимала золотого перстенька с маленьким рубином с безымянного пальца левой руки. Как вдова. При всей своей любви к ювелирным украшениям, будучи в новых браках, никогда больше не носила обручального кольца. И взятую себе фамилию деда Натана тоже не меняла. И свадебную их фотографию всегда держала в рамочке, на видном месте. И никаких других фотографий с «путевыми мужьями» Натан никогда у нее не видел.  

         Внук Натан в глазах Елизаветы Марковны тоже был несерьезным и непутевым. На такого нельзя положиться. Такие либо бессмысленно погибают, либо попадают в тюрьму.          

         Она извечно подозревала Натана в умыслах совершить что-то неблаговидное. Как будто отодвигала шторку его души и заглядывала внутрь: «Ну-ка, ну-ка, сейчас посмотрим, что там за чертовщинка». Отдадим ей должное: всегда безошибочно угадывала, когда внук симулировал болезни, чтобы пропустить школу, когда (как бы сказать помягче) заглядывал в родительские кошельки и находил там «лишнюю» мелочь, в каких «нычках» прятал сигареты. Все это его чертовски раздражало. Такая слежка! Такая подозрительность! 

         Когда в девяносто первом крохотная Литва вырывалась из Советской империи и по старой брусчатке Вильнюса пошла бронетехника, а Вильнюсский ОМОН и снайперы на крышах по приказу из Москвы открыли огонь по мирным жителям, баба Лиза примчалась в дом и стала требовать, чтоб родители немедленно заперли все двери и окна: «Он же пойдет к телебашне и там погибнет! У него есть оружие, он где-то прячет оружие!» – кричала она, как всегда верно угадав планы Натана, тогда второкурсника университета. Насчет оружия, правда, ошиблась, где он мог его взять? Но к телебашне пошел... 

         А может, причина их взаимной нелюбви в том, что они с бабой Лизой из разных миров? Натан – друг свободных муз, а Елизавета Марковна – бухгалтер – слуга холодных цифр. Сытый голодного, как говорится.  

         В любом случае, в своем сердце Натан всю жизнь носил обиду на бабу Лизу. И оттого, что бабушка осталась одна в Израиле, в доме престарелых, за собой никакой вины не чувствовал. Она ведь столько отдала не ему, а внучке: помимо любви – и квартиру ей свою, когда Светка вышла замуж, и деньги ей всегда подбрасывала, и помогла Светке поднимать на ноги ее детей. И рояль.  


                                               ххх  


         Бабу Лизу он, конечно, проведает. Но более важно – разузнать про возможность для них с Аней иметь ребенка. Ведь все не так просто: придется получить израильское гражданство, оформить медстраховку, найти больницу, где такое делают, – детей в пробирках. А как быть с жильем? С работой? С языком? Неужели снова куда-то ехать, все начинать заново?           

         Вот так: одному Бог дает детей, другому нет. У Светки уже третий родился, причем незапланированный. В каждой стране – по ребенку: первый – в Литве, второй – в Израиле, третий – в Канаде. Аня же на что только ни согласна, чтоб стать матерью. А не дает Бог. 

         ...Не так давно они с ней вошли в кабинет очередного акушера-гинеколога, известного в Нью-Йорке специалиста в этой области.  Даже не выслушав их до конца, врач-светило придвинул к себе лист бумаги и калькулятор. И погнал стучать по кнопкам, говоря, за какую процедуру даст скидку и на сколько процентов, а за какую – скидку не даст. И все записывал цифры столбиком, складывал, вычислял проценты. А столбик рос, рос, становясь колонной, и линзы очков знаменитого врача поблескивали. 

         В конце приема вручил им лист с окончательной суммой, от которой у обоих потемнело в глазах. Просил не задерживать с ответом, потому что у него – очередь, все расписано на полгода вперед.

         На улице Аня расплакалась. А Натан, рассердившись, вернулся обратно, вошел в кабинет того врача-бухгалтера и разорвал бумагу с калькуляцией перед его носом. Деньги деньгами, но ведь нельзя же так – откровенно, не колбасой же все-таки он торгует!    

         Чувства их объяснимы. Но проблему это никак не решило.

         Съездили с Аней и на могилу известного хасида – ребе Шнеерсона, что на кладбище в Квинсе. Считается, что дух великого Любавического ребе может творить чудеса. Нужно оставить на могиле записку и помолиться. Говорят, что свои просьбы по факсу и по электронной почте туда шлют евреи со всего мира. Сотни просьб в день!

         На кладбище, возле склепа, находится и небольшой дом, где факс и компьютер, принимающий онлайн просьбы. В том же доме – молельня и столовая. Как это часто у евреев – все в одном месте.  

         ...Вдвоем с Аней они вошли в тот склеп. Несмотря на поздний вечер, там было немало «посетителей», мужчин и женщин разного возраста. Натан написал свою просьбу и бросил бумажку поближе к надгробному камню, у которого лежало много свернутых бумажек. Собрался уходить. Аня покрыла голову косынкой, взяла в руки молитвенник. И так она была прекрасна в своем отчаянье, в своей мольбе, что, глядя на жену, Натан даже как-то по-новому полюбил ее. Подумал тогда, что ради нее готов ехать не только в Квинс, на кладбище, а к черту на рога.      

         Кстати, Аня еще молилась, а Натан в соседнем доме уже пил водку «Смирнофф» с хасидами. У них, оказывается, был какой-то праздник. А если у евреев праздник, то нужно петь и гулять, хоть на кладбище. Выйдя из склепа, задумчивая Аня нашла своего мужа подвыпившим, танцующим в обнимку с хасидами. Все дружно приседали, выкидывали коленца и задорно выкрикивали: «Мошиах! Мошиах!..» 

         Да, дух Любавического ребе помог хорошо повеселиться в тот вечер... Но с ребенком – увы, никак. И денег на новые медицинские эксперименты у них уже не было. 

         А годы-то идут. Ане уже – тридцать восемь. Будильник «тик-так, тик-так». Аж в ушах гремит.  


                                               Глава 3


         Елизавета Марковна могла уехать в Канаду вместе с родными. Но она сама решила остаться в Израиле. Попросила помочь ей сложить и отнести в дом престарелых вещи.  

         Странно, конечно: дочка, зять, внуки, правнуки. И как бы никто не виноват в том, что бабушка осталась одна. У всех свои уважительные причины, всех можно понять. Но так и напрашивается: баба с воза...

         Объясняя такое свое решение, баба Лиза уверяла, что в доме престарелых ей смогут обеспечить приемлемые условия жизни, нужный уход, медобслуживание и т. д. Но помимо этого, как бы официального, существовало и другое объяснение – истинное: Елизавета Марковна жалела свою дочку и внучку, не хотела им там, в Канаде – на новом месте и в чужой стране, стать обузой. И хоть была женщиной капризной, требующей повышенного внимания к своей персоне, когда необходимо было сделать тяжелый, страшный шаг – отрезать по живому, Елизавета Марковна этот шаг делала. Она была человеком поступка. Реалистка по натуре, иллюзий не строила, знала, на что идет, избрав для себя дом престарелых. 



         Она любила повторять: если нужно, настоящая женщина должна уметь закрывать свое сердце.  

         Мама, конечно, испытывала из-за этого угрызения совести. Извинялась и перед Натаном, говорила, мол, бабушке там будет лучше. Раз в году потом ездила ее проведывать в Израиле, на недельку или на две. 

         Натан очутился в Америке, еще когда вся семья оставалась в Литве. Светкин муж в Вильнюсе открыл свою компьютерную фирму, бизнес пошел, ни про какую эмиграцию он и слышать не хотел.     

         А Натан поехал в Нью-Йорк по студенческой визе, с четвертого курса филологического факультета. Улетал не навсегда, только на год. Но смутное предчувствие, какая-то неопределенная, почти фантастическая мысль, что он останется в Америке, бродила в душе.

         Вскоре на Светкиного мужа в Вильнюсе наехали, потребовали денег и «поставили на счетчик». В Израиль им тогда едва ли не бежать пришлось. Но в Израиле им упорно не нравилось, и через некоторое время они перебрались в Канаду.  

         Так и разлетелись по всему свету...

         Раз в году Натан звонил в Израиль, поздравлял бабушку с днем рождения. Она совершенно не знала и не могла знать его жизни в Америке. А он и не пытался ее посвятить в это. Спрашивал то, о чем обычно спрашивают у стариков: как спишь? как аппетит? что болит? Через несколько минут, когда список этих традиционных вопросов приближался к концу, Натан мысленно подбирал слова прощания, напоследок желал бабушке здоровья, обещал звонить почаще. Случалось, правда, что забывал поздравить бабу Лизу даже с днем рождения. Тогда мама звонила ему из Канады и журила, мол, нехорошо – бабушка обижается.   


                                               Глава 4              


         До сих пор он никогда не бывал в домах престарелых. Не приходилось. Сейчас ожидал увидеть что-то мрачное, удручающее.

         Ничего подобного! Никаких тебе темных комнат и плотно задвинутых штор.   

         В просторном, светлом зале за столиками сидят старички и старушки (старушек приблизительно вдвое больше, статистика, стало быть, не врет – век мужчин короче женского). Играют в карты, читают, разговаривают. Смотрят телевизор. Ухожены, причесаны.

         И за одним столом, лицом к входной двери, – баба Лиза. Почти не изменившаяся за пять последних лет. Поразительно, Елизавету Марковну в ее восемьдесят восемь лет можно было бы легко узнать по фотографиям пятидесятилетней давности. Есть такие лица – неменяющиеся. Правда, такая неизменяемость часто относится к типу лиц грубых, словно наспех вырубленных топором и плохо отесанных рубанком.

         А вот у Елизаветы Марковны черты нежные. Над ее лицом природа работала не топором и не рубанком, а тонкими ювелирными пилочками, бережно снимая каждую лишнюю крошку, чтобы добиться такой красивой покатости лба, широкого разреза глаз и мягкого подбородка. Разве что носик ее был чуточку смешной – гулькой.

         Ее лицо, конечно, сейчас было в морщинах, но совершенно не дряблое. Очаровательный бантик губ. Правда, из-за старости нижняя губа стала выдаваться вперед, отчего лицо приобрело выражение некоторого недовольства. Зато глаза, которые Натан всегда сравнивал с двумя спелыми вишнями, оставались невыцветшими, даже при наличии искусственного кристаллика в одном из них и периодического конъюнктивита.            

         Волосы ее были совсем седы. И не завиты. До сих пор не мог себе представить бабу Лизу с неокрашенными волосами и без перманента.

         О-о, эти красивые слова из мира женщин! Слова, некогда вылетавшие из уст бабы Лизы и почему-то сильно волновавшие сердце мальчика-Натана одним своим звучанием: маникюр, косметика, ателье, фасон...

         Елизавета Марковна – она, и никто другой, даже не мама, которая своей внешности уделяла мало внимания, – когда-то открыла Натану этот чарующий мир, где женщины – в перманенте, в маникюре, в фасоне. Одно время он путался и не мог разобраться в значениях этих волшебных слов.   

         Баба Лиза – в велюровом платье из ателье, с каштановыми пышными волосами, хоть и ходила смешно на своих коротких ножках, врывалась прекрасной дамой в мир Натана-внука.    

         А за нею семенил муж – какой-нибудь несчастный зам. директора.

         Чем-то они – ее мужья, официальные и гражданские, невзирая на все различия, были похожи. По крайней мере, в одном были совершенно одинаковы: напоминали ее слуг, пажей из ее свиты. И эта сторона бабушкиной натуры для Натана всегда оставалась самой загадочной.

         Мужья Елизаветы Марковны безропотно сносили все ее капризы. Казалось, что им было даже в радость, нестись, скажем, в магазин, в семь утра, чтобы «купить Лизоньке свежий творожок». И если баба Лиза находила этот творожок несвежим, а такое случалось не однажды, то мужу приходилось отправляться в поход «за свежим» едва ли не по всему городу.   

         Все мужья одинаково называли ее «Лизонькой» или «Лизочкой». Смотрели на нее, как на божество, снизу вверх, хоть она была и низенького роста. Сами делали уборку квартиры, занимались хозяйством. Помнится, ее последний гражданский муж – отставной полковник артиллерии, на старости лет даже начал писать стихи, все посвященные «Лизоньке». Трудно было поверить, что бывший военный, всю жизнь читавший только газеты и уставы воинской службы, ну, может, еще какие-то полунаучные статьи о баллистике, полете снаряда, вдруг разразился лирикой. Причем, сочинял это не для «публичных чтений» в кругу родных и близких, а только для Лизочки. Просил, чтоб она никому об этом не говорила...  

         Чем же она так очаровывала этих мужчин? Какому гипнозу их подвергала? Однажды Натан заметил, как Мирон Сергеевич, муж-директор ателье, проходя за спиной бабы Лизы, сидящей за столом, вдруг остановился и бережно смахнул с ее плеча пушинку, влетевшую с улицы через окно! Буквально по поговорке: сдувать с нее каждую пылинку, как с королевы.       

         Но когда приходила беда, она вставала со своего трона, снимала корону, отставляла в сторону свой «творожок» и, закатав рукава по локти, как последняя батрачка, начинала ухаживать за больным мужем. Сама и бегала по магазинам на край Вильнюса, и тратила, не считая, деньги на врачей и лекарства, и вылизывала до блеска квартиру, и выводила больного гулять, крепко держа его под руку, как бы трудно ей это ни давалось. Жила только мужем, им одним, лишь бы вырвать его из лап болезни. Вела борьбу с завидным упорством.


                                               ххх  


         Сейчас она сидела в кресле-каталке, положив правую руку на бедро, где в месте поломанной кости теперь был вставлен титановый штырь и наложены швы.

         Она сразу узнала его, увидев еще издали идущим по коридору с букетом цветов. Слегка приподняла голову и сняла очки. 

         – Здравствуй, бабушка, – наклонившись, поцеловал ее в щеку.

         – Здравствуй. Вот стул, садись, – она указала на стоящий рядом стул. – Не думала, что ты приедешь. Не ожидала. 

         – Я тоже, если честно, не собирался. Но все-таки решил тебя проведать. 

         – Спасибо... Надо же было такому случиться, а-ах!.. Шла по коридору, вдруг закружилась голова, в глазах потемнело, и я – на полу, с поломанной ногой. Отвезли в больницу. А в тот день был теракт, в больницу привезли раненых. Поэтому мне пришлось еще и ждать до ночи, пока прооперировали всех тяжелых... Нужно куда-то поставить цветы. Су-ра! Су-ра! – позвала она, и через несколько минут возле них стояла медсестра.  

         – Это мой внук Натан. Помнишь, я тебе рассказывала о нем. Дай нам какую-нибудь вазу для цветов.  

         – Сейчас что-нибудь найдем. Здравствуйте, – поприветствовала она Натана. – Вы молодец, что приехали, не побоялись. В такое-то время – второй теракт за месяц! 

         Вскоре на столе стояла ваза с цветами. Глаза почти всех старичков и старушек в зале с завистью и любопытством устремлялись на них: на бабу Лизу с внуком и на цветы.  

         – Ты надолго приехал?

         – Не знаю, у меня открытый билет. Думаю, недели на две, может, чуток побольше.         

         Она умолкла. Поглаживая свой напудренный подбородок, смотрела перед собой. Пыталась охватить умом услышанное. Такая сложная категория времени с его относительностью: две недели! Это же так долго – как два столетия! Или же: так быстро – как два мгновения... 

         – Что ж, увидишь, как живет твоя бабушка-калека. Теперь я навсегда прикована к инвалидному креслу. Зачем нужна такая жизнь, если тебя возят на каталке? Ой, как болит!       

         – Ладно, не плачь. Даст Бог, еще встанешь.

         – Нет, нет! Все, песня моя спета... – достала из кармана белый носовой платочек и поднесла его к глазам.

         Чтоб не видеть ее плачущей, Натан отвернулся. Ему стало неловко. Причитания бабы Лизы – не новость для него. Но всегда знал: если понадобится, она соберет волю в кулачок и, «закрыв свое сердце», совершит любое чудо.   

         Но в этот раз баба Лиза явно не шутит. И вообще, сейчас он не узнавал ее – какая-то безвольная, надломленная, жалкая. 

         – Как ты живешь? Чем занимаешься? – спросила, немного успокоившись. – Помню, что одно время ты работал переводчиком.

         – Да, всякое довелось попробовать. Работал и судебным переводчиком, и журналистом на радио «Свобода». Но все это позади. Теперь я – писатель, в Америке и в России издают мои книги.  

         – Гм-м... Все-таки добился своего. Честно сказать, я всегда сомневалась, что писательство для тебя – серьезно. Считала, что у тебя ветер в голове и что ты не найдешь свою дорогу в жизни. Твой отец, помню, советовал, чтоб ты пошел по его стопам и стал педиатром. Но ты никого не слушал. А где твои книги? Почему ты их не принес? Завтра же принеси! Фейга, – обратилась она к сидящей рядом старухе с всклокоченными волосами. – Это мой внук – Натан Армель, известный писатель. Ты, Фейга, себе не представляешь, какой он одаренный. Книги всегда читал – запоем. Помню, как еще ребенком залезал ночью под одеяло с фонариком и читал. Он всегда верил тому, что написано в книгах, поэтому с ним всегда случались всякие приключения, – говорила она громко, чтоб слышало как можно больше присутствующих в зале.

         И вправду – многие старушки и старичкижадно ловилислова бабы Лизы и все так же пристально смотрели на Натана. Вероятно, знали, что к бабе Лизе приезжает внук из Нью-Йорка. Но то, что он – известный писатель, для них было новостью.  

         Фейга, закивав головой, промолвила:

         – У меня тоже есть сын. Он – ученый, математик. Работает в Иерусалимском университете. Сейчас он очень занят и не может придти ко мне. Но скоро придет, и я вас познакомлю. Вы обязательно должны с ним познакомиться.

         – Потом, потом будешь рассказывать про своего сына, – перебила ее баба Лиза. Обратилась снова к Натану. – А как в Америке поживает твоя жена?   

         – Аня работает помощником адвоката. Живем с ней – душа в душу. Все бы хорошо, жаль только, что детей у нас нет. Не получается. У Светки, вон, видишь, уже третий родился, канадец. А у нас и одного нет... – подумал, стоит ли посвятить бабу Лизу в их планы возможного переезда в Израиль.

         Елизавета Марковна вперила в него строгий взгляд:      

         – Аня делала аборты?  

         – Нет. Правда, не вру.  

         Она пожала плечами:

         – Что делать? Нужно надеяться и просить Бога. Может, даст.

         Помолчали...

         Приблизительно часа через четыре Натан собрался уходить. За это время он и в комнату бабы Лизы успел заглянуть. И отвез ее в кресле-каталке в столовую. Поговорили о родных в Канаде. Что еще?

         – Ладно, ба, я пошел. Увидимся завтра.

         – Побудь со мной еще немного. Хоть полчаса, – тихо попросила она. – Пожалуйста. 


                                               Глава 5    


         В течение недели Натан побывал в больнице, где делают искусственное оплодотворение, зашел и в агентство, которое занимается новыми иммигрантами.

         В целом, все выглядело вполне осуществимым. Операции по искусственному оплодотворению в Израиле делают – точно такие же, как и в Штатах. Но, в отличие от Америки, где эта процедура стоит тысяч семьдесят, а то и больше, в Израиле для граждан это делают бесплатно. Гарантий на успех никто не дает и здесь, но показатели высокие, не ниже американских. 

         Им вдвоем с Аней переехать и стать гражданами Израиля, формально никаких препятствий нет. У Ани – отец русский, мать – еврейка. Согласно законам иудаизма, Аня – еврейка.

         Короче, приезжайте на историческую родину, получайте гражданство. И хоть на следующий же день идите в больницу обследоваться. Плодитесь и размножайтесь, как повелел Всевышний. Хоть и в пробирке, какая разница? 

         ...Натан ходил по улицам маленького городка Афула. Пил кофе. Покупал знаменитые афульские, говорят, самые вкусные в мире, семечки.   

         Любовался видами Изреельской долины. Днем над долиной парили дельтапланы, взлетающие с вершин Галилейских гор в небеса, туда, где порхают стайки ласточек, где реют ястребы. 

         Неповторимая картина – стаи кружащихся аистов у горы Фавор. 

         Эта знаменитая гора хорошо видна из многих мест в Афуле, даже из окон в комнате бабы Лизы. До Фавора из города можно дойти пешком приблизительно за час. Гора усажена старыми туями и кипарисами; издали она имеет вид высокой темной шапки идеально округлой формы, как бы чуточку приподнятой над землей. 

         Почему-то притягивает к себе эта гора все вокруг: и завороженные взгляды людей, и парящих птиц, и облака. Соединенные над вершиной кольцом, облака сгущаются и медленно оседают, окутывая всю гору, до самого ее основания. И, кажется, что никуда уже не уплывут... 

         Стоя на одном из холмов, Натан часто любовался и видами ночной долины, в голубых огоньках арабских поселков.  

         А на рассвете, в половине пятого, с минаретов муэдзины созывали правоверных к молитве и заунывные звуки: «Алл-лла-а... ак-ба-а-а...» разносились окрест. Жители города, наверное, привыкли к этим утренним стонам и спали, никак на них не реагируя, а бедный Натан просыпался и после этого заснуть уже не мог.        

         Он принимал душ, одевался и отправлялся бродить по улицам. 

         Повсюду цвели магнолии и орхидеи, тяжелыми листьями хлопали пальмы. Гигантские кактусы были изрезаны какими-то надписями на иврите и русском. 

         На утреннюю молитву в синагоги шли хасиды в черных лапсердаках и шляпах, неся под мышками книги и мешочки с молитвенными принадлежностями. Семенил в мечеть мусульманин, в халате и феске, шлепая сандалиями по пыльной дороге. Солдаты в зеленой униформе и полусапогах, позевывая, выходили из подъездов домов, шли к автобусным остановкам, волоча автоматы и вещмешки.   

         В который раз Натан пытался представить себя, живущим в Израиле. Пытался вообразить, как они переедут сюда с Аней. Снимут квартиру, обязательно окнами на Фавор. Чтоб из его кабинета была видна и долина в рассеивающемся тумане, и стаи птиц в небе, и облака, обволакивающие горы. 

         И пусть по утрам стонет муэдзин. И бьют колокола в соборах. И частенько воют сирены полицейских машин. И круглые сутки гремит музыка в домах арабов и горских евреев. И в магазинах обсчитывают. И безбожно обманывают таксисты... 

         После многих лет жизни в Нью-Йорке, израильская жизнь теперь казалась Натану слишком провинциальной, в своих беспомощных потугах во всем подражать Америке. Потугах, доходящих до карикатуры.

         Виды на Фавор, конечно, хороши. Но как раздражает эта бесконечная болтовня всех вокруг! Повсеместные попытки обмана ради одного несчастного шекеля! Невыносимая жара днем! Мусор. Везде нужны взятки, подарки, знакомства. Восток.

         Гуляя по пыльным улицам, приглядываясь к прохожим, заходя на базары, в банки и духаны, заводя случайные разговоры с официантами и продавцами, Натан в который раз ловил себя на мысли, что его тянет домой. Сам не заметил, как Нью-Йорк стал ему родным городом.  


                                               Глава 6    


         – Привет! Лаба дена!*(приветствие по-литовски) Шалом! Молодец, Натик, что позвонил. Сколько же лет прошло с тех пор, как мы не виделись?

         – Пять.

         – Вот так да! А ты, чувакас**, почти не изменился за эти годы. 

(**Чувакас – литовский молодежный жаргонизм. Производное от русского слова «чувак».)

– Ты тоже. Только, гляжу, появились морщинки на лбу.  

         – Да, брат. У нас в стране сам видишь, какая жизнь. Балаган! Все на нервах.  



         Они похлопывали друг друга по плечам, улыбались. Томас – ростом чуть выше Натана и пошире в плечах. Он был в шортах и футболке. В руке держал снятые солнцезащитные очки.

         – Сядем здесь или хочешь пойти в более серьезное место? – спросил Томас. – В ресторан или в стриптиз-клуб? У нас тут все это тоже есть, не хуже, чем в твоей Америке. Знаешь, что сказал Бен-Гурион, когда к нему прибежали перепуганные министры с новостью, что в Эрец-Израэль – на Святой Земле! – арестованы первые бандиты и проститутки?  

         – И что же сказал Бен-Гурион?

         – Сказал: Барух Ашем, слава Богу! Значит, Израиль стал нормальным государством. В нормальной стране, говорит, должны быть не только свои праведники, но и свои преступники. Вот так. Ладно, где же мы приземлимся?

         – Давай пока обойдемся без ресторанов и стрип-баров. Вон подходящее местечко, – Натан кивнул в сторону открытого кафе неподалеку, и приятели направились туда. 

         Томас – друг детства и юности, в Вильнюсе жили в одном пятиэтажном доме, учились в одном классе. Отец Томаса был литовцем, мать – еврейкой. Внешне Том был похож на отца: такие же простоватые черты лица, светло-русые волосы и серо-голубые глаза. Элегантные, густые усы. По темпераменту, однако, пошел не в уравновешенного, флегматичного отца, а в мать: такой же, как и она, деятельный, с живым умом. 

         Том был практичен и хитроват, в Натане же ценил его стремление к утонченности во всем, доходящее до самолюбования, и его любовь к независимости.

         Когда-то они были верными друзьями. Том был готов за Натана в огонь и в воду. Заступался за Натана перед антисемитами-старшеклассниками, за что не раз был жестоко побит. 

         Родным языком Томаса был русский, но густо нашпигованный литовскими жаргонными словечками, всякими там «чувакас, ништякас, лохас».   

         Он окончил автодорожный техникум. Но по специальности работал недолго и подался в коммерцию: пробовал что-то продавать сам, пока не связался с каким-то аферистом, который сбывал угнанные автомобили. Был арестован, посидел в следственном изоляторе, к счастью, от тюрьмы отвертелся. И уехал с родителями в Израиль.   

         Теперь жил в Хайфе, где они сейчас и встретились.  

         ...На столике стояли два бокала с холодным пивом, в блюдцах поблескивали оливки.

         – Ты надолго в наши края? – спросил Том. 

         – Не знаю, что и ответить. У меня открытый билет. Планировал на две недели. Но бабуля стала плакать, просит, чтоб побыл с ней еще. Наверное, останусь ненадолго. Жалко ее. 

         – Сколько бабе Лизе годов-то? И с головой у нее все в порядке? Вот это женщина, уважаю! Хоть она и не любила меня никогда. Помнишь, как она когда-то вмешалась и расстроила мой роман с твоей Светкой? Н-да... Спрашиваешь, как мои предки? Слава Богу, все ништякас. Отец подрабатывает – помогает одному арабу устанавливать кондиционеры, мама присматривает за детьми в ортодоксальной семье. Они сейчас отправились в круиз по Средиземному морю, жаль, что ты не повидался с ними. А как твои, в Канаде? 

         Расспросы о родных чередовались с воспоминаниями детства и юности.  

         – А помнишь «сделку века»: как мы поменяли мой магнитофон на мотоцикл? Потом ездили на нем вокруг дома ночью без глушителя, и сосед грозился вызвать ментов. А мы ему: «Атсипрашау, извините, чувакас, но в мотоцикле мотор очень старый»... А помнишь, как пошли в поход, напились и решили переплыть Неман? Ты еще, пьяный, ругался с капитаном какого-то корабля, прямо на фарватере, мол, что тебе плавать мешают. Ха-ха-ха!..

         – Да, было дело... 

         – Я слышал, что ты стал писателем. Это правда?

         Натан поморщился: в доме престарелых у бабы Лизы все просят его книгу с автографом. Старушки из Аргентины и Румынии, не знающие русского и почти не владеющие английским, – и те просят. Раввин, который приходит в дом престарелых по пятницам перед Шаббатом, чтобы зажигать там свечи и читать субботнюю молитву, узнав, что Натан – писатель, тоже попросил у него книгу. И медсестры, и санитары. Словом, баба Лиза «раскрутила» своего внука. Не сходя с места.  

         Официантка из бара, где он часто пьет кофе, вчера спросила: «Вы – Натан Армель?». Оказывается, она читала его роман и узнала Натана по фотографии на его сайте. И рассказала об этом подружкам-официанткам. Вот так приходит земная слава...

         – Да, пишу, пачкаю бумагу... Расскажи лучше о себе. Чем занимаешься?    

         Том обратил улыбчивое лицо к солнечным лучам, проникающим под парусиновый навес. Снова надел солнцезащитные очки. 

         Эти постоянно снимаемые-надеваемые очки сейчас немного раздражали Натана. Как раздражала его и новая манера Тома часто оглядываться по сторонам. Будто бы он кого-то ждал или от кого-то скрывался. 

         – Что о себе? По-прежнему холост, детей нет. Сейчас владею  одним серьезным бизнесом. Очень опасным. Но очень нужным, – загадочно ответил Том.

         – Ну, колись, чувакас, давай.

         Том помолчал, что-то взвешивая в уме:

         – А знаешь что? Мы с тобой, Нат, обязательно должны встретиться еще раз. Узнаешь про мой бизнес. Тебе, как писателю, это будет интересно. Я вот еще о чем думаю: не отдохнуть ли нам вместе пару дней в Эйлате? Я давно собираюсь в отпуск. А теперь и повод появился. Можем поехать туда сразу после Дня Независимости. Согласен?


                                               Глава 7


         Натан продолжал вникать в жизнь дома престарелых.   

         Этот трехэтажный дом располагался на окраине города. Этаж проживания зависел от состояния здоровья его обитателя.

         На первом этаже находились те, кто очутился здесь после операций и поначалу нуждался в реабилитации, усиленном медицинском уходе. Эти были временщиками. Многие из попавших на первый этаж через месяц-другой восстанавливались и благополучно возвращались домой.

         Второй этаж – ПМЖ, для тех, кто пришел сюда доживать свой век, долгий ли, короткий, – кому как суждено. Большинство из обитателей второго этажа были в относительно здравом уме, могли самостоятельно передвигаться, или хотя бы самостоятельно есть и пить.

         Третий этаж – для самых тяжелых, кто уже мало что или вовсе ничего не понимал, кого кормили с ложечки или через трубку и возили на креслах-каталках. «Баклажаны» – так называли тех несчастных.     

         Баба Лиза обитала на втором этаже. Прожив здесь пять лет, причисляла себя к ветеранам. 

         Все, кто на втором, конечно, знали, что рано или поздно очутятся там, наверху. В случае, если не умрут раньше переезда. Словом, выбор был небогат: либо прямиком на кладбище со второго, либо – к «баклажанам», на третий. Перемещение на третий этаж многие воспринимали как большее наказание, чем сама смерть. Во всяком случае, так заключил Натан из их реплик.

         Шел Пасхальный пост, окончания которого большинство старичков ждали с нетерпением. Мучились из-за того, что приходится есть мацу вместо хлеба. Маца хоть и символ, и когда-то сорок лет спасала народ от голода в пустыне, но крошки забиваются под зубные протезы. Деснам больно. Поэтому приходится припрятывать в комнатах хлеб и тихонько носить завернутые в салфетки мякиши в столовую. За это нарушение, конечно, обеда не лишат, хлеб не отнимут и к «баклажанам» не отправят. Медсестры делают вид, что ничего не замечают. Ешьте, бабульки и дедульки, на здоровье. Только, чтоб тихо.   

         В зале постоянно работает телевизор. Почему-то выбран канал, где почти все время транслируют мыльные оперы: израильские, мексиканские, русские, американские – с ивритскими титрами. За быстро мелькающими титрами уследить не все могут. К тому же многие обитатели этого дома не знают иврита – владеют идиш и языком той страны, откуда приехали. Половина из них – русскоязычные. Но это не важно. Важно то, что в телевизоре бушуют страсти: там постоянно кто-то изменяет или хочет изменить, кто-то из ревности собирается застрелить или застрелиться, или сделать и то и другое.    

         С утра, после завтрака, «киноманы» садятся у большого экрана. Вряд ли помнят, что произошло в предыдущей серии, кто от кого забеременел, и чей муж собирался застрелить любовника чьей жены. Тем более, одна мыльная опера, после рекламы матрасов, автомобилей и водки «Абсолют», сменяется новой.

         И здесь, в этом царстве, возникает странное впечатление, что там, на улице, бурлит именно такая жизнь: с любовью, пистолетами, тайными свиданиями в отелях. Там изменяют, страдают, хохочут. Там – фонтаны, пляжи, рестораны. Там... все там. 

         А здесь, по эту сторону, – тишина. Бездвижье. И только два ожидания: когда придет проведать кто-то из родных, обычно дочка или сын. И когда придет смерть.

         А где она – смертушка, застанет меня? В моей комнате? Или в зале, за столом? А как лучше умереть? Лежа в кровати, во сне? Или сидя в кресле? Вон Абрам – умер в кресле. Сидел в зале, объявили, что время идти в столовую, а он не встает. Уже ТАМ. Счастливчик.

         О, не смейтесь, не смейтесь. Это все-таки очень важный вопрос, один из первостепенных: где с ней встретиться? Ведь она уже близко, уже в зале. Шныряет между кресел, толкает каталки, зацепляет костыли и палочки так, что они с грохотом валятся из ослабевших рук. Она, дрянь этакая, давит в грудь, толкает в спину, ставит подножки, и ты падаешь на пол, ломаешь себе кости. И, что в ней самое отвратительное, – постоянно хохочет, хохочет, – тебе в лицо. И никто ее не видит, никто из сидящих в зале. Вернее, ее видит каждый, но только каждый видит свою, свою проклятую, и никому нет дела до чужой.     

         Средство, которое помогает – это, как ни странно, неподвижность. Нужно замереть. Тогда гадюка пошипит перед тобой и, обманутая, удалится на какое-то время. Пойдет к тем, кто еще двигается, кто трепыхается. А я смогу спокойно додумать свою думу и найти ответ на самый важный вопрос: как же лучше всего умереть?..

         В одном углу зала, в клетке – канарейка. Насвистывает себе, клюет зерна. Вечером в восемь, почти как по часам, птица умолкает и прячет свою головку под крыло. Это – своего рода сигнал. Тогда дежурная медсестра накрывает клетку темной тканью и громко сообщает, что «рабочий день закончился».            

         – Лайла тов. Спать. Шлофн. Буэнос ночес, – говорит она на разных языках, хлопая в ладоши, чтобы разбудить дремлющих или впавших в очень глубокую задумчивость.

         Повздыхав и посетовав, что время-де летит так быстро и что еще один день прожит, те из старичков, кто в состоянии, поднимаются и, опираясь на палочки или металлические ходунки, отправляются в свои «квартиры», как они называют небольшие двухместные палаты. А неходячих увозят. 


                                               ххх


         Елизавета Марковна медленно шла на поправку. Ее нога, еще две недели назад распухшая и посиневшая после операции, возвращалась в норму: опухоль сходила, исчезали кружева синяков. Сняли швы. Рана заживала. И дух бабы Лизы тоже постепенно восставал из руин.      

         Пришла физиотерапевт – приветливая израильтянка. Предложила Елизавете Марковне свою профессиональную помощь: «научить ее ходить с новой ногой», то есть помочь подняться с инвалидной  коляски.  

         Баба Лиза на это предложение отреагировала очень бурно. Стала почему-то плакать и едва ли не прогнала бедную физиотерапевтшу. Та бы, наверное, ушла, да только не понимала, что говорит эта шумная старушка и почему так сердится. 

         А скорее всего, поняла, но не уходила. Ведь баба Лиза у нее не первая, кого приходится поднимать с инвалидного кресла. Понятно, что любому в такой ситуации было бы непросто: и бедро еще побаливает, и боязно к нему прикоснуться. А вдруг там штырь сдвинется? А вдруг рана откроется? А что, если воспаление началось  внутри? И придется ампутировать всю ногу! Но если не буду ходить, то и мозги быстро усохнут, мозги у лежачих быстрее отмирают, это баба Лиза знает хорошо, не первый год на земле живет. И тогда переведут наверх, к «баклажанам»... 

