Book: Смертельный номер. Гиляровский и Дуров



Смертельный номер. Гиляровский и Дуров

Андрей Станиславович Добров

Смертельный номер. Гиляровский и Дуров

Купить книгу "Смертельный номер. Гиляровский и Дуров" Добров Андрей

© Добров А., текст, 2015

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2015

Моей маме Галине Михайловне Добровой с благодарностью.


Вступление

Все описанные события являются плодом фантазии автора и никакого отношения к реальным историческим личностям не имеют.

Я верю, что Вселенная бесконечна и бесконечно разнообразна, а потому в ней может существовать все, что мы способны придумать – от самых розовых сказок до самых страшных кошмаров. И где-то там, в бесконечной дали, безусловно, существует планета, которую местные жители называют Землей. А на той Земле есть Российская империя. И есть древняя столица Москва, жители которой сейчас готовятся встретить Новый год и новый – двадцатый век. До него осталось всего две недели – подготовка к празднику в разгаре. И там, далеко-далеко, сейчас «король репортеров» Владимир Алексеевич Гиляровский подумывает, как бы сбежать из своей квартиры, чтобы его не заставляли наряжать елку и заниматься домашними предпраздничными хлопотами. Наконец, заявив жене, что он собирается сходить на рынок за… за кое-чем необходимым, Гиляровский надевает теплое пальто, свою каракулевую папаху и стремительно выходит за дверь…

1

Цирк Саламонского

Надо было срочно выбираться из этого ада! Положительно, все женщины сходят перед Рождеством с ума. Если бы жители Москвы в эти предрождественские дни внезапно онемели, шума не стало бы меньше – звон и грохот перемываемой посуды, шарканье щеток по паркету, грохот выбиваемых на улице, на снегу, ковров и половиков – и еще тысячи звуков женской армии чистоты и порядка, в котором мужчине – существу естественно неприхотливому, просто нет места. А потому – папаху на голову, пальто на плечи – обмотав горло теплым шарфом, я выскочил на наш Столешников переулок и зашагал в сторону Тверской. А ведь до праздника еще целая неделя! Но по старой традиции, женщины старались вычистить нашу жизнь до блеска, чтобы потом, обернув ее бумагой, укутав покрывалами, спрятав в ящики шкафов и комодов, сохранить эту идиллию вплоть до того момента, когда ты, чиркая спичками, не начнешь зажигать свечи на купленной втридорога на базаре Театральной площади ели.

До улицы эта суета еще не дошла. Через несколько дней и здесь будет уже не протолкнуться от сотен экипажей и тысяч несчастных отцов семейств, нагруженных свертками с подарками и снедью. Но пока все было еще спокойно – сумерки, легкий снег, приглушенный топот копыт по снегу на мостовой, иногда – визг полозьев там, где снег вопреки предписанию городского начальства посмел обнажить островки булыжника, привычный зимний запах угля и дров, сгоравших в печах и каминах, крики извозчиков, и – внезапно – музыка оркестриона из открывшихся дверей кабака. Обычная симфония зимней Москвы.

В книжных лавках уже торговали рождественскими яркими открытками – с непременными волхвами, приносящими дары Младенцу. Младенец был по-русски светловолосым, кудрявым и пухлым. С этими открытками соперничали другие – новогодние, на которых похожий младенец, только в синей шубке и красной русской шапочке, с цифрой 1900 на груди, принимал посох из рук белобородого старика с цифрой 1899. Витрины магазинов украшала нарисованная римская цифра ХХ – по наступающему веку, отчего остряки называли будущее столетие Ха-Ха, считая, что оно принесет много веселья и радости и будет вообще много приятней уходящего века, отмеченного войнами и катастрофами. Этому должны были поспособствовать и удивительные новинки прогресса – телефоны, автомобили и управляемые аэростаты. Почитав журналы, можно было легко представить себе, что человечество вот-вот оставит грешную землю, чтобы жить в воздухе наподобие то ли ангелов, то ли голубей.

Но пока оно все так же обреталось на земле. Земле, каждый день заметаемой снегом последней зимы девятнадцатого века.

Я прошел вверх по Тверской до бульваров, а потом спустился к Цветному. Весной и осенью по его центральной аллее нельзя было пройти, не испачкав галош в грязи, но теперь притоптанный снег, посыпанный песком, делал этот путь вполне проходимым.

Быстро стемнело, снег перестал, на тротуаре зажглись фонари. Я шел спокойно, помахивая тростью с большим круглым набалдашником. Она досталась мне два или три года назад от покойного ныне доктора Воробьева – прямо скажу – не по его воле. Вдруг внимание мое привлек ярко освещенный вход цирка Саламонского. А вернее – человек, стоявший у афиши, наклеенной справа от больших дверей цирка.

Небольшого роста, одетый в шубу, с большой меховой шапкой на голове, этот господин яростно размахивал руками и громко ругался.

Я подошел поближе и поднялся по ступеням. Афиша была нарисована ярко, с выдумкой и рекламировала рождественское представление – среди цветов, непременных слонов и скачущих лошадей обтянутая трико акробатка выгнулась дугой, ногами и руками опираясь на верхушку разукрашенной ели. Но не ее ладная фигурка привлекла меня – как привлекла бы в другой раз. А грубо намалеванные черной краской прямо на лице женщины череп и кости!

– Мерзавцы! – возбужденно кричал господин в меховой шапке, с хорошо различимым восточным акцентом. – Чертовы дети!

– Действительно, что за вандализм! – поддержал я его.

Человек обернулся ко мне. У него были черные глаза и выдающийся горбатый нос.

– Что вы понимаете! – крикнул он мне. – Вандализм! Если бы это был вандализм! Что вы лезете?

– А вы не кричите, – сказал я спокойно. – Может, я что-то и не понимаю, но, по мне, так вот это, – я указал тростью на рисунок черепа, – и есть настоящий вандализм.

– К черту ваш вандализм!

Нет, этот субъект положительно старался вывести меня из себя! Мое душевное равновесие, с таким трудом установившееся после прогулки, начало разрушаться. Я уже собирался ответить резко, выплеснуть накопившееся раздражение, но тут дверь цирка открылась, и оттуда вышел плотный мужчина лет сорока в пальто и английской кепке с ушами. Ухоженные усы были густыми и темными – он наверняка подкрашивал их, чтобы скрыть седину, которая у меня пробивалась уже давно. Лицо этого нового господина показалось мне смутно знакомым. На человека в меховой шапке появление этого нового участника событий произвело эффект небывалый.

– Вы! – крикнул он, брызнув слюной. – Вот! Любуйтесь! Смотрите-смотрите!

Человек в кепке остановился и посмотрел на афишу.

– Ну?! – спросила шапка.

Человек в кепке склонил голову вбок и пожевал губами.

– Вижу, – сказал он негромко. – Ну и ну.

– А! – торжествующе возопила шапка. – Вы не удивлены? Нет! Я же вижу, вы не удивлены!

– Может, это шутка? – неуверенно спросила кепка.

– Шутка? – взвился чернявый. – Вы это говорите мне? Мне?! Шуточка! Шуточка! Может, это вы так пошутили? А?

Человек в кепке быстро взглянул на кричавшего:

– Перестаньте, Гамбрини, с чего мне так шутить?

– С того, что вы мне завидуете и хотите моей гибели!

– Да бросьте!

Названный Гамбрини раскрыл рот и глубоко задышал. Мне показалось, он сейчас бросится на человека в кепке, и я уже приготовился оттаскивать этого сумасшедшего. Но он вдруг быстро повернулся к афише, схватил ее за краешек и рванул. Большой кусок, где как раз был намалеван череп, с треском оторвался. Бросив его на землю, Гамбрини несколько раз топнул по нему ногой, а потом пнул этот испачканный обрывок прямо в ноги кепке.

– Что вы делаете! – растерялся тот.

– Вот вам ваши шуточки!

Человек в шапке протиснулся мимо кепки и скрылся в цирке.

– Сумасшедший, – сказал его собеседник и посмотрел на меня.

– Простите, – сказал я.

– Вы – друг Гамбрини? – спросил человек в кепке.

– Нет. Просто проходил мимо. Меня зовут Гиляровский. Владимир Алексеевич.

Он пожал плечами.

– Я журналист.

Тот помрачнел.

– Ищете сенсаций? – спросил он холодно.

– Гуляю.

Ни слова не говоря, человек в кепке неприязненно кивнул и начал спускаться по ступеням к бульвару. Подобрав обрывок афиши, я сложил его и сунул в карман, а потом последовал за ним.

– Постойте! – крикнул я ему в спину.

Человек остановился, но не обернулся ко мне. Сбежав на несколько ступеней вниз, я настиг его.

– Простите мое любопытство, но что тут произошло?

– Что?

– Этот череп… Почему тот господин так разволновался?

– Прошу меня извинить, – твердо сказал человек в кепке. – Но это наше внутреннее дело.

– Ваше лицо показалось мне знакомым. Вы работаете в цирке?

– Да.

– Я тоже раньше работал в цирке.

Он взглянул на меня.

– И что?

Я удивленно посмотрел на него.

– Как – что? Я – человек не чужой в цирковом братстве.

Он смерил меня оценивающим взглядом, потом коснулся пальцами в перчатках полей своего котелка.

– Дуров.

– О! – сказал я с восхищением. – Тогда я вас знаю!

Он склонил голову.

– Вы – Анатолий Дуров!

Дуров поморщился, как будто проглотил лимон.

– Анатолий – мой брат. Я – Владимир Дуров. Прощайте!

И он энергично зашагал в сторону Божедомки. Но я не отставал.

– Простите, ради бога!

– А говорит, что цирковой, – донеслось до меня обиженное бормотание.

– Господин Дуров! Что означают эти череп и кости?

Дуров резко остановился и повернулся ко мне.

– Смертельный номер, черт побери! – раздраженно сказал он. – Вы и сами должны были бы знать, господин цирковой журналист или кто вы там есть. Простите, я устал и хочу домой!

Он снова отвернулся и ускорил шаг.

Я решил больше его не догонять – всем своим видом Дуров показал, что не хочет более ни секунды общаться со мной. Что же! И я навязываться не буду, тем более что в Москве было место, где я мог найти ответ на заинтересовавший меня вопрос. Выйдя к мостовой, уже освещенной фонарями, я нашел дремлющего на санках «ваньку», разбудил его и велел везти меня в Брюсов переулок, где тогда располагался трактир, в котором собирались цирковые артисты. Между собой они называли его «Тошниловкой» – по качеству дешевой еды, впрочем, достаточно дешевой, чтобы привлекать всех, у кого в кармане копеечка грызлась с копеечкой.

Низкорослая деревенская лошадка усталой рысцой потащила санки в сторону Трубной, оттуда мы свернули на Петровский бульвар, пересекли Тверскую под задумчивым взглядом Александра Сергеевича. «Легковые» покрикивали на моего «ваньку», сердясь на мужичье, которое каждую зиму заполняет Москву своими убогими санками, отбивая клиентов низкими ценами. Но тот, видимо, привыкший уже к такому обращению, не отвечал, а только поддергивал вожжами.

Наконец я вышел у нужного дома, расплатился и зашел внутрь.

Низкий потолок «Тошниловки» был закопчен гарью свечей, стоявших на столах. Буфетчик подремывал на стуле у стойки – гостей обслуживал один только половой, которого слегка покачивало от выпивки – небось отпивал из рюмок, прежде чем поднести их клиентам. В другом месте такого «умельца» давно бы уже погнали из трактира, но тут публика была неприхотливая.

Я постоял у двери, где на вбитых в длинную дубовую доску гвоздях висела верхняя одежда посетителей, отыскивая взглядом, к кому бы обратиться. В зале сидела публика, примечательная своей бледностью, худобой и пестрой одеждой – некоторые являлись прямо с представления, не снимая костюма. За одним из столиков, например, собралась компания «рыжих» клоунов с одним «белым», которого накачивали водкой – вероятно, празднуя именины или удачный контракт. Наконец я заметил за дальним столиком своего старого знакомца – дряхлого годами Сидора Перепелкина, служившего шпрехшталмейстером при шапито еще в середине века. Тогда он был еще статным дородным мужчиной, получившим от артистов прозвище Статуй. Но сейчас ему перевалило уже за восемьдесят – по цирковым меркам это был мафусаилов возраст. Статуй расплылся, зарос желтой прокуренной бородой. Вместо густого зычного баса говорил он теперь хриплым надтреснутым голосом. Но и теперь еще он кормился от цирка – став кем-то вроде антрепренера. К нему приходили сюда, в «Тошниловку», чтобы заказать актеров на выступления в частные дома или летом на загородные дачи по случаю праздников. Злые языки поговаривали, что речь в основном шла о молоденьких актрисах, которые получали гонорары не только за цирковые номера, но и акробатику иного рода.

Подсев к старому шпрехшталмейстеру, я заказал водки – себе и ему, поздоровался и повел издалека – спрашивая про здоровье, погоду и обсуждая наступление нового века. И то, и другое, и третье старик ругал. Наконец я сказал:

– Хочу спросить у тебя совета, Сидор Прокопьич. Взгляни-ка на это.

Я вытащил из кармана обрывок афиши, развернул его и положил на стол. Старик покосился на него и поморщился:

– Снова балуют!

– Что же это означает?

– Смертельный номер.

Я пожал плечами. Те же слова сказал мне и Дуров, но ничего необычного в них не было – смертельными номерами в цирке обычно называли опасные трюки, предлагая дамам и особо нервным господам удалиться. Конечно, никто не удалялся – предостережение и барабанная дробь придавали номеру особенное звучание, повышали интерес публики – но и только.

– Значит, смертельный номер? И больше ничего?

Статуй посмотрел на меня из-под лохматых бровей:

– Лет пять или семь тому, на Цветном это было, у Альберта Ивановича история на всю Москву гремела.

– Вот как?

– Не слыхал? Странно.

– Может, меня в Москве не было? – предположил я. – Мимо меня прошло. В чем там дело-то было?

Сидор Прокопьич выпил свою рюмку, вытер усы старческими пальцами:

– А дело было так. Кто-то начал рисовать на афишах череп с костями – как вот этот. И как нарисуют – так на представлении артист погибает. Черт-те что! Шутил кто-то? А? Или не шутил? Какие тут шутки, если человеку – смерть?

– И много погибло?

Старик задумался.

– Ну, не так чтобы и много. Человек пять… Или шесть.

– Ничего себе! – удивился я. – И выяснили, в чем дело было?

– Нет. Все само собой успокоилось.

– И полиция не раскрыла?

Статуй презрительно поморщился:

– Тю! Полиция!

Пока я молчал, обдумывая услышанное, старик скрутил из куска газеты «козью ножку» и задымил так густо, что черты его лица почти скрылись в дыму. Потом кашлянул и постучал пальцем по обрывку:

– Стало быть, снова началось. Опять артистам погибать.

– Может, на этот раз просто дети пошутили? – предположил я.

– Эге! – покачал головой Статуй. – Вот увидишь. Примета верная!

Домой я вернулся уже совсем ночью, пешком. Осторожно отпер дверь и убедился, что все спят. Пройдя в гостиную, я зажег лампу и принялся было за свои блокноты, но предостережение старика шпрехшталмейстера все еще звучало у меня в ушах. Да, эта история могла бы стать основой для хорошей истории – но уж лучше бы никто не погиб.

Впрочем, моей надежде было не суждено сбыться.



2

Смертельный номер

Кутерьма снова началась в нашей квартире прямо с утра – к Маше пришла сестра, и они, усевшись вместе с прислугой на кухне, начали чистить серебро, а мне поручили сходить купить керосину для протирки мебели и зубного порошка. Но не успел я одеться, как в дверь позвонили. Я, держа рукой бидон для керосина, открыл дверь и увидел на пороге Владимира Дурова.

– Доброе утро, – сказал я ошарашенно. – Как вы меня нашли?

– Зашел в редакцию. Там дали ваш адрес.

– Простите, я сам собирался выйти на улицу, но если у вас ко мне дело, то – милости прошу.

– Нет, – ответил Дуров, – разговор у нас короткий, так что мы можем поговорить по дороге.

Я вышел вслед за ним, конечно, забыв в прихожей бидон. Снег, шедший всю ночь, перестал. Тучи снесло ветром, и солнце вовсю сияло на небе своим особым зимним светом, лучи которого были не горячими, а морозными. Дворники, закутанные в шарфы и старые пуховые платки, уже вышли с лопатами – чистить тротуары. Мы пошли рядом с Дуровым по скрипучему снегу – циркач казался хмурым и решительным.

– Какое у вас дело ко мне?

Дуров остановился и повернулся в мою сторону.

– Я случайно узнал, что вы расспрашивали по поводу вчерашнего… казуса. И хотя тот случай ко мне никакого отношения решительно не имеет, я прошу… вернее, я положительно требую, чтобы вы прекратили и не вмешивались!

Он начинал меня сердить.

– Если вы, как говорите, никакого отношения к делу не имеете, то требование ваше мне непонятно. Эта история с черепом меня очень заинтересовала. Вчера я узнал, что подобные рисунки уже появлялись на афишах несколько лет назад и тогда представления заканчивались смертью артистов. И вы хотите, чтобы я теперь перестал интересоваться этим делом? С какой стати?

– Теперь это – не более чем чья-то злая шутка! – отрезал Дуров.

– Ваш вчерашний товарищ был другого мнения, – напомнил я.

– Артур? Гамбрини? Это его дело, в конце концов… впрочем, это неважно.

– Неважно что?

Дуров вскипел:

– Не надо меня ловить на слове, господин Гиляровский! Я просто требую, чтобы вы перестали совать свой нос в наши цирковые дела.

– И не подумаю!

– Тогда…

– Что? – оскалился я. – Помешаете? Как?

Дуров сдулся:

– Не знаю. Но… но я просто прошу вас. Не пишите об этом. Гамбрини – он теперь весь как на иголках. Почему-то решил, что это – моих рук дело, что я ему завидую и стараюсь запугать.

– Да с чего?

Дуров помялся, но потом выдавил:

– Потому что пять лет назад Гамбрини был третьим.

– Третьим?

– Третьим, кто должен был погибнуть. Понимаете?

– Нет, ведь вы мне ничего не хотите рассказать.

Дуров растерялся:

– Да как я вам расскажу? Ведь вы все сразу же и напишете. Я вас, журналистов, знаю! Потом самого меня и выставите дураком.

Его прервал голос сзади:

– Господа хорошие! Вы бы подвинулись!

Я оглянулся – за нами стоял дворник с широкой жестяной лопатой.

Мы пошли дальше в молчании по уже расчищенному тротуару. Наконец я сказал:

– Хорошо. Предлагаю сделку. Я ничего не буду писать, пока досконально не разберусь в этом деле.

– Как я могу вам верить?

– Придется. Кроме того, вы можете навести обо мне справки – каков я.

Мы прошли еще немного.

– Да уж, – сказал наконец Дуров, – вы не оставляете мне выбора. Зайдемте в кофейню, я расскажу вам. Нет, не в эту, это наша, цирковая, там нас могут увидеть. Пойдемте лучше в Камергерский.

Действительно, мы остановились у кофейни на Тверской, где тоже собирались цирковые артисты, да только это была совсем другая публика – не та, что в «Тошниловке» – сюда приходили циркачи известные, состоятельные, которые снимали собственные квартиры, а то и имели даже дома. Дуров, опасаясь, что его узнают в моем обществе, быстро стал спускаться по Тверской в сторону Камергерского, а я пошел за ним. У МХТ со мной поздоровалось несколько знакомых актеров и актрис, что заставило Дурова удивиться.

– Однако! Вы человек известный?

Я пожал плечами, но мысленно щелкнул его по носу.

Наконец мы нашли приличное заведение и сели за столик, заказав завтрак.

– Итак? – спросил я, размешивая сахар в чашке кофе.

Дуров сгорбился на своем стуле.

– Это было пять лет назад. Цирк, в котором я служу и сейчас, переживал не лучшие времена. Альберт еще лично руководил труппой.

– Это который Альберт? Саламонский?

Дуров удивленно уставился на меня:

– Саламонский, конечно! Бывший директор цирка. Альберт Иванович Саламонский.

– Разве он уже не директорствует?

– Номинально. Сейчас он почти отошел от дел, оставив все на свою супругу Лину. Лину Шварц. Так вот. Дело было в мае. Однажды на афише кто-то нарисовал череп и кости. Поначалу никто не придал этому значения – все подумали, что это баловство мальчишек или студентов. Но только в день представления разбился канатоходец Беляцкий.

– Поляк?

– Белорус. Но выдавал себя за поляка. У него был забавный номер – «Опасный пикник». Сначала ассистентка выносила на подносе серебряный бокал и большую бутылку. Беляцкий наливал из бутылки в бокал и давал попробовать нескольким зрителям в первых рядах. В бокале была водка. После чего Беляцкий забирался на проволоку, ставил на нее стул на две ножки, садился на стул и залпом выпивал всю бутылку. А потом вставал и, изображая пьяного, ходил по канату. Публика гадала – упадет он или нет.

– Он действительно был пьян в этот момент? – спросил я с интересом.

– Нет. В бутылке была простая вода.

– А как же он наливал из нее водку?

– Вся хитрость, – ответил Дуров, – в том, что в серебряный бокал перед представлением наливали спирта. Когда Беляцкий доливал воду, она смешивалась со спиртом, и зрителям казалось, что он льет водку прямо из бутылки. А водка получалась при смешивании воды и спирта.

– А!

– Но только не в тот вечер. Беляцкий наливает из бутылки в бокал. Дает попробовать нескольким зрителям. В бокале – водка. То есть смесь спирта и воды. Потом он привычно лезет на проволоку, ставит стул, садится на него, балансируя, начинает пить и… И вдруг падает с каната на арену. Ломает шею. И умирает через час в страшных мучениях.

– Ого! Почему?

– А потому, – тихо ответил Дуров, – что кто-то поменял местами спирт и воду. Воду налили в бокал, а вот в бутылку Беляцкого – чистый спирт. При смешивании получилась та же водка – только чуть крепче. Но когда Петя Беляцкий начал лить себе в глотку чистый спирт, он не удержался и… вы понимаете. Мы потом видели эту бутылку. В ней еще оставалось немного спирта.

Я задумчиво погладил усы.

– Полагаете, – спросил я, – кто-то сделал это намеренно?

– Сначала все решили, что это чья-то ошибка. Ассистентки Беляцкого или самого артиста… Но потом решили, что это просто роковая случайность.

– А что ассистентка Беляцкого?

– Его родная племянница, девушка лет шестнадцати. Красавица, умница, последняя из династии Беляцких. Да ни за что!

– Понятно.

– Так бы все и списали на случайность, если бы череп и кости не появились второй раз – уже через неделю. Кто-то сумел связать два события – появление черепа на афише и смерть канатоходца. К нему прислушались. И в театре началась пока еще тихая паника. Нет, никто не отказывался выступать, но все были подавлены и ждали несчастья.

– И несчастье случилось?

– Именно! Во время номера со львами дрессировщика Пашу Кукиса разорвал Самсон.

– Самсон?

– Лев. Помните – Самсон, разрывающий пасть льва? У Кукиса был номер – он как бы изображал Самсона, который разрывает пасть льву. У него вообще весь номер был поставлен по библейским мотивам. Ирония заключалась в том, что у льва была кличка Самсон. Мы еще шутили – Самсон разорвал пасть льву, а Паша Кукис – Самсону. И лев-то был хороший. И Паша – дрессировщик от Бога – я сам дрессировщик, так что поверьте мне. Паша работал с ним очень грамотно. И всегда все было хорошо. Как вдруг Самсона будто подменили – только Кукис подошел к нему, лев бросился и начал драть его. Пришлось стрелять прямо на арене. Самсон сдох, но успел Пашу порвать так, что к вечеру Кукис умер.

– Но разве такого не бывает, чтобы животное вышло из-под контроля и набросилось на дрессировщика?

– Бывает, – вздохнул Дуров, – но в данном случае… Не может быть агрессии без причины. А тут не было никакой причины для того, чтобы Самсон бросился на Пашу. Никакой – поверьте мне и в этот раз.

– Вы тоже дрессируете львов? – спросил я с уважением.

Дуров кашлянул.

– Нет. Других животных. Неважно. Принципы дрессуры одинаковы. Но – к делу. Итак, после этого случая все уже были уверены – тут происходит что-то ужасное. И когда появился третий череп на афише, несколько артистов отказались выходить на арену. Однако Саламонский пригрозил им, что они больше никогда не смогут работать в его цирке.

– Это помогло?

– В общем… да. Хотя люди ужасно были напуганы, случались и истерики. Особенно у Артура. У Гамбрини.

– Он итальянец?

Дуров усмехнулся:

– Он такой же итальянец, как я – эфиоп. Артур – армянин. Артур Гарибян. Гамбрини – его псевдоним. Прекрасный иллюзионист, но как человек… У Гамбрини есть пунктик – он страшно боится за свои трюки – как бы кто не украл секреты. Мы все стараемся хранить тайны особо эффектных трюков, но у Артура это – просто мания. Вы уже могли заметить, что Гамбрини – человек очень вспыльчивый, нервный. Это хорошо для его работы, но совершенно невыносимо при личном общении. Почему-то… он уже тогда вбил себе в голову, что я охочусь за секретами его трюков.

– Странно, – заметил я, – вы дрессировщик, он – иллюзионист. Это разные профессии.

– Ну, – покачал головой Дуров, – профессии, конечно, разные, однако каждый из нас старается использовать в своих выступлениях что-то новое. Часто – из смежных цирковых профессий. И это не так уж и сложно, потому что в юности многие из нас пробовались и в клоунаде, и в дрессуре, и в иллюзионе.

– Вы тоже?

– Да. Я и сейчас совмещаю клоунаду и дрессуру. И некоторые навыки иллюзиониста. Видите ли, я дрессирую животных без привычной для цирка жестокости – в основном используя их рефлексы.

– Рефлексы?

– Да! Это очень интересно, и я могу рассказывать часами о рефлексах, тем более что вы как раз не принадлежите к миру современного цирка, так что можно не бояться за свои секреты.

Он добродушно улыбнулся в усы – впервые с нашей вчерашней встречи.

– Очень часто я держу в руке угощение для своего четвероногого артиста. Он выполняет трюк и получает его, но зритель не должен этого видеть – для него животное должно быть как бы разумно само по себе. То есть я использую манипуляцию – и не только таким простейшим образом.

– Понятно. Так что Гамбрини?

– Артур начал распускать слух, что это я рисовал череп и кости – он будто бы застал меня за этим занятием. Ложь, конечно, бред! Но я имел несколько весьма энергичных разговоров с артистами. И даже с самим Саламонским.

– Так что случилось на представлении?

Дуров пожал плечами:

– Непонятно. Перед началом Артур по своей привычке лег вздремнуть в гримерной на кушетку. Так он сказал. Он обычно спит полчаса, для того чтобы освежить силы. Проснулся от сильного запаха паленого волоса и с криком «Пожар!» выскочил в общий коридор.

– Действительно был пожар?

– Нет. Большого пожара не было. Хватило ведра воды. Похоже, что от сквозняка свечка упала со стола и подожгла кушетку. Но Артур уверял, будто это было покушение – его собирались сжечь. И будто бы череп с костями имел к этому прямое отношение.

– А в тот вечер кто-нибудь погиб? – спросил я.

– Никто больше не погиб. И череп больше никогда не появлялся на афише. Вплоть до вчерашнего вечера.

– Так-так… – задумчиво пробормотал я, – все это очень странно. А главное, последний случай вообще не похож на попытку убийства. Впрочем, и первые два – тоже. Ведь если бы не череп на афише – показались бы вам эти смерти настолько странными?

Дуров отодвинул пустую чашку и пожал плечами.

– Конечно. Артисты не погибают так часто. Хотя, должен признаться, в каждом случае смерть выглядит случайной, не преднамеренной. А в случае с Гамбрини я вообще сомневаюсь…

– Думаете, это не было поджогом? – спросил я.

Дуров снова пожал плечами.

– Знаете, – сказал я, – я более чем уверен, что на Гамбрини никто не покушался.

– Почему?

– Нет никакой логики. Давайте предположим, что некто действительно устраивает смертельные номера другим артистам, предварительно извещая их и публику нарисованным на афише черепом. Гибель происходит на арене, при стечении публики. А кушетка Гамбрини загорелась в гримерной, далеко от взглядов публики. Да еще и задолго до начала представления. Не так ли?

– Так. Но почему третий череп не закончился гибелью артиста?

– Не понимаю, – признался я.

– В любом случае, – сказал Дуров, – увидев вчера этот знак на афише, Гамбрини почему-то решил, что кошмар пятилетней давности вернулся. Видимо, его мозг попал в старую колею, и он снова подозревает меня. Опять ходит и распускает самые дурацкие слухи. Слава богу, теперь в них никто не верит. Но мне бы не хотелось, чтобы история вышла за пределы цирка – одно дело артисты, которые хорошо помнят обстоятельства той истории. А совсем другое – московская публика, которая любую глупость подхватит, раздует и так извратит, что мне потом придется бежать в провинцию и скитаться там по шапито. И это сейчас! Когда я… впрочем, это неважно, – осекся Дуров.

– Я дал вам слово молчать, пока не разберусь в этом деле, – сказал я, – но все остальные репортеры такого слова не давали. Так что, если нынешний череп – не шутка, не озорство подростка, если действительно произойдет несчастный случай или, не дай бог, убийство, гарантировать вам молчание прессы я не смогу.

– Что же делать! – с горечью воскликнул Дуров так громко, что на нас оглянулись половые.

– Ну, для начала я хочу познакомиться с Гамбрини. У меня есть сомнения на его счет.

– Какие?

– Всему свое время. Где я могу его найти?


Дуров пояснил мне, что Гамбрини обычно репетирует на своей квартире, куда он не пускает никого. Но сегодня вечером он выступает в «Новом Эрмитаже» на Каретной.

Кажется, я оставил Дурова в состоянии полной подавленности и отправился в аптеку за зубным порошком. Про керосин я, конечно же, совершенно забыл.

3

Концерт в Эрмитаже

Этим же вечером я отправился на угол Петровки и Каретной. Конечно, «Новый Эрмитаж» не шел ни в какое сравнение с Эрмитажем старым, который располагался в восьмидесятые на Самотеке – с его прудами, садами и фантастическими декорациями Лентовского – ныне совершенно разоренного и угасающего старика. Эрмитаж новый был много меньше по размерам и скромней по оформлению. Открыл его всего шесть лет назад Яков Васильевич Щукин, и от былого парка он заимствовал, пожалуй, только имя. Впрочем, и в новом парке было чем гордиться – в первую очередь, конечно, зданием Народного общедоступного театра, того самого, в котором пару лет назад я пережил незабываемые минуты, наблюдая Шаляпина в роли Бориса Годунова! Но этим вечером я шел не в театр, а в расположенный поблизости ресторан, где Щукин организовал сборный концерт, включавший и выступление «знаменитого итальянского иллюзиониста Артуро Гамбрини». Публики, впрочем, было немного – москвичи перед Рождеством спешили доделать свои дела. Меня посадили за столик неподалеку от эстрады, украшенной живыми цветами и небесно-голубым задником с изображением почему-то итальянского побережья. Заказав котлету по-киевски, картошку с лисичками и небольшой графинчик водки, я лениво наблюдал за начинающей певицей N, выступавшей недурно, но старавшейся привлечь внимание публики скорее глубиной и насыщенностью своего декольте, чем голоса.

Девицу сменили американские индейцы с песнями и плясками своей родины. Одетые в перья и бусы, они завывали дикими голосами и плясали, как пьяные извозчики. Впрочем, возможно они и действительно были пьяны – эта труппа краснокожих месяц назад приехала с гастролями в Москву из Санкт-Петербурга, куда их занесла кривая гастрольная дорожка. В Первопрестольной они поначалу произвели фурор, а потом индейцев растащили по кабакам разные любители экзотики, приучили их пить горькую – труппа теперь собиралась только чтобы заработать немного денег на выпивку. Говорили, что скоро у них кончатся паспорта и индейцам придется возвращаться домой, в Северную Америку. Впрочем, я был уверен, что не все из них снова захотят увидеть свои прерии и каньоны. Или где там ныне обретаются их несчастные племена, потесненные цивилизацией?

Зал постепенно заполнился. Только за моим столом оставались еще стулья. Но тут подошел метрдотель и спросил – не соглашусь ли я пустить за стол вновь прибывших посетителей, которым не хватило места? Он указал на пару – старика с седой округлой бородой и очень милую девочку в бежевом платье.

– Конечно, – ответил я.

Подошедший старик отодвинул стул, чтобы девочка могла сесть, а потом уселся и сам.

– Благодарю, – сказал он мне, – вот, внучка затащила. Хочет посмотреть на настоящих индейцев. Еле успели!



Девочка вытянула свою спинку в струнку, завороженно наблюдая за ужимками пьяных краснокожих. Святая невинность!

– Могу я предложить вам рюмочку? – спросил я. – Для примирения с общей атмосферой, так сказать?

– Не откажусь, – кивнул старик.

Мы чокнулись и выпили. Индейцы сели на эстраде в круг и затянули печальную протяжную песню.

– Нравятся тебе, Варя, эти индейцы? – обратился старик к девочке.

– Очень, дедушка, – не оборачиваясь, ответила та.

– Ну и хорошо.

Он повернулся ко мне.

– А все же наши поют лучше, не правда ли?

Я кивнул.

– Ну, теперь можно и познакомиться, – улыбнувшись, сказал старик.

Я наклонил голову:

– Гиляровский. Владимир Алексеевич. Журналист.

– Очень приятно, – протянул мне над столом руку старик, – Сеченов Иван Михайлович. Биолог.

Сеченов… Сеченов… Безусловно, фамилия была мне знакома, но и только.

– Очень рад знакомству, – ответил я.

– Пришли посмотреть на индейцев? – с любопытством спросил Сеченов.

– Нет. Индейцев я уже видел месяц назад. Мне скорей интересен иллюзионист Гамбрини.

– Фокусы любите?

Я только улыбнулся. И как раз в этот момент краснокожие под редкие ленивые хлопки покинули сцену, и конферансье объявил выход мага и волшебника, артиста цирка Саламонского, итальянского иллюзиониста Артуро Гамбрини.

Девочка восторженно повернула личико к деду.

– Деда! Иллюзионист.

Сеченов погладил внучку по белокурой головке. Тапер заиграл марш из «Аиды», и на эстраду вышел Гамбрини во фраке. В руке он держал цилиндр, на краю которого лежала пара лайковых перчаток. Вторую руку он поднял в приветствии. Зал встретил Гамбрини жидкими аплодисментами. Иллюзионист поморщился.

Сначала он показал несколько ординарных фокусов – достал из воздуха букетик фиалок и поднес его даме за первым столиком, потом вытянул из кармана сидевшего рядом господина длинную пеструю ленту, заставил исчезнуть и снова появиться свой цилиндр и так далее – ничего примечательного. Публика хлопала вяло. Но потом Гамбрини дал знак таперу замолчать и объявил:

– Дамы и господа! Все это – мелочи для настоящего мастера иллюзии! Но сейчас я продемонстрирую вам трюк совершенно иного свойства! Внимание!

Он повернулся к даме, рассеянно сжимавшей букетик фиалок.

– Мадам! Прошу вас, возьмите этот платок. Сейчас я отвернусь, а вы передайте его любому из сидящих в зале. Пусть этот человек спрячет платок. Я же совершенно точно отгадаю, кому вы его отдали, не задавая вам ни единого вопроса! Ни единого, мадам!

Так и сделали. Гамбрини отвернулся, а дама передала платок на другой столик – черноволосому студенту, который сложил его и сунул в карман – поглубже.

– Готово? – спросил Гамбрини.

– Да.

Иллюзионист повернулся.

– Позвольте вашу руку.

Дама встала и подала свою пухлую ручку. Гамбрини элегантно принял эту длань и повел даму медленно, как будто в танце, вдоль столиков. Так, в тишине, они прошли мимо студента, как вдруг Гамбрини остановился и склонился в поклоне.

– Платок вот у этого господина! – провозгласил он.

Публика оживленно зааплодировала. Студент вытащил платок из кармана.

– Дедушка! Как здорово! – воскликнула внучка Сеченова, хлопая в ладошки, – Это волшебство!

– Ну что ты, дорогая! – ответил старик снисходительно. – Это просто фокус.

– Да, – сказал я, – но как он это проделал? Неужели все это – подставные лица?

– Ну… – протянул Сеченов, – думаю, что вполне могу разгадать эту загадку. Если вы обратили внимание, этот фокусник держал даму за руку вот так, – он взял мою руку и легко сжал ее своими широкими пальцами на запястье. – Именно так, потому что таким образом он мог ощущать биение ее пульса. Когда они проходили мимо человека, который спрятал платок, пульс дамы участился, оттого что она взволновалась. Фокусник почувствовал это и указал на необходимого субъекта. Вот и все.

– Но она не выказывала никакого волнения, – возразил я.

– Внешне – нет. Однако она не может управлять своим сердцебиением. Оно участилось рефлекторно.

– Рефлекторно?

– Именно! Я бы мог объяснить вам в специальных терминах, но боюсь, что вы не поймете… ну, попытаюсь простыми словами. Мы не можем целиком и полностью управлять своими рефлексами. Если что-то нас волнует, тело реагирует совершенно по-своему – учащается сердцебиение, изменяется движение глаз, кожа потеет… Поверьте – я довольно давно занимаюсь рефлексами и могу сказать совершенно уверенно – опытный человек всегда может, например, отличить, говорит ли ему собеседник правду или обманывает. Просто глядя на то, как человек реагирует.

Тут я вспомнил, откуда мне известна фамилия нового знакомца!

– Вы тот самый Сеченов, который написал книгу «Рефлексы головного мозга»!

– Ну, не только ее, не только ее, – улыбнулся ученый. – А вы читали?

Я сокрушенно покачал головой:

– Увы, не смог осилить, хотя помню, какой фурор она произвела в научной литературе.

Сеченов махнул рукой:

– Для меня все это уже пройденный этап. Сейчас исследования психофизиологии человека пошли куда дальше. Я – пройденный этап, да-с… Вот Павлов… Ваня Павлов – восходящая звезда науки – это да! Слышали что-нибудь про его разделение рефлексов на условные и безусловные?

– Нет.

– Очень интересно. Будь я помоложе – обязательно ввязался бы… Но теперь – вот, внучка. Внучка, индейцы, лекции… Надо вовремя сходить с трибуны, давать дорогу другим исследователям.

Я посмотрел на Сеченова:

– Вы не представляетесь мне человеком, очень уж уставшим и ослабленным.

Ученый засмеялся:

– Спасибо! Это я из-за московского воздуха.

– Из-за нашего воздуха? Вот уж не сказал бы, что он целебный!

Сеченов хохотнул:

– Не-е-ет… Не то чтобы целебный… Просто меньше отравлен миазмами академических интриг, я бы сказал.

– Ну, разве только академических…

Гамбрини еще раз повторил трюк с нахождением платка по пульсу, а потом вызвал на сцену пожилого господина, по виду – чиновника. Показав ему пять карт, он попросил запомнить одну, не говоря, какую. Потом еще раз показал карты, сложил их и перемешал. Далее Гамбрини развернул их веером, рубашкой к себе и вдруг неуловимым движением бросил вверх все карты – а руке у него осталась только одна – та самая, которая была загадана. Зал взорвался аплодисментами.

– Ловко, – сказал Сеченов, прищурясь, наблюдая за иллюзионистом.

– Но теперь-то он не держал его за руку. Как же так получилось, что угадал?

– Я не знаю, – ответил Сеченов, – как он сумел перетасовать карты, чтобы нужная осталась у него в руке. На это есть, наверное, особые шулерские приемчики. Да-с, играть с таким партнером я бы не сел… Но что касается угадывания карты, то, полагаю, он следил за глазами этого человека. Показывая карты в первый раз, он проводил рукой вот так, – Сеченов изобразил широкую дугу, – и мог заметить, как его визави отреагировал на нужную. Может быть, у него расширились зрачки. Может, прищурилось веко. Может, сжались губы. Реакция была. Но какая? Это уж – другой вопрос.

– Вы хотите сказать, что при достаточном опыте любой полицейский может отличить обманщика от честного человека? – спросил я. – Но тогда у нас быстро бы искоренили всю преступность.

Сеченов пожал плечами.

– При желании и долгой тренировке – да. Но одно дело увидеть, что человек врет, а второе – доказать это. А кроме того, боюсь, полиция до таких тонкостей дойдет еще не скоро.

– Надо мне все-таки внимательно прочитать вашу книгу, – сказал я. – Для моей работы отличать правду от лжи – очень важно. Бывало, собеседник наплетет с три короба, а потом мучаешься вопросом – правду сказал или соврал.

– Да? – улыбнулся Сеченов. – А вот как вы определяете? Вот взять меня – сам-то я вам правду говорил или обманывал? Может, я и не Сеченов вовсе, а так – какой-нибудь… Перепупкин? Как вы проверяете?

Я погрозил ему пальцем.

– И все же, – сказал я, – не откажите в милости – если у меня возникнут вопросы, мог бы я с вами обсудить их?

Сеченов полез в жилетный карман и достал визитную карточку.

– Пожалуйста. Вот вам доказательство, что я тот, за кого себя выдаю. Если я буду не занят, то милости прошу.

– Ну, – заметил я, – напечатать какие угодно визитные карточки – это плевое дело!

Он схватил меня за руку и потряс. Потом тепло попрощался и увел внучку домой. А я стал дожидаться окончания представления, чтобы перехватить Гамбрини и задать ему несколько вопросов.

Наконец он вышел с чемоданом в руке и начал взглядом искать извозчика.

– Господин Гамбрини, – обратился я к нему, – можно задать вам несколько вопросов?

Иллюзионист обернулся.

– Вы кто?

– Моя фамилия Гиляровский.

Гамбрини прищурился:

– Я вас видел, не помню, где и когда.

– Да давеча, перед цирком.

Гамбрини вспомнил.

– Вы приятель Дурова?

– Нет.

– Но вы были вместе с ним.

– Вы ошибаетесь.

Гамбрини побледнел.

– Нет-нет! Я определенно помню, что вы стояли рядом с ним! Что вам от меня нужно? Работаете на него? Хотите свести меня с ума? Нет! Не получится, господин хороший! Я вас не знаю и знать не хочу! А будете приставать – сейчас крикну «караул!».

Он все это выпалил одним духом и, увидев сани, побежал к ним, забросил чемодан и сам уселся, приказав гнать отсюда.

«Ну и дурень!» – подумал я только.

Определенно он был сильно напуган.

4

«Тошниловка»

На следующий день с утра я занял стол в библиотеке и потребовал подшивки газет пятилетней давности, чтобы понять, что же я пропустил в цирковой жизни такого, что касалось «смертельных номеров» в заведении Саламонского. И довольно скоро понял причину своего неведения на этот счет – все события происходили в ту пору, когда я выезжал в южные степи писать об эпидемии холеры!

А материалов было действительно много. Тот же «Московский листок» подробно описывал все дело – по большей части именно из его статей я для себя восстановил ход событий, случившихся пять лет назад за неделю после Пасхи, когда и театрам, и циркам разрешалось, наконец, давать представления в столичных городах после Великого поста. Правда, меня немного покоробило, что «Листок» и не пытался дать хоть какое-то рациональное объяснение трагедий, произошедших с гимнастом Евгением Беляцким и дрессировщиком Павлом Кукесом, но, с другой стороны, это было вполне в духе данной газеты, рассчитанной на непритязательный вкус большинства. Авторы туманно намекали на проклятия, небесные кары и прочее. Причем тут же вполне бесстыдно говоря, что в соседнем цирке братьев Никитиных подобные трагедии – исключение, поскольку там цирковое дело якобы поставлено на более профессиональную основу – скорее всего эти неуместные пассажи появились в заметках не просто так. В цирковом деле шла яростная конкуренция, и я не удивился бы, узнав, что кто-то из Никитиных принес «барашка в бумажке» главному редактору «Листка».

И все газеты отмечали, что после первой же трагедии публика буквально ломилась на представления в цирке Саламонского, привлеченная, надо полагать, запахом крови – как падальщики слетаются к павшему животному. Увы, таково свойство всякой толпы – от предвкушения будоражащего нервы зрелища она звереет, забывая все нормы пристойности.

В газетах того времени я не нашел ничего нового, кроме одной только маленькой детали, за которую вдруг уцепился мой мозг – ассистенткой гимнаста Беляцкого была названа его племянница, совсем юная артистка Лили Марсель. Французское имя, как я полагал, было псевдонимом, принятым в наших цирках, где все еще царили иностранцы и преклонение перед всем заграничным.

Зато мне удалось наконец совместить эти убийства с общим фоном – теми событиями – довольно бурными, которые происходили пять лет назад в цирковом мире. Цирк Саламонского в то время был самым популярным в Первопрестольной – после того, как сумел потеснить филиал знаменитого петербургского цирка Чинизелли. И вдруг появляются откуда-то из провинции три брата – Никитины Дмитрий, Петр и Аким. Сыновья простого шарманщика, бывшего крепостного, начинавшие с того, что они «газировали» под шарманку отца – то есть выступали под открытым небом «на газоне» с неловкими акробатическими трюками, поступив в труппу Баренека, скоро выкупили его дело, а потом из Саратова нагрянули в Москву с совершенно новой по тем временам идеей. Саламонский, подражая великолепному Чинизелли, делал ставку на иностранных артистов. Да и русские циркачи у него брали себе заграничные псевдонимы – как тот же Гамбрини. А вот Никитины, наоборот, – отвергали все иностранное. Артисты у них выступали под своими русскими именами. А публику они зазывали и вовсе демократичную – разночинцев, рабочих, мелких чиновников, солдат.

И уж наглости им было не занимать. В Москве они выкупили деревянное здание вплотную к цирку Саламонского – почти вход ко входу. И начали перебивать публику, которая ходила в прежний цирк. Саламонский начал терпеть страшные убытки, однако как раз пять лет назад сумел-таки выкупить цирк Никитиных. И подписать с ними контракт, по которому они не имели права выступать в Москве. Никитины уехали, но уже через год вернулись и снова принялись устраивать свой цирк – правда, теперь уже в другом месте. Взбешенный Саламонский подал на них в суд, предъявив подписанный контракт, но… проиграл. Поскольку под контрактом стояла подпись старшего Никитина – Дмитрия. А в новом деле директором значился его брат Петр, бумаги не подписывавший и потому никакой ответственности не несший.

Однако, подумал я, странное совпадение – борьба Саламонского с цирком Никитиных велась в то же самое время, когда на афишах первого появились черепа. Нет ли тут какой-то связи? Могли ли Никитины таким образом запугивать конкурента? Проверить это было нелегко, так что я начал с той самой детали, которая меня заинтересовала чуть ранее. С племянницы Беляцкого, скрывавшейся под псевдонимом Лили Марсель. Помнится, и Дуров говорил о племяннице, последней в этой цирковой династии… Именно она была ближе всех к первой жертве черепа на афише.

Вечером я снова поехал в «Тошниловку». Мой старый знакомый Сидор Прокопьич Статуй уже восседал на своем законном месте. Купив ему водки, я спросил:

– Прокопьич, а знал ли ты канатоходца Беляцкого, который пять лет назад разбился у Саламонского?

– Как не знать. Знал. Хороший был артист, упокой господь его душу. Но непьющий.

– А осталась от него семья?

Старик воздел свои кустистые брови:

– Смеешься, что ли? Откуда мне знать?

– Племянница у него была ли?

Статуй усмехнулся:

– Мало ли таких племянниц?

– Значит, не знаешь?

– Как ее звать-то?

– Лили Марсель.

Старик задумался.

– Ну… есть такая. Лили. Лизка Макарова. Не знал, что она племянница Беляцкого.

– Где она сейчас?

– А где ей быть? У Саламонского и служит.

– Что делает?

– Акробатка на канате, кажись. С ее-то внешностью – самое оно.

– Хороша?

Старый шпрехшталмейстер ощерил гнилые зубы:

– Не то слово. Будь я помоложе…

Он закашлялся, ударил себя несколько раз по груди, брызгая слюной.

– Хочешь повидать?

– Хочу.

Статуй обернулся и крикнул мальчишку, гревшегося в углу:

– Петруха!

Мальчик, видимо, тоже был из цирковых – отчего его и не гнали половые. Он подскочил к старику.

– Беги в цирк Саламонского, найди там Лизавету Макарову, акробатку. Скажи, ее в «Тошниловке» ждет Сидор Прокопьич. Поговорить надо.

Мальчишка получил от меня полтинник и выбежал за дверь.

– Так и придет? – с сомнением спросил я у старика. – С чего бы это?

– Придет! – уверенно ответил старик. – У таких, как она, всегда дырка в кармане. Деньги им нужны. Вот они и бегут по первому зову – вдруг что удастся перехватить.

– А если репетирует сейчас?