         – Ой! Как болит! Сура! Дай таблетку! – стонет баба Лиза, и медсестра из «дежурки» отвечает, что сейчас принесет.

         – Ты хотя бы попробуй встать на ноги. Вот увидишь – у тебя получится, – уговаривает ее Натан. 

         – Разве ты можешь понять мою боль? Где мне взять сил почти в девяносто лет, а? Я, даже когда руку поднимаю, то задыхаюсь от усталости. А тут – подняться на поломанную ногу! Ох, зачем я не умерла во время операции... А ты меня совсем не жалеешь. Даже не можешь посидеть рядом со мной пять минут. Вечно куда-то убегаешь...

         – Что же Ваша бабушка решила? Будет пробовать ходить или нет? – обращается физиотерапевт к Натану на английском. – Спросите ее.  

         Баба Лиза и не нуждается в переводчике:

         – Конечно, буду пробовать. Разве у меня есть другой выход?


                                               ххх


         Соседка бабы Лизы – Фейга. Она соседка по палате и по столовой, в зале они тоже сидят за одним столом.  

         Фейга – новичок здесь, появилась несколько месяцев назад. Она тучная, как будто бы вся отекшая. Розоватые мешки под большими заплаканными глазами. С головой у нее определенно уже не все в порядке, но еще не до такой степени, чтоб попасть на третий этаж.

         Волосы у Фейги всклокочены, верхние пуговицы халата часто незастегнуты. Она то печальная, то сердитая. Хоть и соображает плохо, но достаточно для того, чтобы понять, что очутилась в доме престарелых.      

         Несколько раз в неделю к ней приходит дочка. Дочке лет шестьдесят. Входя в зал, широко и как-то неестественно улыбается всем – и медсестрам, и старичкам. Очень громко со всеми здоровается. Наверняка, ей непросто идти по этому залу под пристальными взглядами всех сидящих. Стыдно. Поэтому и улыбается так.    

         Фейга явно не любит бабу Лизу. Сидя за столом, ни с того ни с сего начинает извергать на нее громы и молнии:

         – Ты – стукачка! НКВДистка! Из-за тебя люди сидели в тюрьме! Еще ты работала бухгалтером: подделывала документы и брала взятки!    – О, начинается. Лучше на себя посмотри, что ты натворила в своей жизни, – хмуро отвечает ей баба Лиза.

         Натан недоуменно смотрит на обеих. Откуда Фейга знает такие подробности из жизни бабы Лизы? Неужели психически нездоровые люди обладают способностями видеть прошлое и предсказывать будущее?

         – Что я? Что я? – громко отвечает Фейга. – Я честная. Я сидела в лагере, ела баланду. Работала в колхозе. Любила мужчин. Рожала, делала аборты. Я и сейчас хочу любить мужчин!  

         – О-о, Фейга хочет замуж! Вы слышали последнюю новость? Фейге нужен мужчина. С хорошим органом. Девочки, готовьтесь: скоро будет хупа. Фейга, надеюсь, ты меня тоже пригласишь на свадьбу? – спрашивает ее женщина по имени Сима.

         Крупная, как слон, с очень распухшими ногами из-за нарушения работы эндокринных желез, Сима еще относительно молода – ей нет семидесяти. Она совершенно одинока: муж умер, дочка давно живет в Австралии. Покряхтывая, Сима ходит по залу, уперев руку в широкую поясницу. Шаркает по полу туфлями, разрезанными сверху, чтоб их можно было как-то натянуть на распухшие ноги.   

         – За кого же мы выдадим Фейгу замуж? Рива, у тебя нет приличного парня для Фейги? Сура, а у тебя? Я знаю: мы ее выдадим за Ицика, – Сима подходит к одному старичку в ермолке на лысой голове.

         Ицик сидит на стуле, безучастными, совершенно пустыми глазами смотрит перед собой. Его уже кормят с ложечки. 

         – Ицик, у меня есть для тебя невеста. Тебе нравится Фейга? – спрашивает Сима, кладя свою лапу на плечико Ицика. – Ты согласен? Вот и договорились. Только смотри, храни ей верность и не изменяй, – хохотнув, Сима отходит от Ицика. – Боже, здесь все сумасшедшие. Я скоро сама стану сумасшедшей. Нужно бежать отсюда, бежать...

         – Нет, Ицик для меня очень старый, он уже «баклажан», – пытается шутить Фейга. – Иди сюда, сыночек, – подзывает она Натана. – Скоро придет мой сын. Он – известный математик, профессор в Иерусалимском университете. Он очень занят, поэтому не может придти ко мне. Мой сыночек очень меня любит, очень. Он так не хотел, чтоб я сюда шла... 

         – Ты – дрянная мать! – вдруг шипят на нее две старушки, до сих пор мирно сидевшие за соседним столом. – Ты думаешь только о себе. Ты что, хочешь испортить своим детям жизнь? Как бы они могли за тобой ухаживать, если им нужно работать? Или они должны ради тебя пожертвовать своими семьями? 

         – Нет, нет. Я хорошая мать, хорошая. Я думаю о своих детях, только о них. Я их очень жалею. Поэтому я согласилась сюда придти. Сама попросила дочку, чтоб отвела меня сюда, – доказывает Фейга, и слезы в два ручья льются из ее больших мутных глаз.

         – Бедная, бедная, бедная... – тихо повторяет баба Лиза. Не глядя на Фейгу, незаметно смахивает слезинку, бегущую по щеке. – Ей еще нужно будет привыкать, долго привыкать, пока смирится и успокоится, пока перестанет себя растравливать этими мыслями... – Но общее настроение захватывает и ее: – Ой, нога! Сура, дай таблетку! Умру от боли!

         Весь зал приходит в движение. Будто бы по тихой воде прошел огромный корабль и поднял высокие волны. 

         – Не могу больше этого выдержать! Замолчите вы все! Неблагодарные! Вас тут кормят, поят, моют ваши задницы, а вы еще чем-то недовольны! Фейга, замолчи, а то Ицик передумает и не женится на тебе. Баба Лиза, хватит, у меня от твоей ноги уже голова болит. И все вы замолчите! Вас всех нужно отправить на третий этаж, всех! – возмущается Сима. 

         – Ой, нога! Су-ра!

         – Я хорошая мать, хорошая. Я сидела в лагере, в Норильске! 

         – Ну так что? А я в Треблинке!

          Даже Ицик – и тот, вышел из окаменелости и приподнял голову.

         – Все, девочки, довольно, не надо ругаться, – призывает всех, как малых детей, медсестра, поднявшись со своего стула в «дежурке».

         Опытным взглядом определив, кому сейчас нужна ее помощь, подходит к Фейге. Гладит ее:

         – Не плачь, дорогая, не плачь. Они все тебя любят. Но им самим тоже трудно. И дочка твоя тебя любит. И сын. Он к тебе скоро придет, просто он очень занят. У них же, у профессоров, сама знаешь, какая напряженная жизнь. Все будет хорошо, все будет бэсэдер...


                                               Глава 9


         Они стояли с Софией (Сурой) неподалеку от дома престарелых. София была не в униформе медсестры, а в легком брючном костюме. Ее смена закончилась, и она собиралась домой.

         Но одна из дорог впереди была перегорожена полицейскими машинами. В глубине перекрытой улицы стоял джип. Из него были выдвинуты специальные металлические захваты, в которых был зажат какой-то темный ящик. Этот ящик грузили в бронированный кузов, а потом должны были увезти.  

         Как пояснил полицейский, кто-то из жильцов дома напротив увидел на обочине дороги подозрительный ящик и позвонил в полицию. Обычная ситуация.

         Натана же больше всего поразило не спокойствие полицейского, а почти полное безразличие к этому окружающих. Пешеходы шли себе мимо, изредка бросая ленивые взгляды вглубь улицы. Водители, вынужденные ехать в объезд, сердились, некоторые громко ругались. Словом, будто бы сейчас там нашли не ящик, возможно, начиненный смертью, а дохлую кошку. Случись такое в Нью-Йорке, пришлось бы специально вызывать отряд полиции для разгона любопытных.   

         – Вам тут скучать не приходится, – Натан кивнул в сторону джипа и полиции. 

         – Да. Но я уже научилась переживать только по мере поступления проблем, – София достала из сумочки пачку «Виржиния Слим» и закурила. 

         Она выглядела немного моложе своих пятидесяти лет. У нее было приятное, полноватое лицо, с тонким носом и узким подбородком. Рыжеватые курчавые волосы были собраны сверху и заколоты.  

         Посмотрела на свои часики:

         – Подожду, пока они закончат, чтоб не делать крюк.

         Видимо, ей хотелось немного поболтать, поэтому и не уходила.

         – Нелегко Вам с моей бабушкой? 

         – Поначалу было трудно, потом привыкла. А в последнее время  даже как-то полюбила ее. Однажды и совет у нее попросила, – София мельком взглянула на Натана, словно решая, можно ли ему открыть кое-что личное. – У меня были нелады с мужем, едва не дошло до развода. Спросила и вашу бабушку, как мне быть. Спасибо ей, подсказала... – она сделала неглубокую затяжку и выпустила струйку дыма. – Очень она за вас переживает: и что ребенка у вас нет, и что мало денег зарабатываете своими книгами.  

         – Что поделать, не все в нашей воле. Знаете, мне хочется у вас кое-что спросить, вернее, рассказать...

         Натану все не давали покоя слова Фейги. Баба Лиза – доносчица! НКВДистка! Из-за нее люди попадали в тюрьмы! А ведь это правда, правда...

         Об этой темной страничке биографии Елизаветы Марковны знали в семье. Но для всех остальных – друзей и знакомых – это оставалось неизвестным.

         Дело было в Бишкеке, куда она эвакуировалась во время войны. Занесло, так сказать, из центра Европы к самым предгорьям Тянь-Шаня.   

         В войну Бишкек (тогда он назывался Фрунзе) стал городом ссыльных: российских немцев, татар, турок – словом, всех «неблагонадежных» народностей. Для органов там было работы невпроворот. Еще бы! Кто же из особистов хотел идти на фронт, если можно было раскрывать опасные государственные заговоры на окраине сталинской империи, в горах Тянь-Шаня?  

         Бабу Лизу пригласили в НКВД: «Вы, Елизавета Марковна, женщина умная, красивая, имеете почти законченное высшее образование. Наверное, будете удивлены, узнав, что в городе окопалось немало антисоветских элементов. В такое тяжелое время, когда весь народ... Мы кое в чем подозреваем Вашего старшего бухгалтера, товарища Н. Вернее, не до конца верим в его честность и благонадежность перед Родиной.

         Вот Вам тетрадка. Вы в нее, пожалуйста, записывайте все выражения Н., которые Вам покажутся странными. Вот и все. А у Вас, если не ошибаюсь, четырехлетняя дочка на руках. Девочке нужно хорошо питаться. И в доме должно быть тепло, нужны дрова. И лекарства нужны. Вы же сами знаете, как часто теперь умирают дети... Отказаться от нашего предложения, конечно, Вы можете, Ваше полное право...

         Зачем же Вы так сразу отрицательно качаете головой? Вы нам показались женщиной умной. Неужели мы в Вас ошиблись? Подумайте хорошенько еще раз. Кстати, один товарищ, очень сознательный, написал нам письмо, где упомянул и Вас тоже. Очень любопытное письмо...»      

         И так, не спеша, то ласковым тоном, то грубым. С потухшей папироской в пепельнице. С пачкой «Беломора» на столе. А в окошке, за его спиной, – деревья, солнышко. И какое-то загадочное письмо от сознательного товарища. И малая дочка. И от мужа никаких вестей. Говорят, расстрелы там, в Вильнюсе, за каждого пойманного еврея немцы дают десять рублей, но литовцы выдают их бесплатно. Вранье, конечно. Но какое-то предчувствие, что овдовела. В двадцать три года... 

         И папироска снова прикурена. А вот как отведет сейчас в камеру! И там... «А Вы женщина молодая, красивая...»

         Словом, взяла баба Лиза ту проклятую тетрадку. Записывала все, что странного говорил старший бухгалтер завода. Потом отнесла тетрадку в кабинет к тому, с папироской. И сразу подвезли ей домой дровишек, а зима выдалась холодная, и лекарства понадобились для дочки, и белый хлеб, и даже масло на хлеб. Но завяз коготок – дали бабе Лизе новую тетрадку. А старшего бухгалтера увели. Э-эх...  

         Узнав «бишкекскую страничку» Елизаветы Марковны, Натан одно время испытывал к бабушке из-за этого едва ли не презрение. Ему было стыдно, что в их семье, что его бабушка... – стукачка! Раз уж на то пошло, лучше бы сидела в тюрьме, если времена были такие – либо стучи, либо мотай срок. 

         Тогда он был слишком молод, скор в осуждениях. Но с годами многое в своих взглядах пересмотрел. Особенно после прочтения «ГУЛАГа». Если сам Солженицын – титан! – и тот признается в своей книге, что согласился быть стукачом в лагере и даже получил секретную кличку – Ветров, придуманную ему особистом во время вербовки! (Но не стучал.) Так чего хотеть от двадцатитрехлетней женщины, белоручки, из семьи адвоката, у которой вплоть до самой войны были гувернантки? С ребенком на руках попала в далекий, дикий Бишкек. А ребята из органов свое дело знали, звездочки на погоны получали не зря...

         – О чем же вы хотели меня спросить? – София недоуменно посмотрела на Натана. Вот они какие – писатели: вроде бы нормальный человек, разговаривает о том о сем, и вдруг – куда-то улетает мыслями. Наверное, сочиняет новый роман.

         – А-а... – он словно очнулся. – Смотрю я на этих бабушек в доме престарелых. Сколько же им довелось хлебнуть на своем веку! И так печально заканчивают свою жизнь. Да, уход за ними прекрасный. И даже педикюр им делают, и перманент. Но какие-то они... одичавшие душой. 


                                               Глава 10  


         Вот и Пасха прошла. Натан взял билет обратно в Нью-Йорк: улетает через неделю. Напоследок поедет с Томом в Эйлат, на Красное море. Оттянется там немножко. Интересно, чем же все-таки Том занимается? Что у него за таинственный бизнес? Том в одном не меняется: по-прежнему говорит загадками, играет в шпионов. 

         Баба Лиза пыталась ходить. Уже становилась на ноги, опираясь на ходунки. Но сделать шаг все никак не могла. Мешал страх. Дрожали руки.  

         Натан видел, что, несмотря на все оптимистичные уверения физиотерапевта, бабушка внутренне себя готовит к пожизненной прикованности к инвалидному креслу. Поэтому и нервничает так, и капризничает больше обычного.

         Как же ей сказать, что он скоро уезжает, что уже взял билет? Жалко ее. Но что делать?..  

         Он поездил по стране. Конечно, побывал в Иерусалиме. Прикоснулся к холодным, гладким камням Стены Плача, воткнул туда и свою записку, и записку бабы Лизы. (Хоть и подмывало любопытство, но записку бабушки не прочел.) 

         Попросил у Всевышнего, понятно чего: ребенка, в сравнении с девяностолетней Саррой, Аня – еще девочка; новых книг, чтоб вдохновение не покидало. Даже и про бабу Лизу попросил – чтобы смогла ходить. 

         Побывал и в Иудейской пустыне, и на Голанских высотах.  Записями и пометками исчеркал несколько блокнотов.

         ...А в Афуле пели горлицы. И в небе грозно гудели турбинами истребители F-16, направляясь куда-то на север, в сторону Ливана. И было непонятно, летят ли они бомбить или это пока только обычный учебный полет.        

         Еще один теракт был совершен в Иерусалиме – араб в хасидской одежде взорвал автобус. Оказывается, одеяние хасида очень удобно: под лапсердаком легко прятать взрывчатку. Никаких подозрений. А пейсы можно приклеить.  

         По телевизору – все крупным планом: кровь на разбитых стеклах, носилки с убитыми и ранеными, хасиды в перчатках, собирающие на месте взрыва останки в специальные мешочки. Все должно быть сохранено, каждая частичка тела еврея, кстати, и не еврея тоже – каждая косточка, каждый суставчик, – все в мешочек. Потому что когда придет Мошиах, а придет Он, не сомневайтесь, начнется всеобщее воскресение. Тогда – не сомневайтесь, пожалуйста, верьте и этому, – косточка соединится с косточкой, мышца – с сухожилием, все стянется, свяжется и в один миг предстанут пред лице Мессии народы, – все, со времен основания мира. И начнется новая, удивительная эра, новая жизнь. Не такая, как сейчас, а жизнь иная, какая должна быть, настоящая. И будут рядом мирно лежать ягненок с барсом, а волк с козленком. И не будет врагов, ненависти, крови. Земля перестанет производить тернии и волчцы. И потекут реки меда и молока. Все это произойдет непременно, быть может, даже завтра утром, или сегодня вечером...    

         Но пока, увы, приходится хоронить погибших, еще троих. Двоих – сегодня вечером, одного – завтра утром. Что-то говорят по телевизору их родные. Отцы, братья и мужья в ермолках читают Кадиш скорбящих (еврейская поминальная молитва – авт.). Плачут жены, сестры, матери, отрезая на кладбищах от черных своих платьев кусочки воротников. Раввины молятся. Премьер-министр выражает соболезнование. Завтра утром будут хоронить еще двоих. Почему двоих? Ведь осталось последнего, третьего? Все правильно, но еще один скончался в госпитале от ран, не спасли. А-а...  

         Снова – отец или брат – по телевизору, по радио, в приемниках автомобилей – читает Кадиш по умершему. Матери и жены надевают черные платья. Висят эти проклятые черные платья в шкафах. Хочешь или нет, надеть все равно придется.   

         Все звонят друг другу – в Хедеру, Тель-Авив, Ашдод. «Твои все живы? Никто не ранен? Слава Богу, Барух Ашем!..» У каждого магазина на входе – охранники. Обыскивают входящих, «прозванивают» детекторами, заглядывают в сумки, в глаза. И выходят в понедельник утром из подъездов домов солдаты – пареньки восемнадцати лет, очкарики, тянут автоматы и вещмешки к автобусным остановкам. И полные автобусы солдат. 

         И в доме престарелых – бункер со стальной дверью. Там внутри – противогазы, лекарства, бутыли с питьевой водой и баллоны с кислородом. У каждого старичка и старушки – свой противогаз, именной. У «баклажанов» тоже. И у бабы Лизы. И у Фейги. И у Ицика. Каждому специально примеряли, подбирали размер. Кто знает, может, уже сегодня вечером или завтра утром случится не приход Мошиаха, не всеобщее воскресение, а ракетный обстрел. Придется спускаться в бункер.    

         После взрыва и похорон все поникли. Весь город, вчера еще такой веселый, такой Пасхальный, в цветах и вине, стал унылым, мрачным. 

         Никто не смотрит в глаза другого. Боятся показать, что теряют надежду, что устали ждать, устали верить. Ладно с Ним, Мошиахом, может, Он и не придет никогда. Но как бы просто пожить, чтоб без взрывов? Чтоб не показывали по телевизору эти раскуроченные автобусы, разбитые стекла, хасидов с мешочками для останков? Ведь так хорошо можно бы жить. Вдыхать запахи в масличных рощах. Купаться в горных речушках. Сидеть в кафе. Но почему-то такие простые радости кажутся неосуществимыми мечтами. И где? На земле, которую Всевышний обетовал Своему народу...   

         День Поминовения! Помни обо всех усопших, обо всех мучениках, о всех погибших! Не забывай, чьей кровью и чьей жизнью тебе досталась свобода. Пусть даже такая свобода, со взрывами. 

         Натан ходил по улицам Афулы. Чувствовал непонятную вину из-за своей непричастности к этим страданиям своих единокровников. Отсюда, из прекрасного израильского далека, Нью-Йорк, несмотря на теракт одиннадцатого сентября, все равно казался ему городом сытым и благополучным.

         Увы, не понять ему жителей Израиля, хоть он и еврей, и все евреи, вроде бы, – братья. Но ведь не живет он их страданиями, не видит в Нью-Йорке по телевизору все эти сцены после терактов, не боится в Нью-Йорке ездить в метро и без обыска входит там в любой супермаркет. 

         Он здесь – чужой. У них, в Израиле, своя жизнь. И привыкнуть к такой жизни трудно. Куда легче привыкнуть к американскому комфорту.  

         Но что-то странное стало происходить на улицах города. Траурные мелодии, звучавшие с утра, почему-то смолкли. Все вокруг пришло в движение – вдруг, под вечер, с первыми звездами.   

         Из домов стали выходить люди, выносить столы и мангалы. «Р-р-р» – задрожала земля, по дорогам пошли танки и бронетранспортеры. И девушки в шортиках, с налитыми такими, ах-ах! – задницами, и в футболочках. Загорелые такие, сочные... Все улыбаются, смеются. А-а... День Независимости. Как? Сейчас? Подождите, минутку! Я ведь предавался трауру. Вспомнил и про своего деда Натана, погибшего в войну. 

         Неизвестно, где и как он погиб. Может, его расстреляли в первые дни войны, а может, позже, – в сорок втором или сорок третьем, – при ликвидации гетто. Натан всегда представлял себе деда не смертником, не жертвой, а героем. Одним из тех, кто организовал в гетто группу самообороны и готовил восстание. «Нас не поведут, как овец, на бойню!» – так начиналось их знаменитое воззвание...

         – Эй, хавер* (друг, приятель)! Ты почему не пьешь? Почему такой грустный? – окликнул его какой-то мужчина у широкого стола, на котором стояли бутылки водки, пиво, лежала горка только что сваренной кукурузы.      

         – Да? А что, надо пить? – Натан взял протянутую рюмку водки и початок кукурузы. Дал какие-то деньги.

         – Конечно! Ты где живешь – на Луне? – мужчина легонько постучал пальцем по своим часам на руке. – Уже начало девятого. День Поминовения закончился. Начался День Независимости. Праздник!* Еврей не должен быть грустным. Пусть грустят наши враги!

(*В Израильском календаре праздник День Независимости начинается сразу же по окончании Дня Поминовения, в восемь часов вечера – авт.)    

Девчонки взобрались на танки и БТРы и, сбросив босоножки, танцевали на броне. Солдаты, оставив автоматы, вылезли из люков кабин, обнимались с девушками.  

         Натан встречал сейчас медсестер и санитаров из дома престарелых, с их супругами и детьми. И продавцов книжных магазинов, с которыми успел познакомиться, и гидов из турбюро. Одна из девушек, стоящая на бронемашине, громко звала его: 

         – Иди сюда! Ты что, не узнаешь меня? Я работаю в баре. Американец! Писатель! 

         Положив руки друг другу на плечи, танцевали хасиды. Развевались полы их черных лапсердаков. «Мошиах! Мошиах!» – выкрикивали они, и такая радость была на их лицах, что Натан, уже порядком захмелевший, вдруг ощутил себя навеки и неразрывно слитым с ними всеми – санитарами, таксистами, солдатами, хасидами...

         А на темных холмах вспыхивали шестиконечные звезды. Бабахнул гром салюта. Все небо засверкало.

– Иди сюда! Американец!.. Мошиах! Мошиах!.. Хавер, почему не пьешь?.. Нас не поведут, как овец, на бойню!.. Пусть плачут наши враги!..

Взяв руку девушки, он полез было на бронемашину. Но девушка почему-то руку выдернула. Хохотала, видя, как этот неуклюжий пьяный писатель шлепнулся на траву.

         Поднявшись, Натан засмеялся и направился к хасидам. Вклинился в их крутящееся кольцо.


                                             Глава 11


         – Иди! Иди, бабушка! Не бойся! 

         Она, в голубеньком халатике, стояла, окруженная целой армией помощников, – физиотерапевт, медсестра  София, Натан.

         И все тридцать пар глаз в зале были устремлены на нее – низенькую, щупленькую, опирающуюся дрожащими руками на ходунки. Даже киноманы оторвали свои взоры от телеэкрана. Сейчас в этом зале происходило нечто, по своей значимости, по накалу эмоций затмевающее все страсти-мордасти любой мыльной оперы. Какие там к черту измены и погони! Все это глупости, чепуха.

         Шутка ли! Женщина почти в девяносто лет, с поломанным бедром, перенесшая сложную операцию, пытается встать на ноги и ходить. Не хочет быть калекой. Ни за что не желает на третий этаж.    

         Баба Лиза сжимала, что было сил, трубки ходунков, сверху обтянутые мягкой кожей. Вся дрожала. Не столько от физического напряжения, сколько от волнения. 

         Физиотерапевт легонько поддерживала ее с одной стороны под мышку, медсестра – с другой.

         – Бабушка, давай, давай... – просил Натан.

         Несколько раз она набирала глубоко воздух и... все равно не ступала с места. Стало ясно, что и в этот раз фокус не удался, что не смогла старушка перейти черту, в один маленький шажок преодолеть пропасть, отделяющую ее от мира ходячих. Что ж, оно и понятно. Возраст. Силы не те. И дух не тот.

         Не страшно, не беда, будем пробовать еще. Может, завтра получится. Может, послезавтра. Или через год. Время есть, спешить некуда. Может, никогда. Люди живут и сидя, прикованными к инвалидным коляскам. Находят радости и в таком существовании: читают, смотрят телевизор, размышляют. 

         Да и куда, собственно, ей идти? На танцы? И зачем ей ходить? Ведь здесь, в доме престарелых, полный сервис: все подадут, отнесут. И отвезут. 

         Физиотерапевт незаметно кивнула медсестре и губы поджала: мол, все, надо ее сажать обратно в кресло.

         – Молодетс, бэсэдер, – голос физиотерапевтши звучал слащаво и фальшиво, как у воспитательницы в детском саду, когда она хвалит ребенка за каракули на бумаге. 

         Что?! Какая сила помогла бабе Лизе поднять своими дрожащими, дряблыми руками ходунки, оторвать их от пола? В книгу каких рекордов это вписать?!

         Натан увидел, как расширились от удивления глаза физиотерапевта, как вздрогнула медсестра:  

         – Лиза-а?..

         Шажок. Маленький, крохотный, сантиметров на пять. Еще шажок. Еще.  

         – Какая она больная? Она здоровее всех нас... – зашипела одна старушка, глядя бабе Лизе вслед.

         – Твой бабка – герой, с такой можно идти на любой фронт, – сказал Натану на ломаном русском сухощавый старичок, опирающийся на палочку. Он был из чешских евреев, в Отечественную войну помогал переправлять евреев из Италии в Палестину. Потом попал в плен к англичанам, бежал из лагеря и продолжал воевать.  

         Натан не сводил глаз с удаляющейся фигуры в голубом халате. Еще шажок. Еще... Скорчил гримасу, чтобы задержать набежавшие на глаза слезы.


                                               ххх  


         – Ничего не понимаю. Все мужчины – бандиты, все женщины – проститутки. Кошмар, да и только, – баба Лиза отложила закрытую книгу. На салфетку рядом опустила свою большую лупу с черной пластмассовой ручкой. – Неужели это кто-то читает?

         – Да, читают. Ты немного отстала от жизни, бабушка. В моих книгах еще все изображено романтично, даже старомодно.

         – Не понимаю и понимать не хочу, – перебила она. – Все ваше современное искусство – одна порнография. И в телевизоре тоже сплошная порнография: все прыгают, визжат и дрыгают ногами. Моя бы воля – разбила бы этот телевизор и сожгла бы все ваши современные книги, – она приблизила к глазам согнутую в кисти руку, посмотрела на часы. 

         Зал уже опустел. Клетка с канарейкой была завешена. Уборщица вытирала столы.

         – Ты молодец, что начала ходить, – Натан вдруг взял руку бабы Лизы. Хотел сказать ей о том, как гордится ею.

         Она улыбнулась. Посмотрела на него так, будто увидела впервые:

         – У тебя появились седые волосы. Ты очень... – запнулась, как будто не могла подобрать нужное слово. – Ты очень изменился за последние годы. Стал более терпимым к людям. Стал мужчиной... – накрыла его руку своей ладонью. – Ладно, уже поздно. Тебе пора идти. Отвези меня в мою квартиру. Там уже Фейга ждет. Будем с нею вести ночные дебаты о том, кто какой грех в жизни совершил. Нам есть о чем вспомнить. Будем каяться. Может, Бог услышит. Услышит, как считаешь? – в ее голосе как будто звучала скрытая тревога. 

         – Не знаю. Должен услышать.

         – Представляешь, иногда с ней так разговоримся, так распереживаемся, что потом не можем заснуть. Ворочаемся до утра. Нужно попросить Суру, чтоб увеличила мне дозу снотворного.

         – Ты пойдешь сама или тебя отвезти? – спросил он.

         – Повези. Я сегодня уже находилась за день. Устала.

         Натан помог бабе Лизе осторожно переместиться из обычного кресла в инвалидную коляску. Повез ее по коридору в палату. Смотрел сверху на ее маленькие, опущенные плечи под халатом. На ее седые, редеющие волосы. Теперь, когда был взят обратный билет на Нью-Йорк, о чем баба Лиза еще не знала, он испытывал к ней сильную жалость и даже новое чувство, похожее на любовь...

         Здесь, в доме престарелых, он впервые с предельной ясностью осознал то, что бабушка не бессмертна. Что и он тоже, как и другие люди, независимо от возраста, – ВСЕ стоят перед великой тайной Вечности. И в свете этого «открытия» такими нелепыми, мелочными, глупыми! – теперь казались ему все его прежние обиды, претензии, скорые суды...

         По дороге Елизавета Марковна бросала взгляды в раскрытые двери других палат-квартир – любопытно, что делается у соседей?

         – Да, чуть не забыл тебя предупредить: я завтра не приду. И послезавтра тоже, – промолвил он, когда «въехали» в комнату.

         Там, на одной из кроватей, лежала Фейга, постель бабы Лизы уже была расстелена. 

         Над кроватью бабы Лизы висела знакомая свадебная фотография – баба Лиза с дедом Натаном. Она – в белом платье, волосы завиты, губы улыбаются, как улыбаются и глаза. И дед Натан – в костюме и при галстуке, слегка склонившись к жене. 

         Этот снимок всегда в памяти Натана вызывал строфу из стиха Блока:

         «Я и молод, и свеж, и влюблен,

         Я в тревоге, в тоске и в мольбе,

         Зеленею, таинственный клен,

         Неизменно склоненный к тебе...»

         Кстати, на стене возле кровати Фейги – похожая фотография, где молодая женщина лет двадцати, тоже полная жизни, рядом с мужчиной в гимнастерке...

         – Куда это ты собрался? – баба Лиза насторожилась. – И почему на три дня?

         – В Эйлат, с туристической группой.

         – Неправда. Ты едешь с Томасом. Я же знаю, что ты едешь с этим бандитом! – ее лицо стало суровым. 

         – А даже если и с Томом? Что с того? Он – мой друг детства, – сердито ответил Натан, досадуя в душе на свою болтливость: зачем сказал ей про недавнюю встречу с Томом? Попутно, в очередной раз поразился и проницательности бабушки. Ничего от нее не утаишь!   

         – Натанчик, внучек. Пожалуйста, прошу тебя, – она перешла на плаксивый тон. – Не едь. Это добром не кончится. Твой Том сидел в тюрьме в Литве и здесь тоже непонятно чем занимается. Он тебя втянет в беду...  

         – Не волнуйся. Все будет хорошо. 

         Фейга, до сих пор неподвижно лежавшая на кровати, повернула к нему лицо:

         – Сыночек, бабушку нужно слушать. Никуда не едь. Иначе тебя застрелят, и ты будешь лежать в яме. 

         – Замолчи! Чтоб твой язык отсох! – взорвалась на Фейгу баба Лиза. Снова посмотрела на Натана, но уже твердо. – Знай: если ты поедешь, то в живых меня не застанешь, – и потянулась к кнопке кровати, чтобы вызвать медсестру.  

         ...– Ой, больно. Как больно... – доносилось из палаты, когда пришедшая медсестра укладывала бабу Лизу в кровать. – Как же все это выдержать?.. 


                                               Глава 12


         Многие магазины Хайфы еще были закрыты. Но дороги, слишком узкие для города с таким количеством машин, уже были запружены автомобилями, в некоторых участках возникли пробки. В такую-то рань!

         – Значит, план сегодняшнего дня таков: сперва делаем бизнес, кое-куда заедем и кое с кем повидаемся. Это много времени не займет, к обеду управимся. Потом заправляем полный бак и... – Томас присвистнул. – Прямым ходом – в Эйлат. Номер в отеле забронирован, все ништякас. Кстати, ты не забыл взять свою книгу? Будет мне что почитать на отдыхе.             

         Они вышли из кафе и направились к машине Тома, припаркованной неподалеку. Но шли почему-то не по прямой, а свернув в какой-то переулок.     

         – С каких пор ты ходишь лабиринтами? – спросил Натан.

         В глубине его души все же шевелился нехороший червячок. Уж слишком разнервничалась баба Лиза перед его уходом. Понятно, что не хотела лишаться его присутствия, каждой крупицей которого так дорожила после стольких лет одиночества. Вот и устроила сцену.  

         «Ты меня видишь в последний раз! Все, я умру! Прощай, внук!..» Сколько раз баба Лиза произносила эти роковые слова в разных случаях, вытирая при этом слезы, и тянулась к Натану своими пухловатыми руками, привставая на цыпочки. Натан послушно наклонялся, чтоб бабушке было легче. Он уходил в армию – баба Лиза поцеловала его «перед смертью» (своей); уезжал в Америку на год – баба Лиза за столом произнесла тост, в который вплела неизменный мотив своего «умирания», из-за чего все гости взгрустнули; приезжал в Израиль проведать родных, баба Лиза встречала его со словами: «Какое чудо: я дожила в этот раз», а провожала: «Прощай, теперь уже навсегда...»     

         А может... Может, в такой ее манере расставаться была скрыта большая человеческая правда? Ведь никогда не знаешь, что произойдет завтра, сегодня, через минуту...   

         – Да, брат, работа у меня такая, что приходится ходить лабиринтами, – Томас вытащил из кармана связку ключей. – Прошу, мистер. Сумку свою забрось в багажник, а сам садись на переднее сиденье. Теперь задавай мне поменьше вопросов, сейчас все сам поймешь. 

         Сев за руль машины, Томас достал свой мобильник:

         – Менахем? Все, как обычно? Бэсэдер, буду через пятнадцать минут. 

         Вж-ж-жих! – завелся мотор. 


                                               ххх


         ...В некоторых местах Хайфа отдаленно напоминает старый Вильнюс. Также Хайфа чем-то похожа и на район Гринвич-Виллидж в Нью-Йорке, где на тихих улочках еще витает старинная печаль уходящих веков…

         Но к делу это сейчас никакого отношения не имело. Во всяком случае, к тому делу, которым занимался Томас и – невольно – сидящий рядом с ним мистер Натан из Нью-Йорка, как представлял его Том своим «клиентам».

         Его машина носилась по улицам Хайфы. Томас сейчас был предельно сосредоточенным и серьезным. С Натаном почти не разговаривал. Принимал телефонные звонки и сам кому-то звонил. По окончании разговора часто извергал самую грязную ругань в адрес каких-то Бень, Сар, Мойш. Не переставая, смотрел во все зеркала заднего вида, нет ли за ним чего подозрительного. 

         Остановившись на «точке», открывал боковое стекло, и в салон всовывался какой-то тип. Сначала недоуменно смотрел на Натана, мол, кто этот пассажир?

                   – Все бэсэдер, не переживай. Это мой друг, мистер Натан из Штатов. Он там торгует коксом. Привез мне немного, на пробу. Без примесей, кошерный. Хочешь взять? – рука Тома ныряла под сиденье, где была спрятана небольшая упаковка.

         – Сколько ты хочешь за грамм? 

          Клиент передавал Томасу свернутую купюру и брал из его рук крохотные целлофановые пакетики. Все это – разговор, передача денег и наркотиков – занимало не более минуты.

         Неподалеку от банка «Леуми» к ним подошли два молодых хасида. Один из них, просунув через окно голову, не снимая шляпы, передал Тому деньги. Говорил он на какой-то чудовищной смеси иврита и русского. 

         Потом в их машину на заднее сиденье лихо запрыгнула красотка в облегающем джинсовом костюме:

         – Шалом. Я затрахалась тебя ждать. Если будешь опаздывать, уйду к другому. Понял?  

– Извини. Встречал в аэропорту друга, из Нью-Йорка. Он, кстати, привез мне немножко кокса. Хочешь попробовать? Их, американский, с нашим не сравнить, наш просто говно. Нет, в долг я не даю, у меня железное правило. Но для тебя, так и быть, сделаю исключение, – Томас передал девушке пакетики. – Да, скажи Хаиму, что у него будут большие проблемы, если не вернет мне пять тысяч.

         Девушка вышла и, как ни в чем не бывало, размахивая сумочкой, пошла по улице. 

         – Лерва*, – промолвил Том, глядя ей вслед.

(*Лерва – по-литовски гулящая девка, шлюха)

Натан сидел молча. Признаться, к такому он не был готов. Том – наркоторговец! Влез в такую грязь! Еще и использует их давнюю дружбу в коммерческих интересах.

         Смущали и проезжающие мимо полицейские машины. Натану то и дело казалось, что сейчас их остановят, потребуют выйти, устроят обыск. Наденут наручники. А потом доказывай в участке, кто есть кто. 

         Грустно. Ни черта не осталось от их дружбы. Какие-то детские воспоминания, дурачества юности. Слабенькие запахи, источаемые уже опавшей листвой. Впрочем, еще там, в Вильнюсе, когда им перевалило за двадцать, уже было видно, что они с Томом – слишком разные люди и дороги их начали расходиться…

Потом Натан подружился с Эдикасом Басийокасом. Вместе учились в универе. Эдикас – родом с хутора под Паневежисом. Самородок, он виртуозно соединял фольклор и модерн в своих стихах. Литовский язык, не слишком мелодичный и гибкий для поэзии, во всяком случае, менее мелодичный, чем русский или английский, в стихах Эдикаса раскрывался в таком неповторимом звучании, с такими обертонами!     

         Перед глазами Натана возник фонтан, неподалеку от старого Вильнюсского кукольного театра. Еще было холодно, весна только началась, и фонтан был выключен. Вдвоем с Эдикасом – студенты первого курса – они сидели на гранитном холодном бортике. Спешили куда-то прохожие, на кольцевой разворачивались троллейбусы. Эдикас, в меховой шапке, сдвинутой на самую макушку, читал свои стихи, говорил о призвании поэта, что призвание это от Бога, не от людей...

         Эдькаc, хэй! Как ты там, в свободной Вильне? Как твой литературный журнал?.. 


                                               ххх  


         – Ты не боишься этим заниматься? – спросил Натан, все сильнее мучимый какими-то плохими предчувствиями. Может, не ехать ни в какой Эйлат? Попросить Тома, чтоб подбросил его к автобусной остановке, и вернуться обратно в Афулу? 

         Их машина стояла на тенистой улице, и они ждали последнего «клиента».

         Томас пересчитывал деньги:

         – Полиция теперь занята безопасностью, до нас у нее руки не доходят.     

         – А конкуренты?

         – Эти опасны. Сейчас все хотят влезть на русский рынок, даже арабы, – он засунул толстую пачку денег в карман. – Ну где же этот лох? Сколько его можно ждать? А-а?!..

          Все произошедшее потом длилось секунды, но в восприятии Натана растянулось до бесконечности. А событие и вправду относилось к разряду вневременных, тех, которые длятся мгновения, а изменяют жизнь навсегда.

         Завизжали тормоза, и в двух шагах, перекрыв им дорогу, остановилась серая «Субару». Натан не успел повернуть голову, чтоб посмотреть, куда вдруг провалился Томас. Застыв, как истукан, глядел перед собой неморгающими глазами.

         Из переднего окна «Субару» высунулся мужчина в черной маске. Фонтанчики огня вдруг запрыгали в его вытянутой руке. После каждой вспышки раздавался приглушенный звук: д-дух! д-дух! и машина Томаса легонько подергивалась.

         Мужчина в маске направлял пистолет в разные стороны. Д-дух! Д-дух!..

Натаном овладела непонятная уверенность в том, что сейчас он не погибнет. Хотели бы убить, стреляли бы не в капот машины, а по нему. И вообще, он не причастен к этим разборкам драгдилеров! Он в этой машине очутился совершенно случайно. Не может же он погибнуть так бестолково!.. Не убьют, не убьют... На краешке сознания вдруг скользнула нелепая мысль, что он обязательно вставит этот эпизод в свой будущий роман.

         Взвизгнув шинами, серая «Субару» рванула с места и скрылась за поворотом.

         – Натик! Натик, ты жив?! – кричал Том, тряся его за плечо...


                                               ххх  


         ...– Ты что, заснул? Или перегрелся на солнце? Спрашиваю еще раз: ты в туалет хочешь? Остановиться на заправке?

         Натан вздрогнул, будто очнувшись. Бросил на приятеля странный взгляд. Посмотрел по сторонам. Он сидел в машине Томаса, и машина неслась по шоссе:  

         – А-а, Том, это ты... Нет, в туалет я не хочу, едем без остановок до Эйлата. Мне сейчас на ум пришла одна интересная мысль, сюжет для будущего романа... Про то, как один писатель встречается с другом детства – драгдилером, и невольно помогает ему продавать наркотики. Потом на них наезжают...

         – Звучит, как очередная чернуха, – верно заключил Том и присвистнул.

         Кстати говоря, Томас занимался продажей автозапчастей и никогда не имел ни малейшего отношения к наркоторговле.              


                                               Глава 13


         День отъезда. Все уже сказано, переговорено. Два больших букета цветов: один на столе у бабы Лизы, другой в «дежурке» медсестер. И коробка шоколадных конфет в «дежурке». И конверт с деньгами в кармане у медсестры Софии.  

         Больше всего Натан почему-то опасался предстоящей сцены. Все-таки против натуры своей не попрешь, а по натуре своей баба Лиза всегда была склонна к театральному творчеству в жизни. Он с досадой ловил себя на мысли, что сейчас, в минуту прощания, бабушка начнет демонстративно плакать, громко причитать, чтоб все вокруг видели. Конечно же, не преминет упомянуть о «последнем разе», о том, что они «уже никогда не увидятся».  

         Встав на ноги и начав ходить, баба Лиза быстро возвращалась к себе, обретала все свои прежние манеры и привычки «до падения». Тон ее голоса уже не был жалостливым и постоянно плаксивым; он  нередко становился и распорядительным, и требовательным. Каждое утро она теперь наводила «марафет»: красила губы помадой, припудривала лицо, часто смотрелась в зеркальце на предмет морщин и старческих горчичных пятнышек на лице. Заказала перманент и педикюр. Даже заставила Натана сделать небольшую перестановку в ее комнате: передвинуть тумбочку и кровать. Попросила, чтоб на окнах ей поменяли жалюзи. Намеревалась провести и капитальную перетряску своего гардероба. Словом, начала новую жизнь, с чистого листа. Была полна планов и дел.   

         Медсестры, надо сказать, уже успели ощутить это – возвращение бабы Лизы, поскольку им теперь приходилось чаще ходить по ее поручениям и принимать от нее новые заказы.

         Но все, включая и обитателей, и персонал, были рады тому, что все вернулось на круги своя, как было прежде. Ведь гораздо лучше слышать голос бабы Лизы, требующей поменять скатерть на ее столе, чем уже никогда не услышать голоса Ривы, которую два дня назад увезли «по скорой», а вчера ее сын пришел забрать все ее вещи...  

         – Ба, я вот что хотел тебя спросить... – Натан замялся. Ему было почему-то трудно найти подходящие слова. – А что, если я тебя увезу? В Америку, в Нью-Йорк, а? Там тоже есть дома престарелых. Неподалеку от моего дома, кстати, есть один. Туда, правда, я ни разу не заглядывал. Но уверен, что там не хуже, чем здесь. Буду к тебе наведываться, иногда забирать тебя к себе домой. И из Канады тоже в Нью-Йорк не так далеко.

         Баба Лиза настороженно посмотрела на внука. Ее губы искривила недовольная улыбка:

         – Что ты такое говоришь? Куда мне ехать в девяносто лет? Хватит, наездилась. Доживу спокойно здесь, и умру спокойно... Ты не опоздаешь? – она снова посмотрела на часы.

         – Нет, не опоздаю. Ты все-таки подумай, ладно? А я в Америке все разузнаю и тебе позвоню.

         Он поднялся. Баба Лиза тоже хотела встать, положила руки на ходунки. 

         – Нет, ба, не надо. Сиди, – он легонько опустил ладонь на ее плечо.

         Посмотрел ей в глаза. В ее живые, умные глаза. Темные, как две спелые вишни. Не было в тех глазах сейчас ни слез, ни жалобы, ни горя. Печаль какая-то. Да, разве что печаль. 

         – Все, иди. Иди, внук, – сказала настолько спокойно, что Натан даже поразился такому ее ледяному голосу.

         Наклонившись, поцеловал бабушку в щеку. И запах уловил – пудры, тот знакомый, незабываемый запах пудры, с которым баба Лиза однажды вошла в его детство, в его мир.   

         – Иди, иди.                                              

         По коридору направился к двери. Вот и все. Никаких сцен. Никакого театра. Все прошло тихо, спокойно. Почти равнодушно... 

         Взявшись за ручку двери, зачем-то оглянулся. Чтобы увидеть еще раз ее лицо. Лицо женщины, всегда умевшей «закрывать свое сердце», подчиняя все свои эмоции своей твердой воле.

         ...Она буквально тряслась в кресле. Все ее тело ходило ходуном, тряслись плечи, голова. Рот ее был широко раскрыт, словно она пыталась вобрать в себя побольше воздуха.

         Натан едва не ринулся назад, но уже стоящая возле бабы Лизы медсестра молящим, но твердым жестом попросила его уйти, уйти поскорее...


                                               ххх


         Он стоял на одной из невысоких гор, возле беседки для отдыха. Ждал Томаса, который должен был отвезти его в аэропорт.

         Сердце его было полно самых противоречивых чувств. Досада на себя, чувство вины, жалость к бабушке, гнев на родных в Канаде – все это смешалось в нем.          

         Он вдруг понял, что в его жизни произошла одна большая ошибка, случилось что-то неправильное. Столько лет он жил рядом и будто бы так никогда не встретился с бабушкой. Почему-то, по какой-то их обоюдной глупости они всегда расходились, чаще прощались, чем встречались, проходили мимо друг друга, считали один другого чужим. Но ведь это не так. Ведь была же и любовь в их сердцах. Но почему-то эта любовь никогда не раскрывалась, а всегда пряталась, уходила в тень, уступая место другим, незначительным и мелким чувствам и вещам.     

         «Это настоящее свинство с моей стороны, и со стороны мамы тоже, и сестры. Но еще не поздно, еще все можно поправить».

         Изредка за его спиной по дороге проезжали машины. Ветерок приятно касался лица. 

Гора Фавор темнела вдали. Несметные стаи птиц кружили у той горы. Будто бы прозревали там птицы то, чего человеческий глаз еще видеть не мог. И, как тысячи лет назад, отовсюду к Фавору устремлялись облака. Облака то стремительно падали за Фавором, создавая белоснежную стену, то медленно расплывались вокруг вершины кольцом, мерцая неземным, таинственным светом...


                                      Эпилог


         По возвращении в Нью-Йорк Натан и в самом деле занялся «делом бабы Лизы».

         Сначала решительно объяснился с родными в Канаде на этот счет. Правда, без особых результатов – все они были крайне озабочены только послеродовой депрессией Светки и какой-то аллергией младенца. 

         Вне зависимости от родных, Натан решил действовать сам. Конечно же, сразу столкнулся с множеством разных «но». Как гражданин США, он имел право вызвать бабушку в Америку. Но, согласно закону, нужно было ждать год, пока она бы получила медстраховку и право жить в доме престарелых. Как минимум, год. Без лекарств и медобслуживания.      

         И отправился Натан, что называется, по инстанциям, обивать пороги. Писал к конгрессменам, добился встречи с сенатором штата и депутатом городской Ассамблеи. Все что-то обещали. В одних кабинетах как будто искренне, в других формально, для «галочки».

         Случилось чудо! Аня забеременела! Без всяких лекарств и уколов. Без дорогущих тестов и процедур. Не в пробирке, не искусственно. А как обычная женщина беременеет: прекратились месячные, стало подташнивать. И осанка вдруг у нее изменилась: спина выгнулась, а живот выпятился вперед. Еще плоский живот, но в нем уже забилось чье-то сердечко. Девочка.    

         Баба Лиза тоже очень обрадовалась, когда Натан по телефону сообщил ей эту новость:

         – Вымолили ее все-таки!.. Только поменьше говори об этом всем вокруг, чтоб не сглазили...

         Насчет своего переезда в Америку баба Лиза по-прежнему ворчала. Зачем ей это нужно? Лучше пусть он сам приедет ее проведать, когда сможет. Правда, с грустью обмолвилась, что теперь у него забот станет гораздо больше и ему будет не до своей старенькой бабушки. Но о ней пусть не думает, ей-то все равно скоро помирать. Ребенок важнее. 

         И ошиблась баба Лиза. Он продолжал писать письма и ходил по кабинетам. Даже специальную папку завел, кожаную, на молнии, где хранил все бумаги, связанные с «делом бабы Лизы».  

         Его воображение порой стала посещать такая, по-своему наивная, мечта. Вот, думал он, родится ребенок, а баба Лиза переедет в Америку. Будет жить в доме престарелых, что в минутах пятнадцати ходьбы от его дома. Натан туда уже не раз заходил, и с директором познакомился, а с их социальным работником вместе сочинили и отправили несколько писем влиятельным лицам и организациям.   

         Представлял себе, как все соберутся у них дома, все поколения – и правнучка, и прабабушка. Протянутся ниточки, соединятся через время и пространство. И тогда все в жизни станет на свои места. Так, как оно должно быть.

         Бабе Лизе тоже передались его надежды, словно «заразил» ее Натан своими мечтами. Старики тоже, оказывается, любят помечтать. Почему же всем можно, а им нельзя? Нет-нет да спрашивала, слышно ли что нового о том ее «смешном» переезде, есть ли какие новости.   

         И новое чудо случилось. Не такого порядка, как беременность Ани, а чуток поменьше. Но все равно – чудо.

         Пришла бумага из одной благотворительной еврейской организации. Заказным письмом. В той бумаге, с официальной шапкой, печатями и подписями, сообщалось, что эта организация согласна помочь Натану в его «деле» с Елизаветой Марковной. Готова поместить бабу Лизу в тот дом престарелых, что около дома Натана. Возьмет на себя всю оплату по ее содержанию там до тех пор, пока она не получит государственную медстраховку и пособие. Даже с ее переездом в Америку готовы подсобить.   

         Все было хорошо в той замечательной бумаге. Одно только плохо. Не дождалась ее бабушка Лиза. Умерла.


                                                                                              2005 г.










                              ВОЗВРАЩЕНИЕ  КОЛДУНА


                                               Повесть


                                               Глава 1    


         – Вы хотите эту сумку сдать в багаж, или возьмете ее с собой в самолет как ручную кладь? – спросила Ивана регистраторша, приклеивая на заднюю обложку его американского паспорта какой-то специальный белый ярлычок.  

         – Сумку? Гм... – Иван наморщил лоб. Будто бы не знал, что решить. – Сумку возьму с собой как ручную кладь.  

         И подумал с досадой: «Все-таки зря лечу в такую неизвестность». 

         – Вот ваш билет, пожалуйста. Посадка через полтора часа. Счастливого полета, – девушка протянула ему закрытый паспорт, из которого торчал корешок билета.

         Иван Селезень летел в Рим. Он жил в Нью-Йорке и работал психиатром в одной из городских больниц. Родом он был из Васильковска – есть такой городок на границе России с Украиной. Его мать была хозяйкой большой оранжереи цветов, отец работал мастером на заводе. Семья была дружной, жили хорошо, как говорила мать, – у злагоди. Десять лет назад Иван эмигрировал в Штаты. 

         ...Просторный аэропорт «Кеннеди» гудел, как улей. Таможенники и полиция, чемоданы и сумки, объявления о вылетах и задержках рейсов. Кто-то потерялся, кого-то просят срочно подойти к регистрационному окошку. Уже третий раз предупреждают, что если некий господин Аль Саид не явится и не сядет в самолет, то его сданный багаж из лайнера будет извлечен.

         А Иван Селезень пьет пиво в баре аэропорта, недовольно кривит губы. Настроение у него препаршивое. Почему-то тревожно на душе. Какой-то Аль Саид, вот, багаж сдал, а сам исчез. И самолет – тоже ведь может сломаться в воздухе. Техника – значит, ломается. Как говаривал отец: «Любая техника нуждается в мастере». А с мастерами нынче дефицит...   

         Не любит Иван летать самолетами, не его этот вид транспорта. Но, коль скоро живет в США и хочет бывать в Европе, то выхода нет – приходится летать. 

         В Рим он отправился не по делу, а просто так. Коллега в больнице – медсестра Сандра, белая американка, недавно провела отпуск в Италии. Привезла оттуда кучу фотоснимков, взахлеб рассказывала о Венеции, Флоренции, конечно, о Риме. О том, какая там вкусная пицца – тоненькая, хорошо раскатанная и безумно вкусная. Не то что в Нью-Йорке.   

         Доктор Селезень в отпуске не был с мая прошлого года, а нынче уж апрель. В Италии, как любой культурный человек, он мечтал побывать давно. Взвесив все за и против, решился. На десять дней поездки составил список дел. Посмотреть достопримечательности: конечно, собор Святого Петра, Пантеон, Колизей; на два дня, если удастся, поехать в Венецию. Попробовать разных сортов спагетти, лазанью, пиццу, конечно. 

Больше всего его тревожила погода – Иван не переносил холод; загодя по различным источникам не один раз проверил прогнозы погоды в Италии. Обещали солнечные дни. Но разве можно полностью доверять синоптикам?   


                                                        ххх


         Когда-то Иван Селезень – в далеком-далеком прошлом, начинал как писатель. Дарование его было видно сразу. Многогранный талант – и лирик, и сатирик, и драматург. Трудно было себе представить, что этот лирик-сатирик будет работать психиатром в больнице Нью-Йорка, а если точнее, – в дурдоме.

Ах, до чего же удивительные метаморфозы порой происходят с людьми! Вместо того чтобы сидеть по ночам за письменным столом и при свете колышущегося огонька свечи выводить бессмертные слова, обливаясь слезами над своим же вымыслом, Иван Селезень выписывает рецепты психически нездоровым людям.   

         Конечно, можно сказать: и литература, и рецепты, в принципе, – одно и то же, имеют общую цель – лечить душу, приводить ее из нездравия в здравие.

         Но так рассуждать может только человек примитивный, далекий от понятий Красоты. «Тильки повный дурэнь», – сказала бы мама. 

         Короче, так сложилась его судьба. Да и кто знает, взошла бы его звезда на небосклоне российской литературы? Насколько силен был его талант, на сколько бы его хватило? Ну, подавал Иван какие-то надежды. Ну, издал две книжки – сборникиповестей и драм. По одной из его драм молодежный театр в Москве даже поставил пьесу.

         Только этого еще недостаточно, чтобы сказать, что Иван Селезень – одаренный литератор. Совершенно недостаточно. А ошибок, огрехов в его творениях было – у-у, сколько! «Як гороха на поли». Он даже в русском был слабоват, его русский язык был нашпигован украинизмами. А разве может настоящий писатель плохо владеть родной речью? Ни, нэ може. 

         Так бы марал себе бумагу Иван, издавал бы книжечки, ездил бы из Москвы в Васильковск, к родителям, и обратно, в столицу, и был бы средненьким, а то и плохоньким писателем. Если бы однажды не решил оставить это занятие и уехать в Америку, где стал психиатром. 

         Совершенно новая для Ивана область открыла перед ним свои бескрайние просторы. Семь лет учебы и интернатур. С раннего утра и до позднего вечера: диагностика, фармакология. Хроническая шизофрения, тип параноидальный, с галлюцинациями. Лекарства: антипсихотики, антидепрессанты. И так – из года в год. Какая уж тут изящная словесность?!

         Но порой, просиживая в нью-йоркских библиотеках над томами по лечению различных психических болезней, нет-нет, а пускал Иван Селезень горькую слезу о своей загубленной писательской карьере. Корил себя за здравомыслие, а иными словами, – за малодушие. 

         В кого он все-таки пошел, чью природу унаследовал? Его мать любила литературу и историю, и театр, но при этом была прагматического склада. А вот отец – хоть и технарь, полжизни проработавший на заводе, все-таки по своей натуре был мечтателем. Узнав, что Иван в Нью-Йорке подался на психиатра, отец расстроился. Рассчитывал, что сын все-таки пробьется в литературе. Впрочем, сказал, что главное – быть мастером своего дела. Зато мать выбору Ивана обрадовалась: «То добра работа. Стабильна. Грошова. Не переживай, сынку, что ты не став вторым Гоголем. Бис з ним. Зато станешь вторым Фрейдом».   

         Помогать людям – что может быть лучше этого? Еще и получать за это сто тысяч долларов в год. Иметь свой дом в благоустроенном районе города. И дачу в горах. И новый «Лексус»со всякими наворотами.  

         Правда, вторым Фрейдом Иван тоже не стал. Ну и бис з ним!


                                                        Глава 2


         О, Рим! Рим! Боже, за что Ты так любишь нас?! За что открываешь нам Небеса Свои, когда мы еще здесь, на грешной земле? Что же тогда там, в Твоих светлых чертогах?

Какие краски Ты разлил по этим широким улицам, мощеным темно-лиловым булыжником! А сосны – римские пины, воспетые художниками, поэтами, композиторами! С высокими ровными стволами и ярко-зелеными могучими куполами хвои, возносящимися от земли в блистающее небо Рима! О, римская пина! Один только случайный взгляд, скользнувший по твоей куполовидной кроне, заставляет сердце трепетать от предчувствия неведомой тайны, от какого-то великого обетования новой жизни!..   

         Тибр – древний, как история цивилизованного человечества, несет свои спокойные воды мимо дворцов и базилик, под мостами, под шум кипарисов и платанов. Свет многочисленных фонарей струится сквозь надвигающиеся сумерки, изливаясь на мелкие волны, словно пронизывая их до самого дна. Чуден Тибр при тихой погоде! Бредешь по мостовой, молча глядишь на фонари, прикованные к высоким каменным стенам набережной, и на случайную белую лодку. И думы – о прошлом, о будущем, о вере, о людях – так же спокойно, неспешно овладевают тобой и влекут за собой, в толщу и глубь времен... 

         А там – впереди, в почти опустевшем ночном городе, над крышами домов и уцелевшими мраморными колоннами, виднеется огромный золотой купол собора Святого Петра. Кажется, он тут, совсем близко, совсем рядом, осталось сделать лишь несколько десятков шагов, и ты – там. Но шумят над твоей головой старые кипарисы, и шумит древняя река, и где-то вдали пронзительно звенит гитара. И сгущаются сумерки. А купол великого собора горит по-прежнему ярко во тьме, но по-прежнему – далек!.. 


                                                        ххх


         Медсестра Сандра не обманула: пицца в Риме действительно куда лучше нью-йоркской, и сравнивать нечего. Тоненькая, хорошо запеченная, но не сожженная, без черных пригорелостей снизу. Похрустывает на зубах. Хороши также итальянские свиные сосиски. Конечно, спагетти! Важно не переусердствовать с соусом. И хорошо бы их присыпать сверху мелко натертым пармезаном.            

         Римские публичные дома не представляют собой ничего особенного. К тому же там почти нет итальянок – большинство славянок из Чехии, России и Сербии. Все – очень жадные и хитрые, просят больших денег, но с таким видом, будто согласны почти бесплатно.   

         Кофе – изумительный, тоже не сравнить с нью-йоркским. Водка итальянская – обычная, «Grey Goose» мне нравится больше. Погода все дни стоит великолепная. В общем, дорогой друг, кусай свои локти, что не поехал со мной. Сегодня вечером вышлю тебе по электронке фотоснимки, где я возле Святого Петра, у Колизея и на кровати в обнимку с одной красоткой – ничего не подумай, это горничная в гостинице, где я остановился, убирает по утрам мой номер... 

         Такую речь, а еще точнее – аудио-письмо – несуществующему другу мысленно составлял Иван, прогуливаясь по улицам Рима. За десять дней он успел все, что планировал: взял несколько прогулочных обзорных туров по Риму, на два дня съездил с группой в Венецию. Завтра его ждал отъезд обратно, в Нью-Йорк, и он решил в последний день погулять по Риму, уже безо всякого определенного маршрута. В преддверии скорого расставания печаль закрадывалась в его сердце. Кто был в Италии, тот скажи «прости» другим пределам. Кто был на небе, тот не захочет на землю...   

         Он вошел в один бар. Примостившись у окошка, заказал себе капуччино. Вдруг в окне... нет, не прелестная девушка и даже не сицилийский бандит с пистолетом, – нет! Большая мемориальная доска висела на стене шестиэтажного дома напротив, между вторым и первым этажами. Барельефный профиль мужчины на этой доске показался Ивану знакомым: длинноватый нос, прямые волосы, покрывающие уши. Некая сутуловатость, худощавость опущенных плеч. Неужели?..    

         Расплатившись, Иван быстро покинул кафе, оставив почти полчашки недопитого капуччино. «Справа – бар «Sistina», дорога направо ведет к станции метро «Barberini». Так-так». Иван стоял, оглядываясь по сторонам, желая запомнить это место. Неожиданно чья-то тень выскользнула из приоткрытой наружной двери дома. Нет, почудилось.

         «Так, еще раз. От станции метро «Barberini» я шел по какой-то узкой улице. Затем повернул налево. Да чья же это тень бегает вокруг? Кто это в черном плаще носится передо мной? Чьи это пряди взметаются?!» Иван зажмуривал глаза и открывал их снова.   

         – Николай Гоголь. Жил в этом доме в тысяча восемьсот тридцать восьмом тире сорок втором году, – затараторил кто-то на русском, читая надпись на мраморной доске.

         Эта была русская женщина, по всей видимости, экскурсовод, привела сюда небольшую группу русских туристов.

         – Всем известна любовь нашего русского писателя к Риму, – продолжала экскурсовод. – Здесь он писал первую часть «Мертвых душ». Здесь, в прекрасном далеке, он творил будущую славу всей русской литературы... А теперь, господа, давайте свернем с этой улицы и направимся к баням одного из римских императо... – и группа ушла.

         А Иван все стоял, пребывая в странном, едва ли не полуобморочном состоянии. Наконец, очнувшись, он осторожно пощупал свой нос – длинноватый, с небольшой горбинкой. Так же, осторожно, провел ладонью по своим еще не потерявшим густоты русым волосам. Передернул худыми плечами. 

         «Да, он! Я ведь знал, знал, что встречу его в Риме. Это судьба!» Его голова снова закружилась. Он сел на корточки и, чтобы не упасть, упер руку в булыжник:

         – Страшная месть. Колдун. Ведьма... Дайте мне лестницу!.. Дайте мне тройку быстрых, как вихорь, коней!..


                                      Глава 3


         – Что, мистер Селезень, полетали над Вечным городом? С возвращением, – поприветствовала его доктор Фролова, работавшая с Иваном в одном отделении больницы. 

         Доктор Фролова – из потомков русских эмигрантов, в третьем поколении. Ее предки бежали из России в Штаты после революции, во время красного террора. Она никогда не говорила коллегам, какого роду-племени, из какого сословия ее предки. Быть может, и не из дворян – от большевиков бежали ведь не одни только графы да бароны, но и челядь с ними, и мещане, и даже крестьяне. Но для себя Иван твердо решил, что Виктория Львовна – из потомственных дворян. Это косвенно подтверждали и ее аристократичная манера держаться, и ее кристально чистый, можно сказать, дистиллированный русский язык, какой ныне можно встретить только в русской классике.     

         Ей шестьдесят семь, но старушка, вернее, дамочка, – еще боевая. Она невысокого роста, в фигуре уловимы следы былого изящества. Ровные волосы окрашены в желтоватый цвет. Правильные черты лица с намеком на утонченность: ровный носик, узкий, даже чуточку заостренный подбородок, умный взгляд голубых глаз. Но при всей своей почти изысканной красоте, в лице доктора Фроловой сквозила и некая хитрость, хитрость хорька, и когда Ивану приходило на ум это сравнение, он всегда испытывал смущение оттого, что так нехорошо думает о коллеге, сравнивая ее с хорьком.   

         А ведь она – ведущий психиатр в отделении. Очень образованная, интеллигентная женщина. Читающая! На рабочем столе Виктории Львовны часто лежат специальные медицинские журналы. Но читает она и художественную литературу. Последнюю, конечно, не на работе, а дома. 

         Впрочем, свободного времени у доктора Фроловой предостаточно: семьи у нее нет – ни мужа, ни детей. Чем жить? Кому посвящать свое время? Только вымышленным героям романов и пациентам психбольницы. И те, и другие ее интересуют весьма и весьма. А своей жизни нет...

         Всякий раз, когда Иван оказывался в кабинете доктора Фроловой, где она частенько высказывала свои оригинальные мнения о прочитанных книгах, еще и безупречно правильным языком, у него возникало ощущение, что он находится не в сумасшедшем доме в Нью-Йорке, а в литературном салоне какой-то княгини в дореволюционном Санкт-Петербурге... 

         ...– Вот так, все русские писатели имеют склонность к полетам, русский Парнас полон птиц, – заметила доктор Фролова, когда во время ланча они сидели в ее кабинете. Виктория Львовна развернула сэндвич в фольге, в бутылочку апельсинового сока воткнула трубочку. – Вы только посмотрите: Гоголь, Клюев, Соловьев, Крылов. И вы, Иван Борисович, из этой же стаи пернатых, – пошутила она. (Виктория Львовна знала о юношеском увлечении Ивана литературой.)   

         Она надкусила сэндвич и бросила взгляд на часы на стене – время ланча обычно пролетает молниеносно.  

         – А вы как будто помолодели, Иван Борисович. Таким орлом, признаюсь, вижу вас впервые. Что же, коллега, вас так омолодило в Риме? 

         – О-о, доктор, вы себе не представляете, что такое Рим... – Иван заложил руки за голову и, откинувшисьв кресле, свободно вытянул ноги вперед. Прикрыл глаза и начал читать по памяти: – «Влюбляешься в Рим очень медленно, понемногу – и уж на всю жизнь. Мутно и туманно все кажется после Италии...» Знаете, чьи это слова? Да, конечно, – бессмертного Гоголя...

         После недолгой паузы, Иван снова закрыл глаза и продолжил: 

         – В Риме, доктор, веришь в Бога, в Его существование. И в себя тоже начинаешь верить, в свой талант... – он неожиданно вздрогнул и умолк, будто бы сболтнул что-то лишнее.

         – Вас послушаешь, так и самой захочется туда немедленно отправиться. К своему стыду, ни разу в Италии не была. Очень люблю Германию. Сколько раз задумывала поехать в отпуск и во Францию, и в Италию, но почему-то всегда заканчивалось тем, что ехала в Германию. Мне кажется, что я должна была там родиться. Но судьба, видите, распорядилась иначе... А как вам понравилась итальянская кухня?

         – Пицца, если честно, самая обыкновенная – мука да сыр с томатным соусом. И лазанья тоже – ничего особенного. Моя мама печет пироги с сыром и грибами намного вкуснее, чем все пресловутые римские кулинары. А какого поросенка мама готовит, и потом его с хреном!.. – Иван сильно потянул носом, будто бы сейчас услышал в кабинете запах этого запеченного поросенка. 

         А доктор Фролова, допив сок, кивнула на медицинский журнал, лежащий на ее рабочем столе:

– Этот журнал – специально для вас, там есть интересная статья, я отметила ее звездочкой. Мистер Селезень! Вы меня слышите? Вы здесь или опять куда-то улетели?    


                                                        ххх


         После ланча Иван шел по широким коридорам психбольницы. С грохотом часто раздвигалась железная решетка, ограждающая дверь лифта и каждый раз запирающаяся на замок. Возле некоторых палат сидели санитары, охраняя буйных.

В зале отдыха несколько пациентов смотрели по телевизору какое-то шоу; смехом взрывался зал – на экране, но зал по эту сторону экрана – в пижамах – хранил молчание. 

         Одна из медсестер – Сандра (та самая, которая побывала в Италии и столь восторженно отзывалась об этой своей поездке) за что-то отчитывала пациента, помахивая перед его носом своим указательным пальцем. Сандра была совершенно безразлична к больным, они ей ужасно надоели за годы, что она проработала в психбольнице.   

         Селезень вошел в одну из палат, где накануне его отпуска появился новый пациент – чернокожий гигант неопределенного возраста, по имени Джим. Пациент – загадка. Его привезли в наручниках – устроил настоящий дебош в Манхэттене, разгромив там несколько бутиков и ресторанов. Его усмирял целый взвод полиции, говорят, пришлось даже вызвать вертолет. 

         В больнице Джиму сделали укол, и он тут же успокоился: тихонько лег на кровать, подложил под щеку сложенные лодочкой ладони и заснул.

Прошел день, другой, а Джим почему-то не просыпался. Лежал себе на кровати, то храпел до того громко, что дрожали стекла в оконных рамах, то тихо посапывал. Попытались его разбудить – безуспешно. Решили, что Джим просто устал после долгого бродяжничества, скитаний и дебошей. Пусть отдыхает, восстанавливается. Однако и через неделю Джим не проснулся. Спал, как убитый, только позы изредка менял.

         Обсуждали его дело на врачебном совещании. Что за мистика? Пришли к выводу, что Джим впал в летаргический сон. Явление достаточно редкое в наше время, когда все сон теряют. Решили ждать, пока Джим проснется. 

         В этой палате стояли две кровати. На одной лежал Джим. По-прежнему спал, широко раскрыв рот. Воротник пижамной курточки топорщился и касался его небритой щеки.

         Доктор Селезень на миг остановил на Джиме свой взгляд. Надо же – до чего странные у него веки: толстые, морщинистые, будто из слоновой кожи. Такие веки поднять наверняка непросто. «Ему тяжело держать глаза открытыми!» Эта неожиданная догадка совершенно непсихиатрического характера смутила Ивана. «Что-то я стал слишком много фантазировать. Но, может быть, он все-таки не спит?» Для верности доктор Селезень легонько потряс Джима за плечо. Тот пробормотал что-то невнятное, затем сильно втянул воздух через широко раздутые ноздри и... снова захрапел. 

         Вторая кровать в палате была свободна, без постели. Странное дело, странное: в больницу беспрерывным потоком поступают больные, но кровать не используется и свободное койко-место пропадает.

         Эту кровать месяц назад сюда принесли из кардиологического отделения, где она почему-то оказалась не нужна. Технически оснащенная и начиненная электроникой, кровать выделялась среди других своим современным дизайном и количеством кнопок. Обрадовались было такому приобретению, но вскоре в ней обнаружилась какая-то поломка. Вызвали мастеров, те провозились полдня, но так и не починили.    

         «На следующем заседании персонала нужно спросить у директора, в чем дело, что за бесхозяйственность?! Пусть поставит вопрос ребром перед своим заместителем по административной части».

         Припомнив замдиректора по административной части– мистера Вильяма, – Иван словно увидел перед собой важного, полного мужчину, который имел обыкновение то и дело вытирать свою взопревшую шею ароматизированной салфеткой и при этом сильно кривить лицо, будто вытирал шею не мягкой салфеткой, а наждаком. Иван представил себе его... в виде борова, летающего по всей психбольнице. А сверху на него можно посадить... голую наездницу. Кого бы? Медсестру Сандру? Нет... Доктора Фролову! 