– Все равно придет, – упрямо гнул свое Статуй.

И правда, не прошло получаса, как в «Тошниловку» вошла Лили Марсель. И цирковой кабак как будто вспыхнул рождественскими огнями.

Она была молода и красива. И пусть ее платье, видневшееся под шубкой, было не от Ламановой, но оно облегало столь гибкий стан, увенчанный столь выпуклой грудью, что ткань и покрой уже не имели значения. Кокетливая миниатюрная шляпка была приколота к туго скрученным пышным волосам темно-рыжего цвета, открывавшим длинную беззащитную шею. Но карие глаза при этом блестели так ярко, будто девушка только что выплакалась и тут же забыла причину печали.

– А! Какова! – крякнул Прокопьич.

Лиза оглядела зал и уверенно направилась к нашему столику. Сняв шубку и нагнувшись, она поцеловала старика и села на стул, который я для нее отодвинул.

– Привет, дядя Сидор! – сказала она низким грудным голосом. – Видишь, как я быстро – чуть не бежала всю дорогу.

Старик погладил ее по плечу, и мне показалось, что она чуть подалась вперед, демонстрируя, что эта ласка ей очень приятна.

– Ох, обманываешь! – сказал Статуй. – Ты ж даже не запыхалась.

Лиза вытащила из рукава платочек и стала обмахиваться.

– Запыхалась! Бежала, как бешеная! Слушай, времени у меня мало. Зачем позвал? Есть ангажемент?

– А может, и есть, – ответил старик.

– Ну, какой? – девушка бросила на меня быстрый заинтересованный взгляд.

– А вот, Владимир Лексеич тобой интересуется, – указал Прокопьич на меня.

Лиза повернулась ко мне всем телом, расправив плечи так, что ее грудь обрисовалась совсем рельефно, натянув ткань лифа платья.

– Это интересно! Где надо выступать?

– Здесь, – ответил я. Артистка даже приоткрыла ротик, чуть выпятив очаровательно алую нижнюю губку.

– Здесь?

– Не бойтесь, – ответил я, – мне от вас ничего не нужно, кроме разговора на интересующую меня тему.

Ее глаза погасли.

– Только разговора…

– Который я, впрочем, оплачу по обычной таксе, как выступление в концерте.

– Я дорого беру!

– Пятерки хватит, – осадил ее старик.

– Прокопьич!

– Хватит, Лизок!

Артистка обмякла.

– Ну, хватит так хватит. Вы пользуетесь моим положением…

Я позвал полового и, спросив у Лизы, заказал ей чай с кремовой трубочкой.

– Вы ведь работаете у Саламонского? – спросил я.

– Да, – ответила Лиза, дуя на чай.

– И слышали уже про череп на афише?

Она вздрогнула, чуть не обжегшись.

– Слышали?

– Слышала. А что? Почему вы спрашиваете?

Поставив чашку на блюдце, Лиза затравленно поглядела на меня. Мне было неудобно вести дальнейшие расспросы – ведь придется говорить о трагедии, свидетельницей которой она стала. Трагедии, в которой погиб близкий ей человек и которая снова возникла из небытия. Но мне нужна была информация, и потому я продолжил вопросы, видя, что они приносят ей мучения.

– Пять лет назад погиб ваш дядя, Евгений Беляцкий. Канатоходец.

Она кивнула.

– Мне сказали, что кто-то налил ему в бутылку из реквизита спирт вместо воды.

– Да, – прошептала она.

Я положительно отвлекался на вид ее влажных трепетных губ…

– Лиза, это ведь вы ассистировали ему в том номере?

Она кивнула.

– Вы обычно наливали воду в бутылку?

– Да.

– Прямо перед номером?

Она задумалась.

– Когда как. Иногда и заранее.

– И бутылка все время была при вас?

Она наклонилась ко мне очень близко, так что я почувствовал не только запах ее недорогих, но приятных духов, но и оттенок аромата молодой разогретой репетицией кожи.

– Вы подозреваете, что это я убила его? Скажите честно!

– Нет, – ответил я, – вас я не подозреваю. Но ответьте – бутылка все время была при вас?

– Нет. Я ставила ее у кулис.

– Кто-нибудь мог вылить воду и заменить ее спиртом?

– Конечно, – уверенно сказала Лиза с придыханием, – любой мог. Народу за кулисами много. Кто-то тайком сделал это.

– Вы не думали, кто это мог сделать?

– Подозреваю.

– Кто?

– Кто-то ловкий. И еще…

– Что еще?

– Тот, кому это было нужно.

– А кому?

Она откинулась на спинку стула.

– Владимир…

– Алексеевич.

– Владимир Алексеевич. Вы ведь не из полиции?

– Нет.

– Зачем вы меня спрашиваете?

– Затем, что один мой знакомый очень обеспокоен появлением черепа на вчерашней афише.

Она взяла пирожное своими тонкими пальцами и откусила – так что белые крошки прилипли к ее алой губе. Мне вдруг захотелось осторожно снять их, но тут Лиза быстро облизнулась.

– Кто ваш знакомый?

– Неважно.

– Это не Гамбрини?

– Почему вы так решили?

– Просто так.

– Но почему именно Гамбрини?

– Я угадала?

– Я не отвечу.

– Как это похоже на Артура! Вы давно его знаете?

– С Гамбрини мы познакомились два дня назад, – ответил я, решив не раскрывать своих карт. Если она решила, что я интересуюсь по просьбе Гамбрини – то пусть остается в такой уверенности. Интересно же, почему именно его она предположила в числе моих знакомых – именно его, а не того же Дурова или кого-то еще.

– Значит, вы его не знаете как человека?

– Практически нет.

Лиза снова близко наклонилась ко мне.

– А вы знаете, что Гамбрини всем говорил, что третий череп предназначался ему.

– Да. Ведь был пожар, и он чудом спасся.

– Чудом спасся? – саркастически улыбнулась артистка. – Пожар? Ерунда! Когда появился третий череп, цирк была забит народом! До того публика шла неохотно. А тут – аншлаг! И знаете еще что?

– Что?

– К этому представлению Гамбрини готовил новый номер. Очень хороший! Очень! После того представления о нем говорила вся Москва!

Я задумчиво посмотрел на Лизу.

– Вы намекаете… вы обвиняете Гамбрини?

– Нет. Никто не поймал его за руку. И я его не обвиняю. Но он достаточно ловок, чтобы заменить воду на спирт так, чтобы никто не заметил. Он же иллюзионист! И ему вся эта история с черепами пошла на пользу. Вот и все, Владимир Алексеевич.

– И с этими подозрениями вы живете все пять лет?

Лиза посмотрела на меня так жалостливо, что у меня дрогнуло сердце.

– А что мне делать? Как бы вы поступили на моем месте?

Я кивнул. Действительно, подозрения – это еще не повод обвинять.

Девушка бросила взгляд на часы, тикавшие у стойки.

– Мне пора.

Очаровательно улыбнувшись, она выставила ладошку.

– Мой гонорар?

– Да-да, конечно!

Я вытащил портмоне и заметил, как она уважительно скосила взгляд на него.

– Вот, пожалуйста. Вы мне очень помогли.

Я помог надеть ей шубку, и случайно ее темно-рыжие волосы коснулись моей щеки…

– Но не доверяйте больше Гамбрини, – попросила Лиза, вдруг повернувшись ко мне. Ее грудь чуть не коснулась меня.

– Мой друг – вовсе не он, – ответил я.

– Вот как? Кто же?

– Это не важно.

– Скажите мне, пожалуйста!

– Зачем?

Она спохватилась.

– Мне интересно. Понимаете, мы, девушки, очень любим всякие тайны!

Я улыбнулся:

– Я скажу вам потом, когда немного разберусь в этом деле.

– Обещаете?

– Обещаю.

– Значит, мы еще увидимся?

– Я был бы рад этому, – ответил я просто, не в силах отвести взгляд от ее лица.

– Я тоже была бы очень этому рада, – улыбнулась Лиза. – Было бы грустно вот так расстаться навсегда. Вы такой… Такой умный и большой…

Она вдруг схватила меня за руку и сильно пожала ее. От этого прикосновения я как-то сразу обмяк.

– Я буду ждать, – прошептала она и быстро ушла.

Я сел на стул.

– Ловкачка! – подал голос молчавший до тех пор Статуй. – Этакая далеко пойдет.

– Хороша, – подтвердил я. – Хороша.

Я чувствовал себя молодым.

5

Тайны дрессуры

После «Тошниловки» я отправился пешком домой – не торопясь, оттягивая момент возвращения в предрождественский домашний водоворот. Подойдя к Тверской, я стал выискивать просвет между экипажами, чтобы проскочить на ту сторону. Конечно, можно было подняться немного вверх к площади и подождать, пока регулировщик своим длинным белым жезлом не остановит поток экипажей, но москвичи всегда славились стоическим пренебрежением к дорожной опасности, отчего и гибли сначала под колесами лихачей, а потом и «уличной гильотины» – трамваев.

Улучив минуту, я быстро перешел Тверскую и чуть не наскочил на… Дурова.

– Вот так встреча!

Дуров помотал головой и указал на окно кофейни – той самой, куда он отказался вести меня в прошлый раз, опасаясь ненужных пересудов.

– Я вас увидел в окно.

– Вы сегодня не репетируете?

– Позднее. Скажите, удалось что-то узнать?

– Не так чтобы много, но кое-какая теория у меня есть.

Дуров явно заинтересовался моими словами:

– Расскажите! – потребовал он.

– Прямо вот здесь?

Дрессировщик нервно оглянулся.

– Хорошо. Поедемте ко мне. Я живу на Божедомке. Там расскажете?

– Расскажу. И у вас совета спрошу.

Дуров крикнул извозчика, и уже через пятнадцать минут мы входили в его квартиру, где нас с лаем встретил фокстерьер.

– Пик! На место! – крикнул Дуров, и фокс убежал. Зато из комнаты выглянула огромная голова сенбернара, внимательно посмотрела, как мы раздеваемся в прихожей, и снова скрылась.

– Это Лорд, – кивнул в ее сторону Дуров.

– Ваши артисты?

– О! Только малая часть моей личной труппы. Остальные живут при цирке. Ваня! – крикнул Дуров.

Из кухни вышел карлик, вытирая руки белым вафельным полотенцем.

– Ты пеликана работал сегодня? – спросил его Дуров.

– Ага.

– Как он?

– Как всегда – дурак дураком, – ответил карлик Ваня.

Дрессировщик повернулся ко мне:

– Вот, мой помощник Ваня. Ванька-Встанька.

– Очень приятно, – немного нагнувшись, протянул я руку, – Гиляровский. Владимир Алексеевич. А вас как по батюшке?

– Если бы я знал! – проворчал маленький артист и неожиданно крепко пожал мне руку своей короткопалой ручкой. – Так что зовите просто Иваном.

Потом он повернулся к Дурову:

– Владимир Леонидович! Ваш Бэби опять чего начудил!

– О, господи! Чего?

– Сожрал два парика у Танти! Он в ярости, ругался! Говорит, что вам счетец предъявит.

– Пусть предъявит! – зло ответил Дуров. – Свиной хвост он от меня получит. Счетец!

Тут, вспомнив, что у него гость, Дуров повернулся ко мне и пригласил в гостиную, где под столом спал тот самый сенбернар. Попросив карлика принести нам чаю, Дуров зажег люстру, усадил меня в кресло, а сам пристроился на венском стуле, согнав с него давешнего фокстерьера.

– Ну, так рассказывайте.

– Что? – спросил я. Честно говоря, я так был заинтересован домашним бытом Дурова, что у меня даже вылетела из головы причина визита к дрессировщику.

– Вашу теорию про «смертельные номера».

– А, это!

В дверь заглянул карлик:

– Вам с сахаром или с лимоном?

Владимир Леонидович опередил меня:

– Тащи все! Все, что есть в печи, – все на стол мечи! И бутербродов нарежь с ветчиной. Она в буфете прикрыта синей салфеткой. Если ты ее еще не сожрал до конца.

– Ага. Хотел, но не успел.

Карлик скрылся.

– Итак?

Я решил не выкладывать все карты на стол. В конце концов, Сеченов был прав, спрашивая меня, отчего я ему сразу поверил? Почему я должен был верить в то, что Дуров – не заинтересованное в этом деле лицо? Ведь интерес его был как раз очень и очень заметен.

– Скажите мне, Владимир Леонидович, разве цирковые артисты не склонны устраивать друг другу какие-то пакости? Мстить за обиды. Завидовать? – спросил я, пристально наблюдая за лицом дрессировщика, чтобы уловить мельчайшую тень рефлекса.

– А! Вот вы куда клоните… – разочарованно протянул Дуров. – Вы полагаете, что все это – месть. Наше внутреннее дело…

– Возможно. Я ведь говорил вам, что тоже служил в цирке. И такие штуки там время от времени случались.

– Ну, знаете… Впрочем, раз вы сами соприкасались с закулисьем нашего мира, то и без меня знаете – да, цирк жесток. Что видит зритель снаружи? Веселое представление. Что видим мы внутри? Бедность, проистекающую из нее зависть, пьянство, жестокость.

Я обвел рукой комнату, в которой мы сидели.

– Ну, вы-то всего этого, кажется, избегли.

– Это теперь. Видели бы вы, как я жил в начале своего пути. А ведь я – не из самой последней семьи. Знаете, Владимир Алексеевич, я ведь из дворян. Да-с. Много ли среди нашей братии дворян?

– Почитай, что и нет совсем.

– Но начинал-то я, как все, – с рауса, зазывалой над входом в шапито.

– И брат ваш, Анатолий Леонидович?

– И он, – поморщился Дуров, – но вернемся к нашим баранам.

В этот момент в дверь протиснулся карлик с подносом, на котором стояли две чашки тонкого кузнецовского фарфора с дымящимся черным чаем и горкой бутербродов со свежей ветчиной. Он быстро накрыл на журнальном столике.

– Мне не оставляйте, – сказал Ванька, – я уже понадкусывал от ваших бутербродов.

– Иди уже! – ухмыльнулся Дуров.

Карлик отвесил поклон и вдруг клубочком выкатился за дверь.

– Ванька – мой «Рыжий», – кивнул в сторону Дуров. – Большого таланта человек. При его-то росте. Ну, так все-таки… Значит, вы считаете, что вся эта история пятилетней давности – чья-то месть.

– Не просто чья-то. Возможно, это был кто-то из артистов.

Дуров отпил из чашки и задумался. Я воспользовался этим и взял бутерброд.

– Да… – сказал, наконец, Дуров, – может быть… Вы знаете, мне ведь однажды сам Танти подложил свинью.

– Танти?

– Да, сам Танти. Он уже тогда был у Саламонского премьером – лучший клоун-дрессировщик. Я, честно говоря, учился у него. Танти тогда работал со свиньей – заставлял ее прыгать через доску, кланяться, танцевать. Вот и я купил себе свинью. Назвал ее Чушкой. Чушкой-Финтифлюшкой. Обучил ее всем трюкам, которые делала свинья у Танти. И даже больше. Она у меня летала на воздушном шаре и прыгала с парашютом.

– Не может быть! – воскликнул я, прожевав.

– Было дело. Но в Москве я этот номер не показывал почти, в основном – на гастролях. Да… А потом я решил обучить ее возить меня на спине – как лошадь.

– Получилось?

Дуров удивленно посмотрел на меня:

– Конечно. В этом нет ничего сложного. Просто надо работать долго и очень методично.

– Как?

– А так. Сначала надо приучить ее просто стоять между ногами человека. Постоянно поощряя угощением. Потом, когда она привыкнет – аккуратно садиться, перенося на нее свой вес. Это очень тяжело физически – ноги устают в постоянном полусогнутом состоянии. Ну а потом, когда она перестанет вырываться, тут уже веселее идет. Зато какой эффект, когда ты выезжаешь на манеж на свинье! Но Танти! Я и не знаю, что с ним вдруг случилось, – откуда такая злость! Может, он почувствовал во мне конкурента? Ведь, в конце концов, он же не мог обвинить меня в краже номера!

– А вы не…

Дуров посмотрел на меня обвиняюще.

– В цирке, случается, воруют секреты, но не номера. Это как «Гамлет». Представьте, что какой-то театр обвинил в воровстве другой театр за то, что тот тоже ставит «Гамлета»!

– Так. И что же Танти? Что он сделал?

Дуров откусил от бутерброда, прожевал и взмахнул рукой:

– Представляете! Во время выступления я сажусь на Чушку, а она вдруг вырывается и убегает. Я подумал – случайно. Ловлю ее и снова сажусь. А она – как бешеная! Вырывается, не дает на себе ездить! Пришлось сделать вид, что все так и надо…

Вошел карлик.

– Я посижу тут? – спросил он и взял себе бутерброд.

Дуров кивнул.

– Веду ее к ветеринару. Тот ее осматривает. И оказывается! Кто-то ночью втер ей в спину овес. Тот разбух. И когда я садился, он начинал нещадно колоть несчастную свинью!

– Но почему вы решили, что это сделал Танти? Он признался?

Дуров поморщился:

– Мне сказали. Верная информация.

Я доел последний бутерброд и задумчиво отхлебнул чаю.

– А скажите, – спросил я, – бывали случаи, когда артисты вредили друг другу так, что речь могла идти о смертельной опасности?

– Да, – кивнул Дуров.

– Расскажи ему про медведя, – подал из угла голос карлик, – как Топтыгин тебя чуть не порвал.

– Медведь? – спросил я.

– Михайло Потапыч Топтыгин, – отозвался Дуров. – Был у меня такой мишка. Хороший, вот только не везло ему с работниками, которые за ним ухаживали. Был у меня один такой – ленивый, как… Я даже животного такого не знаю. Ленивец – тот просто медлительный. А этот… В общем, уволил я его. Через три дня – представление. Мишка у меня мужика изображал – в косоворотке, в фуражке… И плясал, и всякие штуки показывал… А тут вышел на арену и вдруг – как взбесился! Поводок у меня из рук вырвал и – бросился в ряды! Там шум, гам, переполох! Зрители вскочили, бросились наверх! Униформа за палки схватилась – отгонять. Мне кричат: «Стреляйте, Владимир Леонидович! Медведь взбесился!» Ну, я к нему – встал у него на дороге, начал уговаривать, теснить его назад. А он повернулся – и в другую сторону рванул. И там паника! А служители его палками – он и еще страшнее ревет! Вон, Ваньку швырнул так, что он через всю арену покатился. Помнишь, Ванька?

– Не-а, – ответил карлик, – помню только, что вдруг лежу у самого бортика. А почему – не пойму.

– Общими силами мы его вытеснили за кулисы, загнали в клетку. Никак не пойму, что с Топтыгиным?! Вдруг вижу, на полу что-то блестит… Пузырек… А в нем – остатки крови. И сразу все понятно. Это тот, уволенный – он тайком в зверинец пробрался и напоил медведя голубиной кровью. А медведи от вкуса крови звереют. Так что мишка не виноват. А то уж его пристрелить хотели, представляете?

– Так, – кивнул я, – а эта история – она случайно не тогда же произошла, когда были «смертельные номера»?

– Не-е-ет, – помотал головой карлик Ванька, – это было до того. Лет тому десять назад.

– Судя по всему, – сказал Дуров, – вы, Владимир Алексеевич, подозреваете кого-то из цирка? Кого?

– Подозреваю, – ответил я прямо, – хотя пока это именно что подозрения, основанные на очень скудных фактах.

– Кого же? – Дуров подался вперед, пристально глядя на меня.

Я помедлил, но потом решил сказать:

– Гамбрини.

– Гамбрини? – разочарованно переспросил дрессировщик.

– Да ну! – подал голос Ванька. – Артур, конечно, злюка, но не до такой степени! Убить?

Дуров вновь откинулся на спинку кресла:

– С чего вы назвали именно его имя?

Я прокашлялся и поставил чашку на столик.

– Повторяю, это пока только подозрение. Основано оно вот на чем. Пять лет назад Гамбрини готовил какой-то новый номер…

– «Эликсир бесстрашия», – подсказал карлик.

– Может быть, – согласился я, приметив себе, что надо будет потом узнать про этот «эликсир» поподробней. – Так вот, давайте только предположим, что Гамбрини решил собрать на свою премьеру как можно больше народу. Но как это сделать? И он решает совместить приятное с полезным – месть с премьерой. Вы не знаете – каковы были его отношения с теми погибшими?

Дуров с карликом переглянулись. Карлик пожал плечами, а Дуров покачал головой.

– У Гамбрини со всеми плохие отношения, – ответил он, – Характер такой.

– Ага! – сказал я, воодушевляясь, – А что, если Гамбрини сам рисовал черепа и сам же подстраивал несчастные случаи? Сам налил в бутылку канатоходца спирт вместо воды. И дал льву той же крови перед выступлением. Как вашему медведю. А чтобы отвести от себя подозрение, устроил пожар в своей гримерной. Вот и все.

Дуров и карлик снова переглянулись.

– Ты в это веришь, Ваня? – спросил дрессировщик. – Звучит лихо.

– Лихо-то лихо, – отозвался карлик, – да я останусь-ка при своем – не мог Гамбрини такое учудить. Он, конечно, паршивец… да, талантливый паршивец. По всем статьям талантливый, если вы понимаете, что я имею в виду. Но чтобы вот так – холодным разумом, да сразу двух человек прихлопнуть… Ну как в это поверить?

– Как хотите, – ответил я, – а завтра я попытаюсь встретиться с Гамбрини и поговорить с ним. Посмотрю на его рефлексы.

– На рефлексы? – вскинулся Дуров.

– Да, – ответил я небрежно, – давеча меня Сеченов научил…

– Сам Сеченов! – воскликнул Дуров. – Как же это произошло? Да вы знаете, что я к Сеченову на лекции по рефлексам хожу!

– А вам зачем?

– Как зачем? – удивился Дуров. – Вся дрессура строится на рефлексах! Во всяком случае, пока. Пока мы не нашли новых механизмов взаимодействия с животными… но это – другая тема, о ней – пока рано говорить. Так вот, возвращаясь… Свинья танцует потому, что знает – ее за это наградят миской похлебки. Я долго и терпеливо вырабатываю у нее рефлекс – она крутится на арене – получает еду. Собака прыгает через палку – получает еду. Козел везет тележку – получает еду.

– Нет, – сказал карлик, – можно и по-другому. Не крутишься – гвоздем тебе в бок! Не прыгаешь – по морде тебе сапогом. Так-то всякий быстро выучится – куда быстрее, чем за еду-то, а, Владимир Леонидович? Ведь этот рефлекс посильнее будет!

Дуров поморщился:

– Опять ты за свое! Это все Анатолий тебя портит!

– Но у него же работает! – возразил Ванька. – И номера братец ваш готовит быстро – день-два и на арену!

Дуров вскочил с кресла и навис над карликом:

– Хватит! Если мой брат использует боль и рефлекс самосохранения при работе с животными, это его чертово дело! А я – не хочу! Я ненавижу, когда над животными издеваются! И особенно, когда издевается он!

– Ну да! – саркастически ответил карлик. – А свинью на парашюте с воздушного шара выкидывать – это не издевательство?

– А свинья была в полной безопасности! – крикнул Дуров, но, посмотрев на меня, осекся и добавил тише: – Все было просчитано, ничего с ней не случилось.

– Ага, – кивнул Ванька, – а когда ее ветром отнесло на крышу реального училища в Саратове?

И оба вдруг захохотали.

– Ну… – вытерев глаза, сказал Дуров, – это ветер…

Потом он вернулся в кресло и посмотрел на меня.

– Воля ваша, Владимир Алексеевич, в виновность Гамбрини мы с Ванькой не верим. Но все же поговорите с ним, вдруг выясните что-то новое. Однако, как вы уже и сами заметили, человек он не простой и очень даже склочный. С ним будет сложно.

Как выяснилось чуть позже, Дуров был совершенно прав. Более, чем прав.

6

Возвращение директора

На следующий день, пообедав дома, я поехал в цирк. Температура упала, и сев на извозчика, я надвинул папаху чуть не до шеи и обмотался шарфом, оставив снаружи только нос. И хотя «легковой» набросил мне на ноги полость, все равно казалось, что через пять минут я превращусь в ледяную статую, которую везут по вымерзшим московским улицам в какой-нибудь парк – на потеху ребятне.

Зато доехали быстро. В цирке пожилой гардеробщик, принявший мою одежду, на вопрос, как пройти в кабинет директора, сначала сам сходил доложить, а потом провел меня через гардероб по темному коридору к лестнице на второй этаж. Поднявшись, я уперся в дверь, обитую черной кожей.

Как и говорил Дуров при нашей – то ли первой, то ли второй встрече, функции директора в то время исполняла Лина Шварц – жена Альберта Саламонского, оставившая в браке свое девичье имя. Она когда-то была блестящей цирковой наездницей, но дама, принявшая меня в просторном кабинете с большим окном, наполовину прикрытым темно-зелеными гардинами, афишами на стенах и массивным светлого дерева столом посредине, совсем не напоминала изящную артистку – она скорее походила на исполнительницу силовых трюков. Иссиня-черные волосы были скорее всего искусственного происхождения. Корсет не мог уменьшить ее талию, сильно раздавшуюся после родов и покойной жизни, в которой не было больше цирковых нагрузок. Склонившись к руке с короткими толстыми пальцами, я ощутил запах духов, чуть более сильный и яркий, нежели полагалось днем. Никогда я не строил из себя дамского угодника – этакого молодого хлыща с бритым затылком и тонкими «американскими» усиками. Но, сознаюсь, в этот момент я невольно вспомнил Лизу Макарову, и сердце мое дрогнуло.

– Читала ваши репортажи в «Ведомостях», – сказала госпожа Шварц, садясь за стол и указывая мне на стул рядом. – Очень приятно! Вы пишете удивительно точно, Владимир Алексеевич – перед глазами как будто встает все то, что вы видите сами.

«А она не глупа!» – подумал я.

– Что вас привело к нам? – спросила директриса. – Надеюсь, не эта история с афишей?

– Какая история с афишей? – неискренне удивился я, решив сыграть «дурачка».

– А! Пустое! – махнула рукой Лина Шварц. – Кто-то портит нам афиши. Как я думаю, из простой злости или зависти.

«Она точно не глупа и хорошо владеет собой, – подумал я. – Прекрасно делает вид, будто дело и вправду пустое».

– Насчет ваших афиш я не знаю, но хочу написать большой репортаж о новогоднем представлении. Все-таки на носу двадцатый век – новое столетие. А цирк сейчас – сочетание последней технической мысли и древнего искусства. Я слышал, вы готовите что-то невообразимое на Новый год?

Директриса кивнула.

– Да. Это правда. Скрывать не буду – на Новый год у нас готовится специальная феерия – «Путешествие в будущее». И я готова разрешить вам посещение репетиций, но только с одним условием – я бы не хотела, чтобы вы раскрывали подробности представления до того, как оно состоится.

– Ни в коем случае, – заверил я.

– Прекрасно! Хотя, если честно, сейчас нам предстоит еще рождественское представление. Ничего особенного – программа ординарная, просто много цветов и шампанского в нашем ресторане.

– Да, – кивнул я, – в последнее время Рождество справляют в Москве уже не так пышно как раньше.

– Ничего странного. У всех проблемы с финансами. Все стало очень дорого, – вздохнула госпожа Шварц. – Две феерии с разрывом всего в неделю – это слишком. Мы решили все силы бросить на Новый год, а на Рождестве, если честно, экономим. Только вы этого, пожалуйста, не пишите, – добавила она.

– Конечно, – согласился я, – еще вопрос…

В этот момент дверь кабинета распахнулась, и без стука вошел огромного роста дородный человек с пышными усами. Увидев меня, он остановился.

– Э-э-э… – промолвила Лина Шварц. – Альберт? Что-то случилось? Почему ты пришел?

– Простите… – пророкотал вошедший гулким низким голосом, глядя на меня. – Мы не знакомы?

– Это Владимир Алексеевич Гиляровский, – пролепетала госпожа Шварц. – А это – мой муж, Альберт Иванович.

– Саламонский, – сказал пышноусый мужчина, протягивая мне руку.

Я и сам не маленького роста и могу пальцами согнуть пятак. Но и ладонь Саламонского была размером с лопату. Рукопожатие было нарочито крепким, как будто Альберт Иванович проверял меня на крепость. По-видимому, оставшись довольным этим испытанием, Саламонский как будто смахнул жену с кресла и сел за стол. Она же примостилась в кресле в углу.

Хозяин цирка несколько секунд напряженно сидел, вглядываясь в стол, а потом повернулся к жене:

– Линуся, я хотел с тобой поговорить.

– Хорошо, Альберт, – ответила она из кресла. – Думаю, мы с Владимиром Алексеевичем уже закончили.

– Да, – сказал я, не садясь на стул. – Благодарю вас за содействие.

– Какое содействие? – прищурился Саламонский.

– Владимир Алексеевич хочет написать о новогоднем представлении. Мы договорились, что он будет приходить в цирк и следить за репетициями.

Саламонский круто развернулся к жене.

– А стоит ли? Особенно сейчас…

– Альберт! – госпожа Шварц прервала мужа.

– А что? – вскипел Саламонский. – Весь цирк об этом говорит! Если ты думаешь… Нет, положительно, я не могу дать разрешения на присутствие посторонних.

– Кхм, – прокашлялся я, – если начистоту…

Супруги повернулись ко мне. В глазах Лины Шварц я увидел тревогу.

– Если говорить начистоту, то я уже знаю, о чем вы. Да. Я слышал про историю со «смертельными номерами» пять лет назад.

– Так-так… – прорычал Саламонский, – значит вот какова ваша цель – пробраться в мой цирк как бы для написания репортажа о новогоднем представлении, а самому начать тут вынюхивать!

Я сделал шаг к его столу, оперся на него кулаками и пристально посмотрел в глаза Альберта Ивановича.

– Нет! – твердо ответил я. – Я не собирался писать о «смертельных номерах». Во всяком случае, до сего момента. Но чем дальше мы разговариваем, тем больше мне нравится эта мысль.

– Шантажировать меня вздумал? Ради своей мерзкой статейки? Меня – Саламонского?! – Лицо бывшего директора покраснело от злости. Он откинулся на спинке кресла и положил кулаки на столешницу. Большие кулаки. Да мне было уже все равно – и не с такими справлялись!

– Альберт! – подала голос Лина. Но он даже не оглянулся на жену, глядя прямо мне в глаза.

– Шантажировать? – усмехнулся я, не отводя взгляда. – Да зачем мне тебя шантажировать? Ты за кого меня принимаешь? Я – Гиляровский! Я, если надо, любую информацию найду – за ушко возьму и в газету вытащу. Мне и разрешения твоего не надо. Да я и в цирк могу не заходить – уже завтра все узнаю. Твои же артисты мне и расскажут! Сами придут. Надо мне тебя шантажировать!

Вдруг выражение лица Саламонского изменилось. Он глубоко втянул носом воздух и задумался.

– Садись, – махнул директор рукой в направлении стула, – чего мы тут лаемся, как шавки. Поговорим.

Я сел, сердито закинув ногу на ногу.

После короткого молчания Саламонский сказал:

– Вы меня простите за это. Нервы. Вот, кидаюсь на всех как бешеный. Лина, достань бутылочку «Курвуазье». Выпьем за знакомство…

Разливая коньяк по простым стопкам, Саламонский как бы между прочим бросил:

– Вот, прямо из Жарнака прислали. Ну…

Мы чокнулись и выпили – без фанаберий, сразу.

– Ты, Владимир Алексеевич, прости. Я вижу – ты человек сильный. Меня не боишься. Меня даже тигры боятся. А ты – молодец. Воевал?

– На Балканах, – ответил я.

– Герой. Значит, так. Если тебе что надо – пиши. Хочешь про новогоднее – пожалуйста. Хочешь про афишки эти чертовы – пиши. Только я тебя попрошу. Прежде чем тискать эти свои писания, поговори со мной, а? Мы с тобой сядем, достанем еще бутылочку, покалякаем… Я с тобой все по-честному буду обсуждать. Но и ты входи в мое положение, прежде чем…

– Тискать? – спросил я. – Свои писания?

– Точно! Я больше ничего не прошу. Вот прямо сейчас дам распоряжение, чтобы тебя всюду пускали и все тебе помощь оказывали. Но и ты учти это, когда… это… тискать там будешь.

– Хорошо, – рассмеялся я и пожал его руку – уже без соревнования в силе, а просто – крепко и дружески.

– Я бы сам тебе все тут показал, – пророкотал Саламонский, закуривая сигару, – но мне надо с Линой кое о чем поговорить. Через полчаса освобожусь – можем и продолжить.

– Ничего, – сказал я, вставая со стула, – главное, распорядись, чтобы меня приняли, а в цирке я бывал, и не только со стороны входа.

– Работал в цирке? – сквозь дым прищурился Саламонский.

Я кивнул.

– Ой, молодец! Лина, иди с Владимиром Алексеевичем, распорядись и возвращайся. Я пока тут бумажки просмотрю. Где роспись расходов по Новому году?

Лина передала мужу толстую папку и пошла со мной к лестнице. Закрыв дверь так, чтобы Саламонский не слышал, она повернулась ко мне.

– Не сердитесь на Альберта Ивановича, – сказала Лина, – он волнуется. Простите за этот… – она помолчала, мучительно подбирая слово, – за этот казус. Нам нужно сейчас внимание прессы… – она тут же поправилась, – Внимание прессы к нашим представлениям. Так что…

– Не волнуйтесь, мадам, – я осторожно коснулся ее руки и снова невольно сравнил ее с Лизой Макаровой, – надеюсь, ваши неприятности с афишами – всего лишь чья-то глупость. Меня же больше интересует представление.

– Спасибо, – с благодарностью ответила Лина.

Мы спустились на первый этаж, прошли по длинному, загибающемуся влево коридору (вероятно, он шел снаружи арены) и оказались у дверей с табличками «Администрация» и «Бухгалтерия». Лина Шварц толкнула ту, где была табличка «Администрация», и вызвала седого сухопарого мужчину, которому объяснила, что с сегодняшнего дня я имею полное разрешение приходить в цирк в любое время. И что все служители должны отвечать на мои вопросы.

И я подумал, что дальше дела пойдут намного легче и быстрей.

Видит бог – я ошибался.

7

Допрос Гамбрини

Сухопарый администратор только обрадовался, когда я вежливо отказался от его сопровождения. Он поспешил обратно в кабинет, а я свернул в центральный коридор, который вел от основной арены к тренировочной. Он был ярко освещен электрическими лампами, висящими высоко под потолком. Мне пришлось прижаться к крашенной в синий цвет стене – мимо униформисты толкали тележку с фанерными тумбами, обшитыми алой тканью с зелеными ромбами. Слева издалека вдруг закричал петух, и ему ответил короткий рык какого-то крупного хищника. Должно быть, там располагался зверинец. В стене – двери гримуборных. Я прошел по коридору и остановился у выхода на тренировочный манеж, где к вечернему представлению репетировали акробаты.

– Жора! Сейчас флик-фляк! Не мельтеши, ты все забываешь! Встал, зафиксировался, потом вальсет и тут же уходишь на кульбит! Ап!

– Па-а-астаранись!

Я отодвинулся в сторону, и мимо прошел мужчина плотного сложения в трико, который нес в руках перш – длинный акробатический шест с креплениями для выполнения трюков.

– Жора! Давай быстрее, сейчас время кончится.

Худощавый гимнаст на тренировочной арене вытер со лба пот рукавом серой рубахи и, старательно засопев, начал повторять трюк.

– Владимир Алексеевич! – раздался голос рядом со мной.

Я посмотрел вниз и увидел своего давешнего знакомого – Ваньку-Встаньку.

– Пошли, отойдем с прохода, а то сейчас лошадей с конюшни поведут!

Мы прошли вдоль внешнего бортика манежа. Сидений тут не было, но тут и там стояли группки стульев, на которых отдыхали или ждали своего репетиционного времени артисты, одетые еще просто, не для представления, которое должно было начаться вечером.

Ванька взобрался на один из таких стульев и предложил мне сесть рядом.

– Все в порядке? – спросил я своего визави.

– Какое там! – ответил тот. – Мы тут все нервничаем. Сегодня же – «смертельный номер»! Говорят, билеты в кассе уже не достать.

Я взглянул на манеж, где плотный мужчина в трико установил перш себе на голову.

– Давай, Жора! Ап!

Худощавый гимнаст одним касанием оперся на его подставленные «лодочкой» ладони и вскарабкался наверх.

– Копфштанд! Ап!

Худощавый поджал ноги и встал на перш головой, медленно вытянув ноги вверх. Жилы на шее «нижнего» вздулись от усилия.

– Руки! Ап!

«Верхний» медленно развел руки и теперь держался только на голове.

– Молодец! Держи так!

Я повернулся к карлику:

– Серьезно беспокоятся?

– Ага. Хотя кто-то уже пришел после тех случаев. Но и эти боятся.

Справа, в боковом проходе, появились конюхи – каждый вел по две лошади. Перед ними в галифе с сапогами и простой белой рубахе шел дрессировщик с бичом в руке.

– Время, ребятки! Время!

Худощавый соскользнул по першу вниз, освободив своего товарища от необходимости балансировать с такой тяжестью на голове.

– Нет, так-то все работают, готовятся… – Ванька достал из кармана пачку папирос и закурил одну. – Но напуганы.

– А ты?

Карлик выпустил клуб дыма и пожал плечами.

– А что я? Я как все. Правда, у нас номера-то… Ничего особо смертельного! Если только петух заклюет. Или слон на меня сядет. Это – да! Но я уж постараюсь держаться подальше. Это Дуров пусть рискует.

– Кстати, – спросил я, – а что у них с братом? Насколько я понял, Владимир Леонидович своего брата Анатолия недолюбливает…

– Это еще мягко сказано, – ответил спокойно Ванька. – Говорят, раньше они были неразлейвода. А вот как начали делать карьеру, так боже мой! Да и то сказать, Володя – звезда! Да только Толя – солнце! Вы с ним не знакомы?

– Нет.

– Они тут одно время у Саламонского вместе пытались работать – ну, не в смысле вместе, в одних номерах, а в одном представлении. Так страшненько было смотреть – Володя во втором выходил, а Толя – в третьем. Ну, он же требовал, чтобы ему все третье отделение отдавали. Типа как Володя – простой артист, а он – премьер. И каждый другого старался перещеголять. Выходит Володя – «Я – король шутов!». Выходит Толя – «Я – шут народа!» Мой-то номера готовит долго, у него не все и получается. А Толя – он все по-быстрому, утром в газете, вечером – на арене.

– В смысле – в газете?

Ванька стряхнул пепел на пол:

– Ну как… По утрам они газеты читают. Толя тут же выискивает злобу дня и уже вечером ее публике представляет как новое антре. Да еще частенько и в стихах. Публика от восторга ревет, аплодирует. А Володе не нравится. Он все больше классические номера работает. Хороший он человек, конечно, но когда речь о брате заходит… Да, вот и еще что – Толя, он тоже номера с животными ставит. Только если Володя все более лаской, терпением, то братец его – по старинке. Чуть что не так – по носу кулаком.

– Кому?

– Да животному. Свинье в рыло, петуху – в клюв, курице – в гузку, лошади – в морду, собаке – в нос.

– Злой он?

– Почему злой? Так все делают. Работа это такая…

В центре манежа дрессировщик время от времени щелкал кнутом, поправляя движения лошадей. У бортика стоял униформист с совком на длинной ручке и метелкой – подбирать навоз.

Ванька соскочил со стула.

– Ладно, пойду наших артистов готовить. А то Володя сейчас придет. Прощайте.

– Скажи только, где гримерная Гамбрини?

– Решили все же с ним поговорить? Да не он это!

– Так где?

Карлик пожал плечами.

– По центральному коридору идете и второй поворот направо. Это который к зверинцу. Слева первая дверь. Напротив дуровская гримерка, кстати. Если что.

Мы попрощались, и Ванька ушел, переваливаясь на коротких ножках.

Вдруг сердце мое подпрыгнуло – на той стороне манежа появилась Лиза Макарова. Одета она была в облегающее трико с накинутым фиолетовым халатом с алыми драконами. Рыжие волосы были туго стянуты на затылке. Меня она не видела, а разговаривала с каким-то мужиком в сером фартуке поверх темно-синей рубахи. Я медлил, глядя на нее, тайно надеясь, что вот сейчас она повернет голову и увидит меня. Подойдет поздороваться или нет?

Но Лиза, не повернувшись, кивнула мужику и ушла в боковой проход. Я огорченно вздохнул и отправился разыскивать гримерную Гамбрини.

Нужную дверь я нашел довольно быстро и, постучав, вошел, не дожидаясь приглашения.

Гамбрини сидел за трюмо и методично разминал пальцы. Слева на покрытой царапинами столешнице среди баночек с гримом и пудрениц стояла небольшая китайская вазочка с мелкими розами – странное пятно, почти пошлое, как мне тогда показалось.

– Не входить! – крикнул иллюзионист, не оборачиваясь. – Я занят!

– Простите, пожалуйста, – вежливо ответил я, – мне бы поговорить…

Гамбрини наконец повернулся и скривил лицо:

– Опять вы! Вы что, преследуете меня? Как вы смеете приходить прямо сюда? Кто вас пустил?

– Саламонский Альберт Иванович, – ответил я. – Он дал мне разрешение.

– Саламонский? – недоверчиво переспросил Гамбрини. – Что вы такое несете?

– Именно что Саламонский. Послушайте, Артур, мне нужно с вами поговорить. Дело касается «смертельных номеров».

Я внимательно наблюдал за его реакцией – особенно за глазами. И заметил, как они дернулись туда-сюда, выдавая беспокойство артиста.

– Смертельные номера? – переспросил Гамбрини. – Вы что, из полиции?

– Нет, я не из полиции. Я журналист.

– Журналист! – взвился Гамбрини, и я, почувствовав, что сказал о своей профессии не к месту, жестом попытался успокоить его.

– Да, я журналист, однако все, о чем мы сейчас будем говорить, останется между нами. Только если…

– Только если что?

Я заметил, что артист сжал пальцы в кулаки.

– Если вы не причастны к той истории со «смертельными номерами».

Я вперил взгляд в лицо Гамбрини, пытаясь поймать реакцию на свои слова. Признаюсь, я ждал любой реакции, любой вспышки, но только не той усталости, которая вдруг проступила в его чертах. Он помолчал, а потом вдруг едко спросил меня:

– Что это вы так на меня уставились?

– Да так, ничего, – смутился я.

– Пытаетесь понять, как я отреагирую? Вы что, физиономист?

Я неопределенно пожал плечами.

– Бросьте, – сказал Гамбрини, – не играйте в мои игры на моей территории. Я вижу вас насквозь. Все ваши мысли. Все, что вами движет.

– И что же мною движет?

– Простое любопытство, – ответил иллюзионист, – самое простое любопытство. Любопытство зеваки. Вам-то что наши проблемы? Вы сейчас не трясетесь от страха перед представлением. Вам не выходить на арену. Вам ничего не грозит, господин Гиляровский. Вы точно знаете, что сегодня ночью ляжете в свою кровать, утром проснетесь и пойдете завтракать. И следующим утром. И следующим. А из нас кто-то сегодня умрет.

– Откуда вы это знаете?

Он посмотрел на меня снисходительно.

– Я никого не убивал пять лет назад, – ответил Гамбрини просто.

– Но вот это покушение на вас лично. Этот пожар. Это имело отношение к «смертельным номерам»?

Он пожал плечами.

– Тогда я был уверен, что да. Но это – не странно. Мы все были в панике. Однако потом я понял, что это вовсе не было покушением. Так, глупая случайность.

– Странно, – сказал я в задумчивости, – третий череп не сработал.

Гамбрини кивнул.

– Вы обиделись, что я назвал вас зевакой? – спросил он.

– Нет, – соврал я, – любопытство – часть моей профессии. Вы правы, если вся эта нынешняя история с афишей – не розыгрыш, то сегодня действительно кто-то может умереть.

Гамбрини тяжело вздохнул, потом еще раз. Прокашлялся.

– Будьте добры, передайте мне графин с водой. Он справа от вас.

Я взял с тумбочки графин. Гамбрини налил из него в чашку, потом взял с трюмо аптечный пузырек и накапал, шевеля губами, несколько капель в воду.

– Простите, у меня астма, – сказал он, глядя поверх стакана, и медленно выпил. – Вот так лучше.

– Странно, – сказал я, принимая у него графин, – я представлял вас себе более вспыльчивым человеком.

– Я, к сожалению, действительно очень вспыльчив. Но… А каким стали бы вы, готовясь к «смертельному номеру»?

Я промолчал.

– Я не знаю, кто убийца, – сказал Гамбрини тихо. – Но в то, что он существует, я верю. И боюсь, сегодня мне придется это доказать.

– Как?

– Сегодня моя очередь.

– Почему?

Он помедлил.

– Я чувствую это. Как собака чувствует смерть перед живодером. Не спрашивайте, не мучайте меня. Мне надо подготовиться к представлению. Мне надо поспать хотя бы полчаса. Ищите убийцу. Если вы успеете до начала представления, вы спасете меня. Если нет – я умру и докажу как свою невиновность, так и существование этого мерзавца.

Он встал, прошел мимо меня и, совершенно не стесняясь, лег на кушетку. Мне ничего не оставалось, как попрощаться. Ответ я услышал уже у двери:

– Остановите его. Даже если я умру сегодня. Я буду не последний.

8

Череп под куполом

После разговора с Гамбрини я ушел из цирка – пообедать. Это можно было бы сделать и там – ресторан в фойе уже открылся, но мне не хотелось оставаться – честно говоря, только что произошедшая беседа раздосадовала меня. Я-то считал, что достаточно будет подсмотреть реакцию артиста, проследить за его рефлексами, и я получу нужные мне ответы. Что Гамбрини окажется тем самым злодеем, в виновности которого я сам себя убедил с легкостью, наблюдая его вспыльчивость. Да и внешний вид этого чернявого некрасивого человечка, несомненно, повлиял на мою уверенность в его вине. Однако все пошло совсем не так. Конечно, Гамбрини мог играть, обманывать меня. Но все же иллюзионист показался убедительным в своем страхе и своей усталости. Впрочем, тарелка горячих щей, селедка, бефстроганов с картошкой и бутылка портера успокоили меня. Вернулся я в цирк за полчаса до представления, когда публика уже начала съезжаться – бульвар наполнился крытыми экипажами, толпой в шубах и теплых пальто на ватине. Внутри гардеробщики еле успевали принимать целые кипы тяжелого одеяния, ленты шарфов и горки шапок. Сдав свое пальто, я прошел в зал, обогнул арену и скользнул за кулисы. Тут царило понятное оживление, и на меня никто не обращал внимания. Униформисты складывали реквизит по порядку номеров, артисты, уже одетые в свои яркие костюмы, загримированные, напряженные, распределялись по двум партиям – для выхода на парад-алле. Шпрехшталмейстер сидел на табуретке у кулисы и курил папиросу, вяло переговариваясь со старшиной униформистов. Ни Гамбрини, ни Дурова я не увидел. Впрочем, отсутствие первого меня даже несколько обрадовало – я не знал, как теперь с ним держаться. А второго я собирался найти сам, помня, что Ванька рассказывал мне, что гримуборная дрессировщика почти напротив Гамбрини. Туда я и направился по центральному широкому коридору. Чем дальше от арены, тем меньше было суеты. Наконец, определив дверь Дурова, я постучал и, дождавшись приглашения, вошел.

Владимир Леонидович еще не переоделся – он был в обычном костюме. Сидя на венском стуле, Дуров, нагнувшись, держал в руках мордочку милой белой собачки и пристально глядел ей в глаза. Но мой приход отвлек его от этого занятия.

– Слышал, вы теперь проводите у нас официальное расследование? – спросил с места в – карьер.

– Кто вам сказал?

– Все говорят. Вы ходили к Гамбрини?

– Да, – ответил я.

– И как? Он признался?

Я поморщился.

– Нет. Похоже, он действительно тут ни при чем.

– Как я вам и говорил. Артур тяжеловат в общении, но это – скорее следствие его болезни.

– Да, – кивнул я, – при мне он принимал лекарство. А чем он болен?

– У него астма. И он пьет эфедрин. От него Артуру становится легче, но лекарство его возбуждает. Так всегда – чем-то приходится жертвовать.

Все это время собачка смирно сидела у ног своего хозяина, не сводя с него глаз. Я указал на нее:

– Дрессируете?

– В каком-то смысле. Я дал ей мысленный приказ сидеть и не мешать.

– Мысленный?

– Садитесь, – Дуров указал мне на мягкое кресло с высокой изогнутой спинкой, смотревшееся в цирковой гримерной несколько странно. Я принял его предложение.

– Помните, я вчера говорил вам, что кроме рефлексов использую для дрессуры и другие методы? Вот это и есть – другой метод.

– А в чем он состоит? – спросил я заинтересованно. Но Дуров рассмеялся и отрицательно покачал головой.