         Ай-яй-яй, нехорошо! Очень неудачная вольность воображения, Иван Борисович. Нельзя так плохо – о коллегах. 

         Но мистер Вильям в образе борова все-таки хорош! Хмыкнув, Иван подошел вплотную к свободной кровати. Зачем-то положив на нее руки, надавил несколько раз. Кровать – с электронным приводом, с внутренним подогревом матраса, с шарнирными креплениями – отозвалась веселым скрипом, от которого Ивану стало очень гадко на сердце.       

         Он неожиданно вздрогнул и в ужасе оглянулся...  

         Кто это? Тень большой птицы выпорхнула откуда-то и пролетела под потолком. Птицы? Птицы?     

         Тень устремилась в угол палаты, и Иван заметил ее черное крыло. Или же это был край черного плаща? Иван крепко сжал кулаки, приготовившись к тому, что этот некто сейчас на него набросится. 

         ...Бар «Sistina», дорога от станции «Barberini»... Иван крепко упирался руками в кровать, словно пытался удержать ускользающее от него чувство реальности. Но его как будто бы уволакивало куда-то, уносило, переворачивало и перекручивало в воздухе. От сильного головокружения, теряя равновесие, он присел на корточки, коснувшись ладонью пола.

         – Доктор Селезень, что с вами? Вы в порядке? – услышал он женский голос над собой.

         – Да. Случайно уронил квотер,– Иван поднялся, засунул в карман якобы найденную монету.  

         Перед ним стояла медсестра Сандра, в белом халате:

         – Как высъездили в Италию, доктор? Понравилось?


                                                 ххх


         Возвращался после работы домой, в своем «Лексусе», салон которого еще приятно пах новой кожей. Был час пик, поэтому приходилось долго стоять в пробках.   

         Иван ерзал на мягком сиденье, зачем-то снимал и снова набрасывал ремень – ему казалось, что ремень слишком давит ему грудь. Он часто менял каналы в радиоприемнике, сердито постанывая. «Откуда у меня появилось это нездоровое возбуждение и раздраженность? Чем я постоянно недоволен?» После отпуска все ему не так – и в больнице, и в жизни. Еще недавно казалось, что жизнь окончательно и бесповоротно налажена и катится по накатанной: работа, пациенты, дом, на уикенды – дача.

         Порой появлялись и женщины. Разные попадались: умные и не очень, хитрые и наивные, красивые и так себе. Но, невзирая на различия, все они одинаково были слишком земными и смертельно скучными, – такими же, как и его бывшая жена.

Иван женился в Москве, приехал в Нью-Йорк и вместе с женой прожил ровно год. Он припомнил свой знаменательный побег, в ту далекую пасмурную ночь, когда, оставив жену спящей, выскользнул в одних трусах из квартиры в окно и спустился по наружной пожарной лестнице, имея при себе лишь двадцать долларов на такси...  

         – Ви-и! – взвизгнули тормоза. Ивана бросило бы грудью на руль, если бы не ремень. Перед ним – из какого-то дома вынырнул большой черный кот и стал медленно переходить дорогу.

Иван сильно давил на педаль тормоза и во все глаза пялился на столь невиданное явление: кот медленно переходит дорогу, лениво так, будто нехотя. Не бежит стрелой, пугливо оглядываясь, не прыгает, а идет себе, словно вразвалочку. Нахал! Иван нажал на гудок – машина рявкнула, но черный котяра лишь повернул голову и, как показалось Ивану, презрительно посмотрел на него зеленовато-синим глазом. Затем вытянулся, оскалился и, проделав эту небольшую зарядку, неспешно продолжил свой путь.     

         «Может, он наелся от пуза так, что еле ноги волочит? Или пообщался с кошкой и обессилел? Или налакался где валерьянки? Кот – хулиган! Наелся, напился, наебался...»  

         Иван все давил ногой на педаль тормоза. Глядел вслед коту, пока тот, перейдя дорогу, ни скрылся. 

         Сзади за Иваном выстроилась вереница машин. Ревели и трубили клаксоны, торжественно и печально, будто бы сейчас всенародно поминали кого-то великого...


                                               Глава 4    


         Уже темнело, когда Селезень закончил косить траву перед домом, у себя на даче, и отложил электрокосилку. Постоял недолго, глядя на высокие сосны и дубы, окружающие со всех сторон его дом. Запахсырой земли, свежескошенной травы, хвои и листьев всегда напоминал ему лес на окраине Васильковска, в озерах и ручьях. Бегал туда в детстве с пацанами – ловить рыбу, стрелять из луков по воронам.

Ка-ар! – громко каркнула ворона, сорвавшись с ветки сосны, и улетела. – Ка-ар! Ка-ар!.. 

         Приблизительно через полчаса Селезень вошел в одну из комнат своего дома, свалил на пол возле камина вязанку березовых чурок. Кочергой расчистил от золы дно камина. Потом засунул туда чурки, воткнул между ними клочья скомканной бумаги и плеснул из бутылки легковоспламеняющуюся жидкость. У-у-ух! – загудело в камине. Хорош-шо...

         Этот камин соорудил отец Ивана, когда-то приехав в Нью-Йорк навестить сына. Отец знал, что Иван любит тепло и очень страдает от малейшего переохлаждения. Отец потом уехал обратно, в Васильковск. Но с тех пор, когда разговаривали с Иваном по телефону, всегда интересовался: как камин? Выдерживает ли температуру огнеупорный кирпич, нет ли где трещин? Согревает ли?..  

         Иван – в черной футболке и черных шортах, сидел в кресле-качалке. Изредка подавал корпус назад, отталкиваясь ногами от пола. У него часто мерзли пальцы ног, даже при относительно теплой погоде, поэтому на его ногах и сейчас были тапочки.           

         А на коленях Ивана лежала раскрытая рукопись в кожаном переплете, страниц, пожалуй, на триста. Настоящий фолиант. Будто бы изготовленный в средневековой мастерской!  

         Это – роман, начатый Иваном в России. Книга, которая когда-то стала целью всей его жизни, которая должна была принести ему славу. Роман был в форме исповеди, где автор пытается осмыслить и поведать миру о том, как на его жизнь повлиял Гоголь – самый непонятный и загадочный писатель России...

         О-о, как страшен этот писатель. Мама, зачем ты читала мне вечерами его повести? Про колдунов, ведьм, про цветущий папоротник и зарезанных детей. Про убитых монахов в пещерах Киевской Лавры и ростовщиков, пришедших из ада на Невский проспект. Зачем ты возила меня в Сорочинцы, где родился этот колдун, и однажды завела в Спасо-Преображенскую церковь, где его крестили? Знала ли ты, мама, какое будущее этими чтениями и путешествиями уготавливаешь своему сыну?! 

         А твой жуткий рассказ о том, как перезахоранивали Николая Васильевича, когда его прах в 1931 году переносили из Даниловского монастыря на Новодевичье кладбище: «Открыли гроб, а там... Аж очам тэмно стало... У гробу череп – белый, сверкает, как золотом, но повернутый набок. Будто бы хотив чоловик повернуться на другой бок, а не смог, – земля давила тяжко, да и камень сверху на его могиле стоял дуже тяжелый, пудов на двести! А вся одежда на нем була цела – и зеленый камзол, и башмаки, и даже черная бабочка на шее. И понесли его в гробу с одного кладбища на другое, через всю Москву. Но несли его недобрии люди – комсомольцы и поганые писатели, и по дороге потихоньку из того гроба все покрали – и камзол, и башмаки, и бабочку, и так – голого – его закопали на Новодевичьем. Хотели все покраденное потом продать на аукционе. Но не получилось у чертовых детей – стал наш Никола Васильович до них по ночам приходить. Душил их у кроватях и дико хохотал, требовал все ему вернуть. Испугались поганцы. Пришли ночью на кладбище с теми покраденными вещами, чтобы вернуть их. Раскопали могилу, открыли гроб, а там... Аж в очах у них тэмно стало – нет там никого! Сбежал наш Никола! Пустой гроб! Только череп один остался!» – «А где же он сейчас, мама? Куда сбежал?» – «О, сынку, то есть страшная тайна! То знать пока не можна никому, пока не прийшов час. Вот как наступит время, когда затрубят ангелы в трубы, когда побегут кони и польется кровь на реки, тогда мы и узнаем, где он был, наш Гоголь, где летал, в каких лесах и полях...»     

         Мерно раскачивалось кресло. А Иван, подкручивая свой несуществующий ус, перечитывал страницы, когда-то исписанные его красивым, каллиграфическим почерком. Ровные, высокие буквы, с незначительным наклоном вправо, в такой манере писались на латыни средневековые манускрипты.

         Прочитав эту историю о перезахоронении Гоголя в изложении мамы, Иван усмехнулся. Надо же, какие веселые, забавные страницы писал он когда-то!

         Перевернул еще несколько листов. Широкие поля сплошь были испещрены различными рисунками – русалок, бородатых монахов, птиц, ведьм.   

         Да, сколько высоких минут пронеслось, озарив тогда его жизнь неземным светом! Как трепетало сердце художника, когда он вместе с Николаем Васильевичем окончил гимназию и подался в столицу, якобы искать полезную работу в государственной конторе, а на самом деле – заниматься творчеством.    

         Иван перелистывал страницы, но по мере приближения к концувеселых рисунков на полях становилось все меньше, почерк был уже не столь стройным, буквы шатались, шли вкривь и вкось. Жирные перечеркивания предложений, целых абзацев, целых страниц! Некоторые листы были порваны кончиком ручки, смяты от чрезмерного нажима. А на последних страницах – практически одни только зачеркивания.   

         Тяжелая туча надвинулась на лицо Ивана, когда пред его взором предстали эти смятые, в перечеркиваниях, страницы. Зловещие блики, отбрасываемые от камина, забегали на его помрачневшем, в несколько минут осунувшемся лице.

         Он живо припомнил невыносимые страдания, испытанные им в те далекие дни. Вспышки гнева и ярости, убийственную жалость к себе – все, что разрывало его сердце, когда в романе не удавался образ, не выстраивалась композиция, ускользала идея. Он тогда очень мало спал, почти ничего не ел. Когда приезжал из Москвы в Васильковск, на недельку, чтобы отдохнуть, мама, увидев его исхудавшее, изможденное, как у старика, лицо, хваталась за голову: «Ой, лышенько!», садилась в их «ВАЗ» и неслась на базар покупать молочного поросенка...      

         А критики? В то время уже вышли две его книжки – сборники повестей и драм. Сколько он выслушал насмешек, ядовитых комментариев. Началось с литредакторов в издательствах, которые перекраивали по своему безвкусию его самые вдохновенные строки! В «Литературном обозрении» писали: «Иван Селезень – очень яркий представитель этой, так называемой, новой волны: автор безграмотен, безвкусен, бездарен».  

         А как исковеркали его драму в молодежном театре! Когда Иван пришел на премьеру, то через десять минут, накрыв свою голову пиджаком, выскользнул из зала, чтобы никто его не узнал...

         И – ни копейки денег за это, ни гроша! Издание книг – оплатил своими деньгами, постановка пьесы – тоже за свои. Постоянно звонил из Москвы в Васильковск родителям, писал по электронке, просил их выслать еще тысячу долларов, еще тысячу рублей... 

         Не выдержал всего этого Иван. Выпустил перо из рук. Все, сдаюсь. Быстро женился на приличной еврейской девушке и уехал с ней в Штаты. Пусть другие марают бумагу и обгрызают перья! Щелкоперов в России хватает и без него. Пусть шлепают себе романы, как коровы лепешки...

         Кстати... возле коровьих лепешек часто растут белые грузди. Когда-то всей семьей ходили за грибами. Прочесав лес, выходили на поле, где пастухи выпасали колхозных коров. Ох, и груздей же там было! Набирали полный багажник «ВАЗа»! Мама их засаливала, а потом подавала к столу соленые грузди и под хреном, и в теплом яблочном соусе...      

         Иван захлопнул фолиант. Решительно поднялся и широкими шагами направился в кухню. Там стоял огромный трехкамерный холодильник, высотой едва ли не до потолка.

         Раскрыв дверцу, устремил взгляд на полки, уставленные различными банками, чугунками, кастрюлями, соусами, сырами; из судка торчала голова копченого осетра.   

         Иван потянул носом, принюхался. Вдруг тонкая грусть отразилась на его лице. 

         – Полный холодильник еды, а есть все-таки нечего. Н-да...

...........................................................................................................................

         Он снова сидел в кресле-качалке, перед камином. Смотрел, как прогорают, оседая, головешки. 

         Да, он тогда не закончил свой роман. И Гоголь покинул его. Убежал куда-то, улетел. В Италию, в Рим...

         Что за фантастическая, страшная жизнь ожидала Гоголя после того, как он покинул Италию и вернулся обратно в Россию! Что происходило в его душе? Почему он ото всех скрывался, сжигал свои «Мертвые души»? Вечно в нужде, с мучительной мечтой о великой поэме, зачем ходил он по монастырям, постился, довел себя до полного душевного и физического истощения? Жуткая судьба писателя!..

         В последние дни его жизни недоумки-врачи, пытаясь спасти Гоголя, заворачивали его в мокрые холодные простыни, облепливали все его лицо, шею и грудь пиявками, клали ему на голову лед, пускали ему кровь, делали клизмы. Гоголь умолял оставить его в покое. Он видел что-то такое, что-то совсем рядом...

         Бам-ц! Что-то грюкнуло – это упала кочерга, прислоненная к стене.  

         Иван вздрогнул. В камине уже почти догорели дрова. Ветер доносил в комнату звуки леса. 

         Иван весь съежился, словно от холода. Литература... Страдания... Муки неизвестно во имя чего... Вся его жизнь, которую он с таким трудом выстраивал много лет, овладев специальностью психиатра в Америке, покой и комфорт, размеренная, тихая жизнь – все это полетит вверх тормашками. Себя-то Иван хорошо знает – не сможет делать кое-как. Если возьмет перо в руки, то...        

         У него – свой собственный дом в Нью-Йорке. Дача в горах. В гараже стоит его новый «Лексус». В психбольнице, в принципе, все тихо-спокойно.

         Его длинные костлявые пальцы сжали подлокотники кресла так крепко, что худые руки задрожали. «Нет! Не надо мне этого! Пусть все останется так, как есть!» Он бросил дикий взгляд на лежащий на столе манускрипт. «Сжечь его! Сжечь к черту! Зачем он мне? Зачем храню его уже десять лет? Чего жду, какого чуда? Зачем этот тлеющий уголек на дне души моей?»

         Он поднялся. Потянулся к рукописи, как вдруг... Черная тень ворвалась через окно в комнату и вихрем пронеслась мимо Ивана, горячим ветром обдав его лицо. Край черного плаща взметнулся перед его глазами.

         – Ага! Это ты?! – вскрикнул Иван и ринулся вдогонку за гостем.   

         Они оба выбежали во двор. Иван видел, как на ветру, подобно парусу на воздушных волнах, вздувается черный плащ. От колдуна вдруг блеснуло золотом! И от этого сверкания на мгновение ослеп Иван.  

         – Стой! – закричал Иван, потрясая в воздухе кулаками.  

         Он перебежал дорогу и проник в лес. Но еще несколько раз мелькнула между стволов таинственная накидка, еще раз-другой задрожали кусты волчьих ягод. Потом что-то вдали загрохотало и зашумело, кто-то застонал, будто рухнуло прогнившее дерево, придавив своим толстым стволом кого-то... И скрылся из глаз Ивана черный плащ.     


                                               Глава 5


         – Да, Иван Борисович, скажите, в какой еще литературе, кроме русской, уделялось столь большое внимание сумасшедшим и сумасшедшим домам? Я бы могла это понять, если бы Россия была передовой страной в области психиатрии, но ведь этого никогда не было, физиолога Павлова в расчет брать не будем. Вы только взгляните, что происходит: кто из русских писателей не воздавал должное нашему брату-психиатру и нашим пациентам? У Пушкина бедный друг Евгений в «Медном всаднике» – теряет рассудок. У Достоевского князь Мышкин – появляется в романе сразу после лечения своего идиотизма, а в конце – опять попадает на лечение. У Чехова – знаменитая «Палата номер шесть». Кстати, в той нашей Шестой палате кровать так и не починили до сих пор, форменное безобразие... На чем я закончила? Ах, да. Ваш любимый Гоголь сочиняет «Записки сумасшедшего». Булгаков своего Мастера тоже помещает в сумасшедший дом. И современные писатели – следом за старой гвардией: Венедикт Ерофеев пишет «Вальпургиеву ночь», где пациенты в психбольнице отравляются медицинским спиртом...              

         В дверь вдруг постучали, и доктор Фролова прервала свою речь.

         – Войдите, – сказала она на английском.

         Дверь приоткрылась, медсестра Сандра просунула голову в образовавшийся проем:

         – У нашего замдиректора завтра день рождения. Мы хотим купить ему цветы и устроить ему небольшую party, – сказала она. 

         – Да, конечно, одну минутку, – Виктория Львовна достала из сумочки портмоне, вытащила из него десять долларов и протянула медсестре.

         – Спасибо, доктор. Извините за беспокойство, – бросив взгляд на Ивана и, вероятно, припомнив, что у него деньги уже взяла, Сандра закрыла дверь.  

         – Вот так: стоит вам зайти ко мне на минутку, как мы сразу же начинаем литературные обзоры, – пошутила Виктория Львовна и улыбнулась.

         Улыбка, впрочем, у нее была сухой и холодной, что всегда удивляло Ивана – ласковые глаза у женщины и такая холодная, жесткая улыбка. Почему при всей своей красоте и уме, она никогда не была замужем? Не один раз Иван пытался представить себе доктора Фролову в роли чьей-то жены, но воображение всегда отказывало ему в этом.       

         – Вы статью в журнале прочитали? Что скажете? – кивком головы Виктория Львовна указала на лежащий на столе медицинский журнал, возвращенный Иваном. 

         – Да, прочитал, – Иван стал раздумчиво поглаживать пальцами свой подбородок. – Все-таки странные это типы – шизоиды – очень странные: вроде бы не больные, но и не здоровые, как бы нормальные, но в то же время – нет. Как следует из этой статьи, шизоидность – это преддверие шизофрении, некий порог в болезнь, когда гениальность может перейти в безумие.     

         – Вот-вот, высовершенно точно подметили: преддверие шизофрении. Между прочим, ваш любимый Гоголь был стопроцентным шизоидом: оттого-то и его паранойя, и бред, и бесконечные выверты, которые он столь талантливо заключал в свои писания. Изучайте психиатрию и найдете ответы на любые вопросы! По моему твердому убеждению, все настоящие писатели в различной степени психически больны, – заключила Виктория Львовна и посмотрела на часы на стене. – Вот и ланч закончился. А мы даже не успели с вами обсудить пациентов. Как там Джим? По-прежнему спит? Ну-ну. А что насчет новопоступившей русской девушки?          

         – Пока не понятно. Очень запутанная душа. Панночка... – загадочно ответил Иван, вставая.

         И доктор Фролова бросила на него тревожный, но холодный взгляд – взгляд профессионального психиатра.


                                                        ххх


         Идет доктор Селезень по коридорам психбольницы. Приветственно кивает пациентам, вежливо улыбается врачам и медсестрам.

         Почему-то тревожно на душе Ивана. Литературные беседы в «салоне мадам Фроловой» в последнее время стали его раздражать. Ее слова о писателях и психических болезнях тягостно отзываются в его сердце. Все-таки хорошо, что он отказался от творчества. Зачем подвергать себя риску?   

         А вдруг... – он сам шизоид, а?! Настоящий шизоид, с перспективой стать шизофреником? От мысли, что он заболевает, Ивана охватил такой жуткий страх, что все его тело вмиг покрылось холодной испариной,и рубашка на спине взмокла. Украдкой, чтобы никто из окружающих не заметил, он наклонил голову, осенил себя крестным знамением. Затем, просунув пальцы в разъем между пуговицами рубашки на груди, нащупал нательный серебряный крестик. «Господи, спаси и сохрани...» Пришло некоторое успокоение, сердце забилось ровнее. «Завтра – пятница, поеду на уикенд на дачу. Нужно больше бывать на воздухе, работать в саду, лучше питаться. По дороге обязательно заеду в магазин, куплю там головку сыра и колечко кровянки». Мысли о еде окончательно вернули Ивану спокойствие. Весело крякнув, он поправил брюки в поясе и широким шагом вошел в палату номер Шесть, где лежал Джим. 

         Ничего не изменилось в этой палате. Сквозь высокое, за металлической сеткой, окно лился солнечный свет, отражаясь на недавно вымытом, еще влажном полу. На кровати спал гигант Джим, в той же позе – на спине, со сложенными на груди руками. Джим был столь огромен, что во всей больницедля него не нашлось одежды по размеру, поэтому пижамная курточка была застегнута лишь на три верхние пуговицы, а его живот выпирал наружу. Безнадежно короткие штаны обнажили ноги Джима едва ли не от самых колен.     

         Иван снова обратил внимание на веки Джима – невероятно толстые и морщинистые. Иван наклонился пониже, к самому лицу Джима, чтобы получше разглядеть эти необычные веки. «Как же такие поднять? Может, нужно, чтобы его осмотрел окулист? Да, непременно, это и есть причина его столь продолжительного сна. Парень просто не в силах открыть свои очи».  

         Пошевелив быстро пальцами, словно желая разработать их перед выполнением упражнения, Иван поднес руку к лицу Джима и осторожно раскрыл его правый глаз. Из-под толстых век на него посмотрел перепуганный, злой глаз. Иван отшатнулся. «Он не спит!»

         – Джим, вы меня слышите? – спросил доктор Селезень. – Если «да», то пошевелите правой рукой.  

         На миг дрогнули пальцы правой руки Джима. И все, больше никакой реакции.

         «Нет, все-таки спит, – решил Селезень. – Типичный летаргик. Будем ждать пробуждения».   

         – Что, доктор, проводите психологические тесты? Я вам не помешаю? – спросил Ивана вошедший в палату мужчина лет шестидесяти, в темном костюме, белой рубашке и при галстуке.     

         Мужчина этот был довольно грузен, что несколько не согласовалось с его очень энергичными движениями. Обтекаемый животик, открытое лицо с благодушным выражением, не покидающая губ улыбка, выдавали в нем эпикурейца, любителя плотских утех. Это – мистер Вильям, замдиректора по административной части. 

         – Нет, не помешаете, – ответил Иван. – Я уже закончил.

         – Вот и хорошо. Мне сообщили, что кровать отремонтирована и ее можно эксплуатировать. Но я решил собственнолично убедиться в том, что она в порядке, – с этими словами мистер Вильям подошел к пустой кровати у противоположной стены.  

         Кровать по-прежнему была без постели. Три ее части, состоящие из квадратных, обтянутых черной кожей подушек, были подняты под разными углами в разных плоскостях. Мистер Вильям нажал кнопки на пульте. Тихо загудел мотор, и подушки стали медленно опускаться, пока все не остановились в горизонтальном положении.   

         – Чудеса – работает! А я думал, что ее будут чинить до второго пришествия, – мистер Вильям отряхнул руки. Затем достал из кармана пиджака ароматизированную салфетку и начал ею вытирать свою толстую потную шею, при этом поворачивая голову, но, не сводя со стоящего перед ним Ивана то ли наглого, то ли виноватого взгляда больших, навыкате, глаз.  

         – Что это с вашим носом? – тихо спросил Иван.

         – С каким носом? – заместитель директора пришел в явное недоумение, но продолжал вытирать шею, правда, движения его несколько замедлились.

         Иван вдруг отклонился вбок – огромная тень устремилась на него. Вернее, это была не тень, а абсолютно живой мужчина. Иван, наконец, смог разглядеть лицо этого мужчины – бледного и старого, с длинным носом и развевающимися прядями поседевших волос. Одет он был в зеленый камзол с золотистыми пуговицами. Колдун едва не снес Ивана, не уступи тот ему дорогу.   

         – Доктор Селезень, что с вами? – повторил свой вопрос мистер Вильям. – О каком носе выспрашиваете?

         – О вашем, вашем! – вскрикнул Иван. – Смотрите!

         И вправду – в палате номер Шесть произошло нечто такое, чего никогда не происходило до сих пор ни в этой, ни в какой другой больницеНью-Йорка. У заместителя директора по административной части неожиданно отвалился нос! Отвалился и лежал на полу, едва заметно шевеля ноздрями, будто бы принюхиваясь к чему-то. Нос явно был сильно взволнован, ажитирован.  

         – Ловите его! Хватайте же!

         Но длинная, костлявая рука подбежавшего колдуна схватила лежащий нос и зажала его в кулаке.  

         – Что же выстоите?! – возмутился Иван. – Неужели вам не нужен ваш собственный нос?!

         Замдиректора вперил в Ивана долгий, задумчивый взгляд. Опустил руку со смятой салфеткой. Часто заморгал и сел на кровать, скрипнувшую под весом его грузного тела. Затем свел глаза к переносице. Потрогал пальцами свои мясистые щеки и, как бы невзначай, свой нос.    

         – Что с моим носом? А-а... вы, доктор, намекаете на запах моего пота, который я, по-вашему, не улавливаю. Да, выправы, мне нужно всерьез заняться этой моей проблемой. Я понимаю – нехорошо, скажем даже, непрофессионально, когда заместитель директора, большой начальник, лицо психбольницы, человек, наделенный властью и полномочиями...

         – Упустили! А-ах!.. – перебил его Иван, досадливо посмотрев на зарешеченное окно, где только что скрылся колдун с похищенным носом. 


                                                        ххх


         Оставив заместителя директора в полном замешательстве, доктор Селезень покинул палату Шестую и направился в Седьмую.  

         Там, на кровати, сидела молодая женщина лет тридцати, одетая в больничный халат. Увидев вошедшего доктора, она вздрогнула, нервно дернулся левый уголок ее рта.    

         – Здравствуй, красавица. Как дела? – спросил Иван по-русски. Взял за спинку стоявший в палате стул и перенес его поближе к кровати. Подтянув штанины брюк, сел напротив девушки. 

         Она в ответ пожала плечами, откинув со лба прядь черных волос:  

         – Нормально, – кривовато улыбнулась, отчего ее миловидное лицо вмиг приняло хищное, какое-то волчье выражение. 

         Губы у девушки были пухлые, без рисунка, носик – ровный, глаза с узким разрезом –не очень выразительны. Однако вся загадка этих глаз заключалась в прищуре, в таинственном и коварном сужении век, опушенных густыми ресницами. Словно бы девушка, прищурившись, оценивала человека перед собой, давая ему первую и последнюю, а самое главное – верную характеристику. И в этот же момент, когда так странно сужались ее глаза, вздрагивали и уголки ее губ. Легкое вздрагивание, подобное вздрагиванию сведенных крыльев ночной бабочки. Откуда прилетела она, эта ночная колдунья, из каких заморских стран?.. 

         – Ты откуда родом, Мария? – спросил Иван, отметив про себя, что испытывает сладостное чувство, когда девушка устремляет на него взгляд своих прищуренных таинственных глаз. 

         – Со Злодиевки. 

         – Это что же – село или хутор? И где находится? А-а, понятно, значит, мы с тобой некоторым образом земляки. Я по-украински розумию. И люблю побалакать.

Кашлянув в кулак, он напустил на лицо глубокомысленное выражение, давая понять, что сейчас речь пойдет о серьезном. Несколько дней назад эта Мария пришла в больницу, сказала, что ей плохо и сама попросила, чтобы ее поместили в дурдом. 

         – Мне сообщили, что вчера ты попыталась пронести из столовой в палату нож. Это правда?

         – Да. Хотела. 

         – Зачем? Что ты собиралась им резать? Ведь нож – пластиковый.

         Вместо ответа, Маша часто заморгала и подняла голову вверх. Из ее глаз полились слезы.  

         Доктор Селезень хмуро посмотрел на нее. Ее слезы вызвали в его душе прилив нежности. Чтобы подавить в себе это совершенно непрофессиональное, лишнее, ненужное чувство, он мысленно решил для себя, что назначит ей несколько уколов. В попу.   

         Он не отводил взгляда от ее халата, верхние пуговицы которого были расстегнуты, открывая взору Селезня таинственную глубокую ложбинку между грудей девушки. 

         – Да, Мария, хочу тебя предупредить вот о чем. У нас в отделении запрещены любые интимные отношения между пациентами. Амуры очень вредят лечебному процессу, создают дополнительные стрессы.   

         – Значит, вам уже обо всем донесли, да? Быстро это у вас, однако, – девушка дернула уголком рта, отчего ее невинное, заплаканное лицо вмиг преобразилось в грубое, злое. – Между прочим, тот псих сам ко мне приперся, я его не приглашала. И предложил мне сто баксов за ночь.  

         Этой ночью из ее палаты вывели одного пациента. Санитар, проходя мимо, услышал мужской голос в женской палате и вовремя пресек вопиющее нарушение.  

         – Он тебя обманул. Откуда у пациента дурдома сто долларов? У наших пациентов никаких денег при себе нет, им запрещено. Деньги тоже мешают лечебному процессу.

         Она скривила губы, из глаз снова полились слезы. 

         – Ну-ну, не плачь, – промолвил Иван подобревшим тоном, вставая.

         Он положил руку девушке на плечо, задержав ее там несколько дольше, чем того требует обычный жест проявления врачебного внимания. Его пальцы ощутили мягкое плечо Маши. Молочное тепло, исходящее от ее тела, просочилось сквозь ткань халата и согрело пальцы Ивана...


                                               Глава 6


         Время близилось к полуночи. Иван лежал у себя дома на широком мягком диване. Смотрел телевизор.    

         Но перед его мысленным взором – образ Маши. Вот она сидит, закинув ногу на ногу. Бедро ее налитое, упругое. А лицо – заплаканное, слезы, словно жемчуг, блестят, сверкают. Панночка...    

         Иван взял пульт, попереключал каналы. «Сон у меня совсем нарушился. Может, принять снотворное? Да, пожалуй». Он поднялся, достал из кладовки большую пластмассовую коробку с лекарствами, нашел там снотворное.   

         ...Лежит Иван, глаза его смыкаются, сладостный покой нисходит на его сердце. И далекий шум, будто от весеннего ручья в лесу, доносится в комнату.

         Когда-то в детстве в лесу, в глубоких ручьях, с друзьями пускали кораблики из сосновой коры. Порой из воды там выныривала черная выдра и, блеснув шерстью, исчезала под корягой... 

         Шум, однако, усиливается, откуда-то явно льется вода.

         Иван с трудом открывает глаза – тяжело просыпаться в четверть третьего ночи, особенно после принятого снотворного. Не глядя вниз, механически обувает тапочки, стоящие у кровати. Идет в ванную, проклиная свою забывчивость – не закрутил кран. 

         Но – чудо, чудо! Ванна более чем наполовину наполнена водой. А в ванне лежит Мария – белая, как молоко. Груди ее колыхаются под водой, и тело ее все в струящихся изгибах плеч, талии и бедер.   

         Легким движением кисти она плеснула на него водой и звонко захохотала. Жемчугом сверкнули ее белые зубы. И проник ее звонкий смех в самое сердце Ивана. 

         «Как же она попала сюда? Я же ее еще не выписал из больницы. Неужели сбежала? Колдун! А-а... Вот кто открыл окно в палате! Вот кто ей показал, где я живу!»

         Стоит Иван, боясь шевельнуться.

         А Маша тем временем, не переставая хохотать, встает. Вода стекает с ее волос на плечи, течет по ее волшебному телу.

         – Ха-ха-ха!.. 

         Она протягивает к нему руки, желая обнять. А в лесном ручье – лягушки квакают, черные выдры, вынырнув из воды, снова устремляются под коряги. И сосны шумят, и дубы. Весь лес поет – кукушки, соловьи, вороны... 

         Хохочет Маша. Но! – шприц в ее руке! Шприц!

         – Не бойся, не бойся... – шепчет она ласково. Распрямив свою левую руку, внимательно рассматривает вены на ней. Колет, введя себе наполовину раствор из шприца. – А сейчас ты. Это – яд любви, чистый, без примеси. Ты уколешься сам или тебе помочь? А-а, ты же врач, я совсем забыла, – она хищно улыбается, протягивая ему шприц.   

         Ее глаза становятся мутными, и все ее тело быстро темнеет. Берет руку онемевшего Ивана, прищуривается – смотрит, в какую вену ему уколоть. Нашла хорошую. Искривив лицо, с выпученными глазами, занесла над ним шприц... 

         – А-а-а! – закричал Иван и... проснулся.

         Вся его подушка была мокрой от пота. И простыня тоже. В комнату сквозь окно лился тонкий лунный свет.

         «Ну и чертовщина приснилась! Настоящий кошмар. Значит, не зря пишут, что некоторые снотворные имеют очень сильный побочный эффект и лучше их не принимать».    

         Вытерев ладонью взопревший лоб, он перевел дыхание. Медленно повернул голову и... Не может быть! Рядом с ним – женщина, лежит на боку. 

         «Как же она попала в мой дом?» Иван больно щиплет себя за ноги, чтобы убедиться, что это уже не сон. Да – это явь! Голая женщина в его постели! Но ведь он же ни с какими женщинами не встречается уже года три. Как же она очутилась здесь? Откуда у нее ключи? Может, это одна из тех проституток, которыхон когда-то водил к себе домой, та, которая однажды обворовала его? Да, она! Решила вернуться. Сюрпризом.

         Иван наклонился поближе к девушке, к самому ее лицу. Так близко, что услышал ее дыхание. И уловил аромат ее тела.

         Но не видно лица девушки, не различить его в темноте.

         И затрепетало сладкой дрожью все естество Ивана. Никогда в жизни он так не любил ни одну женщину, как эту! За одно прикосновение к ней был готов сейчас отдать свой дом, свою дачу в горах, жизнь!.. 

         И обняла его девушка. Но почему-то руки ее оказались не ласковыми и нежными, как этого ожидал Иван, а напротив, – неимоверно сильными.

         – Ах! Ведьма! – воскликнул он.

         Одним рывком она неожиданно перевернула его на живот и вдавила лицом в матрас. Потом взобралась на него сверху: 

         – Ты в этой позе никогда не пробовал? – спросила, наклонившись к его уху.

         ...И вылетел Иван в раскрытое окно. А прекрасная амазонка – на нем верхом.          ...Они парили над ночным Нью-Йорком, над его небоскребами, кружились над Эмпайр-стейт билдинг и вокруг небоскреба Крайслер, в четырех углах которого под шпилем выдавались статуи гигантских орлов, говорят, в голове одного из тех орлов спрятаны слитки золота!

         Ветер обвевал Ивана теплыми струями. Внизу, по тоненьким лентам дорог, проезжали редкие машины. Миллионами ярких неоновых ламп пылали рекламные щиты на Таймс-сквер. По Гудзону в океан плыли круизные лайнеры. Стены небоскребов из стекла и железа, нагретые за день, медленно остывали, отдавая воздуху свое тепло.

         В некоторых стеклах Иван успевал заметить отражение своего летящего тела, оседланного ведьмой. Где-то вдали, кажется, в Гарлеме или Бронксе, пылал дом, его тушили пожарные. А в Бруклине полицейские машины, сверкая мигалками, преследовали какой-то белый лимузин, окружая его со всех сторон.   

         – Эй, вы, в лимузине! Уходите по Пятой авеню. Вас берут в кольцо! – кричала ведьма – сверху ей было хорошо видно, что белому лимузину остается лишь одна улица, чтобы вырваться из окружения. 

         Иван крепко сжал в кулаке свой нательный серебряный крестик. «Господи, Господи... Спаси и сохрани...» И вскоре почувствовал, как руки ведьмы, сжимающие его горло, стали ослабевать...