– А вот это я вам не скажу. Это как раз относится к разряду тех секретов, которые есть у каждого артиста. И которыми он никогда не делится. Давайте лучше поговорим о другом. Значит, Гамбрини – не убийца?

– Нет, – ответил я твердо.

Мне показалось, что такой ответ немного разочаровал дрессировщика.

– Что же… – сказал он. – Хотя я был уверен в этом, однако, признаюсь… Теперь мы снова в тупике.

– Да.

– А это значит, что сегодня кто-то может умереть прямо на сцене.

– Если вся эта история с черепом не розыгрыш.

– Будем надеяться, – рассеянно сказал Дуров и вздохнул.

– Вы боитесь? – спросил я его прямо.

– Да… – протянул Дуров, – теперь больше, чем минуту назад. Конечно, с моей стороны это нехорошо, но я надеялся, что во всем виноват Гамбрини. Что вы выведете его на чистую воду, а значит, сегодня бояться будет уже нечего. Но если Гамбрини не виноват…

Мы помолчали. Шум за стеной гримерки усилился. Раздались звуки оркестра, играющего марш.

– Вы сегодня выступаете? – спросил я.

– А? – как бы очнулся Дуров. – Да… Но только в третьем отделении. Хотите посмотреть? Впрочем, конечно, хотите. Вдруг… м-да…

– Боюсь, мест в зале нет. Публики очень много.

– Безусловно. Особенно если слух про череп на афише успел пройти… Впрочем, мы можем посмотреть из директорской ложи. Саламонский с Линой, конечно, уже там, но мест хватит. Пойдемте?


Мы вышли в коридор. Дверь гримерной иллюзиониста по соседству была закрыта.

– А в каком отделении выходит Гамбрини?

– В конце первого.

Дуров повел меня в сторону конторы, через центральный коридор. Потом мы подошли к стене, через дверь попали в узкий параллельный коридор и оттуда – на узкую лесенку, ведшую на второй этаж. Отодвинув тяжелую бархатную портьеру, мы наконец попали в директорскую ложу, находившуюся рядом с оркестром, справа от выхода на арену. Саламонский, сидевший в кресле, недовольно обернулся, но, увидев меня с Дуровым, только кивнул и снова принялся наблюдать за представлением. Лина указала нам на стулья справа от себя и приложила палец к губам. Мы сели. Справа от меня небольшой оркестр, только что отыгравший марш для парада-алле, молчал, переворачивая ноты. Внизу, в круге арены, шпрех объявлял первый номер – силовых акробатов, братьев Петруццо. Это были уже знакомые мне акробаты, чью репетицию я наблюдал на тренировочной арене. Когда акробаты вышли на арену, оркестранты справа от меня приложили свои трубы к губам, дирижер взмахнул палочкой, и первые же громовые звуки оглушили меня. Дуров посмотрел на оркестр, на меня и пожал плечами. Разговаривать при такой громкой музыке не имело никакого смысла. Так что оставалось только наблюдать за тем, что происходит внизу, – наблюдать с неким чувством бессилия.

Акробаты выступили хорошо, но публика аплодировала не так чтобы восторженно – представление только началось.

На сцену выбежало сразу пять коверных – из тех, кто в цирковой иерархии пока был в самом низу. Им еще не давали сольных номеров. Они показывали буффонаду – смешные прыжки, ужимки, драку на «батонах» – бамбуковых палках с расщепленными концами, которые громко и резко трещали, если даже несильно стукнуть ими по спине или голове товарища. Впрочем, коверные, быстро покрутившись по арене и немного подняв градус за счет своих грубоватых выходок, юркнули за кулисы, и шпрех объявил жонглера-эксцентрика «из далекого Китая» Му Ди Лао. Мужская публика смущенно засмеялась. Саламонский ухмыльнулся, но Лина сморщилась. Было видно, что сценическое имя псевдокитайцу придумала не она. На арену выехал – почему-то на верблюде – человек в просторной желтой одежде и маленькой черной шапочке мандарина на затылке.

Он ловко соскочил на опилки и начал раскланиваться. Униформисты бегом вынесли изящный лакированный столик, охапку тонких бамбуковых палок и стопку тарелок. Оркестр справа от меня грянул что-то невыразимо китайское, и Му Ди Лао, быстро укрепив вертикально на столике бамбуковые шесты, начал ловко раскручивать на них тарелки.

Я не буду описывать тут все представление – номера были очень интересными, однако всех нас в директорской ложе интересовало совсем другое – черный череп, казалось, витал под самым куполом цирка, наблюдая своими пустыми глазницами за выходящими на арену артистами, и скалился, выжидая, готовясь к удару. Я смотрел больше не на арену, а на ряды публики – стараясь уловить что-нибудь необычное, что могло бы стать зацепкой. Но народу было много, и люди вели себя вполне обычно – смеялись, указывали пальцами на того или иного актера, перешептывались… Только один номер заставил меня смотреть на арену неотрывно, после того, как шпрехшталмейстер объявил:

– А сейчас – несравненная гостья из прекрасной Франции, гибкая как лоза винограда, очаровательная Лили Марсель!

Оркестр грянул вальс. И на середину арены выбежала Лиза Макарова! Сердце мое застучало сильнее большого барабана.

Она была чудо как хороша – в облегающем темно-зеленом трико с небольшой легкой юбочкой на бедрах, которая только подчеркивала стройность ее ножек и тонкость талии. Рыжие волосы были собраны на затылке в узел, и только одна непокорная прядка падала на лоб – уж и не знаю, случайно или так было задумано.

Сделав несколько сальто, Лиза вдруг застыла на месте, подняв руки вверх. Из-под купола спустился канат с петлей, закрепленной на конце. Лиза просунула в петлю руку, и канат пополз вверх, унося ее высоко под купол.

Сейчас я даже не могу вспомнить подробности ее номера. Помню только, что я не отрывал глаз от ее тела, восхищаясь изяществом и даже не вспоминая, сколько силы нужно этой хрупкой на вид девушке, чтобы исполнять все эти элементы, удерживаясь только на руках. Очнулся я только в тот момент, когда девушка уже стояла на песке арены, грациозно раскланиваясь под гром аплодисментов. Саламонский удовлетворенно кивал, но его супруга отчего-то хмурилась.

Воспользовавшись паузой, Дуров поднялся и откланялся – ему пора было идти, готовится к выступлению.

Первое отделение подходило к концу, череп все еще не нанес свой удар. Да и честно сказать, в какой-то момент я расслабился, угроза отошла на второй план, и казалось, что все обойдется.

Последним в отделении выходил Гамбрини.

– Великий маг и иллюзионист из Италии Артуро Гамбрини!

Удивительно, но оглушительный оркестр начал все тот же марш из «Аиды»! Гамбрини появился на арене, одетый во фрак, с белым галстуком. На голове у него был шелковый цилиндр.

Он сделал круг под аплодисменты публики, приветствуя ее поднятием цилиндра, потом снова вышел в центр, остановился…

Оркестр смолк. Потом начал в половину громкости играть «Баркаролу» Чайковского.

Гамбрини снял цилиндр и передал его униформисту. Тот остался стоять, держа цилиндр перед иллюзионистом.

Артур небрежным движением вынул из него огромный платок, причем одновременно из цилиндра вылетело несколько голубей. Взмахнув этим легким платком, Гамбрини продемонстрировал его публике. Вероятно, в следующий момент он собирался вытащить из-под него букетик цветов, но вместо этого он вдруг оступился, взмахнул рукой и, ища опоры, уцепился за плечо опешившего униформиста.

Я услышал резкий звук отодвигаемого кресла – Саламонский вскочил и подался вперед. Лина побледнела.

Гамбрини вдруг застонал и выгнулся дугой, чуть не падая, – удержался он только благодаря униформисту. Другие служители все еще топтались у выхода на арену, не понимая, что происходит. Дирижер, стоящий к арене спиной, продолжал отбивать такт оркестру. Музыканты вполсилы дудели, уставившись в ноты – под красивую медленную музыку Гамбрини застонал сильнее, и теперь судорога резко согнула его тело вперед. Он повалился на песок, увлекая за собой униформиста. Тут очнулся шпрех, который сорвался с места и побежал к Гамбрини. За ним бросились и другие униформисты. Иллюзионист корчился на арене, публика начала роптать, потом несколько дам одновременно закричали, требуя доктора. Саламонский метнулся к выходу из ложи. Лина сидела бледная, кусая кулаки. Наконец дирижер, почувствовав что-то неладное, обернулся и дал знак музыкантам замолчать. В наступившей тишине были слышны только стоны корчившегося на арене Гамбрини и тихий, но все нарастающий гул публики. Наконец иллюзиониста подхватили со всех сторон и бегом унесли с арены. Прошло несколько томительных минут. Гул публики становился все громче, пока не вышел Саламонский собственной персоной. Одним движением руки утихомирив взволнованные ряды, он объявил, что великому Гамбрини стало нехорошо. Сейчас его осматривает доктор. Дирекция театра приносит извинения. Первое отделение закончено, публику просят в буфет. А после антракта представление продолжится.

Лина обернулась ко мне.

– Пойдемте скорей к Гамбрини, – сказала она. – Кажется, произошло самое плохое.

9

Сыщик Архипов

Мы спустились по узкой лестнице и коридором сначала побежали к выходу на арену, но там нам сказали, что Гамбрини унесли в гримерную. Лина спросила шпрехшталмейстера – послали ли за доктором, и тот доложил, что лично позвонил из конторы по телефону. Тогда мы поспешили к Гамбрини.

Его гримуборная была полна народу. Саламонский сидел в кресле, сгорбившись. У его плеча привалилась к стене Лиза – все еще в своем соблазнительном зеленом трико с блестками. Два униформиста – из тех, вероятно, что принесли фокусника, толкались у дверей. Именно из-за их фигур я и увидел самого иллюзиониста, которого положили на кушетку. Я вспомнил, что еще недавно оставил его лежащим именно на ней. Но если тогда тело и лицо его были расслабленны, то сейчас он был скручен страшной судорогой, которую не смогла ослабить и смерть. А в том, что Гамбрини мертв, не было никакого сомнения.

– Полицию вызвали? – спросил я.

– Полицию? – переспросил Саламонский. – А-а-а-а… Лина, вызови полицию.

Супруга директора метнула холодный взгляд в сторону мужа и, круто повернувшись, вышла.

– И вы, ребята, идите, – обратился я к служителям арены, – вас потом как свидетелей вызовут.

Так в помещении стало посвободней. Но меня беспокоило, что Лиза видит эту страшную картину.

– Мадемуазель, – обратился я к ней.

Саламонский вскинул на меня глаза, но потом, поняв мои намерения, махнул гимнастке рукой.

– Иди, иди и ты. Нечего тут смотреть.

Лиза слегка дотронулась до его плеча – в сочувственном жесте, как бы спрашивая – не стоит ли поддержать его в эту минуту, но Саламонский только печально покачал своей большой гривастой головой. Тогда она повернулась (и я снова не смог удержаться и не посмотреть на талию артистки) и ушла.

Зато в дверь заглянул вдруг Ванька. Карлик покосился на Саламонского и исчез – на его месте возник Дуров. Он был одет к представлению – в белую длинную рубаху из шелка с яркими помпонами вместо пуговиц. На голове его была белая же шапочка. Но грим на лицо он еще не клал. Очень странно было видеть его в таком костюме, но без грима.

– Альберт Иванович, – позвал он.

– Что? – обернулся Саламонский.

– Полицию вызвали?

– Да.

Дуров медленно подошел к телу Гамбрини и посмотрел в лицо покойника. Потом снял свою шапочку и перекрестился.

– Бедный Артур…

– Идите, готовьтесь к выходу, – грубо сказал Саламонский, не глядя на Дурова.

Тот взглянул на меня и развел руками. Потом, ни слова не говоря, вышел из двери. Но тут же в дверь протиснулся высокий мужчина в сером костюме и с кожаным саквояжем в руках.

– Добрый вечер, Альберт Иванович, что с Гарибяном?

– Здравствуйте, доктор, – ответил Саламонский, не вставая. – Вот. Умер.

– Как это произошло?

Пока Саламонский рассказывал об обстоятельствах смерти Гамбрини, а доктор приступал к осмотру покойного, я, как можно, огляделся и увидел стакан, из которого иллюзионист пил свое лекарство при нашем прощании.

– Доктор, – сказал я, – посмотрите остатки жидкости в этом стакане. Гамбрини недавно пил из него какой-то препарат от астмы. Может быть, он просто не рассчитал дозу?

Доктор взял у меня стакан и понюхал.

– Вы видели, как он пил лекарство?

– Да.

– Откуда он его наливал? Из бутылки? Из пузырька?

Я припомнил:

– Из какого-то пузырька.

– Думаю, – сказал доктор, – нет, почти уверен, что это экстракт эфедры хвощевой. У Артура была астма, и я лично прописал ему этот препарат. Я помню.

– Не мог он выпить слишком большую дозу?

Доктор пожал плечами.

– Безусловно, это не отравило бы его. Экстракт вовсе не так силен. Увы, я не полицейский врач, моя специализация – это живые, пусть и заболевшие люди. Переломы, ушибы – да. Но тут, – он указал на Гамбрини, – тут не моя специализация. Альберт Иванович, вы полицию вызвали?

– Да вызвал, вызвал, – пробурчал Саламонский, – сейчас уже приедут.

– Тогда я пойду, – сказал доктор, – мне надо конюху Масличкину перевязку сделать. Счетец я пришлю вам, Альберт Иванович? Вы уж не забудьте распорядиться.

– Хорошо, – мрачно кивнул директор.

Как только доктор ушел, Саламонский живо повернулся ко мне и спросил:

– Значит, вы были перед представлением у Гамбрини? О чем вы говорили?

– О «смертельных номерах».

– И что он сказал?

– Что это – не он.

– Да уж… – Саламонский откинулся на спинку кресла. – Бедный Артур… Он что-то чувствовал?

– Что вы имеете в виду?

– Он чувствовал, что… что с ним случится вот это?

– Да. Он чувствовал.

Саламонский вздохнул. В этот момент послышались шаги, и в комнату вошел человек небольшого роста в пальто. За ним ввалились еще двое верзил.

– Здрасьте, – сказал человек, – Ну что тут у вас?

– Вы кто? – спросил Альберт Иванович.

– Я из сыскной полиции. Моя фамилия Архипов. Захар Борисович. С кем имею честь?

– Саламонский Альберт Иванович, директор.

– Очень приятно. А вы? – сыщик повернулся ко мне. – Впрочем, вас я знаю, господин Гиляровский. Можете не представляться.

– Откуда?

– Служба-с, – усмехнулся Архипов, – вы, как всегда, раньше полиции прибыли?

– Я пишу статью о подготовке новогоднего представления, – сказал я, поглядев на Саламонского. Тот кивнул.

– Удачно попали. Петров, – сыщик повернулся к одному из своих сопровождающих, – сбегай, посмотри, там Зиновьев не приехал?

– Есть!

– Это наш врач, – пояснил Саламонскому Архипов. – Вы, господа, пока скажите мне, где я смогу вас найти после осмотра, чтобы снять показания. И разрешите нам тут пока осмотреться.

Саламонский сказал, что следователь может нас найти в директорском кабинете. После чего мы вышли.


Уже в кабинете Саламонский, ничего не говоря, налил из давешней бутылки «Курвуазье» себе и мне почти по полному бокалу и закурил новую сигару.

– Пока мы ждем, – сказал он, – хочу вас попросить.

– О чем же?

– Пять лет назад вся эта история со «смертельными номерами» сильно ударила по цирку. Конечно, публика валом валила – ей это все щекотало нервы. Понятно! Но вот несколько хороших артистов разорвали свои контракты. А уж от полиции я натерпелся… – Он выпил чуть не половину своего бокала. – И вот этот кошмар возвращается. Полиция! Сыщики! В прошлый раз они так ничего и не нашли. И в этот – я уверен – не найдут ничего. А вот вы, Владимир Алексеевич… Вы можете.

– Почему вы так уверены?

– Я чувствую. Полиция скована правилами и своим положением. А вы, как журналист, нет.

– Позвольте не согласиться, – сказал я сурово, – хорошего же вы мнения о нас! Мы вовсе не такие уж проныры и щелкоперы, как нас теперь принято называть. Есть те, кто позорит нашу профессию, выдумывая кровавые и скабрезные подробности. Но не надо по ним судить всех журналистов! В конце концов, даже Толстой писал для газет! А уж он-то не прощелыга, не правда ли?

– Я не про это, – прервал меня Саламонский, – наши не станут откровенничать с фараонами. А вот с вами они говорить будут. Вы – свой. Только вы и сможете все это… распутать.

– Ага, – сказал я, – вы, Альберт Иванович, хотите, чтобы я расследовал все это дело?

– Не просто расследовал, но – и это главное – предупредил новые убийства!

– Ну и ответственность вы на меня взваливаете!

– Согласны?

Я подумал – откажусь, значит, позволю мерзавцам и дальше устраивать «смертельные номера». Совесть моя будет совсем не чиста. Но если соглашусь, а не смогу предотвратить – тогда что? Буду вдвойне виноват – не только перед своей совестью, но и перед теми артистами, чьи жизни не сберег…

– Может быть, вам назначить награду? – спросил как бы невзначай Саламонский, пристально глядя на меня из сигарного дыма. – Какой гонорар вы хотите получить?

Я выдохнул и опрокинул весь коньяк в глотку. К черту!

– Мне ваших денег не надо, – сказал я твердо, глядя ему в глаза. – Но дело трудное. Если не справлюсь – не обессудьте.

– Какое! – ответил директор. – Ни единого слова обидного от меня не услышите. Я понимаю ваше сомнение. Так что? По рукам?

Он протянул мне свою огромную лапищу. И я пожал ее.

Тут дверь открылась, и на пороге появился сыщик Архипов.

– Ну-с, – бодро сказал он, – господа, дела принимают все более неожиданный оборот!

10

Сильнодействующее лекарство

Серым холодным утром я приехал в полицейский морг, чтобы встретиться с Павлом Семеновичем Зиновьевым – именно его имя назвал вчера сыщик Архипов. Я не сказал Саламонскому и самому Архипову, что давно знаком с Зиновьевым, надеясь узнать у него кое-какие подробности вчерашнего осмотра.

Павел Иванович сразу провел меня в свой кабинет и угостил горячим чаем, что было очень кстати.

– Давненько вы ко мне не заглядывали, Владимир Алексеевич! Опять по делам или просто так?

– Конечно, не просто так.

Доктор вздохнул.

– Давайте догадаюсь. Снова интересный покойник? Уж не вчерашний ли циркач?

– Точно. Он здесь?

– Здесь. Хотите посмотреть?

– Нет, Павел Семенович, я вчера уже видел.

– Да, зрелище не из приятных. А знаете, я ведь месяца два назад водил в цирк своего племянника и хорошо помню этого самого фокусника. «Эликсир бесстрашия»! Вы видели этот номер?

– Нет.

– Забавный!

– И что это было? Что за номер?

– По-моему, это был гипноз. Да… Помнится, на арене установили два помоста и между ними положили узкую доску. Этот фокусник вызвал из зала того, кто отчаянно боится высоты. Вышла барышня – такая скромная, молодая – непонятно, как она решилась. Он предложил ей подняться и пройти по доске. Барышня, конечно, отказалась. Тогда он дал ей совершенно пустой кубок и предложил выпить. Она выпила – как будто в кубке что-то было. Потом они вместе взошли на помост и пошли по этой доске. И – ничего – никакого страха девушка не выказала. А вот когда они оказались уже на другом помосте, он взмахнул рукой, и она как будто бы очнулась – в общем, обратно пришлось ее спускать на руках. Ну? Точно – он ее загипнотизировал.

– А кубок вправду был пуст? – спросил я.

– Пуст! Я сидел во втором ряду и видел все точно! Нет, это внушение, это – гипноз. Под гипнозом люди и не такие штуки выкидывают. Вы, Владимир Алексеевич, никогда не увлекались гипнозом?

– Нет.

– А я увлекался. И недурно получалось. Хотите, я вас загипнотизирую?

– Спасибо, не стоит. А вот лучше скажите, не можете припомнить, какого цвета были волосы у девушки?

– Как не припомнить – каштановые. Заплетенные в толстенную косу! Почти как у меня! – Он со смехом потер свою обширную лысину. Правда, отсутствие волос на затылке доктор Зиновьев с успехом компенсировал большой черной бородой с ниточками седины.

– Может, парик? – сказал я с сомнением. Ведь это могла быть и Лиза Макарова…

– Мне уже советовали, – кивнул доктор. – Но так голове летом прохладней, а зимой я шапку ношу!

Он засмеялся, а я сначала недоуменно посмотрел на него и только потом понял, что вопрос про парик он адресовал себе.

– Павел Семенович, – сказал я поспешно, – отчего умер Гамбрини?

Обычно веселый доктор смущенно отвел глаза.

– Понимаете, Владимир Алексеевич, следствие еще не закончено. И я не имею права сообщать о нем подробности. Тем более что вы – журналист. Если мое начальство узнает о нашей встрече – только о встрече, – уже будут мне шишки на голову. А если вы еще и соблазните меня на рассказ, а потом опишете в своей статье… Вы сами понимаете.

Я клятвенно заверил его, что никакой статьи не будет. Но доктор все смущался, как красная девица, – было видно, что рассказать ему хочется, однако долг не дает.

– А давайте меняться, – предложил я. – Я вам расскажу, как закончилось дело с тем мальчиком, у которого вырезали голосовые связки, а вы мне – отчего умер Гамбрини.

– Ах! – вскрикнул Зиновьев. – Как это некрасиво с вашей стороны, Владимир Алексеевич, меня шантажировать! И ведь как успешно вы это делаете! Ну ладно, если дадите мне слово, что ничего из мной рассказанного печатать не будете, то, так и быть, меняемся!

Я коротко рассказал историю с похищением «певчиков» с Хитровки. Про «полковника» и его университетского товарища, известного хирурга. И про опыты, невольным свидетелем чего стал сам Зиновьев.

– Так это был Войнаровский? И вы говорите, что его самоубийство связано именно с этой историей?

– Да.

– Несчастный Войнаровский! Я ведь знал его… И ведь никогда не мог подумать…

– Павел Семенович! Теперь ваша очередь!

– Ну ладно!

Зиновьев подтянул к себе с края стола папку, надел пенсне и заглянул в одну из бумаг.

– Ага! Точно. Ваш фокусник умер от отравления стрихнином.

– Стрихнином? – удивился я. – Не экстрактом эфедры?

– Ну что вы, Владимир Алексеевич, – укоризненно посмотрел на меня патологоанатом поверх пенсне, – думаете, я стрихнина не отличу от эфедрина? Эфедрин присутствует в анализах. Но все же – не он причина смерти. Причина – высокая доза стрихнина. Непонятно, как он вообще его проглотил. Вы никогда не пробовали стрихнин?

– Нет, конечно!

– Он очень горький.

– Но стрихнин – это же яд!

– Да. Однако в малых дозах его используют для, например, улучшения работы кишечника.

Я поставил стакан с допитым чаем на стол и постучал по нему пальцами.

– Странно, – сказал я доктору Зиновьеву, – Гамбрини пил эфедру против приступов астмы. Откуда же взялся стрихнин? Их же нельзя перепутать?

– Нет. Невозможно.

– Странно. Вы уверены насчет стрихнина?

– Абсолютно! – доктор Зиновьев даже пристукнул ладонью по столу. – И даже без анализа содержимого желудка. Милый мой, знаете, сколько в этих стенах побывало тех, кто отправился на тот свет с помощью стрихнина? Десятки! Я таких на глазок могу отличить, не вскрывая. Характерно выпученные глаза, сильный мышечный тонус, переходящий в окоченение, разорванные капилляры кожных покровов лица – это когда кровь идет туда под таким давлением, что капилляры рвутся, – и еще несколько признаков. Тут и гадать нечего. Смерть страшная! Человека так выгибает назад, что перекрывается доступ воздуха. Некоторые просто умирают от удушья.

– Он умер от удушья?

– Нет, доза была сильнее. Хотя в физическом выражении, по объему, она могла быть и небольшой. Четыре-пять миллиграммов.

– Вот как…

– Кстати! – Зиновьев выскочил из-за своего стола и присел на стол передо мной. – Вы знаете, что у экстракта эфедры и стрихнина есть похожий эффект?

– Какой?

– Они возбуждают. В малых дозах, конечно. Усиливается чувствительность. Человек становится активней, превращается в живой радар. Улавливает малейший шум, малейшее движение. Его движения становятся быстрей. Вот – как у меня! – и доктор расхохотался, увидев выражение моего лица. – Да нет! Я просто чай пью крепкий! Мне и этого достаточно!

– Ух! – выдохнул я. – Знаете, Павел Семенович, вы меня сейчас по-настоящему испугали.

– Испугал? Это хорошо. Это – эмоция полезная.

– Да, испугали, но и навели на одну мысль.

– Ну вот! – улыбнулся Зиновьев. – И от меня польза!

– Еще какая! И не в первый раз!

– Только помните наш уговор – никому ни слова!

– Слушаюсь!

– И еще – не ждите следующего трупа, пожалуйста. как разведаете это дело – загляните, расскажите мне. Договорились?

Я тепло попрощался с Зиновьевым и поехал домой обедать.

Не успел я сбить снег с ботинок, как дверь отворилась, и Маша с великим неудовольствием сообщила, что в гостиной меня ждет какой-то пьяница. Пришел, расселся, и теперь она с сестрой вынуждены прервать Великую Рождественскую Уборку. Я выдал ей три рубля, чтобы они сходили купить еще оберточной бумаги, белого холста и бечевки, и пошел смотреть, кого это бог послал. Скажу честно, гостей я приводил часто, и не все они вели себя, как серые мышки, – впрочем, под стать хозяину. И Маша моя уже привыкла к такому образу жизни, взяв за правило не жаловаться, а всякий раз накрывать стол и сидеть в уголке, в старом кресле, наблюдая как бы в домашнем театре за нашими сидячими спектаклями. Но в те дни она подхватила всегдашнюю московскую предпраздничную горячку, оттого и гости теперь вызывали в ней раздражение.

Итак. В гостиной я увидел Владимира Леонидовича Дурова. И удивился изменениям, произошедшим с ним. Одет он был небрежно. Черные волосы торчали во все стороны, а кончики усов были опущены вниз, явно лишенные заботливой руки хозяина. И да – от него несло перегаром. К тому же было заметно, что и те старые дрожжи он уже успел оросить новым возлиянием.

– Вот те на! – воскликнул я. – Владимир Леонидович! Что случилось?

– А то вы не знаете! – проворчал Дуров. – Вам что, следователь ничего не рассказал?

– Нет, – честно ответил я. – Вчера он допросил меня в кабинете Саламонского, но ничего, кроме некоего нового поворота в деле, так и не объявил.

– Новый поворот! – скривился Дуров. – А знаете, что этот так называемый новый поворот это я!

– Как?

– А вот так! Знаете ли вы, что пока я был на арене, полиция обыскала мою гримуборную и нашла пузырек из-под яда?

– У вас?

– Да! Мне пришлось задержаться чуть не до полуночи для допроса.

– Что же вас спрашивали?

– Да вот – откуда у меня этот чертов… Этот чертов пузырек! – Дуров сжал кулаки и поднял их. Он был на грани бешенства.

– А откуда он у вас? – спросил я, как мне показалось, предельно осторожно.

Дуров аж взвизгнул:

– Да не знаю я! Не знаю я!

Внезапно он остановился, почувствовав, что позволил себе лишнее, откашлялся и продолжил:

– Прямых улик против меня нет. Пока. Ясно, что кто-то подкинул мне этот пузырек. Если учитывать, что наши не самые… светлые отношения с Артуром были известны всем… Что же, хитро, да. В любом случае, этот сыскной хорек предписал мне из города не уезжать и быть готовым по первому требованию явиться для дачи новых показаний. Каково?! Я что, должен сидеть день и ночь в ожидании, когда меня вызовет околоточный? Может, мне и сухари сушить уже прикажете? А? А когда же я буду работать? А?

Видя, что Дуров в состоянии истерики, я решил успокоить его единственным способом, который знал и которым пользовался сам. Я достал из буфета бутылку рябиновой настойки на хорошем шустовском коньяке и налил Владимиру Леонидовичу – да не в водочную рюмку, а в лафитную, побольше. Впрочем, и себя не обошел, плеснул во вторую – даром, что ли, Маша накануне их так хорошо протерла старыми газетами?

– Вот, выпейте, Владимир Леонидович. Успокаивает.

Он принял от меня настойку.

– Я уж со вчера успокаиваюсь. На время вроде как отпустит, а потом снова накатывает.

– А вы его встречным палом! – приободрил я Дурова, и мы одновременно выпили.

– Ну как, полегче? – спросил я дрессировщика. Но тот только устало махнул рукой.

– Это ведь еще не все плохие новости, Владимир Алексеевич.

– Что же еще случилось?

– Утром вывесили новую афишу. Рождественского представления. Саламонский приставил к ней дворника. Сами знаете зачем. Вот стоит наш дворник, добрая душа. Еще утро. Дети играют, кричат. И тут подлетает к нему стайка детишек. Начали снежками кидаться. И все по нашему дворнику норовят. Он их метлой, а они – ни в какую. Дразнят его. Снежками норовят в лицо запустить. Понятно, что он не выдержал, погнался за ними.

– Череп на афише? – спросил я, мрачнея.

– Да. Вернулся, а череп уже там. Сейчас афишу сняли, новую рисуют. Но до Рождества еще два дня. Думаю, этот череп опять появится.

На меня навалилась ужасная тяжесть. Значит, кошмар со смертью Гамбрини не закончился. И слово, данное мной Саламонскому, придется держать.

Дуров, слегка пошатываясь, встал и объявил, что пойдет домой, немного поспит. Я обещал держать его в курсе всего, что узнаю. Он кивнул, поморщился и стал надевать шубу. Не без моей помощи. Я даже выскочил за ним на улицу и свистнул «ваньку», чтобы знаменитый дрессировщик не замерз по дороге в каком-нибудь сугробе.

Но не успел я вернуться в дом, как заметил на углу паренька, дрожащего от холода. Он обернул шею старой занавеской. Красные руки прятал в карманы старой гимназической куртки со споротыми пуговицами, которые, вероятно, продал за копейку на барахолке.

– Ты чего тут стоишь? – строго спросил я.

– Дядя, ты не Гиляровский случайно?

– Ну!

– Тебе письмецо передать велели.

– Кто?

– Да конь в пальто. Говорить не велено.

– Ну, давай письмецо.

– А на чай?

Я достал двугривенный и кинул его парню. Тот схватил монету на лету и вытащил из кармана заклеенный измятый конверт.

– Чего же помял?

Но ответа я не услышал – паренек уже сбежал.

Я вернулся в дом и, пользуясь тем, что Маша с сестрой еще не вернулись, налил себе еще рябиновки и вскрыл конверт. В нем было не письмо, а записка, написанная женским почерком:

«Приходите в семь вечера к цирку. Мне очень нужна Ваша помощь. Лиза Макарова».

11

Свидание в кофейне

Снег падал почти отвесно – ветра не было. Он блестел в свете фонарей, стоявших вдоль бульвара. Новую афишу еще так и не вывесили, и у входа в цирк Саламонского было безлюдно. Я прождал почти четверть часа, как большая дверь приоткрылась, и Лиза выскользнула наружу.

– Это вы? – спросила она меня.

Я сдвинул папаху на затылок и стянул шарф с подбородка.

– Я.

– Идемте скорее!

Она ухватила меня под руку и прижалась своим телом так, будто мы уже были любовниками и шли в гостиницу.

– Куда? – спросил я, млея.

– Тут недалеко есть маленькая кофейня. Идемте скорее!

Ее маленькая, но сильная рука уверенно задала направление – мы прошли вперед, молча пересекли Трубную площадь и свернули в переулок направо. Я даже немного расстроился – если бы Лиза повела меня налево, мы попали бы на Грачевку, в район «красных фонарей». И тогда самая моя смелая фантазия вполне могла стать реальностью. Но – нет так нет.

Действительно, это было маленькое кафе. Я бы сказал, маленькое гибнущее кафе – обстановка тут была несколько обветшалая, стулья хоть и венские по виду, но изготовленные явно в какой-нибудь подмосковной мастерской. Скатерть на столе пытались отстирать от пятен, однако они так и не сошли полностью. И еще в воздухе пахло не кофе, а скорее сивушным перегаром. На столах стояли керосиновые лампы с коричневыми подпалинами копоти на стеклах. Но я решил не обращать на все это никакого внимания. Понятно, что Лиза не была богачкой, а потому такое захудалое место было ей привычней, чем сверкающие большими чистыми стеклами и позолотой кофейни недалекой Тверской.

Худой, как кляча конки, половой принял у нас заказ на чашку шоколада для мадемуазель и стакан глинтвейна для меня. Лиза скинула свою шубку прямо на соседний стул, и я последовал ее примеру.

– Вы прекрасно выглядите, но очень бледны, – сказал я. – Что-то случилось?

– О, да! – сказала она горячо. – Я погибла!

Я аж крякнул от неожиданности.

– Я погибла, если мне никто не поможет. Но мне никто не поможет. Мне не у кого просить помощи.

– Да что такое?

Половой принес наш заказ. Лиза деловито отпила из чашки и спросила:

– А молоко свежее?

– Ага, – ответил половой и, поставив передо мной едва теплое вино с мелко нарезанной антоновкой, ушел.

– Так что с вами стряслось, – спросил я.

Лиза отпила из чашки и розовым язычком облизала верхнюю губу.

– Пузырек с ядом!

– Простите?

– Тот пузырек, который нашли у Дурова, – это я ему подкинула.

Вот это да! Вот это признание!

– Вы?! – спросил я пораженно.

– Я! Представляете?

– Но зачем?

– Потому что нашла его у себя в гримерке. Кто-то подкинул его мне! Кто-то хотел меня подставить!

– Вас?

– Да! Я машинально схватила его и выбежала в коридор.

– Зачем?

Лиза откинулась на скрипнувшем стуле.

– Вам легко говорить! А что мне было еще делать? Кричать – идите, смотрите, у меня в комнате пузырек с ядом? Я испугалась и бросила его в первую попавшуюся дверь.

– А как вы решили, что это яд?

Лиза на мгновение замешкалась, а потом снова пригнулась ко мне и тихо сказала:

– Ну, я же не безграмотная. Там было написано.

– Что?

Она отшатнулась.

– Зачем вы так, Владимир Алексеевич? За что? За что вы меня подозреваете? Ведь я бросилась к вам с мольбой о помощи! Неужели я ошиблась в вас?

Я вдруг почувствовал себя очень неудобно.

– Простите, Лиза, я вовсе не имел в виду…

– А что вы имели в виду? – громко сказала Лиза. – Я… Впрочем, теперь неважно. Я ошиблась!

– Нет-нет, – пробормотал я извиняющимся голосом, – вы меня не так поняли…

У нее на глазах вдруг появились слезы. Она заговорила сдавленным от подступающего рыдания голосом:

– Ну за что? Неужели вы не понимаете? Я не виновата, что природа создала меня такой. Знаете, что мне стоит сдерживаться? Чтобы не броситься к таким, как вы, на грудь, не раствориться в вас, чтобы почувствовать себя за каменной стеной вашей силы, вашей доброты? Вот! Я призналась вам! Вы этого хотели? Хотели признания дурочки, что влюбилась с первого взгляда? Что была готова сразу броситься в ваши объятия? Так смотрите! Упивайтесь!

Мое сердце застучало сильно, как цирковой барабан.

– Лиза! Лиза! – вскричал я. – Что вы такое говорите! Ведь я женат!

– Ну и что? – спросила она, и глаза ее вмиг просохли. – Ну и что? Пусть тайком, пусть на месяц, на полгода…

Она сняла перчатку и схватила меня за руку своими тонкими горячими пальцами:

– Но почему мне нельзя украсть хоть немного вашего внимания, хоть уголок вашей улыбки, Володя?

Этим внезапным порывом она совершенно победила меня. Все эти дни я обманывал себя, думал, что наблюдаю за ней просто как за еще одной красивой женщиной. Но это было не так – один момент изменил мир вокруг меня и меня самого – я понял, что сейчас скажу ей слова, которые все изменят. Слова, за которые, возможно, мне потом будет очень стыдно. И я готов был это сказать, но тут Лиза убрала свою руку и поникла.

– Нет, – громко прошептала она, – не надо.

– Почему? – спросил я с великим огорчением.

– Судьба. Время против нас. Они поверят Дурову, поверят в то, что пузырек ему кто-то подкинул. Начнут искать и выйдут на меня. Это возможно?

Я перевел дух и залпом выпил свой стакан вина.

– Когда вы брали его, на вас были перчатки?

– Нет. Точно нет.

– Значит, на пузырьке остались отпечатки ваших пальцев.

– Это возможно?

– Скорее всего, да, – кивнул я. – Они возьмут отпечатки пальцев у всех, кто был вчера в цирке, сличат с теми, что на пузырьке, и выйдут на вас. Начнут вас допрашивать.

Лиза посмотрела на свои пальцы долго и внимательно.

– Вот как, – тихо сказала она, – значит, я пропала… Что же мне делать?

В тот момент мне в голову пришла только одна мысль.

– Уехать, – твердо сказал я, – вы должны срочно уехать. Для вашей же безопасности. Знаете, что на рождественской афише опять появился череп?

Она с усилием кивнула.

– Значит, вы тоже в опасности. У вас есть родственники в другом городе?

– В Ростове.

– Сейчас поезжайте к себе, соберите вещи и поезжайте в Ростов. А в цирке скажите… ну, скажите, что ваша бабушка при смерти.

– Хорошо.

– И не медлите.

Она быстро схватила мою руку и вдруг поцеловала своими нежнейшими губами.

– Что вы делаете! – оторопело спросил я.

– Я благодарю вас. Благодарю вас, Владимир Алексеевич, за то, что вы тут, за то, что вы так сопереживаете мне, за ваш прекрасный совет, за вашу помощь.

– Лучше бегите собирать вещи. Хотите, я пришлю к цирку извозчика?

– Нет.

Я замолчал и недоверчиво посмотрел на нее.

– Но так вы быстрее доберетесь до вокзала.

– Нет, – сказала она легко, изящно откинулась и печально улыбнулась мне. – Ничего не выйдет. Я останусь и буду ждать своей участи.

– Зачем?

Лиза вздохнула.

– Все очень банально и пошло. Я не могу купить билет, потому что у меня нет денег на билет. Я всем должна. У меня нет сейчас, кажется, и копейки. Чтобы купить билет до Ростова, мне надо пойти в Грачевку и продаваться там всю ночь пьяным купчикам и бандитам. А я этого не хочу.

Я сокрушенно вздохнул.

– Не говорите ерунды!

Потом полез в карман и вынул бумажник.

– Вот – тут пятьдесят рублей. Возьмите и поезжайте на вокзал.

– Нет, – Лиза твердо отвела мою руку с деньгами, – я не возьму у вас денег.

– Нет, возьмете! – вскричал я, схватил ее ладошку, положил на нее деньги и загнул пальчики.

Она закрыла глаза.

– Какой вы сильный, – сказала она, слегка улыбаясь, – но все же я не возьму этих денег. Я их не заслужила.

– О чем вы говорите! При чем тут это? Лиза, я прошу вас! Ради меня – возьмите деньги и уезжайте. Сейчас дело не в гордости, а только в необходимости спасти вашу жизнь. Уезжайте! Мне будет больно не видеть вас, но зато я хотя бы буду знать, что вы – в безопасности.

Она помолчала, а потом открыла глаза и посмотрела на меня прямо и торжественно.

– Хорошо, – сказала она спокойно, – я уеду. Да, я пережду, пока весь этот кошмар не закончится. Но потом я вернусь.

Она встала и сама надела шубку.

– Я вернусь и сделаю вас самым счастливым человеком на земле, Владимир Алексеевич, – сказала она, глядя сверху вниз, почти касаясь моей руки своим бедром, – и вы, хотите того или нет, но не откажете мне в этом. Прощайте!

С этими словами Лиза нагнулась и коротко поцеловала меня в губы. Пока я приходил в себя, она выбежала из кофейни.

12

Притон на Грачевке

Когда я вышел на Трубную площадь, уже была ночь. Снег перестал. Его навалило по колено, и так он должен был лежать до самого утра, пока дворники не примутся за работу. Я шел с трудом, вытаскивая ноги из глубокого снега, но не замечал этого. Моя душа пела, я чувствовал себя молодым и сильным.

Правда, недолго.

Все-таки через некоторое время я вдруг подумал, как вернусь домой, где меня ждала Маша.

Развестись? Объясниться с Машей? Уйти из дома? Снять квартиру?

Начать новую жизнь?

Сладостные картины все еще всплывали в моем мозгу, однако темнота, едва прореженная светом фонарей, глубокий снег и ощутимый морозец постепенно начали охлаждать мою голову.

Я остановился, прислонившись к дереву, и вдруг захотел понюхать табаку – хотя и бросил уже довольно давно.

Вдруг неподалеку от меня раздался какой-то шум. Я невольно сделал шаг назад, чтобы укрыться за деревом, и присмотрелся.

Сначала я решил, что это трое подвыпивших гуляк возвращаются из притонов Грачевки. Причем один из них так нагрузился, что даже не мог идти – так что товарищам приходилось волочить его, прихватив за руки. Однако потом, приглядевшись, я поразился, что самый пьяный – тот, который был посередке – что-то слишком легко одет. А вернее, он был раздет до исподнего, до подштанников. Светловолосая голова его болталась, как у неживого. В то время как товарищи этого странного пьяницы время от времени останавливались и начинали вертеть головами – словно опасались – не увидит ли их кто.

Эта троица меня заинтересовала. Поскольку дерево, к которому я прижимался, стояло далеко от фонаря, я укрылся за ним еще тщательней и стал наблюдать.

Наконец, троица остановилась совсем недалеко от меня – прислушавшись, я мог слышать их приглушенные голоса.

– Кидай его тут. Щас снежком прикроем – до весны не найдут!

– Ты че, Лепёха, да на него завтра дворник наткнется. Потащили дальше.

– Не! Ну его к черту! Нам один хрен – завтра или послезавтра. Нас тут не было – и все.

– А вдруг он очухается?

– Ты дурак, что ли?

– Так он, похоже, еще дышит.

– Да и пусть себе дышит. Сейчас его уложим, заметем снежком – он через час и окочурится. Смотри – времени-то сколько! До утра никто тут и не пройдет.

– Ну, смотри, если что.

– А ничто.

Они бросили совершенно раздетого человека на снег и начали быстро наметать над ним сугроб – благо вокруг намело изрядно. Наконец, посмотрев на эту белую могилку, они сплюнули и быстро ушли.

Как только они отошли достаточно далеко, я бросился к сугробу и начал быстро его разгребать. Наконец мне удалось вытащить из снега совершенно закоченевшего человека. В его растрепанных волосах застряли льдинки, лицо показалось мне синеватого оттенка.

Я скинул с себя пальто и расстелил его прямо на снегу. Переложив несчастного, я завернул пальто и застегнул его, как кокон, – только ноги торчали наружу. Стянув вязаный широкий шарф, я обмотал им ноги бедняги, а на голову его натянул свою папаху.

Надо было бы позвать на помощь. У меня имелся при себе свисток, каким полицейские призывают на помощь дворников и своих товарищей. Но я боялся, что пока помощь придет, этот человек может умереть от переохлаждения. Поэтому я сначала сунул руку в карман пиджака и достал оттуда плоскую стальную фляжку, в которой было еще достаточно рома. Приподняв голову мужчины, я оттянул пальцем ему челюсть и тонкой струйкой стал вливать в нее ром.

Вдруг человек поперхнулся и закашлялся. Я поддерживал его голову, пока он кашлял, – положительно, жизнь возвращалась в его сильное тело.

– Что с вами случилось? – спросил я. – Кто вы?

Он приоткрыл глаза и посмотрел на меня сквозь льдинки, налипшие на ресницы.

– Не надо кружка с орлом… – сказал он с сильным немецким акцентом. – Не хочу пить. Кружка с орлом – нет!

Думая, что он скажет свое имя и адрес, я внимательно вслушивался в эту тарабарщину. Но ничего более не сказав, несчастный снова потерял сознание. Тогда я достал свисток и свистнул три раза – обычный полицейский сигнал. Подождал, пока мне не ответили с двух сторон, потом еще раз свистнул три раза. Ответные свистки раздались ближе. Наконец, ко мне подбежали с разных сторон два дворника.

– Держи! Неси скорей в тепло! – распорядился я.

– Чегой-то он?

– Вот, наткнулся.

– А сам кто такой?

– Кто надо! – веско сказал я. – Несите его. А мне надо тут кое-кого догнать. Ну, что встали?

Дворники подхватили белобрысого.

– Небось, на Грачевке опоили бедолагу, – сказал один. – Давай, Мироныч, к тебе снесем – к тебе ближе.

Я поднял со снега свое пальто, шарф и шапку и начал отряхивать их от налипшего снега.

– Быстрей! – крикнул я в спины дворников. – Он совсем еле живой.

Они ускорили шаг.


Преследовать бандитов я не собирался. Мне пора было домой. Но не успел я выйти на свет фонарей, как увидел еще одну фигуру – высокий мощный человек шел, не скрываясь. Голову он повесил, как будто задумавшись. Шапки на нем не было – да и не нужна была ему шапка при такой-то гриве волос. Да, это был Альберт Иванович Саламонский собственной персоной. Но куда же он направлялся в такое позднее время?

Конечно, я мог наплевать и пойти домой. Но, может быть, именно эта необходимость предстать перед Машей и посмотреть в ее глаза заставила меня отложить возвращение. Я пошел по темной стороне, проваливаясь в снег и стараясь не упустить из виду директора цирка. Впрочем, вскоре я заметил, что он идет не оглядываясь. Тогда я перешел на его сторону бульвара и пошел следом, чуть приотстав.

Сначала я думал, что Саламонский направляется в трактир «Крым» на Трубной, где собирались шулера, посетители скачек, букмекеры и приезжие купцы. Но он, перейдя Трубную, свернул влево – в трущобы Грачевки. Это становилось все интереснее – зачем такому человеку, как он, идти в район притонов, причем притонов самых сомнительных.

Грачевка в те времена еще была местом, где проститутки официально занимались своим промыслом, по желтым билетам. Два раза в год их сгоняли в большую колонну и вели под присмотром городовых на медицинский осмотр – в ближайшую часть. То, что все они селились именно на Грачевке, было удобно для властей – вся официальная проституция была как бы под присмотром. Однако во многих притонах орудовали бандиты, опаивая до бессознательного состояния приезжих, – как это, судя по всему, случилось и с тем несчастным, которого я только что откопал из снежной могилы.

Саламонский прошел мимо нескольких дверей с красными фонарями и свернул на Колосовку, где были самые тайные, самые опасные и грязные притоны. Потом он зашел в темный глухой двор и, открыв какую-то дверь, скрылся внутри. Я остановился, чтобы осмотреться. Свет из окон домов здесь почти не пробивался через доски, которыми на зиму забивали окна местные обитатели, оставляя только щели для вентиляции – и то, когда не затыкали их тряпками и ветошью – для сохранности тепла. Из-за двери слышались голоса и звук расстроенного фортепиано.

Я пожалел, что не взял с собой своей трости с тяжелой ручкой в виде железного шара. Оставалась одна надежда – на кастет, лежавший в кармане. Нащупав кастет, другой рукой я толкнул старую толстую дверь.

Сразу за ней я попал в комнату с высоким сводчатым потолком, полную пара, дыма и копоти. По стенам метались какие-то тени, а свет исходил от трех или четырех керосинок. В углу чернело фортепиано, на нем высокая статная женщина с красным злым лицом играла мазурку. Далее стояли три стола, на которых между пустых бутылок и объедков валялись игральные карты. Сами игроки, сидевшие вокруг столов, ругались. Пока я стоял, оглядываясь, один из них – седой малый с кривым носом и оспинами на лице, увидев меня, крикнул женщине за фортепиано:

– Эй, Полковница, гляди, гости к тебе.

Та перестала играть и обернулась.

– Здравствуйте! – сказала она красивым низким голосом. – Проходите, пожалуйста. У нас весело. Все трактиры уже закрыты, а у нас есть пиво и водка. Антре, сессуар!

– Глянь, Оська!

– Это что за стрюк? Легавый, ай нет?

Женщина встала и подошла ко мне:

– Барин! Сессуар! Же ву при!

Она схватила меня за рукав и повела к столику у заколоченного окна.

– Вот тут. Персон не вьяндра трубле!

Повернувшись к игрокам, она прикрикнула:

– Ну-ка! Тише вы! Тезе ву!

Седой бросил карты и подошел ко мне.

– Разрешите представиться, барон Дорфгаузен. Отто Карлович.

– Настоящий барон? – спросил я.

– Всамделишный. Спился, извините. Ни копейки не имею за душой. Но если угостите, могу прочитать вам Шиллера в оригинале. Хоть я и сам – оригинал, хоть куда!

– Ну, Шиллера не надо, а угостить могу.

Тут с разных концов комнаты понеслись крики:

– Че там! И нам проставься! Не жалей целкового! Давай, барин, не жидись!

Я заказал пива всей компании. Полковница налила четыре стакана пива, а мне поднесла настоящую хрустальную кружку с мельхиоровой крышкой.

– Пью за твое здоровье! – крикнул «барон» и выдул свое пиво.

Я тоже поднес кружку ко рту и собирался откинуть уже крышку и выпить, как вдруг заметил на ней изображение орла. Тут же в моей памяти предстал замерзающий человек, шепчущий: «Не надо… кружка с орлом… кружка с орлом».

– Нет, – твердо сказал я, ставя кружку на стол. – Не пью пива. Нет ли у тебя, хозяйка, вина?

Из клубов дыма появился здоровый мужик в грязно-серой рубахе навыпуск. Рожа у него была страшная – черная кудлатая борода закрывала почти половину лица, а нос был сломан в двух местах.

– Обидеть хочешь? Пей!

– Нет, – сказал я твердо, – хозяйка, унеси это пиво и принеси мне вина.

Бородатая рожа не спускала с меня глаз. Но полковница быстро пожала плечами, взяла мою кружку и куда-то унесла. Потом вернулась с другими стаканами, наполненными пивом, а передо мной вновь возникла кружка с орлом. Я отодвинул ее рукой.

– Нехорошо-с! – заявил барон Дорфгаузен, заходя справа от меня. – Сами-с угощаете, а не пьете. Нехорошо-с, не по-благородному.

– Ву ле ву буар ён вер авек ну, силь ву пле, мсье, – сказала Полковница, снова пододвигая ко мне кружку.

– Не буду буар, – ответил я твердо, стараясь не упускать из виду барона. Руку я по-прежнему держал в кармане, сжимая свой шипастый кастет.

– Ах ты, сука! – вдруг заревел бородатый и нагнулся, чтобы схватить меня за грудки. – Держи его, Оська, лей ему в глотку!

Я выдернул руку из кармана и ткнул прямо в бороду – там, где разевался вонючий рот. Брызнула кровь, и бандит отшатнулся назад. Я вскочил, держа кастет перед собой. Барон выругался и выхватил из-за спины финку.

Не знаю, чем бы закончилось дело, если бы в дыму вдруг не проступил светлый прямоугольник открывшейся двери и чей-то голос не сказал громко:

– А ну! Что тут у вас?

В комнату вошли трое. Впереди – суховатый мужчина, хорошо одетый, но с пальцами, унизанными перстнями. За его плечом следовал молодой франт с помятым лицом, стриженный по-американски и с американскими же тонкими усиками над влажными чувственными губами. А сзади возвышалась фигура Саламонского.

– Сет идиот не ве па буар де ля биер, – сказала Полковница, – пить не хочет.

Суховатый мужчина с зализанными на прямой пробор волосами склонил голову и внимательно посмотрел на меня. И от этого взгляда мне стало страшнее, чем в тот момент, когда на меня кинулся бородатый. Единственная надежда была на Саламонского – при нем меня скорее всего убивать не станут. Но вдруг он заодно с этими бандитами и не захочет, чтобы я был свидетелем того, что он пришел в этот притон?

– Кудлю кастетом в зубы ткнул! – пожаловался барон Дорфгаузен.

– Да? – спокойно спросил сухощавый.

Но тут, к моему великому облегчению, высказался Саламонский:

– Владимир Алексеевич! Что же это вы? Мы же договорились, что вы снаружи подождете!

Сухощавый резко повернулся к Альберту Ивановичу:

– Ваш человек?

– Мой, – кивнул Саламонский.

– С охраной пришли? Боитесь чего?

Саламонский побагровел:

– Мне охрана не нужна. Я если захочу – кого угодно раздавлю. Друг это мой – журналист Гиляровский.

– Гиляровский? – сухощавый повернулся ко мне, но уже заинтересованно. – Тот самый Гиляровский? Король репортеров?

Я кивнул.

– Так меня называют.

– Что же вы сразу не сказали?

Он посмотрел на стол, увидел кружку с орлом и болезненно поморщился.

– Уберите это. Налейте господину репортеру из моей бутылки.

– Спасибо, но я пойду, пожалуй, – сказал я, не выпуская кастета из пальцев. – Уже поздно.

Сухощавый повернулся ко мне.

– Конечно. Всего хорошего. Только вот что… Надеюсь, все тут произошедшее останется между нами? Никаких статей? Это просто частное недоразумение. Вы понимаете? – последние слова он сказал с особым нажимом.

Я кивнул.

– Я тоже пойду, – сказал Саламонский. – Дайте мне мое пальто.

Сухощавый кивнул, и барон откуда-то из угла принес пальто Альберта Ивановича.

Не подавая руки, Саламонский сухо откланялся, и мы вышли из притона. Некоторое время шли молча. Наконец, уже на бульваре, директор остановился и повернулся ко мне.

– И зачем вы пошли за мной в это место? – спросил он.

– Я за вами не ходил, Альберт Иванович, – ответил я, твердо глядя в его глаза. – Всякий знает, что я пишу о подобных местах. Все это – чистое совпадение.

– Совпадение? – с сомнением произнес Саламонский. – Что же, для вас вышло очень удачно, что я там был. Компания эта – не самая хорошая. Могли бы вас и вперед ногами вынести.

– И не в таких переделках приходилось бывать.

Директор дернул щекой в ответ на мое, как он считал, бахвальство.

– Как скажете…

– А вы, Альберт Иванович, если не секрет – отчего это водите знакомство с этими мерзавцами? Ведь их промысел известен – завлекут новичка, опоят «малинкой», да и обчистят, как липку.

– Это мое дело, – внушительно сказал Саламонский, но потом смягчился и пояснил: – Поигрываю, Владимир Алексеевич, душу отвожу по маленькой. Ставки небольшие, но зато азарт. Только Лине не говорите – незачем ей знать, как мы, мужчины, отдыхаем душой. Не так ли?

Я кивнул. Мы пожали друг другу руки и расстались.

По дороге домой я вспоминал все, что случилось за этот вечер. Безусловно, Саламонский мне врал. В таких притонах за закрытыми дверями игра шла по-крупному, проигрывались не только целые состояния, но иногда и сама жизнь. Значит, что-то его связывало с бандитами на Грачевке.

Кроме того, странно, что бандит меня знал, а я его – нет. Мне казалось, что я знаком практически со всеми крупными представителями преступного мира Москвы. Однако этот сухощавый мне никогда не встречался. И не подходил ни под одно описание, мной услышанное или прочитанное.

Ну а Лиза?

Свидание с ней теперь казалось мне далеким, будто произошло оно не пару часов тому назад, а пару недель.

Насколько искренней была Лиза? И если она меня обманывала, то зачем?

13

Цирковые страсти

22-го утром я поехал на Остоженку в охранную контору «Ваш Ангел-хранитель». В ней ничего не изменилось со времен моего последнего посещения. Все та же скромная табличка с одним только названием агентства, все та же каморка с пожилым мужчиной в старомодном черном сюртуке – местным цербером. Я уже рассказывал, что в те времена, кроме полиции, в Москве было несколько контор, которые занимались охранной деятельностью, – сопровождали купцов, перевозивших крупные суммы, или же выбивали долги у тех, кто скрывался от кредиторов. «Ваш Ангел-хранитель» и был одной из таких контор. Ее сотрудники, или как их называли коротко «ангелы», ходили в черных сюртуках и немного смахивали на гробовщиков – это оказывало исключительно сильный эффект на тех, кому приходилось с ними сталкиваться. Руководил «ангелами» мой старый знакомый Петр Петрович Арцаков, который был в молодости борцом, выступал под именем Махмуд-оглы и представлял собой беглого янычара, выходя на арену для схваток с другими борцами. На почве цирка мы с ним и подружились. Входя в его спартански обставленный кабинет, я подумал, как он воспримет мою просьбу помочь в деле, связанном именно с цирком.

– А! Владимир Алексеевич! – протянул мне руку Арцаков. – Все никак не угомонишься? Другие в наши годы уже посиживают в гостиных, чаи гоняют, а ты все приключения ищешь на свою голову?

– С чего это ты решил, Петр Петрович?

Арцаков положил свои толстенные руки-бревна на стол:

– Стал бы ты ко мне приходить просто так…

– Точно!

– Ну, рассказывай, только без предисловий. У меня времени нет сейчас. Жду клиента.

В кабинетике было жарко натоплено. За оконной решеткой на стекле медленно таяли морозные узоры, открывая овал на белый дворик с черными голыми деревьями. Пока я рассказывал Арцакову свое вчерашнее приключение, он то поглядывал на этот пейзаж, то упирался взглядом в зеленое сукно своего стола.

– Ну и что тебе от меня надо?

– Пока только информацию. Что за человек владеет тем притоном? И почему к нему ходит Саламонский.

– Ну, это как раз несложно, – ответил Петр Петрович. – Эти ребята мне знакомы. Тот сухощавый – это Дёмка Тихий.

– Хорошая кличка, – кивнул я, – вполне ему подходит.

– Ну да, – подтвердил Арцаков. – Тихий он тихий, но жесток. Слова лишнего не скажет – сразу шило в печень сунет, и привет. Странно, что ты с ним на бегах не познакомился. Вроде как ты там бываешь.

– Увлекается?

– Еще как. Только он не ставит, а скорее собирает. Под ним с десяток букмекеров ходит. Вообще шайка у него небольшая, но крутая. И картами промышляют там у себя тоже. Сами почти и не играют, но пара человек из них – сильные шулера. В общем, занимаются в основном игрой. А вся эта канитель с притоном, бабами и «малинкой» – так, подспорье. Навроде как огородик у крестьянина.

– Так что же, – спросил я, – этот Тихий – он сам себе хозяин?

– Ага, – ответил Арцаков, – сам себе. Но дерзкий… До дурости. Мало ему приезжих обирать. Он все мечтает прибрать к рукам денежки других тузов.

– Это как?

– Устраивает для них банчок. Разыгрывает из себя святого – мол, приезжайте ко мне ваш хабар проигрывать – у меня строго с шулерами – все по-честному.

– И ездят?

– Ездят. Типа – на нейтральную территорию.

– Что, и Саламонский участвует в такой игре?

– А че, Саламонский – не человек, что ли? Он их давний корешок.

– Откуда ты этого Тихого знаешь? – спросил я.

Арцаков помедлил, взглянул на картотеку, потом снова в окно и нехотя продолжил:

– Ты знаешь, Владимир Алексеевич, я бы тебе рассказал, но понимаешь – я тогда на клиента работал. И вся эта информация – она вроде как служебная у нас. Я такие вещи не рассказываю, а то клиенты ко мне ходить перестанут. С другой стороны… Было это давно, пять лет назад, так что, думаю, можно. Только ты – никому. Договорились?

Я горестно вздохнул:

– Эх, Петр Петрович, знал бы ты, сколько я таких обещаний надавал за последние три дня! Я скоро лопну от секретов. Ну, давай, никому не расскажу!

– Для тебя же стараюсь. Так вот, пять лет назад нанял меня один человечек при деньгах. По поводу своего племянника. Тот получил от отца миллиона четыре наследства и начал гулять. Вот… И дядя его приметил, что племяш связался с плохими ребятами. Тогда он меня попросил сначала выяснить, что за компания такая и какой у нее интерес к парню. Вот тогда я про Дёмку этого и узнал. И про его дела с повадками. Тут уж дядя перепугался и заплатил, чтобы мы племянника того… – он рубанул ладонью по столешнице, – отсекли от этих козлов. Ну а как это сделаешь? Племянник-то совсем дурной был, сам к ним постоянно бегал. В общем, пришлось поступить жестко – собрал я несколько ребят, пришли мы к Дёмке, потолковали с ним по-своему, душевно то есть. Он, недолго думая, собрал вещи и уехал гастролировать к черту на кулички. А теперь, гляжу, вернулся. Вот и все.

– Ага! – сказал я. – Теперь мне кое-что понятно. Это все?

– Пока все, – ухмыльнулся Арцаков, – если только тебе еще чего не понадобится.

Я вздохнул – предстояли расходы.

– Понадобится, – сказал я, – можете вы в течение недели присмотреть за тем притоном – кто туда ходит? Особенно меня интересуют люди из цирка Саламонского. Да и сам Альберт Иванович.

– Можем, – улыбнулся Арцаков, – ты мою таксу знаешь?

– Знаю, – вздохнул я и полез за бумажником.

Выйдя из конторы «ангелов», я нашел извозчика, сел в сани и накинул меховой полог на ноги. Снег, шедший всю ночь, перестал. Солнце светило ярко, отражаясь от церковных куполов, окон и витрин. Приказав ехать на Цветной бульвар, я задумался, рассеянно глядя в спину «легкового»…

Значит, пять лет назад, когда начались первые «смертельные номера», Саламонский якшался с этими бандитами с Грачевки. Потом люди Арцакова их спугнули, и они уехали. Убийства на арене прекратились. И вот Тихий вернулся, и череп опять появился на афишах. Погиб Гамбрини. Альберт снова пошел на Грачевку. Связь между этими событиями можно и не искать – она очевидна. Но неужели директор цирка как-то виновен в этих смертях? Такого не может быть! Наверняка, если его спросить прямо, он все объяснит.

И еще я подумал – если с Гамбрини у меня не получился фокус с рефлексами, поскольку он и сам был мастер их распознавать, то с Саламонским эту методу будет применить намного проще. Он – человек не такой замысловатый, хоть и умеет быть скрытным, как показали последние события…

Я прошел в цирк, разделся в пустом гардеробе и по уже знакомому маршруту поднялся в директорский кабинет. На мой стук дверь открыла Лина.

– Вы ко мне?

– Добрый день, мадам, а Альберт Иванович здесь?

– Альберта Ивановича нет.

– Так так… – протянул я.

– Проходите, – пригласила Лина.

– Я просто заглянул…

– Все равно проходите. У меня к вам несколько вопросов, – твердо сказала Лина Шварц и открыла дверь кабинета.

Я прошел и сел в кресло, указанное ею. Лина постояла у стола, а потом села и сама.

– Владимир Алексеевич, что вы скажете?

– Вы про трагедию с Гамбрини?

Она кивнула.

– Я занимаюсь этим делом.

– И как оно продвигается? Вы знаете, что мы не вешаем рождественскую афишу? Понимаете почему?

– Потому что вы уже ее вешали, и на ней опять появился череп.

– Да.

Лина взяла из малахитового стакана изящный ножик для разрезания бумаг и повертела его в своих коротких пальцах.

– Вы что-то хотели рассказать Альберту?

– Скорее хотел его кое о чем спросить.

– Могу я вам ответить на этот вопрос?

– Увы, – вздохнул я, – боюсь, что нет.

– Вот как?

Я кивнул.

Лина опять помолчала. Поставила ножик обратно в стакан.

– Владимир Алексеевич, – наконец произнесла она, и было видно, что через силу, как будто тема предстоящего разговора ей была неприятна, – я хочу кое-что прояснить между нами. Видите ли, несмотря на то, что цирк носит имя моего мужа, на самом деле он давно не является официальным его директором. Три года назад он отошел от дел и передал все бумаги мне. Теперь я – директор этого цирка. Вы понимаете?

Я кивнул.

– Конечно, когда он приходит, я стараюсь не вмешиваться. В конце концов, Альберт сам создал этот цирк, сделал его тем, чем он сейчас является – лучшим цирком Москвы. Но это было давно. Со временем энтузиазм исчез, а Альберт Иванович ненавидит рутину. Да и цирковой прогресс уже ушел далеко вперед. Альберт – прирожденный наездник. Его, так сказать, конек – дрессировка лошадей. Он великолепно ставит большие номера со множеством голов. И раньше это было как раз то, на что шла публика. На всю эту синхронность, пышность… Но времена изменились. Сейчас цирк – это царство клоунов. И не просто клоунов, а клоунов нового поколения. Люди больше не идут смотреть конные аттракционы Саламонского. Люди идут на Танти, на Дурова. На Бима и Бома, на братьев Костанди, на Лепома и Эйжема, на Коко и Роланда, наконец. Конечно, мы готовим большие аттракционы – в том числе и новогодний, но гвоздями программы будут не лошади, не гимнасты и не акробаты. Наши звезды – эти новые клоуны, которые читают утренние газеты, а к вечеру уже переделывают классические антре на злобу дня. Альберт всего этого не понимает. Конечно, он уважает и Танти, и Дурова, но по-прежнему считает их коверными – такой прослойкой между настоящими номерами.

Я слушал, кивая.

– Когда Альберт решил отойти от управления цирком и передал все дела мне, я, честно скажу, обрадовалась. Не потому, что хотела этой страшной ответственности, нет. Просто я подумала, что теперь у меня развязаны руки. Возможно, – сказала Лина задумчиво, – все это потому, что я раньше него ушла с арены. У меня было время посмотреть со стороны… Но так или иначе мы изменились. Изменились в правильную сторону, мы остались среди первых цирков страны, а не превратились в подобие замшелого филиала Чинизелли.

Возразить на это мне было совершенно нечего. Но я пока еще не понимал, к чему клонит госпожа директор.

– И вот появляется Альберт. И я чувствую… нет, я вижу – он возвращается как ни в чем не бывало! Как будто он и не передавал мне управление цирком! Как будто он просто выходил на бульвар подышать свежим воздухом! Приходит, отдает приказы, знакомится с бумагами… Владимир Алексеевич! Я хочу, чтобы вы точно понимали – я безмерно уважаю своего мужа, я преклоняюсь перед его талантом, я, в конце концов, обожаю его как мужчину, но цирк обратно я ему отдавать не намерена. В этом цирке директор один – я. И все свои действия вы должны согласовывать именно со мной, а не с ним. Все вопросы вы должны адресовать мне, а не ему. Мы понимаем друг друга?

– Безусловно, – кивнул я.

– Так, может быть, теперь вы зададите мне тот вопрос, который хотели задать Альберту? – спросила Лина.

Я, безусловно, не хотел этого делать. Но и отказывать госпоже директору было не с руки. Если мне нужно было собрать больше информации изнутри цирка, я обязан был поддерживать с ней хорошие отношения.

– Я хотел спросить у него – а что, если совсем не вешать афишу? Если не на чем будет рисовать череп? Что тогда?

Лина как будто растерялась:

– Я не знаю… Мы никогда так не делали… Боюсь, это будет нарушением порядков. Я подумаю, но не могу обещать, что мы так и поступим. Возможно, я попрошу полицию поставить пост у афиши, хотя они вряд ли согласятся – все-таки мы – частное заведение. В крайнем случае – снова поставлю дворника.

– В прошлый раз не помогло, – напомнил я.

– Организуем дежурство униформистов. По два человека.

Я встал.

– Спасибо, госпожа директор, это все, что мне хотелось знать.

– Да? – недоверчиво спросила она. – Все?

– Я бы хотел поговорить с артистами.

– Хорошо. Только аккуратно. Они очень нервничают.

Я раскланялся и вышел из кабинета.

Конечно, я обманул Лину Шварц – ни с какими артистами говорить я не собирался. Мне был нужен только Саламонский. Меня могла бы интересовать еще Лиза Макарова, но я знал, что она уже подъезжает к Ростову. Поэтому я просто пошел по широкому центральному проходу на тренировочную арену, чтобы посмотреть репетицию артистов и подумать.

Проходя мимо ответвления коридора, в котором были двери гримерки Гамбрини, я остановился. Как недавно я говорил с несчастным иллюзионистом, подозревая его в убийствах! Я взглянул на противоположную стену коридора – вот дверь гримуборной Дурова. А эта, как я полагаю, гримерная Лизы.

Мне вдруг захотелось посмотреть комнату, в которой она переодевалась и красилась перед выходом на сцену. В этом желании была, конечно, неприкрытая эротика. Но здравый смысл говорил мне, что дверь заперта, а ключ хозяйка увезла с собой. Однако я, как мальчишка, в котором инстинкты сильнее разума, сделал несколько шагов и дернул за ручку Лизиной двери. Она распахнулась.


Лиза сидела перед зеркалом в одной широкой блузе, с совершенно голыми ногами, и массировала себе пальцами виски.

– Лиза! – ошарашенно выпалил я. – Почему вы не в Ростове?

Она повернулась ко мне и, как показалось, на секунду смутилась. Но тут же приняла холодный вид и даже попыталась скрыть свои ножки.

– Мне незачем больше туда ехать, – сказала она. – Боже, как болит голова!

– Но как же… Как же наша договоренность? – растерялся я.

– Не беспокойтесь, Владимир Алексеевич, – ответила Лиза, – я уже переговорила с Альбертом Ивановичем. Он обещал все устроить.

– Что устроить?

– Он сказал, что полиция не станет меня трогать.

– Да? – удивился я. – Но на пузырьке остались ваши отпечатки.

Лиза как будто рассердилась:

– Я не знаю! – зло сказала она. – Я не знаю, как Альберт Иванович это сделает, но он пообещал мне, что полиция меня трогать не будет. Он сам об этом позаботится.

– А череп? Что насчет черепа?

Она пожала плечами:

– Альберт Иванович сказал, чтобы я не беспокоилась. Он принял меры.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Во мне бурлила злость.

– Я не знаю, что именно наговорил вам Саламонский, – твердым голосом сказал я, стараясь сдерживаться. – Но на вашем месте я бы не стал полностью полагаться на его слова.

Но Лиза только смерила меня непроницаемым взглядом.

– Вы так говорите потому, что он пообещал мне защиту. А вас хватило только на совет поскорее уехать. Уехать и бросить все. Ну, сами подумайте хорошенько – что бы я делала в Ростове? Выступала бы перед тамошними мужиками? Что за жизнь была бы там у меня? Это все, что вы могли мне сказать?

– Но, Лиза, – пробормотал я, – вы несправедливы. К тому же опасность никуда не делась.

– Я пообещала вам себя, а вы решили откупиться подешевле? Пятьдесят рублей на билет – по-вашему, это красная цена такой женщине, как я?

Меня как холодным душем окатили.

– Не играйте со мной, Лиза! – сказал я. – Мне от вас ничего не надо. Вы сами выбираете свою судьбу. Но в будущем попрошу больше ко мне не обращаться.

Я повернулся и взялся за ручку двери. И услышал ее голос за своей спиной:

– Надеюсь вас больше никогда не увидеть.

14

Братская любовь

Я выскочил в коридор с бешено бьющимся сердцем, не видя ничего вокруг. Каков Саламонский! Совершенно очевидно, что между ним и госпожой Макаровой – любовная связь. Но зачем он наобещал ей такого, что сам не в состоянии выполнить? Или в состоянии? Тут я понял, что кто-то дергает меня за штанину. Опустив глаза, я увидел карлика Ваньку.

– Владимир Алексеевич, – сказал он грустно, – хорошо, что я вас встретил.

– Здравствуйте, Иван.

– С Дуровым плохо. Вы бы сходили к нам на Божедомку, поговорили с ним.

– А что с ним такое?

Ванька щелкнул себя по горлу и закатил глаза.

– Пьет?

– О, да!

– Зайду.

– Только не откладывайте.

– Да вот сейчас и зайду, – пообещал я.

Карлик печально поклонился и ушел.

А ведь правда, подумал я, Дуров и в прошлый-то раз был в совершенно развинченном состоянии. Чем ближе рождественское представление, тем страшнее ему становится. Тем сильнее должна быть потребность заглушить страх спиртным. И поскольку Саламонского я не нашел (а теперь даже и видеть не хотел), дел в цирке у меня больше не оставалось. Я оделся в гардеробе, замотал на шее шарф, надвинул поглубже папаху и вышел на улицу. Перед цирком стояло сразу несколько саней, но я решил пройтись пешком – потому что напрямик было короче, чем объезжать весь бульвар на извозчике.

Пока я шел, моя уверенность в виновности Саламонского только укреплялась. Понятно, что этому способствовала ревность, но тогда я не думал об этом. Мало того, я все время возвращался к этому дурацкому скомканному разговору с Лизой, придумывал ей то отповедь, то начинал убеждать… В общем, со всей силы махал кулаками после драки. Потом притормаживал и возвращался мыслями к Саламонскому. Если именно он подстроил те две смерти (а как директор цирка Альберт Иванович мог это сделать легко), то остается один вопрос – зачем? Может, акробат и дрессировщик знали какую-то тайну, которая, по мнению Саламонского, должна быть похоронена – и похоронена надежно? Но, как известно, в цирке очень трудно сохранить тайны, если они не касаются специальных секретов мастерства. Я обдумывал вопрос так и этак, но в голову не шло ничего путного. Зато путь к дому, в котором жил Дуров, показался мне очень коротким.

Я был еще на лестнице, когда из-за дуровской двери послышался лай маленькой собачонки – вероятно, тот самый фокстерьер Пик. Под этот лай я сначала вертел ручку звонка, а потом колотил в дверь кулаком, пока с той стороны не послышался голос хозяина:

– Иду! Иду! Пик! На место! Кого это черти принесли?

– Меня принесли, – сказал я, когда Дуров наконец-то открыл дверь своей квартиры. – Э-э-э, Владимир Леонидович, да с вами действительно нехорошо…

– Вы? – спросил Дуров. – Ну, заходите, коль пришли. Он пропустил меня в коридор и, привалившись к стене, ждал, пока я не разденусь. Дуров был в одном халате. Ноги он засунул в старые ковровые тапочки. Лицо его было опухшим и небритым, шевелюра – всклокочена.

– Прошу к нашему шалашу, – сказал Дуров и поплелся вперед. Я вслед за ним вошел в гостиную, где на столе стояли пустые бутылки, рюмки, бокалы и пепельницы, полные папиросных гильз.

Дуров, чуть не упав, пошарил за диваном и выудил оттуда бутылку вина.

– Чудесно, – сказал он. – Будете?

– Буду, – кивнул я.

Однако дрессировщик никак не мог справиться со штопором – пришлось прийти ему на выручку и самому разлить вино по бокалам.

Я пригубил, а Дуров выпил залпом.

– Что же это вы, Владимир Леонидович, – сказал я укоризненно. – Так ведь и выступать не сможете.

– А черт с ним! – заплетающимся языком ответил Дуров. – Так хоть не страшно. Что, новую афишу уже повесили?

– Нет еще.

– Боятся. И правильно боятся. Все! Черная метка уже есть. Вешай не вешай… Все равно кто-то умрет.

– А если вовсе не вешать афишу?

– Один черт! Налейте еще.

Я налил, но вполовину.

– Лейте! – приказал Дуров.

– Не буду.

– Тогда дайте бутылку.

– Не дам.

Неловкими пальцами Дуров вытащил из коробки папиросу и долго шарил по столу в поисках спичек. Наконец, найдя их, прикурил и выпустил целый клуб дыма. Прищурившись, посмотрел на меня и вдруг смутился.

– Владимир Алексеевич! Стыд-то какой! Стыд! Я на взбесившегося медведя ходил с голыми руками, одним взглядом его подавлял. А тут! Стыдно!

– Ничего, Владимир Леонидович, бывает. Так и на войне – когда в атаку идешь – сначала страшно, потому как противника не видишь. И смерть кажется тебе каким-то черным облаком, которое непременно настигнет и проглотит. А потом, когда самое дело начинается – ничего – страх проходит.

– Проходит… – повторил Дуров.

– Да, проходит. Начинается работа. Работа – великая вещь! Помните кукуевскую катастрофу поезда? Когда несколько вагонов рухнули в яму, размытую дождями под рельсами?

– Ну, конечно.

– Я ведь туда самым первым из репортеров приехал. Заперся в туалете состава, на котором ехала правительственная комиссия, и вышел только в самом конце. Катастрофа была страшная – оторвались паровоз и первый вагон, оторвались три вагона в хвосте. Машинист сплоховал – дал контрпар и буквально раздавил вагоны, которые рухнули в ту пещеру, размолол их вместе с людьми. Туда хлынула жидкая глина, перемешанная с обломками вагонов, и пассажиров живьем погребло под этой массой. Несколько дней вытаскивали. На третий день думали – все, всех вытащили, ан нет – покопали еще и нашли целое кладбище.

– Ужас! – выдохнул Дуров.

– Точно так. И я все время там был и давал телеграммы в «Московский листок». Вы бы меня видели в тот момент – грязный, перепачканный землей – две недели не мылся, весь пропитался трупным запахом. Потом долго не мог есть мясо, полгода – потому как начались обонятельные галлюцинации. Только видел мясо, сразу слышал этот трупный запах.

– Зачем вы мне рассказываете? – скривившись, спросил Дуров.

– Я не сошел там с ума только потому, что все время работал. Я не запил, не повесился, не рехнулся – потому что работал и ни о чем, кроме как о работе, не думал. Вы же перестали думать о работе. Вот вас и засосало в это пьяное болото.

Дуров махнул рукой.

– Не говорите глупостей. Сегодня допью, а завтра – как новенький буду.

– Не допьете и не будете.

Дуров вскочил.

– Да как вы смеете мне такое говорить! Мне! Вы что, знаете меня? Вы меня видите чуть не в третий раз!

– Зато я тебя знаю как облупленного, – вдруг раздался у меня за спиной новый голос. – И потому считаю, что этот господин совершенно прав. Иди-ка, Володя, проспись, а завтра начни репетировать.

Дуров вскинул глаза на человека за моей спиной. Я тоже обернулся.

– Вы дверь-то не закрыли, вот я и вошел без стука, – сказал высокий господин с черными усами, очень похожий на Владимира Леонидовича. Только одет он был щегольски и держался прямо, будто палку проглотил.

– Толя? – выдохнул Дуров.

– Вуаля! – ответил ему брат.


Пауза длилась недолго. Вместо того чтобы раскрыть брату свои объятия, Владимир Леонидович нахмурился и крикнул:

– Ну, ты и наглый!

– А уж как я рад тебе, брат! – лучезарно улыбаясь, отозвался Анатолий Леонидович.

– Что, пришел? Полюбоваться?

– Ну, признаюсь, я давно тебя таким красавцем не видел.

Дуров схватил со стола бутылку и метнул бы ею в брата, не успей я перехватить его руку. Некоторое время мы молча боролись. Потом он сдался, и я отнял у него эту бутылку. Посмотрев на меня бешеным взглядом, Владимир Дуров крикнул:

– Вон! Оба вон! Вон, я сказал!

– Пойдемте, – кивнул серьезно Анатолий, – Володе надо прийти в себя. Нехорошо, что мы тут за всем этим наблюдаем.

– Вон! – заорал Дуров.

Мы спешно вышли, схватили с вешалки свою одежду и скоро оказались на улице.


– Пойдемте, что ли, в «Крым»? – предложил Анатолий. – Поговорим?

– Что же, – ответил я, – кормят там прилично, а для местной публики еще рановато. Так что пойдем.

– Кстати, разрешите представиться – Анатолий Дуров. Володин брат.

– Да, я уже это понял. А я – Владимир Гиляровский.

– О, – отозвался Дуров-младший, – я читал ваши репортажи. Вы знамениты.

– Думаю, не так, как вы, – отозвался я.

Мы, засмеявшись, пожали друг другу руки и пошли на Трубную.

– Как вы помните, пять лет назад братья Никитины почти досуха выжали Альберта, – начал Анатолий Леонидович, наблюдая, как официант ловко наливает ему дорогое темное бордо из запыленной бутылки. – Помещение для своего цирка они сняли почти впритык к цирку Саламонского и начали перехватывать публику.

– Да, конечно, – ответил я и попросил пива.

– Не хотите ли вина? – повернулся ко мне Дуров. – Это шато марго 73-го года от Елисеевых – думаю, в самой Франции его уже не сохранилось.

– Благодарю, сейчас хочется пива.

– Ну, как знаете. – Дуров взял свой бокал даже не за ножку, а за основание. Слегка наклонил и начал покачивать – чтобы вино стало вращаться. – Старое, но все еще терпкое. Пусть немного отойдет… Так вот. Я тогда работал у Саламонского. И Володя тоже. Правда, наши отношения уже тогда были вконец испорчены. Во-первых, потому что у нас разный подход к работе с животными. Он вам не рассказывал?

– Что-то такое упоминал, – сказал я, снимая салфеткой пивную пену с усов, – но я не интересовался подробней.

– Оставим это. – Дуров продолжал вращать вино в бокале, сосредоточившись на нем. – Так вот, официально было объявлено, что Саламонскому удалось выкупить цирк братьев Никитиных. И даже отдельным пунктом прописать, что они больше не будут работать в Москве.

– Хотя потом они вернулись.

– Да. Но это не суть важно. Это – уже не та история. Так вот. Как я говорил, о договоре Саламонского и Никитиных было объявлено официально. Но были и слухи, которые в прессу не попали.

– Какие?

– Говорили… неважно – кто… что никаких денег братьям Никитиным Саламонский не платил. Что он якобы нанял людей, которые сумели так провести переговоры, что Никитины сами отказались от цирка совершенно бесплатно. Да еще и пообещали уехать из Москвы. Как вам такая история? Невероятна?

– Невероятна, – кивнул я. – Только что разговаривал с одним человеком, который по просьбе Никитиных пять лет назад выяснял – обладает ли Саламонский необходимыми средствами для покупки их цирка.

– И как? У Саламонского, по словам вашего человека, были деньги?

– Не у него самого. Скорее как раз у той самой банды, про которую вы говорили.

– Хм… – задумался Дуров, перестал вращать бокал и поставил его на скатерть. – Впрочем, были деньги или не были, но вот и вы подтверждаете – Саламонский не сам переиграл конкурентов. У него были помощники, и помощники криминального характера.

– Точно так.

– Вот что еще интересно, – продолжил Дуров. – После того как Саламонский, казалось, выиграл у конкурентов, вдруг в его собственном театре начинаются все эти странные и страшные трагедии!

– Более того, – сказал я, – вот вам еще интересная информация. Эта банда, что помогала Саламонскому, через некоторое время исчезла из Москвы, и одновременно прекратились «смертельные номера»!

– Да? – взволновался Дуров-младший. – То есть вы думаете, что это… они?

Я со стуком поставил стакан.

– Я сейчас думаю, что эти бандиты обязательно замешаны в тех убийствах. И в убийстве Гамбрини, – твердо сказал я. – Пять лет назад убийства кончились, после того как они исчезли из Москвы. Но стоило им появиться, как убийства возобновились… Кажется, возобновились.

– Но как?

Дуров вынул портсигар, достал оттуда тонкую папиросу и прикурил от свечки. Я катал между рук пустой стакан.

– Не хотел бы я так думать, но ничего другого на ум не приходит, – со вздохом сказал я. – Варианта тут два. Или у бандитов в цирке свой человек, или…

– Или убийца – сам Саламонский, – завершил Дуров.

Я кивнул.

15

Сыскное отделение

– Нет! – уверенно сказал Дуров. – Не верю в то, что Альберт Иванович – убийца.

– Хорошо, – кивнул я. – Но ведь вы сами, Анатолий Леонидович, сказали, что во время всей этой истории с цирком Никитиных публика потеряла интерес к цирку Саламонского. А вот теперь вспомните, когда начались «смертельные номера» – много ли было пустых мест в зале?

– Ни единого. Даже в проходах сидели.

Я поднял палец.

– То есть, – удивленно произнес Дуров-младший, – вы считаете, Альберт убивал своих же артистов только для того, чтобы вернуть публику? Это такой рекламный трюк?

Я пожал плечами и налил себе еще пива в стакан.

– Вы и сами знаете, Анатолий Леонидович, сейчас ради денег человек может пойти на все.

– Да, конечно, – согласился Дуров, – но Саламонский не из этих – нуворишей, скоробогатых. Да, с артистами он бывает груб и прямолинеен. Но это прямолинейность профессионального свойства – он такой же «цирковой», как и мы. Мы – ремесленники, а не институтки. Он груб, но он – наш, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Человек с возрастом меняется, – заметил я.

– Нет-нет, – замотал головой Дуров. – Думаю, ваша версия о виновности Саламонского совершенно несостоятельна. Я бы лучше поговорил о другой.

– О том, что у бандитов в цирке есть свой человек? И не просто свой человек, а такой, который нанялся незадолго до тех «смертельных номеров» и работает в цирке до сих пор?

– Да, – сказал Дуров. – Видите ли, когда Никитины забрали у Саламонского часть публики, финансовые дела Альберта расстроились. Он урезал зарплаты и очень многих уволил – не артистов, нет, а обслугу. Несколько официантов из ресторана. Второго гардеробщика, несколько конюхов, кого-то из зверинца, трех или четырех униформистов и так далее. А потом, когда дело с Никитиными было решено и начался новый подъем, пришлось заполнять эти вакансии. Тогда на работу нанялось довольно много народу – среди них вполне могли быть и пособники бандитов. Вполне вероятно, что кто-то из нанявшихся тогда работает и сейчас.

– Да… – задумался я, – в этом есть резон. Как бы узнать – кто эти люди?

Анатолий загасил докуренную папиросу о дно хрустальной пепельницы.

– Я могу это узнать, – просто сказал он. – Все-таки я прослужил в цирке Альберта несколько лет. И смею надеяться, что многие там – до сих пор мои друзья. Я схожу в цирк, переговорю с ними и составлю, возможно, список, который вы вполне сможете проверить.

– Благодарю, – сказал я.

Анатолий позвал полового и попросил счет. На мое предложение разделить его по-честному, он ответил категорическим отказом.

– Вы, по сути, ничего и не съели. А уж бутылку пива и за трату считать не стоит, – сказал он.

Когда половой принес счет, я заглянул в него краем глаза по своей репортерской привычке совать нос в любую бумажку.

Да… хорошо, что я не имею привычки пить бордоские вина…

Мы договорились встретиться завтра в полдень перед цирком и расстались на этом.


Уже стемнело, когда я вернулся домой. Маша с тревогой сообщила, что днем заходил околоточный надзиратель и просил меня явиться в Малый Гнездниковский переулок, в известное мне здание, на свидание с Захаром Борисовичем Архиповым, который будет ждать меня хоть до полуночи в своем кабинете номер 205.

– Что-то случилось, Володя? – спросила Маша.

– Все хорошо, – ответил я беспечно. – Это я собираю материал для статьи.

– Ты же хотел перестать репортерствовать.

– Ну, уж больно интересные события, прости.

– И когда ты мне расскажешь?

– Сейчас не буду, а то потом написать не смогу – ты же знаешь.

Маша кротко вздохнула. Мне показалось, что она не поверила ни одному моему слову. Тем более что супруга моя не раз видела, как я уезжал на сбор информации как на легкую прогулку, а возвращался обратно чуть не мертвым и изувеченным. Причем иногда меня не было неделями. Но она не перечила, полагая, что я и сам уже достаточно взросл, чтобы отвечать за свои поступки.

Наскоро перекусив, я снова оделся, намотал теплый шарф, обулся в высохшие у печки ботинки на меху и, выйдя на улицу, пешком пошел в Гнездниковский, где помещалась московская Сыскная полиция.

Путь был недалекий, и я даже не успел особо замерзнуть, когда открыл дверь трехэтажного особняка, выкрашенного все тем же персиковым цветом, которым предписывалось красить фасады. Внутри стояла конторка темно-коричневого дерева, за которой помещался дородный господин. Он спросил меня о цели визита, записал в гроссбух мои фамилию, имя и отчество, проставил время прихода и указал на лестницу.

– Пожалуйте на второй этаж, а там – направо. Кабинет 205 – это вторая дверь по правой же стороне.

– Благодарю.

Я поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа горела только одна лампа – видимо, из экономии. Вероятно, почти все сотрудники уже разошлись по домам – было тихо, и мои шаги гулко отдавались по стенам.

«Неуютное ощущение…» – подумал я и постучал в дверь кабинета с латунной табличкой «205. Следователь Архипов З.Б.»


Захар Борисович сидел за столом и читал книгу при свете настольной лампы. За его спиной на стене между окнами, забранными решеткой, висел непременный портрет императора. Перед сыщиком стоял стакан с недопитым чаем. Он поднял голову, захлопнул книгу и протянул ее мне.

– Владимир Алексеевич! Не подпишете?

– Что это?

Я взял книгу в руки. На обложке не было никакого названия – похоже, она была переплетена в частной мастерской. Но когда я открыл ее и увидел, что внутри, эта книга чуть не выпала из моих рук!

– Откуда? – ошарашенно спросил я.

– Да-с, – с довольной улыбкой Архипов откинулся на стуле, – у нас тут в сыскном отделении можно найти много чего интересного! Увы, оригинальной обложки не сохранилось. Но все остальное – вот. Можно сказать, библиографическая редкость!

Библиографическая редкость… И правда. Это был чудом уцелевший экземпляр моих «Трущобных людей», весь тираж этой книги сгорел в печи Сущевской полицейской части после приказа цензоров в 87-м.

Я держал ее в руках, как отец держит потерянного и вновь обретенного ребенка. У меня сохранилось всего два экземпляра, и я был уверен, что они – все, что осталось от тиража. Книга, как мне говорили, разошлась в списках, но вот – вот еще один экземпляр…

– Кто-то из полицейских спас ее, – сказал Архипов, вероятно, угадав, о чем я сейчас думаю, – сорвал обложку и унес под мундиром. Представляете!

– И кто этот полицейский?

– Неважно, – улыбнулся Архипов, – так подпишете?

– Отдайте ее мне, – попросил я, – или продайте.

– Увы, – еще шире улыбнулся Архипов, – никак не могу. Книга эта оприходована в качестве вещественного доказательства. Ей присвоен номер. А вещественные доказательства, да еще и пронумерованные, из этого здания выносить строго запрещается.

Я пролистал книгу и еще раз осмотрел ее. Похоже, за эти двенадцать лет книгу часто читали.

Вздохнув, я принял от Архипова ручку и написал:

«Сыскному отделению города Москвы. И под рубищем бьется человеческое сердце. Владимир Гиляровский, 23 декабря 1899 года».

Прочитав мою надпись, Архипов кивнул.

– Спасибо, Владимир Алексеевич, прекрасные слова. Конечно, я бы предпочел, чтобы вы написали: «и под мундиром», но требовать у вас этого не буду. Садитесь, пожалуйста, разговор будет не сказать чтобы долгим, но важным.

Я сел.

– Извините, не могу предложить вам чаю, – продолжил сыщик, – куб остыл, кипятка больше нет. Хотите что-нибудь покрепче? У нас, конечно, не принято на работе, но кое-что имеется.

– Нет, спасибо, – ответил я, – лучше сразу к делу.

– Ну, на нет и суда нет, – улыбнулся он. – Люблю эту поговорку.

Архипов коротко рассмеялся и тут же стер всю веселость со своего лица. Немного наклонившись вперед, он устремил на меня пронзительный взгляд.

– Гиляровский, что вы вообще делаете в цирке Саламонского?

– Готовлю материал про новогоднее представление, – ответил я, так же прямо и неотрывно глядя ему в глаза. Ничего – играли мы в «гляделки» и не с такими господами.

– Нет, Владимир Алексеевич, простите, так не пойдет. Вы уж сразу представьте себе, что все ваши карты передо мной открыты. Давайте уж будем исходить из того, например, что ваши перемещения за последние дни мне известны. И известны даже подробности некоторых ваших разговоров.

– Что же, – недовольно, но с внутренней тревогой, спросил я, – вы за мной следили, что ли?

– Опустим этот момент, – твердо ответил Архипов.

– Но по какому праву? Я – журналист. Не преступник, не революционер, не совершал ничего противозаконного. По какому праву вы за мной шпионили?

Архипов взял со стола мою книгу и убрал ее в ящик стола. А потом внимательно на меня посмотрел.

– Не по праву. По необходимости. Убит Артур Гарибян. Вероятно, завтра будет убит кто-то еще. Я стараюсь предотвратить эту смерть. Вот и все. И для этого использую все имеющиеся возможности. В том числе и слежку за вами. Просто потому, что вы проявляете высокую активность в этом деле.

Я сердито крякнул.

– Вы говорите, что стараетесь предотвратить новую смерть. Я тоже.

Архипов кивнул:

– Я так и предполагал. Но зачем? Хотите собрать материал для газеты?

– Нет. Меня попросили.

– Кто?

– Кто только не просил! Это и неважно. Вам-то это зачем?

– Был ли среди них, – спросил сыщик, – Владимир Дуров? Впрочем, не отвечайте. Я уверен, что да.

Я пожал плечами. Спорить или скрывать, кажется, не было никакого смысла.

– Вы знаете, что Дуров – среди подозреваемых? Ему запрещен выезд из Москвы на период следствия.

Я кивнул.

– Знаете ли вы, что в его гримерной комнате был обнаружен пузырек из-под стрихнина?

– Да. Он мне сказал.

– Знаете ли вы, что у Дурова с Гамбрини была давняя взаимная неприязнь.

– Да, но только неприязнь.

– Кое-кто из артистов употреблял такое сильное слово, как «ненависть».

– Ну! – возразил я. – Слово чересчур сильное! Во всяком случае, со стороны Дурова не было никакой ненависти к Гамбрини.

– Гарибяну, – поправил меня Архипов.

– Гарибяну, – согласился я.

– Знаете ли вы, что в тот момент, когда Гарибян выпил стрихнин, Владимир Дуров находился поблизости от него. Как он утверждает – в своей гримерной. Но никто подтвердить его алиби не может – в тот момент свидетелей не было.

Я вспомнил, что во время представления Дуров действительно покинул директорскую ложу за некоторое время до номера Гамбрини.

– Но вы все равно его не арестовали? – спросил я.

Архипов расслабился и откинулся на спинку стула.

– Да. У нас есть против Дурова только косвенные улики.

– Ага! – сказал я. – А как же пузырек? Вы проверяли отпечатки пальцев?

– Конечно. На пузырьке есть чьи-то отпечатки, но они смазанные и узнать по ним, кто именно брал пузырек, мы не можем.

«Значит, Лиза в безопасности», – подумал я с внезапным облегчением.

– Кроме того, пузырек в комнате Дурова валялся на полу, недалеко от двери, что подтверждает его утверждение, будто его подкинули. Только если господин Дуров не настолько хитер, чтобы инсценировать все это.

Я задумчиво покачал головой. Дуров был, несомненно, хитер, как и многие цирковые артисты.

– Ну, хорошо, – возразил я, – похожие убийства в цирке Саламонского были и пять лет назад. Тогда тоже велось следствие. Я уверен, что вам доступны его результаты. Так вот – по ним можно заподозрить Дурова?

– Увы, этим делом занимался один наш сотрудник, который был уволен. Я, естественно, взял в архиве папку с теми делами. Но розыск велся спустя рукава, протоколы составлялись неряшливо и без особого внимания к деталям.

– За что уволили прежнего следователя? – спросил я.

Архипов поджал губы:

– Честно?

– Хотелось бы.

– Я скажу вам, но только при условии, что это останется между нами.

Опять!

– Хорошо. Это останется между нами – даю слово.

– За взятки. По личному приказанию Дмитрия Федоровича.

– Трепова? Обер-полицмейстера?

– Да. Из этих протоколов совершенно невозможно понять, кто где находился в момент убийств. Так что получается полная, я бы сказал, ерунда. У Дурова, вероятно, был мотив, была возможность, но прямых доказательств нет. Потому его под стражу не заключали, а оставили на свободе.

– Под наблюдением? Как и меня?

– Опять вы за свое, – улыбнулся вдруг Архипов.

– Так что же вам от меня надо? – спросил я нетерпеливо. – Говорите и я пойду спать.

Сыщик вдруг неловко прокашлялся.

– Владимир Алексеевич, у меня есть четкое ощущение, что в своем расследовании вы продвинулись намного дальше, чем мы. Конечно, я мог бы вас вызвать официально, повесткой. Снять допрос по всей форме. И если бы вы начали что-то утаивать от следствия, я бы смог привлечь вас по закону.

– Что же вам мешает? – насмешливо спросил я. Уж что-что, а хранить инкогнито своих информаторов меня научили еще со времен работы в «Московском листке» – сам Николай Иванович Пастухов как-то спас меня от гнева генерал-губернатора Долгорукова, не выдав князю, кто именно написал под псевдонимом «Свой человек» про страшные последствия пожара на фабрике Морозовых.

– Мне ничего не мешает, – ответил просто Архипов. – Скажем так – я уважаю вас как литератора и человека. Кроме того, я полагаю, что в какой-то момент вы все же сумеете докопаться до истины. Возможно, вы сделаете это раньше меня. И когда вы это сделаете, вам понадобится помощь полиции – чтобы арестовать убийцу. Так?

– Думаю – да.

– Так вот, – продолжил Архипов, – я вызвал вас сюда с одной только целью. Если вы все же обгоните меня, пожалуйста, не старайтесь схватить злодея самостоятельно. Судя по всему, это человек умный, решительный и очень жестокий. Позвольте это сделать нам.