         Он упал на какую-то скалу. Внизу ревел океан. Иван еще не верил, что спасся. Лежал, продолжая крепко сжимать крестик в кулаке. Его зубы стучали. «Убить ее! Убить!» Свободной рукой Иван нащупал какой-то камень. Поднял голову, занес камень вверх, чтобы обрушить смертельный удар на ведьму, размозжить ее голову, и... проснулся! 

         Вскочив с кровати, Иван ринулся к кладовке. Вытащил оттуда коробку с лекарствами. Не одеваясь, в одних трусах и даже без тапочек, выбежал из дома и выбросил всю коробку в большой мусорный бак. Плотно накрыл бак круглой крышкой. Отряхнул ладони и вернулся обратно в дом. «Вот и ночь скоротал. А переживал, что не могу заснуть...»


                                               Глава 7


         – Нет, Иван Борисович, позвольте с вамине согласиться. При всем своем уважении, я бы сказала, преклонении перед Достоевским, я всегда с досадой читаю в «Преступлении и наказании» страницы, посвященные Сонечке Мармеладовой. Как же так? Ведь Достоевский был близко знаком с проститутками: известно, что, будучи холостяком, он посещал дома терпимости, что, впрочем, в те времена было обычным явлением для молодых людей. Но почему же, объясните мне, пожалуйста, он столь неправдоподобно в своем романе вывел проститутку Соню Мармеладову? Вообще, в нашей великой русской литературе тема проституции освещена довольно убого – и с художественной, и с психиатрической стороны, – рассуждала доктор Фролова, сидя в своем кабинете, который во время ланча и в присутствии Ивана, как обычно, сейчас превратился в литературный салон.    

         У Виктории Львовны были новые очки в золотистой оправе. Новые линзы поблескивали, когда она изредка и как бы вскользь бросала внимательные взгляды на сидящего напротив нее Ивана.

         Иван был неухожен и помят, производил впечатление, будто с похмелья. Даже волосы, которые он с недавнего времени отпускал, но всегда аккуратно зачесывал набок, на сей раз были взлохмачены, спадали ему на глаза. 

         – Но ведь этот вопрос – проституция и психиатрия – требует иного, единственно верного взгляда, – продолжала доктор Фролова. – Наши великие писатели разводили вокруг этой темы антимонии, искали какие-то религиозные и нравственные ценности, вместо того, чтобы заявить в полный голос: ВСЕ, без исключения, русские проститутки – психически больны! Посмотрите на наших русских пациенток, кто занимается этим отвратительным ремеслом. Среди них же нет ни одной нормальной. Помните красавицу Елену, которая раздевалась повсюду в отделении? Она – патологическая эксгибиционистка. А Изабелла? – психопатка и наркоманка. А Вероника? – шизофреничка. Да зачем далеко ходить за примерами? Эта ваша Маша или, как вы ее называете, пани Мария – имеет целый букет психиатрических нарушений, – свои слова доктор Фролова сопровождала частыми пристальными взглядами на Ивана.

         Он ерзал на стуле, по всему было видно, что чувствовал себя крайне дискомфортно. То нервно приглаживал свои нечесаные пряди, то в который раз проверял, строго ли по центру галстук.      

         – Почему вы думаете, что Мария проститутка? – тихо спросил он. – У нас нет тому никаких доказательств. Она мне недавно рассказала свою историю, очень печальную, кстати. И у меня нет никаких оснований ей не верить. Мы в своей работе совершенно перестали доверять пациентам, заведомо считаем, что они врут.   

         – Та-та-та, – перебила его Виктория Львовна, и в ее голосе зазвучали строгие нотки. – Рассказывать истории эти девицы – большие мастерицы.      

         – Хорошо, тогда зачем она здесь? Зачем она сама пришла к нам?

– Скорее всего, совершила какое-то преступление, ждет суда, поэтому и решила сыграть в сумасшедшую, в расчете смягчить приговор. Больная-больная, а соображает. Это очень коварная пациентка, и я опасаюсь, Иван Борисович, чтобы, грешным делом, она не утянула вас за собой… 

После долгого молчания Иван, наконец, сокрушенно вздохнул:

– Да, доктор, вы правы. Я немного разболтался. Душа тоскует по колдуну… Но я должен немедленно взять себя в руки и выбросить из головы все ненужные фантазии.      

         – Прекрасно! Молодец! – едва ли не вскрикнула доктор Фролова. Казалось, что она готова броситься к Ивану и расцеловать его. – Рада, что вы опомнились. А я, было, начала за вас серьезно переживать. После вашего возвращения из Рима что-то в вас изменилось, нарушилось. Это замечаю не я одна, но и другие сотрудники в отделении. Даже мистер Вильям, наш заместитель директора, недавно сообщил мне о вашей странной выходке, когда он в Шестой палате проверял исправность кровати. По его словам, вы якобы уверяли, что у мистера Вильяма пропал нос. Это правда? Не надо, не отвечайте! – она подняла руку с раскрытой ладонью, словно желая закрыть рот Ивану. – Да, мы все устаем, переутомляемся. Нас, психиатров, разрывают внутренние и внешние противоречия, и очень непросто оставаться нормальным, стоять на земле, когда все вокруг – имею в виду пациентов – летают в небе. Признаюсь, я даже начала подозревать, что вы замышляете вернуться к литературным занятиям. Упаси вас Боже от этого, дорогой Иван Борисович! Мы же с вами умные люди, понимаем, что литература – это всего лишь выдумка фантазеров, опасная для них же самих. А психиатрия – это реальность. И мне было бы очень жалко, Иван Борисович, если бы вдруг... Но, слава Богу, что вы решили остаться с нами – психиатрами, а не с ними, – Виктория Львовна указалана дверь,которая неожиданно открылась.

         В проеме показалась голова медсестры Сандры:     

         – Вы знаете новость? Наша секретарша родила дочку. Мы собираем деньги ей на цветы. 

         – Да-да, конечно, – Виктория Львовна, недовольная тем, что ее прервали, полезла в сумочку за портмоне.  


                                               ххх


         Перед тем, как приступить к работе, доктор Селезень посетил туалет для медперсонала, где привел себя в порядок: расстегнув воротник рубашки и сняв галстук, протер смоченной ладонью шею, сполоснул лицо холодной водой. Затем перед зеркалом расчесал волосы и пригладил брови. Орел. Вернее, настоящий Селезень – с его умным, твердым, проницательным взглядом.  

         Слова доктора Фроловой, как ни странно, его приободрили. Стало быть, ему не кажется, что с ним происходят какие-то странности. Коллеги это тоже замечают. В больнице все считают, что доктор Селезень, если еще не сошел, то определенно сходит с ума. Сплетни о нем распространяет, конечно же, медсестра Сандра – эта сорока, таит на него женскую обиду с того дня, когда придя к нему домой, вместо ожидаемого секса выслушала от него назидательную лекцию о том, что замужняя женщина не должна изменять своему мужу ни при каких обстоятельствах...       

         «Доктор Фролова тоже участвует в этом театре. Исподтишка, как она умеет. Невзначай обмолвится то с одним, то с другим: дескать, у Селезня появились симптомы болезни. Она – ведущий психиатр, к ее слову прислушиваются. Умная женщина. Но умирает от смертельной скуки. Вот и разыгрывает этот спектакль. Только она – не актриса. Она – режиссер!»    

         От этой догадки лицо Ивана сильно наморщилось. «Она хочет запереть меня в Шестой палате, по всем законам литературного жанра! Думает, что я не догадываюсь о ее намерении? Поэтому специально держит эту кровать свободной. Все в отделении ждут, когда Фролова даст команду и меня... Ну, нет, не дождетесь! Я совершенно здоров. Во всяком случае, если понимаю, что пребываю в небольшом бреду, значит, уже не так страшно. Нужно взять себя в руки. Никакого алкоголя. Никаких таблеток. Никаких женщин! И вы все у меня останетесь с носом!» 

         Обрадованный, как мальчишка, Иван приложил к носу ладонь с широко растопыренными пальцами и пошевелил ими.

         – Ба-ба-ба!.. – из зеркала его передразнивал...

         Иван зажмурился. Затем осторожно приоткрыл правый глаз. Потом и левый – уже широко. Почудилось. Показалось...


                                                        ххх


         Приведя себя в порядок, Иван пошел по палатам. В коридоре ему встретился заместитель директора мистер Вильям:

         – Как дела, доктор Сэлинджер?

         – Моя фамилия Селезень, – поправил его Иван. 

         – Ах, да! Извините, ошибся, – замдиректора приторно улыбнулся.

         Сначала Иван заглянул в Шестую палату, где все так же спал чернокожий гигант Джим. Храпел на всю палату. Иван вдруг с ужасом подумал о том, что однопалатнику Джима будет очень тяжело выносить этот его богатырский храп...


                                               ххх            


         – Я говорю правду... – Маша подняла голову и устремила взгляд в зарешеченное окно.

         Солнечный луч коснулся ее лица, отчего оно стало невероятно светлым и чистым. Танцующие переливчатые пылинки над головой девушки создавали подобие золотого нимба.  

         Они сидели в ее палате, друг напротив друга: Иван – на стуле, она – на кровати, закинув ногу на ногу. Покачивала ступней в красном тапочке.

Иван скользнул взглядом по ее танцующему тапочку, по ее сложенным на коленях рукам, по ее ключицам в проеме полурасстегнутого халата. Затем надолго остановил свой серьезный взгляд на ее лице: 

         – Давай, Мария, поговорим начистоту. Я не могу понять, когда ты говоришь правду, а когда, извини, врешь. Вначале, попав в наше отделение, ты уверяла меня, что занимаешься проституцией и страдаешь от хронической депрессии, чему я, честно признаться, поверил. Но спустя некоторое время ты вдруг изменила «биографию» и сказала, что ты – украинская пловчиха, приехала в Нью-Йорк на международные соревнования, заняла четвертое место и, дескать, на этой почве у тебя произошел нервный срыв. А теперь уверяешь, что ты – жена писателя, якобы не выдержала нищеты и невзгод и из-за этого едва не лишилась рассудка. Где же правда, черт возьми? Чему верить?! – Иван повысил голос.       

         Маша в ответ зажмурилась. Слезы полились из ее глаз. Но в этот раз Иван не дал воли своей жалости.

         – Скажи, зачем ты здесь? Тебе нужна справка для суда, что ты психически больна? Если «да», то ты такую справку получишь и так. Все наши пациенты мечтают отсюда вырваться. А ты будто бы специально делаешь все, чтобы здесь оставаться. Зачем ты продолжаешь таскать из столовой пластмассовые ножи, отлично зная, что ими все равно нельзя вскрыть себе вены? Зачем постоянно споришь с медсестрами, нарушаешь установленный режим? Зачем прячешь под языком таблетки и потом их выплевываешь? С таким поведением тебя отсюда никогда не выпишут! Признайся, какую цель ты преследуешь?   

         Вместо ответа Маша спрятала лицо в ладонях. Ее плечи стали мелко вздрагивать.  

         – Можно я выпью воды, – спросила она тихо, но голос ее звучал подозрительно спокойно. 

         – Да, конечно. Выпей воды и успокойся.

         Она поднялась с кровати и, запахнувшись в халат, по-свойски подмигнула ему. Направилась к столику, на котором стоял пластмассовый кувшин с водой и пластиковый стаканчик. 

         За спиной Ивана раздалось журчание льющейся воды. Но почему-то и через минуту Маша не вернулась на прежнее место. Шлепки ее тапочек по полу удалились, и неожиданно хлопнула закрывшаяся дверь, – пациентам без разрешения медперсонала закрывать двери своих палат строго запрещается, они все на этот счет предупреждены.   

         Доктор Селезень, однако, сидел, не двигаясь. Слышал за спиной приближающиеся Машины шаги. Затем – шуршание сброшенного с ее плеч халата…

         Сердце его часто забилось. Он не решался обернуться, боялся увидеть молочную белизну ее кожи.    

         – А хорошо мы с тобой полетали, доктор? – услышал он вдруг ее шепот сзади, над самым своим ухом. – Я знаю, что тебе понравилось.

         Иван весь съежился. 

         – Сегодня ночью, доктор, я приду к тебе опять. Но только в этот раз мы поменяем позу: я буду снизу, а ты сверху, о`кей?

         Иван согласно закивал головой. Вдруг вскочил со стула, рывком расстегнул и вытащил из петель на поясе брюк кожаный ремень, специально купленный накануне. Сжимая кованую пряжку, поднял ремень:

         – Ну, сейчас тебе задам! – развернулся и...

         Перед ним – колдун!  

         Колдун ринулся от Ивана в угол палаты. Крыльями огромной черной птицы развевалась его мантия. Мантия была из шелка, расписанная загадочными иероглифами. 

         Иван бегал за ним вокруг стола, пытаясь схватить его рукой, но колдун уклонялся. Затем колдун ринулся к зарешеченному окну, проник сквозь решетку и просочился сквозь стекла.    

         Подбежав к окну, Иван дернул решетку на себя, но она была намертво прикреплена к оконной раме, – не один пациент и до Ивана безуспешно пытался ее вырвать. Потрясая ремнем, Иван выбежал из палаты и помчался к лифту.

         Он открыл замок раздвигаемой решетки и нажал кнопку вызова. Однако кабина поднималась очень медленно, на электронной панельке сверху засветилась цифра «2» – второй этаж, а их отделение – на шестом! «Почему так долго? Что там случилось? Убежит ведь, убежит!»    

         Иван переминался с ноги на ногу, нетерпеливо ударял в стену кулаком, связывал в узлы ремень.Но кабина лифта по-прежнему стояла на втором этаже.  

         Санитар, неподалеку охранявший одну из палат, во все глаза таращился на разъяренного, расхристанного доктора Селезня, с ремнем в руке.

         «Побегу по лестнице пожарного выхода!»  

Неожиданно из той самой двери, к которой несся Иван, выбежал колдун! Под его черной мантией Иван успел разглядеть зеленый камзол с золотистыми пуговицами и черную бабочку на тощей шее. Иван заметил его хитрую, лукавую, но исполненную величайшего страдания и горечи улыбку... В руке колдун сжимал нос мистера Вильяма! Нос шевелился, раздувал ноздри и вел себя так, будто намерен чихнуть.     

         Колдун высоко подпрыгнул над полом и устремился в палату номер Шесть.


                                                        ххх


         – Дорогой Иван Борисович, все-таки дождалась я вас! Хорошо, что вы работаете в такой чудесной больнице, где будут созданы все условия для вашего полноценного лечения. И кровать вам досталась комфортная, люксовая, такой не найдете даже в «Шератоне», – доктор Фролова сняла очки и мило улыбнулась Ивану.

         Возле нее стояли медсестра Сандра, с заряженным шприцем, и два рослых санитара. 

         – Теперь вам не нужно ни о чем переживать, я обо всем буду заботиться сама, поскольку вы будете находиться под моим наблюдением. Окружу вас поистине материнской заботой.

         Фролова сильно моргнула левым глазом, тем самым дав команду медсестре и санитарам. Все они стали приближаться к Ивану.

         Он попятился, но чьи-то крепкие руки с обеих сторон схватили его сзади под мышками. Это были заранее вызванные два полицейских из больничной охраны.  

         – Вы, любезный Иван Борисович, и не заметите больших изменений в своей жизни. Мы с вами по-прежнему будем вести интересные беседы. С единственной только разницей, – не в моем кабинете, а в этой палате. Нам никто не будет мешать, Джим все равно будет спать еще сто лет.     

         Иван пытался вырваться, извивался, как уж. Стонал и хрипел, но полицейские крепко сжимали его руки. Санитары, подойдя вплотную, расстегнули его брюки, стянули их вниз и, подхватив Ивана, будто бревно, понесли его на кровать, застеленную свежим бельем. 

         – Судя по всему, коллега, литературная дурь из вашей головы еще не вышла. Ничего – полежите, попринимаете таблеточки и станете нормальным, – продолжала доктор Фролова, глядя, как лежащему ничком Ивану в тощую ягодицу медсестра Сандра вогнала иголку и стала медленно, с наслаждением, давить на поршень. 

         Санитары и полицейские тем временем держали его руки и ноги. Он все еще дергался, стонал и хрипел в подушку. Потом почувствовал, как страшный огонь начал медленно растекаться по телу, обжигая все его внутренности. Его жилы и мышцы охватило этим адским огнем, в глазах Ивана поплыли огненные шары. Он хотел шевельнуть рукой или ногой, хоть бы пальцем! – но все его тело будто не принадлежало ему.   

         Ему почудилось, что его завернули в мокрую холодную простыню, перед этим сняв с него рубашку и майку. Иван внутренне затрясся в жутком ознобе. Вокруг него начала сгущаться беспросветная тьма.

         – Оставьте меня... прошу вас... – промолвил он тихо и впал в беспамятство.


                                               ххх


         Ночью он проснулся. Непонятно кто или что разбудило его. Открыв глаза, он увидел чью-то темную огромную фигуру, стоящую над ним у кровати. Иван вздрогнул, вцепился вкрай простыни, накрывавшей его.

         Сомнительный лунный свет едва проникал в закрытую палату, где почти ничего не было видно.  

         – Ты кто? – тихо спросил Иван.

         Незнакомец молчал.

         Глаза Ивана постепенно привыкли к темноте, и он уже смутно различил черты лица, показавшегося ему знакомым. Лицо это улыбнулось.

         – Джим, ты?

         Вместо ответа гигант Джим приложил свой толстый указательный палец к губам Ивана, чтобы тот молчал.

         «Проснулся! Как же он смог поднять свои веки?» – мелькнуло в голове Ивана.

         Джим тем временем подошел к окну, взялся за решетку. Принял стойку, дававшую ему максимальную опору, и дернул решетку на себя. Гх-р! – с громким треском вышли из дерева толстые винты и шурупы. Затем Джим поставил вырванную решетку у стены, раскрыл окно. Повернувшись к Ивану, жестом руки подозвал его: 

         – Доктор, высвободны.

         Превозмогая боль, Иван поднялся. Подошел к окну. Все его члены болели, будто их долго держали в тисках. С трудом он взобрался на подоконник. 

         «Шестой этаж. Наверняка разобьюсь. Но лучше смерть. Да, лучше смерть, чем такая жизнь... Господи, спаси и сохрани...» Он присел, чтобы тем самым хоть немного сократить высоту. Перекрестился и, закрыв глаза, прыгнул.

         В ушах его зазвенело. Он весь внутренне напрягся, приготовившись к тому, что сейчас грохнется о землю, его грудная клетка хрустнет, ребра, сломавшись, вонзятся в легкие и проткнут его сердце...   

         Но вместо смертельного удара об асфальт, вдруг ощутил под собой нечто мягкое, подвижное, теплое. Будто бы нечто или некто подхватил его, предотвратив падение. Он открыл глаза. Стал ощупывать пальцами того, кто сейчас спас его и уносит куда-то по воздуху.

         – Хи-хи-хи, не щекочись, – раздался звонкий женский смех, и Иван понял, кто под ним. 

         – Мария! Ведьма! Жена писателя! Так вот зачем ты пришла в дурдом и так долго томилась в нем! А я, дурак, не понимал этого! 

         Оглянувшись, Иван увидел здание больницы, где в одном из открытых горящих окон толпились, отталкивая друг друга, доктор Фролова, медсестра Сандра и санитары. Все они что-то кричали, но ветер дул в противоположную сторону, и до Ивана не долетали их слова.   

         Внизу, у входа в здание больницы, стояли полицейские из больничной охраны. Тоже смотрели в небо, поднося к своим лицам рации. Наверное, запрашивали авиационную поддержку.

         Иван отвернулся от них и устремил взгляд вдаль. Туда, вперед, где в сиянии звезд и полумесяца темнела, удаляясь в небе, таинственная точка. 

         В глазах Ивана помутилось от слез. Он понял, что уже никогда не вернется ни в эту больницу, ни в психиатрию. Пропадай его работа, дом, дача в горах! И новый «Лексус», и деньги, и всё, всё на свете!.. «Незаконченный роман, рисунки на полях черновиков – мне не жить без вас! Благословенные страдания над вымыслом! Благословенная нищета! Священная свобода!..»

         Иван прильнул к ведьме, мокрой и жаркой, поцеловал ее в волосы и зашептал:

         – За колдуном... За колдуном...   


                                                                                                 2013 г.





                                      НА ТОМ  БЕРЕГУ


                                     Повесть    


                                                        Ты – как отзвук забытого гимна

                                                        В моей черной и дикой судьбе.

                                                        О, Кармен, мне печально и дивно,

                                                        Что приснился мне сон о тебе.

                                                                                              А. А. Блок



                            1


         Чашка с чаем на письменном столе. Струйки пара плывут вверх, растворяясь в ярком свете лампы. На столе – фотография в рамочке: невеста надевает жениху обручальное кольцо. В ее руке букет роз, в волосах белый цветок…  

         Сергей погасил сигарету, нажал на педаль газа, и черный «форд», мягко тронувшись с места, покатил в сторону шоссе. Замелькали перелески, бензозаправки, указатели мотелей. На посадку шел самолет, на миг заслонив небо в лобовом стекле.

         Четыре часа. Сергей потер щетинистый подбородок – первое проявление недовольства. Еще бы! Он-то рассчитывал попасть домой не позже двух. Провожал мать: Людмила Григорьевна на две недели полетела в Киев навестить сестру и племянников. Но вылет самолета задержали, пришлось околачиваться в аэропорту.

Скоро «форд» уже петлял по тесным городским улицам. Сергей заглушил мотор и вышел из машины. Поежившись, зашагал к дому, и его щека привычно терлась о мягкий ворс поднятого воротника.

Пасмурный день, без снега, без дождя, без солнца – обычный нью-йоркский день в начале марта. Лишь холодный ветер, с его наглыми попытками прошмыгнуть в любую щель. Сергей втянул голову в плечи и ускорил шаг.

         «Фармазон, опять без шапки», – мама права, повторяя эту фразу с тех пор, как пятнадцатилетний сын заявил о своей взрослости, отказавшись носить допотопную заячью шапку-ушанку. Все же перед отъездом купил модную шапку, отделанную овчиной. Друг Мишка, пьяный в дым, просил в аэропорту: «Оставь на память, в Нью-Йорке таких шапок – море». Не оставил. А сам не носит. 

         Вот и дом. Подошел лифт. Пальцы Сергея стали тихонько отбивать по стенке кабины что-то из «Битлз». Интересно, сумел бы дядя Костя отстучать «Императорский вальс» Штрауса?

         Дядя Костя – библиофил, киноман и шахматный гроссмейстер, проживал в Киеве на одном этаже с семьей Сухоцких. Он работал в отделе кадров какого-то НИИ. Жильцы-пролетарии его недолюбливали, называли «еще тем жуком», очевидно, ощущая свое плебейство перед этим городским аристократом. Книги в его квартире занимали всю свободную площадь, включая спальню и прихожую. Библиотека постоянно ширилась, поэтому дядя Костя был вынужден сдавать книги на временное хранение соседям с правом прочтения, и первыми в этом списке стояли Сухоцкие. Тогда-то Сергей узнал, что кроме Веры Павловны Чернышевского, в литературе существуют и Пышка, и мадам Бовари. Дядя Костя читал по памяти главы из «Евгения Онегина» и, обрабатывая ногти пилочкой, любил повторять пушкинское «о дельном человеке и красе ногтей». Он обучил Сергея игре в шахматы. Обдумывая очередной ход, выстукивал пальцами мелодии по краю шахматной доски. Выбор мелодий зависел от ситуации на поле брани: когда дядя Костя жал по всем флангам, его пальцы отбивали бравурные марши; когда же в атаку шел Сергей и оборона белых трещала, пальцы дяди Кости исполняли что-то до боли грустное. Мелодии сопровождали дядю Костю повсюду и за любым занятием – за чтением газет, у телевизора. Но особое место занимала поездка в лифте: путь лежал дальний – на девятый этаж. Кабина лифта превращалась в зал с прекрасной акустикой, а дядя Костя становился композитором, дирижером и исполнителем в одном лице.

         Ухо Сергея уже отлично улавливало все переходы «Битлз», но еще было глухо к классике. Он стал внимательней прислушиваться к тем оперным ариям, которые слушал сосед. Приобрел пилочку для ухода за ногтями. И, превратившись таким образом в «дельного человека», тоже пытался отбивать пальцами что-то складное и, надо сказать, достаточно в том преуспел, но высот маэстро так и не достиг... Дядя Костя, дядя Костя. Мать поехала в Киев, а Сергей даже ничего не передал ему. Хоть бы черкнул пару слов.


                                               ххх


         Неужели сегодня приеду раньше? В вагоне освободилось место, и Оля, опередив дородную даму, заняла сиденье. Дама смерила Олю тем еще взглядом и отвернулась. «Ну и ладно, с меня корона не упадет». Вспомнив о короне, Оля сняла и отряхнула шапочку, поправила волосы, закрыла глаза. Черные плавающие экраны, какие-то желтые круги… Устала.

         Вагон раскачивался, монотонно стучали колеса. Нижний Манхэттен, Уолл-стрит. Входили мужчины в длинных кашемировых пальто с широкими отворотами. Мужчины, гладко выбритые, с уверенно приподнятыми подбородками и увлажненными питательным гелем волосами. Короче, входил Уолл-стрит, разворачивая многостраничные «Бизнес ревью» и «Уолл-стрит джорнэл». Вагон наполнялся таблицами, графиками и добродушными карикатурами на небожителей биржи.

         Оля отвела плечи назад. Целый день не разгибаясь, даже без ланча! Достала из сумочки журнал «Ньюйоркер». Вот он – рассказ о ведьмах, которые со всех стран слетаются в Нью-Йорк и устраивают здесь шабаши. На журнальной странице была нарисована симпатичная ведьмочка, оседлавшая метлу.

В стекло вдруг ударил свет – поезд из тоннеля вылетал на мост. Манхэттенский мост! Единственная отрада в Олиных ежедневных поездках. Когда поезд въезжает на мост, взгляду открывается река. Четыре года назад Оля впервые увидела эту картинку с моста и в изумлении застыла. Это так напоминало Днепр, один рукав которого уходил на Подол, другой – к устью Десны. Вспомнилось что-то очень родное: дед в резиновых сапогах и с удочкой, распустившиеся вербы, гнезда ласточек на песчаных обрывах. Уже нет и ее деда, нет и тех верб. Уже утром просто хочется поспать, добрать хоть минутку, а вечером – скорее домой, к Сереже. И все равно, когда поезд несется по мосту, – что-то особенное, что-то из ряда вон…

         По вагону шел негр, разносчик газет.

         – Один доллар, один доллар, – повторял он сильным грудным голосом.  

         Оля глядела в окно, решив не оборачиваться. Все же любопытство одолело: повернула голову и посмотрела на продавца. Негр навис над нею, он был огромный, как гора.     

         – Благослови тебя Бог, бэби, – произнес он и, поправив тяжелую сумку с газетами, двинулся дальше по вагону.


                                               ххх


         Перебрав дюжину компакт-дисков, Сергей выбрал Боба Дилана. На обложке – фотография музыканта. «Вы с ним похожи, как братья, – уверяет Оля. – Такой же узкий подбородок, нос с горбинкой, даже щетина. Разве что у тебя волосы немного светлее». 

         Зазвучал гитарный перебор, голос запел:

         – «Это история про один ураган…»

         Сергей лег на диван, сладко потянулся. Когда же закончится эта проклятая зима? Каждая зима в Нью-Йорке тянется вечность. Скорей бы подул теплый ветерок. И тогда они снова будут встречаться с Олькой после работы, охотиться на «утку по-пекински», заглянут в ресторан «Украина», где красный борщ со сметаной и холодец с хреном словно доставлены спецрейсом с гоголевских хуторов…

Скоро придет Оля. Замерзшая и уставшая. Сергею вдруг захотелось, чтобы поезд застрял. Хоть на полчаса. Скажем, на Манхэттенском мосту – там ведь давно что-то ремонтируют. И тогда он еще полчаса побудет один. Выкрав это время у Оли. 

         «Это история про один ураган…»

         А Лоренс не идут брюки в обтяжку – факт! В юбке ей куда лучше. Сергей закрыл глаза и увидел Лоренс – тунисскую француженку, сидящую в офисе напротив Сергея: ее темно-карие глаза с поволокой, пухловатые, но красиво очерченные губы, длинные иссиня-черные волосы. Женщина, созданная для любви, но погибающая на работе...

         В коридоре раздались шаги. Наверное, Оля. Сергей хотел было встать, но шаги затихли, и вскоре хлопнула соседская дверь.

         Когда приходит Оля, квартира вмиг оживает: на плите свистит чайник, в ванной льется вода, в спальне разрывается телевизор, почему-то сразу начинает звонить телефон. Они ужинают, болтают, отвечают на телефонные звонки. И так, незаметно, проходит вечер.

Сергей снова прикрыл глаза. И – снова Лоренс, в шелковой блузке с игриво расстегнутой пуговичкой...

В шесть ноль-ноль все сотрудники вскакивают с мест – и через минуту в офисе ни души. Кроме Лоренс. Сергей никогда не задерживался на работе. А остался бы хоть раз. Любопытства ради.

         Щелкнул дверной замок. Оля – в черном пальто, побледневшая от холода. 

         – Сереженька, представляешь, поезд застрял в тоннеле, торчали полчаса, – вдруг взглянула на мужа, словно заметила в нем что-то незнакомое. – Как я по тебе соскучилась, – подошла и поцеловала.


                                               2  


         Где же Лоренс? Быть может, взяла отгул. Набрав очередной номер телефона, Сергей завел вялый разговор с клиентом.

         Он работал в небольшой телефонной компании международной связи. Фирмой владели французы. Отдел Сергея занимался телемаркетингом, попросту говоря, переманиванием клиентов. Работа, в общем, несложная: звони наугад по любому номеру в городском телефонном справочнике и начинай расхваливать компанию. Обещай самые низкие цены, гарантируй отличное качество услуг. Чаще всего разговор заканчивается безрезультатно, но порою, после долгих заверений, кто-либо соглашается стать клиентом их компании. Потом очень скоро выясняется, что большинство обещанных льгот – липовые, качество связи – из рук вон плохое. Разгневанные, клиенты уходят, но почему-то продолжают числиться в банке данных фирмы.

Ежедневная норма каждого сотрудника – десять новых клиентов. Сергею удается переманить не более пяти. Впрочем, босс, видя крайне низкую эффективность работы месье Сержа, не слишком возмущается. Зарплата ведь у него чепуховая. Непонятно, зачем он им нужен. Да и зачем вообще нужна эта телефонная компания, где в списках числятся тысячи мертвых душ?

         Подошел босс, Жан Луи:

         – Месье Серж, в пятницу вечером – поход в ресторан, у Лоренс день рождения. Заказаны устрицы, утка по-руански, жаркое из зайца, мидии в сметане… . 

         – О`кей, – кивнул Сергей.     

         – В пятницу – ресторан, а сегодня – на пиво, – к нему наклонился Стефано и заговорщически подмигнул.


                                               ххх


         Сидели со Стефано в баре. Холодный густой эль пенился в кружках. В этом баре все отвечало их запросам – умеренные цены, сносная еда и почти всегда свободный столик.

         – Серж, ну так что, сегодня мы наконец поедем или нет? – спрашивает Стефано, отхлебнув из бокала. Он говорит на английском с сильным французским акцентом.

         Вот уже несколько месяцев Стефано напрашивается к ним в гости. Этот двадцатидвухлетний Милый Друг (так его прозвал Сергей) даже не скрывает, что ему нравится Оля.  

         – Ты помнишь, как закончил Мопассан? – спрашивает его Сергей.

         – Мопассан? То ли умер от сифилиса, то ли утонул. Слушай, так мы поедем или нет?

         – Может, поедем. Куда ты торопишься? 

         Какой он, однако, шустрый, этот француз. Нет бы – придумал что-нибудь оригинальное. Скажем, разузнал бы, где Оля работает, подкараулил бы ее у дома или прислал бы цветы. Да мало ли что! Французская литература дает множество инструкций для соблазнителей чужих жен. Как измельчали нравы, однако.

         – Девушка, пожалуйста, еще по бокалу.

         Конечно, ради забавы можно привести Стефано к себе домой. Накормить гречневой кашей и свиной отбивной. И напоить водкой. Без всяких трюфелей. Оля потом поможет уложить этого донжуана на диван. Лишь бы не буянил. У Оли не такой дурной вкус, чтобы всерьез говорить о Стефано. Для нее куда интересней босс их компании – Жан Луи. Невысокий, неприметный, на первый взгляд. Но выправка. Но бронзовое лицо. А глаза – угли, подернутые пеплом. Только дунь… Оля не признается, что испытывает, когда приходит к ним в офис на какой-нибудь праздник или чей-то день рождения. Жан Луи тогда в секунду преображается, наливает бокал шампанского и подает даме (слышится звяканье офицерских шпор): «Мадемуазель!»… 

         – Ну что, поедем? – спрашивает Стефано, выпивая залпом полкружки.

         – Поедем, поедем, – уверяет Сергей. Тоже пьет и вскользь отмечает, что речь Стефано стала ему гораздо понятней. Исчез акцент, что ли. Во всяком случае, они уже не переспрашивают друг друга по нескольку раз.

         У Стефано развязывается язык. Он начинает жаловаться на нехватку денег, на тараканов, которых невозможно вывести из квартиры, на Жана Луи, вечно недовольного его работой.

         – Ты когда улетаешь в Париж?

         – Через три месяца. Серж, вы приедете с Олей ко мне в гости? У моих родителей в Париже двухэтажный дом, нам троим там вполне хватит места. Нет, в Нью-Йорке я не останусь, какой мне резон? Здесь все очень дорого. 

         Он приступает к бухгалтерии: да, две тысячи долларов – зарплата, но минус медстраховка, минус коммунальные услуги... А Сергей уплывает на старые Киевские горы, на Щекавицу, покрытую в мае густой сочной травой. С Андреевского спуска туда вела деревянная лестница с прогнившими ступенями. Ее потом заменили чугунной, поэтому ящики с пивом заносить наверх стало намного легче. Там, на вершине горы, они, студенты-социологи, сидели, как гоголевские казаки, открывая одну бутылку за другой. И друг Мишка, поправляя очки, спрашивал: «Ну что, хлопцы, есть ли еще порох в пороховницах?» И хлопцы дружно отвечали: «Есть, батько!..»

         – Серж, а ты остаешься в Нью-Йорке? – спрашивает Стефано. Он говорит уже вовсе без акцента. Быть может, даже перешел на русский. Во всяком случае, они понимают друг друга с полуслова.

         – Да, остаюсь в Нью-Йорке, хотя здесь все дорого.

         Поди, объясни этому легкому, как перышко, парижанину, что у них разные истории. И географии тоже разные. Стефано в эту компанию устроил отец. Чтобы сын таким образом прошел солдатскую службу. (Во Франции призывник имеет право выбора, в каком учреждении – военном или гражданском – проходить военную службу.) Министерство обороны оплачивает ему аренду квартиры в Нью-Йорке и выдает ежемесячную зарплату в две тысячи долларов. Теперь срок службы у Стефано заканчивается, и папа нашел ему работу в Париже.

Отец Сергея почти полвека оттрубил электриком на заводе, и хотя был профессионалом своего дела и получал достаточно высокую зарплату, ни серьезных связей, ни положения не имел. А здесь, в Нью-Йорке, если у отца имеются связи, то лишь с владельцем овощного магазина – двоюродным братом Гришкой. Но объяснять все это сейчас не хочется.

         Cтефано, допив кружку, начинает рассказывать о каком-то ресторане, где они с подружкой недавно заказали лягушачьи лапки. Им подали пять здоровенных лап, наверное, индюшачьих, – взять в рот это было невозможно.  

         – Слушай, – перебивает Сергей. – Ты знаешь что-нибудь из Франсуа Вийона?

         – Конечно, мы его в школе проходили.

         Стефано начинает читать – громко, слишком громко, и Сергей понимает: клиента пора выводить. Просит счет. 

         – Серж, я плачу!

         – Пополам.

         Расплатившись, выходят. Стефано снова декламирует. Прерывается, хохочет. Угадав, какое это стихотворение, Сергей подхватывает на русском:

         – Я, Франсуа Вийон, школяр…

         Они попадают в ритм и, едва не маршируя, движутся в направлении Таймс-сквер. Площадь сверкает огнями. На тротуарах не протиснуться. Пар из пиццерий, баров, из-под железных решеток на асфальте. Двухэтажные автобусы с окоченевшими туристами на открытом верху. Шум, грохот. Художники продают портреты Монро, Леннона, Пресли. У обочин стоят негры с раскрытыми дипломатами, в которых поблескивают ворованные часы.

Сергей и Стефано продолжают в унисон:

«Поостудив сердечный жар И наложив на мысль узду…».

         – Пошли в секс-шоп, – предлагает Стефано.

         Они стоят у дверей, над которыми горит неоновый месяц, на краешке месяца неоновая дамочка игриво болтает ножками.

         – Нет, как-нибудь в другой раз, – Сергей хлопает Стефано по плечу, и тот, счастливый, исчезает за дверью секс-шопа.

         А Сергей идет к своей запаркованной машине, прося Бога расчистить все заторы и – поскольку выпивший – избавить его от встреч с автодорожной полицией. 


                                                      3


         Фирма, где работала Оля, занималась распространением компакт-дисков. Впервые Оля переступила порог этой фирмы два года назад, окончив компьютерную школу. Дрожала тогда, как осиновый лист, дожидаясь вызова на интервью. Внешне она соответствовала всем стандартам современной, уверенной в себе бизнес-леди. В душе, однако, испытывала такой ужас, что готова была вот-вот дать деру.

         В приемной за столом сидела секретарша Дэби в платье с умопомрачительным декольте. Подкрашивая губы, Дэби по-свойски спросила, в каком магазине Оля покупает чулки, и тут же засыпала ее бесценной информацией. Только этот, сугубо дамский, разговор предотвратил Олино бегство.

         Боссом оказался мужчина лет пятидесяти пяти, плотный, холеный, с густыми рыжеватыми усами. Мистер Сай Морс снисходительно расспрашивал Олю о ее профессиональном прошлом. Вскоре затосковал, даже случайно зевнул. Узнав, что Оля – русская, Сай несколько оживился. Как оказалось, у мистера Морса тоже русские корни: его дедушка до революции жил в Одессе и держал там обувную мастерскую. Развивая русскую тему, они перешли к Достоевскому. Мистер Морс недавно посмотрел американский фильм «Преступление и наказание» и считает эту картину блестящим психологическим триллером. 

         – Сэр, вы правы! – подхватила Оля, забыв на миг про свой страх.

Улыбка скользнула по ее перепуганному лицу, и, вероятно, этот момент можно считать отправной точкой ее карьеры в Америке.

         …Каждый понедельник с утра Сай Морс раздавал сотрудникам задания и в течение недели никого не беспокоил, рассчитывая на понимание со стороны подчиненных. Когда изредка по какому-то вопросу Оля входила к нему в кабинет, то заставала Сая с неизменной сигарой в зубах. Он откладывал в сторону какой-то журнал и добродушно спрашивал: «В чем дело?» Секретарша Дэби, совершенно случайно оказавшись в этот момент в кабинете босса, принимала озабоченный вид и тут же начинала поправлять жалюзи на окнах. Короткое розовое платье трещало на Дэби по всем швам.

Сай Морс собственноручно принес и водрузил на Олин стол магнитофон: «Под музыку работать веселее. Диски выбери сама, советую блюзы». Оля все же предпочла музыку из любимых опер и балетов.

………………………………………………………………………………

         – Крупные неприятности! Где отчет по возвратам? – в дверях стоял мистер Марк Пинхус.  

         – Я же вам только что отдала этот отчет, – процедила Оля, снимая наушники. «Боже, откуда он взялся на мою голову?!»

         Мистер Марк Пинхус сменил Сая Морса. Однажды в «черную пятницу» позвонили из главного офиса и сообщили, что Сай уволен. С завидным спокойствием мистер Морс прошел по всем кабинетам и попрощался с сотрудниками. Оказалось, что самым беззастенчивым образом Сай надувал начальство, утаивая данные о расходах. Все раскрылось, когда нагрянула аудиторская проверка и обнаружила недостачу в десять миллионов долларов!

Кресло в кабинете начальника занял Марк Пинхус. 

         Мистера Пинхуса объединяли с предшественником лишь национально-географические корни – его дедушка до революции тоже держал обувную мастерскую в Одессе. Во всем остальном эти потомки двух славных одесских обувщиков были героями разных романов. Безотчетный страх, который отряхнул со своих ног в Нью-Йорке дед Пинхуса, попал на штиблеты его внука. Вечно перепуганный, Пинхус носился по кабинетам с одним и тем же отчаянным возгласом: «Крупные неприятности!» Смена босса сказалась во всем – начиная с бесконечных пустопорожних собраний и заканчивая переменой стиля одежды: со свободного – на официальный. Вместо джинсов и футболок отныне следовало облачаться в деловую тройку. Все неудобства этого стиля Оля ощутила с приходом зимы: колючий ветер задувал под полы пальто, и никакие колготки не помогали. Замерзшая, она вбегала с морозной улицы в офис и спешила в свой теплый кабинет, наскоро поздоровавшись с секретаршей Дэби, которая тихо увядала в наглухо застегнутом черном жилете...

         Оля снова надела наушники, подключенные к магнитофону: пальцы забегали по клавиатуре, а ноги под столом стали тихонько отстукивать ритм из «Кармен». Она прекрасно знала каждую мелодию, каждую сцену из этого балета. Еще бы! Впервые увидела «Кармен», когда Большой театр гастролировал в Киеве. Дед Иван чудом раздобыл билеты и повел в театр свою тринадцатилетнюю внучку.

         ...В партере ночь, нельзя дышать. Раскрыв от изумления рот, Оля смотрела на освещенную сцену, где Кармен – жгучая, сильная, – убегала от стражи, скрывалась, изменяла, любила – и оставалась свободной!

         После спектакля Оля не шла – летела над асфальтом, усыпанном белыми цветками каштанов. На ней было светлое платье с тоненьким пояском и туфли с блестящими пряжками. Голова кружилась от звуков и запахов, в случайных прохожих она пыталась увидеть Кармен, Хозе, тореадора. Дома ночью в ее комнату вошел дед Иван, сел рядом, тихонько гладил по голове внучку. «Ну почему он ее убил? Почему?» – спрашивала Оля, пряча свое заплаканное лицо в ладонях...   


                                               ххх


         Жан Луи ушел с обеда, и в офисе царило беззаботное оживление. Сотрудники чаще обычного выходили на перекуры, громко болтали, смеялись.     

         – Серж, есть новости, – Стефано пододвинулся поближе и загадочно улыбнулся. – Вчера в секс-шопе я познакомился с такой мадам... По-моему, она русская, хотя уверяет, что чешка. Врет, я ведь русских хорошо знаю. Я сделал ей предложение. Но она за сто баксов не согласна. Просит триста. Я сказал, что больше ста пятидесяти не дам. Как считаешь, может, уступить и дать ей двести? Ты бы только на нее посмотрел, все – аль натюрель.   

         Сергей как будто задумывается:

         – На твоем месте я бы поторговался. Пусть уступит. Скажу тебе, как опытный Вальмон юному Ловеласу: русскую женщину одним долларом не возьмешь. С нею нужно говорить ласково, на языке чувств.  

         – Серж, ты – знаток женского сердца, твоя родина – Франция!

         – А твоя – Россия!

         – О, нет, пардон.

         Оба смеются. Лоренс сидит напротив, поволакивает темными глазами. 

         – Лоренс, поедешь с нами в Париж? – спрашивает Сергей.

         – Конечно. Когда вылетаем? 

         – Скоро. Назначаю свидание на Монмартре.   

         – Мерси боку. Надеюсь, ты не забыл, что в пятницу идем в ресторан отмечать мой день рождения. Не знаю, как быть: сразить публику декольте или убить разрезами?

         – Ты неотразима во всем.

         – О-о, Серж, «ке седюсер тю а», какой ты соблазнитель, однако.

         …В шесть часов все ушли. Кроме Лоренс. Сергей тоже остался. Делал вид, что работает. Лоренс сидела напротив и заманивала клиентов в свои телефонные силки. На ней был черный пуловер с глубоким вырезом, на смуглой шее блестела золотая цепочка.

С клиентами она говорила на французском, но при необходимости переходила на английский, которым владела свободно, куда лучше своих франкоговорящих коллег. Лоренс имела свой особый профессиональный стиль: не спешила огорошить клиента липовыми льготами компании, а как бы заводила с ним личную беседу. Порою спорила, капризничала, улыбалась, и тогда на ее левой щеке появлялась ямочка. Иногда, отложив ручку, запускала пальцы в свои густые волосы. Она умела держать марку, и если клиент соглашался, ничем не выдавала своего ликования. Лишь усмешка – то ли невинная, то ли коварная – играла на губах.

Сергей подолгу смотрел на нее. Когда их глаза встречались, Лоренс вскользь ему улыбалась и быстро отводила взгляд.


                                               4


         Дома Оля надела черное шелковое платье и стала перед зеркалом. Приталенное, чуть ниже колен, новое платье облегало ее стройную фигуру, неглубокий вырез приоткрывал тонкие ключицы. Накинула на плечи красный шарф, поправила волосы, приосанилась. Затем скрутила шарф на голове чалмой. Потом, как сельская девка, повязала косынкой и надула щеки. Рассмеялась и, все с себя сбросив, побежала в ванную.

         Мочалка скользила по гладкой коже, Олино тело покрывалось пушистыми хлопьями. Уходила усталость. Она тихонько запела.

         ...Вечер. Теплая уютная квартира. Сережа готов с нее каждую пылинку сдувать. Что еще нужно для счастья? Страшно представить, сложись ее жизнь иначе, не с Сережей, а с кем-нибудь другим. К своим двадцати шести Оля успела совершить маленькие ошибочки: завести несколько ненужных знакомств, был у нее и один затянувшийся роман, который едва не закончился замужеством. С трудом выпуталась. Зато в главном поступке своей жизни она не сомневается, даже гордится собой – наперекор родителям вышла замуж за Сережу. Знакомы-то были лишь месяц… Беседка на Владимирской горке, акации в цвету, в голубом небе – ни облачка. Сергей обнял ее за талию, посмотрел в глаза. «Да…». 

         Он казался ей надежной крепостью. Когда сказал, что есть шанс уехать в Америку, Оля опешила и сначала отказалась. Но взвесив все за и против, согласилась. Доверилась самому, на ее взгляд, верному чувству – Сережа надежен, с ним не страшно. В конце концов, что она теряла: ненавистный Институт легкой промышленности, в который поступила под нажимом родителей? Тревожила, правда, мысль: чем в Америке будет заниматься Сергей, который к тому времени заканчивал университет? Но что его ожидало в Киеве? Протирал бы штаны в каком-нибудь дутом Центре социологических исследований. Или подался бы в коммерцию. А шанс уехать в Америку выпадает далеко не каждому. Рискнем.

         В последние недели перед отъездом Сергея стали одолевать сомнения. Что их там ждет? Кому они там нужны? А чем не жизнь в Киеве? Оля тогда поняла, что решение эмигрировать принял не муж. Сергей просто уступил воле своего отца. Олины родители были против отъезда дочери. Начался ад – ей приходилось обнадеживать мужа, убеждать родителей, успокаивать себя.    

         В ночь перед отъездом Сергей устроил сцену – заявился пьяный. Бросал ей в лицо оскорбления, колотил кулаком по столу. Отстал лишь после того, как довел ее до истерики. Ушел в комнату, и через минуту там раздался звон стекла. Оля осторожно туда заглянула и увидела мужа: скривившись от боли, прижимал руку к груди, а на полу валялись осколки разбитого зеркала. Сергей зло сверкнул глазами, Оля убежала в ванную и включила воду. Сидела на краешке ванны и плакала. Жалела себя, Сергея. Но что ей оставалось делать? Ведь не бежать же ночью к родителям: «Мамочка-папочка, простите, я не еду ни в какую Америку…».

         Скоро придет Сергей. Когда сядет ужинать, Оля незаметно выскользнет из кухни и через минуту явится во всем своем новом шелковом блеске – в черном платье и огненном шарфе. Вкусу мужа Оля доверяла не меньше, чем своему. Если Сергею что-то не нравилось, он поглаживал подбородок и с легчайшим оттенком иронии произносил «неплохо». Что в переводе означало «никуда не годится».  

         За пять лет супружества Оля узнала мужа, кажется, до последней складочки: баловень судьбы, которому все в жизни до недавнего времени давалось легко. Немножко стиляга, аккуратист, любит путешествовать. Замышляет теперь поездку в Париж. Увидеть Париж – и умереть. Даже «Париж» произносит на французский манер, грассируя, нараспев – «Па-ари». Что ж, поедем в Париж. Хотя Оля рассчитывала провести отпуск в Киеве, повидать родных. Они обижаются: «В Канаде была, в Мексике была, а нас, значит, забыла?». Приходится что-то врать, исподволь их готовить, пусть, мол, в этом году не ждут.

         Да, Оля знает, что так нельзя, так любят только дуры набитые. Иногда она сама пугается – а вдруг Сережа ее разлюбит? Бросит? Уйдет к другой?

         Она посмотрела на часы. В последнее время он возвращается позже обычного. На все вопросы один ответ: задержался на работе. По ее сердцу пробежал неприятный холодок. Подошла к телефону. 

         – Бонжур, – трубку сняла Лоренс, Оля сразу узнала ее сильный, грудной голос. 

         – Ты не знаешь, Серж давно ушел? Да, наверное, он где-то застрял в пробке. Спасибо.  

         Лоренс. Волоокая красотка. Пошла бы на бродвейское шоу или в кино. А то сидит одна вечером в этой конуре. Одна ли?..

         Щелкнул дверной замок.

         – Сережа, наконец-то...

         – Привет, Ольчик. 

         Оля вздохнула. Все в порядке. И стоило так переживать? Ревновать? Правда, задела его небрежность в обхождении: и поцеловал как-то наспех, и даже не спросил, как дела. Но, подавив легкую обиду, промолвила:

         – Знаешь, мне так одиноко, когда тебя нет рядом. 

         Он закинул руки за голову, собираясь стянуть свитер. Но почему-то остановился и посмотрел на нее – хрупкая, тоненькая… 

         Вдруг раздался телефонный звонок. Сергей снял трубку: 

         – Да, это квартира Сухоцких. Вы звоните из госпиталя? Да, это мой отец...     

         – Что случилось? – спросила Оля, когда он закончил разговор. 

         – Я толком не понял, что-то с батей. Они ждут результатов какого-то рентгена. – Сергей, уже одетый, стоял в дверях.

         – Может, и мне поехать с тобой?

         – Не надо. 

         – Сережа, пожалуйста, звони.

         Оля закрыла за ним дверь. Что могло случиться? Свекор никогда серьезно не болел. В свои шестьдесят семь – в отличной форме. Наверное, делал рентген и задержался в госпитале. Скоро приедут домой.

         Оля знала, что своего отца Сергей, может, и не сильно любит, но уважает, и до отъезда в Америку во многом от него зависел. Но здесь, в чужой стране, ситуация изменилась, как изменились и их отношения. Родители стали безъязыкими и беспомощными, и хотя стараются во всем справляться сами, все же порою требуют помощи от сына. А Сергея это раздражает...

Что же все-таки случилось со свекром? 


                                               ххх


         Стрелки-указатели в коридоре вели к отделению Скорой помощи.  Вход в отделение преграждал полицейский.

         – Там мой отец, пропустите, – обратился к нему Сергей.    

         – Садитесь и ждите. Вас вызовут.

         – Он плохо говорит по-английски, пропустите.

         – Садитесь, вас вызовут, – повторил полицейский и, не меняя каменного выражения лица, стал поигрывать дубинкой на поясном ремне.

         Сергею пришлось отойти. В комнате ожидания – шумное семейство латиноамериканцев, пара пожилых негров, какие-то две девицы ресторанного вида. 

         – Эй, парень, да, ты, – вскоре подозвал полицейский Сергея и открыл перед ним дверь.  

         Лампы здесь светили гораздо ярче, чем в коридоре. Пахло лекарствами. Медсестры несли рентгеновские снимки, ленты кардиограмм, упаковки со шприцами.   

         – Вы – Сухоцкий? – перед Сергеем возник мужчина в белом халате.

         Сергей утвердительно кивнул. Ему сразу не понравился слишком серьезный тон врача. Он-то рассчитывал, что выйдет этакий добродушный докторишка и скажет: «Извините, пришлось вашего отца немножко задержать. Теперь он свободен».

         – Понимаете, вашему отцу неудачно сделали тест, похоже на перфорацию желудка, начался перитонит. Хорошо, что вы пришли, нужно подписать бумаги, что вы согласны на операцию.

         Все это дежурный врач говорил, пока они шли вдоль отсеков, где на кроватях лежали больные. Старики, старухи, мелькнула какая-то девочка лет десяти. Краем уха Сергей улавливал неприятные слова – «перфорация, перитонит». В конце отделения увидел кровать. Медсестры заслоняли лежащего на ней. Сергей подбежал.

         …Борис Степанович лежал, небрежно прикрытый больничным халатом. К его руке тянулась трубка капельницы. Завидев Сергея, он слегка приподнял свободную руку – дал понять, что узнал. Его темно-багровое лицо было неестественно распухшим, вздулись даже веки. Борис Степанович вдруг застонал, сжался, изо рта на халат вылилась черная струйка.

         – Папа...     

         – У него зубы свои? – спросила медсестра, посмотрев на электронные приборы за кроватью.     

         – Что?.. Ах, да, у него съемный верхний мост.

         – Скажи ему, чтобы раскрыл рот.

         – Папа, они должны снять твой мост, – сказал Сергей спокойно. Настолько спокойно, что даже сам этому удивился.

         Медсестра ловко сняла и уложила в целлофановый пакетик зубной мост:

         – Хорошо, что его вовремя доставили. Если бы на час-полтора позже...  

         – Да-да, я понимаю. 

         – У вашего отца небольшие шумы в сердце. Эмфизема. Сердце увеличено. У него есть медстраховка? Распишитесь, что вы согласны на операцию. В случае, если результат будет неблагоприятным, госпиталь ответственности не несет.

         Сергей расписывался, пытаясь понять смысл услышанного. Эмфизема. Шумы в сердце. Госпиталь ответственности не несет. Как же так?..   

         – Мамочка родная... – прошептал Борис Степанович, напрягся и, захрипев, снова выплеснул изо рта густую черную жижу.

         Сергей вытер салфеткой отцу подбородок и отошел. Хорошо, что рядом оказался стул, иначе – упал бы.   

         – Парень, с тобой все о`кей? – спросила его проходившая мимо медсестра.

         – Да, – Сергей отклонился на спинку стула. Вытер пот со лба...

         – Борис Сухоцкий? – подошедший хирург бросил короткий взгляд на больного, быстро посмотрел на рентгеновские снимки и отдал распоряжение. Два санитара, отщелкнув рычажки, покатили кровать по коридору. Сергей шел рядом.  

         – Папа, потерпи.

         – А-а… 

         – Быстрее, – распорядился хирург. 

         Они уже почти бежали. 

         – Серега, зарежут меня сейчас, – неожиданно произнес Борис Степанович. В его голосе прозвучала странная насмешливая нотка.

         Остановились у открытых дверей – операционная. Санитар сделал Сергею знак рукой – дальше нельзя. Нажал кнопку в стене, и автоматические двери закрылись.

…..…………................................................................................................

         Пустая комната ожидания. Ряд кресел вдоль стен, электрокофеварка на тумбочке. Сергей налил кофе в бумажный стаканчик. Все случившееся слабо укладывалось в его сознании. Неужели это и есть та перемена, которую он смутно предчувствовал в последнее время? Допускал многое: уволят с работы или, скажем, родится ребенок. Все что угодно. Родители в этот список не входили.

         Жизнь родителей все меньше пересекалась с его жизнью. Первое время по приезде в Америку они виделись довольно часто. Тогда Нью-Йорк еще казался городом, населенным тенями, и родители оставались в нем, пожалуй, единственными реальными лицами. Но постепенно жизнь налаживалась, устраивалась, и по мере этого родители удалялись от Сергея.    

         К тому, что отец состарится, Сергей не был готов. Говоря начистоту, он почему-то был уверен, что жизнь отца оборвется в один миг. Отец не будет жаловаться, болеть, ходить по врачам и медленно угасать. Старость и дряхлость не коснутся его своими когтями. Он не станет седым сутулым дедулькой, неуверенно ступающим на тощих ногах. И руки его – крепкие руки мужика, никогда по-стариковски не задрожат. Отец останется сильным и здоровым. И не поредеет копна его темно-русых волос. И в один момент Кто-то в Небе оборвет нить его жизни. Рванет – и все. Но это, Сергей был уверен, произойдет не скоро, а когда-нибудь потом, через много лет.

      …Лет пятнадцать назад случилось, что отец упал. В обычный будний день. Шел в ванную бриться и упал. Лежал посреди комнаты и стонал. Приехала «скорая», сделали укол. Отпустило. Врачи предположили – сердечный спазм, посоветовали поехать в больницу, провериться. Борис Степанович отказался. «Вызвали на тот свет проводку починить», – пошутил он, лежа в кровати. Мать помчалась в аптеку за лекарствами. А Сергей вышел на балкон и долго смотрел, как в саду облетают яблони, из подъезда выходят соседи, по крыше сарая кот подкрадывается к голубям. Впервые он тогда ощутил, что в жизни существует нечто темное, и к этой темноте в равной степени причастны все – и отец с матерью, и соседи, и даже он, Сергей…

         В комнате ожидания появилась женщина средних лет.

         – Из ваших тоже кто-то на операции? – спросила она.

         – Да, отец. А у вас?

         – У мужа камень из почки пошел. Бедный, он так кричал. Говорила же ему – давай купим медстраховку. Не захотел. Теперь страшно представить, какой счет нам выставит этот госпиталь.

         Она включила телевизор – транслировали бейсбольный матч.

         – Надеюсь, «Янкис» сегодня выиграют, – утерев слезинку, женщина слабо улыбнулась.

         А Сергей, достав сигарету, вышел в коридор. Капли дождя покрывали стекла. На улице сейчас холодно и мерзко.

         Сергей не любил отца. Когда и почему произошел этот разрыв? Быть может, все началось с того давнего серьезного разлада у родителей. …Борис Степанович стал возвращаться домой слишком поздно, с женой почти не разговаривал. Поначалу Людмила Григорьевна терпела, пытаясь скрыть обиду и ревность, но после того, как муж заявился глубокой ночью, не выдержала. Десятилетний Сережа стоял за дверью (сердце его разрывалось от горя) и слушал, как родители говорили о «другой женщине», о разводе, о том, с кем останется ребенок. После этого в семье что-то изменилось. Родители не развелись. Но мать вспыхивала по любому поводу, чуть что – в слезы, окружила сына болезненной опекой. А отец запил горькую. Возвращался домой с работы, угрюмый и озлобленный, ничего не ел, подолгу стоял у окна. Однажды, когда жена чем-то возмутилась, схватил ее за плечо и вытолкнул из комнаты. В ту минуту Сергей возненавидел отца. По-взрослому. Перестал с ним разговаривать, тихонько плакал по ночам. Отец тоже переживал – Сергей это видел. Сколько длился этот ад? Месяц? Год? Вечность? Но пришла весна. И был день рождения, и «Киевский» торт, и вечер за одним столом. Отец поставил пластинку, пригласил маму на танец. Как ярко горела люстра в тот вечер!..

         Сергей скомкал в кулаке и бросил в урну пустую сигаретную пачку. Третий час ночи. Безлюдная комната ожидания. Быть может, хирург просто забыл выйти и сказать, что операция благополучно закончилась?..


                                                  5


         – Серж, ты оказался прав, – вполголоса сказал Cтефано. – Она согласна. 

         – Кто?

         – Маша из секс-шопа. По твоему совету, я разжег ее воображение. Она согласна за двести баксов. Конечно, дороговато, но, поверь, она этих денег стоит.

         – Слушай, а ты с резиновыми куклами не пробовал?

Задетый, Стефано отодвинулся. Что за моветон? Причем тут резиновые куклы?..

         – Алло, Борис Сухоцкий еще в реанимации?

         – Да, – отвечал голос на другом конце провода.

         – Как его состояние?

         – Нормальное.

         – Когда его переведут в палату?

         – Не знаю. Позвоните позже.

         Сергей погладил ладонью небритую щеку, зевнул. Минувшая ночь в госпитале казалась бредом. Спустившись в кафе, выпил вторую чашку кофе.  

         – Алло, Борис Сухоцкий еще в реанимации? Что?! Перевели в отделение для «критических»? Почему? Как это – вы не знаете?! Позовите зав. отделением. Да, я требую!

         К телефону долго никто не подходил. По кончикам пальцев пробежала холодная дрожь. Наконец, мужской голос ответил:

         – Ваш отец уже переведен в палату. Его состояние нормальное. Медсестра вам сказала, что он при смерти? Она ошиблась. Извините.   

         И Сергей поехал в госпиталь.

……………………………………………………………………………….

         Плотная штора от пола до потолка разделяла палату надвое и заслоняла лежащего на дальней кровати. Сергей подошел и отодвинул эту штору.

         Белая подушка была настолько велика, что голова Бориса Степановича казалась неестественно маленькой. В первое мгновение Сергею почудилось, что отец мертв. И в этой смерти не было ничего необычного. Напротив, все было простым и до безобразия естественным. Белая подушка. И землистое лицо отца. И больше ничего... 

         – Это твой отец? – cпросил подошедший негр-санитар.

         – Да.

         Санитар поглядел на больного, проверил капельницу и ушел. На тумбочке стоял пузырек с мятным раствором. Сергей стал окунать в него ватку и смазывать синеватые сухие губы отца. Несколько раз показывался кончик отцовского языка и вяло слизывал капли. Вдруг на неподвижном лице Бориса Степановича проскользнуло едва заметное подобие улыбки. Дрогнули ресницы.

         – Сладенькое, – прошептал он. 

         Сергей усмехнулся. Сколько он помнит, отец всегда любил сладкое – конфеты, печенье, варенье. Сладкое, как мед, – это была высшая оценка в устах Бориса Степановича. Сладким, как мед, он порою называл и кинофильм, и оперу, и, не без легкой иронии, жену. В карманах его брюк или пиджака всегда лежал леденец или карамелька. Над его пристрастием к сладостям в семье подтрунивали. «Борис-барбарис» – шутила мама. Перед тем как отправиться в химчистку, она тысячу раз проверяла карманы в одежде мужа.  

         Свое пристрастие к сладкому Борис Степанович объяснял так: неподалеку от дома, где он вырос, находилась знаменитая кондитерская фабрика имени Карла Маркса. Иногда, под настроение, забросив леденец в рот, Борис Степанович вспоминал те неповторимые ароматы от «конфетки», которыми были напоены его отрочество и юность.     

         Подперев рукой подбородок, Людмила Григорьевна слушала эти сладкие рассказы мужа и тоже уносилась мыслями в свое далекое прошлое. Но как бывший фармацевт, была принципиально против такого неумеренного потребления сахара. Ее наступление на кондитерском фронте с годами усиливалось. Все реже она пекла пироги, зато все чаще читала лекции, завершая их грозной сентенцией: «В твоем возрасте сладкое – это яд!»…

         – Освобождайте палату, – сказал Сергею тот же негр-санитар.

         – Почему?

         – Уже восемь часов. Таковы правила госпиталя. 

         – Я никуда не пойду. Я должен остаться…

         Санитар покачал головой:

          – Иди, парень. Ты ему пока не нужен.


                                               ххх


         Оля стояла на пороге квартиры.

         – Сережа, как он?.. – умолкла, удивленно посмотрев на мужа. Это был не ее Сережа, обычно насмешливый и уверенный в себе. 

         – Нормально.

         Он медленно расшнуровал и сбросил ботинки. Затем скрылся в спальне. Неподвижно сидел на кровати. На его лице застыло выражение мучительного недоумения. Оля села рядом.

         – Он как мертвый, понимаешь, как мертвый, – Сергей вдруг заплакал, уткнувшись лицом в грудь жены.

         – Не надо, родной, не плачь, все будет хорошо, вот увидишь, – Оля гладила его плечи, повторяя тихое «ш-ш»...

         ...Ночью Сергей не мог заснуть. Сквозь окно в комнату проникала бледно-сиреневая полоска света, пересекая потолок. Он долго смотрел на эту полоску. Вдруг словно чья-то тень пробежала по этой дорожке. Вспомнил отца – на пляже, как он плавал на Днепре, заплывая за буйки, как играл в волейбол и футбол. Стройный, загорелый… А теперь?.. Отец – калека! Неужели придется бесконечно водить его по врачам, по различным конторам? Там часами ждать вызова, заполнять тысячи идиотских бумаг, чтобы получить несколько жалких долларов к пособию инвалида! Придется ломать свой привычный уклад, жертвовать своим временем... Будущая жизнь представилась Сергею беспросветной, мрачной. Мелькнула мысль: а если бы отца не спасли... 


                                                        6


         В палате появился новый больной. Кровать рядом занимал какой-то высохший старик. Сергей поздоровался и, не заметив никакого ответа в его потухших глазах, подошел к отцу.

         Борис Степанович лежал, приподнявшись на подушке. Увидев сына, вяло двинул кистью:  

         – Привет.

         Его веки были уже не такими распухшими, как вчера. 

         – А где мама? Сегодня день ее рождения. Почему ты не поехал к ней в колымский лагерь?     

         – Папа, о чем ты говоришь? Ты знаешь, где находишься? В американском госпитале. Тебе сделали операцию.

         Борис Степанович посмотрел на сына с недоверием. В его глазах промелькнул ужас.

         – Не-ет, – он скривил губы. Долго смотрел в одну точку и наконец промолвил. – Смотри, муха.

         Отяжелевшие веки снова закрылись, и Борис Степанович провалился в сон. Из приоткрытого, как воронка, рта вылетел слабый сип. Сложно было поверить, что этот человек пару дней назад в магазине грузил ящики.

         Сергей поправил одеяло. Вид отца вызвал прилив жалости, стало неловко за свои подлые ночные мысли.    

        

         Что он знает о своем отце? Как будто все, а по сути – очень немногое. Иногда хотелось расспросить подробнее о его жизни, но, как водится, эти желания всегда откладывались в долгий ящик.

         Он знает, что родителей отца – Степана Васильевича Сухоцкого и Эсфирь Ароновну Лифшиц (оба работали на киевской полиграфической фабрике: он технологом, она наборщицей) посадили по «ежовской разнарядке», и они погибли в лагерях. Сироту к себе забрала тетка. Во время войны тетка, ее годовалый сын и племянник-приемыш эвакуировались в Татарию. Далее – ничего особенного: вечерняя школа, армия, завод, семья. Уехал в Америку по вызову двоюродного брата Гриши.

         Эту сухую биографическую справку несколько оживляли фразы из семейного обихода. Скажем, «спасибо Советской власти – сделала сиротой». Или: «Моя мать – еврейка, детство провел в Татарии, потом всю жизнь прожил в Украине. А по паспорту – русский!» Или, рассматривая фотографию, где он с женой, Борис Степанович изрекал: «Борух и Людмила».

Кстати, о снимках. На первой странице семейного альбома – единственная фотография родителей Бориса Степановича, сделанная, вероятно, накануне свадьбы (фотокарточка на плотном картоне, с бежевым оттенком, неконтрастная): молодой жених слегка склонил голову к невесте. Красивая пара, только начинали жить…

На следующих страницах – снимки различной степени сохранности, с волнистыми, зубчатыми и ровными краями: Борис Степанович – еще подросток, в шароварах и соломенной шляпе. Он же – в солдатской шинели. В компании на пляже (парни в длинных черных трусах, девушки – в закрытых купальниках). Следующая страница – свадьба. С женой в оперном театре. Новая страница – коляска, и в ней толстощекий карапуз. И далее, далее, к последней странице, где цветной фотоснимок, отличающийся высоким качеством печати и новизной интерьера: залитый огнями холл аэропорта Кеннеди. На фоне рекламных щитов около больших измятых сумок стоят все четверо – родители, Сергей и Оля. Распахнутые пальто и дубленки. Растерянные улыбки и приветственно поднятые руки: «Хэлло, Нью-Йорк!..»  


                                               7


         – Нужен отпуск на две недели? Конечно, о чем речь, – ответил Жан Луи на просьбу Сергея предоставить ему сейчас отпуск.         

         Поблагодарив босса, Сергей вошел в комнату отдыха. Налив себе кофе, сел в кресло. Что ж, в этом году все поездки отменяются. Во всяком случае, для него. Если Оля захочет, пусть едет в Киев одна.

         Скрипнула дверь.

         – Привет.

         Черная кашемировая кофта навыпуск мягко облегала ее талию. Волосы были подобраны и стянуты сверху темной бархаткой. Лишь непослушные завитки вились змейками, словно желая проглотить два рубина в мочках ее маленьких ушей. Джинсы были заправлены в сапоги на высоких каблуках, отчего ее ноги казались еще длиннее. Сев рядом с Сергеем, Лоренс достала сигарету. Он приподнялся и, щелкнув зажигалкой, поднес огонек.

         – Я слышала, твой отец попал в госпиталь. Это правда? 

         – Да.

         – Как жаль. Знаешь, у меня родители развелись, когда я была совсем маленькой. Мама уехала из Туниса во Францию, отца я почти не помню. Но мне кажется, что я понимаю, насколько тебе сейчас трудно.

         Сергей взглянул на нее с недоверием. Никогда Лоренс не рассказывала ему о себе.

         – Какая долгая зима, – сказал он.

         – Нью-йоркские зимы просто невыносимы. Хотя ты – русский, к холоду привык.

         Сергей усмехнулся:

         – О нас, русских, все давно известно – медведь, водка и балалайка.

         – А о нас, французах, тоже – Наполеон, адюльтер и лягушачьи лапки.

         Они засмеялись.

         Лоренс откинулась на спинку кресла, распрямила плечи. Под черной кофтой выступила ее красивая грудь:

         – У нас уже тепло, скоро зацветут каштаны. 

         – В Париже тоже цветут каштаны?

         – Конечно. Серж, тебе нравится Нью-Йорк?

         – Нет. Часто жалею, что приехал сюда. Что здесь за жизнь? Работа, работа, и ничего больше. И ради чего? Чтобы в долг купить дом в пригороде, где неподалеку озеро и гольфовое поле, а потом всю оставшуюся жизнь этот дом выплачивать. Наверное, американцам такая скучная жизнь по нутру. Но мне все это сто лет снилось. А тебе здесь нравится?  

         – Тоже нет. Серж, ты никогда не был во Франции? Поезжай, не пожалеешь. Зайдешь в лавку к сыровару, глаза разбегутся. Если захочешь купить козий сыр, обязательно смотри, чтобы был с темно-зеленой плесенью. Нет, думаю, один, без помощи, в сырах ты не разберешься, – она улыбнулась, и на щеке появилась маленькая ямочка. 

         – Зачем же ты мерзнешь в Нью-Йорке, если скучаешь по теплой Франции? – спросил он.

         – Ради денег. Хочу купить себе квартиру. Америка – отвратительная страна для проживания, но прекрасное место заработать баксы. А мне нужно сто тысяч долларов.  

         – Квартира в Париже стоит всего лишь сто тысяч долларов?