– Да-да, – усмехнулся я, – все лавры Шерлока Холмса, как правило, достаются инспектору Лестрейду.

Архипов только махнул рукой:

– Уверяю, в газетах мое имя не появится. Мы можем даже сделать официальное заявление, что убийца пойман именно вами, а полиция подключилась в последний момент. Да – даже не сыскное отделение, а просто полиция. Поймите, мне важнее, чтобы этого преступника арестовали. Обязательно арестовали.

– Почему?

– Он слишком умен. Чем меньше таких умных мерзавцев будет ходить по Москве – тем нам и вам спокойней.


Я не стал ничего обещать. Да и Архипов не настаивал, считая, что само развитие событий заставит меня воспользоваться его предложением. Мы расстались, и я поехал домой. Только войдя в гостиную и включив свет, я понял – до Рождества остались сутки. Завтра вечером – новое представление.

И новая смерть.

16

Список Дурова

Наступило 24-е. Оберточная бумага и полотно были сняты. Утром я съездил на Театральную и все-таки купил на базаре прекрасную елку, которую дворник установил нам в ведре, закрепив при помощи деревянной крестовины. Хорошо, что подарки я купил и упаковал еще заранее, – договорившись с Машей, что она начнет наряжать елку без меня, я поехал на Цветной бульвар.

Анатолий был уже там. Поздоровавшись, он предложил войти внутрь и посидеть в цирковом ресторане.

Сдав одежду в гардероб, мы уселись за столик и заказали закуски.

– Ну что? – сразу спросил я. – Вам удалось составить список?

Дуров-младший кивнул.

– Да. Это оказалось несложно.

– Покажете?

Дуров вынул из внутреннего кармана своего пиджака четвертинку листа бумаги, но не отдал мне.

– Список небольшой. Всего три человек. И, кстати, один из них – вон тот буфетчик.

Я скосил глаза. За стойкой скучал высокий мужчина в белом пиджаке. Волосы его были коротко подстрижены, а лицо – чисто выбрито. Я обратил внимание на его губы – они были так тонки, что казалось, будто он их нарочно подворачивает внутрь.

– Федор Рыжиков. Взяли пять лет назад официантом. Дорос до буфетчика.

– Так, – кивнул я.

– Второе блюдо нашего обеда пахнет не так приятно, – объявил Анатолий Леонидович, – это конюх Шматко, больше известный как Муму.

– Почему Муму? – удивился я странному прозвищу.

– Потому что немой. Он тоже нанялся пять лет назад, но как был конюхом, так и остался. Человек он немного того, – Дуров покрутил пальцем у виска, – и на него сваливают всю самую грязную работу. По мне, так для нас он никакого интереса не представляет. А вот третий пункт списка… Это да… Честно говоря, я и сам был удивлен.

– Кто же это? – подался я вперед.

Дуров медленно, как торжествующий игрок в покер, перевернул свою бумажку и положил ее фамилиями вверх. Первые два имени я уже знал. Знал и третье, хотя совершенно не предполагал его здесь увидеть. В конце списка значилось имя Лили Марсель (Елизавета Макарова).

– Вы знаете Лиззи? – спросил меня Дуров.

– Немного, – промямлил я, – мы виделись пару раз.

– О! Это забавная натура! Она хороша, как богиня, знает это и пользуется без всякого стеснения. Из нее вышел бы прекрасный охотник – реагирует на любое движение дичи и тут же – бах! Наповал. Остерегайтесь ее.

Я закашлялся.

Дуров посмотрел на меня настороженно:

– Вы ведь точно – только виделись пару раз? – спросил он.

– Два-три раза, – почти не соврал я.

– А мне показалось, что вы покраснели…

– Жарко натоплено, – промямлил я, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки.

Дуров высоко поднял правую бровь. Потом левую. А потом громко хмыкнул.

– Ну, ладно, – сказал он, – просто хочу вас предупредить. Мадемуазель Лили – абсолютно испорченная натура. Во-первых, она не делает различия между мужчинами и женщинами…

– О!

– Во-вторых, несмотря на крайне игривую манеру общения, ее интересует не страсть сама по себе, а только деньги. Только деньги. И – много денег.

Дуров взял кусочек соленого огурца с тарелки, с аппетитом его пережевал и добавил:

– Однако при всем этом Лиззи глупа. У нее есть звериный инстинкт – это да. Но додуматься до таких убийств? Нет. Не верю.

Я еще раз скосился в сторону буфетчика.

– Этот, как его? Рыжиков, – сказал я задумчиво, – получается как единственный из по-настоящему подозрительных. Если не считать Саламонского.

– В Альберте я уверен, – прервал меня Анатолий.

– Понятно.

Я не стал передавать Дурову-младшему сомнений следователя Архипова по поводу его старшего брата. Была и еще одна загадка. Дуров говорил, что пять лет назад денег у Саламонского на выкуп цирка братьев Никитиных не было. А главный «ангел» Арцаков утверждал, что были. Вернее, не у него самого, а у Тихого. Получалась неувязка.

– Пойдемте, я вам кое-что покажу, – поднялся Анатолий Леонидович.

Я прошел за ним по уже хорошо знакомому мне круговому коридору, огибавшему манеж, потом по центральному проходу – до манежа репетиционного.

– Встанем вот здесь, – указал Дуров на груду сваленных вместе кусков декораций, – а то он нас увидит.

– Кто?

– Брат, – Анатолий указал на манеж.

Там и вправду стоял Владимир Леонидович – в серой рубахе, брюках и маленькой шапочке на голове. Судя по всему, на этот раз он был трезв.

– Ну, что ты копаешься? – крикнул Дуров-старший куда-то вбок. – Время! Ванька! Время!

– Да тут застежка погнулась! – послышался голос карлика.

Я хотел высунуться подальше, чтобы увидеть его, но Дуров-младший положил мне руку на плечо и удержал.

– Не надо, – прошептал он, – Володя работает, не будем его отвлекать.

– Готов! – раздался радостный крик Ваньки. – Давайте!

Дуров-старший вскинул руки вверх, повернулся к несуществующей публике и объявил:

– Дамы и господа! Разрешите вам представить купца первой гильдии Акакия Макакиевича Мартышкина! Мужчина он видный, статный и солидный, торгует чем придется, в барыше не ошибется! Лишнего не возьмет, пока вчистую не оберет! Акакий Макакиевич! Прошу!

На манеж выбежала маленькая безобразная обезьянка, одетая в купеческий кафтан. За нею – Ванька, несший в руках лоток с яблоками.

– А с ней и приказчик ловкий, ростом с морковку – Иван Иванович Полукопеечный! – объявил Дуров-старший. – Чем сегодня торгуете, почтенные?

– А вот яблочки румяные! – тонким голосом завопил Ванька. – Спелые да сладкие! Налетай, подешевело – было рубль, стало два!

Обезьянка ловко взобралась на плечо Ваньки и уселась там.

– Товарец-то стоящий? – спросил Дуров. – Не червивый? Не мороженый? Дай-ка на пробу.

Обезьянка схватила яблоко и протянула его дрессировщику. Но как только он протянул руку, чтобы взять яблоко, Акакий Макакиевич тут же откусил от него большой кусок.

– Э! Так дело не пойдет! – заявил Дуров. – Дай-ка мне другое!

Обезьяна уронила надкушенное яблоко в лоток, схватила другое и снова откусила уже от этого.

– Да что же это такое? – возмутился Дуров.

– А это, господин хороший, – заверещал Ванька, – мой хозяин тебе показывает, что у него все яблочки чистые! Без червячка, без гнилушечки.

– Я уж и сам вижу, – согласился Дуров. – Отсыпь-ка мне фунта два.

Он достал из кармана бумагу и ловко свернул большой кулек. Обезьяна стала выхватывать из лотка Ваньки яблоки, надкусывать и бросать их в Дурова. Яблоки летели куда угодно, но только не в кулек. Одно из них даже угодило дрессировщику в лоб.

– Стой! Стой, черт! – закричал Дуров. – Не надо мне твоих яблок! Они у тебя все порченые!

– Ах так! – ответил Ванька. – Товар взял, так и рассчитывайся!

– Да за что же? Яблок не купил, да еще и по лбу получил! Это что за торговля?

– А вот я городовому свистну! – крикнул Ванька и засвистел.

На манеж выбежала мохнатая собака, на голову которой привязали фуражку городового. Она остановилась около Ваньки и завиляла хвостом.

– Здрасьте, Шарик Барбосович! – громко обратился к собаке Ванька. – Вот вам от моего хозяина, Акакия Макакиевича подарочек на Рождество!

Он вынул из кармана сосиску. Собака встала на задние лапы.

– А городовой-то у вас – прикормленный! – закричал Дуров.

– Это не взятка! – возразил Ванька. – Это традиция! Шарик Барбосович! Вот тут проходимец нам коммерцию нарушает. Сам яблочек наших набрал, а платить не хочет!

Он указал на Дурова. Собака-городовой повернулась к Дурову и залаяла на него.

– Смешно, – улыбнулся я. – И ко времени. Завтра как раз все эти городовые и дворники пойдут по квартирам шастать за рождественскими подарками.

Дуров-младший кивнул.

– Хорошо, – сказал он, – пусть работают. Пойдем, не будем им мешать.

Мы так же тихонько пошли вдоль арены, стараясь держаться подальше, чтобы Владимир Леонидович нас не заметил. Правда, мне показалось, что он все же посмотрел в нашу сторону, но не показал, что узнал.

– Куда мы идем теперь? – спросил я у Анатолия.

– Надо же вам посмотреть на Шматко. На Муму, конюха.

Я кивнул.

Вход на конюшню был в самом конце цирка – недалеко от служебного входа. Вделанные в стену деревянные ворота вели в стойла. Пройдя насквозь, ты попадал в «бочку» – крытый конный манеж небольшого размера, а оттуда – в амуничную и кузницу. Но на конюшне Шматко не оказалось. Старший конюх сказал, что послал Муму за ветеринаром – у одной кобылы ночью случились колики.

– Подождем в «бочке»? – спросил Дуров.

– Хорошо.

Мы сели на лавку за барьером, наблюдая, как мальчонка лет двенадцати гоняет на корде белого орловского рысака.

– Понравился вам номер? – спросил Анатолий.

– Да.

– А ведь это я его придумал. Три года назад.

– Вот как?

– Я понимаю, – быстро сказал Дуров-младший, – вы думаете, я обвиняю брата в… В том, что он позаимствовал у меня номер.

– Нисколько.

– Нет, я не обвиняю. Нет. Хотя… Это далеко не в первый раз. Да. Но это не очень хорошо.

Я повернулся к Анатолию.

– Насколько мне известно, такое заимствование – это обычная практика. Во всяком случае, так мне говорил сам Владимир Леонидович…

– Да, конечно, – смутился Дуров-младший. – Но понимаете, нас начинают путать. Фамилия одна. Номера либо похожи, либо идентичны… Конечно, знатоки, любители цирка – они прекрасно осведомлены, кто есть кто. Но вот простая публика…

Мальчик остановил лошадь и, щелкнув бичом, пустил ее в другую сторону.

– Поэтому вы в ссоре? – спросил я.

Дуров вздохнул:

– Не только поэтому.

– Ваш брат как-то упоминал о разных подходах к дрессуре.

Анатолий кивнул.

– Да. На самом деле он – гений дрессировки. Говорю вам это сейчас и больше никогда не скажу. Если честно, то его методы – пусть более затратные по времени и количеству усилий, они… Они более честные по отношению к животным. Он дрессирует мягко, не причиняя животным боли. Это долго, да. И не дает быстрого и яркого результата. Но такая дрессура работает на него.

– Как?

– Публика, зная его метод работы, конечно же, считает его лучшим дрессировщиком России. Каждый дурак может запугать животное и тем заставить его делать все, что угодно. А он обходится без боли. Он любит своих артистов.

– А вы?

Анатолий отвернулся.

– А я – по другой части.

– Но вы более знамениты, чем ваш брат.

Дуров-младший кивнул.

– Пока – да. Но – пока. Вы, Владимир Алексеевич, думали о том, каким останетесь в памяти потомков?

Я пожал плечами:

– Никогда не задумывался. Я – репортер. Заметка живет только один день.

– Но вас называют королем репортеров.

– А вас – королем шутов, – парировал я.

Дуров горько рассмеялся.

– Вот сидят два короля, – сказал он. – Два короля без корон, королевств и придворных. Завтра умрем – никто про наши величества и не вспомнит. Вот, что за черт, работаешь, из кожи собственной вылазишь, как Царевна-лягушка, а потом – суп с котом. Никому это все не нужно. Вернее – нужно на один вечер. И все. Посмеются, похлопают и – домой, под бочок к жене.

– Да будет вам!

– Да, действительно. Извините, накатывает. Вы знаете, что клоуны в жизни – самые злые, ворчливые и рефлексирующие существа? – Он вдруг замолчал и вытянул палец. – Посмотрите туда!

Я взглянул в направлении, указанном Дуровым, и увидел, как по противоположному проходу медленно идет человек – из-за барьера были видны только его кудлатая голова и плечи. Дуров встал:

– Догоним?

Мы бросились догонять конюха. Анатолий ухватил его за рукав уже на середине конюшни. Муму остановился и покорно повернулся к нам.

– Привет, борода! – весело сказал Дуров-младший. – Узнаешь меня?

У немого действительно была нечесаная серая борода. А в дополнение к ней сморщенное лицо с глубоко запавшими глазами и нос картошкой. Низкий лоб вкупе с выдающимися надбровными дугами выдавали бы в Шматко человека недалекого, но склонного к диким поступкам – правда, только если верить физиогномистам. Я же частенько встречал людей самой звериной наружности, которые тем не менее были куда как человечнее многих обладателей безупречной аристократической внешности.

При виде Дурова Муму заволновался, замычал и начал мелко кланяться.

– Узнал! – довольно сообщил мне Дуров-младший и повернулся к своему собеседнику: – Ну, как ты живешь?

Конюх закивал головой и стукнул себя по груди. Хорошо, мол, спасибо.

– Не замучили тебя тут?

Немой отрицательно завертел головой.

– А не женился еще? – спросил Дуров.

Конюх засмущался, как подросток, и, наклонив голову вбок, замахал грязной ладонью.

Дуров снова повернулся ко мне.

– Хотите с ним поговорить? – спросил он. – Ответов совершено ясных не будет, но наш Муму и без слов достаточно красноречив.

«Рефлексы! – подумал я. – Вот человек, который прост и несведущ в этих материях. Кроме того, за неимением слов, он будет реагировать ярче».

– Скажи мне, дядя, – обратился я к Шматко мягко, – ты ведь пять лет назад нанялся сюда в конюшню?

Конюх внимательно выслушал меня, а потом что-то загулил и начал пожимать плечами.

– Ну! – сказал Дуров. – Этого он, как видите, уже не помнит. Для него пять лет – срок слишком давний.

– Хорошо, – согласился я, – а знаком ли тебе Дёмка Тихий?

В глазах немого вдруг промелькнул страх. Он на секунду застыл, а потом яростно стал мотать головой.

– Не знаешь такого, – кивнул я, уже будучи в полной уверенности, что прозвище Тихого немому известно. – И последний вопрос. Может, ты случайно видел… или слышал, кто тут артистов у вас убивает, – последнее слово я выделил нарочно и впился в лицо конюха.

Тот плотно сжал губы, нахмурился и снова замотал головой. А потом отвернулся и быстро пошел к выходу из конюшни, не реагируя на окрики Дурова.

– Ну вы и спрашиваете, – сказал тот, когда Шматко вылетел из ворот конюшни. – Прямо берете быка за рога.

– Это специально, – пояснил я. – Мне важней были не его ответы, а его реакция. Рефлексы.

– Рефле-е-ексы! – важно кивнул Дуров-младший. – Это вы моего братца наслушались про рефлексы?

– Не только его.

– Ну и как вам рефлексы нашего Муму?

– Очень интересно, – ответил я коротко.

– Не расскажете?

– Обязательно. Но чуть погодя. Хорошо?

Дуров кивнул:

– Рефлексы – это правильно. Только знаете, какой главный рефлекс?

– Боязнь боли?

– Да. Даже не надо ее применять. Главное – показать, что ты хочешь ее причинить.

Мы дошли до гардероба. Но не успели еще попросить подать свою одежду, как пожилой гардеробщик, перегнувшись через стойку, зашептал Дурову:

– Анатолий! Ты слышал?

– Про что? – спросил Дуров-младший.

– Про афишу?

– А что про афишу?

– Ее полчаса назад снова повесили. И вот тебе!

– Что с ней? – спросил я, предчувствуя нехорошее.

– Повесили афишу. И рядом униформиста поставили. А тут двое – вроде как рабочие. Несут фанеру. Большоооой лист такой. Несли-несли и уронили – первый как будто поскользнулся.

– Ну?

– Баранки гну! Этот-то – Петруха, который униформист, – бросился помогать. Помог на свою голову. Энтот встал и – спасибо говорит. И пошли. И все.

– Как все? – спросили мы с Дуровым.

– Ну, и все. Петруха и стоит дальше. А тут подбегает к нему человек и туда – тычет в афишу – смотри, черт, чего охраняешь. Энтот Петруха и поворачивается. А там – уже!

– Череп? – спросил я.

– Он самый. Они, стало быть, когда первый упал, второй фанеру энту и привалил к афише. И загородил. А что там – кто написал – второй ли или кто еще, – никто не знает.

– А сам-то ты как узнал? – спросил Дуров. – Ты же отсюда этого видеть не мог?

– А рассказали, – сказал гардеробщик, – тут потом такая карусель пошла! И директриса прибежала, и еще какие-то люди.

– Афишу сняли? – спросил я.

– Не-е-ет. Приехал Саламонский и говорит – оставьте, мол. Чему быть, того не миновать.

Дуров попросил свое пальто. Пока гардеробщик ходил за ним, Анатолий Леонидович мрачно сказал:

– Альберт сдался. И решил – хоть рекламу сделает. Мерзко.

Одевшись, он повернулся ко мне:

– Вы едете?

– Нет, – ответил я. – Мне нужно поговорить с еще одним человеком.

Он пожал мне руку и вышел.

Мне действительно нужно было поговорить с еще одним человеком. Хотя, видит бог, совершенно этого не хотелось.

17

Племянница

– Опять вы! – поморщилась Лиза, когда я вошел в ее гримерную. – Вы же обещались не преследовать меня!

Девушка явно только что пришла и еще не успела раздеться. В руках у нее была меховая шапочка с пером, снег таял на плечах шубки, отчего она намокла и показалась мне вдруг старой и не такой уж красивой. А из какого меха ее сшили, вдруг подумалось мне, – не из того ли, который лает по подворотням?

– Уходите!

– Нет, – твердо ответил я, – не уйду, пока вы не ответите мне на несколько вопросов.

– Я не буду отвечать ни на какие ваши вопросы! – заявила Лиза. – У меня сегодня выступление. И вы мне мешаете!

– Нет, будете, – упрямо сказал я. – Вы знаете, что я ищу убийцу. В том числе и убийцу вашего дяди, гимнаста Беляцкого. И вы знаете, что сегодня – очередной «смертельный номер». На афише нарисовали череп. Опять.

– Я знаю.

– Откуда?

– Я пришла через пять минут.

– Значит, вы знаете, Лиза, что кто-то из артистов сегодня может умереть – возможно, и вы сама. Ответьте мне на несколько вопросов, иначе…

– Что иначе?

– Иначе я попрошу допросить вас следователя Архипова, – соврал я.

Однако упоминание имени сыщика сыграло свою роль. Лиза скинула шубку и села. А потом кивнула мне на табурет у двери с тремя шляпными коробками.

– Смахните это на пол и садитесь.

Я так и сделал. Сел, закинув ногу на ногу, и посмотрел Лизе в лицо.

– Итак, Лиза, вы поступили в цирк пять лет назад?

– Да.

– Вас привел ваш дядя?

– Дядя?

– Беляцкий.

– Ах, дядя… да.

Я среагировал быстро и, если честно, неожиданно для самого себя:

– Это неправда.

– Что? – удивилась Лиза.

– Вы сказали, что в цирк вас устроил дядя. Но это не так. Вы мне солгали. Я это знаю точно.

Я ждал, что она сейчас начнет кричать, начнет спорить со мной, и был вовсе не готов к такому повороту событий. Не знаю, почему у меня вдруг сложилось точное понимание, что Лиза меня обманывала? Может быть, и раньше я вполне мог бы отличить в ее словах правду ото лжи – и только чувство, которое эта красивая молодая женщина вызывала в моей душе, делало меня слепым? Дело было не в том, как искусно она обманывала, а в том, как легко обманывался я сам.

Лиза просто пожала плечами:

– Ну, хорошо, раз вам это известно, то признаю – в цирк меня взял Саламонский.

Внутренне я оторопел, но постарался не показать это.

– Где вы с ним познакомились?

– А вот это не ваше дело, Владимир Алексеевич! – окрысилась Лиза. – Это дело между мной и Альбертом!

Память вдруг выбросила мне несколько картинок из прошлого – и Лизину руку на плече Саламонского в гримерной мертвого Гамбрини, ревнивый взгляд Лины Шварц, которую Альберт Иванович услал звонить в полицию в тот вечер, и позднее – слова Лизы о том, что директор обещал ей безопасность от полиции.

– Вы – любовница Саламонского, – утвердительно сказал я.

– Вам какое дело? Весь ваш допрос – это ревность! Вы ревнуете меня к Саламонскому – признайтесь! Все – ради этого. Вы хотите это услышать? Хорошо. Да, я любовница Альберта. Уже несколько лет. Довольны?

– А Лина знает? – спросил я.

– Мне все равно! – гордо ответила Лиза.

– А ваш дядя?

– Какой дядя?

– Беляцкий?

– Да бросьте! Ведь вы все уже поняли – никакой он мне не дядя! – нервно сказала Лиза и добавила: – Был. Это Альберт всем так сказал. И с самим Беляцким договорился, чтобы он выдал меня за свою племянницу. Иначе Лина меня бы на манеж не пустила.

– Ну, хорошо, – вздохнул я и нанес следующий удар.

– Вы знаете человека, которого зовут Демьян Тихий?

– Нет!

Не слишком ли поспешно она ответила?

– Вы хорошо знаете Шматко?

– Кого? – удивилась Лиза. И на этот раз ее удивление было неподдельным.

– Шматко, немого конюха, – пояснил я.

– Это Муму, что ли? Конечно, знаю.

– Что он за человек?

Лиза вытащила папиросу из лакированной китайской коробки с изображением дамы в алом кимоно с черным зонтиком. Коробка была яркой и, очевидно, совсем не китайской.

– Понятия не имею. Человек как человек. Немой. Конюх. Меня такие совершенно не интересуют. Вам-то до него какое дело?

– Никакого. А с буфетчиком… – я заглянул в список, – Федором Рыжиковым вы знакомы.

Лиза чиркнула спичкой.

– Бросьте, мы все тут знакомы друг с другом. Знаю я буфетчика, конечно, знаю. Опять-таки не мой тип.

«Ну, конечно, – подумал я, – для тебя они бедноваты…»

– Мадемуазель Макарова, – спросил я строго, – пять лет назад, когда вы в последний раз ассистировали дяде… извините, Беляцкому, – кто наливал воду в его бутылку?

– Вы думаете, я его убила? – спросила она, выпустив тонкую струйку дыма. – Зачем? Он был тихий, пришибленный человек. Собирался бросить цирк и уехать в Минск – там у него остались жена и дочка. Хотел там купить шапито. Но он бы прогорел, точно! Денег он скопил достаточно, но сам по себе был рохлей.

– Откуда вы знаете, что он скопил много денег? – заинтересовался я.

Лиза фыркнула:

– Он сам мне сказал.

– Хорошо. А с дрессировщиком Павлом Кукесом вы были знакомы?

– Нет. Я же только-только поступила в цирк. Тогда я не знала всех. Только Альберта и Беляцкого.

– Так.

– Еще вопросы будут? – спросила Лиза. – А то мне пора переодеваться.

– Совсем немного, – деловито ответил я, – в каких отношениях вы были с Гамбрини?

– В никаких, если вам это интересно.

Лиза старалась мне показать, что мои вопросы ей наскучили, но я, внимательно наблюдая за ее лицом, явно видел, что девушка напряжена. И решил выложить свой последний козырь.

– А вы знаете, куда Саламонский ходит играть в карты?

– Куда? – спросила она и зевнула.

– Есть тут неподалеку притон. Вернее, бордель одной майорши, – небрежно сказал я.

– По… Понятия не имею, – бросила Лиза и встала, давая понять, что разговор окончен.

Я тоже встал.

– Большое спасибо, – сказал я спокойно, – вы мне очень помогли.

Я повернулся, чтобы уйти, но Лиза вдруг позвала меня.

– Владимир Алексеевич!

– Да? – повернулся я.

Она стояла, опершись о стол. В пальцах ее дрожала дымящаяся папироса.

– Владимир Алексеевич, – произнесла она неожиданно тихо и проникновенно, – простите меня! Простите меня, я играла с вами – там, в кафе. Я очень испорченная… Я признаю это. Но не судите меня слишком строго. Вы ведь не знаете моей жизни. Да, вы правы, я знаю, кто такой Дёмка Тихий. Я знаю, что содержательница борделя – не майорша, а полковница. Вы ведь только что подловили меня, да?

– Да, – ответил я честно, – я понял, что вы знакомы и с Полковницей, и с Тихим.

– Еще бы! – горько сказала она и упала на стул. – Сядьте. Я хочу вам рассказать кое-что.

Я сел. Удивительно, но передо мной была та, прежняя, Лиза – та, которую я узнал несколько дней назад. Узнал и, чего уж греха таить, влюбился – пусть скоротечно, не по-настоящему, но все же… Конечно, теперь я был вооружен как своим опытом, так и предупреждениями Анатолия Дурова, но из-под блестящей змеиной кожи, в которую была облечена эта коварная молодая особа, вдруг выглянула обычная девчонка, жестоко битая жизнью. Да, она окаменела сердцем, она приспособилась, она стала, как плющ, обвивать все, на чем можно хоть немного удержаться. Но разве мог я упрекать ее в этом? Я вспомнил десятки таких же несчастных девушек, попавших в круговорот столичной жизни и опустившихся на самое дно – как опускаются утопленницы, – разбухая от пьянства, теряя не только привлекательность, но и сам человеческий вид. Я уже представлял себе ту историю, которую услышу. И не знал, верить ей или нет. Хотя она наверняка мало будет отличаться от сотен других историй, слышанных мной. И все они были правдой.

– Я родилась в Ростове, в хорошей семье – мой отец был земским врачом. Но мама умерла, когда мне было десять. И отец запил. Он был хорошим, но слабым. Он сгорел. Поехал к пациенту в дальнее село, решил там переночевать. Мне рассказывали, что он лег на сеновале – потому что лето, тепло. Но был уже очень пьян. И решил покурить…

Лиза с силой вжала свою папиросу в изящную пепельницу из стекла.

– Покурил… И я осталась одна. А потом пришел домовладелец и сказал, что выгонит меня на улицу – на паперти побираться. Если только я не буду с ним спать. А мне было всего тринадцать… почти четырнадцать. Я собрала вещи, которые остались от мамы, и снесла соседке – как раз хватило на билет до Москвы. Думала, поеду, устроюсь в хороший дом – на кухню, посуду мыть, стирать. А там – обживусь и что-нибудь придумаю. Но ничего такого не получилось. Он меня уже в поезде подцепил…

– Кто? Тихий?

Лиза посмотрела на меня и медленно кивнула.

– Д-да. Тихий. Он. Обещал пристроить…

– А пока суд да дело, – вставил я, – предложил пожить у его знакомой – женщины интеллигентной, полковничьей вдовы. Да еще и все время говорящей по-французски. Да? Так было дело?

– Так, – прошептала Лиза, – откуда вы знаете?

– Не вы первая, – ответил я грустно.

– В первый же вечер они дали мне пива. И я уснула от него. Проснулась – голая. Двигаться не могу – привязана к кровати. И кровь на простыне… Пока я спала, они меня лишили девственности… Простите, Владимир Алексеевич, я зря вам все это рассказываю.

Я стиснул кулаки.

– Нет-нет, – прорычал я, – не зря. Рассказывайте, Лиза. Я все запомню. Придет время – рассчитаюсь с вашими мучителями!

– Потом… сами понимаете – терять мне было уже нечего. Я стала проституткой. Даже без желтого билета.

– В четырнадцать?

– Да.

Я стукнул себя по колену.

– Вот скоты!

– Но однажды на Грачевку пришел Саламонский – играть в карты. И увидел меня. Увидел и пожалел. Он в тот вечер много выигрывал, и когда у Тихого уже не осталось денег, предложил сыграть на меня. И выиграл!

– Вот странно, – заметил я, – у Тихого же есть в компании и шулера. Как же они позволили Саламонскому так легко выигрывать?

– Они его подманивали, – ответила Лиза, – привязывали к себе. Ждали, когда он придет с большими деньгами играть, чтобы сразу взять куш.

– Ага.

– Так вот. Альберт меня забрал у Полковницы и Тихого, снял мне квартирку на Большой Татарке. И навещал меня… А чем я могла отблагодарить Альберта? Только собой. Так мы стали любовниками.

Я кивнул.

– Он же мне дал работу в цирке, учил меня, направлял. Я стала ассистировать. Потом тренировать свой собственный номер. И вот теперь я – здесь. И вы здесь. И вы меня допрашиваете. В чем я виновата, Владимир Алексеевич? В том, что я знаю Дёмку Тихого? Да, я знаю его. И будь проклят тот день, когда я его узнала! А теперь, простите, мне действительно надо переодеться к выступлению. Сегодня будет трудный вечер. У всех – Рождество, а у нас – почти как похороны.

Я встал.

– Простите меня, Лиза, за прежнюю грубость и нечуткость, – сказал я. – Расстанемся друзьями. Доброго вам Рождества.

– И вам, Владимир Алексеевич. Прощайте.

Я вышел в коридор и постоял немного, оглядывая стены, двери и тусклые лампочки. В центральном проходе между основной и репетиционными аренами уже нарастало оживление. Надо было ехать домой, помогать Маше с елкой и подготовкой ужина. Хотя какой ужин – вечером надо было снова ехать в цирк… Да… Все вернулось на круги своя. Точно так же несколько дней назад перед представлением я был здесь, только разговаривал с Гамбрини. С испуганным несчастным Гамбрини, будто предчувствовавшим свою скорую смерть. И что изменилось? Ни-че-го. Мое обещание Саламонскому предотвратить трагедию я, кажется, сдержать не могу. Остается только следить за развитием событий… Или нет?

Я быстро прошел в цирковую контору, попросил у служащего бумаги, набросал записку и попросил передать ее Лине или Альберту Ивановичу, если тот вдруг появится. Потом прошел в гардероб и задал один вопрос тому старику, который рассказал нам с Дуровым про череп на новой афише.

Одевшись, я увидел саму афишу и нарисованный на ней череп – рисунок был сделан в спешке, карандашом. Глазницы являли собой два незавершенных круга. Возле стояли несколько человек, среди которых я узнал репортера Кривоносова, писавшего под псевдонимом «Ищейка» в «Московский листок». Он тоже узнал меня, подмигнул и указал пальцем на череп.

Похоже, удержать эту историю внутри цирка не удастся.

18

Рождественское представление

Удивительно, насколько женщины бывают не чутки! Каких трудов мне стоило разъяснить Маше необходимость присутствовать на праздничном представлении в цирке. Мы даже немного поссорились – я ушел вечером, хлопнув дверью. Впрочем, я был уверен, что, немного посердившись, она все же поймет меня.

Я решил не брать извозчика и пошел пешком, через дворы. У цирка под фонарями толпился народ – многие, проходя мимо афиши, приостанавливались и смотрели на череп, шептались – похоже, весть о предстоящем «смертельном номере» уже разлетелась в московской публике. И точно – я заметил нескольких репортеров разных газет – с иными мы раскланялись, а других я постарался не заметить, впрочем, как и они меня. Хотя вне выполнения редакционных заданий мы, как правило, не чинились, но тут чувствовался напряженный нерв предстоящего события – и чем больше становилось репортеров, тем острее развивалось у них чувство конкуренции.

Я протолкался сквозь толпу, кивнул билетерам, отдал свое пальто в гардероб и, проскользнув мимо них, быстро ушел во внутренний коридор, где столкнулся нос к носу с Саламонским. Он был во фраке, но нервно мял свои ладони. Увидев меня, бывший директор резко остановился.

– А вот и вы! – недовольно сказал он. – Ну что? Что вам удалось узнать?

– Очень много, – ответил я нервно, – и у меня к вам есть несколько вопросов, Альберт Иванович. Вот только вы куда-то пропали.

– Ну и что? – вспылил Саламонский. – Вы что, меня подозреваете?

– Да, – сказал я просто, – вас тоже.

Он опешил. А потом начал надуваться, как индюк, решивший броситься в драку.

– Меня?! Да вы в своем уме?

– В своем, – уверил я. – Вот если бы вы нашли время ответить на мои вопросы, это было бы другое дело. А сейчас я подозреваю сразу несколько человек. Вы мою записку получали?

– Лина, – ответил он, поморщившись, – Лина сказала мне про вашу просьбу.

– И?

– Буфетчика я отослал и наказал, чтобы его сегодня не пускали ни под каким предлогом. И конюха тоже отправили домой. Но зачем?

– Лучше, если они сегодня побудут не здесь, – ответил я. – Надеюсь, что эти меры помогут.

– Думаете, кто-то из них?

– Не исключено.

– А я-то тут при чем?

Я не считал коридор лучшим местом для подобной беседы и хотел предложить продолжить ее где-нибудь еще, но тут из кабинета спустилась Лина.

– Владимир Алексеевич, спасибо, что пришли, – сказала она. – Альберт, почему вы стоите здесь? Почему не идете в ложу?

– Да вот, – недовольно скривившись, ответил Саламонский, – выясняем с господином Гиляровским некоторые вопросы.

– Сейчас начнем, – сказала Лина, – вы можете выяснить ваши вопросы после представления?

– Надеюсь, да. – Я выразительно взглянул на Саламонского.

Тот мрачно хмыкнул, повернулся и пошел вперед. Молча мы поднялись в ложу и сели там. Причем я постарался занять место с другой стороны от оркестра, чтобы он не оглушал меня, как в прошлый раз.

– Как я вам говорила, сегодня мы не готовили ничего особенного, – наклонилась ко мне Лина. – К тому же в программе будет всего два отделения – чтобы публика успела домой на праздник.

В этом, конечно, был резон. Все-таки Рождество в России всегда считалось праздником семейным, не то что Новый год. Оттого все представления делались укороченными.

Публика, громко переговариваясь, занимала места. Нижние ряды чернели фраками вперемежку с разноцветными дамскими туалетами. Повыше сидела публика проще, но по случаю праздника также одетая аккуратно и торжественно. И только самые верхние ряды, куда билеты стоили дешево, наполняла все та же шумная толпа студентов, молодых рабочих, подмастерьев и солдат. Я внимательно оглядывал ряды, выхватывая знакомые лица. Так слева в первом ряду мне удалось заметить профиль следователя Архипова, которого, несомненно, уже оповестили про череп на афише. Рядом с ним сидело несколько мужчин, в которых легко было угадать переодетых полицейских. В какой-то момент мне показалось, что я вижу Дёмку Тихого и кого-то из его дружков – но они сидели так, что их скрывали от меня другие люди. Я все пытался высмотреть – точно ли это был хозяин притона на Грачевке или кто-то похожий на него, но тут наконец оркестр грянул марш для парада-алле, манеж наполнился артистами.

В этот момент гардина директорской ложи раздвинулась, и в нее вошел Анатолий Дуров.

– Я посмотрю? – громко сказал он, стараясь перекрыть грохот, издаваемый музыкантами. Саламонский оглянулся на него и молча кивнул. Анатолий подошел к Лине, и директриса протянула ему руку для поцелуя. Дуров-младший коснулся губами перчатки Лины, кивнул мне и сел рядом – почти как его брат несколько дней назад при таких же обстоятельствах.

Я не буду описывать представления – оно было похоже на то, что мы уже видели. Замечу только, что артисты явно нервничали. У «китайца»-жонглера все время падали с бамбуковых шестов тарелки, что вызвало даже жидкие аплодисменты нижних рядов и свист с верхних. Видел я и выступление Дурова – он вышел с тем самым номером, который репетировал, когда мы наблюдали за ним с братом. У Владимира Леонидовича все прошло без сучка и задоринки – он сорвал восторженные аплодисменты. Публика смеялась, глядя на Акакия Макакиевича и четвероногого городового. Я глянул в сторону Архипова и его людей – они сидели с каменными лицами и не хлопали.

Мне казалось, что представление тянется чрезвычайно долго, все номера представлялись мне затянутыми – впрочем, я списал это ощущение на нервозность и ожидание трагедии. Правда, когда закончилось первое представление, я немного воспрял духом – ничего экстраординарного так и не произошло. Вероятно, меры, которые были приняты, все же принесли свои плоды. Это же показалось и Лине Шварц. В антракте она повернулась ко мне.

– Владимир Алексеевич, – сказала она, – как вы считаете, нас можно поздравить?

Я пожал плечами.

– А что? – спросил Дуров-младший. – Что вы сделали, Владимир Алексеевич?

– Попросил на сегодняшний вечер удалить из цирка буфетчика и конюха. Если они замешаны в этом деле, то сегодня ничего не произойдет.

– А! – сказал Дуров-младший. – Правильно.

– Не сглазьте, – проворчал Саламонский.

Мы с Дуровым синхронно сплюнули три раза через левое плечо и постучали по деревянным перилам ложи.

Внизу униформисты быстро вымели опилки и скатали ковер, а потом постелили новый.

– Осталось еще сорок минут, – поджала губы Лина. – Если все пройдет хорошо, я угощу всех шампанским. Все-таки праздник.

За несколько секунд до начала следующего отделения к нам в ложе присоединился Дуров-старший. Он уже смыл грим и переоделся. Обнаружив своего брата, он только сухо ему кивнул, сел с другой стороны и о чем-то начал тихо переговариваться с Линой. Потом встал и под звуки снова грянувшего оркестра вышел.

Второе отделение началось с джигитовки. Наездники, одетые черкесами, демонстрировали чудеса ловкости. Потом под аплодисменты публики на сцену выехали еще восемь наездников, одетые казаками, – номер изображал состязание казаков и черкесов, закончившееся настоящей схваткой. Вот только эта схватка была четко и красиво поставленной – так что к концу номера весь зал бурно аплодировал и бисировал.

А потом вышла Лили Марсель – Лиза Макарова. Я с грустью смотрел на нее. И искоса – на Саламонского. Альберт Иванович оставался спокоен. Подперев голову рукой, Саламонский как бы без особого внимания наблюдал за девушкой. Мне было интересно – что он чувствовал сейчас, глядя на свою любовницу? Вспоминал ли он минуты, проведенные вместе с ней? Испытывал ли к ней влечение? Или оно уже угасло, и теперь Саламонский просто раздумывал, как избавиться от этой красивой, но крайне своеобразной особы?

Я заметил, что Лина напряглась. Она смотрела только вниз, на манеж, но при этом очень уж явно старалась не обращать на мужа никакого внимания. Без сомнения, она прекрасно осведомлена об отношениях между мужем и молодой гимнасткой.

Из-под купола спустился канат с закрепленной на нем петлей. Лиза просунула в него руку. Канат пополз наверх, унося ее ввысь. Я отвел глаза, чтобы меня снова не заворожил вид ее гибкого тела, и посмотрел в сторону входа на манеж. И вздрогнул. Не может быть!

– Смотрите! – громко сказал я, схватив Саламонского за руку. – Смотрите туда!

Альберт отдернул руку, сердито взглянув на меня.

– Вон туда, – указал я. Он проследил взглядом за моим пальцем. Внизу, за униформистами, маячило лицо конюха Шматко.

– Но вы же сказали, что отправили его домой и приказали не пускать сегодня в цирк!

– Да… – ответила взволнованно Лина. – Да, приказала.

– Но он там!

Лина встала.

– Сейчас я разберусь! – со злостью бросила она и уже сделала шаг по направлению к выходу, как вдруг зал ахнул, будто один человек. Фигурка в зеленом трико резко соскользнула по канату вниз, только в последний момент ухитрившись схватиться за самый конец другой рукой.

Саламонский вскочил.

– Опускайте канат! – заревел он, перекрывая музыку оркестра. Оркестранты оглянулись на него. Дирижер махнул рукой, давая знак им замолчать.

– Опускайте быстро канат! – снова закричал Саламонский, багровея и почти перевесившись через бортик ложи.

– Канат! Опустите канат! – закричали из публики.

– Сейчас разобьется! – крикнул кто-то с верхних рядов.

Я заметил какое-то движение внизу – это Архипов со своими людьми бросились перелезать через бортик манежа, чтобы успеть подхватить артистку. Несколько человек из публики тоже сделали это. Я не знал, куда мне смотреть, но бросил взгляд в сторону растерянных униформистов – бородатая физиономия Муму все еще торчала позади них. Как и все, он смотрел на Лизу, болтавшуюся на конце каната. Похоже, что она держалась из последних сил.

Вероятно, служители у другого конца каната, отвечавшие за его подъем, наконец поняли, что от них требуется, и начали его травить – но слишком медленно.

Не успел Архипов добежать к середине манежа, как Лиза, судя по всему, больше не смогла удерживаться – хотя канат опустили уже наполовину, она вдруг упала. Публика выдохнула. Послышались женские крики. Саламонский выругался и вылетел из ложи. А вот Лина, наоборот, никуда не пошла. Застыв у бортика, она наблюдала за произошедшим. Рядом с ней оказался Дуров-младший, впившись глазами в тело, лежавшее на арене.

– Невысоко, – сказал он вдруг, – дай бог, вывих. Максимум – перелом.

Подбежавший Архипов упал на колени перед Лизой и схватил ее за руку, пытаясь нащупать пульс.

– Доктора! – закричали из публики.

На манеже вдруг оказалось очень много народу – переодетые полицейские, униформисты, артисты, прибежавшие из-за кулис, какие-то добровольные помощники из публики. Они толкались вокруг тела Лизы – совершенно бестолково, на мой взгляд.

Архипов встал и что-то сказал. За шумом ничего не было слышно. Тогда Архипов сложил ладони рупором и прокричал:

– Жива! Жива!

Ответом ему были бурные аплодисменты. На арену вылетел Саламонский. Растолкав всех, он наклонился, осторожно подхватил Лизу и прижал ее к груди. Рука разбившейся артистки безвольно свесилась вниз. Быстрым шагом Альберт Иванович понес ее за кулисы.

– Ну вот, – сказал Дуров-младший, – жива.

Лина не ответила. Она молча села в кресло, вытащила из рукава белый платок и начала его нервно теребить.

Манеж быстро очистили от всех лишних, и представление продолжилось, но люди стали потихоньку пробираться к выходам – ведь самое главное уже случилось!

– Пойдемте за кулисы? – спросил я у Лины и Анатолия.

– Зачем? – быстро спросила госпожа Шварц. – Там Альберт.

Потом, вероятно, поняв двусмысленность сказанного, продолжила:

– Ведь ничего страшного не произошло. Такое уже бывало. Альберт Иванович сам распорядится. Лучше пойдем в мой кабинет.

Слово «мой», как мне показалось, она произнесла с отчаянием.

– Прошу прощения, у меня есть кое-какие дела, – извинился Дуров-младший, – Владимир Алексеевич, мы ведь с вами увидимся на днях?

Он посмотрел мне в глаза, давая понять, что хотел бы подробней все обсудить, но – без Лины.

– Конечно, – кивнул я, – дня через два.

Дуров откланялся и вышел. Вслед за Линой я пошел по коридору. В кабинете она рухнула в кресло и, прижав платок к глазам, вдруг всхлипнула.

– Ничего, не обращайте на меня внимания, – слабым голосом произнесла госпожа директор. – Это все нервы, вы понимаете.

Я все понимал.

Лина несколько раз глубоко вздохнула, вытерла покрасневший нос платком и, скомкав его, бросила в ведро для бумаг.

– Как это случилось? – спросила она наконец. – Что вы скажете? Неужели это конюх…

Я покачал головой:

– Похоже на то.

– Но ведь я приказала начальнику конюшни отправить его домой!

В этот момент дверь распахнулась и в кабинет влетел Саламонский. Он схватил графин с водой и налил себе в стакан. Выпив воду одним глотком, Альберт Иванович со стуком поставил стакан обратно.

– Какого черта! – зарычал он на Лину. – Почему ты не выставила этого проклятого немого?

– Я это сделала! – протестующе вскричала Лина.

– Да? – он издевательски передразнил голос жены. – И как это? Ты его выставила, а они тут!

– Не знаю! Не знаю, как он оказался в цирке!

– Ага! Не знаешь. Какой ты директор? Какой? Даже с конюхом управиться не можешь!

Саламонский повернулся ко мне.

– Вот вы были правы! Правы с этим мерзавцем! Когда его найдут, я удавлю его вот этими руками!

– А его ищут? – спросил я.

– Ищут!

Лина встала.

– Альберт Иванович, – сказала она дрожащими губами, – вы обвиняете меня совершенно зря. Я лично отдала приказ не пускать Шматко в цирк.

– Кому? Кому ты отдала приказ?

– Воронину, начальнику конюшни.

– Дурак твой Воронин!

– Это твой Воронин. Ты его нанимал! – возразила Лина.

– Так пойди и поговори с ним. Уволь его! Зря! Зря я на тебя оставил цирк! Нет, надо это прекращать!

– Не надо мной командовать! – вдруг завизжала госпожа директор. – Я отлично знаю, отчего ты так вдруг всполошился! Это из-за своей девки, из-за этой Макаровой! Ножку подвернула! И ты тут же на арену – на виду у всех! На руках ее понес! Боже! Какой позор! На глазах у всех!

Она упала в кресло, обхватила голову руками и зарыдала. Саламонский вдруг смутился.

– Лина, перестань! – сказал он. – При чужом человеке… Прекрати.

Но госпожа Шварц вдруг со всей силы стукнула кулаком по столу – так, что задребезжал письменный прибор.

– Вон! – закричала она. – Вон отсюда! Оставьте меня все! Уйдите! Уйдите!

Мы с Саламонским переглянулись. Потом Альберт сделал мне знак, и мы поспешно вышли из кабинета, оставив там рыдающую Лину.

Аккуратно притворив дверь, Саламонский прошептал:

– Перенервничала, сами понимаете… Пойдем в другое место.

– Куда?

– А хоть в контору. Там сейчас никого.

19

Выигрыш

Мы спустились в контору цирка. Саламонский поставил стулья – один напротив другого и сел на один из них, предложив мне занять другой. Он был сильно взволнован, хотя и старался сдерживать себя.

– Как себя чувствует Лиза? – спросил я. – Что с ней?

– Доктор примчался, посмотрел – похоже, никакого перелома, – ответил Альберт Иванович, – Может быть, вывих. Или растяжение. Или сильный ушиб.

– А может, трещина?

– Бог знает, надеюсь, что нет. Вроде обошлось.

– Не скоро поправится? Выступать не сможет пока? – спросил я.

Альберт Иванович не ответил, он уперся взглядом в стену, обдумывая что-то, а потом повернул ко мне свое большое лицо.

– Владимир Алексеевич! – выдохнул Саламонский. – Как же это? А? Что ж такое? Ведь этот немой – с виду безобиднейший человек! А такое зверство!

– Кстати, Альберт Иванович, – начал я, – вы не помните, когда у вас появился этот конюх?

Саламонский озадаченно уставился на меня.

– Я вам подскажу. Это случилось пять лет назад. После того, как вы выкупили цирк Никитиных.

Саламонский помрачнел.

– Да… Припоминаю.

Я решил не отпускать его с крючка.

– А вот еще припомните, кто вам его порекомендовал?

Альберт отвел глаза:

– Ну… Есть такой человек.

– Дёмка Тихий?

Альберт Иванович удивленно взглянул на меня и немного помедлил с ответом.

– Да… – Саламонский наморщил свой большой лоб. – В смысле, вы действительно считаете, что все эти убийства – его рук дело? Немого?

– Не исключено, – кивнул я. – Причем не только сейчас, но и тогда – пять лет назад.

– Не верю, – помотал головой Альберт Иванович. – Он же дурак.

– Или просто притворяется дураком. Как удобно – немой, дурачок… С другой стороны, он скорее всего просто исполнитель. А все убийства придумывал сам Дёмка.

– Да ладно! Зачем все это Дёмке? – устало и недоверчиво спросил Саламонский.

– Пока не знаю, – ответил я честно. – Я только установил связь между убийствами и этой бандой. И… И вами.

Альберт Иванович кивнул.

– Да, – сказал он. – Получается, что вы и меня должны подозревать, раз я с Дёмкой знаком. Так ведь? Вот что вы имели в виду?

Я пожал плечами.

Саламонский встал, подошел к конторскому столу, заваленному бумагами, и начал открывать ящики, что-то разыскивая.

– Ага, – пробормотал он наконец, – вот где ты их держишь…

Он достал из среднего ящика пачку папирос, вынул одну и вставил в рот – она нелепо торчала из-под его пышных усов.

– У вас спичек нет?

– Не курю. Давно уже.

– Я тоже не курю, – вздохнул Альберт Иванович, – бросил год назад.

Он открыл дверь и выглянул в коридор. Подозвав кого-то, кто проходил мимо, Саламонский прикурил от его спички и вернулся, выдыхая облако дыма.

– Ну что же, давайте сразу с этим и покончим, – сказал он, садясь обратно на стул. – Вы хотели расспросить меня о Дёмке. Так спрашивайте.

Мне вовсе не хотелось сейчас его расспрашивать – дома ждала Маша, до Рождества оставалось всего полтора часа. Но я подумал, что раз уж бывший директор сам напрашивается – упускать такую минуту никак нельзя. Ладно, попробую быстро разобраться и потом поеду домой, за праздничный стол, к елке.

– Альберт Иванович, как вы с Дёмкой познакомились?

– Не помню, – просто ответил Саламонский, – нет-нет, я не запираюсь. Нисколько! Ну – не помню! На бегах, что ли? Наверное, там, где же еще? Давно это было, лет восемь назад, наверное.

– Так, – кивнул я, – и…

– Ну и он мне предложил поиграть в карты. Место было рядом с цирком. Я и пошел. Так – скорее для любопытства.

– А потом стали ходить часто.

– Да.

– Почему?

– Не знаю… Играл там… И все.

– Они вас не обманывали? Не жульничали?

Саламонский стряхнул пепел прямо на пол.

– Да не замечал я такого.

– У них же там и шулера сидят.

– Знаю. Но со мной они вроде как играли честно.

Я внимательно посмотрел в его лицо.

– Там вы и встретили Лизу?

Альберт Иванович застыл. А потом сильно затянулся папиросой.

– В каком это смысле?

– Она мне все рассказала. Как встретила вас у Дёмки Тихого. Как вы ее забрали у Полковницы… Много заплатили?

Саламонский поджал губы, а потом как будто что-то решил для себя и ответил мне спокойным, открытым взглядом.

– Неважно.

– Ну, неважно так неважно, – сказал я. – Ваше дело. Да это и не главное – сколько вы за нее заплатили.

– Я спас ее. Это вам, Владимир Алексеевич, понятно? И от чего спас – тоже понятно?

– Как не понять!

– Хорошо, – сказал Саламонский, – потому что я по-другому не мог. Я влюбился в Лизу.

– Да… – задумчиво сказал я, – Лиза очень красивая девушка.

– И знаешь, что я тебе скажу, Владимир Алексеевич? – Саламонский чуть подался всем корпусом ко мне. – Не осуждай меня. Ты женат?

– Да.

– И я женат. Слушай, я, конечно, не ангел. Мы же цирковые, у нас тут все не так. У нас по-своему. Да, бывали у меня интрижки – в конце концов, я же директор! И здесь бывали, и на стороне. Но это так – именно что интрижки. А вот появилась Лиза – и все! Мне как будто старое сердце вынули и новое вставили. Старое было так себе – дрянь, холодное, ржавое. А новое – такое горячее, живое… Жизнь изменилась для меня, понимаешь? Москва изменилась, люди стали другими. Страсть вдруг какая-то появилась во мне. Желание жить, жить красиво, побеждать… Ты понимаешь? Да и неважно! Даже если и не понимаешь – один черт! В общем, полюбил я ее. И сейчас люблю.

Я опять кивнул, не говоря ничего, чтобы не спугнуть Альберта Ивановича нечаянным словом.

– Поверишь ли, Владимир Алексеевич, – продолжал он, – я завещание переписал. Все деньги ей решил оставить.

– А как же Лина? – не выдержал я.

– А! – махнул рукой Саламонский. – Лина уже сама себе заработала. Ты думаешь, она мне все сборы отдает? Это она так говорит, что все отдает. Но я-то ее знаю! У нее небось есть счетец в банке. Лина… Вот какая же раньше Лина была! Ох, ты бы ее видел в Риге, когда мы только познакомились! Какая вольтижерка! Юная! Звонкая! Талию можно было одной ладонью обхватить. – Он сжал кулак с папиросой перед своим лицом. – Вот так! И какая гордячка, а?

Саламонский посмотрел на погасшую папиросу.

– М-да… Но… Темпора мутантус и мы мутантус вместе с ними…

Надо бы вернуть его к теме разговора, подумал я, а то мне так до Рождества и не успеть. Я вынул из кармана платок и вытер лоб – в конторе все еще было жарко, хотя служащие уже давно ушли.

– Альберт Иванович, расскажи мне, – обратился я к Саламонскому так же, как и он начал обращаться ко мне, – как все-таки немой к тебе попал?

– В довесок.

– Как так?

– А вот так – в довесок. Ты сейчас меня спрашивал, за сколько я Лизу выкупил. Ладно, отвечу – я ее у Дёмки в карты выиграл.

– Да ну!

– Выиграл! Сели мы как-то играть, ну и ко мне карта шла. Сначала ставки-то были так себе, но потом, думаю, дай попробую поднять…

– А Лиза? – перебил я Саламонского.

– Что Лиза?

– Лиза тоже там была?

– Была, – кивнул Саламонский, – водку подавала. Мы водку пили. Да… Точно… Я все на нее смотрел, помню. В карты – так, одним глазком. Все на нее. И она на меня все время смотрела. Уж и не помню точно как, но когда кончили, Дёмка сидел бледный. Ну, говорит, Альберт Иванович, сегодня повезло тебе. Я тут только на запись глянул – бог ты мой! Ничего себе поиграл! Десять тысяч в прибытке! Ну, думаю, свезло! Я тогда сам не свой был – совсем духом пал. А тут – на тебе!

– А что тогда случилось-то?

– Я тебе расскажу, только Лине – ни слова! Поклянись!

Я поклялся. Одной клятвой больше, одной – меньше – не все ли мне было уже равно?

– Значит, слушай, Владимир Алексеевич. Когда Никитины открыли свой цирк проклятущий аккурат рядом со мной, дела пошли плохо. Они, сволочи, всю публику у меня переманили. Сборы упали чуть не вдвое. И я тогда решил – рискну, последнее с себя продам, а дело их выкуплю. Потом наверстаю, когда останусь без конкурентов. Встретился со старшим Никитиным, Дмитрием, и прямо спросил – сколько он хочет? Он назвал. Сидит и улыбается – потому как знает, что таких денег у меня нет. Ну, думаю, скотина, недолго тебе улыбаться. Точно ли, спрашиваю, за такую сумму ты со своими братьями уедешь из города? Точно, говорит, только вы, Альберт Иванович, ни в жизнь мне их не заплатите. Ой ли, говорю, может, по рукам ударим? Отчего нет, говорит, ударим. Неделя вам срока. Но если через неделю денег не будет – вы мне бесплатно свой цирк отдадите, а сами из Москвы уедете и больше никогда тут дело открывать не будете. А денег он с меня спросил сто тысяч.

– Ого! – сказал я.

– Вот те и ого! Ударили по рукам. А я денежки-то нашел!

– Как?

Саламонский наклонился ко мне и громко прошептал:

– А я свой цирк заложил.

– Что?!!

– Да-да! Вот этот самый. Здание на хорошем месте – под него можно было и двести тысяч взять. А сейчас и все триста, наверное.

– Ну, ты даешь, Альберт Иванович! – покрутил я головой.

– А что мне было терять? Либо я так разорился бы – из-за конкуренции Никитиных. Либо пришлось бы мне его им отдать, когда бы я денег не нашел. Так что я цирк заложил и взял сумму под процент у одного ростовщика. Ты его знаешь, но это неважно. С условием, что через три года все верну.

– Смело! Так ты что, у Дёмки на эти самые деньги играл?

Саламонский кивнул.

– Как вспоминаю, каким дураком был, так чуть не плачу. Черт меня дернул! А если бы проиграл? А? – Саламонский поежился, но потом хлопнул меня по колену. – Так ведь не проиграл, а выиграл!

– Так цирк все еще в закладе?

Саламонский махнул рукой.

– Да нет! Я все выплатил в срок и с процентами, а закладную сжег. Но после того решил – хорош! Нельзя мне было так рисковать. Ведь все мог продуть, понимаешь?

– А Дёмка тогда знал, что у тебя есть такая сумма – сто тысяч?

Саламонский криво улыбнулся.

– Ну что, я ведь на дурака не похож, а? Нет, я про то никому не говорил. Если бы он знал – я бы оттуда с деньгами бы не ушел. Да и живым, наверное, не ушел бы. Нет, не знал он. В общем, Дёмка мне говорит – свезло, мол, тебе, Альберт Иванович. Только у меня сейчас денег таких нет. Расписку возьмешь? Я говорю, могу и расписку. А он стакан водки хлопнул и вдруг предлагает – а давай не деньгами расплачусь. Вот, говорит, я вижу, как ты на Лизку поглядываешь. Бери ее вместо десяти тысяч! А коли ты считаешь, что не стоит она таких денег, то я тебе вот сейчас расписку дам, а через три дня и деньги принесу.

– А ты?

– А я посмотрел на Лизоньку и думаю – да такая не десять тысяч стоит, а десять миллионов! Сто миллионов! Да нет! Просто цены ей нет и быть не может. Я и говорю – договорились, мол. Тут Дёмка к Лизе повернулся и говорит – слышала? Иди, вещички собирай, с барином Альбертом Ивановичем поедешь. А к нам более не приходи. Продали мы тебя, в карты проиграли. Я смотрю – она вся как будто засветилась изнутри. Упала на колени и говорит – отпустите немого со мной. Я даже опешил – что за немой? А она – он мне жизнь спас, когда я замерзала. Все равно выгнать его хотите – так, может, Альберт Иванович его в цирк пристроит. Конюхом или полотером.

– Хм… – пробормотал я. – С чего это вдруг?

– Э-э-э… – погрозил мне пальцем Альберт. – Не знаешь ты ее. С виду она вроде как просто красивая чертовка. Да… Но знал бы ты, какой она человек! Мне-то как раз и неудивительно, что она даже в такой момент не только про себя ду…

Он вдруг осекся, встал и начал мерить шагами контору.

– Черт! – сказал он. – Это что такое получается? Мне немого вовсе не Дёмка сосватал… а Лиза?

– Ну! – я предостерегающе выставил вперед ладонь. – Погоди! Не гони коней. Может, она действительно сделала это по доброте своей. А потом Дёмка его снова к рукам прибрал. Может такое быть?

Саламонский кивнул.

– Думаю, так оно и было.

– Ну, а Никитин что? Принес ты ему деньги?

Альберт оживился.

– Сам утром поехал к Никитину. Вот уж когда настал мой момент. Видел бы ты, как Димка от злости покраснел, когда я ему договор уже составленный подсунул. Он говорит, а деньги? А я ему – на! И высыпал на стол из портфеля. А вот, говорю, тебе договор, читай. Через два дня приду – и чтобы ноги твоей здесь больше не было. Ни твоей, ни твоих братьев.

– А он?

– А что он? Что ему было делать-то? Через два дня приехал с рабочими – чтобы их здание разобрали до последней доски. Да только эти сволочи меня обманули. Договор подписали и уехали. А через год вернулись и снова цирк открыли – только теперь подальше от моего.

– Да, слышал я эту историю, – сказал я. – Ловкачи.

– Обманщики, и все. Я на них в суд подал. Но проиграл. А! – махнул Альберт своей лапищей. – Я все равно кругом в выигрыше остался. Деньги ростовщику вернул, расписку на цирковое здание порвал, Лизу поселил на квартире, конкурентов прогнал, и всё! – Он немного помолчал. – Вот только потом… Аккурат после того, как Никитины уехали, и начались эти ужасы с черепом на афише. Ну, дальше ты знаешь. Правда, с Дёмкой я тогда их не связывал…

В дверь постучали. Саламонский нахмурился.

– Кого это черт принес?

В контору вошел сыщик Архипов.

– Ага, – сказал он, – насилу вас отыскал. Есть у меня к вам новость, Владимир Алексеевич, по поводу сегодняшнего.

– Какая? – спросил я.

– Канат был подрезан. Ну, даже не сам канат, а та петля, за которую госпожа Макарова держалась. Кто-то ее подрезал, да-с.

– А конюха не нашли?

Архипов отрицательно помотал головой.

– Нет. Правда, дворник соседний видел, как он уходил в сторону Грачевки. Он или кто-то на него похожий. Но судя по описанию – скорее он самый.

Архипов посмотрел на Саламонского.

– Альберт Иванович, сейчас уже поздно, да и Рождество. Так что мы поедем отсюда. Но денька через два надо бы нам с вами встретиться, а? Есть о чем поговорить.

– Хорошо, – кивнул Саламонский.

Архипов кивнул и вышел.

Попрощавшись с Саламонским, я вышел из конторы и прошел на манеж. Прожектора были уже погашены, горела только лампа в оркестровой ложе – наверное, кто-то забыл выключить. Пустые ряды кресел возвышались передо мной… как давно я не стоял на манеже цирка – уже много лет!

Впрочем, предаваться воспоминаниям времени уже не было. Сделав то, ради чего пришел, я поспешил к выходу.

20

Будущее

Через два дня утром, когда в нашем доме, наконец, воцарился мир, в дверь постучался посыльный от «Ангелов-хранителей» и передал мне приглашение от Арцакова прибыть к нему для разговора. Одевшись, я вышел на улицу. Мороз ослаб, но зато и небо, все дни после Рождества сиявшее чистой зимней голубизной, оделось в серый ватник, грозивший обильными снегопадами. Я взял сани и поехал на Остоженку. Петра Петровича я застал в его всегдашнем кабинете, как будто он никогда и не вставал из-за своего стола.

– Ну, как? – спросил я после приветствий, снимая пальто и вешая его на крючок у двери, где уже висела коричневая вытертая шуба главного «Ангела».

– Чаю хочешь? – спросил он.

– Чаю? Чаю хочу.

Арцаков вызвал какого-то из своих молодцов, и тот быстро принес чай в стаканах. Петр Петрович полез рукой под стол и вытащил снизу бутылку рома.

– А плеснуть тебе? – спросил он. – Для сугреву, по капельке?

– Можно и по две! – ответил я.

– Тогда уж по три, – ответил он. – Бог троицу любит.

Щедро сдобрив чай ромом, он пододвинул ко мне стакан и закурил кривую вонючую сигарку.

– Как ты дышишь тут со своими сигарами? – спросил я. – Ведь окошко закрыто? Тяги нет.

– А! – махнул он рукой. – Через дверь уходит.

– Узнал что-нибудь?

– Узнал.

– Что?

– Не то чтобы много, но для тебя может быть интересным.

– Давай.

Арцаков хмыкнул.

– В общем, в прошлый раз, про который я тебе рассказывал, мы все больше самого Дёмку в оборот брали. Он у них главный – ну, наша логика понятна, да? Остальные нас не интересовали. А тут я решил узнать – что у него за люди.

– Это Полковница, да? Барон там какой-то.

– Дорфгаузен. Ну да.

– А он настоящий барон?

Арцаков сморщился.

– Не.

– И Полковница тоже липовая? А как по-французски шпарит!

– Вот она как раз настоящая. Настоящая полковница – вышла замуж еще девчонкой за полковника. Но того еще в Самарканде при восстании… А она… Что тут говорить – кем была и кем стала. Есть там еще несколько человек, но это так – пара шулеров плюс разная шушера. Но интересней всего Левка Американец.

– Американец?

– Никакой он не американец, – помотал головой Арцаков и щелчком сбросил пепел в пепельницу. – Это кличка у него такая. Одевается, как американец. Это да. Но и только.

Я вдруг вспомнил помятого типчика за спиной у Дёмки Тихого – там, в притоне. Несомненно, Арцаков говорил именно о нем – американская стрижка, американские тонкие усики над верхней губой… Хлебнув теплого чаю, резко отдающего ромом, я задумался.

– Так вот, – продолжил Петр Петрович, – прижали мы твоего барона Дорфгаузена в одном тепленьком местечке. Тихо так прижали, по-семейному. И он рассказал нам любопытную вещь. Этот самый Дёмка, как оказалось, хоть и главный, да не шибко головастый. Только форсу много, а вот тут, – Арцаков постучал себя коротким пальцем по крепкому лбу, – у него маловато. А вот как раз этот самый Левка Американец – он у них все и придумывает.

– Ага, – кивнул я, – интересно.

– Да. Американец… Был карманником. Но потом познакомился с Тихим и быстро поднялся. Но вот еще одна ма-а-аленькая подробность будет тебе, как мне кажется, очень интересна. Знаешь какая?

– Какая?

– Левка этот в свое время работал в цирке Никитиных. Жонглером. Отсюда у него и ловкость рук, понимаешь?

– Да-а-а…

– И сдается мне, – Арцаков потушил папиросу, почти вдавив гильзу в дно пепельницы, – что и из цирка его поперли за такое вот жонглирование с чужими кошельками. Не знаю, может, совпадение, что он из бывших циркачей, а может, имеет к твоему делу прямое отношение. Сам решай.

Я поднялся, поставил опустевший стакан.

– Все?

– Все.

– Спасибо тебе, Петр Петрович, – поблагодарил я, вынул из кармана пиджака портмоне и выложил на зеленое сукно стола несколько кредитных билетов.

Арцаков, не считая, скинул деньги в ящик стола.

– Завсегда пожалуйста, Владимир Алексеевич! Если что, обращайся. Ты у нас теперь вроде как клиент, могу и скидочку сделать на будущее.

Мы пожали друг другу руки, и я ушел.

Установилась ясная погода – рождественские морозы шли на убыль, чтобы собрать побольше сил к Крещению. Москва после праздника расслабилась, притихла. По улицам, ранее забитым санями, теперь не спеша катили одиночные повозки, прохожие были похожи скорее на добродушных дядюшек и тетушек – от них так и веяло сытостью почти доеденного рождественского стола. Все визиты были отданы, подарки подарены и получены, и торопиться больше никуда не имело смысла. Дворники, проспавшиеся после угощения от квартиросъемщиков, вполсилы боролись со снегом на своих участках, городовые нехотя переминались с ноги на ногу. Вдруг в ясном морозном воздухе начинался умиротворенный колокольный звон… Город был так тих и безмятежен, как он бывает только после Рождества.

Только я не мог чувствовать себя настолько же безмятежным.

По свободной дороге я быстро докатил в санях к дому Дурова на Божедомке. Покрутив ручку дребезжащего звонка, я снял папаху и рукавом вытер вспотевший лоб.

Каково же было мое удивление, когда дверь открыл не Владимир, а Анатолий Дуров. Ведь еще недавно мы с ним бежали отсюда, спасаясь от гнева старшего брата.

– Владимир Алексеевич! – весело вскричал Анатолий. – Отлично! Превосходно! Вот такому гостю мы всегда рады. Заходите скорей! Давайте мне пальто и шапку!

Я вошел, разделся, стянул теплые ботинки с галошами и всунул ноги в ковровые тапочки огромного размера.

– Проходите! – Анатолий Леонидович, улыбаясь, повел меня в гостиную.

– А где Владимир Леонидович? Уехал? – спросил я.

– Почему уехал? Мы с ним тут сидим, работаем.

Действительно, в гостиной за столом сидел Дуров-старший – в лиловом теплом халате и небольшой тюбетейке на голове. Перед ним лежали исчерканные листы бумаги и карандаши.

– Здравствуйте, Владимир Алексеевич, – смущенно сказал Дуров-старший. – Мне так неловко за себя! Да что там неловко – положительно просто стыдно! В меня как будто черт вселился! Простите меня, будьте так добры! Ведь по пьяному делу весь этот кураж!

– И еще от страха, конечно, – добавил Анатолий, садясь на стул рядом с братом и указывая мне на кресло. – От страха.

– Наверное, от страха, – кивнул Дуров-старший. – А что, тебе не было бы страшно, Толька? Сидишь, ждешь смерти… Как Гамбрини. Он ведь ждал смерти, Владимир Алексеевич?

– Ждал, – кивнул я, – именно себе. Какое-то предчувствие у него было.

– Вы ведь с ним последним разговаривали? – спросил Владимир.

– Да.

Владимир замолчал.

– Что хотите? – спросил тут же Анатолий. – Чаю, кофе или чего покрепче?

– Только что выпил и чаю, и чего покрепче, – ответил я. – Спасибо, немного погодя, может быть. Боюсь, голова затуманится, логически мыслить не смогу.

– А зачем вам логически мыслить? – улыбнулся Анатолий и тут же поправился: – Я имею в виду именно сейчас. Ведь вас можно теперь поздравить! Только благодаря вам весь этот кошмар, кажется, закончился. Муму сбежал, правда, но зато теперь и убийства прекратятся. Все в цирке об этом говорят. Вы теперь там – герой!

– Такой уж и герой!

– А вы приходите, посмотрите, как вас встретят! – предложил Владимир.

– Думаю, что приду обязательно еще хоть раз до новогоднего представления, – сказал я. – Кстати, Лина говорила мне, что это будет что-то необычное?

– Ну… – небрежно бросил Анатолий, – кого сейчас удивишь необычными представлениями?

– Надеюсь, да, будет, – кивнул Владимир.

– Лет пятнадцать назад такие штуки были в новинку, – поморщился Анатолий, – взять хоть Лентовского. Он ведь всех тут приучил к необычному, к грандиозным феериям! Вот народ и попривык.

– Ничего, – тряхнул головой Владимир, – Москва большая, всегда найдется публика, которая охоча до такого.

– До какого? – спросил я, устраиваясь поудобней в кресле. – Помнится, Лина говорила что-то про будущее?

Владимир Леонидович кивнул.

– Да. Через несколько дней начнется новый век. Двадцатый. Вот ведь странно – такое событие, а люди как будто и не особо его замечают. Кроме нас, по-моему, никто особо и не собирается устраивать каких-то особых представлений в новогоднюю ночь.

– Ничего странного, – возразил Дуров-младший, – Двадцатый век! Ну и что? Это все очень условно – вот пробьют часы двенадцать раз, и что случится? Ни-че-го. Господа Глупость, Жадность и Зависть хлопнут пробкой «Клико» и поднимут бокалы за твой двадцатый век. Вот если бы они исчезли с первыми петухами первого января… Увы, увы, Володя, этого не будет. Не будет, и точка!

– Хотите сказать, что мир не изменится? – спросил я.

– Ничуть, – ответил Дуров-младший.

– Почему ты такой циник? – возмутился Владимир.

– Потому что ты – романтик, – откликнулся Анатолий, – мы не можем на одной и той же сцене в одном и том же антре играть одни и те же роли. Давай, ты будешь циником, а я немного отдохну от этой тяжелой роли в романтиках?

– Так что будет в представлении? – спросил я.

– А! – махнул рукой Анатолий. – На что способна Лина? На всякую чушь! Все будут встречать двадцатый век, а она – двадцать первый!

– Это как?

– Как будто сто лет прошло, – ответил Владимир, – и люди будущего встречают двадцать первый век. То есть тот же праздник, что и у нас, только в будущем.

– А! Интересно. И как выглядит наше будущее?

– Надеюсь, не как цирковое представление Лины! – хохотнул Анатолий.

– Владимир Алексеевич, вы бывали в Калуге? – внезапно спросил меня Владимир.

– Конечно, бывал.

– Не приходилось ли вам встречаться там с ученым по имени Константин Циолковский?

– Нет, – ответил я честно. – А чем он знаменит?

– Он не так уж и знаменит, – ответил Дуров-старший. – Впервые я услышал о Циолковском на лекции Сеченова. Он порекомендовал его «Механику подобно изменяемого организма» как пример биологомеханизма. И вот, будучи на гастролях в Калуге, я нашел этого гениального самоучку. В прямом смысле слова гениального. Знаете ли вы, что он в молодости самостоятельно разработал кинетическую теорию газов, основываясь только на прочитанных книгах. И даже получил рецензию Менделеева, который признал, что теория абсолютно верна, правда, открыта она была за двадцать пять лет до Циолковского. Он в своей Калуге об этом просто еще не знал!

– Поразительно! – воскликнул я.

– Когда я с ним познакомился, он уже был известен как создатель первого в мире металлического аэростата.

– Металлического?

– Да. Я видел у него в доме модель – похоже на большую сигару.

– Но зачем металлического? – удивился я. – Он же будет слишком тяжел!

– Циолковский совершенно правильно указывал, что оболочка нынешних аэростатов слишком уязвима. А если делать их из тонкого металла, то они будут прочны.

– А разве такая штука сможет летать?

– Он говорил, что сможет. И даже представил проект в Москве. И получил одобрение. Правда, потом про него быстро забыли. Но это не все. Он мне рассказывал, что работает над совершенно удивительным проектом – металлическим летательным аппаратом на реактивной тяге.

– На чем? – с довольно глупым лицом переспросил я.

– Что-то вроде ракеты, но с крыльями. Он хочет собирать из таких ракет целые поезда и запускать их в космос к Луне!

– Что-то типа сочинений Жюля Верна, – заметил я.

– Только это не литературные вымыслы, а вполне научная работа.

Я пожал плечами.

– Не верится.

– К чему ты клонишь? – спросил Анатолий.

– А вот к чему. Представляете – сидит себе в Калуге такой вот человек и раздумывает, как бы покорить Луну. Да, самоучка. Но ведь его и в Москве слушают с интересом лучшие ученые. Пусть пока ни одна из его идей не была поддержана сообществом материально. Но и опровергнуть его выводы никто не спешит – мало того, его талант признан профессорами и академиками. И вполне вероятно, что за ними – будущее.

– Ну и? – спросил Анатолий.

– Но вы бы видели этого Циолковского, – сокрушенно произнес Дуров-старший. – Этого человека, в чьих руках будущее нашего мира. Маленький, неопрятный, в очочках. Первое впечатление было просто разочарование! Но как мы посидели за чаем с антоновкой… Как поговорили про то, что человечество неминуемо в процессе своего развития переменится к лучшему, что на Земле ему станет тесно и оно уйдет в космос, на поиски иных, более развитых существ, которые уже давно расселились по иным мирам… Он чудак, да! Но чудак с мышлением Бога. Материалистический святой, я бы сказал. Человек из будущего… Правда, потом я вышел в слякоть осенней Калуги, посмотрел вокруг, и все очарование сменилось сначала сомнением, а потом и усмешкой. Ведь будущее будет принадлежать не ему, а тем миллионам людей, которые сейчас едят щи, ругаются с женами, торгуют барахлом и все норовят друг друга обмануть, друг друга обокрасть, откусить у соседа кус мяса – да еще с кровью! И в этом будущем его просто замнут, погубят, втопчут в грязь. И технический прогресс, который он так горячо продвигает, – он достанется не новым, чистым людям, не высшим существам. Нет – на металлических дирижаблях будут летать вот эти пузатые, хитрые, жадные неандертальцы. И летать-то будут только для того, чтобы бросать вниз бомбы и стрелы. Наше будущее пахнет железом. Железом и тьмой. Ничего подобного тем розовым облачкам и забавным карикатурам, которые публикуются во французских и английских журналах про двадцатый век. Нет – это будет век тьмы и железа.

Я слушал его жадно – давно никто при мне так хорошо и искренне не говорил.

– Ну и слава богу! – небрежно бросил Анатолий. – Слава богу, Володенька, что будущее не захватят ангелы во плоти!

– Почему? – недоуменно спросил я.

– Да потому что мы тогда останемся без работы! – засмеялся Дуров-младший. – Если не будет пороков, то и бичевать будет нечего. И некого. Ведь тогда и сатиры не будет. И нас не будет. И смеха не будет. Все будут ходить серьезные, как обер-полицмейстеры.

– А и пусть! – махнул рукой Дуров-старший. – Пусть! Пойдем работать в школу. Если я уж пеликана научил трюкам, неужели я и детишек не смогу обучить чему-то хорошему?

– Ты-то – да! А я? – спросил Анатолий.

– Да и мне придется остаться без работы, – пробормотал я. – Если у всех все хорошо, то о чем же писать в газетах? Однако, Владимир Леонидович, вы мне запишите адресок этого вашего Целиковского.

– Циолковского, – поправил меня Дуров-старший, – обязательно.

– Хочу сам посмотреть на такого чудо-человека. А кстати, где ваш Ванька?

Владимир отвел глаза.

– Приболел он.

– Что такое? – встревожился я.

– Да так…

– Запил он, – твердо сказал Анатолий Дуров. – Как мамзель Макарова с каната грохнулась, так запил.

– Чего это? – спросил я.

– Сами догадайтесь! Любовь!

– О-о-о! – Я от неожиданности хлопнул себя по ноге.

– Да-с. Вот такая оказия-с. Тайная, страстная и совершенно безнадежная любовь.

– Да… дела… И как же вы, Владимир Леонидович, будете участвовать в новогоднем представлении?

Дуров-старший развел руками:

– Да вот, попросил брата помочь. Только боюсь, надо его загримировать хорошенько, а то публика только ему и будет аплодировать.

– Да брось прибедняться! – парировал Анатолий. – Придумал тоже! Видишь ли…

Но Анатолия прервало дребезжание дверного звонка – кто-то крутил ручку, не переставая.

– Кто это? – спросил Анатолий, – Ты кого-то ждешь?

– Нет. Пойду посмотрю.

Владимир Леонидович встал и вышел в коридор. Послышались звук отпираемого замка, потом голоса и тихий вскрик. Все это время мы с Анатолием сидели неподвижно, вслушиваясь.

Скоро в комнату вернулся Владимир.

– Ничего не понимаю! – сказал он тихо. – Толя! Может, ты поймешь? Или вы, Владимир Алексеевич, может, вы объясните? Как такое может быть?

– Что случилось? – напряженно спросил Анатолий.

– Утром повесили новогоднюю афишу. А час назад – опять череп! Но почему?

Он повернул ко мне побледневшее лицо.

– Владимир Алексеевич, ведь все уже закончилось! Как такое может быть?

Я встал.

– Не хотел я вас расстраивать раньше времени, друзья, но, похоже, ничего не закончилось. Мы шли по ложному следу.

– По ложному? – вскричал Владимир Леонидович. – И… что теперь делать?

– Полагаю, что мне известно, кто виновник, – ответил я твердо, молясь в душе, чтобы мои слова были правдой. – Но мне надо изобличить его. Потому как прямых доказательств у меня нет. Только уверенность в подозрениях. Однако для того, чтобы поймать негодяя, мне понадобится ваша помощь.

21

Новые тревоги

Когда мы добежали до цирка, уже начало темнеть. При свете фонарей еще издалека было видно, что возле входа собралась толпа людей – частью из прохожих, но были в ней и члены цирковой труппы. Мы с Дуровыми протиснулись поближе к афише. На большом листе картона, прикрытого от снега небольшим козырьком, художник изобразил новогоднюю ель из проклепанного металла, украшенную яркими звездами. Вокруг ели кружились клоуны, одетые в комические «костюмы будущего». Внизу были изображены дамы в невообразимо вольных туалетах – юбки выше колена, шляпки с пробирками и научными приборами, низкие декольте. На заднем плане наездник на металлической же лошади, нес флаг с надписью: «2000 год». И поверх этого флага был нарисован углем силуэт черепа.

Мы переглянулись и вошли внутрь.

– Владимир Алексеевич, вы куда сейчас, – спросил Анатолий, сдавая шубу на руки гардеробщику.

– Сначала загляну к директору. А вы?

– Мы, наверное, пойдем, потолкуем с коллегами. К тому же скоро начнется общий прогон. Если будут какие-то новости, найдите нас, хорошо?

– Обязательно.

Пожав друг другу руки, мы расстались. Я, пройдя через гардероб, поднялся в директорский кабинет и постучал в дверь.

– Войдите! – послышался голос Лины Шварц.

Она была не одна. В одном из кресел, закинув ногу на ногу, сидел Захар Борисович Архипов, офицер сыскного отделения.

– Добрый вечер, – поздоровался я.

– Здравствуйте, Владимир Алексеевич, – кивнула Лина, немного покраснев. Мы еще не виделись с той некрасивой сцены, когда она буквально выгнала нас с Саламонским. Я гадал – ей стыдно за тот поступок или же она теперь переменила ко мне свое отношение и больше не хочет иметь дела…

– Вы кстати! – сказал Архипов. – Уже знаете?

– Да.

Лина откинулась на спинку своего стула и посмотрела мне прямо в глаза.

– Владимир Алексеевич, объяснитесь, пожалуйста.

– В чем?

– Благодаря вам мы считали, что все кончилось. Шматко раскрыт, бежал, и теперь все чувствовали себя в безопасности. Но вот этот череп на афише – что это такое, Владимир Алексеевич? Это серьезно?

– Да, это серьезно, – сказал я.

– Но как?

Честно говоря, я не хотел посвящать Лину в то, что было мне известно. Вернее, в то, о чем я догадывался. Но меня смущало присутствие сыщика. Если он потребует от меня разъяснений дела, то как я смогу отказаться. Тем более что и сам Архипов поглядывал на меня с интересом. Но при этом все-таки молчал.

– Сам не знаю как, – солгал я. – Однако в прошлые разы это было серьезно. Так что стоит готовиться к худшему и на этот раз.

– Вы меня убиваете! – сказала Лина.

– До представления осталось пять дней, – сказал я. – Мне уже известно многое. Надеюсь, в этот раз все закончится по-другому.

– Отлично! – Архипов резво встал из кресла. – Владимир Алексеевич, я собираюсь задержаться сегодня в цирке надолго. После того как вы переговорите с госпожой директором, попрошу вас уделить и мне минуту внимания.

Я кивнул.

Когда за сыщиком закрылась дверь, я обернулся к госпоже Шварц.

– Простите меня…

– Нет! – твердо сказала Лина.

Я развел руками.

– Нет, – повторила Лина. – Это вы простите меня. Так получилось, что вы посвящены теперь не только в тайны этого цирка, но и в наши с Альбертом тайны. Простите за это. Садитесь.

Я сел в кресло, которое еще сохраняло тепло Архипова. Почему-то это ощущение показалось мне неприятным.

– Альберт Иванович, как и многие мужчины, выглядит довольно молодо, – сказала Лина Шварц грустно. – А ведь ему уже в прошлом году исполнилось шестьдесят. И хотя я много моложе мужа – мы поженились в Риге, когда я еще была совсем молода, – мой возраст тоже не предполагает резких порывов и истерик.

– Ну что вы… – пробормотал я, смущенный ее откровенностью.

– Я терплю его похождения, – продолжила Лина, покачивая кончиками пальцев малахитовое пресс-папье. – Что поделать? Конечно, иногда… обидно… – она вдруг моргнула, как будто сдерживая слезы, но потом, проглотив комок в горле, продолжила: – Владимир Алексеевич, мой единственный сын уже давно вырос. Он стал прекрасным цирковым наездником. Мой муж отдалился от меня. Все, что у меня осталось, – вот этот стол и это кресло. Да и они, если честно, не мои. Я здесь просто по стечению обстоятельств. На время. И я хорошо понимаю это. Но раз уж сегодня я тут – значит, Господь решил на меня взвалить все заботы цирка. И я очень вас прошу – доведите дело до конца. Не дайте умереть еще одному артисту. Вы можете мне не рассказывать подробностей – я вижу, что вы этого не хотите. Но сделайте все, чтобы…

Она прижала руку ко рту и кивнула мне.

Я поднялся.

– Думаю, что на этот раз никто не умрет, – сказал я тихо.

– Думаете? Или уверены?

Я вздохнул.

– Почти уверен. Почти. Прощайте.

Развернувшись, я вышел на лестницу.


На основном манеже монтировали цирковой аппарат – для номера летающих гимнастов. Высоко под куполом ловитор уже повис вниз головой, тихонько раскачиваясь, привыкая к приливу крови в голове. Я по центральному проходу пошел к тренировочному манежу, надеясь застать там Дуровых. Но там репетировали номер с лошадьми – причем я насчитал сразу двадцать пять голов. В центре манежа стоял дрессировщик с длинным шамборьером, за ним топтался берейтор. Оглядевшись, я приметил недалеко маленькую фигурку, скорчившуюся на стуле и пыхавшую папиросой. Это был Ванька-Встанька.

– Добрый вечер, Ваня, – я подошел поближе и увидел, что карлик сидит с опухшим лицом, покрытым каплями пота, – явный признак тяжелого похмелья.

– А! Привет, – отозвался Ванька, – что, полюбоваться пришли? Кому на этот раз повезет?

Он скосился на меня и зло сплюнул. Но я решил не обращать внимания на его поведение – после того, что мне рассказали о его тайной и несчастной любви Дуровы.

– Нет, – ответил я, – не для этого.

– Ну-ну.

Мы помолчали.

– Я слышал, вместо тебя Анатолий будет брату ассистировать?

– Да пошли они… – Ванька выругался и скривил свое маленькое лицо. – Пусть ассистирует. Мне-то что?

Маленький страдалец явно был не в настроении продолжать разговор. Я уже решил отойти от него, как вдруг Ванька снова повернулся ко мне.

– Ерунда это. Ну, какой из Анатолия ассистент? Их вдвоем нельзя на манеж выпускать – вы же понимаете? Они начнут друг друга переигрывать, пока не передерутся на глазах у публики. Нет. Придется уж мне.

– Хорошо, – кивнул я.

– Угу. Хорошо.

– А ты сможешь?

– А че?

– Ну, – пожал я плечами, – в таком состоянии…

– В каком?

Я махнул рукой и пошел прочь. Но Ванька соскочил со стула и догнал меня.

– В каком таком состоянии?

– Да ни в каком! – зло сказал я. – Ты на себя посмотри! Еле на ногах держишься.

– А! – крикнул карлик. – Ноги! А зачем мне ноги? Смотри, дядя, как я могу!

Он кувыркнулся вперед и ловко встал на руки. Но продержался так только секунду, свалившись прямо на пол.

– Да-а-а… – пробормотал Ванька, лежа. – Дела-а-а…

Я пошел дальше.

– Владимир Алексеевич! – позвал меня кто-то. Я посмотрел в ту сторону и увидел Архипова – сыщик призывно махал мне. Ну, что же, кажется, придется объясниться.

– Владимир Алексеевич, – сказал сыщик, когда я подошел, – как ваше расследование?

– А ваше? – спросил я.

– Мое продвигается. Кто будет первым рассказывать, вы или я?

– Давайте вы.

Архипов погрозил мне пальцем:

– Как вы, однако, с представителем власти обращаетесь!

– Как?

– Непочтительно, – сухо улыбнулся Архипов. – Ну да ладно. Знаете, мы хотя и не смогли схватить конюха Шматко, но все же узнали, куда он ушел.

– Я вам и так скажу, – ответил я. – В притон Полковницы на Грачевку.

– Хм! Однако! – удивился сыщик. – Как вы узнали?

Я коротко рассказал о своем посещении притона Полковницы и о встрече там с Саламонским. Опустив, впрочем, те детали, которые хотел пока скрыть. От внимания Архипова это не укрылось.

– Не знаю, Владимир Алексеевич, о чем вы умолчали, но в принципе все это очень и очень интересно. Хотите, я добавлю еще подробностей, правда, не уверен, что они чем-то помогут.

– Хочу.

– Хорошо. Пять лет назад в Москве умер известный фабрикант Марамыгин. Все его немаленькое наследство – а это около пяти миллионов рублей – ушло единственному сыну Прохору. Прохор же этот оказался молодым человеком крайне легкомысленным. Вокруг него еще до наследства собралась дурная компания – из тех, кто ходит в длиннополых пиджаках и устраивает дебоши по разным заведениям. Так что денежки пришлись им впору. Но у Марамыгина был еще и младший брат, обойденный наследством. Он был обижен на покойника и хотел через суд объявить Прохора сумасшедшим, чтобы получить опекунство как дядя. А с ним и все, что осталось после братца. Но пока суд да дело, денежки-то уплывали. Тогда дядя нанял одно частное охранное агентство, чтобы они выяснили, что за люди окружают Прохора. Это, так сказать, официальная версия. Я-то уверен, что эти нанятые субчики с забавным названием конторы «Ваш Ангел-хранитель» на самом деле должны были припугнуть компанию, с которой водился Прохор. Причем так припугнуть, чтобы дружки сынка-миллионера даже имя его забыли.

– И что, припугнули?

– Похоже, что да. И компанию, и самого Прохора. Тот с тех пор заикается. Причем в сумасшедшем доме. Потому как дядя быстро его туда определил через двух известных психиатров. Уж и не знаю, сколько он им за это заплатил… Но что интересно, в компании Прохора Марамыгина были два субъекта. Один – Демьян Иванов Репейников. А второй Лев Шнеерсон. Первый больше известен под кличкой Тихий, а второй – под кличкой Американец. И что самое интересное – и тот и другой уже несколько месяцев живут в том самом притоне. И раз Шматко ушел именно в этот притон, можно сделать вывод, что он с ними связан. А поскольку немой – всего лишь исполнитель, значит, убийства придумывал не он, а Тихий.

– Прекрасно, – сказал я, – но позвольте, Захар Борисович, я задам вам вопрос, который сегодня все задают мне.

– Почему на афише снова череп, если Шматко сбежал?

– Да.

– Отвечу. Через несколько дней будет новогоднее представление. В нем задействованы сотни людей. В цирке такого количества народу нет. Поэтому специально под представление набирают статистов, униформистов и прочий люд. Среди них наверняка будет и кто-то, кто нарисовал этот череп на афише. Как раз этот вопрос – легкий. Меня больше волнует другой вопрос.

– Какой?

– Зачем? Зачем все это? – Архипов наклонил голову вбок и посмотрел на меня с интересом. – В чем смысл всех этих убийств? Кому это выгодно?

– И что вы думаете по этому поводу? – спросил я.

– Вы знаете, на этот вопрос у меня пока нет ответа, – просто сказал сыщик.

– Но вы подозревали Дурова.

– Дуров… – Архипов дернул плечом. – Боюсь, это тупиковый вариант. Знаете, я некоторое время даже подозревал директрису.

– Лину?

– Да. Когда упала Макарова, я подумал – а не госпожа ли Шварц подстроила все это? Вы ведь знаете, что Лиза Макарова – любовница Альберта Ивановича?

– Знаю.

– В принципе ревность – один из самых распространенных мотивов… Да… Но как тогда объяснить смерть Гарибяна? Или вы, Владимир Алексеевич, знаете больше меня насчет госпожи Шварц и Гарибяна?

– Нет, я ничего такого не знаю.

– То-то и оно. То-то и оно…

– Мало того, – сказал я, – соглашусь, что в этом деле определенно участвуют Тихий и Американец. Возможно, что они попробуют заслать своего человека в труппу накануне новогоднего представления. Предлагаю попросить у Лины собрать всех, кого наняли в последние дни, и проверить.

– Согласен. Сейчас схожу наверх к директрисе и потребую этого.

Я кивнул и собирался уже отойти от сыщика, но тот мягко взял меня за рукав.

– Владимир Алексеевич, мне почему-то кажется, что вы намного ближе к разгадке, чем я.

– Возможно.

Он посмотрел на меня с интересом.

– Не буду давить на вас. Я ведь и в прошлый раз не давил – помните, там, у меня в кабинете. Но, как и тогда, попрошу – как только у вас будет достаточно информации о мерзавце, пожалуйста, поставьте меня в известность.

– Обещаю, – кивнул я.

– Очень хорошо.

22

Буфетчик

Я пошел в буфет перекусить. Буфетчик Рыжиков снова был на месте, но, как и в прошлый раз, не обратил на меня никакого внимания – протирал кофейные чашки. Мне даже подумалось – а точно ли он тут ни при чем? Пока ничто не указывало на буфетчика, но его явное невнимание к моей персоне могло быть и нарочитым – что, если он тоже как-то замазан в этом деле и старается даже не встречаться со мной взглядом, чтобы лишний раз не выдать себя? Да полно, что-то я стал подозревать всякого, кто попадется мне на глаза! Это уже мания какая-то… А все-таки?

Я подошел к буфетной стойке и постучал по ней. Рыжиков метнул на меня косой взгляд. Его тонкогубый рот как будто на мгновение искривился. «Если это и был рефлекс, то что он обозначал? – подумал я. – Страх? Или просто лень? Неудовольствие, что его потревожили, отрывая от занятия?»

– Любезный, – позвал я, – подайте мне чаю за тот столик!

Рыжиков точным аккуратным движением поставил чашку на поднос в идеальный ряд таких же чашек и как-то боком слегка поклонился.

– Сию минуту-с, вам какого чаю? Черного-с или зеленого? Лянсину свежего могу подать, если желаете…

– Нет, – сказал я. – Зима! Какие зеленые чаи? Их пусть дамы пьют. Подай мне чашку черного, да покрепче.

– А вот, не желаете новиночки? – спросил Рыжиков, споласкивая кипятком чайник. – Английский сорт, недавно поступил к нам от Кузнецова. Черный чай под названием «Липтон». Продают дешево, потому как марка еще неизвестная.

– Не надо. Дай мне самого обычного, какой сам пьешь!

Буфетчик кивнул. Я вернулся за столик и осмотрелся – вокруг было пусто, только за стойкой гардероба виднелся краешек газеты и голова гардеробщика, сидевшего на стуле.

Рыжиков принес на подносе небольшой фарфоровый чайник с заваркой, чашку с блюдцем – простые, без затей. На том же подносе у него стояла сахарница с мелко колотым сахаром, а рядом – мельхиоровая ложечка.

– Прошу-с!

– Постой-ка!

– Да-с?

– Ведь твоя фамилия Рыжиков?

– Что-с?

– Твоя фамилия Рыжиков, – утвердительно сказал я, показывая, что знаю, о чем говорю, – и работаешь ты здесь уже шестой год. Так?

Я увидел, что буфетчик занервничал. Он схватился обеими руками за поднос и закрылся им как будто щитом.

– Простите-с… Не знаю, что сказать… Так точно, моя фамилия Рыжиков. Федор Рыжиков. А… что-с?

Я не спеша налил себе чай в чашку и бросил в нее же пару кусочков сахара.

– А скажите мне, Федор… как по батюшке?

– Степаныч… – побледнев, сказал буфетчик.

– Скажите мне, Федор Степанович, где вы работали до того, как поступили на службу в цирк?

Буфетчик сжал поднос так, что пальцы его побелели.

– В каком это смысле-с?

– А в прямом!

– В «Лондоне» старшим половым… А до того… А… позвольте спросить, с какой целью интересуетесь?

– Да вот, – ответил я, пристально вглядываясь в лицо Рыжикова, – ищу, кто у вас тут артистов убивает.

То, что произошло с лицом буфетчика в этот момент, меня крайне удивило. Услышав, что именно меня интересует, Рыжиков вдруг… расслабился.

– А-а-а… Это… Бог в помощь вам, господин хороший. Страсть-то какая! Может, вам вареньица подать? Есть с апельсиновыми корочками? Или сливового конфитюру? Или повидла яблочного? Есть свежайшее-с…

Я молча продолжал рассматривать его лицо. Это, вероятно, смутило Рыжикова – он поджал и без того тонкие губы – так что они почти исчезли.

– А может-с… пирожного? – неуверенно спросил он.

– Не надо. Спасибо.

Буфетчик кивнул и быстро ушел. Встав за стойку, он продолжил протирать кофейные чашки, время от времени тревожно поглядывая на меня. Но я уже перестал обращать внимание на Рыжикова. Я вновь корил себя за излишнюю подозрительность.

Со стороны манежа подошел Архипов.

– Владимир Алексеевич, вот вы где! Чай пьете?

– Да.

– Пойдемте, госпожа директор собрала всех новеньких как бы на лекцию о правилах пожарной безопасности. Давайте посмотрим.

Я встал, расплатился за чай, и мы пошли в манеж.


Лина стояла точно в его центре и громко говорила:

– Еще раз повторяю! Курение в этом зале строго запрещено! Равно как в зверинце и на конюшне. И обратите внимание – везде расставлены ящики с песком. Они выкрашены красным – специально на случай пожара. Увидели, где дымится – открываете ящик и закидываете песком. Если же огонь сильный – сразу сообщайте своему старшему – он знает, что делать. Понятно? Кому не понятно?

– Понятно! – загудели люди, сидевшие на первом ряду. Их было около двадцати человек. – Чего не понять? Все понятно!

– Кто из вас умеет обращаться с пожарным рукавом? – спросила Лина. Поднялось несколько рук.

– Смотрите, – прошептал мне в ухо Архипов, – вдруг узнаете кого из притона?

Я всматривался в лица сидевших. Впрочем, нужное мне лицо я заметил довольно скоро.

– Вон там, – сказал я, кивнув в нужную сторону, – как вы его назвали? Шнеерсон? Вон он, Левка Американец.

Это действительно был субъект из банды Тихого – он даже не постарался изменить свою внешность.

– Хорошо, – кивнул Архипов, – Давайте так. Мы с Линой договорились, что закончит она через минут десять. А потом распустит всех по делам. Вы останетесь здесь, а я пойду туда, – он указал на главный вход с противоположной стороны. – Там у меня два помощника стоят. Этот типчик наверняка двинется в том же направлении, так что мы его спокойно приберем. А если он двинется в вашу сторону, то вы уж его задержите. Я полагаю, вам для этого и помощники не понадобятся.

– Хорошо, – улыбнулся я.

Архипов ушел.

– …Все! Расходитесь по местам и помните – любое нарушение порядка обернется штрафом! – сказала Лина и жестом отпустила собравшихся, но сама осталась стоять на своем месте в центре манежа.

Люди встали и начали разбредаться. Левка все продолжал сидеть, вертя головой. Потом тоже поднялся и направился в ту сторону, где его уже поджидали Архипов со своими людьми. Я вышел из своего укрытия и пошел вслед за ним.

Вдруг спина Левки под коричневой рабочей курткой напряглась – он будто бы почувствовал меня. На секунду он запнулся, и я подумал – а не сиганет ли наш Американец сейчас, как заяц от погони? Но это был миг – Левка снова зашагал в сторону Архипова, засунув руки в карманы широких серых штанов. У самой кулисы я прибавил шаг, отрезая ему путь к бегству. Тут Левка снова притормозил и быстро оглянулся. Потом покрутил головой и пошел прямо в западню. Когда он вошел в центральный проход, с боков его схватили за руки два агента в штатском. И тут же объявился Архипов.

– Ну! – сказал он бодро. – Господин Шнеерсон! Ба! Какими судьбами?

Левка снова обернулся, вывернув шею – прямо на меня. Я обошел агентов и встал рядом с Архиповым.

– Где-то я тебя видел, дядя! – улыбнувшись, прищурился на меня Левка, потом он повернулся к агентам. – Да пустите, архаровцы, не сбегу. Что я? Я ничего не сделал, ни в чем не провинился. Я тут работаю, ребята.

– Ну-ну, Шнеерсон, – сказал Архипов, – работаете, значит, да?

– Значит! – бросил Левка. – Монтировщиком. Опыт есть у меня, понимаешь! Для воздушников аппарат монтирую. Под куполом, кстати, дядя.

Проходившие мимо униформисты и те самые новые рабочие, которые только что прослушали короткую и очень увлекательную лекцию госпожи Шварц, начали собираться кучкой в отдалении, переговариваясь.

– А пойдемте-ка куда-нибудь, – предложил я. – А то тут скоро публика наберется – еще и бисировать заставят!

– Может, сразу к нам? – спросил Архипов. – В Малый Гнездниковский? У нас тихо, никто не потревожит. И нумера близко – есть даже прямо в здании. В подвале. Как?

– А никак, дядя, – хладнокровно встрял Левка. – Не за что меня в ваши нумера вести. Я ничего не сделал.

– Ну, это мы посмотрим, что ты сделал, а чего не сделал, – ответил Архипов. – Мы пороемся в наших документах, с тобой по душам поговорим… Может быть, и найдем общий язык. А, Шнеерсон?

– Вона свидетелей сколько, – сказал Левка, указывая головой на кучку зрителей разговора.

– Ну и что?

– Я ничего не делал. Не по закону ты меня, дядя, держишь. Я, может, новую жизнь захотел начать – на работу нанялся. А ты меня – под белы руки!

Я все это время молчал, разглядывая Левку Американца.

– Что уставился, дядя? – скосился он на меня. – За погляд платить надо.

– А ведь и правда, – обратился я к Архипову, не обращая внимания на Американца, – арестовывать его сейчас не за что. С поличным он не пойман. Ничего такого не сделал. Может, отпустим его, Захар Борисович?

Архипов опешил.

– Как отпустим? Не понимаю я вас, Владимир Алексеевич.

– Отпустим, отпустим, – продолжил я. – Он теперь раскрыт, а значит, нам не опасен. Пусть идет и дружку своему, Тихому, передаст, чтобы больше в цирк не совался.

– Да как же… – начал Архипов, но я незаметно подмигнул ему.

Пожав плечами, сыщик махнул своим агентам, и те нехотя отпустили Левку. Но Американец и не вздумал уходить.

– Так-то лучше! – дерзко сказал он, одергивая помятую куртку. – А то налетели, руки заломили! Невинного, можно сказать, человека чуть в кутузку не потащили… Я вообще ничего не понял, что вы тут про кого-то говорите. Какой Тихий? Не понимаю. Я сам по себе. Хотел новую жизнь начать. Разве я вру? Все так и есть.

– Иди-иди, – сказал я строго. – Иди, пока не выставили вон. Сам иди.

Американец сплюнул на пол, презрительно посмотрел на меня.

– Забавный ты, дядя, – процедил он. – Где-то я тебя видел. Уж и не помню.

– Все ты помнишь, – ответил я. – Помнишь, как меня у Полковницы «малинкой» угощали. Да Саламонский спас.

Левка пожал плечами. Но я отчетливо увидел – да, он помнит тот случай и сейчас жалеет, что мне удалось уйти от расправы.

Наконец он медленно двинулся в сторону служебного входа. Кучка униформистов расступилась перед Левкой. Я не видел в их глазах никакого осуждения – они не понимали, что произошло, просто видели, как их нового товарища схватили шпики. К полиции у циркачей из низших профессиональных кругов отношение было самое отрицательное. Этот люмпен-пролетариат артистического дна полицию боялся и ненавидел, поскольку частенько бывал задерживаем и бит за воровство и пьяные проделки. Так что Левку они теперь воспринимали если не как героя, то как товарища – точно.

– Проводите господина Шнеерсона до выхода. Убедитесь, что он не остался тут, – приказал Архипов своим агентам. И те двинулись вслед за Левкой под холодными взглядами униформистов.

Я же взял Архипова под руку и повел в другую сторону.

– Объяснитесь, Владимир Алексеевич, – потребовал он от меня.

– Хорошо. Мы с вами сглупили, Захар Борисович. Ну, ладно я – я в таких делах неопытен. А вот вы? Нам бы не хватать Левку, а установить за ним наблюдение, чтобы взять с поличным! Сейчас его брать действительно незачем было – он еще ничего такого не совершал.

Архипов сник.

– Да-а-а… – пробормотал он, – моя ошибка. Что это на меня нашло? Повел себя как самый распоследний городовой-растяпа!

– Думаю, – сказал я, – это все от нервной обстановки. Вы хотели преступление предотвратить. И я вас понимаю – я и сам, как вы видели, дошел до всей нелепости наших действий только задним числом.

Архипов с досадой ударил ладонью об ладонь.

– Вот черт!

Но потом он повеселел.

– С другой стороны, мы действительно предотвратили преступление! Шнеерсон изгнан, и потому опасность миновала. Потом я, конечно, займусь вплотную и им, и Тихим. Долго они у меня на свободе ходить не будут. Грехов за ними, я чую, много – просто у полиции руки не доходили. Это да! Но сюда, в цирк, они уже не проберутся. Представление завтра. Не успеют. Да и побоятся, что их снова раскроют. Надо радоваться, Владимир Алексеевич, даже такому «промаху».

Я покачал головой.

– Боюсь, Захар Борисович, ничего мы не предотвратили.

– Но почему?

– Видите ли, этот самый, как вы его называете, Шнеерсон, по моим сведениям, не простой исполнитель преступлений, а их автор. Разработчик. Думаю, он проник в цирк вовсе не для того, чтобы своими руками перерезать трос или подлить яд. Он скорее всего осматривал цирк и планировал новое убийство.

– Но кто же тогда должен будет его исполнять? – с недоумением спросил сыщик. – Ведь Шматко здесь тоже больше нет?

– Я уверен, что у Левки в цирке есть и другой человек…

– Па-а-аберегись! – зычно проорали сзади. Мы отпрянули к стене – мимо два униформиста прокатили большую зеленую с красными треугольниками тумбу для аттракциона со львами. Архипов остро взглянул на меня.

– Знаете, Владимир Алексеевич, интуиция мне подсказывает, что вы уже определили убийцу. Не так ли?

– Думаю, да, – согласился я.

Захар Борисович поджал губы – совсем как буфетчик Рыжиков.

– Тогда, может быть, вы назовете мне его имя?

Я отвел взгляд.

– Видите ли, – сказал я чуть погодя, – за все это время мне дважды или трижды казалось, что я понял, кто убийца. И всякий раз я ошибался. Хотя сейчас я почти уверен в правильности своей догадки, остается возможность попасть впросак снова.

– Все равно, – настаивал сыщик, – скажите мне имя, и мы вместе прощупаем этого мерзавца.

– Поймите, Захар Борисович, – ответил я твердо, – вы ставите меня в очень неловкое положение. Это все – лишь предположения. Улики косвенны и не могут служить прямым доказательством виновности этого человека. Вы… Мы с вами только что без какого-либо повода схватили Левку. Да, мы понимаем, что он скорее всего замешан в этом деле. Но мы не поймали его с поличным и потому обвинить в организации «смертельных номеров» не смогли бы. Так?

Архипов пожал плечами.

– В этом – нет. Нашли что-нибудь другое.

Я махнул рукой.

– Вот этого я и боюсь. Я могу сказать вам имя. Вы, без сомнений, постарались бы арестовать этого человека. Но доказать его участие в убийствах… Хотя, конечно, под пыткой…

– Владимир Алексеевич! – жалобно воскликнул сыщик. – Окститесь! Какие пытки?! Вы нас путаете с Преображенским приказом Петра Великого! Какие пытки? Зачем? При нынешнем уровне криминалистики! При нынешнем уровне журналистики! Да захоти я кого растянуть на дыбе – меня самого мигом распнут в завтрашнем «Листке». Ваши же коллеги и распнут!

– Да, – смущенно согласился я, – распнем. Извините, про пытку это я сдуру сказал.

– Это ведь не Дуров, нет? – спросил Архипов.

– Захар Борисович!

– Или все-таки Лина?

– Захар Борисович!!!

– А что «Захар Борисович»? – возмутился Архипов. – Вы понимаете, в какое положение вы ставите меня? Если вы правы, и Шнеерсон не убийца, а организатор преступления… если в цирке до сих пор находится его сообщник, я просто обязан предпринять любые – я подчеркиваю – любые действия, чтобы предотвратить трагедию, которая может случиться завтра. Да, я схвачу этого человека, если вы назовете его имя. Нет – я не буду его пытать. Но уверяю вас, кроме пытки, есть и другие методы, чтобы довольно быстро понять – того ли мы схватили.

– А если я скажу вам, что убийства завтра не будет?

– Почему? – спросил Архипов.

– Потому что я предотвращу его. Я поймаю убийцу за руку. Это и будет точным доказательством его вины.

– А если вы снова ошиблись? – парировал Архипов. – Если вы будете следить за одним человеком, а убийцей окажется другой – вне поля вашего зрения? Вы, Владимир Алексеевич, готовы взять на себя вину за то, что из-за вашего упрямства погибнет еще один артист?

– Я уверен!

– Вы же сами говорили, Владимир Алексеевич, что и в прошлые разы были уверены. Ан, ошиблись!

– На этот раз готов поспорить!

Архипов медленно покачал головой.

– О чем вы говорите, господин Гиляровский? Поймите, я исполняю свой служебный долг, пытаюсь спасти людей. Пытаюсь так, как могу. Вы сами видите – эти люди мне не доверяют и не хотят со мной делиться даже крохами информации. Только поэтому я и раскрыл перед вами все свои карты, надеясь хоть так подобраться поближе к преступнику. А вы? Вы играете со своей тайной, как мальчик с волчком – то раскрутите, то прихлопнете. Это не игра, Владимир Алексеевич.

Мы уже прошли центральный манеж и снова очутились в холле. За буфетной стойкой справа вдалеке Рыжиков все так же протирал что-то белоснежным полотенцем. А слева гардеробщик все так же читал свою газету. Архипов стал говорить тише, но не менее горячо.

– Это не игра, поймите!

– Именно что не игра, – разозлился, наконец, я. – Речь идет об обвинении живого человека. Арестуй вы его даже ненадолго, даже ошибочно – пойдут слухи. Цирк – это замкнутый мир с очень жестокими законами. Вы можете сломать всю карьеру и жизнь совершенно невинному. Шутка ли – кто возьмет артиста, которого арестовали по делу об убийстве его цирковых коллег! Я все понимаю! Все! И всю меру опасности ошибки своей понимаю! Но поймите и вы меня! Я не могу! Перед совестью моей не могу! Впрочем, я уверен – завтра никто не погибнет, а убийца будет схвачен. Иначе – застрелюсь! Ей-богу застрелюсь! Не выходя из цирка!

– Бросьте! – устало сказал Архипов. – Бросьте! Не шутите с этим.

– Я и не шучу.

Он посмотрел на меня с легким презрением, которое, впрочем, скоро сменилось сомнением в глазах.

– Да ладно вам!

– Даю слово. Это чтобы вы понимали, насколько я серьезно отношусь ко всему, что вы мне говорили только что.

Архипов сплюнул и, не подавая мне руки на прощание, пошел к гардеробу. Получив свое пальто, он зашагал к дверям. Но возле них остановился и повернулся ко мне. Сыщик был далеко, и потому ему пришлось кричать, чтобы я услышал.

– Завтра я принесу вам револьвер!

Потом с бешенством толкнул двери и вышел.

23

Репетиция номера

Ну что ж! Если я окажусь не прав и в этот раз, револьвер мне понадобится…

Я был зол и потому нисколько не сомневался в правильности всего, что наговорил сейчас Архипову!

Рыжиков посмотрел на меня вопросительно. Я отрицательно помотал головой и пошел обратно – к тренировочному манежу. Пока я шел, мне представились собственные похороны, заплаканная Маша в трауре, который ей совершенно не шел… Мои друзья, идущие вслед за гробом под музыку невидимого, но явно вразнобой игравшего оркестра… Мне представился и сам оркестр – почему-то это были музыканты из этого самого цирка… Цветы, венки: «Дорогому супругу от безутешной вдовы», «От коллег», «От редакции „Московских ведомостей“»…

Я тряхнул головой – ерунда! На этот раз я был совершенно уверен в своей правоте! Я докажу Архипову!

– Осади! Дай пройти! – раздалось впереди.

Я снова прижался к стенке центрального коридора – на меня надвигалась темно-серая в неярком освещении морщинистая туша слона. Его вел мужик в сером халате.

Пропустив слона, я снова двинулся вперед. Около выхода на манеж стоял Анатолий Дуров – в шубе и с шапкой-пирожком в руках.

– Здравствуйте, Владимир Алексеевич! – сказал он. – А я вот собрался уезжать.

– Как так? – изумился я. – Разве вы не будете ассистировать брату?

– Нет! Мы вернули в номер Ивана.

– Какого Ивана?

– Ваньку. Ему сейчас полезней не напиваться в тоске, а как следует встряхнуться, занять себя работой. Так что я больше не нужен Володе. Да и, по правде сказать, наше перемирие начало таять под светом софитов, как мороженое на солнце. Мне все кажется, что Володька – увалень, никак не может набрать правильный темп… Мой темп. А он – ругается на меня. Слишком я мельтешу и все время тороплюсь – как ему кажется. Нет, я не буду ему ассистировать. Так лучше. К тому же мне надо вернуться в Гамбург – продолжить гастроль. Я уехал-то всего на неделю – отдохнуть от сосисок и тушеной капусты. Услышать родную речь на улице. Выпить нормальной водки. Да и… вообще!

– И долго вы собираетесь там пробыть? – поинтересовался я.

– Еще месяц. А потом – в Воронеж. Присмотрел там себе небольшой домик. Хочу купить.

– Воронеж – хороший город, – кивнул я. – Тихий, уютный.

– Да-да-да, – засмеялся Дуров-младший, – по сравнению с Москвой или Гамбургом – конечно.

– И вам надо срочно уезжать?

Анатолий сделал изящный жест рукой, в которой держал свою шапку.

– Не так чтобы срочно, но что же мне здесь теперь делать?

Я прокашлялся.

– Останьтесь еще на день, Анатолий Леонидович, – попросил я. – Уедете сразу после Нового года.

– Зачем? – поинтересовался он.

– Хочу попросить вас помочь мне в одном деле.


Когда Дуров-младший, выслушав меня, ушел, я сел на тот же стул, на котором раньше сидел Ванька, и принялся ждать его брата. Не дождавшись, я спросил у проходившего мимо акробата, когда репетиция у Владимира Дурова, и тот ответил, что Дуров уже вовсю работает на основном манеже. Я быстро прошел туда и увидел на середине круга большую пушку, немного похожую на ту, что стоит возле стен Кремля. У пушки беседовали Дуров-старший с Ванькой. Владимир Леонидович заметил меня и поднял руку в салюте. Ванька же не обратил никакого внимания, хотя мне показалось, что и он меня увидел. Дуров повернулся к Ваньке и что-то спросил. Тот утвердительно кивнул и ушел в центральный коридор. Дуров наклонился к пушке и начал привязывать к торчащему из затвора крюку толстый желтый шнур. Сделав это, он огляделся, видимо, в поисках своего ассистента, а потом подошел ко мне.

– С наступающим, Владимир Алексеевич, – Дуров протянул руку, которую я с удовольствием пожал, – опять к нам? Прижились в цирке? Может, останетесь?

– Да что мне здесь делать-то? – с улыбкой спросил я.

Дуров отступил на шаг и окинул меня взглядом.

– Ну… Из вас мог бы получиться неплохой силовой акробат. Гиревик… Постойте!

– Что такое?

– Вспомнил! Теперь вспомнил, где мы встречались с вами раньше!

– Где же?

– В Гимнастическом обществе! Много лет назад! Мы с Толей приходили заниматься – но недолго. И вы там точно были!

– И сейчас бываю, – кивнул я.

– Я помню! – продолжал Дуров. – Вы занимались фехтованием.

– Не только. Теперь я там еще и председательствую.

– Ага! То есть жонглировать гирями вы сможете научиться быстро. Для вас это должно быть несложно.

Я рассмеялся.

– Уж совсем несложно! Владимир Леонидович, я на Волге крючником работал. Там мы не гирями – мешками тяжелыми жонглировали… Ну, не то чтобы жонглировали, конечно, однако к тяжестям я человек привыкший.

– Ну и замечательно! – воодушевленно сказал Дуров. – Конечно, для цирка вы, простите, староваты, однако зритель на Гиляровского пойдет… да, пойдет. Как же! Литератор – и в цирке выступает!

– Обязательно подумаю, – согласился я. – Как надоест мне словами жонглировать – так сразу к вам. Кстати, Владимир Леонидович, что это у вас? Пушка?

– Пушка!

– Для чего же?

– Для салюта. Сейчас Ванька приведет Принцессу, и будем с ней повторять номер.

– А кто у вас Принцесса? – поинтересовался я.

– Увидите. Настоящая принцесса – красивая, веселая, очень изящная.

– Наверное, свинья, – предположил я.

Дуров расхохотался.

– Угадали! Вот вы все же какой, черт, догадливый человек! – отвернувшись в сторону зверинца, он громко крикнул: – Ванька! Ванька!

– Иду! – на манеж вышел карлик, ведя за собой на веревочке большую хавронью, одетую в солдатский мундирчик.

– Что так долго?

Карлик только пожал плечами и, продолжая не обращать на меня внимания, подвел свинью к Дурову. Тот похлопал хрюшку по холке и дал ей из руки какое-то лакомство.

– Привет, привет, моя девочка, – сказал он ласково. – Ну что, готова поработать? Готова, моя Принцесса?

Свинья басовито хрюкнула.

– Молодец… ой, молодец, моя красавица! Ваня, давай на первую точку.

Ванька со свиньей отошли в сторону и остановились. Дуров повернулся вперед, вскинул руки и прокричал:

– А теперь, уважаемая публика, ровно в полночь мы встретим новый век поистине свинским салютом!

Не опуская рук, он обернулся к ассистенту.

– Иван Иванович! А где наш главный артиллерист?

– Ой! – испуганно закричал Ванька. – Беда! Он по случаю праздника упился до свинского состояния!

– Прямо-таки до свинского?

– До самого!

– Не может быть!

– Сами смотрите!

Ванька быстро отвязал хавронью, и та грузно пошла к Дурову. У самых его ног свинья вдруг повалилась на бок.

– Что же делать? – вскричал дрессировщик. – Так ведь и праздник наступит без салюта!

– Надо сыграть побудку на трубе! – подал свою реплику Ванька.

– Но у меня нет трубы!

– У меня есть!

С этими словами карлик вытащил из кармана большую бутылку с хорошо видимой надписью «водка».

– Разве ж это труба?

– А вот смотри!

Ванька поднес горлышко ко рту, делая вид, что пьет. И замер так. Дуров в раздражении повернулся к оркестровому балкону.

– Кузьма! – крикнул он. – Ты заснул там, что ли?

На балконе показалась голова одинокого музыканта.

– Ой! – донесся голос оркестранта. – Пропустил! Сейчас!

Карлик опустил бутылку.

– А вот, смотри! – снова подал он свою реплику и опять изобразил, будто пьет.

С балкона начала играть труба, сначала задорно, а потом медленнее, пока наконец не сбилась на протяжный затухающий звук. Тут Ванька свалился на пол, а вот свинья вскочила и ткнулась в ноги Дурову.

– Ага! – закричал тот. – Проняло тебя! Ну что же, служивый, давай слушать бой часов.

– Бам… – пропел все еще лежавший Ванька. – Бам… Бам…

Так он отмерил одиннадцать раз.

Я не заметил, сделал ли Дуров какой-то знак свинье, но на двенадцатом «Бам» она вдруг резво просунула пятачок в петлю шнура, закрепленного на пушке, и дернула его вбок.

Раздался громкий хлопок, повалил дым, а из жерла пушки вырвался какой-то ком тряпья, стянутого бечевками, и улетел на сиденья восьмого или девятого ряда.

– Хорошо, – сказал Дуров. – Давай, заряди пушку еще раз и снова повторим. Принцесса в форме, но закрепить никогда не помешает.

Он подошел ко мне и закурил папиросу.

– Вот так, – сказал Владимир Леонидович.

– Это весь номер? – поинтересовался я.

– Что вы! Это только финал. Номер большой, в нем занято много артистов.

– Артистов?

– Моих артистов.

– А! Чем это вы стреляете из пушки? Что это за снаряд?

– Это? – Дуров указал на сверток, который подобрал Ванька. – Это так… для репетиции. На представлении мы заряжаем ленты и конфетти.

– А настоящим снарядом можно выстрелить из этой пушки?

– Нет. Что вы! Ее разорвет! Мы кладем пороху совсем немного – вон, видите, сейчас Ваня закладывает картуз с порохом.

Действительно, в руках у карлика был небольшой сверток синей бумаги, в которую обычно заворачивают сахарные головы.

– Пыж?

– Номинальный. Рассчитывали так, чтобы ленты не летели далеко, а падали бы на зрителей. В первый раз не рассчитали заряд и попали прямо в директорскую ложу. Представляете – оркестр смолк, а из ложи медленно так поднимается Альберт Иванович – весь в разноцветных лентах. Публика просто сошла с ума от хохота! С тех пор я лично насыпаю порох.

Я обратил внимание, что дуло циркового орудия действительно смотрело в сторону директорской ложи.

Ванька в этот момент запихнул мягкий снаряд в дуло и взвел механизм спуска.

– Неужели кремневый замок? – спросил я.

– Нет, конечно, капсюльный. Кремневый ненадежен. Ну, извините, я еще немного поработаю. Вы тут останетесь или уйдете?

– Я уйду. Только скажите, во сколько сторожа закрывают двери на замок?

– Парадный вход – после выступления. А служебный за час до полуночи, но там всегда сидит сторож, и если очень надо войти, он откроет. А что?

– Нет-нет, ничего. Просто интересно.

Дуров подмигнул мне.

– Не советую, – весело сказал он, – цирковые дамы очень непостоянны!

Я смутился. Мне ведь даже не пришло в голову, что этот вопрос вызовет подобную реакцию. Торопливо распрощавшись, я вышел.

24

Последний вечер века

И вот он наступил – последний день девятнадцатого столетия. Конечно, Москва принарядилась по такому случаю. Извозчики вплели в гривы своих лошадей елочную мишуру и разноцветные ленточки. У лавок и магазинов стояли воткнутые в сугробы, наряженные елочки, а в витринах даже при свете пасмурного дня тускло сияли разноцветные фонарики – где из стекла, а где просто бумажные. Дворники лениво скребли лопатами мостовые, мечтательно представляя себе, как будут обходить квартиросъемщиков с поздравлениями с непременным подношением рюмочки и пирожка на закуску. На улицах не было видно продавцов газет – редакции закрылись на праздник. Исчезли лоточники и зазывалы – москвичи заранее запаслись всем необходимым. К тому же большинство собиралось эту ночь провести в ресторанах и трактирах – если Рождество было семейным праздником, то Новый год по традиции старались встретить в шумной компании. Потому все столики были уже заранее заказаны, хотя и в этот день находилось много несчастных нерасторопцев, обивавших пороги всевозможных заведений. Но повсюду они встречали неприступных швейцаров, категорически и важно заявлявших: «Местов нет».

И я все прошлые годы своей жизни в Москве встречал Новый год в ресторанных залах, украшенных целыми морями свежих цветов, гирляндами, елочными ветвями, пахнувшими лесной свежестью, под стук шампанских пробок и веселые крики друзей. И еще никогда не бывал на новогоднем представлении в цирке.


Весь день, помнится, я вяло сидел в кресле, потом немного прогулялся по бульварам, вздремнул на кушетке. С Машей мы договорились, что она пойдет к сестре – все равно я буду занят и не смогу уделить ей решительно никакого внимания.

Я не заметил, как она ушла. Чем ближе был час представления, тем сильней овладевала мной апатия. И вовсе не из-за дурацкого обещания, данного Архипову, – сейчас я думал о нем исключительно как о глупости, произнесенной в сердцах. И уж, конечно, не собирался стреляться в случае, если вдруг мои выводы обернутся трагической ошибкой. Когда стемнело, я встал и начал прохаживаться вдоль шкафов, проводя пальцами по корешкам книг и папок, которые с трудом умещались на полках. Вдруг мои пальцы коснулись небольшой серебряной коробочки – табакерки. Два года назад я под влиянием Маши, казалось, навсегда избавился от вредной, по ее мнению, привычки нюхать табак. Но в этот момент мне вдруг неудержимо захотелось заправить в нос щепотку, а то и две крепкого табаку. Поколебавшись, я откинул крышку и разочарованно посмотрел на пустое донышко табакерки. Ну, конечно! Я же сам и высыпал его в помойное ведро два года назад, а потом отдал Маше, чтобы она вымыла ее и поставила в шкаф.

Табаку захотелось еще сильней.

Наконец я сдался, сунул табакерку в карман пиджака и пошел одеваться в прихожую.

Табак я купил в лавке напротив дома генерал-губернатора. Взял сразу полфунта фабрики Габай – не лучший товарец, но на безрыбье и рак – щука. И тут же заправил в две ноздри по гигантской понюшке этого зелья. Голова тут же поплыла, ноги чуть не подогнулись, да и весь я сам чуть не упал, чихнув чуть не на всю Тверскую, не успев даже откопать во внутреннем кармане платок.

– Будьте здоровы, барин, с наступающим, – подал голос извозчик, сидевший в санях у тротуара.

Поблагодарив, я сел в сани и попросил меня немного покатать по предпраздничной Москве. Однако скоро тревога так сильно меня одолела, что я вышел у Божедомки, неподалеку от квартиры Дурова, и отпустил извозчика.

Я стоял под снегом и медлил, растягивая эти последние минуты покоя перед тем, как снова оказаться в цирке, где праздник был омрачен тревогой.

Однако минуты шли. Медлить больше было нельзя. И я зашагал вперед – будь что будет!


– Дядя! Дядя! Дай четвертак за так ради праздника!

У ржавеющей высокой ограды, ранее окружавшей блистательный «Эрмитаж» Лентовского, а ныне частью покосившейся, а частью растащенной ушлыми нищими, стоял мальчонка лет одиннадцати, замотанный серыми тряпками, с потрепанным треухом на голове. Я остановился и посмотрел на него. Снег лежал на треухе, на плечах мальца, но он не обращал на это никакого внимания. Простуженным высоким голосом он заученно повторял свою просьбу. Я вынул из кармана пригоршню монет и бросил в его ладонь. Кулак с монетками тут же скрылся в тряпках – согреться.

– Что, братишка, на калач собираешь?

– На водку! – честно сказал ребенок.

– Себе?

– Тяте.

– А что, тятя тебя из собранного ничем не одарит на праздник?

– Не-а. Нажрется и спать завалится.

Я порылся в карманах и выудил еще монетку.

– На, купи себе. Только отцу не отдавай.

– Спасибо! – равнодушно поклонился мальчик и в нетерпении оглянулся – со стороны Селезневской улицы подходила компания хорошо одетых дам. Вероятно, маленький бродяга боялся, что я задержусь возле него с разговором слишком долго и он пропустит новую возможность выпросить деньги.

Я не стал его разочаровывать и пошел дальше – к Цветному бульвару.

С Садовых в сторону цирка сворачивали сани с парами. Я смотрел на них и вспоминал давешнего паренька – вот тут бы, в толпе цирка, ему выпрашивать. А впрочем, нет… Взбудораженная публика, толпившаяся у дверей, наверное, и не заметила бы оборвыша. В шуме голосов его сип был бы не слышен. Да и в ярком свете фонарей лохмотья мальца выглядели бы уж совсем не по-праздничному, напоминали бы о том, что совсем неподалеку в совершенно нечеловеческих условиях ютятся тысячи людей, многие из которых сейчас спят, нисколько не думая, что наступившая ночь – последняя в девятнадцатом столетии. И что впереди – неизвестное страшноватое будущее с железными аэростатами, дальнобойными пушками и невесть какими потрясениями.

Потрясения эти ощущались немногими. Но мне, с напряженной ожиданием душой, грядущее вдруг показалось не тем златокудрым мальчиком с открыток. А вот таким маленьким нищим, закутанным в тряпки, мерзнущим на пустой улице у покосившейся ржавой ограды некогда пышного, блиставшего разноцветными огнями сада, ныне превратившегося в укрытые снегом развалины.


Я не стал пробираться через толпу в главный вход, откуда доносились громкие звуки оркестра, по такому случаю сошедшего со своего балкона над манежем в шум толпы. Обойдя здание, я вошел с заднего входа, кивнув дремавшему дворнику. Он сидел на низком табурете, прислонившись спиной к стене, закутавшись в овчинный тулуп и вытянув ноги в больших валенках, с галош которых уже натекла порядочная лужа на крашенные коричневым доски пола. Шума толпы отсюда было не слышно, зато раздавались громкие голоса униформистов, топот ног и встревоженный рык хищников в зверинце справа. Слева заржало несколько лошадей – животные чувствовали скорое начало работы.

Я шел по широкому центральному коридору, в котором теперь ярко горели все лампы – никакого экономного полумрака. И чем ближе я подходил к манежу, тем меньше места оставалось в коридоре – везде были сложены части декораций и аппарата для номеров. Я и не предполагал, как много их задействовано в сегодняшнем представлении! У стены стояли длинные решетчатые секции, которые собирали в узкий туннель до зверинца – по нему на сцену выводили тигров и львов, чтобы хищники не набросились случайно на артистов или обслуживающий персонал. У самой кулисы сложили фермы решетки – оградить манеж во время номера дрессировщика. Рядом стоял полуразобранный муляж огромного дома-будильника. Наверное, по мысли режиссера представления, с которым я так и не успел познакомиться из-за всей этой чехарды с черепом на афишах, в нем жители будущего и должны были встречать новый век. Неподалеку толпились униформисты вокруг высокого шпрехшталмейстера с роскошными черными усами. Я заметил и знаменитый дуэт Бим-Бом. Они тихо сидели на стульях. Бим зажал между коленями палку метлы с натянутой толстой струной и меланхолично поглаживал ее длинными пальцами пианиста-виртуоза. Их уже раскрашенные лица ничего не выражали. У Бома из уголка рта торчал окурок погасшей сигары.

Коверные держались от них вдалеке, не смея тревожить двух знаменитостей перед выступлением. Они тихо переговаривались и оглядывались вокруг. Мне показалось, что они встревожены. Ну, конечно, они встревожены, они ждут новый «смертельный номер»!

Я выглянул из-за кулисы на манеж и присвистнул. Посредине стояла поистине гигантская конструкция, накрытая не менее гигантским шелковым полотном темно-зеленого цвета, по которому в обилии были нарисованы свечи и блестящие шары – ни дать ни взять, огромная шелковая елка! Не хватало только Вифлеемской звезды на верхушке. Тут же совещалась группа людей – мужчины во фраках, а женщины в вечерних платьях. Первым мое внимание привлек Саламонский. Он пыхал сигарой, не выпуская ее изо рта. Его руки время от времени начинали искать карманы, но потом он морщился и сцеплял их на животе. Рядом стояла Лина в прекрасном платье темно-вишневого цвета. Увы, платье не делало ее ни моложе, ни красивей. Она слушала сыщика Архипова, который обращался скорее к Саламонскому, чем к ней. Как будто почувствовав мое присутствие, Захар Борисович обернулся и поманил меня рукой.

Я подошел и поздоровался.

– А вот и Владимир Алексеевич! – многозначительно произнес сыщик. – Пусть он сам вам и расскажет.

Лина сжала пальцы и с горечью посмотрела на меня.

– Это правда?

– Что? – спросил я невинно.

Архипов дернул щекой.

– Что вы знаете, кто убийца? – выдохнула Лина.

– Да.

Саламонский схватил меня за плечо, как будто собираясь обнять, но потом, вероятно, передумал и легонько потряс.

– Я так и знал! Молодец! Ну, кто этот подлец?

Я покачал головой.

– Надеюсь, сегодня все разрешится. Подождите немного. Я схвачу его с поличным. Надеюсь, никто не пострадает.

– Вот, – вставил Архипов устало, – я говорил? Мы рискуем. У нас тут намечается казино. Господин Гиляровский мне жизнью ручается, что поймает убийцу. Но если не поймает, сегодня у нас будут два трупа.

– Как два? – испуганно спросила Лина.

– Так-с, два, – пояснил сыщик. – Первый труп – ваш артист, а второй – сам господин Гиляровский, который твердо пообещал мне в случае неудачи застрелиться.

Директриса тихо ахнула, а ее супруг расхохотался.

– Ай, молодец! Вот это я понимаю – пари!

Лина, побледнев даже под толстым слоем белил, взяла меня за руку.

– Владимир Алексеевич, – жалобно сказала она. – Скажите, что это неправда! Вы в своем уме?

– Правда-правда, – ехидно бросил Архипов. – Я даже револьвер захватил с одним патроном.

– Ах! Ну хватит же! – тревожно воскликнула Лина.

Вдруг она что-то увидела за моей спиной, и взгляд ее моментально изменился – он стал холодным, как ледышка.

– Что там? – спросил я.

– Ничего, – отрезала Лина и посмотрела на Альберта Ивановича. Тот тоже взглянул в ту сторону, но быстро отвел глаза.

– Надеюсь, мы все обсудили, – сказала директриса. – Буду ждать вас в моей ложе.

Она развернулась и ушла. Только теперь я также посмотрел, на кого они все обратили столь живое внимание. У барьера стояла дама в темно-зеленом платье. На голове ее была приколота шляпка с еловой веточкой, на которой блестела изящная серебряная шишка – не больше крупной виноградины. Лицо закрывала плотная вуаль. Дама опиралась на трость.

– Прошу прощения, – сказал Саламонский и быстро пошел к женщине. Встав совсем близко к ней, он что-то стал тихо, но настойчиво говорить.

– Вы правда принесли револьвер? – спросил я у Архипова.

– Правда.

– Спасибо.

Архипов посмотрел на меня искоса и улыбнулся.

– Владимир Алексеевич, не дурите! Револьвер я всегда ношу с собой. И принес его сюда вовсе не для вас.

Я постарался облегченно выдохнуть как можно незаметней. Увы, труд был напрасный – я чуть не сдул сыщика с манежа.

– Вы обещали поймать сегодня убийцу, – продолжил Архипов. – Так что револьвер я захватил на тот случай, если он будет сопротивляться.

– Он не будет сопротивляться, – сказал я.

– Тем лучше, – заметил сыщик. – Я не хотел бы стрелять при таком скоплении народа. Лучше, если мы все провернем тихо и без пальбы. Вы ведь понимаете, что я вас теперь не оставлю. Вы от меня никуда не сбежите. Но на всякий случай я привел в цирк сегодня еще пять наших сотрудников. Они блокируют все выходы.

Я кивнул.

– Хорошо, Захар Борисович. Скажу честно, я вовсе не стремлюсь лично арестовывать мерзавца. У меня для этого есть специально назначенный человек. Но если вы ему поможете, то это будет очень хорошо. Я расскажу вам, где нужно встать, чтобы кончить дело быстро и без потерь.

– Прекрасно! – просиял Архипов. – Все-таки я был уверен, что вы, Владимир Алексеевич, не такой уж и… простите… идиот, чтобы самому участвовать в деле, которое мы знаем намного лучше вас. Уж не обижайтесь!

– Ну что вы! – добродушно ответил я. – Какие обиды!

Я рассказал Архипову его диспозицию и снова посмотрел в сторону дамы в зеленом. Она легонько оттолкнула Саламонского и, опираясь на трость, медленно пошла к кулисам. Альберт Иванович немного постоял, глядя ей вслед, потом развел руками и пошел в другую сторону. Я же, воспользовавшись моментом, догнал эту женщину.

– Лиза! Постойте!

Дама остановилась, тяжело опершись на трость. Потом она повернулась ко мне. Вуаль совершенно скрывала ее лицо, кроме разве что милого подбородка, который дрогнул.

– Вы узнали меня? – донесся знакомый голос.

– Что вы здесь делаете? Почему не в постели? – Я вдруг смутился этой фразы и, почти оправдываясь, добавил: – Разве доктор уже разрешил вам ходить?

– А-а-а… Доктор…

– Как ваша нога?

– Видите? – она кивнула на трость. – Без нее пока не могу. Альберт только что был здесь, ругал меня, как и вы. Но… – она оглянулась. – Давайте отойдем к кулисе.

Я предложил Лизе руку, на которую она с благодарностью оперлась. Мы нескорым шагом дошли до кулисы. Посмотрев вверх, на директорскую ложу, девушка спросила меня из-под вуали:

– Во время представления вы будете там?

– Да.

– Хорошо. Очень хорошо. Я хочу вас попросить кое о чем, Владимир Алексеевич.

– Конечно.

– Видите ли… Мне кажется, я знаю, кто убийца.

– Что? – удивился я.

– Да. Я знаю, кто убийца. Этот человек не со стороны. Это один из нас, из актеров. Представляете?

– Откуда вы узнали?

– Неважно. Именно поэтому я в вуали. И именно поэтому не хочу стоять на видном месте с вами. Он не должен знать, что я здесь, иначе все сорвется.

Она схватила меня за руку. Несколькими днями раньше я бы растаял от ее прикосновения, но теперь это странное увлечение прошло. Мне было приятно – только и всего.

– Но я должна в этом убедиться. И если мои опасения подтвердятся, я готова указать на него.

Я наклонился к девушке.

– Лиза, – сказал я торжественно, – можете на меня положиться. Если вы укажете на мерзавца, я постараюсь сделать так, чтобы он не сбежал.

– О! – почти прошептала она. – Как это кстати! Я все не знала, к кому обратиться. Ведь мне никто не поверит. Поймите, этот человек с виду – просто сама добродетель. Скажи я его имя Альберту или Лине – они просто поднимут меня на смех! Да и вы не поверите мне сейчас!

Я кивал, потому как и сам мог сказать ей все то же совершенно искренне.

– Поэтому сделаем так, – продолжала Лиза. – Я сяду вон там, в первом ряду, совсем близко от директорской ложи. Вы сможете меня оттуда увидеть. И как только я пойму, что убийца действительно готовится нанести удар, я подниму трость вот так и укажу ею на этого человека. Вы тогда бегите скорее на манеж и хватайте его. Хорошо?

– Хорошо.

– А теперь идите. Я не хочу, чтобы он заметил вас со мной. И никому не говорите, что встретили меня. Идите же скорей.

Я поклонился и сделал шаг в сторону, но тут девушка снова схватила меня за руку.

– Вы все точно запомнили? – спросила она.

– Все точно.

– Вы сумеете это сделать? Вы успеете?

– Да. Надеюсь.

– Прошу вас. Из-за этой ноги мне трудно сейчас передвигаться, и я не смогу вам помочь.

– Не беспокойтесь. Я сделаю все, как надо.

– Хорошо. Идите.

25

Выстрел

Ну что же, теперь я был совершенно спокоен – разговор с Лизой был последней подсказкой в ребусе. И хотя еще оставались вопросы, которые я пока не мог разрешить, тревога моя улеглась. Все фигуры были расставлены… или почти расставлены. Оставалось только ждать. Я вытащил из кармана табакерку и немного взбодрил себя понюшкой. Боюсь, Маша, вернувшись утром из гостей, будет не очень довольна моим таким быстрым возвращением к вредной, но такой приятной привычке.

Я вошел в центральный коридор, прошел мимо конторы и поднялся в директорскую ложу.

– Садитесь, – сказала Лина.

– Куда?

– Куда хотите…

Я выбрал стул подальше от оркестра – памятуя, как нещадно он терзал мои уши в позапрошлый раз, и взглянул вниз, на то место, где должна была сидеть Лиза. Ее еще не было.

– Начнем через десять минут, – объявила госпожа Шварц, достала из рукава платок и начала нервно дергать за его кружевные уголки.

– А где Альберт Иванович?

Директриса обернулась ко мне. Немного более резко, чем того требовало ее положение здесь.

– Разве он был не с вами?

– Мы были вместе там, внизу, – сказал я. – Но потом он куда-то исчез.

Лина тяжело вздохнула и, отвернувшись, облокотилась на обитый синим бархатом бортик ложи. Плечи ее поникли.

– Я думаю, он скоро придет, – поспешил сказать я. Госпожа Шварц не ответила. Вероятно, она думала о том, что ее муж сейчас в гримерке Лизы Макаровой.

Но тут портьера ложи раздвинулась, и вошел Саламонский. От него пахло коньяком.

– Уже тут? – спросил он у меня, не обращая внимания на свою супругу.

– Да.

– А как же… – Он нарисовал своим мощным пальцем в воздухе невидимый череп.

– Всему свое время.

– Точно? – Альберт вперил в меня тяжелый взгляд.

Я кивнул.

– Ну ладно, – выдохнул он и с шумом уселся на самый дальний от жены стул. Также оперся на бортик, пристально разглядывая ряды, уже начавшие заполняться публикой. В соседнюю оркестровую ложу вошли музыканты, стали рассаживаться перед пюпитрами, готовить свои инструменты. Дирижер, поздоровавшись сначала с Саламонским, а потом с Линой, присел на край бортика и тут же задремал, совершенно не боясь перевалиться вниз. Я снова посмотрел на место, где должна была сидеть Лиза. Ее все так же не было еще. Я даже почувствовал некоторое беспокойство.

Наконец публика расселась по местам, и гул ее постепенно стих. От наступившей тишины, прерываемой редкими покашливаниями и скрипом сидений, дирижер проснулся, встал на свое место и взглянул на Саламонского. Тот покачал головой и кивнул в сторону Лины, ухитрившись при этом так и не посмотреть в ее сторону. Дирижер поднял палочку и посмотрел теперь уже на Лину. Та же как будто не обращала внимания, она сидела, глядя прямо перед собой, как будто думала какую-то сложную и всепоглощающую мысль. Саламонский взглянул на меня.

– Госпожа директор, – сказал я шепотом, – пора начинать.

Она вздрогнула и кивнула дирижеру, а потом махнула платком.

Свет погас. Но не успела публика, пользуясь внезапной темнотой, начать свои плоские шуточки, как вдруг несколько прожекторов осветили ту самую огромную конструкцию в центре манежа – скрытую «елочным» шелком. Под тихую барабанную дробь раздался зычный голос шпрехшталмейстера.

– Медам и месье! Дамы и господа! Цирк Саламонского имеет честь представить вам совершенно новую, оригинальную и бесподобную программу «Будущее»! Пока весь мир встречает двадцатый век, мы увидим, как наши далекие потомки встретят век двадцать первый!

Тут оркестр начал «Полет валькирий» из вагнеровского «Лоэнгрина». Один прожектор повернулся лучом вверх – там, под куполом, на огромных белоснежных крыльях висел ангел. И крылья его трепетали от ветра. Впрочем, ангел был довольно странного вида – одетый в серебряное трико, со странным шлемом на голове. Из этого шлема во все стороны торчали спирали. Наверное, подумал я, это не ангел, а простой житель Москвы 1999 года возвращается с работы домой, к жене и детям.

«Ангел» начал опускаться… и приземлился точно на верхушку конструкции, скрытой зеленым шелком.

– А? – повернулся ко мне Альберт. – Нравится?

Я кивнул.

– Погоди, еще не такое будет.

– Медам и месье! – снова раздался голос шпреха. – Давайте посмотрим, как будут жить наши потомки в своих удивительных домах будущего!

Тут вспыхнул яркий свет, зеленое шелковое полотно вдруг начало соскальзывать вниз, оркестр заиграл веселую польку, и наконец открылась та конструкция, которую выстроили на манеже.

– А? – снова спросил Саламонский.

Я вдруг вспомнил о Лизе и посмотрел вниз. Вот ее зеленая шляпка. И трость прислонена рядом с сиденьем. Ага, она на месте!

Теперь я мог с легким сердцем рассмотреть «Дом будущего» и его обитателей.

На манеже высилось нечто, похожее на огромный нераспустившийся бутон тюльпана, сложенный из четырех гигантских лепестков. Бутон этот стоял на красивой зеленой платформе в виде переплетенных листьев.

А еще он медленно поворачивался вокруг своей оси, приводимый в движение машиной, вероятно, спрятанной внутри платформы.

– Разве парада не будет? – тихо спросил я Саламонского.

Он отрицательно покрутил головой.

Над манежем снова раздался голос шпреха:

– Но чем занимаются сейчас наши далекие потомки?

Бутон вдруг остановился, и один из лепестков медленно пошел вниз – глазам публики открылось что-то вроде дамской спальни. Перед ярко освещенным трюмо сидела молодая девица в очень и очень откровенном наряде. Она примеряла шляпку, более похожую на воронку для воды – только если покрасить ее в розовый цвет.

– Эта дама из будущего готовится к утренней прогулке, – продолжал шпрех. – Наши потомки усмирили суровые морозы зимы, и потому в будущем все время светит ласковое солнце…

Дама встала, и зал охнул – ее юбка была… скажем так – на ней почти не было юбки! Не считать же за юбку то, что едва прикрывало ей колени!

– …Что не смогло не сказаться на дамском гардеробе! – торжествующе закончил шпрехшталмейстер.

Из кулисы на моноцикле вырвался мужчина – вероятно, кавалер дамы. Одет он был в… наверное, это были штаны – нечто пышное, как у ландскнехтов с гравюр Дюрера, но кончающиеся тоже в области коленок. Почти прозрачная курточка не оставляла места никаким догадкам – хорошо еще, что это была мужская часть одежды, а не женская. На голове же у артиста была закреплена труба, из которой валил пар. Дальше я перестал слушать реплики шпреха, потому что старался не упустить из виду Лизу, сидевшую внизу, тем временем постоянно косясь на акробатов на моноциклах.

Не буду тут описывать все первое отделение, про которое вы вполне можете прочитать в подшивках газет за конец 1899 года. Скажу только, что за каждым из лепестков скрывался артист, а то и несколько.

В антракте я остался в ложе и снова взглянул вниз. Лизы не было.

В ложу из буфета принесли бутылку шампанского в ведерке со льдом – до начала нового века оставалось совсем ничего. Однако атмосфера здесь была далеко не праздничной – Лина и Альберт Иванович сидели, отвернувшись друг от друга, занятые созерцанием быстро пустеющих рядов – публика поспешила в вестибюль – выпить и закусить чем бог послал. Я, стараясь не нарушить эту взрывоопасную ситуацию, занялся тем же. Оглядывая ряды, я вдруг увидел знакомую фигуру в окружении еще нескольких людей, также не пожелавших выйти в буфет. Это был Тихий с членами своей шайки – они сидели почти за колонной – одной из тех, что поддерживали свод, но при этом загораживали обзор обладателям дешевых мест.

Ну что же, подумал я, этого следовало ожидать.

Внизу униформисты быстро разбирали огромный тюльпан, освобождая манеж.

Скоро началось второе отделение – их в представлении было всего два. Как и в рождественской программе, Лина ограничилась только двумя отделениями, чтобы публика смогла потом поехать праздновать в рестораны. Однако все было рассчитано так, чтобы Новый год наступил именно в финале представления. Во время специально подготовленного номера.

И номером этим был салют из пушки, который давала свинья Дурова. Владимир Леонидович не обманул меня – его выступление было продолжительным и наполненным самыми смешными номерами. Кстати, в одном из них собаки под предводительством пеликана забирались в большую ракету. И та, окутанная клубами дыма, медленно улетала ввысь, как бы в глубины космоса.

Но наконец на манеж выкатили пушку. Теперь, сидя в директорской ложе, я видел ее жерло. До развязки осталось недолго. Я снова почувствовал страшное напряжение – а вдруг я ошибся! Вдруг мои догадки были опять не верны!

Я посмотрел на Саламонского. Он по-прежнему сидел внешне спокойно… Да, похоже, в мои расчеты опять вкралась ошибка, потому что именно сейчас его не должно было быть в ложе. Черт! Что не так?

Номер, который я уже смотрел на репетиции, прошел гладко. Свинья в мундире артиллериста наконец встала и просунула пятачок в петлю, но тянуть за шнур не торопилась. Оркестр начал изображать бой часов. Я взглянул на свой старенький «брегет» – точно! До начала двадцатого века оставалось несколько секунд. На мгновение я покосился вниз, туда, где сидела Лиза.

Вернее, она уже не сидела.

Фигура в зеленом платье и шляпке с вуалью стояла, вытянув руку по направлению к манежу. И трость в этой руке указывала прямо на Владимира Леонидовича Дурова.


В этот момент оркестр издал последний удар часов и взял первый такт гимна.

Я бросился вниз по лестнице. Грохот выстрела послышался мне приглушенным – из-за стен.

Через несколько секунд я уже был возле Лизы.

Она стояла растерянно – рука с тростью медленно опускалась.

На трости повисла красная шелковая лента, одна из тех, что вылетели при выстреле из пушки. Она начала медленно сползать на пол.

Публика вовсю хлопала и радостно кричала. Дуров раскланивался, а с ним и Ванька. Свинья тоже кланялась, подогнув переднюю ногу.

Лиза резко обернулась ко мне.

Я пожал плечами и со всего маху врезал кулаком прямо в густую вуаль.

Рядом закричала женщина, послышались встревоженные голоса мужчин. Но я, не дожидаясь расправы за то, что ударил девушку, сорвал с нее шляпку вместе с вуалью.

Тонкие американские усики и несомненно мужские черты лица окончательно смутили негодовавших свидетелей моего поступка.

Под моими ногами, одетый в уже знакомое мне зеленое платье, лежал не кто иной, как Левка Американец. Или Лев Шнеерсон.

26

Объяснение

– Так он и есть убийца? – спросил Саламонский, возвышаясь над Левкой, которого я, связав предварительно ему руки, посадил в одно из кресел директорского кабинета, вытащенное на середину. Лина стояла в углу, отказываясь садиться.

– Так это и есть тот мерзавец, та гнида! Сволочь! – распалялся Альберт Иванович, всем своим видом показывая, что вот сейчас, немедленно – прямо тут – совершит страшную казнь полковника Линча.

– Нет, – ответил я спокойно, промокая кулак платком, чтобы унять кровь, сочившуюся из ссадины. – Убийца не он. Он – скорее организатор убийств. Но настоящий исполнитель будет здесь с минуты на минуту.

– Кто это? – слабым голосом спросила госпожа директриса.

– Увидите.

За дверью послышались голоса. Один из них – высокий, женский. Услышав его, Саламонский моментально обмяк и просто свалился задом на стол. А вот Лина вдруг хищно подтянулась. Даже ноздри ее начали раздуваться, будто чувствовали запах скорой кровавой победы.

Дверь распахнулась. Первой в кабинете оказалась Лиза Макарова – ее втолкнул внутрь Захар Борисович. Лиза была одета униформистом, правда, одежда ее находилась в беспорядке – как будто после борьбы. Впрочем, о том, что борьба эта действительно была, свидетельствовал наполовину оторванный рукав пиджака Архипова.

Следующим в кабинет зашел Анатолий Дуров. На лице его блуждала тонкая улыбка. А глаза были полуприкрыты. За ним ворвался и старший брат, еще в гриме и с каким-то мешком в руках.

Все были в сборе.

И никто сегодня не погиб.

– Вот убийца, – сказал я, указывая на Лизу.

Краем глаза я заметил в дверях новое движение и повернулся. Впрочем, тут же отвел глаза. Там, полускрытый занавеской стоял несчастный карлик Ванька. Стоял, как маленькая садовая статуя – причем того же цвета. Его не гнали, потому что все внимание было обращено теперь на Лизу.

– Вы ошибаетесь! – закричала девушка, хватаясь за шкаф с папками. – Вы ошибаетесь, Владимир Алексеевич! Я вам показала на настоящего убийцу! Вот он! Скорей! Скорей хватайте его!

И она снова указала на Дурова-старшего. От неожиданности тот отпрянул на шаг.

– Он зарядил пушку тройным зарядом и настоящей бомбой! Он хотел взорвать директорскую ложу! – продолжала обличать Лиза. Кепи слетело с ее головы и волосы беспорядочно рассыпались по плечам.

«Она была бы очаровательным мальчиком», – вдруг подумал я.

– Хватайте его! Скорей, пока он не сбежал.

Я решил, что хватит слушать эти отчаянные обвинения, взял ножик для разрезания бумаг и постучал по графину с водой.

– Браво! – захлопал Анатолий Дуров. – Лизок, ты рождена для сцены, а не для манежа.

Его старший брат все еще не мог прийти в себя от изумления. Он поднял повыше мешок, который держал в руке, и спросил, обращаясь ко мне:

– Что это?

– Как это что? – удивился я. – Разве вы не узнаете, Владимир Леонидович? Это тренировочный заряд для вашей пушки. Давеча вы сами показывали мне его.

Саламонский, не отрываясь, глядел на девушку.

– Лиза, – еле слышным голосом сказал он, – Лиза…

– Ну-ну-ну! – послышался голос госпожи Шварц.

– Откуда это взялось на манеже? – спросил Дуров-старший, протягивая мне мешок.

– Альберт Иванович! – Лиза вдруг разрыдалась. – Альберт! Что ты сидишь? Помоги мне! Спаси меня!

Архипов начал медленно расстегивать пиджак – причем начиная с нижней пуговицы, чтобы легче было выхватить револьвер.

Левка Американец вдруг начал тихо кудахтать, переводя глаза с одного на другого. Он забавлялся происходящим.

Я громко прокашлялся, стараясь привлечь к себе общее внимание, но не сильно преуспел в этом.

Только один Ванька стоял совершенно неподвижно и совершенно молчаливо. Да еще Дуров-младший, не произнеся больше ни слова, закурил папиросу.

Честно говоря, я представлял себе этот момент совершенно иначе. Я полагал, что собравшиеся будут просто молча слушать, как я излагаю им ход своих мыслей, а потом Лиза тихонько заплачет от раскаяния, Левка начнет ругаться и попытается сбежать, а остальные… ну ладно, пусть они не восхитятся мной в открытую. Но хотя бы скажут мне спасибо!

Вместо этого Левка откровенно хохотал, Лиза голосила, обращаясь к Альберту, Альберт бледнел все больше и больше, Дуров-старший протягивал мне свой дурацкий мешок, Дуров-младший курил, а Захар Борисович собирался стрелять в Альберта, если тому вдруг вздумается разыгрывать из себя Ланселота.

Отчаянное положение требовало отчаянных мер.

Я взял тяжелое пресс-папье и с размаху грохнул им по столу.

Только тогда наступила тишина.

– Э-э-э-э… – сказал я. – Вот что… М-да-а-а… Кх-м. Э-э-э-э…

– Хорошо, – неожиданно спокойно встрял Дуров-младший. – Если «Э», то это многое объясняет. Владимир Алексеевич, не могли бы вы теперь рассказать и детали этого «Э»?

– Собственно, это я и собирался сделать.

И начал рассказывать.

– До определенного момента я действительно терялся в догадках, не понимая, кто же был преступником. Я уже не говорю про мотив самих преступлений, который мне непонятен до сих пор. Но надеюсь, у нас теперь есть кого спросить и об этом, – я повернулся к Левке. Тот криво ухмыльнулся и промолчал.

– Ничего, дойдем и до этого. Итак, я блуждал в потемках вплоть до того момента, когда перед рождественским представлением на плакате не появился нарисованный череп. Как вы помните, двое «рабочих» несли большой лист фанеры. Один из них оступился, фанера перегородила плакат, а потом на нем появился торопливо нарисованный череп. В тот день, Лиза, вы сказали мне, что пришли уже после этого происшествия. Так?

Девушка пожала плечами. Она подняла с паркета кепи, повертела его в руках и швырнула обратно.

– Вы дурак, Владимир Алексеевич, – сказала она и вытерла слезы с щек. – Вы сделали все неправильно.

– Посмотрим, – ответил я. – Так вот, вы сказали, что пришли позже. Но после нашего разговора в гримерной я справился у гардеробщика. И он сказал, что вы появились именно в момент той заварушки на ступенях. Тогда я впервые заподозрил, что вы меня обманываете. Ведь вы могли идти вслед за рабочими и, воспользовавшись заминкой, быстро, под прикрытием листа фанеры нарисовать череп и проскользнуть в дверь цирка. Не так ли?

– Зачем? Ведь я сама стала жертвой!

– Ну? – тихо пророкотал Саламонский, – Объяснитесь, Гиляровский!

Я вытащил из кармана обломок лезвия.

– Это я нашел на манеже. Точно под упавшим канатом. Оказавшись внизу, вы накрыли его своим телом и постарались закопать в опилки. Потому что сами и перерезали петлю, за которую держались. Нет, Лиза, вы не были жертвой. Вы лишь изображали жертву, чтобы отвести от себя подозрения.

Лина охнула из своего угла.

– Браво! – сказал Архипов. – Сокрытие улики преступления.

– Именно! – повернулся я к нему.

– Нет-нет, Владимир Алексеевич, я говорю, что это вы сокрыли улику преступления от следствия.

– Пожалуйста, – я протянул обломок лезвия сыщику, но тот покачал головой.

– Бессмысленно. На нем уже нет отпечатков пальцев мадемуазель Макаровой. Оставьте себе на память.

Я снова положил лезвие в карман.

– Как пожелаете.

– Ты, дядя, и вправду дурак, – вдруг подал голос Левка, – что ты доказал-то?

Я взглянул на Архипова.

– Да уж, – удрученно подтвердил тот, – пока что все ваши доводы легко разобьет даже самый плохенький адвокат.

Лиза тоже хотела что-то сказать, но вдруг осунулась – вероятно, первый запал прошел, и она догадывалась, к чему я веду.

– Итак, перейдем к главному, – объявил я. – Мадам, – я повернулся к госпоже директору, – помните, вы по моей просьбе собрали всех новичков в манеже? Среди них был и этот человек, – я указал на Левку.

Лина Шварц кивнула.

– Я внимательно следил за ним, пока вы рассказывали о вреде курения. И заметил, что он время от времени поглядывал на директорскую ложу. Уже в тот момент мне в голову пришла мысль – а не туда ли будет нанесен удар? Позднее я присутствовал на вашей репетиции, Владимир Леонидович, – повернулся я уже к Дурову-старшему, – и потому так расспрашивал вас о пушке, величине заряда и прочем. Я поначалу предполагал, что убийца, – я кивнул в сторону Лизы, – каким-то образом увеличит заряд в вашей пушке и подложит вместо лент что-то посущественней. Но потом отверг это предположение – слишком сложным оно мне показалось. Однако мысль о том, что целью теперь являются именно те, кто во время представления находится в директорской ложе, не давала мне покоя. Поэтому вчера ночью мы с вашим братом Анатолием Леонидовичем вернулись в цирк и устроили засаду.

– И я не жалею, что не уехал вчера утром, – сказал Дуров-младший. – Это было по-настоящему увлекательно.

– Точно так! – кивнул я. – Около трех часов после полуночи мы имели удовольствие наблюдать, как госпожа Макарова, совершенно без каких-либо признаков хромоты, продемонстрировала нам чудеса ловкости. Почти в полной темноте она забралась по канату под купол цирка, потом, раскачавшись, уцепилась за стропила ровно над директорской ложей и прикрепила туда некий предмет. Затем спустилась по стропилам до технического балкона, проделала там какие-то манипуляции и была такова.

– Что за предмет? – спросил Архипов быстро.

Я повернулся к Дурову-младшему и кивнул.

– Бомба, – ответил тот просто. – Бомба.

– Бомба? – ахнул Саламонский.

– Ничего себе! – воскликнул Дуров-старший.

– Да, Володя, бомба была подвешена на стропила. От нее шел тонкий шнур к техническому балкону.

– Зачем? – спросила Лина.

– Очень просто, – ответил я. – Расчет был такой – как только свинья выстрелит из пушки, госпожа Макарова обрежет шнур. Бомба упадет в ложу и взорвется. А всем будет казаться, что это – результат выстрела.

– Это бомба с ударным взрывателем? – спросил Архипов. – Что вы с ней сделали?

– Аккуратно отцепили шнур от поручня балкона и спустили вниз. Правда, пришлось сбегать за веревкой – длины шнура не хватало, – ответил Анатолий Дуров.

– Ради бога! – воскликнул сыщик. – Вы могли сами взорваться?

– Ну… – сказал я. – Господа бандиты сильно не старались. Сделали взрыватель из патронного капсюля. Он не такой чувствительный, как пружинные.

– Нормально, – ответил лениво Левка. – Хоть я к этому и не имею никакого отношения, но тут скажу – такого капсюля достаточно. Взорвалось бы – мало не покажется!

– Потом мы взяли вот этот самый мешок, – Анатолий указал на узел в руке брата, – прицепили его к тросику и подняли вверх.

– Теперь я был абсолютно спокоен, – продолжил я. – Бомба была обезврежена. Оставалось только снова устроить засаду – теперь уже во время представления, и взять преступника с поличным. Об этом я попросил Анатолия Леонидовича. А потом присовокупил к нему и Захара Борисовича. Конечно, меня смутило то, что вы, Лиза, все время были на виду – даже тогда, когда, по моим представлениям, должны были уже уйти на балкон, чтобы перерезать тросик с бомбой. В какой-то момент я даже подумал, что все мои планы рухнули. И честно скажу, когда дама в зеленом платье указала на Владимира Леонидовича, я совсем растерялся. Но… Лиза, с близкого расстояния Левка, даже одетый в ваше платье, не обладает таким же изяществом фигуры. Распознать подмену было просто. Тут я понял, что в антракте вы отдали свое платье Левке, а сами, переодевшись, ушли на балкон. Все видели «даму в зеленом». Все думали, что это вы. А вы в этот момент готовились взорвать ложу. Тут-то вас и схватили. Да, господа?

– Именно так, – подтвердил Архипов, – госпожа Макарова была задержана нами в тот момент, когда перерезала трос, шедший от купола к поручню балкона.

Я подошел вплотную к Лизе. Она стояла, сгорбившись, опустив глаза.

– Но зачем, Лиза? – спросил я. – Кого вы хотели убить? Госпожу Шварц? Альберта Ивановича?

– Меня! – твердо сказал Саламонский. – Она хотела убить меня. Она хотела разбогатеть.

– Но как? – спросил я. – Вы же были ее покро… – я осекся, вспомнив, что здесь же присутствует и Лина.

– Она хотела убить меня! – твердо сказал Саламонский. Он подошел к Лизе и поднял ее голову. Потом пристально поглядел в глаза.

– Ну, говори, тварь. Я правильно тебя понял?

– Да, – тихо сказала Лиза, – Да, я хотела именно этого.

Саламонский дернулся, как будто хотел ударить девушку, но опомнился и отошел на шаг.

– Захар Борисович, – он обратился к Архипову, – представленных доказательств достаточно, чтобы арестовать и судить эту женщину?

– Вполне, – кивнул сыщик.

– Хорошо, – сказал Саламонский. – Я доволен.

Он был величествен в этот миг. Как может быть величествен человек, обманувшийся в своей самой поздней любви. Человек, понимающий, что впереди – только одиночество – вплоть до последнего дня. Он был, как король Лир.

Впрочем, он сам был в этом виноват. Хотя я не мог безоглядно осуждать Саламонского – ведь я и сам чуть было не подпал под чары Лизы Макаровой. Природа сотворила ее удивительно соблазнительной для мужчин. Она поражала с первого взгляда – и надо было долго выискивать в Лизе какие-то недостатки, долго уговаривать себя не обращать внимания на ее прелести, чтобы хоть немного пригасить то пламя, которое она так ловко разжигала в тебе.

– Захар Борисович, – сказал я. – А вот что делать с Левкой Американцем?

Архипов недоуменно посмотрел на меня и уже раскрыл рот, чтобы ответить, но я быстро подмигнул ему. Архипов удивленно посмотрел на меня, а потом пожал плечами.

– Ведь его придется снова отпустить, – беспечно сказал я, повернувшись к Лизе. – Он ведь ни в чем таком пойман не был. Ну, переоделся в женское платье. Подумаешь, невидаль – по нынешним-то временам! Может, господин Левка собирался отправиться на маскарад. Не так ли, мистер Шнеерсон?

– Совершенно точно! – весело кивнул головой Левка. – Именно все так и есть. Благодарствуйте, господин хороший. И разрешите откланяться.

– Конечно, – ответил я, – вас никто не держит.

Лиза встрепенулась.

– Уйдешь? – вдруг тоненько выкрикнула она, глядя на Левку. Но тот не обратил на нее никакого внимания.

– Уйдет-уйдет, – пообещал я Лизе. – Утешится в объятиях своей новой пассии. Или вы думали, Лиза, что вы у него одна? Вы – все, отработанный матерьялец. Вам теперь дорога на каторгу. На Сахалин – в жены к ссыльному. Для приплода и колонизации. А Левка сейчас пойдет сначала на Грачевку, а потом к своей новой «тетке».

– Правда? – не глядя на меня и обращаясь только к Американцу, взвыла Лиза. Ее глаза наполнились слезами.

Я подошел к креслу, на котором сидел Левка, и развязал ему руки. Он встал, одернул брезгливо на себе платье и повернулся к двери.

– Левушка! – позвала Лиза. – Левушка! Родненький мой!

Все, кто присутствовал при этой сцене, как будто оцепенели – столько неподдельного горя и страдания слышалось в голосе девушки-убийцы.

Американец медленно пошел к выходу.

– Левушка! Голубчик мой! Левушка! – звала она его.

– Ну что тебе? – огрызнулся он. – Отстань, говорю!

– Левушка! Левушка! – голос Лизы прервался. Она медленно сползла на пол и осталась сидеть, привалившись спиной к жесткой рельефной панели директорского стола.

Не говоря ни слова, Шнеерсон дошел до двери и тут только обнаружил, что проход загораживает карлик Ванька.

– Отвали, карла, – процедил Левка.

Ванька, не отрывавший взгляда от Лизы, коротко, только мельком взглянул на Американца.

– Кому говорю, – прошипел бандит.

Ванька поднял на него глаза. Он посмотрел снизу-вверх, но так, как будто вбил кол в своего визави.

Левка схватил карлика за шиворот и хотел отпихнуть в сторону. Но он не учел, что имел дело с цирковым артистом – ловким и сильным. Тот только чуть пошатнулся, а потом рванул Левку на себя, ударив одновременно ему прямо в солнечное сплетение. Оба рухнули на пол, нанося друг другу удары. Владимир Леонидович, бросив, наконец, мешок, ринулся на подмогу Ваньке – то же самое сделал и Архипов. Кулаками они начали бить Американца. Лиза с криком вскочила на ноги и рванулась ему на помощь, но тут к ней подлетел Анатолий Леонидович и, обхватив девушку руками, держал ее, пока она пыталась вырваться. Наконец Лиза крикнула:

– Не бейте его! Я все расскажу! Все расскажу! Пусть идет куда хочет! Пусть идет к кому хочет! Отпустите его!

Наконец Архипову удалось поставить Левку на ноги. Тот стоял, тяжело дыша и держась за живот. Дуров-старший помог подняться Ваньке. Карлик теперь не смотрел на Лизу.

– Пойдем, Ваня, – сказал Дуров. – Пойдем, надо наших артистов покормить еще. Пойдем, хватит.

Ванька выдернул свою руку, развернулся и пошел прочь. Владимир Леонидович кивнул нам и пошел вслед за Ванькой. Его брат наконец отпустил Лизу.

– Ну что же, госпожа Макарова, – сказал сыщик Архипов, – поедем к нам, в Гнездниковский. Запишем ваш рассказ.

– Отпустите его, – устало повторила девушка, – иначе я ничего не скажу.

– Хорошо.

Архипов повернулся к Левке.

– Ну, иди, Шнеерсон, – сказал он тихо, с угрозой. – Иди пока. Видишь, уговор у нас с Лизой такой.

Левка сплюнул на пол, презрительно осмотрел всех присутствующих и вышел.

– Теперь поеду с вами, – сказала Лиза. – Теперь все равно.

27

Конец объяснения

Снег шел весь первый день нового века. Он падал и падал, укрывая Первопрестольную, укутывая ее пуховой периной так густо, что дворники, сидя в жарко натопленных чуланах, только неодобрительно поглядывали в оконца и качали головой – вся их работа по очистке тротуаров, согласно распоряжениям городской управы, пошла насмарку. Во дворах шумно играли дети, счастливые таким количеством снега – кидались снежками, пытались слепить бабу, но снег был рыхлым и потому не скатывался в комки, рассыпался в детских рукавицах.

Взрослые старались понежиться в кроватях подольше – после бурно проведенной ночи. На улицах было мало прохожих, и извозчики, вышедшие на свой обычный промысел, нарушая строгие правила, в основном собирались кучками, курили и ворчали – пассажира нет, надо бы поворачивать оглобли домой. Впрочем, как раз туда-то им и не хотелось – большинство жили в артельных домах – простых избах на окраине Москвы, где скученность, вонь простого мужского сообщества и сырость от вечно сохнущих тулупов делали быт едва переносимым. То ли дело – медленно катить на облучке санок вдоль по заснеженным улицам, выразительно поглядывая на никуда не спешащих пешеходов.

Остановив одного из таких извозчиков, я ближе к вечеру, когда уже начало темнеть, сел в санки, укрылся овчинной полостью и поехал вверх по Тверской к Брестскому вокзалу. Наконец впереди показались Триумфальные ворота, а слева – небольшое, но очень красивое здание вокзала, дополненное прекрасным Императорским павильоном, куда перед коронацией прибыл поезд с Николаем Александровичем и всей венценосной семьей. Павильон стоял теперь закрытый. Открывали его только при встрече особо почетных гостей. Я же ехал не встречать, а провожать.

Извозчик высадил меня у самого входа на вокзал, где среди разнообразной публики, состоящей в основном из иностранцев и наших «деловых» людей, отправляющихся за границу, стояли братья Дуровы.

– А где ваш багаж? – спросил я Анатолия.

– Уже в купе, – ответил он, снимая перчатку, чтобы поздороваться.

Мы пожали друг другу руки.

– Скоро ли отправление?

– Только через два часа.

– Владимир Алексеевич, – укоризненно произнес Владимир Леонидович. – Вы от нас так просто не отделаетесь. Раз обещали рассказать, так исполняйте. Шутка ли – я сам в переплет попал!

– Так пойдем куда-нибудь, погреемся, – предложил я.

– В вокзальный буфет? – спросил Анатолий.

– Нет. Там закуска – дрянь. Даже в зале для первого класса – черт-те что, – покачал я головой. – Сейчас соображу… Трактир Осипова вон там, впереди, да только сейчас туда соваться я бы не стал – там темный народ гуляет, краденое сбывает и пьет на выручку. Пожалуй, зайдем лучше в какую-нибудь чайную.

– Чаю на посошок? – саркастически спросил Дуров-младший.

Я подмигнул ему.

– Погодите, Анатолий Леонидович. Закажем «холодного» чаю.

Я вспомнил ближайшую чайную недалеко, на Грузинском Камер-Коллежском валу, в которой можно было посидеть, не опасаясь за свой желудок. Туда мы и направились.

Внутри было прохладно – хозяин, видимо, решил экономить на дровах в эти малолюдные дни. У печки в дальнем углу, прислонясь спиной к синим изразцам, дремал половой, который при нашем появлении нехотя открыл глаза и вразвалочку подошел к столу, за которым мы устроились.

– Подай-ка нам, братец, холодного чаю, – приказал я, – да закусок к нему. Грибочков там, огурчиков, капустки. Ветчины принеси и языка.

Половой шмыгнул носом, зевнул и ушел собирать поднос.

– Огурчиков соленых к чаю? – спросил Анатолий.

– Уж не водка ли – этот ваш «холодный чай»? – подозрительно спросил его старший брат.

– Вот именно, – ответил я, – водка.

– Ну и хорошо, – кивнул Владимир Леонидович. – А пока несут, расскажите нам.

– Одну минуту, – попросил я, достал табакерку и основательно нюхнул. – Вот так, хорошо. Не желаете?

– Нет, – ответил Владимир, – я лучше подымлю.

Он достал папиросу и прикурил от спички, протянутой братом.

– Ну?

– Хорошо, – сказал я, – слушайте. Вчера… нет, уже сегодня Захар Борисович Архипов – это тот сыщик – доставил Лизу к себе в Гнездниковский переулок.

– И вы с ним? – спросил Дуров-младший.

– И я. Все-таки я некоторым образом был причастен к раскрытию этого дела.

– Да уж! – фыркнул Дуров-старший.

– Так вот, – продолжил я, – допрос продолжался до пяти утра. Но рассказ госпожи Макаровой был настолько интересен, что сна не было ни в одном глазу у всех, кто при этом присутствовал. Выяснились поразительные подробности…

В этот момент половой принес наш заказ. В том числе и чайник, из которого я разлил по фаянсовым чашкам самую что ни на есть обыкновенную водку – в чайных продавать ее официально запрещалось, отсюда и возник этот самый «холодный» чай.

– Не томите же, Владимир Алексеевич! – взмолился Дуров-младший, чокаясь со мной своей чашкой.

– Не буду. С чего начать? Давайте с самого начала. С Дёмки Тихого. Так вот. Дёмка Тихий начинал простым «жучком» на бегах. Потом накопил деньжат и сколотил себе банду. Прикупил притон на Грачевке, про который я вам рассказывал. Причем взял его вместе с прежней хозяйкой – Полковницей. Там же он познакомился с одним молодым человеком – Прохором Марамыгиным, сыном одного фабриканта. Марамыгин-младший оказался человеком легкомысленным, ждущим, когда папаша отдаст богу душу, чтобы унаследовать его миллионы. А до того благословенного момента он проводил время в кутежах, попойках и игре. На игре-то его Тихий и поймал. И уже очень скоро Марамыгин был с ним неразлейвода. В то же время в притон Полковницы захаживал и Саламонский, как я понимаю, не только, чтобы в карты поиграть, но и чтобы полюбоваться на молодую проститутку Лизу Макарову.

– Так она была проституткой? – ошарашенно спросил Дуров-старший.

– Увы. История простая – приехала в Москву наудачу, попала в лапы к Левке Американцу, и он быстро ее приставил к делу.

– И ведь она любила его, – задумчиво сказал Владимир Леонидович.

– Так бывает, – ответил я, – в Москве это целая система, когда преступник склоняет к сожительству невинную провинциалку, а потом пускает ее по рукам. И ведь такие девушки сами безропотно отдают ему все заработанные деньги. А что им делать? У них ни документов, ни знакомых здесь. Что они знают? Притон, своего «кота» да его дружков. Вот точно такая же история была у меня пару лет назад с Федором Ивановичем… а, впрочем, лучше я вам потом как-нибудь про то расскажу.

– Ревенон а но мутон, – кивнул Дуров-младший.

– Ревенон, – согласился я. – Время шло, папаша Марамыгин стал плох и готовился уже предстать перед Создателем. Сынок его, Прохор, уже весь изошелся, ожидая счастливого дня похорон. Воображая себя сбывшимся наследником, он начал сторониться Дёмки Тихого и его притона, грезя о «Яре», «Стрельне» и «Золотом якоре». Тихий же имел свои виды на марамыгинские миллионы. И потому такое небрежение со стороны наследника его очень тревожило. Не помню, говорил ли я вам, что Левка Американец когда-то был жонглером в шапито? И что его оттуда выгнали за кражу. Вот он-то и придумал дьявольскую идею со «смертельными номерами».

– Так-так, – взволнованно сказал Владимир Леонидович, – вот мы и дошли до главного.

– Да. Идея была жуткая. Прямо скажем, циничная. Владимир Леонидович! Анатолий Леонидович! «Смертельные номера» есть не что иное, как тотализатор!

– Тота… Тотализатор? – выдохнули братья.

– Именно. Как на бегах. В этом для Тихого не было ничего нового. В назначенный день Дёмка Тихий передавал Прохору Марамыгину список из имен трех артистов цирка Саламонского, занятых в предстоящем представлении. Этот «наследничек» ставил на одну из фамилий, а потом они все вместе отправлялись смотреть – угадал Прохор или нет.

– Боже мой! – тихо произнес побледневший Владимир. – Вот так просто?

– Ну, – заметил я, – как раз совсем и не просто. Ведь надо было еще организовать это убийство, да еще так, чтобы преступников не заподозрили.

– Преступников? – переспросил Анатолий, – Значит Лиза действовала не одна?

– Боже мой! – пробормотал Владимир. – Нас убивали из-за денег! Из-за каких-то денег! Люди, с которыми мы даже не были знакомы, убивали артистов только для того, чтобы заработать деньги? Какой ужас!

– Да, – я повернулся к Анатолию, – Лиза действовала не одна. Попав в цирк благодаря его же директору, она почти сразу стала ассистенткой акробата Беляцкого. Но с ней был и сообщник – ваш немой конюх Шматко. Правда, называть его сообщником в классическом смысле этого слова, пожалуй, не стоит. Он представляет собой скорее человеческое животное, которое без вопросов подчинялось приказам хозяйки. Итак, устроившись к Беляцкому, Лиза передала Левке записку через Шматко, которого вы все звали Муму. Левка и придумал первый «смертельный номер», налив вместо воды в графин чистый спирт. Беляцкий, будучи уже на канате, не подозревая подвоха, глотнул из бутылки, сразу опьянел и, потеряв равновесие, упал.

– А много ли ставили в первый раз? – задумчиво спросил Анатолий Леонидович.

– Вот! – поднял я палец. – Вы правильно поняли. В первый же раз Тихий проиграл Прохору Марамыгину. Правда, сумма была небольшая – в основном чтобы завлечь «наследника» и будущего миллионщика. Возможно, тут был какой-то шулерский трюк. Не знаю. Главное – новое, так сказать, развлечение чрезвычайно понравилось юнцу. Шутка ли – играть на жизнь человека, сидеть в зале и с нетерпением сердца ожидать трагедии. Причем ты – единственный, кто среди сотен зрителей знает о предстоящем несчастье. Представляю себе его азарт!

– Да уж! – сокрушенно сказал Владимир Леонидович.

– А откуда же на афише взялся «череп», – спросил Анатолий.

– Макарова сказала, что это тоже придумал Левка. Это такое дурачество – «черная метка», взятая им из романа Стивенсона «Остров сокровищ» – едва ли не единственной книги, которую он прочел в жизни.

– «Остров сокровищ»! – простонал Дуров-старший. – Вот уж поистине – дьявольский юмор! Цирк – как остров сокровищ. И «черная метка»!

Было очень заметно, что мой рассказ буквально изматывает Дурова-старшего, но он сам бы возмутился, прекрати я пересказывать им то, что услышал ночью в Сыскном отделении.

– Вторым стал дрессировщик… не помню его фамилии, но вы, Владимир Леонидович, мне говорили ее…

– Паша Кукис. Которого разорвал Самсон.

– Да, точно – Кукис. И Самсон.

– По приказу Лизы немой несколько ночей мучил льва, колол его острой палкой, предварительно надев куртку дрессировщика.

– Ну, да, точно как я и думал, – пробормотал Дуров-старший, выпив водки и быстро взглянув на своего брата. Тот ответил ему небрежным взглядом.

– И снова Тихий проиграл молодому Марамыгину небольшую сумму. И тут произошло событие, которое подстегнуло бандитов. Марамыгин-старший все же скончался. И Прохору отошло пять его миллионов. Тут же Левка Американец предложил поднять ставки. Тем более что и жертву они выбрали очень заметную.

– Гамбрини? – спросил Владимир Дуров.

– Нет, – ответил я и повернулся к Дурову-младшему. – Третьей жертвой должны были стать вы, Анатолий Леонидович. Вы ведь рассказывали мне, что тогда еще работали у Саламонского.

– Да, – потрясенно ответил Анатолий. – Работал. Третьим отделением.

– Они собирались взорвать вас прямо на манеже.

– Как?

– Похожим образом. Подвесить на балку бомбу и обрезать ее. У вас был номер, в котором вы стреляли вверх из пистолета?

– Был, – ответил за брата Дуров-старший. – Был такой номер – с гусями.

– Точно был, – кивнул Анатолий.

– В момент выстрела Лиза обрезала бы шнур, и бомба упала бы прямо у ваших ног.

Анатолий с широко раскрытыми глазами откинулся на спинку скрипнувшего стула. Я посмотрел на часы. Времени оставалось уже немного.

– Вас спасла случайность. Незадолго до смерти Марамыгина-старшего его брат решил прибрать наследство себе, не отдавая Прохору. Он нанял одну охранную контору, чтобы выяснить подробности образа жизни своего племянника. Поняв, что, кроме него, есть еще охотники за марамыгинскими миллионами, он приказал сотрудникам той конторы разобраться с Тихим и его шайкой. Что и было выполнено – да так, что Дёмка со своими бежал из притона и затаился где-то в ночлежных домах. А дядя, заплатив, видимо, солидный гонорар целому консилиуму психиатров, объявил Прохора душевнобольным, поместил его в новую больницу, что на Канатчиковой даче, став его опекуном. Так что последний «смертельный номер» совершенно расстроился. Лиза, не получив никакого подтверждения от своего любовника, решила не торопиться. Куда пропал Левка, она также не знала, а потому решила двигаться дальше сама – за счет Альберта Ивановича. Так вы, Анатолий Леонидович, счастливо избежали смерти прямо в центре манежа.

Дуров-младший как-то инстинктивно перекрестился и залпом выпил полную чашку водки.

– Тихий со своей бандой отправился на гастроли по югу России. И не было его пять лет, – продолжил я. – Вернувшись, он снова поселился в притоне Полковницы и возобновил свои знакомства на ипподроме. Тут-то Левка и навестил Лизу. А навестив, узнал от нее одну крайне интересную вещь. Я и сам вчера был поражен, услышав про это.

– Про что?

– Дело в том, что Альберт Иванович так увлекся Лизой Макаровой, что все свое имущество оставил по завещанию ей одной. И имел глупость объявить об этом девушке.

– Дурак! – воскликнул Анатолий Леонидович.

– Дура-а-ак, – согласился с ним старший брат.

– Действительно, это было глупо, – кивнул я. – И конечно, Лиза была не умнее, когда сообщила об этом Левке. Но она была слишком рада снова увидеть своего любовника. А Американец тут же рассказал о завещании Тихому и предложил снова сыграть в ту же игру, что и пять лет назад.

– Странно, – сказал Дуров-старший. – Не проще ли им было просто убить Саламонского и завладеть его деньгами и имуществом?

– Конечно, – согласился я, – но Тихий оказался слишком жаден. Он захотел не только части наследства Саламонского, но и денег сверху. Поскольку Прохор Марамыгин сидел в сумасшедшем доме, а всеми его средствами управлял родной дядя, то Дёмка предложил поучаствовать в тотализаторе своим новым знакомцам – двум армянам, которые руководят шайкой своих соплеменников, занимающихся квартирными кражами. А также одному еврею – крупному скупщику краденого. Еврей, правда, отказался, но армяне согласились. И карусель завертелась по новой. Первой жертвой нового тотализатора…

– Стал Гарибян, который тоже – армянин. Вот ведь странное стечение обстоятельств, – сказал Дуров-старший.

– Да. Гамбрини принимал в малых дозах эфедрин – от астмы. Но эфедрин также обостряет ощущения, что в работе иллюзиониста, как вы мне сами говорили, Владимир Леонидович, довольно важно.

Дуров-старший кивнул.

– Однако, как рассказала Лиза, со временем Гамбрини стал привыкать к эфедрину. И потому в последние полгода он непосредственно перед выступлением пил еще очень слабый раствор стрихнина.

– Но стрихнин – это яд! – воскликнул пораженно Дуров-младший.

– Я говорил по этому поводу с одним доктором. Так вот, по его словам, стрихнин в малых дозах не смертелен. Им даже лечат кишечник. Но возбуждающее действие стрихнина отличается от эфедрина в большую сторону. Теперь у меня вопрос к вам, Владимир Леонидович. Вы как-то упоминали, что Гамбрини пять лет назад делал номер под названием «Эликсир бесстрашия». Кто был «подсадкой» в публике?

– Лиза Макарова, – выдохнул Дуров-старший. – Это была Лиза Макарова.

– Но она же ассистировала Беляцкому?

– Ну и что? Гамбрини попросил ее помочь – она не отказалась. В конце концов, она тогда нам всем нравилась – свежее девичье личико и… очаровательное. Толя, ведь и ты за ней приударял в то время, так ведь.

Анатолий махнул рукой.

– Что было – то травой поросло. Вон и Владимир Алексеевич тоже не устоял.

– Очень даже устоял! – вспыхнул я. – Зачем вы наговариваете, Анатолий Леонидович?

– А! Значит, мне просто показалось. Эти вспыхивающие блеском глаза при одном только упоминании имени…

Я презрительно сморщился и разлил всем по последней чашке «холодного» чая.

– В любом случае, когда я уходил после своего последнего разговора с Гамбрини в его гримерке, он прилег отдохнуть. В этот момент к нему заглянула Лиза. Все артисты тогда были взбудоражены появившимся на афише после долгого перерыва «черепом». Лиза разыграла истерику и попросила Гамбрини сходить в ее гримуборную – посмотреть, кто прячется за дверью. Гамбрини вышел, а она…

– Что? – нетерпеливо спросил Дуров-страший.

– Она проделала тот же самый трюк, что с Беляцким. Весь флакон стрихнина вылила в графин. А в опустевшую склянку долила воды из вазы с цветами. Там стоял такой странный букетик роз – я его еще запомнил. Так что Гамбрини, вернувшись в свою гримерную, накапал перед выходом несколько капель тухлой воды из-под цветов, а потом долил раствор с чудовищной дозой стрихнина. Выпил, успел дойти до манежа, сказать несколько слов и – все. Смерть.

– Страшная смерть, – произнес Владимир Леонидович.

– Однако методы у них одни и те же, – заметил его младший брат.

– На самом деле преступники стараются пользоваться теми трюками, какие работают лучше всего: безотказными, – сказал я. – Но я снова продолжу. Тихий проделал тот же трюк, что и с Прохором Марамыгиным – то есть проиграл первый заезд…

– Владимир Алексеевич! – укоризненно произнес Дуров-страший. – Какой заезд!

– Простите, увлекся. Первые деньги он проиграл. И все бы пошло, как и пять лет назад, но тут меня угораздило вмешаться в это дело – между прочим, с вашей подачи, Владимир Леонидович.

– К счастью!

– Я встретился с Лизой и начал расспросы. Это ее насторожило, и в тот же вечер она пошла к Левке и пожаловалась – какой-то господин сует нос в их дела. Но Американец решил, что я – простой шпик. Однако позже Лиза поняла – мое присутствие становится слишком опасным. Я много бывал в цирке, завел знакомство с Саламонским и его несчастной супругой, всюду совал свой нос. И тогда она по совету любовника решила меня соблазнить.

– Ага! – воскликнул Анатолий.

– Но я не поддался! Слава богу, что Левка в тот момент так еще и не понял, кем я являюсь. Потому что случайно на следующий день после свидания… впрочем, вполне платонического, Анатолий Леонидович, я попал в притон Полковницы. Если бы Тихий и его люди знали, что это именно я пытаюсь раскрыть их козни в цирке, – живым бы меня они оттуда не выпустили. Слава богу, меня спасли их неведение и заступничество Саламонского. Лиза рассказала, что, узнав позднее, кого же они упустили из своего логова, Тихий так разозлился, что избил Американца и даже грозил его зарезать. Но момент для них был упущен. Зато они пошли на хитрый ход. Чтобы отвести подозрение от мадемуазель Макаровой, следующей жертвой решили сделать ее саму. Вы уже знаете, что она подрезала лезвием петлю, когда спускалась на канате. Упав, Лиза постаралась спрятать лезвие в опилках, где я его потом и нашел.

– Потому что уже подозревали ее? – спросил Анатолий.

– Да. Я начал подозревать ее после того, как гардеробщик опроверг слова девушки – будто она пришла после того случая с фанерой и рисунком черепа на афише рождественского представления. Я подумал – во-первых, она не погибла. И это уже может быть странным. Во-вторых, она меня обманула. В-третьих, пообещав мне уехать, она не уехала, сославшись на то, что Саламонский ее якобы защитит от убийцы. Хотя я точно уже знал, что Альберт Иванович совершенно не мог никого защитить и сам искал, кто бы спас цирк от этой новой напасти.

– Рождественское представление тоже было тотализатором?

– Да. И Тихий снова проиграл небольшую сумму денег. Все это делалось для того, чтобы к третьему акту армяне достаточно были разогреты и захотели поставить сумму намного большую. Не забудем, что основной мишенью являлись Саламонский и его наследство! И тут я не могу не отдать должное хитрости и преступному уму Левки Американца. Он сумел придумать блестящую схему. Если бы я уже не подозревал к этому моменту Лизу, мы бы сейчас здесь не сидели. Владимир Леонидович сегодня давал бы показания в Сыскной полиции, а я с Саламонским распивал бы коньяк в Царствии Небесном. Или куда там попадают цирковые артисты вместе с журналистами после того, как их разнесет взрывом бомбы на кусочки?

– Уж не туда, – указал пальцем вверх Дуров-младший, – а в более теплую компанию.

– Трюк был придуман так, будто его составил не бывший жонглер, а высококлассный иллюзионист. Как будто Гамбрини ожил и руководил действиями Левки и Лизы.

– А это…

– Нет, конечно. Решили использовать старую, не воплощенную пять лет назад идею с подвесной бомбой. Вот только вся вина должна была пасть на вас, Владимир Леонидович. Бомба должна была упасть ровно в тот момент, когда ваша свинья выстрелит из пушки в сторону директорской ложи. Представляете – выстрел и – взрыв! Вся ложа – на куски вместе с администрацией и приглашенным на представлением журналистом Гиляровским В.А. Вас влекут в кутузку. Никакого подозрения на Лизу, которая все это время якобы сидела в зале. А на самом деле в антракте отдала свой заметный наряд любовнику, а сама, одевшись униформистом, убежала на технический балкон. В суматохе они бы снова поменялись одеждой. Потом – похороны Саламонского… Мои… ну это к делу не относится. И несчастная госпожа Шварц внезапно узнает, что все свои средства и имущество, движимое и недвижимое, ее почивший супруг оставил не ей, а артистке Макаровой. Финита.

– А вы все это сорвали, – довольно сказал Анатолий Дуров.

– А я – да.

– Браво! – Анатолий громко зааплодировал. Его старший брат сделал то же самое, но менее экзальтированно.

– Ну что же! Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Анатолий, взглянув на часы. – Однако если я не потороплюсь, то поезд уйдет без меня.

Мы расплатились и, надев шубы и пальто, вышли на улицу. Уже совсем стемнело. Наша троица резво дошла до вокзала, не говоря ни слова. Потом мы очутились на перроне, справа от которого стоял состав «Москва – Вена». Дойдя до вагона, в котором Анатолий должен был отправляться, я увидел в окне купе голову карлика Ваньки.

– Смотрите! Это Иван! Он тоже пришел вас провожать, но не нашел в купе? – спросил я.

– Нет, – улыбаясь ответил Дуров-младший. – Я его беру с собой в попутчики. Пусть немного проветрится. Вы же знаете, как эта история потрясла нашего Ваню.

– А как же вы, Владимир Леонидович, – спросил я Дурова-старшего, – вы же остаетесь без помощника.

– Остаюсь, – кивнул он грустно, – но Иван Спиридонович не желает больше служить у человека, который… впрочем, вы и сами понимаете.

– Да, понимаю, – задумчиво сказал я.

Братья расцеловались, и Анатолий вошел в вагон. Через несколько минут паровоз дал гудок, вагоны дрогнули, состав тихо тронулся и, набирая ход, пошел на запад. Скоро он исчез в темноте. Провожающие стали расходиться.

– Ну что, Владимир Леонидович, – сказал я, – пойдемте, возьмем извозчика. Я живу дальше и завезу вас на Божедомку.

Мы пошли в сторону выхода. У вокзального подъезда под светом фонарей стояло полтора десятка саней.

– Это местные извозчики, артельные, из Петровской слободы. Они дерут с приезжих втридорога. А вон видите того мужика – его задача отгонять «ванек», чтобы не сбивали цены. Давайте пройдемся чуть вперед по Тверской – возьмем извозчика там.

Так мы и сделали. Уже вблизи Английского клуба Дуров сказал:

– Жаль только, что полиция не схватила остальных преступников. Ведь показания Лизы дали для этого все основания.

– Как же! – повернулся я к нему. – Архипов сразу послал на Грачевку отряд полиции, чтобы арестовать Тихого и всю его банду. Еще до того, как начал допрашивать Лизу. Но полицейские скоро вернулись. После допроса Архипов рассказал, что они нашли притон совершенно разгромленным. Все члены банды были убиты. Зарезаны.

– Кем же?

– Наверное, теми самыми армянами. Должно быть, Тихий взял их деньги заранее и собирался скрыться после того, как последний «смертельный номер» не удался. Но уйти ему не удалось.

– Ну что же, – задумчиво сказал Дуров, – это вполне может быть.

Наконец мы подъехали к его дому. Дуров долго и горячо жал мне руку, а потом признался:

– Владимир Алексеевич! Если бы не вы! Если бы не вы! Впрочем, вы и сами знаете, что было бы! Вы, наверное, теперь опишете все эти события в газете?

– Нет, – покачал я головой, – если помните, в самом начале я обещал вам ничего не писать про это дело.

Дуров кивнул и быстро вошел в подъезд.

Я приказал кучеру везти меня на Столешников, домой.

Я не буду писать о «смертельных номерах». Иначе придется написать и о всех тех глупых самонадеянных поступках, про которые мне сейчас было стыдно вспоминать. Ну какой из меня специалист по рефлексам! Согнуть подкову я все еще могу, а вот распознать по лицу человека – врет он или нет – уж тут увольте. Пусть этим занимаются другие.

Я достал из кармана табакерку и повертел ее в пальцах. Выбросить? Ведь если Маша узнает, что я опять нюхаю табак, она мне устроит такую Варфоломеевскую ночь, что ой-ой-ой!

Я решительно откинул крышку и занес руку над бегущим под полозьями снегом, чтобы высыпать табак, но потом решил все же в последний раз нюхнуть табачку, заправил себе в обе ноздри, с удовольствием чихнул, захлопнул крышку и сунул табакерку в карман.

А! Была не была! Если я возьму с собой в будущее хотя бы одну вредную привычку из прошлого, ничего страшного не случится.

Эпилог

Лизу Макарову отправили по этапу на Сахалин, где выдали замуж за ссыльного по программе колонизации острова. Живя с мужем в ужасающих условиях, она родила трех детей, а потом умерла от побоев своего каторжного супруга.

Лина Шварц недолго оставалась директором цирка – скоро после описываемых событий она сняла с себя эти обязанности и удалилась на покой.

Ее муж, Альберт Иванович Саламонский, тоже окончательно отошел от дел. Когда он умер, оказалось, что по завещанию Саламонский оставил все свое наследство горничной жены.

Цирк Саламонского несколько раз перестраивали, но он до сих пор стоит на Цветном бульваре. Правда, уже под другим названием.

Анатолий Леонидович Дуров в перерывах между гастролями купил огромный дом в Воронеже и устроил там удивительный музей редкостей. Карлик Иван остался при нем – распорядителем этого музея. Сам Анатолий Леонидович в 1916 году заразился тифом и умер.

Его старший брат Владимир Леонидович начал серьезно заниматься темой мысленного магнетизма животных. Он выкупил дом на Божедомке и устроил там научную лабораторию, где проводил опыты, которые посещали Павлов и Мечников. Позднее на месте этого дома появился известный Уголок Дурова.

Что же касается других героев этой книги, то говорить об их судьбе еще рано, потому как вы вполне сможете встретиться с ними на страницах следующей книги.


Купить книгу "Смертельный номер. Гиляровский и Дуров" Добров Андрей

home | my bookshelf | | Смертельный номер. Гиляровский и Дуров |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 4
Средний рейтинг 3.3 из 5



Оцените эту книгу