         – О, нет, в Париже могут себе позволить жить только миллионеры. Я же согласна на что-нибудь поскромней. Скажем, в Шату, это городок в двадцати километрах от Парижа. Я там жила, когда училась в колледже. Там кругом цветочные магазины, яхт-клубы, дискотеки. Любимые места Ван Гога, Мопассана… Ладно, заболтались, пора идти, «а вус, мадемуазель», – произнесла она по-французски и, поправив кулон на открытой груди, встала. 


                                               8


         Субботнее утро начиналось с телефонных звонков. Сначала соседка Ирка приглашала Олю совершить поход в магазин «Блумингдэйл», где началась «потрясная» распродажа зимней одежды.

         – Олюсик, только последняя чухонка может сидеть дома, когда норковую шубу продают всего лишь за две тысячи баксов!

         Оля вежливо отказалась.

         Затем Сергей разговаривал с мамой. Спросил, как дела в Киеве. Соврал ей, что у них все в порядке. Про случившееся с отцом решил ей не говорить. Зачем? Начнет переживать, станет названивать каждый день. Приедет – узнает итак.

         Когда уже стояли в дверях, снова зазвонил телефон:

         – Алло, Cыроежка? Это дядя Гриша. Где батя? Что с ним? На работу не выходит, звоню домой – его нет. 

         Вкратце Сергей рассказал, что произошло. 

         – Вот мерзавцы, засудить их надо. А как батя сейчас себя чувствует? В каком он госпитале? Кажется, это неплохой госпиталь, там мало черномазых. Я сейчас занят в магазине. Заеду к нему, как только освобожусь. Скажи бате, что без него – не та музыка, бизнес чахнет. 

         Ехали в госпиталь. Оля смотрела в лобовое стекло, изредка бросала взгляд на руки Сергея, держащие руль. Она хорошо знает его руки – и рисунок вен на кисти, и редкие волоски на фалангах. А еще – маленький белый шрамик на безымянном пальце правой руки, на том же пальце, где обручальное колечко. Оля знает руки мужа – сильные, когда он мертвой хваткой берет молоток или кусачки, и нежные – когда касается ее плеч, гладит ее по спине, бедрам…

         Ей захотелось что-то сказать. Нет же, захотелось крепко прижаться к нему. Кажется, он почувствовал это, но виду не подал. Лишь достал сигарету и, против обыкновения, закурил в салоне. Оля промолчала. Ну в чем она виновата? В чем? В том, что из-за нелепых обстоятельств еще ни разу не была у свекра. Да, не отпросилась с работы. Побоялась. Этот сумасшедший Пинхус, похоже, решил ее замучить. Все ему не так: и английский, дескать, у нее плохой, и с ланча вернулась с опозданием на пять минут. Врывается в ее кабинет с одним и тем же: «Чем занимаешься? Почему так долго?!» Вчера в офисе появился новый программист. Неужели ее собираются уволить? Поделиться бы всеми своими тревогами с Сергеем. Но вместо этого промолвила:

         – Красивый мост, правда?

         Они приближались к мосту Верразано. На самом верху моста, словно два рубина, светились два красных фонаря.

         – Это правда, что Верразано был пиратом? – спросила Оля.

         – Да. В те времена пираты были и путешественниками. Верразано разбойничал и попутно открыл Америку. Потом Гудзон набрал команду головорезов и тоже открыл Америку. Потом сюда понаехали разные бандиты и проходимцы, все те, для кого не нашлось места в Европе. Теперь потомки тех пиратов и бандитов работают адвокатами и биржевиками, ездят в лимузинах. Но повадки своих предков все же сохранили... 


                                               ххх


Оживление выходного дня замечалось во всем – в возгласах детей, бегающих по коридору, в букетах цветов и блестящих воздушных шарах в руках посетителей.      

         По всему было видно, что Борис Степанович «возвращается»: со лба сошли лиловые пятна, веки, еще вчера распухшие, приняли нормальный вид. Правда, щетина жестко топорщилась, густо покрывая скулы, спускалась по горлу, отчего лицо его казалось маленьким и одичалым.  

         – Видишь, порезали… – сказал он Оле, словно стыдясь чего-то.

         Сергей подал отцу стаканчик с водой.

         – Ты сегодня получше.      

         Борис Степанович промолвил с досадой: 

         – И дернул же меня черт делать этот тест! Все твоя мама – иди, говорит, проверься. А я как сердцем чуял – не надо. И, дурак, согласился. Я сразу после теста понял – плохо дело. Болит в боку. Думал, авось пройдет. Приехал домой, как раз успел к началу фильма. Сел на диван, чувствую – всего распирает. В голове помутилось. Хотел позвонить врачу, поднялся и… Еле дополз до телефона, чтобы вызвать «скорую»... 

         – Ладно, папа, успокойся. Главное, что все обошлось.

         – Обошлось, – буркнул Борис Степанович. 

         Оля смотрела то на мужа, то на свекра. От запаха хлорки, лекарств, от вони, исходившей от старика на соседней койке, ей становилось не по себе. 

         – Капельница закончилась. Позвать медсестру? – предложила она.    

         – Не надо, сама придет. Они тебя здесь в покое не оставят: одна – меряет температуру, другая – давление, третья – берет кровь. Конвейер, как на заводе.

         В палату вошел врач. Поздоровавшись, взглянул на больного.

         – Я бы хотел вас прослушать, – он взял в руки фонендоскоп, вдел в уши «рожки». Взглянул на Олю, давая понять, что ей нужно выйти.  

         …На этаже некоторые палаты были полны посетителей, там шумели дети и тарахтели телевизоры. Из других доносились одинокие ойканья, стоны.

         Жестом Олю подозвала какая-то старушка, лежавшая на кровати в одной из палат.

         – Ты русская? Доченька, попроси, чтобы мне дали еще одно одеяло. Очень холодно. Я по-английски не говорю, не знаю, как им объяснить.

         Оля подошла к санитарке, взяла одеяло и накрыла старушку:

         – Выздоравливайте…

Через несколько минут остановилась у высокого окна в конце коридора. Пригладила бровь, задержав пальцы у виска. Конечно, она предполагала. Но не до такой степени. Это – не свекор.

         Борис Степанович был для нее непонятным, чужим человеком, и она предпочитала встречаться с ним, по возможности, реже. Но сейчас... Скукоженный, заросший щетиной старик с перепуганными глазами…

Люди умирают от старости. Это нормально. Погибают на войне. Попадают в аварии. Болеют раком, у них случаются инфаркты. Это хоть и не нормально, но знакомо, это случается сплошь и рядом, об этом пишут в газетах и книгах. Но оказаться на краю из-за какой-то пробитой кишки? По вине недоумка-врача, совершившего ошибку во время теста и отпустившего больного домой?

Страдать должны негодяи. Их мучения – Оля в этом уверена – заслужены и справедливы. Но, если объективно, – кому и что плохого сделал свекор?

         В последний раз Оля видела его в прошлом месяце. Они с Сережей взяли билеты в кино и, чтобы скоротать время, заехали в овощной магазин «Райская ферма», где работал Борис Степанович. Свекор сортировал яблоки, а за кассой сидел его двоюродный брат Гришка. Женщины в норковых шубах набирали овощи и фрукты. Торговый гам в магазине все же не мог заглушить голос Шаляпина: «Сатана там правит бал!» – хохотал Мефистофель… Борис Степанович дал им на дорогу яблок. Перед этим взял яблоко, потискал за бочка.

         – Антоновка. Не яблоко – песня!

         Сергей потом уверял, что отцовские пальцы слышат музыку яблок. Оля приняла его слова за шутку. А чуть позже вспомнила, как ее дед Иван на даче разговаривал с виноградом, перед тем как срезать грозди на вино. Стоял в вечерней тишине, что-то шептал, поглаживая мягкие листья. Потом признался по секрету своей внучке, что просит прощения у лозы за то, что причинит ей боль… 

         Она вытерла набежавшую слезинку. Почему вокруг столько старых и больных? Как же раньше она этого не замечала? Неужели и она тоже когда-нибудь состарится, будет лежать на больничной койке и как эта старушка кутать одеялом свое озябшее тело?..

Стройная, в джинсах и свитере, Оля распрямила плечи, тряхнула головой. Нет, просто в жизни наступила черная полоса. Но страдания долго длиться не должны. Все черное обязано уйти. Свекор встанет на ноги, он крепкий. Сергей найдет нормальную работу или пойдет учиться. Просто ему сейчас трудно, и она должна стать мужу опорой. И еще она родит ребенка. Сына, как две капли воды похожего на Сережу. И будет у нее два самых родных человека: Сережа-большой и Сережа-маленький. Она будет целовать сына в темечко, в щечки, похлопывать ладошкой по двум его «райским яблочкам»...

         Оля улыбнулась. Подышала на морозное стекло. Вывела пальцем заветный вензель.  


                                                      9


         …Борис Степанович сжал в пальцах пластмассовый шарик на конце капронового шнура, дернул его, и лампа дневного света над его головой погасла. Палата все же оставалась освещенной – горела лампа над соседней койкой, где лежал старик. Задернуть бы штору, разделявшую две кровати. Борис Степанович измерил взглядом расстояние от кровати до шторы, протянул руку – куда там, не дотянуться. 

         Ночную тишину нарушал сип старика, да изредка в коридоре раздавались голоса медсестер. Откинув одеяло, Борис Степанович приподнял халат, осмотрел шов вдоль живота. Мастера, гляди, как нашлепали. Вид металлических скобок, аккуратно стягивающих рану, как ни странно, его успокоил.

         «Вот и попался. А кто виноват? Дурундай-врач? Жена? Судьба? Какая теперь разница. Так случилось. И все же – как глупо! Как досадно! А-ах…» Он вытер кулаком набежавшие слезы. Хорошо, что хватило сил дома доползти до телефона, не то бы… И хорошо, что есть сын. Гляди, какой стал.

         «Маменькин сынок», – подтрунивал он, когда Сергей по любому поводу бежал к матери. Знал, что мама его пожалеет. Что ж, так и должно быть. Ему, Борису Степановичу, плакаться и жаловаться было некому. Свою мать он почти не помнит.

Память отчетливо хранит лишь одну сцену – он сидит у матери на коленях. Перед ними на столе печатная машинка, которая сложностью устройства была куда интересней всех игрушек. 

         – Это буква «а», арбуз, – говорила мама, указывая на круглую белую шляпку с черной буквой.

         Борис нажимал шляпку пальцем, и неожиданно выпрыгивал молоточек, ударяя по белому листу. 

         – Это буква «б», белка. 

         Бориса, правда, смущало, что вместо обещанных арбузов и белок на листе появлялись крохотные буковки.

         – А какие еще слова начинаются на букву «б»?

         – Б… балбалиска!

         – Правильно! Ах, ты мой сладенький, моя Барбариска! – и мама крепко прижимала его к себе... 

         Из вещей в их квартире он помнит лишь эту печатную машинку и настенные часы в деревянном корпусе, с продолговатыми гирьками на цепочке. Часы по вечерам заводил отец – тянул цепочку, и гирьки поднимались под веселое перещелкивание.   

         Отца Борис Степанович тоже помнит очень смутно. Отец ему казался богатырем, хотя те, кто его знал, уверяли потом, что папа был сухопарым и невысокого роста.

         Он помнит, как однажды ночью вспыхнула «керосинка» – лавка неподалеку от дома, где продавали керосин. Вбежала соседка, всех подняла на ноги. Отец быстро оделся и помчался тушить. Перепуганный Борис перебрался на кровать родителей. Наблюдал, как мама, запахнувшись в халат, слушает рассказ соседки о каких-то диверсиях и вредителях.  

         …А потом был поздний вечер, угрюмые люди в форме. Родители на стульях. Перевернутые ящики, разбросанные вещи, связанные стопки бумаги. Черные сапоги, очень много сапог. Поникшие родители, выходящие следом за сапогами. Включенные фары черной машины. «Мама! Папа!» И слова соседки-понятой: «Туда им и дорога…»  

         Оказавшись в семье у тетки, Борис долгое время видел один и тот же сон: он – в зале с высокими потолками и мраморными колоннами. Стоит среди безликих людей в серых измятых костюмах и платьях из мешковины. Все в страхе ожидают, когда вызовут. И он, Борис, тоже почему-то боится. Выкрикивают: «Сухоцкие!» Родители идут на вызов. Сын семенит за ними, но кто-то в черном преграждает ему дорогу, отшвыривает, рявкнув в зарешеченное окошко: «Осуждены на десять лет!»…    

         Борис Степанович открыл глаза. Несколько минут спустя к нему вернулось ясное осознание того, где он сейчас. Попытался вспомнить, какой день он здесь? Два последних дня помнит хорошо – приходил Сергей с женой, это были выходные. Тест он делал в среду. Значит, в госпитале он уже пятый день. А как будто – целую вечность. А что было в первый день? Отрывочно замелькало: его везут на носилках, врачи в масках, какой-то тусклый свет вдали… он проглотил слюну, и капля полетела глубоко во мрак, и он полетел следом за нею...

         – Ноу! Ноу!

Перед ним возникла фигура в белом, дернула за шнурок – и вспыхнула лампа над головой. Борис Степанович зажмурился от потока яркого света. Медсестра что-то громко говорила по-английски, указывала на лампу и повторяла «ноу», из чего Борис Степанович понял, что свет выключать нельзя. Он выразительно моргнул, дескать, понял – согласен.

         – Пить, дай пить, – он прислонил палец к пересохшим губам. – Вода. Вотер.

         ...

Сумеречная мгла редела. Коридор постепенно наполнялся звуками, в соседней палате уже работал телевизор, зазвенела посуда на тележках. Борис Степанович прислушался, словно к чему-то очень важному. Точно – картошка. Пюре – белоснежное, бархатистое. Сейчас бы к нему и селедочку, астраханскую, с колечками лука. И рюмашку, прозрачную, холодненькую… Кстати, в холодильнике дома остался килограмм яблок – сорт, похожий на ранет. Убедил брата Гришку заказать эти яблоки из Вашингтона, хотя тот упирался, мол, этим «дрянным вашингтонским ранетом» торговать невыгодно – слишком быстро гниют. Эх, не те здесь яблоки: красивые, без червинки, возьмешь в руки – красное, наливное, – поет. А откусишь – трава.

         В палату въехала тележка. Санитарка, сверившись со списком, поставила на тумбочку поднос. Картофельное пюре оказалось водянистым и несоленым. Все же возникло ощущение, что начинается обычный день. Вернее, его подобие. Съев пюре, Борис Степанович взял меню на следующий день и стал его изучать. 

         Вошел седовласый негр-санитар. Поздоровавшись, повелительно помахал рукой:

         – Стэнд ап!

         Борис Степанович сначала не понял, чего от него хотят. По уже выработанной в Америке привычке уперся в негра своим тяжелым взглядом. Чего, мол, нужно? 

         – Полит? – неожиданно спросил его негр по-русски.

         «Ишь, полиглот», – подумал Борис Степанович.   

         – Да, болит. 

         Санитар помог ему сесть. В голове Бориса Степановича зашумело, в глазах запрыгали иванчики. Санитар надел больному тапочки, подкатил поближе капельницу на колесиках. Вдруг наклонился и посмотрел в глаза. Похоже, оба поняли друг друга, потому что далее уже не говорили никаких слов, а перешли на междометия. Негр взял больного под мышки, дал ему собраться с духом: «О-оп!» Несколько секунд Борис Степанович постоял, даже захотел сделать шаг, но – «а-а!..» – тело как-то сразу отяжелело, пол поплыл, голова запрокинулась. Он увидел белый потолок, почувствовал, что валится на спину.  

         – Вэри гуд! – прогремел чернокожий. 

     – Бриться, – переведя дух, сказал Борис Степанович и провел ладонью по щеке.

         – Приться, – повторил  санитар.

         Ушел и вскоре вернулся с бритвенным прибором. Усадил больного, набросил ему на грудь полотенце. Из баллончика на щеку выползла белая змейка крема.    

         – Дай, я сам, – Борис Степанович взял у санитара помазок, размазал крем по лицу.  

         Санитар брил его, а Борис Степанович осторожно отклонился на спинку кресла, поднял повыше голову, развернул плечи... Эх, давно ли, кажется, еще вчера, он заходил в парикмахерскую, к известному киевскому цирюльнику Карлу Ивановичу, как его величали клиенты. Хотя Ивановичем он, конечно же, не был: Карл Иванович – из тех пленных немцев, оставшихся после войны жить в Киеве. Настоящий мастер, он умел, что говорится, создать атмосферу: «Вас из дос? Будем стричься? и приться?». И лезвие скользило по лицу с приятным трехканьем. А потом фыркала резиновая груша…

         – О`кей, – заключил негр.  

         Больной провел пальцами по щекам, под носом.

         – Здесь оставил, – он указал на подбородок. 

         Санитар обиженно засопел. Сбрил непокорные волоски и поднес к лицу Бориса Степановича зеркальце.

         Снова начал злиться, увидев на лице «клиента» недовольство. Вернее, не недовольство… В глазах Бориса Степановича застыла мука. Он не мог поверить, что этот бледный старик с обвислой кожей лица, с ввалившимися глазами и пучком волос, что это жалкое существо… С немой мольбой он поднял глаза. Чернокожий все понял. Он укоризненно покачал головой. Вдруг задрал вверх свой халат. Вдоль его черного живота тянулся грубый выпуклый шрам. 

         – Кенцер, – он распрямил в кулаке два пальца.

         – Рак? Две операции? – тихо спросил Борис Степанович.

         Негр утвердительно кивнул. Казалось, хочет что-то еще сказать, но, не находя нужных слов, сжал кулак, согнул руку в локте и энергичным движением поднес ее к нижней части живота. Замер в бесстыжей позе «ликующего Приапа».

         – Стоит? – полушепотом спросил Борис Степанович.

         – Стоит, – полушепотом ответил негр, занося в свою копилку полиглота новое словцо.


                                                           10 


     Вечером кто-то позвонил в дверь.

     – Олюсик дома? Я к ней, по делу.

     Соседка Ирка в голубом халатике и тапочках на босу ногу перешагнула порог. С волосами, выкрашенными в серебристый цвет, без макияжа, Ирка была похожа на оживший манекен. Сергей удалился на кухню. Вскоре оттуда потянуло сигаретным дымом. 

     – Чего это он, как чумной? – спросила Ирка.

     – Его отец чуть не погиб по вине врача. 

     – В Америке хороший врач – это, прежде всего, хороший бизнесмен: лечить – не вылечит, а до трусов разденет, – сострила Ирка. Затем интригующе спросила. – Хочешь увидеть кое-что? Пошли.

     В спальню прошлепали их тапочки. Несколько мгновений там царила тишина. Вдруг Ирка затараторила: 

     – Видишь? Скажи, класс! Ты глянь, какие бретельки, а вот – подушечки для формы. Я вообще-то норковую шубу хотела купить. Но норковые все продали. Думаю, раз шубы нет, то загляну в отдел нижнего белья. Увидела этот набор – чуть в обморок не упала!..           Сергей засопел. «И принесло же эту балаболку! А Оля – тоже хороша. Разглядывает очередную тряпку. Мало у нее своих? На уме – одни лишь тряпки. Одеяло – чтобы на лебяжьем пуху, пододеяльник – атласный. И больше ничего ей не нужно. И вообще, кто она? Безликая пустышка. Боится жизни. Только знает, что прятаться за чужие спины. А когда потребовалось хоть немного понимания, хоть немного мужества… Пигалица! И какого черта я на ней женился!» Сергей вдруг сам поразился этой своей вспышке ненависти к жене. Впрочем, знал, что обвиняет ее зря...

     Набросив на плечи пальто, вышел из дому. Ветер стих. Мягкий снег падал на капоты машин, на почтовые ящики, на ветки сосенок у подъезда. Сергей наклонил ветку к лицу. Крепкий, любимый с детства запах хвои. Кашлянув, медленно пошел вдоль улицы. На снегу оставались следы его ботинок.

………….................................................................................................    

     – Ты обиделся? 

     – Нет.

     Передача «Новостей» заканчивалась прогнозом погоды. Неизменно оптимистичный синоптик уверял, что к Нью-Йорку приближается теплый циклон.

     – Врет, – буркнул Сергей. 

     – Не обижайся, – тихо попросила Оля.

     – Я не обижаюсь. Давай спать.   

     Она выключила телевизор. Пододвинулась поближе к мужу. Прикоснулась к его плечу. Уловила запах тела – его запах… 

     – Отстань.

     Оля отвернулась. «Значит, я опять виновата. Должна была выгнать Ирку. Извиниться и выпроводить. Но… почему он стал таким? Молчит, уходит в себя, не достучишься. Ведь все уже постепенно налаживается. Свекор идет на поправку, можно сказать, обошлось. Зачем же постоянные обиды, упреки?»  

     Ее взгляд упал на врубелевскую «Гадалку»: смуглолицая черноволосая женщина сидела на ковре, разложив перед собой карты. Эта репродукция когда-то висела у Оли дома в спальне, еще до замужества, а потом вместе с нею перелетела в Нью-Йорк.

     Два раза в жизни Оле гадали и предсказывали судьбу. Первый раз – тетя Ира, рассмотрела линии на ее ладони: «Полюбишь, родная моя, выйдешь замуж и уедешь с ним далеко. Родишь сына и будешь счастлива». Второй раз гадала цыганка в старой юбке и рваных чулках. Подкараулила Олю в ботаническом саду, взглянула на ее ладонь: «Выйдешь замуж, душа моя. Ждет тебя дальняя дорога. Крепко будешь любить его всю жизнь, но останешься одна…» Выманив браслет, цыганка сказала, что знает средство, как отмолить судьбу. В обмен на часы. Оля выдернула руку и ушла от противной ведьмы. Была уверена, что цыганка все наврала, а правду сказала добрая тетя Ира. Смущало, правда, одно совпадение – дальняя дорога. Замуж за военного Оля не собиралась, за дипломата вроде бы тоже. Вскоре встретила своего Сережу...

     Она тихо погладила его плечо:   

     – Спи, спи, родной.


                                                    ххх


     – Вот – твои отпускные, – Жан Луи протянул Сергею чек.

     Заглянув в комнату отдыха, Сергей налил там себе вина из бутылки. На столике в пепельнице лежал окурок с пятном бордовой помады. Он подождал минут пятнадцать. Она не придет. И вдруг... увидел ее – высокую, в черных джинсах, вправленных в сапоги. Подошла, села рядом – так близко, что он услышал тонкий запах ее духов. Запах помады, волос, кожи. Он взял ее ладонь, прижал к своей щеке. Лоренс. Лоренс... Расскажи о весеннем Париже, когда льет дождь и ветер с Сены ломает зонтики. О чудном козьем сыре с темно-зеленой заплесневелой коркой. О корзинах роз в цветочных лавках, о сизой туманной дымке. О чем угодно. Лоренс. Я люблю твою ямочку на левой щеке. Твою смуглую кожу. Завитки твоих волос. И когда ты томно поводишь плечом и произносишь «антрэну туфини» (между нами все кончено), мое сердце ликует, потому что знает – между нами все только начинается…

     – Хэлло, как жизнь? – Стефано подсел рядом.

     – Нормально.

     Стефано стрельнул взглядом в сторону прикрытой двери.

     – Никому не скажешь? Тогда слушай: нас продали! 

     – Как это – продали?

     – Вот так. Компанию скоро выставят на продажу. Мне отец по телефону об этом сказал. Пока что это коммерческая тайна, но скоро станет известно всем. А зачем же мы здесь сидим? Думаешь, обеспечиваем международную связь? Как бы не так. Ты никогда не задумывался, почему от нас требуют данные только о новых клиентах и никого не интересует, сколько из них потом отказались от услуг нашей фирмы? Объясняю: фирму выставят на продажу и заявят, будто ее услугами сейчас пользуются сто тысяч человек, хотя в действительности не наберется и пяти тысяч. В случае чего, предъявят списки несуществующих клиентов.   

     – Вот жулики. Что же, приду в следующий понедельник, а на дверях – замок?

     – Э-э, нет, в мире бизнеса дела так просто не делаются. Сначала выпустят акции этой компании и выкинут их на биржу. Затем на эти акции искусственно взвинтят цены. А лишь потом… – Стефано присвистнул. – Да, кстати, Серж, когда же ты, наконец, пригласишь меня к себе в гости? Неужели уеду в Париж, так ни разу не побывав у вас? В гостях у Бриджит был, у Лоренс дома был, а к тебе никак не прорвусь. Ты чем-то расстроен?

     Сергей помрачнел:

     – Ты у Лоренс тоже был? – спросил он.

     – Да. А что?

     – Ничего. Ладно, мне пора, – хлопнув (причем весьма ощутимо) Стефано по плечу, Сергей встал.

     Проходя по офису, хмуро взглянул на Лоренс. Она что-то писала и даже не смотрела на него.


                                          11


     – Привет, – сбросив пальто, Сергей мельком взглянул на отца.

     Борис Степанович усмехнулся – точно так же, мельком, глядит и жена, научившись за долгие годы в долю секунды определять настроение и состояние мужа. Иногда, по приходу, поймав этот взгляд, он бурчал: «сухой». А порою, упреждая нападение, ласково мурлыкал: «Люданчик, солнышко, как на духу – с ребятами на заводе пропустили по граммульке портвейна «товарищеский» и разошлись». Но и после такого признания Людмила Григорьевна все равно приглядывалась, чтобы определить, верно ли указана доза. По граммульке, ой ли?..

     – Ты принес очки?

     – Забыл.       

     Борис Степанович нащупал на кровати рычажок. Загудел мотор, и верхняя часть кровати со скрипом поднялась.

     – Ну-ка, сынок, подсоби малость.

     Сергей подкатил поближе капельницу на колесиках, помог отцу спустить ноги с кровати, надел ему тапочки. Опершись на руку сына, Борис Степанович неуверенно встал на ноги. Ухватился за металлический прут капельницы, выпрямил полусогнутые ноги. Сергей попытался взять отца под мышки.

     – Отстань! – Борис Степанович повел плечом и, держась за прут, пошел к дверям. Остановился возле кровати старика:

     – Привет, Иван Иваныч.

     Не меняя выражения лица, старик все же в ответ потряс головой.

     – Дед сегодня ночью устроил спектакль, мне пришлось бежать, вызывать ему медсестру, – с этими словами Борис Степанович сделал еще один осторожный шажок и вышел в коридор.

     Мимо проходили врачи и медсестры, подбадривая:

     – О`кей, Борис! Вэри гуд!

     Борис Степанович напряженно кивал в ответ.

     – Папа, хватит. Пошли назад.

     Отец словно не слышал. Одолев еще пару метров, остановился. Шагнул и… замер. Пошатнулся.  

     – Ладно, погнали назад.

     – Твой дэд – молодец, – сказал седоволосый негр-санитар, проходивший мимо. Затем обратился к Борису Степановичу:

     – Полит? Кутах стоит? Олл райт!..

     – Подрабатываешь уроками русского языка? – спросил Сергей, когда отец лег.

     – Да, обучаю басурмана.

     – А при чем тут «кутах»?

     – Немножко знаю татарский, я же в детстве во время войны три года учился в татарской школе. Видишь, как память устроена: вчера узнал несколько новых английских слов, наверное, десять раз их повторил. Сегодня хочу вспомнить – и не могу. Зато вместо английских в голову почему-то лезут татарские: ипи – хлеб, малайка – мальчик, пшак – нож…

     Он вздохнул и надолго вперил взгляд в точку на стене.

     – Помню, в эвакуации тетка такой хлеб выпекала, что тебе сказать… – Борис Степанович вытянул губы дудочкой. – Высокие белые караваи с хрустящей корочкой. А какие она пекла пироги… 

     – Во время войны? В Татарии?

     – О-о, мы там жили, как у Христа за пазухой. У Саида было крепкое хозяйство. Помню, Саид в тетку влюбился. После войны приехал в Киев, разыскал нас, предлагал ей выйти за него замуж, ради нее был готов даже со своей женой развестись.

     – Татарин хотел жениться на еврейке?

     – Ну и что? У них там, в Татарии, такой роман закрутился, всем было весело... – Борис Степанович усмехнулся. – Интересно, а как там наша мама?

     – Звонит, спрашивает, почему никак не может тебя дома застать?

– Вот будет ей сюрприз, когда приедет. «Боря, ты не обращаешь внимания на свои гастриты, а это очень серьезно. Нужно срочно обратиться к гастроэнтерологу», – спародировал он жену. 

     ...В стеклянный колпачок упали последние капли лекарства. Сергей хрустнул пальцами: 

     – Схожу позову медсестру.

     Медсестра, молодая негритянка, сидела за перегородкой, щипчиками обрабатывая свои ногти.

     – О`кей, сейчас подойду, – процедила она сквозь жемчужные зубы и снова занялась своими ногтями.  

     Желваки дернулись на скулах Сергея. Холеная бездушная стерва. К тому же – черная расистка. Сергей нутром почувствовал эту ее расовую ненависть к себе.

     – Видите, я занята, – повторила медсестра, нагло улыбнувшись.

     Когда Сергей вернулся в палату, отец нажимал кнопки маленького телевизора на передвижном штативе. Переключил несколько каналов и приглушил звук. 

     – Знаешь, когда-то я мечтал стать кинооператором.

     – Ты?

     – Да. Как бы тебе объяснить… Я все вижу кадрами. Говорят, одни воспринимают мир словами, другие – звуками. А у меня – словно всегда экран перед глазами.

     – Почему же ты не пошел учиться на оператора?

     – Сначала нужно было тетке помочь – бросил школу и пошел на завод. Потом бегал на киностудию, пытался устроиться туда электриком. Не взяли. Потом вроде и мог пойти учиться, да все откладывал, думал – успею. Затем – женился, потом ты родился...

     Некоторое время помолчали.

         – Ты меня извини, сынок, – сказал Борис Степанович. – Не хочу опять поднимать эту больную тему, тем более, сейчас. Хотя, может, сейчас самое время – когда еще мы смогли бы так спокойно поговорить по душам? Я так понимаю, что тебе в твоей телефонной шарашкиной конторе нравится. Работа там не бей лежачего. Правда, никаких перспектив, и зарплата – курам на смех. Или я не прав?

         Сергей скривил недовольную мину. Ничего не ответил, однако.  

         – Но и социологом ты вряд ли здесь устроишься. В Америке своих социологов предостаточно. Словом, Серега, пора тебе заняться чем-то серьезным. Нужно переучиться, приобрести другую специальность. Я, кстати, уверен, что из тебя получился бы неплохой адвокат.

         – Все правильно ты говоришь, папа. Но, к твоему сведению, чтобы стать адвокатом, нужно потратить лет пять, как минимум, а то и больше. А я хочу жить сегодня, да, жить – легко и красиво. Я так жил в Киеве. И если бы не ты, со своим желанием уехать в эту идиотскую Америку!..    

         Возникла неловкая пауза. Борис Степанович посмотрел на сына, в этот раз – хмуро. Он знал, что Сергей не любит Америку и жить ему здесь не нравится. Это очень огорчало Бориса Степановича. Но печалило и удивляло другое – упорство, с каким Сергей продолжает цепляться за прошлую беззаботную жизнь, все еще верит в возможность легких путей. «Вроде бы взрослый мужик, а рассуждает, как ребенок, ей-Богу».

         Сергей поднялся:

         – Где же эта чертова медсестра? Собирается менять капельницу или нет? Пойду, приведу ее. 

     Минут через десять оба вошли в палату. Черная сестра на ходу надевала резиновые перчатки. Она была чем-то недовольна, ноздри ее широкого носа сердито раздувались.

Распрямив руку больного, медленно потянула за ленточку пластыря. Борис Степанович скривился – пластырь прилип к волоскам на руке.

     – Вена устала, – и резким движением она выдернула иглу.

     – Будет новую дырку бурить? – спросил Борис Степанович.

     Медсестра стянула резиновым жгутом руку больного, стала вводить иглу. Вдруг резко выдернула, вонзила в другое место, опять выдернула. Лицо Бориса Степановича стало, будто из гуттаперчи: губы скривились, глаза сузились, его тело под одеялом извивалось.  

     – У него плохие вены.   

     – Отойди от него! – крикнул Сергей.

     Сестра удивленно вскинула брови:

     – Что-то случилось? Я обязана поставить больному капельницу.

     – Я сказал – отойди от него! 

     Ядовито улыбнувшись, она наложила на ранку пластырь и ушла.  

     Борис Степанович утер кулаком слезы:

     – Моя б воля, я бы эту папуаску...  

    

     – Если хотите на что-либо пожаловаться, обратитесь к социальному работнику. Его кабинет на втором этаже, – посоветовали Сергею в ординаторской.

     …Широколицый мужчина средних лет пригласил сесть. Накрахмаленный воротник рубашки плотно облегал его мясистую, в складках, шею.

     – Я хочу отказаться от этой медсестры! Что значит – у отца плохие вены? У него точно такие же вены, как у меня, – Сергей подтянул рукав свитера и показал свою оголенную руку. – По-вашему, это плохие вены?!

     – Успокойтесь. Не нервничайте.

     – Эта медсестра – расистка. Черная расистка!

     – Да, безобразие, – мужчина вдруг встал, подошел и проверил, плотно ли закрыта дверь. – Искренне вам сочувствую. Но у медсестер, знаете ли, очень сильный профсоюз, они никого не боятся. Напишите на этом бланке, что желаете, чтобы вашего отца обслуживала другая медсестра. Только не пишите, пожалуйста, что мисс Кендра расистка. Начнутся долгие разбирательства, кому это нужно? В графе «причина отказа» поставьте прочерк. Договорились?.. Вы-то сами, позвольте спросить, откуда родом? А-а, русский – водка, балалайка, Брайтон-Бич, – мужчина подмигнул. – Кстати, как ваш отец себя чувствует? Может, ему нужен священник? – на лице мужчины изобразилась легкая озабоченность. – Могу устроить, это моя работа.

     – Священников приглашать?

     – И священников тоже, – он нажал пару клавиш компьютера. – Вот, пожалуйста, Русская Православная церковь Святой Троицы, настоятель – Всефолот Дутикофф. Могу позвонить, и он вашего отца обслужит.

     – Спасибо, не надо.

     – Как знаете, – мужчина громко высморкался в бумажную салфетку. – Извините, я только что после гриппа. Могу ли поинтересоваться, что произошло с вашим отцом?

     Он внимательно слушал рассказ Сергея, изредка роняя:

     – Да-да, понимаю, какой ужас.   

     Когда Сергей умолк, мужчина задумался. Снова покосился на закрытую дверь.  

     – Знаете, я могу оказать вам одну ценную услугу. Вот, рекомендую, – он вытащил из кармана и протянул визитную карточку какого-то адвоката.

     Сергей взял карточку. В Америке он не раз слышал о судебных исках на врачей, о выигрышах в миллионы долларов. Газеты и журналы в Нью-Йорке, рекламы на автобусных остановках и в метро пестрят приглашениями типа: «Если вы стали жертвой врачебной ошибки, обращайтесь в адвокатскую контору Джонсона и Голдмана». Сергей и сам подумывал после выписки отца связаться с каким-нибудь адвокатом. Проконсультироваться. А тут – на ловца и зверь бежит.

     – Джеффри – отличный парень, скажете ему, что вы от меня.  


                                          12


     Редкие тучи быстро плыли по небу, ненадолго заслоняя мартовское солнце. Борис Степанович прикрыл глаза. Солнечный лучик согрел щеку. Немного «прогревшись», Борис Степанович облокотился на подоконник и стал смотреть в окно.

     Отсюда открывался отличный вид: на противоположном берегу Гудзона громоздились манхэттенские небоскребы, буксир по реке толкал баржу, над волнами кружились чайки.

     Борис Степанович осторожно пощупал живот. Хирург, снимая скобки, заверил, что со временем все придет в норму. Хирург – толковый мужик, свое дело знает. Взял щипчики, р-раз, р-раз – и металлические скобки выскочили одна за другой. Пожал на прощанье руку и сказал какую-то фразу, где прозвучало несколько знакомых слов: «рашен», «водка», «олл райт».

Завтра – домой. Мягкий диван, телевизор, газеты на столе, очки в футляре... Все это вдруг показалось таким далеким, таким родным...

     От берега отчаливал прогулочный катер, вез туристов к Статуе Свободы, к Нашей Леди, – так ее называют в Нью-Йорке. Следом за катером увязалась стайка чаек. Птицы сопровождали катер, ловя на лету кусочки пиццы, печенье, чипсы, – все съедобное, что летело за борт.

     Борис Степанович сузил глаза... Когда это было? Кажется, еще вчера. Днепр, лодка, ивы над берегом. Он сидел на веслах. А перед ним, плотно сдвинув коленки, сидела Люда. Держала в руках сорванную лилию. Борис Степанович греб, слушая ее рассказ о том, что из лилий изготавливают какое-то ценное лекарство, и высматривал между тем тихую заводь в ивняке. Иногда он поворачивал под волну, и тогда лодку подбрасывало. Люда ойкала, хватаясь руками за борта. Потом незаметно поправляла юбку, и на ее щеках проступал стыдливый румянец…

     А потом было долгое ожидание ребенка. Бесконечные походы по врачам. То надежды, то отчаянье. Встречал жену с одним и тем же вопросом: «Ну что?» Она прижималась к его груди и слезно шептала: «Нет, опять нет…» Наконец, родился сын: четыре двести. Во, карапуз! Борис Степанович пропустил тогда с ребятами не одну граммульку, и не только портвейна «товарищеского». В роддоме ему вынесли теплый комочек, завернутый в пеленку. Он вглядывался в носик, в зажмуренные глазки. Не мог поверить, что это – его сын, его кровь. «Сынуля. Мужичок. Продолжатель рода Сухоцких. А-ах, ни положения, ни связей нет у твоего отца. Что же я смогу тебе дать, чтобы твоя жизнь была легче и счастливее моей?» Держал сына так крепко, с таким напряжением, будто стопудовую гирю. Подошедшая нянька опытной рукой забрала ребенка, обронив: «Папаша, вы же его задушите»...

     Солнце выглянуло из-за тучи, световая волна поползла по небоскребам. Борис Степанович пригладил волосы.

…Всегда казалось – впереди еще целая жизнь, столько можно сделать! Но каждый день – одно и то же: завод, дом. Походы по магазинам. Ремонт квартиры. Нужно то, нужно это. Рутина. Двоюродный брат Гришка вышел из тюрьмы. Собрался в Америку. Звал с собой: «Поехали, Борька! Нас, видишь, коммуняки на американское зерно променяли. Ты по матери еврей, должны выпустить. Откроем в Нью-Йорке свою мастерскую или магазин». Борис Степанович тогда крепко задумался. Но тут вдруг – надо же! – влюбился.

     Встретил ее в Доме кино (сосед по дому – Константин, часто давал Борису Степановичу контрамарки в Дом кино). Перед сеансом он однажды зашел в бар выпить рюмку коньяка. Она сидела за столиком напротив. Бориса Степановича поразили удивительно тонкие черты ее лица. Достала сигарету. Борис Степанович, привстав, поднес огонек зажигалки. Она бросила на него несколько удивленный взгляд: «Какие галантные манеры, однако. Вы тоже скучаете? Вас как зовут? Меня – Инга». Сказала так просто, будто были знакомы давно. И все полетело кувырком – отъезд в Америку, семья...

     Инга занимала в Доме кино незначительную должность ответственного за брошюры. Недавно разведенная, она была моложе Бориса Степановича на двенадцать лет. Но ему казалось, что они ровесники. Вечера напролет они просиживали в баре Дома кино, где к ним иногда подсаживались какие-то секретари и клерки – все с очень большим гонором, и Борис Степанович чувствовал себя в их компании крайне неловко. Потом вдвоем ехали на такси к Инге. Она жила в коммуналке, в ее двери и в стену часто стучали – то соседка приглашала на кофе, то сосед клянчил денег на водку. Но когда они, наконец, оставались одни, Инга легко сбрасывала платье и прижималась к нему своим молодым телом. Он целовал ее молодые плечи, груди, и она шептала: «Боря, мне никто не нужен, никто кроме тебя...» Пару раз наведывался подшофе ее бывший муж (по иронии судьбы, оператор с киностудии), устраивал сцены, и Борису Степановичу приходилось выводить буяна на лестничную площадку и там обучать азам этикета.

     Скрывать эту связь стало невозможно. Надоело врать, изворачиваться, тайком поглядывать на часы. В семье начались скандалы. Он помнит, как жалобно тогда смотрел на него Сергей. Сын вставал по утрам с распухшими от слез глазами. А жена гордо молчала. Но вид у нее был потерянный. Борис Степанович долго бродил по городу, сидел на скамейках, выкуривая одну сигарету за другой. Наконец принял решение. Остался с семьей. Ради Сергея. Чтобы сын не повторил его судьбу – не рос без отца... 

     На противоположном берегу зажигались огни. Река темнела, у причала раскачивались пришвартованные прогулочные катера.

     «…Уходит, уходит жизнь. Всегда казалось, еще есть время, еще полон сил. И вдруг – останавливаешься, пораженный: неужели скоро семьдесят?! Уже по ночам приходят черные мысли – а что Там? Ад? Рай? Покой? А что, если Там ничего нет? А душа? Что будет с нею?..

Уже на «передний рубеж» выходит мое поколение. Безотцовщина. Выброшенные на обочину жизни, обманутые столько раз, мы превращаемся в ворчливых стариков. Мы – уходящие... Но как мучительно хочется жить! Просто радоваться солнцу, плеску волн, набухающим почкам весной…».

     – Добрый вечер.

     Борис Степанович вздрогнул от неожиданности. Перед ним – Оля:

     – Я подумала, что вы сбежали. В палате, смотрю, вас нет. А Сергей разве не у вас?

     – Нет, он же сегодня встречается с адвокатом. Видишь, как дело закручивается. Как в Голливудском фильме… 


                                                   13 


         Настроение у Сергея с утра было отличным. Он принял холодный душ, побрился, облачился в черный шерстяной костюм, повязал темно-красный галстук и даже, что делал крайне редко, увлажнил голову гелем. Словом, нью-йоркский денди.

К назначенному времени вошел в офис адвоката.

         – Вы – к мистеру Джеффри? Как вас зовут? – секретарша сняла телефонную трубку, назвала имя и фамилию Сергея, несколько запутавшись в труднопроизносимом для американцев окончании «ский». – Подождите, пожалуйста. Вас скоро вызовут.      

         Сергей сел в кресло, достал из сумки папку и перебрал страницы. Без специального образования, конечно, не разобраться: результаты многочисленных анализов, описания рентгеновских снимков. Впрочем, суть одного документа можно понять и без специальных знаний. В заключении хирурга, делавшего операцию, сказано, что поступившему по «скорой» больному вскрыли брюшную полость. Удалили часть уже воспаленного желудка в месте перфорации. На удаленной кишке обнаружено отверстие диаметром три сантиметра. У больного начался перитонит.     

         – Мистер Сухотс-кси, – позвала секретарша. – Мистер Джеффри ждет вас.  

         В просторном кабинете вдоль стен стояли высокие, до потолка, шкафы красного дерева. Толстые книги выстроились рядами, сверкая позолотой тисненых букв на корешках (все книги, как Сергей потом заметил, были по юриспруденции).

         – Входите, мой друг, не стесняйтесь, – приглашал его рыжеволосый мужчина.

         Адвокат сидел за широким столом, на котором почти ничего не было, если не считать подставки для ручек в виде позолоченной фигурки Фемиды и нескольких чистых листов бумаги.

         – Прежде всего, хочу спросить, как самочувствие вашего отца? Как его сердце? – спросил адвокат.

         – Нормально.

         Прижав к переносице дужку очков, адвокат внимательно посмотрел на клиента и о чем-то задумался. Казалось, он в некотором замешательстве.

         – Вас ко мне, собственно, кто направил? А-а, вспомнил! Что ж, приступим, – он взял авторучку.

         – Первым делом, мне бы хотелось знать, сколько такая консультация стоит? – спросил Сергей.  

         – Миллион долларов! Шучу. Бесплатно. Все бесплатно, мой друг, – адвокат почему-то присмотрелся к клиенту. – Скажите, вы – русский? Если не секрет, сколько вам лет?

         – Тридцать два.

         – Прекрасный возраст для прекрасной страны. Америка – страна неограниченных возможностей. И не смущайтесь, мой друг, тем, что вы – иммигрант. Тот, кто любит Америку, тот настоящий американец, – адвокат усмехнулся. Но улыбка тотчас сползла с его лица. – Итак, расскажите, почему ваш отец попал в госпиталь.

         И золотое перо помчалось по бумаге, оставляя позади шлейф маленьких черных закорючек. Изредка адвокат перебивал, задавал, по мнению Сергея, странные, даже несущественные вопросы.

         – Где вашему отцу делали тест? В том же госпитале Святой Марии? Отлично. Он страдал до этого серьезными заболеваниями?

         – Нет.

         – Хорошо. Почему он обратился к врачу? Гастриты и периодические боли в области живота? Понятно. 

         Закончив, адвокат промолвил:   

         – В общих чертах, все ясно. Что вам сказать? Когда делают такой тест, риск, в принципе, незначителен. По статистике, перфорации случаются один раз на сто тысяч. Вашему отцу не повезло – он попал именно в эту «единицу». Плохо, что ваш отец практически не имеет рабочего стажа в Америке. Плохо, что он иммигрант. Вот если бы он в тот день погиб, тогда другое дело…

         – Но ведь врач виноват. Не вызови отец «скорую», не доползи он до телефона…

         – Да, я все понимаю, но... – адвокат накрыл золотое перо колпачком. – Кстати, вы принесли какие-либо бумаги из госпиталя?

         Сергей передал папку. Адвокат безучастно скользнул глазами по одной странице, взял другую. Постепенно оживился. Он просматривал документы, делал размашистые записи.

     – Что ж, все не так плохо, мой друг. Похоже, вы принесли отличное дело! Мы подадим несколько судебных исков – на гастроэнтеролога, делавшего этот тест, на госпиталь Святой Марии и, может быть, на хирурга. Выжмем из них все, что сможем. Не забудьте, что тридцать три процента от общей суммы выигрыша – мои. Таковы правила игры.

         – И на какую сумму будет выдвинут иск?

         – Говорить об этом рановато. Думаю… – один глаз за линзами золотистых очков прищурился. – М-м, думаю, на миллион долларов.

         – Вы серьезно?

         – Абсолютно. Неужели вы не знаете, что до суда в таких случаях дело доходит крайне редко. Вы никогда не слышали о практике внесудебных соглашений? Стороны договариваются, так сказать, полюбовно, не входя в зал суда. Якобы пострадавший требует миллион долларов, якобы виновный дает ему половину. И все довольны.

         – У нас есть шанс выиграть?

         – Шанс есть всегда. Нужно быть оптимистом. Да, еще хочу вас спросить вот о чем. Общий вид вашего отца, рана, шов – производят ли впечатление? Советую вам сделать фотоснимки. Сфотографируйте крупным планом шов. Пусть ваш отец сожмется от боли, пусть заплачет, если сможет. Приложим эти снимки к делу. Кстати, могу порекомендовать профессионального фотографа.   

         – Спасибо, не надо, – Сергей представил себе реакцию отца на такую «фотосессию».

         – Как знаете. До встречи, мой друг. Я вам скоро позвоню.

         ...Сергей зашел в бар неподалеку, заказал себе кофе. Глядел сквозь фронтальное стекло, как на дороге между застрявшими в пробке машинами лавируют велосипедисты с почтовыми сумками через плечо.

         Злорадно копируя адвоката, он прижал указательный палец к переносице: «Для вас, мой друг, все бесплатно. Вы принесли отличное дело». Золотое перо. Грымза! Вишь, как у него глазки забегали. Еще и огорчился, узнав, что отец жив».

Сергею вдруг стало себя жалко. Ощутил свою беспомощность и ничтожность в этом городе сытых, циничных миллионеров. «В конце концов, чего я ожидал? Чтобы адвокат расплакался? Но кто он мне? И кто я ему? Случайный клиент, нищий иммигрант. И если начистоту, я ведь пришел к нему не за сочувствием. Пришел за деньгами. Точка. И вообще, хватит жаловаться. Расклеился, как кисейная барышня». Как бы украдкой, он отогнул край рукава и посмотрел на часы – половина шестого. Через полчаса из офиса все уйдут. Кроме Лоренс. Его пальцы нащупали в кармане ключи от машины…


                                               ххх


         Во время ужина в госпитале Оля наблюдала, как Борис Степанович ловко разделывал куриную лапку и, добравшись до задка, называл его то сладким куприком, то «профилем Буша». Большой оригинал. А потом они разговорились. Наконец-то, за столько-то лет! Вспомнили и Киевский оперный театр, и разливы Днепра.

Свекор разоткровенничался: 

         – Я иногда думаю: может, Сереге вообще не нужно было в Америку уезжать? Может, действительно эта страна не для него?.. Понимаешь, Олечка, дело в том, что он и в иммиграции желает жить легко и красиво, а это не получается. Оттого-то все его проблемы… Это мы с матерью виноваты, во всем ему потакали – поездки, модные тряпки, машину ему купили, когда он учился на третьем курсе. Сам-то я вырос сиротой, поэтому хотел, чтобы Сергей ни в чем не знал недостатка. А он этой моей слабостью пользовался...         



                                               ххх


         Поезд шел быстро. Примостившись у окна, Оля по привычке достала журнал. Глаза скользили по строчкам, но ее мысли были далеко. «Все-таки много, слишком много уместилось в одну жизнь свекра: сиротство, голод, иммиграция. Теперь, на старости лет, перебирает овощи и получает нищенское пособие. А ведь наверняка мог бы стать кем-то большим, чем просто хорошим электриком.

Жили они все – как в клетке, ничего не видели, нигде не бывали. Боялись пикнуть. Знали только свои заводы и одно проклятое слово «надо». Вот и ее дед Иван – тоже после войны пошел учиться в театральный институт, у него был актерский талант, но потом – институт бросил и подался на завод. Он был старшим из трех братьев, нужно было кормить семью…

Все они – из послевоенного поколения, безотцовщина – в чем-то похожи: черствые, необогретые. Они очень рано повзрослели, но как будто навсегда остались детьми…» 

         …В квартире было темно, и слабая улыбка погасла на Олином лице – она-то надеялась, что Сергей дома. Сняв пальто, взглянула на себя в зеркало. Н-да, не шарман... Отметила про себя, что в последнее время в ее лексиконе заметно прибавилось французских слов. «Скоро начну картавить – бонжуг-гр, мег-рси, шагр-ман».

         Сняла блузку, расстегнула лифчик. С худощавых плеч съехали две бретельки. Оля всегда любила раздеваться, когда Сергей был дома. Неспешно развешивала на вешалки снятую одежду, неспешно набрасывала халат. Могла как бы случайно забыть что-то и полураздетой пройти по квартире...

         Зазвонил телефон. Соседка Ирка спрашивала, нельзя ли заскочить на минутку, показать новую шубу. Оля отказалась. Хватит с нее этих демонстраций моды. Сережа даже имя Ирусика слышать не желает. Он прав. Как всегда, прав. А она, Оля, во всем виновата. Не поняла, не поддержала, не пожалела. Она просто пропала для него. Встречая, не целует ее, как прежде, избегает разговоров. Чужой...

         Поежившись, прошла по комнатам, и вытянутая тень следовала за нею. Взгляд упал на репродукцию – сидящая на ковре гадалка смотрела на Олю холодными глазами. Мелькнуло лицо цыганки в ботаническом саду, вспомнились ее слова: «Будешь крепко любить его, душа моя, но останешься одна». Наврала, все наврала, старая ведьма! Сережа ее никогда не бросит. Всю жизнь будет с нею. И она родит ему сына... Оля попыталась улыбнуться. Вытерла слезы.


                                               ххх 


         Электронные часы на башне Таймс-сквер показывали шесть вечера. Неоновые мигающие огни вспыхивали на всех небоскребах, превращая вечернее небо в озаренный купол. Машины и прогулочные автобусы ползли вереницами в пять полос. Полицейские верхом на лошадях, важно покачиваясь в седлах, оглядывали толпу.

         Подав нищему монету, Сергей вошел в дверь здания, где находился офис их фирмы.

         – Добрый вечер, сэр, – лиловый негр в униформе вызвал для Сергея лифт.

         «Неужели скоро эта контора закроется? Интересно, сколько я за все это время собрал «мертвых» телефонных душ?..»

         Сотрудники покидали офис. 

         – Серж, привет! Какими ветрами? – спросил Стефано.

         – Шел мимо, дай, думаю, загляну, – Сергей присел рядом.

         – О, сегодня ты – комильфо. Деловая встреча или идешь в ресторан?

         Стефано стал что-то рассказывать, а Сергей слушал, бросая взгляды на Лоренс.    

         Похоже, уходить она не собиралась. Под ее черным расстегнутым жилетом виднелась красная блузка.

         – Эй, Ловелас! Эй, Вальмон! О чем вы там шепчетесь? – окликнула она их. – Собираетесь совратить американку?

         – Угадала! Не хватает ста долларов.

         – Вам одолжить?

         Все захохотали. 

         – Слушай, Стефано, пошли в секс-шоп, – вдруг предложил Сергей.

         – Серж, я всегда знал, что ты – настоящий француз! Пошли! По такому случаю, подарю тебе в секс-шоп пропуск, – Стефано вытащил из кармана портмоне, достал оттуда металлическую монету. – Дарю. Стоит, кстати, пять баксов.

         На монете с обеих сторон была отчеканена обнаженная деваха. Широкая лента с надписью «Эдем» вилась вокруг ее бедер.

         – Ловелас! Вальмон! Оревуар! – Лоренс послала им вслед воздушный поцелуй.

…………………...…………………………………………………………..

         – Серж, ты что, и вправду никогда не был в секс-шопе? Ну-у, ты даешь. Тогда слушай внимательно, – инструктировал Стефано, когда они проталкивались по запруженному тротуару. – Когда войдем, покажешь швейцару этот жетон. Нас пропустят на второй этаж, там увидишь разных мадам. Выберешь на свой вкус. Потом подойдешь к небольшому окошку, в специальный приемник опустишь этот жетон, и окошко само откроется. Мадам сразу начнет деньги просить, чаевые. Дай доллар, не больше. Потом просовывай в окошко руки и… – Стефано сделал жест руками, изобразив женскую фигуру. – Если баба тебе понравится, можешь договориться с нею о чем-то большем. Но только обязательно поторгуйся. 

         Они остановились у дверей, над которыми горел неоновый месяц. На краешке месяца неоновая дамочка игриво болтала ножками. «Эдем».

Внутри помещения на первом этаже какие-то мрачные типы разглядывали на стеллажах порнографические журналы и компакт-диски. 

         – Вперед! – Стефано направился по коридору к таинственному проему в тыльной стене.

         Там у входа сидел азиат в грязной чалме. Держал в руках толстую пачку долларов. Они показали жетоны, и азиат, расплывшись в улыбке, пропустил их.

Лестницы, оплетенные красными лампочками, вели куда-то вверх. На втором этаже грохотала музыка. Вспышки света вырывали из полумрака девушек. Полуголые, девушки бегали по высокому помосту и зазывали вошедших клиентов. Негритянки, белые, мулатки, толстые и тощие, длинноволосые и коротко, почти наголо остриженные, с тяжелыми грудями и безгрудые. Стефано сделал несколько шагов вперед, и девушки запрыгали еще резвее. Замахали руками: «Меня! Меня!» Стефано остановил свой выбор на какой-то мулатке. Ткнул пальцем. Девушка быстрым шагом сошла с подиума и, безобразно виляя бедрами, увела своего похитителя во тьму сераля.

Когда фигура Стефано скрылась, Сергей развернулся и сбежал по лестнице вниз.

……...................................................................................................................

         – Се-ерж? – удивленно протянула Лоренс. – Пришел поработать?

– Да.

Он снял пальто, поправил пиджак. Недолго покрутился возле своего рабочего стола:

         – Хочешь вина? – спросил у Лоренс и, после ее согласного кивка, пошел в комнату отдыха.

Там налил вино из бутылки «Божоле».

– Это мне? Мерси, – вошедшая Лоренс взяла стаканчик. – На улице дождь? Нет? Значит, мне показалось, – она прошла к мягким креслам. Черная короткая юбка открывала ее стройные ноги в черных чулках.       

          – Как себя чувствует твой отец? – спросила она, садясь в кресло.

         – Спасибо, уже лучше. Завтра его выписывают, – ответил он, сев рядом и слегка ослабив узел галстука. 

         – Ну, тогда, как это у вас по-русски, – за зда-гровие!

         Они тихонько сдвинули края стаканчиков.

         – Мне это вино не нравится. Слишком терпкое, – она достала сигарету, закурила. Сбросила с ног туфли. – Представляешь, вчера в магазине померила – мой размер, а сегодня в первый раз надела – жмут. 

         Перед ними на полу лежали ее туфли с блестящими пряжками.      

         – Почти как на известной картине Ван Гога. Помнишь? – спросил он.

         – Ван Гог? О, конечно. Еще у него чудесные «Подсолнухи». И «Ночная Сена». Когда я с работы возвращаюсь домой и переезжаю мост, часто вспоминаю Сену. 

         – Разве ты живешь не в Манхэттене?

         – Нет, конечно. В Джерси-Сити, там жилье стоит втрое дешевле. Симпатичный городок. Увы, не Манхэттен, но что поделаешь? – она развела руками. – Кстати, отсюда дорога ко мне очень удобная. Полчаса на автобусе – и ты в Джерси-Сити.

         За дверью вдруг зазвонил телефон. Они почему-то переглянулись. Гудки скоро смолкли.

         – Значит, фирма закрывается, пойдем с биржевого молотка, – сказал Сергей.   

         – Се ля ви.

         – Ты уже об этом знаешь?  

         – Да, мне Стефано сказал. По секрету.

          – Стефано?.. – он нахмурился, тень пробежала по его лицу.

         Лоренс пригляделась к нему, словно пытаясь разгадать что-то. Укоризненно повела пальчиком. Произнесла по-французски, а потом перевела:

         – Ревность превращает мужчин в ослов... Ну что, пора расходиться, – погасила сигарету.

         – Давай еще по глотку, – не дожидаясь ответа, он поднялся.

         – Ты меня спаиваешь, – Лоренс взяла наполненный стаканчик. – За весну! И за зда-гровие! – медленно, с наслаждением, выпила до дна. – Куда ты пойдешь работать, когда нас отсюда погонят?

         – Еще не решил. Может, подамся учиться на адвоката. А ты?

         – Тоже пока не знаю. Наверное, попрошусь в стриптиз-бар. Как думаешь, примут?

         Она расстегнула пару верхних пуговок своей красной блузы и произнесла с сарказмом:

         – Девочки, на выход, клиенты ждут.

         – Ладно, не пропадем. Давай еще по стаканчику. По последнему.

         – Серж, ты просто опасен, – она взяла стакан. По-кошачьи мягко подложила под себя ноги, прильнув всем телом к спинке кресла.    Сергей уловил запах ее тонких, чуть горьковатых духов. 

         – Говорят, ваш Наполеон в обращении с дамами вел себя, как грубый солдафон. Выбрав даму, приказывал ей явиться к нему в спальню. «Раздевайтесь и ложитесь», – отдавал команду, а сам еще некоторое время стоял над картой, замышляя русскую кампанию. Одна дама не удержалась и съязвила: «Император, когда будете ложиться, не забудьте отстегнуть шпагу».

         – Шарман! Серж, хочешь, погадаю тебе?    

         – Ты умеешь гадать?

         – О да, у меня в роду были цыгане. Меня в детстве называли «ла петит гитана» – маленькая цыганка, – Лоренс допила вино, небрежно вытерла с подбородка сбежавшую струйку. – У тебя есть монета?   

         Он полез в карман, достал мелочь. На открытой ладони лежали мелкие монеты и жетон с отчеканенной голой девкой.

         – Серж, ай-яй-яй, – промолвила Лоренс с шутливой укоризной. Взяла пятицентовую монету. – Дай руку. Правую.

         Сергей протянул ей руку.

         – Сними кольцо. Нельзя, чтобы на ладони был металл.

         Сергей стянул с пальца обручальное колечко, вновь приблизил свою открытую ладонь почти к самому животу Лоренс. Она провела ребром монеты по его ладони крест-накрест, присмотрелась.

         – Никогда не видела такой линии судьбы! У меня, посмотри, линии совсем другие, – и протянула ему свою ладонь. 

         Он поднес ее руку к губам. Поцеловал кончики ее пальцев.     

         – Серж, что за шутки?.. 

         Он обнял ее шею. Она отклонилась на спинку кресла, отвернула лицо. Он поцеловал ее в щеку, в самую ямочку. Губы сами нашли ее открытый влажный рот. Его рука поползла по ее бедру, нащупала резинку на краю чулка, и за нею – теплую гладкую кожу. Лоренс с небольшим усилием отстранила его. Посмотрела ему в глаза: 

         – Император, вы не забыли отстегнуть шпагу?..


                                                  14  


         Лампы дневного света горели так ярко, что, казалось, это со всех сторон бьют солнечные лучи. В брезентовом мешке лежала отцовская одежда. Идя по коридору, Сергей здоровался с медсестрами и санитарками. Переступил порог палаты и...    

         Голые ноги отца лежали неподвижно на белой простыне. Над кроватью склонился кто-то в белом. 

         – Привет, – Борис Степанович кивнул сыну. Он лежал, вытянув руки вдоль тела.   

         Медсестра переливала какие-то растворы в пластиковую ванночку и распечатывала упаковки бинтов.        

         – Вышел в коридор тебя встречать, чувствую – что-то потекло, – говорил Борис Степанович. – Поднимаю халат, гляжу – сукровица. Вызвали хирурга. Он мне кожу сверху надрезал – оказалось, что внутри под кожей ничего не зажило. Видишь, какой теперь ров.   

         Вдоль живота Бориса Степановича тянулась раскрытая рана в полпальца глубиной. На красных волокнах лежала желтоватая слизь. 

         Сергей опустил мешок с вещами на пол. Ледяная волна прокатилась по его спине. Он думал, что за последние две недели уже привык видеть раны. Ан нет...

           – Еще повезло, что не началось заражение, – медсестра окунала тампоны в раствор и укладывала их в рану. Затем достала какие-то пластинки.

          С одной стороны пластинки имели клейкую поверхность, а по краям – дырочки для шнурования. Она примерила пластинки, прижала их к коже, проверила, прочно ли держатся. Стала зашнуровывать этот своеобразный корсет.

         – И как долго будет заживать? – спросил Сергей.     

         – Думаю, месяца два. Ничего, летом ваш отец уже будет ходить на пляж.

         – Что она говорит? – cпросил Борис Степанович.

         – Говорит, что рана заживет очень быстро. 

         Сестра завязала шнурок:

         – Спросите, нигде ли ему не тянет, не жмет?

         Борис Степанович потрогал бока.  

         – Вроде бы нормально. Можно идти на бал, – он засопел.  

         – Вам назначат медсестру, она будет приходить к вам домой и делать перевязки, – сестра еще раз взглянула на свою работу, о чем-то задумалась. – Конечно, можно было бы стянуть эту рану скобочками. Четыре-пять скобочек, вот здесь и здесь – тогда бы и зажило гораздо скорее, и шрам был бы не таким уродливым. Какая у вашего отца медстраховка? А-а, все ясно, это плохонькая медстраховка, с такой в нашем госпитале долго не держат.

         – Поэтому я должен везти его домой с открытой раной?! – возмутился Сергей.    

         – Так решил хирург. Можете с ним объясниться.

         – Серега, что случилось? – встревоженным голосом спросил Борис Степанович, пытаясь понять из-за чего перебранка. 

         На тумбочке у кровати стоял телефон. Сергей набрал номер: 

         – Я хочу поговорить с хирургом! Да, лично с ним. Что? Хирург на операции? А когда он освободится? Не знаете? Что ж, я подожду. Передайте ему, что Борис Сухоцкий остается в госпитале, – он бросил телефонную трубку. Посмотрел на отца. 

         Борис Степанович лежал, прищурив правый глаз под густой бровью. Что-то соображал. Встал и, шлепая по полу босыми ногами, пошел к мешку с вещами. По всему было видно, что решение им принято окончательно и обсуждению не подлежит.

         – Погостили и хватит, нужно и честь знать. Тем более, завтра Люда приезжает. Что же: приедет – а меня дома нет?    

         – Ваш отец уже здоров, если рвется из нашего госпиталя, – пошутила медсестра. – До свидания. 

         ...В солнечном луче радужно переливались пылинки. Борис Степанович одевался. Натянул джинсы, надел свитер. Сел.

         – Надень мне носки и ботинки. Завяжи покрепче. Вот так.

         – Хотите отвезти отца домой на машине госпиталя или на своей? – спросили Сергея в ординаторской. – На госпитальной безопасней, но придется долго ждать. Если на своей – мы никакой ответственности за больного не несем.

         Когда Сергей вернулся, отец сидел на стуле.

         – Ждать машину целый час?! – Борис Степанович зацокал языком.

         Вошел парень в спецовке, достал из сумки какой-то электроприбор и отключил телевизор. Следом за ним появилась санитарка – сняла с кровати грязное постельное белье и стала застилать чистым. Эти незначительные изменения Бориса Степановича успокоили. Домой! Он свободней вздохнул, уселся поудобней.   

         – Ну, что адвокат? – спросил он Сергея.

         – Сказал, что есть шанс. Он выдвинет судебные иски против гастроэнтеролога, против госпиталя и против хирурга. Представляешь, – иск на миллион долларов! 

         –  Спасибо Америке – стану миллионером. А госпиталь-то за что судить?

         – В этом госпитале тебе делали тест. А главное – с госпиталя можно слупить много денег. Так адвокат объяснил.

         Борис Степанович почесал за ухом:

         – Понятно. А хирурга за что судить?

         – Не знаю. Адвокат сказал…

         – Аблакат, аблакат, – передразнил он сына. – Хирург ведь мне жизнь спас! 

         Сергей пожал плечами:

         – Ладно, папа. За это дело пока еще никто не взялся.

         Наступила тишина. Санитарка, застелив кровать, вышла. 

         – Ты где вчера шатался? – Борис Степанович посмотрел на сына в упор.

         – Сказал же, был у адвоката, – буркнул Сергей и отвел глаза. 

         – В девять часов вечера? – Борис Степанович снова сжал кулак и стал им постукивать по подлокотнику. – Что, в шароварах засвербило? Смотри, Серега, чтобы потом не пришлось раскаиваться.

         Некоторое время сидели молча. Из коридора потянуло запахами жареной рыбы, кофе.

         – Ты масло в машине давно менял?

         – В прошлом месяце.

         – Вот и хорошо. Я вижу, мы тут до третьих петухов сидеть будем.

         Борис Степанович поднялся, надел куртку. Еще недавно облегавшая его крепкое тело, куртка теперь болталась на нем. Невысокий, бледный, с брезентовым мешком в руке, в эту минуту отец был почему-то похож на вернувшегося из лагеря…  

         – Идем, сынок, – и направился к выходу.

         Остановился у кровати, где лежал безумный старик:

         – Ну что, Иван Иваныч, подсахарил ты им в эту ночь, а? Ладно, будь здоров.

         Вышли в коридор. Навстречу шли врачи, медсестры, санитары. Завидя Бориса Степановича в полном боевом облачении, восклицали:

         – Борис, вэри гуд!

         Он улыбался в ответ. Сергей двигался рядом, в полушаге.   

         – Борис, олл райт!

         Отец вдруг остановился. Опустил мешок на пол. Сергей, было, рванулся, чтобы подхватить его под руки, но… На лице Бориса Степановича промелькнуло выражение какого-то тревожного любопытства. Он приподнял полу куртки. Сунул руку в карман джинсов. Через несколько мгновений его брови раздвинулись, в глазах вспыхнули веселые огоньки. Он бережно вытащил из кармана что-то в блестящей обертке: 

         – Барбариска…


                                               Эпилог 


          Прошло два года.

          Борис Степанович продолжает подрабатывать в том же овощном магазине. Обещанных миллионов он так и не получил. Адвокаты поначалу брались с охотой, сулили крупные барыши, уверяли, что дело верное. Но, изучив в подробностях все документы, отказывались. Одни считали, что дело шаткое, нет гарантий, других не привлекала сумма гонорара, третьих – еще что-то.

         Внешне Борис Степанович мало изменился. Разве что прибавилось седины. Но все та же мужицкая хватка, тот же широкий разворот плеч. Правда, те, кто знал его раньше, замечают, что нет былой уверенности в его когда-то пружинистой походке, в движениях появилась осторожность.

         Каждую субботу утром он ждет звонка от Сережи. Разница во времени Нью-Йорка с Парижем шесть часов. Поговорив с сыном, идет к реке. Бредет вдоль набережной.

Правильно ли он поступил, уехав в Америку? Снова и снова Борис Степанович задает себе этот вопрос. Ведь уезжал не ради денег. Захотел стряхнуть с себя «пенсионную пыль». Прожить пусть короткую, но еще одну новую жизнь – в Америке. А главное – уехал ради сына. Он считал, что увезти Сергея в Америку и дать ему шанс – это, пожалуй, последнее существенное, что он может для него сделать. Надеялся, что Сергею в Америке понравится, что он там найдет себя, сделает карьеру. С его-то способностями! Однако вот как все обернулось... «Серега-Серега. Непонятно, как ты там теперь живешь со своей мадам – то сходитесь, то расходитесь. Толком нигде не работаешь. Изуродовал жизнь себе, Оле, нам…»

         Над рекой реют беспокойные чайки, волны с грохотом разбиваются о прибрежные валуны. Борис Степанович приглаживает свои поредевшие волосы и идет на работу в магазин.

……...................................................................................................................

         Оля нашла новую работу. Съездила в Киев, к родным. Пришлось им признаться, что рассталась с Сережей, и недавно у нее появился другой мужчина. Услышав печальный рассказ дочери, Олина мама сказала: «Твой Сережа – человек по-своему благородный, способный на порывы. Но все это лишь до тех пор, пока не задеты его личные интересы. Он – эгоист, в первую очередь любит самого себя. Я всегда была против вашего брака…»

         Город, несмотря на все перемены, по сути, остался прежним – все узнаваемо, все родное. Но после Нью-Йорка Киев показался маленьким провинциальным городком, а себя Оля там почувствовала чужой – никуда не выкинуть семи лет иммиграции. Многое в Оле изменилось: киевская беззащитная девочка исчезла – появилась самостоятельная, зрелая женщина, которая привыкла полагаться только на себя.       

         ...Обратный путь из Киева в Нью-Йорк лежал через Париж. Два часа Оля провела в аэропорту Шарль-де-Голль. В баре выпила чашку кофе, попросила сдачу мелочью. Достала из кошелька бумажку с какой-то записью и, подойдя к телефону, набрала номер. После нескольких гудков на том конце провода ответил на французском скрипучий старушечий голос. Повесив трубку, Оля вернулась в зал ожидания.

         Села в кресло. Ждала. Сейчас он войдет. Своей уверенной походкой. Поглаживая небритый подбородок. Приблизится и... В проеме появилась мужская фигура. Олины глаза широко распахнулись, сердце забилось… Незнакомый мужчина с дипломатом в руке прошел мимо.

         Объявили посадку на Нью-Йорк. Зал ожидания опустел. Оля достала из сумочки билет. Встала и перед тем как пойти, бросила последний взгляд в безлюдный коридор. 

         Сережа. Милый. Родной.


                                                                                              2005 г.






home | my bookshelf | | Фавор или Бабушкин Внук |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу