Book: Марун: Аластор 933



Марун: Аластор 933

Джек Вэнс. Марун: Аластор 933


Аластор[1], скопление тридцати тысяч видимых звезд, несчитанных останков погасших светил и огромного множества старментов — скитающихся лун, астероидов и комет — приютилось на краю галактики между зияющими пустотой Злополучной бездной и Несбыточной пучиной, в стороне от основного витка Ойкумены, кажущегося оттуда пеленой мерцающего тумана. Откуда бы ни приближался к Аластору космический странник, взору его открывается примечательное зрелище — отливающие белыми, голубыми и красными сполохами созвездия, подсвеченные завесы разреженной материи, местами разорванные, местами затемненные кляксами пыли, блуждающие внутрь и наружу вереницы звезд, завитки и всплески фосфоресцирующего газа.

Следует ли рассматривать Аластор как часть Ойкумены? Жители Скопления — от четырех до пяти триллионов человек, населяющие более трех тысяч миров — редко об этом задумываются и, по сути дела, не считают себя ни ойкуменидами, ни аластридами. Отвечая на вопрос о происхождении, типичный обитатель Скопления назовет, пожалуй, родную планету или, что более вероятно, страну, где он появился на свет и вырос — как будто его отечество настолько знаменито и замечательно, что его название должно быть на устах каждого встречного и поперечного во всех городах и весях необъятной Галактики.

Поглощенность местными интересами отступает перед славой коннатига, правящего скоплением Аластор из дворца в Люсце на планете Нуменес. Нынешний коннатиг, Оман Уршт, шестнадцатый в династии Айдидов, нередко размышляет о капризе судьбы, наделившем его — именно его — невероятной властью, но каждый раз с улыбкой прерывает бессмысленную цепь умозаключений — подобное стечение обстоятельств казалось бы загадочным любому, кто бы ни оказался на его месте.

Обитаемые миры Скопления объединяет лишь отсутствие единообразия. Среди них есть планеты гигантские и карликовые, благодатные и гибельные, влажные и засушливые, густонаселенные и безлюдные — каждая неповторима. На одних высокие горы вздымаются из морской синевы, упираясь снежными вершинами в синеву небесную.

На других неразрывная пелена моросящих туч вечно ползет над бескрайними болотами, и монотонность существования нарушается лишь сменой дня и ночи. К числу последних относится планета Брюс-Танзель, Аластор 1102, насчитывающая не более двухсот тысяч жителей, прозябающих главным образом на побережье Напрасного озера, где они занимаются в основном красильным делом. Брюс-Танзель обслуживают четыре космических порта; важнейший из них — Карфонж.



Марун: Аластор 933

Глава 1


Достопочтенный Мерган, комендант космического порта в Карфонже, занимал руководящую должность не в последнюю очередь благодаря умению неукоснительно придерживаться заведенного порядка вещей. Мерган не просто терпел или одобрял машинальное повторение ежедневной рутины — оно было положительно необходимо для его душевного равновесия. Мерган возражал бы против упразднения таких неприятных или вредных для космодрома явлений, как утренние дожди, писк и щелчки вездесущих стеклянных ящериц и регулярные нашествия ползучей плесени только на том основании, что из-за него пришлось бы менять установленные правила.

Утром того дня, который впоследствии определили как десятое число месяца мариэля по ойкуменическому календарю[2], едва комендант Мерган уселся за стол в своем кабинете, как к нему явился кончавший ночную смену носильщик в сопровождении невозмутимого молодого человека в унылом сером костюме. Комендант отозвался на вторжение невнятным ворчанием — он не любил лишние хлопоты и, в частности, терпеть не мог, когда ему мешали в начале рабочего дня. Происходящее угрожало, как минимум, нарушить заведенный порядок вещей. Помолчав для важности, Мерган буркнул:

— Что там у тебя, Динстер, что такое?

Носильщик говорил громко, будто боялся, что его не услышат:

— Простите за беспокойство, господин комендант. Что прикажете делать с этим субъектом? Он, кажется, болен.

— Найди врача! — зарычал Мерган. — Сюда-то зачем приводить всех подряд? У меня тут не аптека.

— У него какая-то не такая болезнь, комендант. Скорее психическая — вы понимаете, что я имею в виду?

— Не понимаю! — отрезал Мерган. — Не крути вокруг да около, говори, в чем дело.

Динстер вежливо указал на подопечного:

— Всю ночь сидит в зале ожидания — с тех пор, как я пришел на работу. Ничего не говорит, не знает даже, как его зовут и откуда приехал.

Мерган оторвался от бумаг и соблаговолил проявить некоторое любопытство.

— Эй, дружище! — рявкнул он. — Что стряслось?

Молодой человек перевел взгляд с окна на Мергана, но ничего не ответил. Коменданту волей-неволей пришлось заметить очевидное и задуматься. Почему золотисто-каштановые волосы незнакомца были безобразно обрезаны — так, будто кто-то наспех орудовал садовыми ножницами? И костюм — явно с чужого плеча, размера на три больше, чем следовало.

— Говорите! — потребовал Мерган. — Вы меня слышите? Как вас зовут? — Лицо молодого человека сосредоточилось, но он по-прежнему молчал.

— Забулдыга какой-нибудь, — решил комендант. — Небось, забрел с красильного завода. Отведи его к выходу, пусть катится на все четыре стороны!

Динстер упрямо помотал головой:

— Никакой он не забулдыга! Взгляните на руки.

Мерган неохотно последовал совету. На руках юноши, сильных и холеных, не было неизбежных следов грубой работы или частого погружения в красители. Правильные и твердые черты лица, гордая осанка — все свидетельствовало о высоком происхождении. Комендант, предпочитавший не вспоминать обстоятельства своего рождения, ощутил неприятный укол инстинктивного почтения и, следовательно, неприязни. Он снова рявкнул:

— Кто вы такой? Как вас зовут?

— Не знаю, — медленно, с трудом произнес неизвестный. Он говорил с сильным, непривычным на Брюс-Танзеле акцентом.

— Откуда вы?

— Не знаю.

Мерган поинтересовался с несправедливой язвительностью:

— Вы вообще что-нибудь знаете?

Динстер осмелился высказаться:

— По-моему, господин комендант, он прибыл на одном из вчерашних кораблей.

Мерган обратился к молодому человеку:

— На каком корабле вы прилетели? У вас есть друзья на Брюс-Танзеле?

Юноша остановил на нем напряженный, тревожный взгляд темно-серых глаз. Комендант почувствовал себя неудобно и повернулся к носильщику:

— Никаких документов? Денег тоже нет?

Динстер пробормотал молодому человеку на ухо:

— Извините, пожалуйста!

Осторожно проверив карманы мятого серого костюма, носильщик доложил:

— Ничего, господин комендант.

— Никаких квитанций, билетов, жетонов?

— Вообще ничего.

— Амнезия, — сделал вывод комендант. Разыскав на столе брошюру, он пробежал глазами расписание:

— Вчера принимали шесть кораблей — он мог прилететь на любом.

Мерган прикоснулся к кнопке вызова. Послышался голос:

— Просидюк, зал прибытия!

Комендант описал внешность неизвестного:

— Ты его видел? Он прилетел вчера — не знаю, когда.

— Вчера наехало много народу — всех не упомнишь.

— Расспроси контролеров и сообщи, если что-нибудь выяснится.

Мерган еще немного подумал — и позвонил в больницу Карфонжа. Его соединили с заведующей приемным отделением, достаточно терпеливо выслушавшей коменданта, но не предложившей ничего полезного:

— Для лечения амнезии пришлось бы заказывать специальное оборудование. Вы говорите, у него нет денег? Тогда мы никак не можем его принять, исключено.

— А что с ним делать? Не оставаться же ему на космодроме!

— Позвоните в полицию, там разберутся.

Мерган вызвал полицию. Приехал патрульный автофургон, и молодого человека увезли.


Инспектор Сквиль из отдела расследований пытался допросить юношу — безрезультатно. Полицейский врач пробовал гипноз, но в конце концов развел руками:

— Необычно глубокая потеря памяти. Я имел дело с тремя случаями амнезии, но ничего подобного не видел.

— Чем вызывается амнезия?

— Самовнушением, реакцией на эмоциональное потрясение — как правило. Но здесь, — врач указал рукой на пациента, явно ничего не понимавшего, — приборы не показывают никаких психических нарушений. Он не реагирует — не за что даже зацепиться.

Инспектор Сквиль благоразумно поинтересовался:

— Может ли он как-нибудь помочь самому себе? Парень явно из хорошей семьи.

— Ему следовало бы отправиться в госпиталь коннатига, на Нуменес.

Сквиль рассмеялся:

— Неужели? И кто заплатит за билет?

— Комендант космодрома, наверное, что-нибудь придумает. Впрочем, не могу знать.

Сквиль с сомнением хмыкнул, но подошел к телефону. Как он и предполагал, достопочтенный Мерган, однажды возложив ответственность на полицию, в дальнейших событиях участвовать не желал.

— Правила не предусматривают бесплатную перевозку больных, — сказал комендант. — Ничего не могу сделать.

— В полицейском отделении ему тоже не место.

— На вид он здоровый парень. Пусть заработает на проезд — в конце концов, билет стоит недорого.

— Легко сказать! Учтите его состояние.

— Что у вас делают с неимущими попрошайками, безбилетниками, подзаборниками?

— Вы знаете не хуже меня — отправляют в Газвин. Но этот парень не нарушал законов. Он психически ненормален.

— Не могу судить, я не врач и не юрист. По меньшей мере, я предложил выход из положения.

— Сколько стоит билет до Нуменеса?

— Третьим классом на звездолете компании «Придания» — двести двенадцать озолей. — Сквиль выключил телефон и повернулся к неизвестному:

— Ты понимаешь, что я говорю?

Последовал ясный ответ:

— Да.

— Ты болен. Потерял память. Это тоже понятно?

Прошло секунд десять. Сквиль уже не ждал ответа, когда молодой человек, запинаясь, произнес:

— Мне... так сказали.

— Мы отвезем тебя туда, где можно работать, зарабатывать деньги. Работать ты умеешь?

— Нет.

— Гм... В любом случае тебе нужны деньги, двести двенадцать озолей. На Газвинских болотах платят три с половиной озоля в день. За два-три месяца ты накопишь достаточно, чтобы уехать на Нуменес и поступить в госпиталь коннатига. Там тебя вылечат. Понимаешь?

Юноша явно задумался, но не ответил.

Сквиль поднялся на ноги:

— Газвин пойдет тебе на пользу — может быть, даже память вернется.

Инспектор с подозрением посмотрел на светло-каштановую шевелюру неизвестного, необъяснимо изуродованную стрижкой:

— У тебя есть враги? Кто-нибудь, кто тебя ненавидит, кому ты здорово досадил?

— Не знаю. Не помню... такого человека.

— Как тебя зовут?! — заорал Сквиль, надеясь неожиданным воплем разбудить отдел мозга, скрывающий потерянную информацию.

Серые глаза молодого человека слегка сощурились:

— Не знаю.

— Что ж, придется придумать тебе имя. Играешь в хуссейд?

— Нет.

— Вот так штука! Что может быть лучше хуссейда для крепкого, проворного парня? Ладно, окрестим тебя «Пардеро» — в честь знаменитого нападающего «Шайденских громовержцев». Ты должен отзываться на имя «Пардеро». Понятно?

— Да.

— Вот и хорошо. Поезжай себе в Газвин. Чем скорее начнешь работать, тем скорее улетишь на Нуменес. Я поговорю с начальником лагеря — он свой человек, за тобой присмотрит.

Пардеро — так ему, очевидно, предстояло называться — продолжал растерянно сидеть. Сквиль пожалел его:

— Все обойдется. Само собой, в трудовом лагере водятся крутые ребята. Но ты ведь знаешь, как их поставить на место? Надавать по рогам, и всех делов! Но не попадайся на глаза надзирателям, а то штраф схлопочешь. Ты вроде парень ничего — замолвим за тебя словечко, начальник будет держать меня в курсе. Еще совет — нет, даже два. Во-первых, не отлынивай. Выполняй норму! Надзиратели знают все уловки, тухту чуют за версту — набросятся, как криббит на падаль, и уже не отстанут. Во-вторых, не играй на деньги! Ты вообще азартные игры помнишь?

— Нет.

— Не рискуй заработанными деньгами, не делай никаких ставок — пусть другие играют, а ты не соблазняйся, не давай себя заманить! Не снимай деньги с лагерного счета. И не заводи дружбу с арестантами. В лагере полно всякой нечисти. Я тебе добра хочу. Если что-нибудь случится, звони инспектору Сквилю. Запомнил, как меня зовут?

— Инспектор Сквиль.

— Правильно, — Сквиль проводил юношу до станции и посадил в транспортер, ежедневно отправлявшийся в Газвин. — Последний совет! Никому не доверяй! Тебя зовут Пардеро — это все, что им нужно знать, держи язык за зубами. Понял?

— Да.

— Ну ладно, удачи!


Транспортер летел под низкими сплошными тучами над самым болотом, темно-пурпурным с черными пятнами, и скоро приземлился у группы бетонных корпусов Газвинского исправительно-трудового лагеря.

В отделе кадров Пардеро оформили без задержек — Сквиль уже известил начальника. Новоприбывшему отвели крохотную комнатушку в спальном корпусе, выдали сапоги, перчатки и книжечку лагерных правил. Правила он прочитал и ничего в них не понял. На следующее утро его отрядили в бригаду и послали собирать коконы ползучего колукоида — из них получали ценный ярко-красный пигмент.

Пардеро выполнил норму без особого труда. Этот порок не ускользнул от внимания работавшей с ним шайки немногословных субъектов.

Вернувшись к ужину, Пардеро ел молча, игнорируя собратьев-заключенных — те начинали подозревать, что у Пардеро не все дома.

Зашло невидимое за тучами солнце, над болотами сгустились гнетущие сумерки. Пардеро сидел в столовой, вечером служившей местом отдыха и развлечений, и в одиночестве смотрел на стереоэкран. Передавали комический спектакль. Пардеро напряженно прислушивался к диалогу — каждое слово мгновенно находило привычное место в голове и образовывало связь с готовой смысловой концепцией. Лексикон накапливался, диапазон мышления расширялся. Передача кончилась, но Пардеро продолжал сидеть, глубоко задумавшись — он осознал наконец свое состояние. Подойдя к зеркалу над умывальником, он увидел чужое, но чем-то знакомое мрачное лицо — высокий лоб, широкие скулы, впалые щеки, темно-серые глаза, взъерошенную копну темно-золотых волос.

Дюжий балбес по имени Воэн решил позабавиться за счет новичка:

— Гляди-ка! Пардеро насмотреться на себя не может — победитель конкурса красоты!

Пардеро напряженно глядел в глаза отражению: кто он? Донеслось хриплое замечание:

— А теперь прической любуется!

Приятели Воэна расхохотались. Повернув голову направо, потом налево, Пардеро недоумевал. По-видимому, кто-то обкорнал его самым унизительным образом. Где-то у него были враги. Медленно отвернувшись от зеркала, он вернулся на сиденье перед потухшим стереоэкраном.

В небе исчезли последние признаки мутного заката — тьма опустилась на Газвинские болота.

Что-то в глубине сознания заставило Пардеро внезапно вскочить на ноги — неизъяснимое побуждение. Воэн вызывающе оглянулся, но взгляд Пардеро на нем не остановился. Тем не менее, Воэн заметил или почувствовал нечто зловещее, заставившее матерого завсегдатая тюрем озадаченно приоткрыть рот. Воэн вполголоса обменялся замечаниями с приятелями. Все они не спускали глаз с Пардеро — тот прошел мимо и открыл дверь на крыльцо, в ночную мглу.

Пардеро стоял на крыльце. Редкие прожекторы тускло освещали лагерный двор, безлюдный и заброшенный, оживленный только долетавшим с болот влажным прохладным ветром. Пардеро спустился по ступеням, бесцельно прошелся по краю двора и направился в болота. Скоро лагерь превратился в размытый островок света за спиной.

Под тяжелыми черными тучами насупилась непроглядная тьма. Пардеро чувствовал, как в нем растет и ширится что-то опьяняющее подобно власти — он становился стихийной, бесстрашной частью мрака... Пардеро остановился. Ноги его напряглись, готовые к прыжку, руки приподнялись, ожидая какого-то действия. Озираясь, он ничего не видел — только далеко позади туманно светился Газвинский лагерь. Глубоко, прерывисто вздохнув, Пардеро снова попытался извлечь из колодца памяти представление о себе — на что-то надеясь, чего-то опасаясь.

Пустота. Все, что он помнил, начиналось в зале ожидания космического порта в Карфонже. Он знал, что раньше происходили какие-то события, но обрывки воспоминаний ускользали — неузнанные, как голоса, почудившиеся во сне. Зачем он здесь, в Газвине? Чтобы заработать деньги. Сколько он здесь пробудет? Пардеро забыл — или чего-то не понял в том, что ему говорили. Его душило болезненное возбуждение — умственная клаустрофобия. Пардеро опустился на колени и опустил голову, стуча лбом в упругий болотный торф, вскрикивая от бессилия и безысходности.

Шло время. Пардеро поднялся на ноги и медленно побрел обратно в лагерь.


Через неделю Пардеро узнал о существовании и функциях лагерного врача. На следующее утро он назвался больным во время переклички и явился в диспансер. На скамьях уже сидели десятка полтора арестантов. Молодой врач, недавно закончивший медицинское училище, вызывал их по одному. Недомогания — непритворные, воображаемые и вымышленные — были связаны, как правило, с работой: ломота в пояснице, аллергические реакции, простуды, бронхит, инфекционное воспаление укусов лишайниковых блох. Непродолжительный опыт работы в лагере уже научил врача разбираться во всевозможных уловках заключенных, мечтавших провести пару дней в постели. Настоящим больным он прописывал лекарства, симулянтам — раздражающие кожу мази или вонючее рвотное.



Врач подозвал Пардеро к столу и оглядел его с головы до ног:

— А с тобой что?

— Я ничего не помню.

— Даже так! — врач откинулся на спинку стула. — Как тебя зовут?

— Не знаю. Здесь, в лагере, меня зовут Пардеро. Вы можете мне помочь?

— Скорее всего нет. Вернись на скамью и подожди — я закончу прием через несколько минут.

Разобравшись с остальными пациентами, врач вернулся к Пардеро:

— Что ты помнишь, и с каких пор?

— Я прилетел в Карфонж. Помню звездолет. Помню зал ожидания — раньше ничего.

— Вообще ничего?

— Ничего.

— Ты помнишь, что тебе нравится, а что — нет? Ты чего-нибудь боишься?

— Нет.

— Амнезия, как правило, вызывается подсознательным стремлением подавить невыносимые воспоминания.

Пардеро с сомнением покачал головой:

— По-моему, это маловероятно.

Молодого врача заинтриговал необычный случай. Кроме того, он был рад возможности развеять скуку. С полусмущенной улыбкой он спросил:

— Если ты ничего не помнишь, откуда ты знаешь, что вероятно, а что нет?

— Наверное, не знаю... У меня что-нибудь не так с головой?

— Травма не исключена. Часто болит голова? Ощупывая голову, ты замечаешь боль или, наоборот, потерю чувствительности в каком-нибудь месте?

— Нет.

— Тогда дело, скорее всего, не в травме. Опухоль мозга вряд ли привела бы к общей потере памяти... Посмотрим, что говорят справочники.

Пробежав глазами несколько страниц, врач поднял глаза:

— Можно попробовать гипноз, шоковую терапию. Но, честно говоря, тебе это вряд ли поможет. Амнезия обычно проходит сама собой — со временем.

— Мне кажется... что память не вернется сама собой. Что-то лежит... в голове, как тяжелое одеяло. Оно меня душит. Не могу его сорвать. Вы сумеете меня вылечить?

Пардеро выражался с простотой, заслужившей расположение врача. Кроме того, доктор интуитивно ощущал странность пациента — внешность Пардеро, его манера держаться и говорить трагически не вязались с лагерной обстановкой. Человек попал в беду — и не знал, почему.

— Очень хотел бы тебе помочь. И помог бы, но не умею, — признался врач. — Экспериментировать опасно. Моей квалификации недостаточно.

— Полицейский инспектор советовал обратиться в госпиталь коннатига на Нуменесе.

— Разумный совет. Я собирался рекомендовать то же самое.

— Где Нуменес? Как туда попасть?

— На звездолете. Насколько мне известно, билет обойдется в двести с чем-то озолей. Ты зарабатываешь три с половиной в день. Если перевыполнять норму, можно получать и больше. Когда наберется двести пятьдесят озолей, купи билет до Нуменеса. Так будет лучше всего.



Глава 2


Пардеро работал с безудержной энергией фанатика одной идеи. Ежедневно он выполнял полторы нормы, а порой и две — что вызвало у собригадников сначала презрительные насмешки, потом язвительную брань и, наконец, холодную молчаливую враждебность. В довершение ко всему Пардеро отказывался участвовать в жизни лагеря — все свободное время он проводил, уставившись в стереоэкран. Арестантов это задевало. Принимая действительность за воображение, они считали, что Пардеро воображает себя лучше других. Пардеро ничего не покупал в лагерной лавке и, вопреки любым ухищрениям, не соглашался участвовать в азартных играх, хотя время от времени, мрачно улыбаясь, подходил и наблюдал за игрой, что изрядно раздражало игроков. Дважды его тумбочку взламывали и обшаривали желающие перераспределить доходы в соответствии со своими представлениями о справедливости, но Пардеро не снимал деньги с лагерного счета. Убедившись в бесполезности словесного запугивания, громила Воэн решил научить Пардеро не задирать нос, таковой нос расквасив, но столкнулся с сопротивлением настолько бешеным, что почувствовал себя в безопасности только под носом у надзирателей. С тех пор он старательно обходил Пардеро стороной.

Тем временем барьер, разделявший память и сознание Пардеро, оставался непроницаемым. Собирая коконы на болоте, он без конца спрашивал себя: «Кто я? С какой планеты? Чему меня учили? Кто мои друзья? Какому врагу я обязан беспамятством?» Пардеро вымещал раздражение на ползучем колукоиде, заслужив репутацию одержимого.

Его избегали и побаивались.

Пардеро, в свою очередь, загнал лагерную действительность в отдаленный уголок сознания, не желая засорять память подробностями арестантской жизни. Он не возражал против работы, но прозвище «Пардеро» его возмущало. Носить чужое имя — все равно, что носить чужую одежду: возникает ощущение нечистоплотности. За неимением настоящего имени, однако, приходилось довольствоваться чужим, а первое попавшееся было ничем не хуже любого другого.

Гораздо больше его волновала невозможность остаться в одиночестве. Близкое соседство трехсот человек вызывало омерзение. Пардеро особенно страдал во время еды, когда сидел в столовой, старательно не отводя глаз от миски, чтобы не видеть неприкрыто кусающие, жующие, глотающие пасти. Невозможно было не слышать, тем не менее, отрыжки, чавканье, вздохи насыщения, шипение и бульканье прихлебываемой баланды. Несомненно, он вырос в обстановке, где такое поведение было недопустимо. Но где? Где он вырос?

Вопрос приводил в пустоту, лишенную даже намеков на воспоминания. Где-то жил человек, наспех обрезавший ему волосы, отобравший у него все документы и предметы, позволявшие удостоверить личность, и отправивший его, как новорожденного в посылке, странствовать по звездному скоплению. Иногда, пытаясь представить себе врага, Пардеро улавливал внутренним слухом отдаленные каскады звуков, пульсирующие подобно многократному эхо раскатистого хохота. Но стоило сосредоточиться, наклонив голову — и отзвуки пропадали.

Наступление темноты продолжало его тревожить. Нередко он порывался уйти в ночные болота, как будто во мраке его ждала неотложная встреча, но сопротивлялся непонятному побуждению — отчасти от усталости, отчасти потому, что боялся собственного сумасшествия. Пардеро сообщил лагерному врачу о вечерних поползновениях, и тот согласился с тем, что их следовало подавлять по меньшей мере до тех пор, пока не станет известен их источник. Врач похвалил Пардеро за трудолюбие и посоветовал накопить как минимум двести семьдесят пять озолей на тот случай, если возникнут непредвиденные расходы.

Когда на счету Пардеро набралась требуемая сумма, он забрал деньги у кассира и теперь, будучи человеком свободным, мог беспрепятственно покинуть трудовой лагерь. С сожалением попрощавшись с врачом, заслужившим его приязнь и уважение, Пардеро поднялся по трапу транспортера, отбывавшего в Карфонж. Пролетая над Газвинскими болотами, он чувствовал даже нечто вроде скорбного желания вернуться — безрадостный лагерь был единственным приютом, какой он когда-либо знал. Карфонж он почти не помнил, а космодром казался давним сновидением.

Комендант Мерган ему не повстречался, но Динстер, только что явившийся на работу ночной носильщик, узнал его.

Звездолет «Эктобант компании», «Придания», доставил Пардеро в Баруйю на планете Дей, Аластор 2121, где он пересел на лайнер «Лузимар» Ойкуменической магистрали, следовавший до транспортного узла Калипсо на Имбере. Из Калипсо «Серебристый волномах» совершал ежедневные короткие рейсы до Нуменеса.

Пардеро понравилось путешествовать: неожиданные впечатления, случайности и виды потрясали его. Калейдоскоп миров Скопления превосходил всякое воображение — приземления и взлеты, потоки лиц, платьев, костюмов и мантий, шляп, украшений и драгоценностей, цветов, огней и обрывков странной музыки, говор и смех, чарующие взоры красавиц, склоки и торжества, тревоги и воодушевление, устройства и удобства, поразительные индивидуумы и безликие толпы. Неужели он все это знал — и все забыл?

До сих пор Пардеро не предавался жалости к себе — враг оставался зловещей абстрактной фигурой. Но как чудовищно, бездушно с ним обошлись! Немыслимая жестокость! Оторвали от семьи и друзей, лишили сочувствия и покровительства, умственно охолостили, убили в нем человека!

Убийство!

Слово холодило кровь, заставляло содрогнуться и поморщиться. И откуда-то издалека мерещились раскаты издевательского хохота.

Приближаясь к Нуменесу, «Серебристый волномах» задержался у Геральда, внешней планеты той же системы, чтобы получить от Покрова разрешение на посадку — мера предосторожности, позволявшая свести к минимуму вероятность неожиданной космической атаки на дворец коннатига. После обязательной проверки звездолет пропустили — голубовато-белесый шар Нуменеса стал стремительно увеличиваться в иллюминаторах.

На расстоянии примерно пяти тысяч километров произошло привычно-неожиданное преображение — планета, висевшая где-то сбоку в пустоте, как гигантский елочный шар, стала необъятным миром, раскинувшимся далеко внизу. Открылась великолепная панорама белых облаков, голубого воздуха, сверкающих морей — «Серебристый волномах» спускался на Нуменес.

Центральный космодром в Коммарисе занимал территорию не меньше пяти километров в диаметре, окаймленную высокими пальмами-джасинтами и зданиями неизбежных портовых учреждений в характерном для Нуменеса приземисто-воздушном стиле.

Сойдя по трапу «Серебристого волномаха», Пардеро зашел в скользящий на магнитной подушке вагончик, доставивший его на космический вокзал, где он спросил у первого встречного, как проехать к госпиталю коннатига. Тот указал на справочное бюро, а служащий бюро направил его в пристройку вокзала, где находилось отделение скорой помощи. Там его встретила высокая худощавая женщина в белом халате с голубыми отворотами и манжетами. Она коротко представилась:

— Матрона Гюндаль. Насколько я понимаю, вы желаете, чтобы вас приняли в госпиталь коннатига?

— Да.

Матрона пробежалась пальцами по клавишам — очевидно, включая какое-то звукозаписывающее устройство:

— Имя, фамилия?

— Меня называют «Пардеро». Не знаю, как меня зовут на самом деле.

Матрона Гюндаль никак не прокомментировала сообщение:

— Место и дата рождения?

— Я не помню, где родился и когда.

— На что вы жалуетесь?

— На полную потерю памяти.

Матрона окинула его безразличным взглядом, свидетельствовавшим, вероятно, о некотором интересе к пациенту:

— Другие заболевания, травмы?

— В остальном я чувствую себя неплохо.

— Медсестра вас проводит.

Матрона повысила голос:

— Ариэль!

Вошла молодая блондинка — ее задорное веснушчатое лицо не вязалось с больничным халатом. Матрона Гюндаль указала на пациента лаконичным наклоном головы:

— Этого господина нужно проводить в госпиталь коннатига.

У Пардеро она спросила:

— Багаж у вас есть?

— Нет.

— Желаю скорейшего выздоровления.

Медсестра вежливо улыбнулась:

— Сюда, пожалуйста!

Пока аэротакси бесшумно несло их на север над зелеными и голубыми просторами Флор-Соланы, Ариэль поддерживала приятный разговор:

— Вы уже бывали на Нуменесе?

— Не знаю. Я ничего не помню, кроме последних двух-трех месяцев.

— О, прошу прощения! — растерялась Ариэль. — Ну, если хотите знать, на Нуменесе нет настоящих континентов, только острова. Зато здесь у каждого своя яхта, побольше или поменьше.

— Жить на яхте, наверное, интересно.

Ариэль осторожно коснулась вопроса об амнезии, краем глаза следя, не вызовет ли это у собеседника приступ раздражения или обиды:

— Не помнить себя очень странно. Что вы чувствуете, когда думаете о прошлом?

Пардеро задумался:

— Ничего особенного. Просто не помню, вот и все.

— Хорошо хотя бы то, что у вас ничего не болит. Представьте себе! Вы можете оказаться кем угодно — богачом, знаменитостью!

— Скорее всего, я был самым заурядным субъектом — дорожным строителем, бродячим собачьим парикмахером...

— Совершенно исключено! — заявила Ариэль. — Вы производите впечатление... как бы это сказать...

Она замялась, смущенно улыбнувшись, но закончила:

— Уверенного в себе, сообразительного человека.

— Надеюсь, вы правы, — Пардеро взглянул на излучавшую свежесть блондинку и вздохнул, опечаленный перспективой скорого расставания. — Что со мной сделают?

— Ничего страшного. Вашу болезнь изучат очень умные люди, с помощью очень сложных устройств. Почти наверняка вас вылечат.

У Пардеро сжалось сердце:

— Рискованное дело! Вдруг я — кто-нибудь, кем я совсем не хочу быть?

Ариэль не удержалась от усмешки:

— Насколько я знаю, люди теряют память именно по этой причине.

Пардеро удрученно хмыкнул:

— И вы не боитесь ехать в такси с субъектом, возможно, совершившим постыдные преступления?

— Мне платят за храбрость. Иногда приходится сопровождать опасных пациентов.

Пардеро, не забывавший любоваться видами острова Флор-Солана, заметил впереди высокий шатер из прозрачных панелей, разделенных светлыми ребрами и поясами — рядом угадывались многочисленные сооружения, прячущиеся за пальмами-джасинтами и киноварисами.

По мере приближения из окна такси стали видны шесть куполов вокруг центрального шатра. От каждого купола лучами расходились шесть продолговатых строений.

— Это и есть госпиталь? — спросил Пардеро.

— Госпиталь занимает огромную территорию — отсюда все не увидишь. Это Гексад — вычислительный центр. Здания поменьше — лаборатории и операционные. Палаты пациентов — во флигелях корпусов. Здесь вы будете жить, пока не поправитесь.

Пардеро застенчиво спросил:

— А вас я еще когда-нибудь увижу?

Веснушки на лице Ариэли чуть потемнели:

— Вы хотите, чтобы я вас навестила?

Пардеро трезво проанализировал свои неоднозначные влечения:

— Да.

Медсестра отозвалась почти игриво:

— Вы будете так заняты, что скоро меня забудете.

— Я больше никогда ничего не забуду!

Ариэль задумчиво закусила губу:

— Вы ничего не помните из прошлой жизни?

— Ничего.

— Может быть, вас кто-то любит, у вас где-то есть семья, дети.

— Все может быть... Почему-то мне кажется, что ни семьи, ни детей у меня нет.

— Ха! Все мужчины так говорят, оказавшись далеко от дома... Ну хорошо, я подумаю.

Аэротакси приземлилось. Пардеро с медсестрой прошли к Гексаду по тенистой пальмовой аллее. Ариэль искоса следила за подопечным — предчувствие беды, явно отражавшееся у него на лице, пробудило в ней сочувствие. Она произнесла бодро-утешительным «докторским» тоном:

— Я здесь часто бываю. Как только вы начнете лечение, я вас навещу.

Пардеро через силу улыбнулся:

— Буду рад вас видеть.

Ариэль проводила его в приемный зал, обменялась парой слов со служащим и собралась уходить. Обернувшись через плечо, чтобы попрощаться, она забыла придать голосу формальную безразличность:

— Не забывайте! Я скоро вернусь.


— М. Т. Колодин, — представился грузный, помятый человек со слишком большим мясистым носом и редкими, взъерошенными темными волосами. — «М. Т.» означает «младший техник». Зовите меня просто «Колодин». Вы у меня в списке, так что нам предстоит видеться довольно часто. Пойдемте, я вас устрою.

Пардеро принял ванну и прошел медицинский осмотр. Ему выдали похожий на пижаму легкий светло-голубой костюм. Колодин показал подопечному его палату в одном из флигелей, после чего они вместе пообедали на террасе. Колодин, немногим старше Пардеро, но неизмеримо более умудренный жизнью, живо интересовался состоянием нового пациента:

— Уникальный случай! Ни разу не слышал о полной, непериодической потере памяти. Когда мы вас вылечим, медицина потеряет редчайший экспонат.

Пардеро выдавил кислую улыбку:

— Говорят, люди теряют память потому, что хотят что-то забыть. Может быть, прошлое лучше не ворошить.

— Затруднительное положение, — согласился Колодин. — Но в конечном счете все может объясняться самыми безобидными причинами.

Колодин взглянул на большой палец — по ногтю бежали светящиеся цифры:

— Через пятнадцать минут вас посмотрит С. Т. Рейди. От него зависит методика лечения.

Они вернулись под шатер Гексада. Колодин пропустил Пардеро в кабинет старшего техника. Рейди — тощий человек средних лет с пронзительными глазами — появился минуту спустя. По-видимому, он уже просмотрел данные пациента:

— Как назывался звездолет, доставивший вас на Брюс-Танзель?

— Я его плохо помню.

Рейди кивнул и прикоснулся сначала к одному, потом к другому плечу Пардеро жестким квадратным губчатым тампоном:

— Инъекция поможет вам успокоиться и сосредоточиться... Откиньтесь на спинку кресла, расслабьтесь. Думайте о чем-нибудь приятном.

В кабинете потемнело — Пардеро представил себе веселое лицо Ариэли. Рейди продолжал:

— На стене — пара изображений. Внимательно их рассмотрите — или, если хотите, просто закройте глаза и отдыхайте... Лучше всего будет, если вы полностью расслабитесь и будете слушать, что я говорю, в полном покое... как будто кроме моего голоса ничего нет... Когда я скажу, что вы можете заснуть, вы можете заснуть...



Сложные орнаменты на стене поплыли, расползаясь в стороны. Тихий звук, временами становившийся чуть громче, пульсировал, подстраиваясь к какому-то медленному ритму — казалось, он поглотил и заслонил все звуки мира. Настенные узоры увеличились, полностью потеряли резкость и окружили его — единственной реальностью оставался он сам, его внутренний мир.

— Не знаю, — голос звучал со стороны, из другой комнаты. Его голос. Странно. Послышалось тихое бормотание — он не придал ему значения:

— Как звали вашего отца?

— Не знаю.

— Как звали вашу мать?

— Не знаю.

Снова вопросы, звучавшие то безразлично, то настойчиво — на все был один ответ. Наконец пульсирующий звук прекратился.

Пардеро очнулся в пустом кабинете. Рейди вернулся почти в тот же момент и теперь стоял, с легкой улыбкой глядя на пациента.

Пардеро спросил:

— Что вы узнали?

— Ничего существенного. Как вы себя чувствуете?

— Устал.

— Нормальная реакция. На сегодня все, отдыхайте. Не слишком беспокойтесь о своем состоянии — мы доберемся до сути дела.

— Что, если вы ничего не найдете? Вдруг у меня действительно не осталось памяти?

Рейди отказался серьезно рассматривать такую возможность:

— Память заложена в каждой клетке тела. Мозг хранит информацию на многих уровнях. Например, вы не разучились говорить.

Пардеро сомневался:

— Когда я прилетел в Карфонж, я почти ничего не умел, даже говорить не мог. Потом, как только я слышал какое-нибудь слово, я сразу вспоминал, что оно значит, и постепенно научился говорить снова.

Рейди коротко кивнул:

— Именно так. Лечение может быть основано на принципе восстановления латентных связей.

Пардеро опустил голову:

— Допустим, я вспомню, кто я такой, и окажется, что я — преступник? Что тогда?

Глаза старшего техника сверкнули:

— Вы рискуете. После восстановления памяти коннатиг может приговорить вас к смерти.

Пардеро поморщился:

— Коннатиг когда-нибудь посещает госпиталь?

— Несомненно. Он бывает везде.

— Как он выглядит?

Рейди пожал плечами:

— На официальных фотографиях он выглядит впечатляюще — важно и благородно, в мундире и регалиях. Отправляясь странствовать инкогнито, он изменяет внешность и переодевается, чтобы ничем не выделяться. Ему так нравится. В скоплении Аластор пять триллионов людей. Но каждому кажется, что коннатиг стоит за плечами и все про него знает.

— Если коннатиг все знает, — поднял голову Пардеро, — может быть, достаточно пойти к нему и спросить, кто я такой?

— Не исключено. В крайнем случае мы так и сделаем.


Прошло несколько дней, неделя, две недели. Рейди применял десятки приборов, препаратов и методов, пытаясь преодолеть барьеры, разделявшие память и сознание Пардеро. Он регистрировал сознательные, подсознательные и физиологические реакции на всевозможные стимулы — цвета, звуки и запахи, вкусовые и осязательные ощущения, освещение различной интенсивности и различного спектрального состава, проверял предрасположенность пациента к страху высоты, темноты, погружения в бездну, открытого и замкнутого пространства. Этим дело не ограничилось. Рейди перешел к составлению подробных сравнительных графиков изменения состояния пациента под воздействием сложных культурно-психологических факторов, демонстрируя голографические изображения нелепых ситуаций, праздничных торжеств, эротических сцен, жестокостей и ужасов, характерных выражений мужских, женских и детских лиц. Вычислительный механизм накапливал результаты, сравнивая их с известными параметрами, и синтезировал динамическую модель, аналогичную психическим процессам Пардеро.

Окончательный анализ модели, однако, не позволил Рейди выявить причину блокировки памяти:

— Ваши основные рефлексы достаточно типичны. Единственная аномалия наблюдается в связи с реакцией на темноту, стимулирующую вас самым любопытным образом. Ваши социальные инстинкты недостаточно развиты — вероятно, тому виной амнезия. По-видимому, вы больше склонны к настойчивому самоутверждению, нежели к недооценке своих способностей. Вы практически не реагируете на музыку, а цветовая символика не имеет для вас почти никакого значения — что тоже может объясняться амнезией. Запахи стимулируют вас гораздо сильнее, чем я предполагал — но не в такой степени, чтобы это можно было назвать патологией.

Рейди откинулся на спинку стула:

— Обследования сами по себе могли спровоцировать какие-нибудь сознательные ассоциации. Вы ничего не заметили?

— Ничего.

Рейди кивнул:

— Хорошо. Попробуем другой подход. Теоретическая основа такова. Если амнезия связана с сильнейшим подсознательным нежеланием вспоминать те или иные обстоятельства, мы могли бы преодолеть сопротивление, обратив сознательное внимание на те же события. Для этого, однако, необходимо определить характер травматических обстоятельств. Другими словами, мы должны установить ваше происхождение, понять, в какой среде формировалась ваша личность.

Пардеро нахмурился и отвернулся к окну. Рейди внимательно следил за ним:

— Вы не хотите знать о своем происхождении?

Пардеро криво улыбнулся:

— Я этого не говорил.

Рейди пожал плечами:

— Воля ваша. Вы можете покинуть госпиталь в любую минуту. Служба социального обеспечения подыщет вам работу, начинайте новую жизнь.

Пардеро отрицательно покачал головой:

— Меня будет преследовать неизвестность. Может быть, во мне кто-то нуждается, кто-то ждет моего возвращения.

Рейди не возражал:

— Завтра начнем детективное расследование.


Через час после наступления сумерек Пардеро встретился в кафе с Ариэлью и отчитался о событиях дня.

— Рейди признал, что зашел в тупик, — с чем-то вроде мрачного удовлетворения заключил Пардеро. — У него это признание, конечно, заняло полчаса и напоминало научный конспект. Он упомянул также, что единственный способ выяснить, кто я такой — узнать, где я родился и вырос. Другими словами, меня хотят отправить домой. Куда? Никто не знает. Расследование начнется завтра.

Ариэль меланхолически кивнула. Сегодня она не походила на себя — более того, казалась внутренне напряженной, поглощенной посторонними мыслями. Пардеро протянул руку, чтобы прикоснуться к ее мягкому светлому локону, но она уклонилась.

— И что дальше? — спросила Ариэль.

— Ничего особенного. Рейди сказал, что наступило время решать, хочу ли я продолжать розыски самого себя.

— И что ты решил?

— Продолжать. Возможно, где-то меня ищут, кто-то меня ждет.

Голубые глаза Ариэли печально потемнели:

— Пардеро, я не могу больше с тобой видеться.

— О! Почему?

— Ты сам назвал причину. Люди, потерявшие память, часто оказываются далеко от дома и... завязывают новые связи. Потом, когда их память возвращается, это приводит к трагедии.

Ариэль поднялась из-за стола:

— Попрощаюсь сразу, пока не передумала. — Прикоснувшись к руке Пардеро, она вышла из кафе. Пардеро проводил глазами удалявшуюся фигуру, но ничего не сделал, чтобы ее остановить.


На следующий день расследование не началось. Младший техник Колодин зашел в палату Пардеро только через три дня:

— Сегодня мы полюбуемся на дворец коннатига и посетим Кольцо Миров.

— Не откажусь. По какому случаю состоится познавательная экскурсия?

— Пытаясь восстановить ваше прошлое, я наткнулся на безнадежную путаницу — точнее говоря, на расплывчатую мешанину неопределенностей.

— Это я и сам мог бы вам сказать.

— Разумеется. Нельзя, однако, во всем полагаться на слова — нужны неопровержимые факты. Подтвержденные независимыми источниками факты таковы. Десятого числа месяца мариэля по ойкуменическому календарю вы прибыли на космодром в Карфонже. Точное время прибытия неизвестно — в тот день приземлились шесть пассажирских звездолетов, портовые служащие были заняты сверх головы. На Брюс-Танзель вас мог доставить любой из шести кораблей, принадлежащих четырем различным транспортным компаниям. Ранее эти корабли заходили в порты двадцати восьми миров — каждый из них мог быть вашим пунктом отправления. На девяти из этих двадцати восьми планет находятся крупные транспортные узлы. Вполне возможно, что вы сделали две или даже три пересадки. Потеря памяти при этом не служила бы непреодолимым препятствием. Принимая вас за идиота, стюарды звездолетов и служащие космических вокзалов могли, не особенно задумываясь, переводить вас с корабля на корабль согласно расписанию поездки, указанному в билете. В любом случае, возможных сочетаний планет, космических портов, звездолетов и пересадок слишком много. Можно, конечно, составить список всех вариантов — если ничего другого не останется. Но прежде всего мы навестим коннатига. Хотя он вряд ли снизойдет до личного знакомства.

— А жаль! Я был бы не прочь засвидетельствовать почтение.

Аэротакси доставило их в приморский городок Мониск, где начинался подводный туннель, соединявший Флор-Солану с Тремоной, другим островом посреди экваториального Шумного океана. На Тремоне они сели в аэробус, летевший на юг, и вскоре над горизонтом показался так называемый «дворец коннатига» — сначала бесплотное видение в туманной дали, едва заметное сияющее веретено, постепенно растущее, приобретающее резкие очертания и в конце концов превращающееся в головокружительную, колоссальную башню на пяти опорах, укоренившихся в пяти островах. В трехстах метрах над поверхностью моря опоры сливались в расходящийся пятью крестовыми сводами купол, служивший платформой первой палубы. Над куполом поднималась башня — к кучевым облакам, между облаками, в вечно солнечные верхние слои атмосферы, сквозь перистую дымку — туда, где уже проглядывали звезды.

Колодин спросил, как бы между прочим:

— У вас на родине[3] есть такие башни?

Пардеро скептически покосился на техника:

— Хотите поймать меня на слове? Если бы я знал, меня бы здесь не было.

Он вернулся к созерцанию башни:

— И где живет коннатиг?

— Его апартаменты в шпиле. Неровен час, он и сейчас там стоит, смотрит в окно. Опять же, скорее всего нет. Никогда не угадаешь. Понятное дело — на планетах Скопления полно отщепенцев, воинствующих диссидентов, мятежников и просто сумасшедших, приходится принимать меры предосторожности. Наемный убийца может приехать на Нуменес, например, под личиной пациента, страдающего амнезией — или даже в состоянии непритворного беспамятства, но запрограммированный выполнить ужасные инструкции при встрече с коннатигом.

— Я безоружен, — возразил Пардеро. — И я не убийца. Меня от одной мысли об убийстве дрожь пробирает.

— Любопытная реакция! Ее необходимо учесть. На мой взгляд, ваши психометрические данные исключают наклонность к насилию. Что ж, даже если вы убийца, сегодня осуществить кровавый замысел вам не удастся — сомневаюсь, что коннатиг пожелает нас принять.

— Но мы сюда приехали, чтобы с кем-то встретиться, не так ли?

— Да. Нас ожидает демософист по имени Оллав, имеющий доступ ко всем библиотекам данных и устройствам для сортировки и сопоставления информации. Весьма вероятно, что сегодня мы узнаем, как называется мир, где вы провели большую часть жизни.

Как обычно, Пардеро рассмотрел вопрос с нескольких сторон:

— И что со мной будет после этого?

— Возможны как минимум три варианта, — осторожно ответил Колодин. — Вы можете остаться в госпитале и продолжать лечение — хотя Рейди, на мой взгляд, не проявляет оптимизма. Вы можете смириться со своей участью и попытаться начать новую жизнь. Или вы можете вернуться на родную планету.

Пардеро промолчал, и Колодин деликатно воздержался от дальнейшего обсуждения.

Вагончик на магнитной подушке доставил их к основанию ближайшей опоры, откуда пропорции башни уже не поддавались сравнительной оценке — оставалось лишь ощущение подавляющей массы и непревзойденной смелости проектирования.

Колодин и Пардеро зашли в прозрачную кабину лифта — море и берег острова провалились вниз.

— Первые три палубы и шесть нижних прогулочных террас отведены туристам. Здесь они проводят целые дни, находя всевозможные способы отдохнуть и развлечься, как самые невинные, так и более экзотические — по своему усмотрению. Желающие могут безвозмездно ночевать в комнатах с непритязательной обстановкой, а за умеренную плату предлагаются более роскошные номера. Постояльцы заказывают привычные блюда или пробуют произведения знаменитых поваров со всех концов Скопления и даже из других частей Галактики — опять же по минимальным ценам. Ежедневно прибывают и уезжают многотысячные толпы любопытствующих — такова воля коннатига. Теперь мы поднимаемся мимо административных ярусов — здесь правительственные учреждения и управления двадцати четырех легатов коннатига... А вот и Кольцо Миров — над ним Антропологический колледж, куда мы и направляемся. Оллав — в высшей степени компетентный специалист. Посмотрим, что ему удалось выяснить.

Они вышли в вестибюль, выложенный голубой и белой плиткой. Чуть наклонившись к черному диску на стене, Колодин произнес имя демософиста. Оллав не замедлил явиться — темноволосый человек непримечательной наружности с землистым задумчивым лицом, длинным тонким носом и глубокими залысинами над узким лбом.

Оллав приветствовал прибывших неожиданно глубоким басом и провел их в кабинет, отличавшийся спартанской простотой обстановки. Когда посетители сели, Оллав занял место за столом и обратился к Пардеро:

— Насколько я понимаю, вы не помните свое детство?

— Детство и почти всю остальную жизнь.

— Я не могу вернуть вам память, — сказал Оллав. — Но если вы — уроженец скопления Аластор, мне скорее всего удастся определить, на какой планете вы родились. Может быть, я даже смогу точно указать, в каком районе вы росли и получали воспитание.

— Как вы это узнаете?

Оллав указал рукой на стол:

— Передо мной запись ваших антропометрических данных, физиологических показателей, результатов анализа свойственных вам соматических биохимических циклов и аномалий, динамическая модель ваших психических параметров — по существу, вся подробная информация, полученная техниками Рейди и Колодиным. Вы понимаете, конечно, что проживание на той или иной планете в условиях той или иной общественной структуры — вообще, принадлежность к определенному укладу жизни — не проходит бесследно. Происхождение, воспитание, традиции, привычки и другие обстоятельства оставляют отпечаток, как умственный, так и физический. К сожалению, отличительные признаки человека редко допускают однозначную интерпретацию, а некоторые из них, ввиду исключительной сложности комплекса формирующих процессов, плохо поддаются количественному измерению. Например, если ваша группа крови — RC3, можно почти наверняка утверждать, что вы не происходите с планеты Азулиас, хотя стопроцентной уверенности, конечно, нет. Важнейшими свидетельствами происхождения могут быть состав кишечной флоры, характер развития мускулатуры ног, накапливающиеся в волосяном покрове химические примеси, наличие и природа любых грибковых инфекций, как паразитических, так и симбиотических, интенсивность кожной пигментации. Возможна классификация бессознательной жестикуляции. Другие общественные инстинкты — такие, как стремление прикрывать различные части тела, а также степень этого стремления — могут указывать на то или иное происхождение, хотя для регистрации поведенческих закономерностей требуется длительное терпеливое наблюдение, и при амнезии они могут очень слабо проявляться. Иногда наводящими уликами, если можно так выразиться, служат характер разрушения зубов и применявшиеся методы зубоврачебного вмешательства. И так далее. Теперь вы понимаете процесс идентификации? Параметры, которым могут быть присвоены числовые весовые коэффициенты, обрабатываются вычислительной машиной, генерирующей список наименований планет, континентов и областей в порядке уменьшения вероятности.

Генерируются еще два списка. В одном различным мирам присваиваются вероятностные значения в зависимости от их достижимости с точки зрения пассажира, прибывшего в Карфонж на звездолете на протяжении интересующего нас периода времени. С помощью другого списка будет предпринята попытка кодифицировать ваши культурные рефлексы — сложная задача, так как амнезия, несомненно, привела к искажению и подавлению большинства таких реакций, а в последнее время вы успели приобрести целый комплекс новых привычек. Тем не менее, если вы не против, мы пройдем в лабораторию и постараемся зарегистрировать остаточные тенденции.

В лаборатории Оллав посадил Пардеро в массивное кресло, закрепил датчики на различных участках его тела и осторожно надел ему на голову целую сетку контактных электродов. На глаза Пардеро демософист опустил полушария оптической аппаратуры, а уши плотно прикрыл мягкими наушниками.

— Сначала мы установим степень вашей чувствительности к архетипическим концепциям. Как я уже сказал, амнезия может приводить к искажению или подавлению бессознательных реакций — а старший техник Рейди пришел к заключению, что в вашем случае наблюдается исключительная, глубочайшая потеря памяти. И все же, даже если мозжечок полностью блокирован, другие узлы нервной системы позволят извлечь информацию. Если зарегистрируются какие-нибудь сигналы, мы допустим, что соотношения их интенсивности остались неизменными, даже если их абсолютная амплитуда ничтожна. Позднейшие наложения попытаемся отфильтровать. От вас ничего не требуется — сидите спокойно, не напрягайтесь, не пытайтесь что-либо чувствовать или не чувствовать. Все, что мы хотим узнать, поведают ваши внутренние функциональные механизмы.

Зрение и слух Пардеро подверглись нападению изображений и звуков — он побывал в лесу, озаренном дымчатыми солнечными лучами, на морском берегу, освеженном соленым прибоем, на лугу, покрытом россыпями цветов, в горной долине, где бушевала слепящая снежная буря. Он увидел закат, звездное ночное небо, штиль в безбрежном океане, толпу и движение на городской улице, сельскую дорогу, петляющую по мирным холмам, звездолет в бездонном пространстве.

— Еще одна последовательность! — гулким басом объявил Оллав. Пардеро увидел походный костер, окруженный тенями фигур, восхитительную обнаженную девушку, болтающийся на виселице труп, несущегося галопом всадника в черных стальных латах, парад арлекинов и клоунов, бодро рассекающую волны парусную яхту, трех старух на завалинке.

— Теперь музыка!

В наушниках прозвучали последовательности аккордов, отрывки оркестровых произведений, позывные фанфар и бой барабанов, нежные переливы арфы, веселая джига и сельский хороводный танец.

— Лица!

Прямо в глаза Пардеро уставился суровый седой старик, потом младенец, потом женщина средних лет, за ней презрительно усмехающаяся девчонка, смеющийся юнец, сморщившийся от боли мужчина, плачущая старуха.

— Средства передвижения!

Пардеро полюбовался на всевозможные корабли и лодки, колесницы и самоходный наземный транспорт, летательные аппараты, звездолеты.

— Части тела!

Аппаратура продемонстрировала руку, лицо, язык, нос, живот, мужские и женские половые органы, глаз, открытый рот, ягодицы, ступню.

— Пейзажи и виды!

Хижина на берегу озера, окруженный садом дворец с дюжиной куполов, воздушная беседка в саду, деревянная изба, городской многоквартирный дом, плавучая вилла, храм, лаборатория, зияющая пещера.

— Вещи и предметы!

Меч, дерево, бухта каната, горный утес, лучевой пистолет, плуг с лопатой и мотыгой, правительственный указ с красной сургучной печатью, цветы в вазе, книги на полке, открытая книга на пюпитре, плотницкий инструмент, коллекция музыкальных инструментов, принадлежности для расчетов и геометрических построений, лабораторная реторта, кнут, двигатель, подушка в наволочке с вышивкой, географические карты и чертежи зданий, чертежная готовальня, кипа чистой бумаги.

— Абстрактные символы!

Пардеро увидел сочетания прямых и кривых линий, геометрические фигуры, числа, лингвистические знаки, пиктограммы сжатого кулака и указывающего пальца, нижнюю часть ноги с небольшими крылышками, растущими вдоль щиколотки.

— И последняя серия!

Пардеро увидел самого себя — сперва издали, потом все ближе и ближе, пока не заглянул себе в глаза почти вплотную.

Оллав освободил его от аппаратуры:

— Сигналы очень слабые, но различимые. Психометрические характеристики зарегистрированы — теперь можно составить так называемый «каталог культурных показателей».

— Что вам удалось узнать?

Демософист как-то странно посмотрел на Пардеро:

— Ваши реакции, мягко говоря, непоследовательны. Судя по всему, вы воспитывались в весьма достопримечательной среде. Вы боитесь темноты, но она вас влечет и вдохновляет. Вы боитесь женщин — зрелище женского тела вас смущает — и в то же время женственность вас завораживает. Вы положительно отзываетесь на стимулы, связанные с тактическими военными маневрами, героическими поединками, оружием и боевыми регалиями, но испытываете сильнейшее отвращение к насилию и боли. Другие ваши реакции не менее противоречивы. Возникает вопрос: о чем свидетельствуют противоречия? О наличии некой системы или о разладе функций? Не буду гадать. Полученные результаты вместе с другими данными — мы о них уже говорили — загружены в интегратор. Не сомневаюсь, что отчет уже готов.

— Отчет или приговор? — пробормотал Пардеро. — Даже страшно взглянуть. Похоже на то, что я действительно уникум.

Оллав больше не делал никаких замечаний. Они вернулись в кабинет, где терпеливо ждал младший техник Колодин. Демософист приподнял квадратный лист белой бумаги, бесшумно выползавший из прорези в столе:

— А вот и отчет!

Задержавшись, пожалуй, в нарочито театральной позе, Оллав изучил колонки цифр:

— Закономерность есть...

Он снова просмотрел отчет:

— Вот оно как... Идентифицированы восемнадцать районов на пяти планетах.

Для семнадцати, относящихся к четырем мирам, суммарная вероятность составляет три процента. Для одного района на пятой планете вероятность достигает восьмидесяти семи процентов, что в данном случае равнозначно почти безошибочному выводу. Господин Пардеро! Я не знаю вашего настоящего имени. Но я практически убежден, что вы — рун из Рунических пределов к востоку от Порт-Мара, на Северном континенте планеты Марун, Аластор 933.



Глава 3


В вестибюле, выложенном голубой и белой плиткой, Колодин спросил у Пардеро:

— Получается, что вы — рун. Вам это слово о чем-нибудь говорит? Вызывает какие-то ощущения?

— Нет. Ничего не могу сказать.

— Я так и думал.

К ним присоединился Оллав:

— Пойдемте, познакомимся поближе с вашей планетой. Кольцо прямо под нами, зал 933 — на пятом ярусе. В лифт, господа!

Пока они спускались в прозрачной кабине, Колодин заранее извинялся:

— Кольцо Миров — одно из немногих учреждений дворца, куда требуется пропуск. Когда-то было не так. Кто угодно мог зайти в зал, посвященный своему миру, и заниматься там любыми безобразиями. Чего только не вытворяли! Писали имена на стенах, вставляли булавки в глобусы, отмечая места рождения, пририсовывали вымышленные ветви к генеалогическим деревьям местных аристократов, подкладывали в архивы непристойные отчеты... В результате мы вынуждены заранее регистрироваться и оставлять расписки при входе.

— Мое удостоверение значительно ускорит процесс, — сухо обронил Оллав.

Покончив с формальностями, служитель провел их к арочному входу под номером 933, открыл замок и распахнул тяжелые двери.

В центре зала над самым полом парил незакрепленный рельефный глобус трехметрового диаметра. Легкое прикосновение заставляло его вращаться в любом направлении.

— Вот ваш Марун! — объявил техник Колодин. — Узнаете? Нет... Я так и думал.

Оллав прикоснулся к глобусу:

— Небольшая плотная планета, не слишком густо населенная. Оттенками коричневого обозначены возвышенности. Заметьте обилие гор и пропастей! Значительная часть суши — труднодоступные нагорья и отрезанные хребтами долины. Оливково-зеленые низины — полярная тундра. Глянцево-голубой металл — водные просторы. Их относительно немного. Обратите внимание также на бескрайние экваториальные болота. Надо полагать, пригодные для жизни районы редки.

Оллав что-то нажал — на глобусе зажглись розовые крапинки:

— Так и есть — население распределено весьма неравномерно. Судя по всему, Порт-Мар — крупнейший город. Но взгляните на другие экспонаты — может быть, что-то вызовет у вас воспоминания, ассоциации...

Пардеро побродил от одной витрины к другой, нагибаясь над застекленными столами с картами и планами, ненадолго задерживаясь у шкафов с муляжами животных и растений, с образцами изделий, материалов и минералов. В конце концов он обернулся к двум специалистам и спросил довольно-таки упавшим голосом:

— Как далеко до этой планеты?

Колодин подвел его к трехмерному изображению скопления Аластор:

— Мы здесь, на Нуменесе, у ярко-желтой звезды.

Техник нажал кнопку — далеко на краю Скопления зажглось мигающее красное колечко:

— А вот Марун, почти на границе Безвозвратности... Эту цепочку звезд называют «Прядью Фонтинеллы». Брюс-Танзель примерно там, где сходятся линии координатной сетки, видите?

Колодин перешел к другому стереоэкрану:

— Взгляните на модель локальной группы четырех звезд.

Техник нажал кнопку:

— Марун — планета на конце красной стрелки — обращается вокруг оранжевого карлика Фурада, причем довольно быстро, близко к светилу. Зеленая звезда — Цирсе, голубой карлик — Осмо, красный — Маддар. Любопытнейшее положение для населенного мира! Планета, попавшая в сутолоку резвящихся солнц! Маддар и Цирсе вальсируют чуть в стороне вокруг общего центра тяжести, а Фурад с Маруном лениво огибают Осмо. Четыре звезды танцуют сарабанду, балансируя на тонкой Пряди Фонтинеллы!

Колодин прочел вслух надпись на пояснительной табличке:

— На Маруне день и ночь не сменяют друг друга так, как это происходит на большинстве планет. Вместо этого на Маруне чередуются периоды различной освещенности, зависящей от того, какое солнце или какие солнца взошли на небосклон, причем каждому такому периоду присвоено особое наименование. Чаще всего наблюдаются периоды «ауд», «исп», «красный роуэн», «зеленый роуэн» и «умбер». Ночь наступает через неравномерные промежутки времени, определяемые взаимным расположением светил, в среднем примерно раз в год, на Маруне длящийся чуть меньше тридцати ойкуменических суток.

Поверхность планеты преимущественно неблагоприятна для проживания людей, в связи с чем разрозненное и немногочисленное население занимается сельским хозяйством в узкой полосе плодородных предгорий или сосредоточилось в нескольких десятках поселков, а также в единственном крупном городе планеты, Порт-Маре. К востоку от Порт-Мара простираются горные Рунические пределы, где поселились надменные и эксцентричные воины-ученые, руны (их точное число неизвестно). К местной фауне относятся фвай-чи, «псевдоразумные» двуногие аборигены беззлобного нрава. Фвай-чи обитают в высокогорных лесах и защищены от истребления и притеснений как законами, так и местными обычаями. Более подробную информацию см. в каталоге.

Пардеро вернулся к глобусу и скоро нашел Порт-Мар. К востоку от столицы уступами теснились гигантские горные хребты, вершинами устремлявшиеся далеко за границу распространения лесов, далеко за альпийские луга, выше ледников, выше вечно снежных полей — туда, где в разреженной атмосфере уже не выпадали ни дождь, ни снег. По извилистым высокогорным ущельям бурно текли сотни небольших рек, внезапно впадавших в безмятежные озера, в свою очередь переливавшиеся водопадами через края пропастей и порождавшие новый ярус каменистых потоков и зеркальных озер. Крупнейшие долины были поименованы на глобусе: Хаун, Горджетто, Занглорейс, Эккорд, Винтари, Дизбах, Морлюк, Тьюиллин, Шаррод, Рондюс и дюжина других. Названия эти напоминали некий странный, архаический диалект. Пардеро заметил, что ему удивительно легко было их произносить — язык помнил, куда и как повернуться, чтобы произвести тот или иной звук! Когда Колодин, заглянувший ему через плечо, прочел три или четыре названия, Пардеро уже знал, что техник неправильно расставляет ударения — но поправлять не стал.

Оллав окликнул его и указал на фигуры в высокой стеклянной витрине:

— Как вам это нравится?

— Кто это?

— Эйодархальная тризма.

— Что это значит?

— Руническое выражение — я надеялся, что вы, может быть, его вспомните. «Эйодархом» называют владетеля высокого ранга, а «тризма» — учреждение, аналогичное бракосочетанию. В приблизительном переводе — «супружеская пара из высшего света», в руническом понимании этих терминов.

Пардеро внимательно разглядел двоих в витрине — высоких, подтянутых людей, темноволосых и светлокожих. На мужчине были темно-красный суконный костюм изощренного покроя, кираса из темных металлических полос и церемониальный шлем из черного металла и черной ткани. Женщина носила наряд попроще — длинное, почти бесформенное серое платье из полупрозрачной кисеи, белые тапочки и свободный черный чепец, оттенявший скульптурно-бледное точеное лицо.

— Типичные руны, — продолжал Оллав. — Целиком и полностью отвергают общепринятые нормы и космополитические веяния. Обратите внимание на позы, на холодное, бесстрастное выражение лиц. Заметьте также, что между женской и мужской одеждой нет ничего общего — бесспорный признак того, что в руническом обществе мужчины и женщины играют разные, скорее всего несовместимые роли. Женщина — загадка для мужчины. Мужчиной, с точки зрения женщины, движут непоследовательные побуждения. Они настолько непохожи, что могли бы принадлежать к различным расам!

Демософист проницательно взглянул на Пардеро:

— Вам они ни о чем не напоминают?

— Мне они не кажутся странными... так же, как человеческий язык не казался странным в Карфонже, хотя я еще ничего не понимал.

— Именно так! — Перейдя к экрану на противоположной стене, Оллав пробежался пальцами по кнопкам:

— Полюбуйтесь на Порт-Мар, в предгорьях Рунических пределов.

Прозвучал негромкий голос диктора за экраном:

— Вы видите Порт-Мар таким, каким его увидел бы пассажир аэромобиля, подлетающего к городу с юга в период ауда, то есть при полном дневном свете, когда взошли Фурад, Маддар, Осмо и Цирсе.

На экране раскинулась панорама небольших, почти утонувших в древесных кронах жилищ из темных тесаных бревен с розовато-бронзовой отделкой из лепного гипса. Крутые скаты крыш соединялись под случайными углами, образуя живописно-беспорядочные сочетания коньков и фронтонов. Во многих случаях от старых домов, подобно кристаллам на кристаллах, отпочковывались добавленные позднее флигели. То и дело встречались заброшенные, полуразвалившиеся строения.

— Эти кварталы, — продолжал диктор, — построены майярами, первопоселенцами Маруна. Чистокровных майяров практически не осталось, их раса вымирает, майярские районы города пустеют. Первоначально планета называлась «Майяр-Рун» в честь двух соперничавших рас. Руны, прибывшие на Марун позже, почти истребили майяров, но после вмешательства Покрова были изгнаны в восточные горы, где им по сей день запрещено иметь лучевое и другое современное боевое оружие.

Камера спустилась и приблизилась к гостинице величественных пропорций. Диктор пояснил:

— «Королевский рунический отель» — единственное заведение, где останавливаются руны, время от времени вынужденные посещать Порт-Мар. Владельцы отеля делают все необходимое для удовлетворения особых, весьма притязательных требований постояльцев.

Камера повернулась к реке — так, чтобы открылась панорама противоположного берега, застроенного более современными зданиями.

— Теперь перед вами Новый город, — говорил диктор. — Расположенный неподалеку Майярский колледж искусств и технологии может похвалиться выдающейся профессурой и почти десятью тысячами студентов, происходящих в основном из Порт-Мара и сельскохозяйственных районов к югу и к западу от столицы. Руны в колледж не поступают.

— Это почему? — спросил Пардеро, повернувшись к демософисту.

— Руны предпочитают свои методы образования.

— Неуживчивый народ!

— Во многих отношениях. Давайте взглянем на Рунические пределы, — Оллав просмотрел предметный указатель. — Сперва я покажу вам одного из автохтонов, так называемых фвай-чи.

Демософист прикоснулся к кнопке — на экране загорелось изображение высокогорного склона, покрытого пятнами подтаявшего снега и редкими черными деревьями с сучковатыми стволами. Камера быстро приблизилась к одному дереву и сфокусировалась на расширенной нижней части морщинистого черно-бурого ствола. Ствол дрогнул, зашевелился. Неуклюже волоча ноги, от него отделилась массивная черно-бурая двуногая фигура, покрытая неопрятными пучками и клочьями лезущей, дрожащей на ветру шерсти. Диктор заговорил:

— Перед вами фвай-чи. Эти существа по-своему разумны, в связи с чем находятся под защитой коннатига. Лохматый ворс, растущий на шкуре фвай-чи — не просто средство маскировки, позволяющее прятаться от снежных медведей. Ворс содержит гормоны, стимулирующие воспроизведение потомства. Время от времени можно наблюдать, как один фвай-чи покусывает ворс другого. Проглоченные таким образом вещества реагируют с почкой на стенке желудка. Оплодотворенная почка развивается, и в желудке вырастает детеныш, в свое время изрыгаемый родителем. Созревший, почти отделившийся от шкуры ворс на других частях тела фвай-чи выполняет иные, часто не менее важные гормональные функции.

Фвай-чи отличаются мирным нравом, но не беззащитны — провоцировать их опасно. Им приписываются нешуточные, хотя и малоизученные парапсихологические способности, и никто не осмеливается их раздражать.

Камера повернулась и плавно спустилась по крутому склону в горную долину. На лугу у реки приютилось селение — полсотни каменных домов. На утесе, обозревающем долину, высился большой особняк — скорее даже замок. По мнению техника Колодина, этот особняк — или замок — отличался архаичной, излишней изощренностью форм и деталей. Кроме того, пропорции казались чрезмерно стесненными и тяжеловесными, окна-амбразуры — слишком редкими, узкими и высокими. Колодин спросил у Пардеро:

— Что вы об этом думаете?

— Я ничего такого не помню, — Пардеро обхватил голову руками и принялся растирать виски. — Что-то давит, тяжело... Не могу больше смотреть.

— Конечно, нет! — с наигранной веселостью согласился Оллав. — Пойдемте, поднимемся ко мне в кабинет — я налью вам успокаивающей настойки, и замешательство пройдет, поверьте мне.


Возвращаясь в госпиталь коннатига, Пардеро большую часть пути просидел молча. В конце концов он спросил Колодина:

— Когда я смогу отправиться на Марун?

— Когда хотите, — машинально отозвался техник, и тут же добавил тоном человека, уговаривающего капризного ребенка: — Но зачем же торопиться? В госпитале не так уж плохо — вы могли бы отдохнуть еще несколько недель, тщательно подготовиться, составить планы на будущее...

— Я хочу узнать два имени — свое собственное и моего врага.

Колодин моргнул — он недооценил глубину переживаний пациента.

— Возможно, нет никакого врага, — с напускной важностью сказал он. — Ваше состояние может объясняться другими причинами.

Пардеро горько усмехнулся:

— Когда я прибыл на космодром в Карфонже, мои волосы были коротко обстрижены — точнее, меня кто-то наспех оболванил. Мне это обстоятельство казалось загадочным, пока я не увидел манекен руна-эйодарха. Вы заметили его прическу?

— Руны зачесывают волосы прямо назад, без пробора — так, чтобы они не закрывали уши, но спускались с затылка вдоль шеи.

— Таким образом, руна можно опознать по шевелюре?

— Ну... положим, это довольно редкая манера стричься, хотя не слишком причудливая и ни в коем случае не уникальная. Тем не менее, она достаточно необычна, чтобы способствовать удостоверению личности.

Пардеро мрачно кивнул:

— Мой враг хотел, чтобы никто не узнал во мне руна. Для этого он обрезал мне волосы, нарядил меня в идиотский костюм, посадил на звездолет и отправил скитаться по Скоплению, надеясь, что я никогда не вернусь.

— Надо полагать. И все же — казалось бы, проще было бы вас прикончить и выбросить труп в ближайшую канаву. Зачем усложнять себе жизнь?

— Как объяснил Оллав, руны убивают только на войне. В любой другой ситуации мысль об убийстве вызывает у них ужас.

Колодин исподтишка наблюдал за Пардеро, неподвижно смотревшим на плывущий внизу пейзаж. Любопытная перемена! За какие-то несколько часов из неосведомленного, растерянного, более или менее беспомощного человека Пардеро превратился в целеустремленную, собранную личность — способную, по мнению Колодина, жестко контролировать страсти, но неспособную ими не руководствоваться. Именно так, по имеющимся сведениям, вели себя руны.

— Допустим, исключительно в качестве гипотезы, что ваш враг существует, — с трудом подбирая слова, сказал Колодин. — Он вас знает, а вы его не помните, что дает ему огромное преимущество. Прибытие в Порт-Мар поставит вас в рискованное положение.

Пардеро возражение техника, казалось, почти позабавило:

— И что же? По-вашему, мне вообще не следует возвращаться? Я подготовлюсь, учитывая риск.

— Как же вы подготовитесь?

— Прежде всего как можно больше узнаю о рунах.

— Само собой, — кивнул Колодин. — Необходимые сведения можно получить в девятьсот тридцать третьем кабинете Кольца Миров. И что дальше?

— Я еще не решил.

Чувствуя, что собеседник уклоняется от прямого ответа, Колодин поджал губы:

— Законы коннатига недвусмысленны. Рунам не позволяется иметь лучевое оружие и управлять воздушным транспортом.

Пардеро ухмыльнулся:

— Пока моя личность не установлена, я еще не рун!

— Если подходить к этому вопросу формально... пожалуй, вы правы, — осторожно признал Колодин.

Через четыре с лишним недели Колодин сопровождал Пардеро на центральный космодром в Коммарисе. Они решили пройтись пешком по взлетному полю и остановились, чтобы попрощаться, у трапа «Диласского экстранюансора».

— Скорее всего, я вас больше никогда не увижу, — сказал Колодин. — Очень хотелось бы знать, чем закончатся ваши поиски истины, но на это, конечно, мало надежды.

Пардеро ответил нарочито бесстрастно:

— Благодарю вас за помощь — и за личное расположение, выходящее за рамки профессиональных обязанностей.

Техник Колодин подумал:

— В устах руна — пусть даже руна, впавшего в беспамятство — такая формулировка почти равносильна бурному изъявлению чувств.

Вслух он выразился гораздо тактичнее:

— Месяц тому назад вы намекнули, что вам могло бы пригодиться оружие. Вы успели его приобрести?

— Нет. С этим придется подождать. До тех пор, пока всевидящее око коннатига не окажется достаточно далеко, если можно так выразиться.

Украдкой поглядывая по сторонам, Колодин опустил в карман Пардеро небольшую картонную коробку:

— Теперь у вас под рукой «Головокол» модели «Г-дис». Инструкции в упаковке. Позаботьтесь, чтобы он никому не попался на глаза — закон есть закон. Что ж, прощайте, счастливого пути! Свяжитесь со мной как-нибудь, если это не будет слишком трудно.

— Еще раз спасибо! — Пардеро сжал плечи Колодина обеими руками, отвернулся и взошел по трапу.

Колодин вернулся в здание вокзала и поднялся в лифте на смотровую площадку. Через полчаса он увидел, как черный звездолет с красными и золотыми обводами поднялся в воздух и скоро исчез в небесной синеве Нуменеса.


Глава 4


В течение месяца перед отлетом Пардеро почти ежедневно проводил несколько часов в кабинете № 933 Кольца Миров. Иногда техник Колодин составлял ему компанию. Освен Оллав тоже нередко спускался из Антропологического колледжа, чтобы обсудить те или иные маловразумительные привычки и обычаи рунов. Демософист настоял на том, чтобы Пардеро выучил наизусть следующую таблицу:

Марун: Аластор 933


— Таблица отражает типичные условия освещенности[4] на Маруне. В зависимости от них радикально меняется характер пейзажа. Разумеется, они влияют и на характер поведения обитателей планеты, в особенности рунов, — бас демософиста звучал с педантичной мягкостью, хотя он отчеканивал слова как меняла, складывающий монеты столбиком. — Жителей Порт-Мара трудно обвинить в чрезмерной широте взглядов или изощренности вкусов. Тем не менее, руны считают столицу средоточием искушений и суеты, бесстыдного поглощения пищи, бесхарактерности и вседозволенности, животного разврата — вообще всего того, что руны называют «себализмом».

В Старом городе Порт-Мара изредка встречаются отщепенцы — молодые руны, восставшие против древних обычаев или изгнанные за нарушение таковых. Ожесточенные и подавленные, они влачат жалкое существование, обвиняя родителей в том, что те не позаботились обеспечить им приличное образование и не уделяли им достаточного внимания. В какой-то мере это верно — руны убеждены, что их предписания самоочевидны даже для несмышленых младенцев, в то время как ни на одной планете Скопления нет более произвольного набора условностей, определяющих социальные отношения. Например, процесс поглощения пищи считается не менее неприличным, чем процесс выделения отходов пищеварения — руны едят в полном одиночестве или, если уединение невозможно, скрываются за ширмами. От ребенка ожидается автоматическое восприятие этой точки зрения и других рунических заповедей. Руны-родители полагают, что в их отпрысках должны естественным образом проявляться свойственные предкам наклонности к приобретению и настойчивому совершенствованию редких непрактичных навыков, а также к подавлению в себе себалистических позывов.

Пардеро поежился:

— Вы уже не впервые употребляете этот термин. Я его не понимаю.

— Себализм — особое руническое представление о сексуальности, связанное с ощущением сильнейшего отвращения. Вы спросите: как, в таком случае, руны производят потомство? Самым невероятным образом. Они нашли изящное, изобретательное решение проблемы. Когда заходят все солнца и наступает мерк, в рунах происходит любопытнейшее превращение. Если хотите, я остановлюсь на этом явлении подробно — но запаситесь терпением, ибо вопрос о ночном преображении рунов заслуживает самого пристального внимания!

Примерно раз в месяц, когда на Маруне сгущаются сумерки, рунов охватывает странное возбуждение. Одни запираются в домах, другие наряжаются в причудливые костюмы и с наступлением темноты рыщут по окрестностям, совершая самые неожиданные поступки. Местный владетель, олицетворение незыблемых моральных устоев, избивает и грабит арендатора. Солидная, благоразумная матрона без оглядки предается немыслимым порочным извращениям. Каждый, кто не укрылся за семью замками, может — и хочет — стать жертвой безумной выходки. Загадочное противоречие! Как согласовать такое поведение со строжайшим этикетом, соблюдаемым после восхода солнц? Никто и не пытается их согласовывать. Ночные деяния считаются стихийными бедствиями, чем-то вроде кошмаров — за них никто не отвечает. Мерк — пора химерических видений наяву. Все, что происходит ночью, нереально. Виновников нет и не может быть.

Во мраке мерка себализм не знает границ. Фактически половые акты совершаются только в качестве ночных деяний и только под личиной изнасилования. Брак — так называемая «тризма» — не заключается по любви или с целью продолжения рода. Скорее это своего рода экономический или политический союз, взаимовыгодная сделка заинтересованных сторон. Если супруги и встречаются в постели, то исключительно под покровом ночи и строжайшей тайны, а зачатие, по меньшей мере формально, рассматривается как результат насилия. При этом мужчина надевает черную накидку, покрывающую плечи, предплечья и верхнюю часть груди, а также высокие сапоги-чулки из черной материи. На голове у него шлем с прячущей лицо маской. Его торс обнажен. Он выглядит нарочито карикатурно — утрированный символ мужской сексуальности. Безличность насильника в ночном костюме максимально усиливает ощущение горячечной нереальности происходящего. Мужчина проникает в комнату, где спит — или притворяется спящей — женщина, после чего, в полном молчании, имеет место совокупление. Девственность или ее отсутствие не имеют значения и никогда не обсуждаются. В диалекте рунов нет слов «девственность» и «целомудрие».

Теперь вы понимаете, почему тризму нельзя, по сути дела, уподобить супружеству. Тризметы могут испытывать взаимную привязанность, но ограничиваются, как правило, формальным общением. Интимные отношения между ними редки. Руны занимают просторные индивидуальные помещения, не допускающие тесноты и скученности, что позволяет им не слишком приближаться к тем, кто живет с ними под одной крышей. Никто ни к кому не прикасается намеренно. Профессии, требующие физического контакта с другими людьми — брадобрея, парикмахера, врача, портного — считаются низменными ремеслами, недостойными высокого звания руна. За услугами подобного рода руны обращаются к жителям Порт-Мара. Отец и мать никогда не шлепают и не обнимают детей, руну не придет в голову похлопать друга по плечу или пожать кому-нибудь руку. Даже в разгаре битвы он старается убивать врагов на расстоянии, в связи с чем такое оружие, как мечи, шпаги и кинжалы, играет преимущественно церемониальную роль.

Теперь позвольте мне описать рунический процесс употребления пищи. В тех редких случаях, когда обстоятельства вынуждают руна обедать при посторонних, он закрывает рот салфеткой, а на Маруне использует уникальное приспособление — небольшую ширму на металлической подставке, полностью закрывающую лицо едока. На торжественных приемах и даже во время дружеских встреч не подаются ни блюда, ни закуски. Вместо этого гости наслаждаются разнообразнейшими утонченными ароматами — умение выбирать и производить последовательности запахов считается искусством и высоко ценится.

У рунов нет чувства юмора. Они болезненно чувствительны к оскорблениям — рун никому не позволяет над собой насмехаться и делает все возможное и невозможное, чтобы не оказаться в смешном положении. Даже разговаривая со старым другом, рун внимательно следит за тем, чтобы не наступить ему на любимую мозоль — фигурально выражаясь, разумеется. Сложный, разработанный в мельчайших подробностях этикет помогает рунам справляться с напряжениями и трениями, неизбежно возникающими при общении и взаимодействии многих людей. Короче говоря, возникает впечатление, что руны отказывают себе во всех обычных человеческих радостях. Что заменяет им низменные удовольствия простых смертных?

Прежде всего, рунов глубоко волнуют, вдохновляют и стимулируют пейзажи — горы, луга, леса и небо, меняющиеся с чередованием периодов освещенности. Стоимость земли в Рунических пределах зависит от ее эстетической ценности — рун способен всю жизнь изобретать уловки, плести интриги и даже составлять заговоры, чтобы приобрести несколько отборных участков. Рун наслаждается пышностью обрядов и церемоний, неукоснительным соблюдением протоколов, геральдическими деталями. Его манеры, умение себя вести оцениваются окружающими со строгостью балетмейстера, следящего за танцевальными па прима-балерины. Рун гордится коллекцией перламутровой чешуи шерликенов, изумрудами, добытыми, ограненными и отшлифованными им самим, аррахскими магическими колесами, привезенными с другого конца Ойкумены. Рун способен десятилетиями предаваться одному, двум или трем глубокомысленным, малопонятным увлечениям — например, изучает специализированную область математики, мертвый язык и традиционную символику фанфарных приветствий. Каждый рун — прирожденный каллиграф и рисовальщик. Дело всей его жизни — составление Книги Деяний, пополняемой, иллюстрируемой и украшаемой с лихорадочной энергией и фанатическим прилежанием. Изредка такие книги предлагаются на рынке и попадают в руки богатых коллекционеров — на планетах Ойкумены за них платят сумасшедшие деньги.

У руна скверный характер, с ним трудно найти общий язык. Щепетильность и раздражительность заставляют его вести себя отстраненно и вызывающе, он презирает все расы, кроме своей. Рун эгоцентричен, заносчив, склонен к осуждению и неприятию.

К женщинам все сказанное относится в той же степени, что и к мужчинам, хотя, разумеется, я говорю о типичных рунах. Нельзя забывать, что среди рунов, как и в любом другом народе, встречаются самые разные индивидуальности.

Недостатки рунов уравновешиваются их достоинствами — благородством в лучшем понимании этого слова, мужеством, честью, нередко интеллектом потрясающей глубины и проницательности. Опять же, однако, в каждом конкретном случае эти качества могут проявляться по-разному.

Любой рун, владеющий землей, считает себя аристократом. Иерархические титулы зависят от обширности владений. Высшее звание — кайарх, за ним следуют канг, эйодарх, барон, баронет, рыцарь и сквайр. Фвай-чи освободили Рунические пределы, но все еще периодически пересекают их, совершая паломничества по высокогорным лугам и лесам. Руны и автохтоны не вступают в какие-либо отношения.

Естественно, в среде гордых и отважных воинов-ученых, страстно стремящихся к приобретению новых земельных угодий, рано или поздно возникают конфликты. Второй марунский эдикт коннатига, запрещающий ввоз лучевого оружия, не позволяет рунам вести широкомасштабные военные действия. Но вылазки и набеги совершаются постоянно, наследственная вражда длится тысячелетиями. На войне руны руководствуются двумя непреложными правилами. Во-первых, один рун не имеет права нападать на другого, если тот занимает более высокое иерархическое положение. Во-вторых, так как кровопролитие в рукопашной схватке психологически относится к разряду ночных безумств, руны убивают врагов на расстоянии, применяя фугасные металлические стрелы. Лишь отдельные аристократы демонстрируют особую стойкость и силу духа, сражаясь мечами. Рядовой рун, однако, не может смотреть в лицо другому человеку и убить его, ибо невыносимое воспоминание навсегда лишит его покоя — если убийство не совершено во мраке мерка, в каковом случае память становится не более чем впечатлением, оставшимся от ночного кошмара. Но даже после захода солнц допускается только импровизированное убийство в состоянии аффекта. Преднамеренное убийство под покровом мерка — отвратительное преступление.

Пардеро кивнул:

— Теперь понятно, почему враг отправил меня на Брюс-Танзель вместо того, чтобы выбросить мой труп в канаву.

— Есть еще одно соображение, удерживающее рунов от убийства — на Маруне убийца не остается безнаказанным. Фвай-чи каким-то образом распознают преступника, еще никому не удалось их обмануть. Говорят, им достаточно попробовать кровь убитого, чтобы восстановить все обстоятельства его смерти.


Вечером того же дня Пардеро и Колодин решили не возвращаться в госпиталь, а переночевать в туристических номерах на одном из нижних ярусов дворца коннатига. Колодин пошел позвонить по видеофону и вернулся с полоской бумаги. Вручив ее Пардеро, техник сказал:

— Результаты запроса. Я поинтересовался: какой космический корабль, вылетевший из Порт-Мара, мог доставить вас в Карфонж десятого мариэля? Компьютер диспетчерского центра указал соответствующий рейс и дату. Второго ферария по ойкуменическому календарю из Порт-Мара отправился звездолет «Берениция» компании «Красное и черное», делавший остановку на Брюс-Танзеле. Более чем вероятно, что вы находились на борту этого корабля.

Пардеро засунул бумажку в карман:

— Еще вопрос: как я заплачу за проезд до Маруна? У меня нет денег.

Техник Колодин щедро развел руками:

— Никаких проблем. К сумме, выделенной на ваше лечение, именно с этой целью добавлена тысяча озолей. Что еще вас беспокоит?

Пардеро усмехнулся:

— Все мое будущее и все мое прошлое.

— По крайней мере скучать вам не придется, — усмехнулся в ответ Колодин.


«Диласский экстранюансор» промчался сквозь созвездие Пентаграммы, обогнул Диадему Единорога и приземлился на Дзамбаре, Аластор 1317. Здесь Пардеро пересел в лайнер компании «Красное и черное», заходивший в несколько малоизвестных портов на малонаселенных планетах Пряди Фонтинеллы. В конце концов в иллюминаторах показалась солнечная система четырех карликов — оранжевого, голубого, красного и зеленого.

Марун, Аластор 933, приближался и ширился — шар с темноватой изрытой поверхностью, местами проглядывавшей в разрывах между лохматыми грядами и спиралями облаков. Корабль опустился на космодром Порт-Мара. Пардеро вышел вслед за дюжиной других пассажиров, отдал контролеру последний отрывной купон билета, прошел через зал ожидания и оказался под небом Маруна.

Исп начался уже давно — ослепительно-голубой Осмо сиял высоко в южной части небосклона, Маддар стоял в зените, Цирсе выглядывал над северо-восточным горизонтом. Свет казался холодноватым, но благодаря Маддару и Цирсе цвета обогащались красными и зелеными оттенками. Предметы отбрасывали тройные тени неравномерной интенсивности и длины.

Остановившись у здания космического вокзала, Пардеро обвел взглядом открывшуюся панораму, поднял лицо к небу, глубоко вдохнул, выдохнул. В отличие от гниловато-влажного воздуха Брюс-Танзеля и теплой, напоенной ароматами цветов и моря атмосферы Нуменеса, на Маруне дул свежий прохладный ветерок с заметным терпким привкусом. Солнца, потихоньку расползавшиеся в разных направлениях, неброские цвета и вкус воздуха восполняли некую недостачу ощущений — прежде Пардеро ее не замечал или воспринимал как должное. В полутора километрах к западу отчетливо выделялись на фоне облаков строения Порт-Мара, за ними спускались обширные предгорья. Вид казался знакомым. Пардеро не знал, чем объяснялось ощущение привычности — изучением изображений в кабинете № 933 Кольца Миров? Пробуждавшимися впечатлениями прошлого? И тем, и другим? На востоке земля вздымалась гигантскими волнами — выглядывая один из-за другого, хребты возносились в пугающую заоблачную высь. Под окольцованными снегом пиками и туманно-серыми языками осыпей темнели мягкие покрывала почти черных лесов. Столкновение света с массой создавало разнородные формы и тени. Прозрачность воздуха, заполнявшего пространства, казалась почти осязаемой.

Автобус, ожидавший прибывших, нетерпеливо загудел. Пардеро медленно поднялся в салон, и автобус покатился в город по проспекту Чужеземцев.

Кондуктор объявил маршрут:

— Первая остановка — гостиница «Приют путешественника», следующая — отель «Интерпланеталь». Третья остановка — «Королевский рунический отель». Потом по мосту в Новый город, к гостинице «Кассандер». Конечная — общежитие колледжа.

Пардеро решил остановиться в отеле «Интерпланеталь», производившем впечатление достаточно большого безразлично-стандартного заведения. Чувство неизбежности развязки висело в воздухе — настолько острое, что врага Пардеро тоже, наверное, охватила неизъяснимая подавленность.

Оказавшись в просторном вестибюле «Интерпланеталя», Пардеро настороженно озирался, но видел вокруг только приезжих инопланетян, не обращавших на него внимания. Персонал отеля тоже никак не реагировал на его прибытие. «Тем лучше!» — подумал Пардеро.

Зайдя в обеденный зал, Пардеро заказал суп и хлеб с мясом — не столько потому, что проголодался, сколько для того, чтобы успокоиться и сосредоточиться. Погрузившись в размышления о ближайшем будущем, он не торопился вставать из-за стола. Нужно было создавать как можно меньше возмущений, способных предупредить врага, действовать осторожно, деликатно, прослеживая нити самых незначительных улик и мало-помалу продвигаясь к средоточию паутины зла.

Покинув отель, Пардеро прогулялся по проспекту Чужеземцев обратно к сверкавшему зеленым стеклянным куполом комическому вокзалу. Пока он шел, Осмо опускался все ниже и наконец исчез за силуэтами строений Порт-Мара. Исп сменился роуэном — Цирсе и Маддар еще сияли высоко в небе, наполняя воздух чуть дымчатым, мягким и теплым светом.

Вернувшись на вокзал, Пардеро направился к конторке справочного бюро. Его приветствовал низкорослый корпулентный служащий, чьи золотистые глаза и красновато-коричневая кожа свидетельствовали о принадлежности к высокой касте майяров — тех самых, что жили в домах из бревен и лепного гипса на склонах холмов в предместьях Старого города.

— Чем могу служить, сударь?

Было совершенно очевидно, что майяр не узнавал Пардеро или никогда с ним не встречался.

— Может быть, вы сумеете предоставить мне кое-какие сведения, — сказал Пардеро. — Второго ферария — или примерно в это время — я отправился в поездку на звездолете «Берениция» компании «Красное и черное». По пути один из пассажиров просил меня оказать ему небольшую услугу, но, к сожалению, выполнить его просьбу не удалось. Мне следовало бы сообщить ему об этом, но я забыл, как его зовут, и хотел бы взглянуть на соответствующий список пассажиров.

— Нет ничего проще, достаточно просмотреть записи.

Зажегся экран, служащий повернул круглую ручку — по экрану промелькнули сотни строк, заполненных именами и цифрами.

— Вот второе ферария. Так точно, сударь. После прибытия «Берениции» на борт взошли восемь пассажиров.

Пардеро внимательно просмотрел список:

— Почему одни имена в одном столбце, а другие — в другом?

— По указу Демографического института, измеряющего плотность движения между мирами. В этом столбце — инопланетяне, делавшие пересадку в Порт-Маре. А здесь — как видите, только двое — пассажиры, начинавшие поездку на Маруне, то есть местные жители.

— Мой попутчик — один из этих двоих. Кто из них взял билет до Брюс-Танзеля?

Толстяк-майяр, несколько озадаченный, наклонился к экрану:

— Никто. Барон Шимрод летел на Кзампиас. Высокородный Сэрле Глэйз отправился странствовать с открытым билетом.

— Как это понимать?

— Желающим предлагают открытые билеты без указания пункта назначения, позволяющие делать любые пересадки до тех пор, пока не будет исчерпана уплаченная вперед сумма, после чего турист может продолжать путешествие или вернуться, по своему усмотрению, внеся дополнительную плату.

— Как далеко мог улететь Сэрле Глэйз, пользуясь открытым билетом? Хватило бы уплаченных им денег до Брюс-Танзеля?

— «Берениция» не заходит на Брюс-Танзель, но давайте посчитаем... Сто сорок восемь озолей до транспортного узла на Дадарниссе... Оттуда до Брюс-Танзеля еще сто два озоля... Совершенно верно. Заметьте, что благородный Сэрле Глэйз приобрел открытый билет за двести пятьдесят озолей, то есть его как раз хватило бы до Брюс-Танзеля.

— Итак, моего попутчика звали Сэрле Глэйз, — Пардеро повторил в уме незнакомое имя. Оно ни о чем не напоминало, не вызывало никаких ассоциаций. Пардеро положил на конторку пару озолей. Слегка поклонившись, служащий с достоинством принял монеты.

Пардеро спросил:

— Кто продал билет Сэрле Глэйзу?

— Запись помечена инициалом «Я». Значит, билет выдал Янек — он работает в следующую смену.

— Не могли бы вы позвонить Янеку и спросить, не помнит ли он обстоятельства продажи билета? За существенную информацию я заплачу пять озолей.

Низенький майяр изучающе покосился на клиента:

— Какого рода информацию вы считаете существенной?

— Сомневаюсь в том, что Сэрле Глэйз сам заплатил за билет. Его должен был сопровождать другой человек. Я хотел бы установить личность этого человека.

Служащий подошел к телефону и стал тихо говорить в трубку, то и дело поглядывая на Пардеро. Разговор затянулся. В конце концов толстяк вернулся к конторке, слегка обескураженный:

— Янек почти ничего не помнит. У него осталось впечатление, что за билет платил субъект в черном руническом плаще и в сером шлеме с забралом и нащечными щитками. Таким образом, Янек не мог разглядеть лицо. Дело было в час пик, выстроилась длинная очередь, Янек торопился. Больше ничего нельзя сказать.

— Этих сведений недостаточно, — ворчливо отозвался Пардеро. — Работает ли тут кто-нибудь, у кого можно узнать дополнительные подробности?

— Не думаю, сударь. Кто, кроме кассира, мог видеть покупателя?

— Что поделаешь! — Пардеро отсчитал еще пару озолей. — Это вам за то, что согласились мне помочь.

— Благодарю вас, сударь. Позвольте высказать одно предположение. Руны, посещающие Порт-Мар, все без исключения, останавливаются в «Королевском руническом отеле». Имейте в виду, однако, что персонал этого отеля не проявляет готовности делиться информацией о постояльцах.

— Спасибо, я учту ваши замечания.

— Разве вы сами — не рун, сударь?

— В каком-то смысле рун, вы правы.

Беззвучно усмехнувшись, толстяк кивнул:

— Кто-нибудь другой обознался бы, но коренного майяра рун не проведет. О нет, только не майяра...


Пардеро в задумчивости возвращался по проспекту Чужеземцев. Результаты хитроумных расчетов старшего техника Рейди и социопсихологических исследований демософиста Оллава подтвердились. Тем не менее, какое таинственное чутье позволило майяру распознать в нем руна? Характерных примет у него не было, бледность кожи почти исчезла под солнцем Нуменеса, одежда и прическа, достаточно типичные по космополитическим понятиям, ни о чем не говорили. Короче говоря, Пардеро практически ничем не отличался от любого другого постояльца отеля «Интерпланеталь». Приходилось допустить, что он выдал себя бессознательными интонациями и жестами — возможно, от руна в нем осталось больше, чем он предполагал.

Проспект Чужеземцев кончался у реки. Пока Пардеро шел по набережной к мосту, красноватый Маддар, склонявшийся к горизонту, утонул в западных низинах. Но Цирсе еще поднимался к зениту — наступил зеленый роуэн. Речные воды струились, мерцая зелеными отблесками, беленые стены Нового города приобрели бледный яблочно-зеленый оттенок. Вдоль набережных зажглись гирлянды огней, украшавшие ограды развлекательных заведений — пивных садов, танцевальных павильонов, ресторанов под открытым небом. Капризная быстротечность, бездумная вульгарность городской жизни заставили Пардеро раздраженно нахмуриться, но он тут же презрительно хмыкнул, удивившись самому себе. Неужели ему удалось застать врасплох ростки рунических предрассудков, тайком проникнувшие сквозь занавес беспамятства?

Повернув в узкую улицу Бронзовых Шкатулок, криво поднимавшуюся по склону холма, Пардеро оказался среди старинных построек из почерневших бревен. Фасады лавок, с парами высоких узких витрин и окованными медью дверями, мало отличались один от другого. Видневшиеся за толстыми стеклами предметы лишь ненавязчиво намекали на характер товаров, словно каждый лавочник стремился превзойти соседей сдержанностью.

Улица Бронзовых Шкатулок кончалась небольшой полутемной площадью под навесом, окруженной антикварными лавками, книжными магазинами и прочими заведениями, предлагавшими экзотические материалы и специализированные инструменты. Здесь Пардеро впервые увидел рунов, переходивших от прилавка к прилавку, подолгу изучавших товары и время от времени пояснявших свои пожелания торговцам-майярам безразлично-легкими движениями пальцев. Никто из них даже не взглянул в сторону Пардеро, что вызвало у него странное смешанное чувство досады и удовлетворения.

Пардеро пересек площадь и повернул вверх по проспекту Черных Джангкаров к остроконечной арке, пробитой в каменной стене. Пройдя под аркой, он приблизился к «Королевскому руническому отелю» и остановился перед входом. Переступить порог значило окончательно отрезать путь к отступлению. С этого момента последствия возвращения на Марун становились необратимыми.

Высокие двери распахнулись — из отеля вышли двое мужчин и женщина. На мужчинах были опоясанные темно-красными кушаками бежевые с черным наряды одинакового покроя, наподобие военных униформ. Женщина, ростом почти не уступавшая спутникам, одела синевато-серый брючный костюм в обтяжку с иссиня-черной накидкой, спускавшейся на спину с черных эполет. Такая манера одеваться считалась подходящей для женщин из Рунических пределов, посещавших Порт-Мар, где формальное кисейное платье выглядело бы неподобающе. Трое прошествовали мимо Пардеро, смерив его мимолетными взглядами. Незнакомцы не пробудили в Пардеро ни малейшего воспоминания — что не удивительно, так как на планете насчитывалось больше ста тысяч рунов.

Раздвинув высокие двери с резьбой в мрачноватом руническом стиле, Пардеро вступил в вестибюль — огромное помещение с высоким потолком, где звуки разносились многократным эхо над выложенным желтовато-коричневой и черной плиткой полом без дорожек и ковров. Кресла, однако, были обиты кожей. Посреди вестибюля бросался в глаза широкий стол с аккуратно разложенными техническими журналами, а на стеллажах у внутренней стены теснились брошюры, рекламировавшие приборы, химикаты, ремесленные инструменты и материалы, различные сорта бумаги и чернил, редкие породы дерева и камня. Фойе соединялось с регистратурой отеля высокой узкой аркой между двумя каннелированными колоннами зеленого камня. Наскоро осмотревшись, Пардеро прошел под аркой.

Навстречу из-за конторки поднялся пожилой регистратор. Несмотря на почтенный возраст, обширную лысину и тройной подбородок, служащий проявлял бдительность и пунктуальность. Мгновенно оценив внешность, одежду и походку Пардеро, регистратор отвесил поклон с точно рассчитанной небрежной почтительностью:

— Чем могу служить, сударь?

Пока он говорил, однако, на его лице уже отразилась некоторая нерешительность.

— Несколько месяцев тому назад, — сказал Пардеро, — точнее говоря, примерно первого ферария, я останавливался в вашем отеле, и теперь хотел бы освежить воспоминания. Не будете ли вы так добры показать мне записи, относящиеся к этой дате?

— Как вам будет угодно, ваше достоинство[5], — служащий снова украдкой покосился на Пардеро, и его манера поведения претерпела дальнейшие изменения: теперь регистратор в чем-то сомневался, испытывая некоторое беспокойство, даже тревогу. Старик с усилием нагнулся — Пардеро послышалось, что затрещали ревматические позвонки — и взгромоздил на прилавок переплетенную кожей гостевую книгу. Раскрыв увесистый том привычнопочтительным жестом, регистратор стал перелистывать одну за одной желтоватые страницы с пестрящими разноцветными обозначениями планами расположения номеров и прочих помещений отеля:

— Вот, ваше достоинство, записи за первое ферария. Если вы благосклонно предоставите дальнейшие указания, я готов оказать вам содействие.

Пардеро попробовал прочесть записи, но не мог сразу разобраться в архаической каллиграфии.

Регистратор продолжал тоном, выражавшим полное понимание трудностей, связанных с соблюдением утонченных правил обращения с конфиденциальной информацией:

— На протяжении упомянутого вами периода времени у нас оставалось достаточно много свободных номеров. Во флигеле «Непритворной учтивости» мы принимали нескольких высокородных тризметов[6]. Вы можете заметить, что их номера обозначены соответствующим образом. В номерах «Для благородных гостей» нашими услугами пользовались эйодарх Торд и вирховесса Ипполита. Апартаменты «Горняя» высь занимали кайарх Рианле Эккордский, крайке Дервас и лиссолет Маэрио. В апартаментах «Гиперион» соблаговолили отдыхать кайарх Йохайм Шарродский — да упокоится мятежный дух его! — и с ним крайке Сингалисса, канги Эфраим и Дестиан и лиссолет Стелани.

Подняв голову, регистратор расплылся в дрожащей от неуверенности улыбке:

— Разве я не имею честь обращаться к его могуществу, новому кайарху Шарродскому?

Чтобы не растеряться, Пардеро придал голосу многозначительность:

— Так вы меня узнали?

— Да, ваше могущество — теперь, когда мы беседуем лицом к лицу, не мог не узнать! Должен признаться, я в замешательстве — ваша внешность изменилась непостижимым образом. Если можно так выразиться, вы производите впечатление человека возмужавшего, более невозмутимого — и, конечно же, чужеземный наряд подчеркивает перемену... Но не мог же я ошибиться!

Охваченный внезапным сомнением, старик прищурился:

— Ведь я не обознался, ваше могущество?

Пардеро холодно улыбнулся:

— Могли бы вы удостоверить мою личность без моего подтверждения?

Регистратор подавил удивленный возглас. Что-то бормоча себе под нос, он выложил на конторку еще один том в кожаном переплете, раза в два толще гостевой книги. С укоризной поглядывая на Пардеро, он принялся листать бледно-коричневатые пергаментные страницы.

Пардеро спросил:

— А это что за книга?

Рука старого служащего застыла — серые уголки его бескровных губ недоверчиво опустились:

— Перед вами «Большой рунический альманах». Вы им никогда не пользовались?

Пардеро отделался ничего не значащим сухим кивком:

— Покажите мне лиц, занимавших апартаменты «Гиперион».

— Ваше непреодолимое могущество! Я как раз собирался это сделать.

Регистратор снова занялся перелистыванием страниц. С левой стороны в «Руническом альманахе» изображались пирамидальные иерархические схемы и генеалогические деревья, расцвеченные чернилами всевозможных оттенков и связанные ветвящимися линиями со ссылками на другие страницы. Справа, в строгом соответствии со схемами, теснились фотографии — тысячи имен, тысячи лиц. Регистратор переворачивал листы с медлительностью, неимоверно раздражавшей Пардеро. Наконец старик остановился, чуть задумался, постучал пальцем по раскрытой книге:

— Родословная шарродских кайархов.

Пардеро потерял терпение. Повернув альманах к себе, он стал внимательно изучать фотографии.

С середины правой страницы на него смотрело открытое лицо пожилого, еще далеко не старого человека со светлыми, начинающими седеть волосами — угловатое и суровое, лицо это позволяло предположить сложность и противоречивость характера. Высокий лоб мог принадлежать ученому, но широкому рту с привычно сжатыми губами, казалось, стоило большого труда соблюдать приличия и не смеяться. Под фотографией значилось:

— Йохайм из рода Бен-Буфаров, семьдесят девятый кайарх.

Зеленая линия соединяла Йохайма с неподвижным лицом женщины, хранившим неизъяснимое выражение. Подпись гласила: «Альферика из рода Джентов». Толстая красно-коричневая черта соединяла ее фотографию с изображением неулыбчивого юноши — в нем Пардеро узнал самого себя. Подпись гласила: «Эфраим из рода Бен-Буфаров, наследный канг».

«По меньшей мере теперь я знаю, как меня зовут!» — подумал Пардеро. — Я — Эфраим. Я был кангом, теперь я кайарх — высокопоставленный владетель. Подняв глаза на регистратора, он застал старика врасплох — тот не сводил с посетителя проницательных глаз.

— Вы напрасно любопытствуете, — заметил Эфраим. — Здесь нет никакой тайны. Я путешествовал по другим мирам и только что вернулся. Я ничего не знаю о происходившем в мое отсутствие. Кайарх Йохайм умер?

— О да, ваше могущество. Насколько мне известно, в Шарроде царят неопределенность и замешательство. Ваше исчезновение вызывает сильнейшее беспокойство, так как теперь вы, разумеется — восьмидесятый кайарх, а допустимый срок облачения уже почти истек.

Эфраим медленно кивнул:

— Так-так. Значит, я — кайарх Шарродский.

Он вернулся к изучению альманаха, стараясь не замечать зачарованный взгляд регистратора.

С той же страницы альманаха смотрели еще три лица. Вторая зеленая линия соединяла Йохайма с портретом привлекательной темноволосой женщины с бледным высоким лбом, горящими черными глазами и заостренным тонким носом с горбинкой. Согласно подписи, ее звали «крайке Сингалисса». Сингалиссу две оранжево-красные черты связывали с кангом Дестианом — темноволосым молодым человеком, унаследовавшим орлиный нос матери, и задумчивой темноволосой бледной девушкой, печально кривившей губы. Эфраим не мог не заметить, что девушка отличалась редкостной красотой. В альманахе она значилась как «лиссолет Стелани».

Стараясь придать голосу самое обыденное выражение, Эфраим спросил:

— Вы можете что-нибудь рассказать о нашем последнем посещении Порт-Мара?

Регистратор задумался:

— Две тризмы, шарродская и эккордская, прибыли вместе и в целом вели себя как одна группа. Молодежь посещала Новый город, старшие тризметы занимались делами. Тем не менее, возникали заметные трения. Последовало обсуждение одной из вылазок в Новый город, заслужившей неодобрение старшего поколения. Громче всех негодование выражали крайке Сингалисса и кайарх Рианле — по их мнению, молодые люди учинили недостойную выходку. Когда вы не вернулись к двадцать пятому испу третьего цикла, все стали беспокоиться. По-видимому, вы никому не сообщили об отъезде.

— По-видимому, — кивнул Эфраим. — Пока мы находились в вашем отеле, мерк не наступал?

— Нет, мерка не было.

— Вы не слышали и не заметили ничего, чем можно было бы объяснить мой отъезд?

Регистратор находился в явном затруднении:

— В высшей степени любопытный вопрос, ваше могущество! Не помню ничего существенного... хотя меня удивили слухи о том, что вы познакомились с инопланетным прохвостом.

Старик поперхнулся:

— Надо полагать, он злоупотребил вашим снисхождением — говорят, мошенник умеет втираться в доверие.

— О каком инопланетном прохвосте идет речь?

— Как? Вы не помните своих похождений в Новом городе в компании некоего Лоркаса?

— Забыл, как его звали. Лоркас, вы говорите?

— Мато Лоркас. Якшается со всякой новогородской сволочью, предводитель студенческой шайки кретинов-себалистов.

— Каким же образом умер кайарх Йохайм?

— Он погиб вскоре после возвращения в Шаррод, в битве с Госсо, кайархом Горджетто. Вы вернулись как раз вовремя. Через несколько дней вы уже не успели бы стать кайархом — говорят, кайарх Рианле предложил тризму, чтобы объединить владения Шаррода и Эккорда. Теперь, однако, ему придется отказаться от своих планов.

Перевернув пару страниц альманаха, старик-регистратор постучал пальцем по фотографии:

— Кайарх Рианле — человек страстный и целеустремленный.

Эфраим увидел красивое, утонченно-благородное лицо, обрамленное шлемом из блестящих серебряных колец. Крайке Дервас отличалась безучастным взглядом и нарочитым отсутствием выражения. То же можно было сказать о лиссолет Маэрио, скучающе уставившейся в камеру, хотя ее юность и привлекательность позволяли предположить живость характера — вероятно, достаточно бестолковую.

Регистратор осторожно поинтересовался:

— Намерены ли вы остановиться в нашем отеле, ваше могущество?

— Пожалуй, не в этот раз. И желательно было бы, чтобы вы никому пока не сообщали о моем возвращении на Марун. Сперва я должен выяснить некоторые обстоятельства.

— Прекрасно понимаю ваше могущество... О, благодарю вас, покорнейше благодарю вас! — последние слова относились к десяти озолям, столбиком выросшим на конторке.


Когда Эфраим вышел из «Королевского рунического отеля», уже наступил меланхолический умбер. Медленно прогулявшись вниз по проспекту Черных Джангкаров, он вернулся на рыночную площадь под навесом, где на сей раз задержался, чтобы полюбоваться на витрины и прилавки. Ассортимент товаров вызвал у него почтение, смешанное с искренним удивлением. Где еще во всем Скоплении можно было найти более поразительное по разнообразию сосредоточение изделий загадочного назначения, известного лишь немногим посвященным — судя по объявленным ценам, предававшимся безумному расточительству? Эфраим спросил себя: в каких областях он сам оттачивал эрудицию, каким предметом он сам владел с уверенностью виртуоза? Каковы бы ни были его знания и навыки, от них ничего не осталось — память зияла пустотой.

Слегка опечаленный, он спустился к реке по улице Бронзовых Шкатулок. Новый город затих. Гирлянды светильников еще горели вдоль набережной, но в пивных садах и кафе не было признаков буйного веселья. Отвернувшись от разноцветных огней, Эфраим поднялся по проспекту Чужеземцев к отелю «Интерпланеталь», зашел к себе в номер, бросился на постель и заснул.

Ему снились яркие, волшебные сны. Разгоряченный, Эфраим проснулся и тут же попытался собрать воедино разбросанные, тающие образы, чтобы уяснить смысл картин, казавшихся очевидными спящему воображению — но тщетно. Заставив себя успокоиться, он снова заснул — и крепко спал, пока его не разбудили удары гонга, созывавшего постояльцев на завтрак.


Глава 5


Эфраим покинул отель с наступлением семи-ауда. Фурад и Осмо царили в небе, проливая теплый желтый свет — знатоки сочетаний солнц считали его свежим, искрометным, радостно-беспечным, но лишенным вкрадчивой мягкости оттенков полного ауда. Эфраим задержался на минуту, глубоко вдыхая прохладный воздух. Печаль его почти испарилась — лучше было быть кайархом Эфраимом Шарродским, чем мясником, поваром или сборщиком мусора.

Он направился вниз по проспекту Чужеземцев. Оказавшись у моста, вместо того, чтобы повернуть налево и вверх по улице Бронзовых Шкатулок, Эфраим перешел на другой берег реки, в Новый город — и сразу почувствовал себя в среде, радикально отличавшейся от старогородской атмосферы.

Эфраим скоро разобрался в нехитрой планировке Нового города. Четыре главные улицы тянулись параллельно реке — Эстрада, кончавшаяся в студенческом городке, проспект Посредничества и две авеню, названные в честь Ауна и Дуауна, маленьких мертвых миров, вращающихся вокруг Осмо.

Прогуливаясь по Эстраде, Эфраим с интересом и смутным сожалением разглядывал кафе и пивные. С его нынешней, космополитической точки зрения заведения эти выглядели вопиюще невинными. Зайдя в пивной сад, он прошел мимо пары молодых влюбленных, прижавшихся друг к другу на скамье. Сможет ли он когда-нибудь беззаботно предаваться распущенности у всех на глазах? Наверное, даже теперь запреты прошлого стесняли его — в конце концов, его не было на Маруне всего шесть месяцев.

Эфраим обратился к дородному субъекту в белом переднике, производившему впечатление хозяина или управляющего:

— Скажите пожалуйста, вы не знаете некоего Мато Лоркаса?

— Лоркаса? Нет, не встречал.

Эфраим продолжал расспросы, продолжая идти на запад по Эстраде. Наконец девушке, торговавшей в киоске инопланетными журналами, имя Лоркаса о чем-то напомнило. Она махнула рукой в направлении студенческого городка:

— Спросите дальше, в «Гроте сатира». Может быть, он там еще работает. Даже если нет, там знают, где его найти.

И действительно, Мато Лоркас работал в «Гроте сатира», наполняя и расставляя кружки с пивом — высокий молодой человек с живым проницательным лицом и коротко подстриженными черными волосами. Лоркас не пытался производить впечатление прической или манерой одеваться. Когда он говорил, его тонкий рот язвительно кривился то в одну, то в другую сторону, а то и во все стороны сразу.

Эфраим наблюдал, не торопясь возобновлять знакомство. Заметные в Лоркасе чувство юмора, наблюдательность и склонность к преувеличенно цветистым выражениям вполне могли вызывать враждебность в людях, не одаренных этими качествами — но никак не вязались со злобным умыслом или коварством. Тем не менее, факты оставались фактами: вскоре после того, как он познакомился с Мато Лоркасом, Эфраима лишили памяти и отправили странствовать, беспомощного, как младенца, чтобы он потерялся в пучине звезд.

Эфраим подошел к бару и занял место на табурете. Лоркас не замедлил оказаться рядом. Эфраим спросил:

— Вы — Мато Лоркас?

— Так точно!

— Вы меня узнаёте?

Нахмурившись, Лоркас пригляделся. Его лицо прояснилось:

— Рун! Ага, вы тот самый рун! Забыл, как вас зовут.

— Эфраим из Шаррода.

— Как же, прекрасно помню — вы сюда завалились с двумя барышнями. Поди ж ты, какие они все из себя недотроги, не подступишься! А вы здорово изменились! Нет, правда, совсем другой человек! Как идут дела в горных пределах?

— Своим чередом, надо полагать. Вот что — мне нужно с вами поговорить, важное дело. Когда вы освободитесь?

— А я всегда свободен. Хотите, прямо сейчас все брошу и уйду — сколько можно пиво наливать? Эй, Рамон! Я пошел, управляйся сам!

Нырнув под стойку бара, Лоркас мигом оказался на соседнем табурете:

— Кружку пива? Или бокал дельского?

— Нет, благодарю вас, — Эфраим решил вести себя сдержанно и соблюдать осторожность. — Мне еще рано пить, я недавно проснулся.

— Как хотите. Пойдемте, сядем у набережной, с видом на реку. Вот так. Знаете ли, я частенько думал о вас, пытаясь представить себе, как вы ухитрились... ну, то есть, какой выход вы нашли из тупикового, хотя и приятного положения.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сопровождали двух красоток... Хотя я понимаю, конечно, что в горных пределах все не так просто.

Сознавая, что он может показаться тупым и скучным собеседником, Эфраим спросил:

— Вы хорошо помните тот день? Что вы помните?

Мато Лоркас протестующе воздел руки:

— Помилуйте, сколько воды утекло! День за днем забавы, пирушки, приключения — всего не упомнишь! Придется пораскинуть мозгами...

Лоркас ухмыльнулся:

— Ладно, шутки в сторону. Частенько вспоминаю ваших подруг, разве о них забудешь? Они так похожи — и такие разные! Какие чары пропадают даром в непостижимых горных пределах! Вышагивают, роняют слова, как заколдованные ледяные статуи — хотя я подозреваю, что одна из них... Бьюсь об заклад, обе растаяли бы как миленькие в подходящей обстановке. По-вашему, я себалист? О, я гораздо хуже — закоренелый чораст[7]!

Лоркас покосился на Эфраима:

— Странно. Вас моя манера выражаться нисколько не шокирует, даже не задевает. Вы и вправду изменились. От чопорного молодого канга за шесть месяцев почти ничего не осталось.

— Судя по всему, так оно и есть, — никак не проявляя нетерпения, отозвался Эфраим. — Так что же все-таки случилось в тот день?

Лоркас снова с сомнением покосился на собеседника:

— Вы не помните?

— Плохо помню.

— Странно. Тогда вы были вполне в курсе событий. Помните, как мы встретились?

— Не совсем.

Подозревая, что его дурачат, Лоркас пожал плечами:

— Я выходил из букинистической лавки Кадуцея. Вы подошли и спросили, как пройти в «Волшебный сад» — там выступали «Марионетки Галлигейда». По-моему, кончался ауд — дело шло к умберу, у меня по умберам всегда приподнятое настроение. С вами были канг Дестиан — так его, кажется, звали? — и не одна, а даже две красотки... А мне, понимаете ли, никогда не подворачивался случай познакомиться с рунами, вот я и предложил проводить вас к «Волшебному саду». Там оказалось, что «Марионетки» только что закончили представление. Девушки повесили носы, и у меня это вызвало приступ безумного альтруизма. Я настаивал, приглашая вас развлечься за мой счет — уверяю вас, обычно со мной такого не бывает. Заказал бутылку вина и скоромные ширмы для желающих... Так вот оно и получилось. Сидели мы впятером. Лиссолет Стелани взирала с недосягаемых аристократических высот, а другая — забыл, как ее звали...

— Лиссолет Маэрио.

— Именно, именно! Эта, пожалуй, была подружелюбнее, но... Вы меня поймите правильно, я не жалуюсь. И потом, с нами был канг Дестиан — какой-то весь язвительный и мрачный, а вы... Вы обращались ко мне любезно, хотя и формально. Я до тех пор никогда не говорил с рунами, а когда узнал, что вы — наследный канг, так и вообще решил, что не зря потратил время и деньги.

Так вот, сидели мы себе, пили вино, слушали музыку. Точнее, вино пил я. Вы и лиссолет Маэрио время от времени отваживались пригубить по глоточку за ширмами. А те двое заявили, что их это не интересует. Барышни пялились на студентов и поражались беспредельной низости их себализма. Я по уши влюбился в лиссолет Стелани — о чем она, конечно, не подозревала. Я изо всех сил распускал хвост и курлыкал — а она изучала меня с отвращением, как опасное насекомое. В конце концов Стелани и Дестиан отправились в отель.

Вы и лиссолет Маэрио держались молодцами, пока не явился Дестиан — передать, что Маэрио приказали немедленно возвращаться под его присмотром. Мы с вами остались вдвоем. Скоро начиналась моя смена в «Трех фонарях», пора было закругляться. Мы прогулялись вверх по Джиббери. Я пошел на работу, вы пошли в отель. Вот и все.

Эфраим глубоко вздохнул:

— Вы не провожали меня в отель?

— Нет. Мы попрощались у «Трех фонарей», причем вы были чем-то изрядно расстроены — уж не знаю, может быть, на вас вино так действует. А теперь простите меня за смелость, но я хотел бы знать, почему вас так беспокоит тот давний умбер?

Эфраим не видел причины скрывать правду:

— Мато Лоркас! В тот давний умбер я потерял память. Я помню себя только после прибытия на космодром в Карфонже на планете Брюс-Танзель. В конце концов мне удалось добраться до Нуменеса и поступить в госпиталь коннатига. Эксперты определили, что я — рун. Вчера я вернулся в Порт-Мар. В «Королевском руническом отеле» я узнал, как меня зовут. Узнал также, что унаследовал титул кайарха Шарродского. Больше ничего не помню. Никого и ничего не узнаю . Прошлое — пустота. Как я буду править Шарродом и отвечать за судьбы людей, если не могу отвечать за себя самого? Я обязан поставить вещи на свои места. С чего начать? И кто виноват? Кто лишил меня памяти? Кто отвел меня на космический вокзал и посадил в звездолет? Что я скажу в Шарроде — как объясню, что произошло? Если в прошлом ничего не осталось, в будущем тоже ничего нет, кроме ошибок, сомнений, замешательства! Подозреваю также, что по возвращении домой не встречу никакого сочувствия.

Лоркас, отозвавшийся на невероятный рассказ тихим восклицанием, откинулся на спинку стула. Глаза его блестели:

— Вы знаете, я вам завидую. Вам повезло. Вам предстоит разгадать великую тайну своего прошлого!

— Не разделяю вашего энтузиазма, — угрюмо возразил Эфраим. — Прошлое нависло надо мной, мне душно, тесно. Враги меня знают — а мне остается только размахивать кулаками в потемках. Я возвращаюсь в Шаррод слепой и беспомощный.

— В вашем положении есть несомненные преимущества, — пробормотал Лоркас. — Кто не прочь стать владетелем горного предела — или, если уж на то пошло, какого бы то ни было предела? Жить в замке под одной крышей с лиссолет Стелани! Я бы не отказался.

— Сами по себе эти обстоятельства, может быть, и привлекательны, но они не помогут мне установить личность обидчика!

— Если допустить, что обидчик существует.

— Существует! Кто-то провел меня на борт «Берениции», кто-то заплатил за билет до Брюс-Танзеля!

— Брюс-Танзель — далекая планета. У вашего врага, видно, деньги водятся.

Эфраим крякнул:

— Кто знает, сколько денег у меня было с собой? Не исключено, что на билет ушли все озоли из моего кармана.

— В этом была бы определенная ирония, — согласился Лоркас. — В таком случае замысел вашего врага не лишен своеобразного изящества.

— Существует и другая возможность, — размышлял вслух Эфраим. — Что, если всю мою теорию следует вывернуть наизнанку?

— Любопытный вопрос. Наизнанку — в каком смысле?

— Что, если я совершил отвратительное преступление, и одно воспоминание о нем настолько для меня невыносимо, что я впал в беспамятство — после чего некий доброжелатель, а не враг, отправил меня как можно дальше от Маруна, чтобы я избежал расплаты за преступление?

Мато Лоркас не удержался от скептической усмешки:

— В моем обществе, по крайней мере, вы вели себя благопристойно.

— В таком случае каким образом я потерял память сразу после того, как попрощался с вами?

Лоркас помолчал несколько секунд:

— В этом может и не быть никакой особенной тайны.

— Мудрецы Нуменеса в тупике. А вас решение моей загадки озарило, как только вы о ней услышали?

— Я знаю одного полезного субъекта — только он не мудрец, — ухмыльнулся Лоркас и тут же вскочил на ноги.

— Пойдемте, навестим его.

Эфраим с сомнением встал:

— Насколько это безопасно? Вдруг во всем виноваты вы? Не хочу опять очутиться на Брюс-Танзеле.

Лоркас рассмеялся:

— Вы больше не рун. У рунов нет чувства юмора. Они ведут жизнь настолько сумасбродную, что любая нелепость им кажется в порядке вещей. Уверяю вас, не я ваш тайный враг! В любом случае, даже если бы я украл ваши деньги, я сам сбежал бы на Брюс-Танзель вместо того, чтобы тратить их на вас.

Эфраим едва поспевал за Лоркасом. Тот продолжал болтать на ходу:

— Мы направляемся в довольно странное заведение. Хозяин — большой чудак. Злые языки говорят, что у него сомнительная репутация. На сегодняшний день его теории вышли из моды — теперь популярен бенкенизм, в колледже только и говорят, что о бенкенистах. Они придерживаются принципа стоической невозмутимости по отношению ко всему, кроме их собственных внутренних норм, а нумерованные микстуры Скогеля существенно подрывают убежденность в реальности таковых норм. Что касается меня, я отвергаю любые моды и поветрия — кроме тех, которые я изобрел сам. Знаете, чем я увлекся в последнее время?

— Чем?

— Руническими пределами! Родословными, накоплением и растратой наследств, поэзией и напыщенными декламациями, церемониальными курениями, легендами о галантных героях, утонченными любезностями и романтическим бахвальством, безумствами эрудитов и учеными изысканиями. Монографии рунов знамениты по всему Скоплению — о них знают даже в Ойкумене, представляете? А вы знаете, что руны вообще не занимаются спортом? У них и понятия такого нет. Никаких игр, никаких легкомысленных развлечений — даже для детей!

— Мне это в голову не приходило. Куда мы идем?

— Вон туда, вверх по улице Смышленой Блохи... Понятное дело, вы не прочь узнать, почему эту улицу так называют.

Пока они шли, Лоркас рассказывал скабрезную притчу. Эфраим пропустил ее мимо ушей. Обогнув очередной угол, они оказались на улице, где преобладали специализированные и даже сомнительные заведения — киоск, торговавший жареными улитками, пассаж для любителей азартных игр, кабаре, украшенное красными и зелеными фонарями, бордель, магазин новинок, туристическое агентство, лавка с витриной, изображавшей стилизованное дерево жизни — золотистые фрукты на ветвях служили рекламными ярлыками-ценниками, но кто-то украсил прописные наименования товаров таким количеством капризных завитушек, что они практически не поддавались прочтению. Здесь Лоркас остановился:

— Только говорить буду я — если Скогель не задаст вопрос, обращаясь непосредственно к вам. Его чудные манеры всех отпугивают — но я-то знаю, это напускное. Подозреваю, по крайней мере. Так или иначе, ничему не удивляйтесь. Кроме того, если Скогель назовет цену, сразу соглашайтесь, даже если у вас есть возражения. Скогель не выносит любителей торговаться. Ну, пойдемте, попытаем счастья!

Лоркас зашел в лавку. Эфраим неохотно последовал за ним.

Из полутьмы в глубине лавки появился Скогель — тощий, как жердь, среднего роста, с длинными руками, круглым лицом воскового оттенка и торчащей во все стороны пыльно-бурой щетиной волос.

— С добрым аудом! — приветствовал его Лоркас. — Вам так и не удалось что-нибудь получить с нашего приятеля Будлза?

— Конечно, нет! Но я ничего и не ожидал — и обошелся с ним соответственно.

— То есть?

— Вам известны капризы Будлза. Водный настой какодила — все, чего он от меня добился. Сможет ли какодил способствовать достижению его целей? Это уже другой вопрос.

— Мне он не жаловался — хотя, по правде говоря, в последнее время Будлз выглядит несколько подавленно.

— Он в любой момент может обратиться ко мне за утешением, это зависит только от него. И кто же у нас этот господин? Что-то в нем напоминает руна, но что-то еще говорит об инопланетном воспитании.

— Вы правы в обоих отношениях. Мой спутник — рун, но он недавно провел довольно много времени на Нуменесе, а также на Брюс-Танзеле. Вам, конечно, интересно было бы знать, какого черта его туда занесло? Ответ прост — у него отшибло память. Я сказал ему, что на его месте я в первую очередь обратился бы за помощью к вам.

— Еще чего! Я не храню память, как слабительное, в коробочках с аккуратными ярлычками. Ему придется самому изобрести новые воспоминания. Это достаточно просто, не правда ли?

Лоркас обменялся с Эфраимом удрученно-веселым взглядом:

— Будучи человеком неуступчивым, мой знакомый не желает довольствоваться подделкой и настаивает на восстановлении оригинальных воспоминаний.

— У меня их нет. Пусть ищет там, где потерял.

— У него их украли. Похититель посадил его, беспамятного, на звездолет, следовавший до Брюс-Танзеля. Мой знакомый всей душой надеется найти и наказать обидчика — о чем красноречиво свидетельствуют его решительный подбородок и горящие глаза.

Закинув голову, Скогель расхохотался и шлепнул ладонями по прилавку:

— Совсем другое дело! Так им и надо! Расплодились, мошенники, наживаются безнаказанно, управы на них нет! Мщение, возмездие! Что может быть лучше? Желаю удачи! Доброго ауда, сударь.

И Скогель, повернувшись к посетителям спиной, промаршировал на негнущихся ногах в полумрак, царивший в недрах его лавки. Эфраим с изумлением глядел ему вслед, но Лоркас жестом посоветовал хранить терпение. Через некоторое время Скогель вернулся к прилавку:

— Так что вам будет угодно на этот раз?

Лоркас ответил:

— Насколько я помню, неделю тому назад вы сделали одно любопытное замечание...

— По какому поводу?

— По поводу психоморфоза.

— Громкое слово! — ворчливо отозвался Скогель. — Я употребил его необдуманно.

— Не может ли этот процесс иметь какое-то отношение к затруднениям моего знакомого?

— Разумеется, может. Почему нет?

— И в чем заключается, в данном случае, причина психоморфоза?

Скогель оперся на прилавок, наклонился над ним и всмотрелся Эфраиму в лицо с напряженным вниманием филина, прислушивающегося к ночным шорохам:

— Вы — рун?

— Несомненно.

— Как вас зовут?

— Судя по всему — Эфраим, кайарх Шарродский.

— Значит, вы богаты.

— Мне неизвестно, богат я или нет.

— И вы желаете восстановить свою память?

— Само собой.

— Вы обратились не по адресу. Я предлагаю товары и услуги совсем другого рода. — Скогель хлопнул ладонью по прилавку и повернулся, чтобы снова уйти.

Лоркас вкрадчиво произнес:

— Мой знакомый настаивает на том, чтобы вы по меньшей мере приняли вознаграждение или гонорар за консультацию.

— Вознаграждение? За что? За слова? За догадки и гипотезы? Вы что думаете, у меня нет ни стыда, ни совести?

— Ни в коем случае! — твердо заявил Лоркас. — Но мой знакомый хотел бы знать, куда и каким образом пропала его память.

— Что ж, выскажу предположение — так и быть, бесплатно. Вашему знакомому скормили ворс фвай-чи. — Скогель обвел рукой полки, сундуки и шкафы своей лавки, уставленные флаконами и бутылями разнообразнейших форм и размеров, пучками кристаллизованных трав, каменными кувшинами и горшками, какими-то металлическими приспособлениями, склянками, пузырьками и пробирками — не поддающееся описанию нагромождение всякой чепухи.

— Открою вам истину! — глубокомысленно объявил Скогель. — По большей части мой товар, в функциональном отношении, абсолютно бесполезен. В психическом, символическом, подсознательном плане, однако, он чрезвычайно эффективен! Каждый препарат исполнен зловещей силы — порой я чувствую себя осажденным духами стихий. Например, отвар паучьей травы с микроскопической добавкой перетертого дьяволова ока дает потрясающие результаты. Бенкенисты — молокососы, недоумки! — утверждают, что мои препараты действуют только на тех, кто в них верит. Неправда! Паракосмические флюиды, не поддающиеся человеческому пониманию, пронизывают наш организм — как правило, мы их не ощущаем и не осознаем, ибо наши органы чувств лишены опоры, ведут отсчет в другой системе координат, перемещающейся, если можно так выразиться, вместе с этими таинственными течениями. Только проверенные временем практические методы, вызывающие насмешки и презрение бенкенистов, позволяют в какой-то мере манипулировать этой непостижимой средой. И что же? Меня называют шарлатаном за то, что я констатирую непреложный факт! — Торжествующе улыбаясь во весь рот, Скогель яростно шлепнул по многострадальному прилавку.

Робко намекая на необходимость вернуться к первоначальной теме разговора, Лоркас спросил:

— И все-таки, как насчет фвай-чи?

— Терпение! — рявкнул Скогель. — Дайте мне насладиться мимолетной возможностью удовлетворить тщеславие. В конце концов, я не слишком уклоняюсь от интересующего вас предмета.

— Нет-нет, что вы! — торопливо согласился Лоркас. — Разглагольствуйте, сколько хотите.

Не слишком умиротворенный Скогель продолжил цепь умозаключений:

— Я давно предполагал, что фвай-чи взаимодействуют с паракосмосом гораздо интенсивнее, чем люди, хотя они немногословны и не объясняют, каким образом им удается делать невозможные, казалось бы, вещи — или, скорее, воспринимают многомерную среду как нечто должное и самоочевидное. Так или иначе, фвай-чи — в высшей степени своеобразная, наделенная неожиданными способностями раса. Майяры, по крайней мере, это понимают. Я говорю, конечно, о последней горстке чистокровных представителей некогда многочисленного народа, прозябающей за холмом. — Скогель вызывающе перевел взгляд с Лоркаса на Эфраима, но не встретил никаких возражений.

Скогель заговорил снова:

— Некий шаман-майяр с какой-то стати возомнил, что он у меня в долгу, и не так давно пригласил меня в Атабус засвидетельствовать казнь. Он разъяснил весьма необычный аспект майярской системы правосудия. Подозреваемый — или приговоренный, что с точки зрения майяров почти одно и то же — принимает дозу ворса фвай-чи, после чего регистрируются его реакции. В одних случаях наблюдаются галлюцинации или оцепенение, в других — лихорадочные акробатические номера, конвульсии, чудеса ловкости и сообразительности или мгновенная смерть. Невозможно отрицать, что майяры — практичный народ. Они испытывают живой интерес к возможностям человеческого организма и считают себя великими учеными. В моем присутствии подозреваемого заставили принять небольшую дозу золотисто-коричневого смолистого вещества, время от времени покрывающего спинной ворс фвай-чи. Узник немедленно вообразил себя четырьмя разными людьми, завязавшими оживленную беседу друг с другом и со зрителями — гортань и язык одного человека внятно воспроизводили голоса двух, а иногда и трех участников разговора одновременно. Пригласивший меня шаман рассказал о нескольких других известных эффектах ворса фвай-чи, в том числе упомянул о разновидности, полностью стирающей человеческую память. Вот почему я предположил, что в вашем случае имело место отравление ворсом фвай-чи.

Гордо улыбаясь, взволнованный Скогель поглядывал то на одного посетителя, то на другого:

— Короче говоря, таково мое заключение.

— Все это прекрасно и замечательно, — сказал Мато Лоркас. — Но как исцелить моего приятеля?

Скогель беспечно махнул рукой:

— Исцеление невозможно — по той простой причине, что лекарств, способных обратить вспять действие ворса фвай-чи, не существует. Чего нет, того нет. Что прошло, тому не бывать.

Лоркас огорченно посмотрел на Эфраима:

— Ну вот, одно по меньшей мере ясно. Вас отравили ворсом фвай-чи.

— Кто, хотел бы я знать? — бормотал Эфраим. — И зачем?

Лоркас повернулся было к Скогелю, но лавочник уже исчез за дверью лаборатории в темной глубине помещения.


Мато Лоркас и Эфраим возвращались к Эстраде по улице Смышленой Блохи. Занятый мрачными мыслями, Эфраим молчал. Лоркас то и дело поглядывал на спутника — его снедало любопытство. Наконец он не выдержал и спросил:

— Что же вы собираетесь делать?

— Дальнейшее неизбежно. У меня нет выбора.

Пройдя еще десять шагов, Лоркас отозвался:

— Вы не боитесь смерти?

Эфраим пожал плечами.

Лоркас спросил:

— С чего вы начнете? Как приступите к делу?

— Я должен вернуться в Шаррод, — сказал Эфраим. — Что еще я могу сделать? Мой враг — кто-то, кого я хорошо знал. Ведь я не стал бы пить неизвестно что неизвестно с кем! В Порт-Мар со мной приехали кайарх Йохайм — он уже мертв, — крайке Сингалисса, канг Дестиан и лиссолет Стелани. Тогда же, в том же отеле остановилась тризма из Эккорда — кайарх Рианле, крайке Дервас и лиссолет Маэрио. Кроме того, некий Мато Лоркас мог подсыпать ворс в бокал вина. Но зачем бы тогда Мато Лоркас познакомил меня со Скогелем?

— Совершенно верно! — с готовностью подтвердил Лоркас. — Помнится, я выбрал неплохое вино, оно вам не повредило.

— И вы не заметили ничего значительного, подозрительного, предвещающего опасность?

Лоркас задумался:

— Я не заметил ничего явно привлекающего внимание. Было ощущение, что в вашей компании существовали напряжения, тщательно подавляемые страсти, замаскированные более подобающими эмоциями — но чем они были вызваны и к чему они могли привести? У меня не было ни малейшего представления. По правде говоря, я ожидал от рунов всевозможных странностей, и даже не пытался разобраться в своих впечатлениях. Если вы ничего не помните, вам тоже будет трудно разобраться в побуждениях рунов.

— Скорее всего. Но теперь я — кайарх, и окружающим придется считаться с моими причудами. У меня есть время и возможность мало-помалу восстановить свое прошлое. Как лучше всего добраться до Шаррода?

— В горные пределы можно попасть только одним способом: придется нанять аэромобиль, — Мато Лоркас задумчиво посмотрел в небо, где догорали последние лучи заходящего Цирсе. — Если можно, я хотел бы поехать с вами.

— У вас какое-то дело в Шарроде? — с подозрением спросил Эфраим.

Лоркас беззаботно поиграл пальцами в воздухе:

— Давно мечтал посетить страну рунов. Исключительно интересный народ! Не терпится познакомиться с ними поближе. Кроме того, откровенно говоря, я не прочь был бы возобновить пару знакомств.

— Поездка может оказаться сложнее и опаснее развлекательного путешествия. Я — кайарх, но у меня есть враги. Их ненависть может распространиться на моего гостя.

— Можно смело положиться на общеизвестное отвращение рунов к насилию — правда, они забывают о нем во время междоусобиц. Кто знает, однако? Вам может пригодиться помощник.

— Может. Вы упомянули о возобновлении знакомств. Вас по-прежнему привлекает лиссолет Стелани?

Мато Лоркас мрачно кивнул:

— Обворожительная особа! Возьму на себя смелость заявить, что она возбуждает во мне дерзкие помыслы. Как правило, симпатичные барышни не возражают против моего общества, но лиссолет Стелани едва снизошла до того, чтобы признать факт моего существования.

Эфраим невесело усмехнулся:

— В Шарроде вас ждет, скорее всего, еще худший прием.

— Я не рассчитываю на победу во всех возможных смыслах этого слова. Но если мне удастся убедить ее в том, что я заслуживаю хотя бы временной, ни к чему не обязывающей благосклонности, я буду считать, что добился успеха.

— Боюсь, вы недооцениваете серьезность препятствий. Руны относятся ко всем чужакам, как к пошлым невежам.

— Вы — кайарх, ваша воля — закон. Если вы прикажете своим домашним меня терпеть, лиссолет Стелани придется беспрекословно подчиниться.

— Любопытно будет проверить, насколько ваши представления совпадают с действительностью, — сказал Эфраим. — Что ж, собирайтесь — мы отправляемся без промедления!



Глава 6


Когда еще только начинался исп, Эфраим прибыл в управление местной воздушно-транспортной службы и обнаружил, что опередивший его Лоркас уже нанял аэромобиль, не отличавшийся элегантностью — металлическая обшивка местами проржавела, прозрачный купол кабины слегка помутнел, выщербленная отбортовка гондолы двигателя выглядела так, будто ее наскоро выправляли ударами кувалды. Лоркас извинился:

— Ничего лучше нет, но это надежная машина. Владелец уверяет, что двигатель не отказывал ни разу за сто два года службы.

Эфраим скептически обозревал антикварный летательный аппарат:

— Меня мало беспокоит ее внешний вид — лишь бы доставила нас в Шаррод.

— Рано или поздно драндулет развалится — скорее всего, в воздухе. Тем не менее — вы же не хотите карабкаться по горным тропам фвай-чи, держась за хвост норовистого шанка? Пеший путь труден, опасен и займет много времени. Кроме того, такой способ передвижения недостоин вашего высокого звания.

— В том, что вы говорите, есть определенный смысл, — признал Эфраим. — У вас нет другого багажа?

— Все свое ношу с собой! Позвольте, однако, обратить ваше внимание на одну деталь. Почему бы вам не предупредить заранее о своем приезде, чтобы вас приняли, как подобает?

— И чтобы нас сбили по пути?

Лоркас покачал головой:

— Рунам запрещено владеть воздушными транспортными средствами и оружием, способным выводить их из строя — именно по этой причине. Дело в том, что на подготовку официальной встречи кайарха уходит некоторое время и — если я могу взять на себя такую смелость и дать вам совет — торжественная встреча позволит вам произвести правильное впечатление после длительного отсутствия. Чтобы вы не роняли достоинство, я могу связаться с Шарродом от вашего имени, в качестве ассистента.

— Хорошо, пусть будет по-вашему.

— Кто в настоящее время возглавляет тризму — крайке Сингалисса?

— Надо полагать.

Пользуясь видеофоном не менее древним, чем аэромобиль, Лоркас нашел и набрал номер.

На экране появился лакей в черной ливрее с алыми нашивками:

— Отвечает странг Бен-Буфаров. Назовите причину вашего вызова.

— Я хотел бы поговорить с крайке Сингалиссой, — сказал Лоркас. — У меня для нее важное сообщение.

— Вам придется позвонить в другое время. Крайке на совещании, посвященном подготовке церемонии облачения.

— Даже так? И кто же облачается?

— Новый кайарх.

— Кто станет кайархом?

— Канг Дестиан — к нему переходит право наследия.

— И как скоро должна состояться церемония?

— Через неделю, когда кайарх Эфраим будет официально объявлен пропавшим без вести.

Лоркас рассмеялся:

— Будьте добры, сообщите крайке, что церемонию облачения можно отменить — кайарх Эфраим возвращается в Шаррод!

Лакей уставился в экран:

— Не могу взять на себя ответственность за такое извещение.

Эфраим подошел к видеофону:

— Вы меня узнаёте?

— А, ваше могущество![8] Как я могу вас не узнать!

— Доставьте сообщение, переданное его благородием Мато Лоркасом.

— Сию минуту, ваше могущество!

Лакей согнулся в глубоком формальном поклоне и пропал в расплывчатом ореоле послесвечения.

Эфраим и Лоркас вернулись к аэромобилю и забрались в кабину. Пилот бесцеремонно захлопнул купол и нажал на педаль акселератора. Дряхлый аппарат с дрожью и кряхтением поднялся над стоянкой и рывком двинулся вверх и вперед — на восток.

Пилот, представившийся как Тайбер Флоссиг, болтал, обернувшись через плечо и не обращая внимания ни на альтиметр, ни на проносившийся под ними ландшафт — машина пролетела в какой-то сотне метров над Первым эскарпом. Только после этого, будто вспомнив о чем-то давно забытом, пилот ленивым движением руки заставил ее подняться еще метров на триста. Внизу расстилались высокогорные луга — облака отражались в десятках обширных озер, окруженных разрозненными рощицами ивы-ущельницы и горного скавра, чернели одиночные деревья-катафалки с прижавшимися к земле сучковатыми стволами. В полусотне километров к востоку возносились выше облаков обнаженные утесы Второго эскарпа. Обсуждая появившиеся внизу обнажения пород, Флоссиг заявил, что в этих местах часто находят драгоценные камни — турмалины, перидоты, топазы и шпинели, но что их добыча запрещена в связи с предрассудками фвай-чи:

— По их представлениям, это святая земля или что-то в этом роде — в договоре так и сказано. Для них самоцвет не лучше обычного камня, но они чуют человека километров за семьдесят и насылают на него порчу — неизлечимую чесотку, воспаление мочевого пузыря или пятна по всей коже, как на пегом шанке. Так что здесь никто не бывает.

Эфраим указал вперед, на вырастающий грозной стеной эскарп:

— Если вы срочно не подниметесь на полкилометра, через минуту мы разобьемся вдребезги.

— Да-да, — спохватился Флоссиг. — Внушительный хребет, не правда ли? Окажем ему должное уважение. — Аэромобиль стал подниматься с таким ускорением, что у пассажиров душа ушла в пятки, а из гондолы двигателя раздался прерывистый скрежет, не на шутку встревоживший Эфраима:

— Кажется, машина наконец разваливается?

Недоуменно нахмурившись, Флоссиг прислушался:

— Действительно, странный звук — никогда ничего подобного не замечал! Но подумайте сами — если бы вам было столько лет, сколько этой штуковине, у вас тоже в кишках бурчало бы. Старость не радость.

Как только курс летательного аппарата более или менее выровнялся, подозрительные шумы стихли. Лоркас указал на Третий эскарп — до него оставалось еще километров семьдесят:

— Начинайте потихоньку подниматься. Если не перегружать двигатель, до Шаррода мы как-нибудь дотянем.

Флоссиг не возражал — постепенно набирая высоту, аэромобиль приблизился к гигантскому горбу Третьего эскарпа. Под машиной проплывали зазубренные скалы, снежные перевалы и пропасти, изредка перемежавшиеся узкими лесистыми долинами. Величественным взмахом руки Флоссиг предложил страшновато-великолепный пейзаж вниманию своих спутников:

— Сколько хватает глаз, среди бесплодных нагромождений камня и льда практически нет ни души — кое-где ютятся, может быть, десятка два изгоев, бежавших от правосудия или от самих себя. В Порт-Маре преступник долго скрываться не может — здесь его последняя надежда.

Ни Лоркас, ни Эфраим никак не прокомментировали монолог пилота. Аэромобиль нырнул в глубокую расщелину, скользя мимо неровных каменных стен, обступивших с обеих сторон — жестокие порывы ветра бросали аппарат из стороны в сторону. Темное ущелье неожиданно кончилось, и машина полетела над хребтами, ступенчатыми утесами спускавшимися в речные долины. Флоссиг снова описал рукой щедрую дугу:

— Пределы, славные Рунические пределы! Прямо под нами — Вайерд, его стерегут Стражи Молчания... А теперь мы летим над Шеррасом. Видите замок — там, посреди озера?

— Сколько еще до Шаррода?

— Уже близко — вот только через хребет перевалим. На такие вопросы всегда один ответ, хе-хе. И зачем вы собрались в столь неуютные края?

— Из любопытства, допустим.

— Ничего вы от рунов не добьетесь — молчат, как могилы, все до одного. Вот, к примеру, под нами — уже позади, правее — видите городок с высокими деревьями вдоль улиц? Тангвиль — там от силы две-три тысячи человек. Говорят, у кайарха Танжисселя не все дома по женской части — прячет узниц в подземельях, где им кажется, что наступил бесконечный мерк, и наносит визиты в любое время, как только приспичит. За исключением мерка, разумеется, когда он совершает вылазки в город.

— Враки! — пробормотал Эфраим, но пилот его не услышал.

— Остроконечный пик слева — Феркюс...

— Эй! Выше, выше! — завопил Лоркас. — Вы что делаете? Мы об скалу расшибемся!

Флоссиг раздраженно дернул штурвал — машина взмыла по крутой дуге, едва проскочив над утесом, напугавшим Лоркаса. Некоторое время пилот хранил обиженное молчание. Горные склоны опускались и поднимались. Презирая безопасность ясного неба и демонстрируя полное безразличие к машине, топографии местности и пассажирам, Флоссиг лавировал среди многогранных утесов и обрывистых ущелий, чуть не задевая днищем крутые ледники и оползни. Лоркас то и дело издавал тревожные восклицания, но Флоссиг их стоически игнорировал и, наконец, направил аэромобиль вглубь довольно широкой долины длиной километров двадцать пять, местами неравномерно сужавшейся. С восточной стороны виднелся водопад, низвергавшийся с высоты шестисот метров в озеро. По берегам раскинулся город Эсх. Из озера медленно вытекала одноименная река, излучинами блуждавшая по зеленым лугам под твердыней странга Бен-Буфаров и, спускаясь блестящим каскадом многочисленных запруд, исчезавшая в теснине с западной стороны.

В окрестностях города долина приобретала достаточно цивилизованный вид — поля, окаймленные плотными живыми изгородями ежевики, казалось, прятались от посторонних взоров. Кое-где на лугах паслись стада, а ближе к крутым склонам с обеих сторон долины темнели фруктовые сады. Ниже по течению пастбища перемежались пролесками банисса, белого дуба, шрака и ойкуменического тиса. В прозрачном воздухе кроны деревьев — темнозеленые, багряные, пепельно-охряные, бледно-зеленые — сочно выделялись, как мазки свежей краски на черном бархате. Эфраим почти улыбнулся, охваченный внезапной жгучей волной неизъяснимых чувств. Давали о себе знать померкшие воспоминания? Такие «проблески» в последнее время случались все чаще. Взглянув на спутника, Эфраим обнаружил, что Лоркас тоже любуется открывшейся картиной — с завистливым восхищением.

— Я слышал, что руны любовно опекают каждый камень в своих владениях, — ответил на его взгляд Лоркас. — Теперь понятно, почему. Горные пределы — райские кущи, соперничающие красотой.

Выгрузив немногочисленные пожитки пассажиров, Флоссиг стоял в ожидающей позе. Мато Лоркас обратился к нему, четко выговаривая слова:

— Мы заплатили за проезд вперед, еще в Порт-Маре. Ваш начальник пожелал удостовериться в нашей платежеспособности — видимо, не слишком рассчитывая на успешное завершение полета.

Флоссиг вежливо улыбнулся:

— В подобных обстоятельствах обычно подразумевается, что водитель получает чаевые.

— Чаевые?! — с чувством воскликнул Эфраим. — Будьте довольны, если вас не оштрафуют за преступное пренебрежение правилами воздушного движения!

— Кроме того, — добавил Лоркас, — вы останетесь здесь, пока его могущество кайарх не разрешит вам удалиться. В противном случае его тайным агентам в Порт-Маре будет приказано встретить вас по возвращении и переломать вам кости.

Флоссиг поклонился, всем видом показывая, что его достоинство глубоко оскорблено:

— Как вам угодно. За долгие годы наше агентство заслужило высокую репутацию. Если бы я знал, что везу высокородного владетеля Шаррода, то отнесся бы к своим обязанностям с надлежащей формальностью. «Каждому свое!» — лозунг нашей фирмы.

Лоркас и Эфраим уже повернулись лицом к странгу Бен-Буфаров — замку из черного камня, отделанного темно-коричневой плиткой, деревом и лепным гипсом, возведенному согласно традициям рунов, предпочитавших вытянутые по вертикали формы. Залы первого этажа обступили десятиметровые стены с узкими высокими окнами, а на этом внушительным основании высилась хитроумная система башен, башенок, террас, аркадных галерей, эркеров, балконов и пинаклей. «Вот я и дома! — думал Эфраим. — Мои ноги исходили эту землю вдоль и поперек». Он смотрел на запад вдоль реки — туда, где за лугами и запрудами, за чередующимися лесистыми отрогами цвета приглушались дымкой расстояния, постепенно превращаясь в лиловато-серые тени под дальними утесами. Вид этот тысячи раз открывался его глазам... Эфраим его не помнил.

О приезде кайарха уже знали в городе. К странгу спешили несколько десятков мужчин в черных куртках и светлых кожаных панталонах, и примерно столько же женщин в длинных серых кисейных платьях.

Приближаясь, горожане почтительно кланялись, ритуальными жестами снимая и прижимая к груди головные уборы, после чего делали еще несколько шагов и останавливались точно на расстоянии, предписанном этикетом.

Эфраим спросил:

— Как обстояли дела в мое отсутствие?

Ответил самый пожилой:

— Трагически, ваше могущество! Кайарха нашего, Йохайма, пронзила горджетская стрела. В остальном дела идут не так уж плохо — но и не слишком хорошо. Многих одолевают сомнения, дурные предчувствия. Было вторжение вооруженной банды из Торре. Канг Дестиан приказал дружине выступить, но соответствия рангов[9] почти не нашлось и никакой битвы, по сути дела, не получилось. Наша кровь кипит жаждой мщения! Госсо Горджетский должен быть наказан. Канг Дестиан без конца откладывает наступление. Когда он призовет к оружию? Не следует забывать, что наши паруса грозят Горгансу с вершин Ойефольга. Мы можем вторгнуться в Горджетто, пока Госсо потеет и хнычет от страха. Навалимся всей дружиной, и стены Горганса падут!

— Все в свое время, — кивнул Эфраим. — Теперь я направляюсь в странг Бен-Буфаров, чтобы выяснить, какие нарушения там допускались, пока меня не было. Вам известны какие-нибудь проступки? Есть подозрения?

Старейшина снова поклонился, обнажив седую голову и прижимая шляпу к груди:

— Не осмеливаюсь даже задумываться о возможных нарушениях в стенах Бен-Буфара, и тем более не позволил бы себе высказываться по поводу неподтвержденных слухов и подозрений.

— Скажите все, что знаете, — настаивал Эфраим. — Тем самым вы окажете услугу своему кайарху.

— Как будет угодно вашему могуществу — но учитывайте, пожалуйста, что в городе ничего толком не понимают, да и не наше это дело! Придирчивые блюстители нравов не одобряют предлагаемую тризму крайке Сингалиссы и кайарха Рианле Эккордского.

— Как же так? — воскликнул Эфраим. — А что будет делать крайке Дервас?

— Ходят слухи, что ее сошлют в деревню. Такова цена, запрошенная Сингалиссой за Дван-Джар, где Рианле непременно желает строить павильон. По крайней мере, таково всеобщее убеждение. Сообщалось также о предстоящей тризме канга Дестиана и лиссолет Маэрио. Если обе тризмы состоятся, что тогда? Не займет ли Рианле первое место в совете Шаррода? Но теперь вы вернулись полноправным кайархом — эти вопросы отпадают сами собой.

— Благодарю за прямоту, — сказал Эфраим. — Что еще происходило в последнее время?

— Ничего особенного, ваше могущество. Хотя, по-моему, шардам не мешало бы подтянуться. Нет, чтобы сидеть дома и стеречь свое добро! Бездельники! Валяют дурака, как только наступит мерк, а иные проходимцы устраивают форменные безобразия! Уж мы боимся отпирать засовы, когда восходят солнца — не лежит ли труп на крыльце? Опять же, теперь вы наведете порядок, злодейства пойдут на убыль.

Старейшина еще раз поклонился и отошел. Отпустив продолжавшего дуться Флоссига, Эфраим и Лоркас направились к воротам странга по обширному наружному двору.

Пока они приближались, в сторожевых башенках над углами ворот появились два герольда. Подбоченившись в симметричных картинных позах, они задрали спиральные раструбы бронзовых горнов-душескребов и устроили возбужденную, режущую слух перекличку. Ворота широко распахнулись — за ними стоял навытяжку взвод часовых. Наружу прошествовали еще четыре герольда с душескребами, не замедлившие разразиться лихорадочной лавиной звуков — в ней можно было угадать, однако, определенный ритмический контрапункт.

Пройдя под сводчатой аркой, напоминавшей скорее короткий туннель, Эфраим и Лоркас оказались на внутреннем дворе. В кресле с высокой спинкой перед ними сидела крайке Сингалисса. Рядом с ней стоял, нахмурив черные брови, канг Дестиан.

Крайке поднялась на ноги — ростом почти не уступавшая Дестиану, явно привыкшая повелевать женщина с блестящими глазами и угловатыми чертами лица. Ее черные волосы были повязаны на манер тюрбана серым платком, а длинное серое платье на первый взгляд казалось блеклым, даже безжизненным — пока глаз не начинал различать едва уловимую игру света и теней на полуприкрытой тонкой тканью фигуре.

Сингалисса громко и мелодично произнесла:

— Мы устроили ритуальную встречу, хотя — зачем бы я стала это отрицать? — ваше возвращение несвоевременно. Как вы, несомненно, позаботились узнать, меньше чем через неделю ваше наследное право потеряло бы законную силу. Возникает впечатление, что вы пренебрегли элементарной благовоспитанностью, не сообщив о своих намерениях, поскольку предусмотрительность требовала, чтобы мы приняли меры, обеспечивающие непрерывную преемственность власти.

— Ваши замечания естественны, — ответил Эфраим, — и я мог бы даже с ними согласиться, если бы они не были основаны на заведомо ложных предпосылках. Уверяю вас, мои затруднения значительно превосходили любые причиненные вам неудобства. Тем не менее, сожалею о том, что нарушил ваши планы, и понимаю разочарование Дестиана.

— Не сомневаюсь, — кивнул Дестиан. — Могу ли я поинтересоваться, какими обстоятельствами было вызвано ваше длительное отсутствие?

— Разумеется — вы вправе требовать разъяснений. В Порт-Маре мне подмешали в вино наркотик. В бессознательном состоянии меня посадили на звездолет и отправили на далекую планету. Там мне пришлось преодолеть много препятствий, и я сумел вернуться на Марун только вчера. При первой возможности я нанял аэромобиль и прилетел в Шаррод.

Дестиан досадливо поджал губы, подернул плечами и отвернулся.

— Чрезвычайно любопытно! — звучным голосом вставила Сингалисса. — Кто решился на такое злодеяние?

— Мы подробно обсудим этот вопрос в дальнейшем.

— Как вам угодно, — крайке чуть наклонила голову в сторону Лоркаса. — И кто же этот господин?

— Имею честь представить моего друга, высокородного Мато Лоркаса. Он оказал мне неоценимую помощь и будет нашим гостем. Насколько я помню, господину Лоркасу и кангу Дестиану представился случай познакомиться в Порт-Маре.

Две или три секунды Дестиан не сводил глаз с Лоркаса, потом что-то беззвучно пробормотал и отвернулся. Лоркас произнес с подчеркнутой учтивостью:

— Это была незабываемая встреча! Рад возобновить знакомство.

В глубине колоннады, в тени высокой проходной арки бесшумно показалась — можно сказать, постепенно материализовалась — фигура молодой женщины. Эфраим узнал лиссолет Стелани, изящную и стройную в ореоле полупрозрачного серого платья-вуали. Глаза Стелани мрачновато блестели подобно глазам крайке Сингалиссы, но ее деликатные черты отличались скорее задумчивостью, нежели властностью. Ее выражение лица и неподвижная поза говорили об отстраненности и безразличии — она встретила Эфраима и Лоркаса так, будто вышла взглянуть на заблудившихся незнакомцев. Лоркас увлекся обворожительной Стелани еще в Порт-Маре и, насколько мог заметить Эфраим, его интерес к ней не убавился — напротив, чувства его были более чем очевидны, хотя никто из присутствующих не брал на себя труд обратить на них внимание.

Почувствовав присутствие Стелани, Сингалисса обратилась к ней через плечо:

— Как видишь, кайарх Эфраим снова с нами. Он подвергся возмутительным унижениям — кто-то сыграл с ним злую шутку.

— Неужели? — тихо отозвалась Стелани. — Очень сожалею. И все же тот, кто отваживается бродить по задворкам Порт-Мара, тем самым берет на себя ответственность за последствия. Кроме того, кайарх оказался в весьма и весьма сомнительной компании.

— Мы все глубоко обеспокоены происшедшим, — продолжала Сингалисса, — и, конечно же, сочувствуем кайарху. Он привез из Порт-Мара знакомого, некоего господина Лоркаса — кажется, так его зовут?

Полное отсутствие реакции со стороны лиссолет выглядело бы дружелюбнее мимолетного движения ее головы. Стелани обратилась к Эфраиму тоном, по звонкости и мелодичности не уступавшим голосу ее матери:

— Кто же так бессердечно с вами обошелся?

За Эфраима ответила Сингалисса:

— В данный момент кайарх предпочитает не вдаваться в подробности.

— Но унижение кайарха оскорбляет нас всех! Мы обязаны разобраться в этой истории.

— Совершенно справедливо, — подтвердила крайке.

Эфраим наблюдал за спектаклем с мрачной улыбкой:

— Мне почти нечего сказать. Я настолько же озадачен, как и вы — пожалуй, больше вашего.

— Больше нашего? — удивилась Стелани. — Мы ничего не знаем.

Сингалисса поспешно вмешалась:

— Кайарх и его знакомый устали от долгого пути — им пора отдохнуть и освежиться.

Снова повернувшись к Эфраиму, она спросила:

— Надо полагать, вы займете почетные покои?

— Не вижу причины нарушать традицию.

Повернувшись, Сингалисса жестом подозвала убеленного сединами широкоплечего служителя — на нем, помимо черной с алыми нашивками ливреи Бен-Буфаров, были черная бархатная треуголка и расшитая серебром мантия из того же материала:

— Агнуа! Принесите кайарху все, что ему потребуется, из Северной башни.

— Сию минуту, ваше благоволение! — старший камергер Агнуа удалился.


Крайке Сингалисса вела Эфраима по сумеречному залу. Со стен взирали многочисленные портреты усопших кайархов — каждый пытался передать потомкам некую сокровенную мудрость напряженным взглядом и движением руки, приподнятой в безмолвном приветствии.

Им преградила дорогу пара высоких, окованных железом дверей с маслянисто-черными чугунными головами горгон — по-видимому, плод мыследействия[10] давно забытого кайарха. Сингалисса остановилась у тяжелых дверей. Эфраим подошел, чтобы распахнуть их, но не мог обнаружить механизм, открывающий замок.

— С вашего позволения, — сухо произнесла Сингалисса и нажала на выпуклую деталь орнамента над головой горгоны. Двери тихо открылись.

Они вошли в длинный вестибюль, напоминавший скорее галерею трофеев. Вдоль стен тянулись массивные полки, заставленные бесчисленными антикварными редкостями, коллекциями, образцами, изделиями из камня, дерева, керамики и стекла, заключенными в хрустальные кубики насекомыми, эскизами, картинами, каллиграфическими декоративными пластинками, Книгами Деяний и тысячами других томов, толстых кожаных папок и монографий. Длинный стол посреди галереи озаряли мягким светом две лампы с зелеными стеклянными абажурами. Портреты кайархов и крайке, висевшие над полками, провожали глазами проходивших внизу.

Галерея трофеев выходила в огромное помещение с высокими сводами и почерневшей от древности деревянной обшивкой стен. Пол устилали ковры с каштановыми и синими узорами на черном фоне. Из высоких узких окон открывался вид на долину.

Крайке указала на дюжину сундуков, стоявших у стены:

— Вещи Дестиана — он полагал, что ему суждено занимать эти покои. Естественно, он раздражен неожиданным поворотом событий.

Сингалисса шагнула к стене и прикоснулась к кнопке. Почти мгновенно появился старший камергер Агнуа:

— Слушаю, ваше благоволение?

— Удалите все, что принадлежит кангу Дестиану.

— Будет сделано, ваше благоволение, — камергер ушел.

— Известно ли вам, как умер Йохайм? — спросил Эфраим.

Крайке с подозрением взглянула на Эфраима и сразу отвела глаза:

— Вам ничего не говорили?

— Я знаю только то, что его убили в стычке с горджетской бандой.

— Мне почти нечего к этому добавить. Йохайм был во главе отряда, изгонявшего горджетских меркменов. Кто-то выстрелил ему в спину. Дестиан собирался организовать ответную вылазку после облачения.

— Дестиан может собрать дружину и совершать вылазки по своему усмотрению. Я ему не помешаю.

— Вы не намерены в них участвовать? — в звучном голосе Сингалиссы появился резковатый ледяной оттенок.

— С моей стороны это было бы глупо — слишком много тайн нуждаются в разъяснении. Кто знает? Неровен час, и мне в спину воткнется горджетская стрела.

— Воля ваша — не мне состязаться с вами в мудрости. Когда вы отдохнете, мы будем в Приемном зале. А теперь, с вашего разрешения, я вас покину.

Эфраим наклонил голову:

— Благодарю за содействие.


Крайке удалилась. Эфраим стоял один в древней гостиной. Воздух наполняли ароматы кожаных переплетов, вощеного дерева и ветхой ткани, с легким привкусом запущенности. Растворив пошире железные ставни, Эфраим выглянул в высокое окно. Наступил зеленый роуэн — долину озарял бледный, усталый свет.

Отвернувшись от окна, Эфраим начал осторожно изучать покои кайарха. Гостиная была меблирована тяжелыми креслами и стульями, подержанными и достаточно удобными, хотя и создававшими впечатление казенной чопорности. У одной стены стояли трехметровые стеллажи с книгами на всевозможные темы. В каких областях эрудиции специализировался Йохайм, каким ремеслом виртуозно владели его руки? Чего стоили догадки Эфраима, если он не помнил своих собственных наклонностей и достижений?

В серванте он обнаружил шеренги бутылей с крепкими напитками — покойный кайарх был не прочь выпить в уединении. На настенных щитах красовались мечи и шпаги — по-видимому, знаменитое оружие, покрытое славой.

Арка трехметровой высоты, настолько узкая, что в ней помещался только один человек, вела в залитый светом восьмиугольный салон с сегментированным стеклянным куполом и каменным полом, устланным зеленым ковром.

Расписные настенные панели изображали виды Шаррода в восьми перспективах — несомненно, кто-то из Бен-Буфаров в незапамятные времена посвятил себя пейзажной живописи. Винтовая лестница поднималась на балкон, соединенный с широкой прогулочной террасой. Напротив салона небольшая прихожая открывалась в гостиную с гардеробом кайарха. В шкафах висели мундиры и церемониальные костюмы, в комодах лежали аккуратные стопки белья и рубашек, на полках были расставлены десятки пар сапог, ботинок, сандалий и комнатных туфель, вощеных и начищенных до блеска. Кайарх Йохайм любил порядок. Личные вещи, одежда и знаки отличия ни о чем не говорили. Эфраим ощущал тревожную подавленность, смешанную с возмущением — все эти наряды и обувь должны были давным-давно убрать!

За высокой дверью гардероба находилась спальня кайарха — относительно небольшое помещение с простым убранством. Кровать с тонким, жестким матрасом напоминала походную кушетку. По мнению Эфраима, спальня оставляла желать лучшего — он не возражал против простоты, но не видел особых достоинств в аскетизме. Короткий коридор вел из спальни в ванную с туалетом, а затем в каморку со столом и одним стулом — трапезную кайарха. Пока Эфраим осматривался в трапезной, грохочущий в нише лифт доставил из подвальной кухни глубокую фарфоровую миску с горячим супом, ломоть хлеба, блюдо с луком-пореем в растительном масле, кусок черновато-коричневого сыра и высокую кружку пива. Впоследствии Эфраим узнал, что трапезная обслуживалась автоматически — закуски обновлялись каждый час. Кайарху никогда не приходилось унижаться, приказывая подать пищу.

Эфраим вспомнил, что голоден, и плотно подкрепился. Выходя из трапезной в коридор, он заметил в конце темного прохода винтовую лестницу. Его отвлекли звуки, доносившиеся из спальни: пара лакеев убирала одежду и обувь покойного кайарха, заменяя их значительно менее разнообразным гардеробом — по-видимому, вещами, оставленными Эфраимом там, где он жил раньше.

— Я приму ванну, — сообщил лакею Эфраим. — Приготовьте мне подходящую одежду.

— Безотлагательно, ваше могущество!

— Кроме того, уберите эту кровать и поставьте что-нибудь пошире и поудобнее.

— Сейчас же, ваше могущество!

Через полчаса Эфраим рассматривал себя в зеркале. На нем были серый сюртук поверх белой рубашки, черные бриджи, черные чулки и черные бархатные туфли — наряд, подходящий для повседневного ношения в замке. Одежда казалась чересчур свободной — за шесть месяцев он потерял в весе.

Эфраим решил узнать, куда вела винтовая лестница в конце коридора. Поднявшись по двадцати ступеням на верхнюю площадку, он открыл дверь, выходившую в другой коридор.

Снаружи дверь казалась частью деревянной обшивки — если бы он закрыл ее за собой, найти ее снова стало бы практически невозможно. Пока Эфраим стоял, рассматривая стену и пытаясь угадать назначение двери, из комнаты в конце коридора появилась лиссолет Стелани. Заметив Эфраима, она задержалась, но потом стала медленно приближаться, глядя в сторону. Зеленые лучи Цирсе, струившиеся через окно-амбразуру у нее за спиной, подсвечивали ее фигуру. Эфраим понял, зачем женщины рунов носили бесцветные полупрозрачные хламиды. Чем ближе подходила девушка, тем отчетливее проступал на ее лице легкий румянец. Смущение? Раздражение? Волнение? Невозможно было угадать, о чем она думала.

Стелани шла — Эфраим стоял и смотрел. Очевидно, лиссолет собиралась проскользнуть мимо, полностью игнорируя его присутствие. Эфраим чуть наклонился, почти готовый обнять ее за талию. Почувствовав его намерение, Стелани сразу остановилась и бросила на него быстрый тревожный взгляд. «Бесспорно, она красива!» — подумал Эфраим. Рунические странности, пожалуй, только усиливали ее привлекательность.

Стелани заговорила, тихо и бесцветно:

— Что заставило вас неожиданно выскочить из мерк-хода? Хотите меня испугать?

— Из мерк-хода? — Эфраим недоуменно оглянулся на приоткрытую панель в стене. — Ах да! Я и не подумал... — Уловив удивление в глазах Стелани, он оборвал себя на полуслове:

— Неважно. Если не возражаете, давайте спустимся в почетные покои. Хотел бы с вами побеседовать.

Он распахнул дверь в стене, но Стелани изумленно отшатнулась:

— Через мерк-ход?

Переводя взгляд с Эфраима на потайной ход и обратно, она не сдержала холодный смешок:

— Вас мое достоинство нисколько не беспокоит?

— Прошу прощения! — торопливо извинился Эфраим. — В последнее время я немного забывчив. Разумеется, пойдем обычной дорогой.

— Как пожелаете, ваше могущество, — Стелани ждала.

Немного поколебавшись, Эфраим, не помнивший планировки замка, направился по коридору в направлении, казавшемся самым логичным путем к парадному входу в покои кайарха.

За спиной прозвучал холодный голос:

— Вашему неотразимому влиянию угодно сперва осмотреть коллекцию гобеленов?

Эфраим остановился и пошел в обратную сторону. Молча обойдя лиссолет, он повернул в другой коридор, выходивший в фойе, откуда широкие каменные ступени, окаймленные тяжеловесными балюстрадами и старинными фонарями из кованого железа, спускались на первый этаж. Эфраим туда и направился — Стелани скромно следовала за ним. Оказавшись в приемном зале, Эфраим задержался на пару секунд, но вспомнил дорогу к покоям кайарха.

Беспрепятственно растворив высокие двери с головами медуз, Эфраим пригласил Стелани войти в галерею трофеев. Закрыв двери, он отодвинул от стола кресло, чтобы лиссолет могла сесть. Обратив к нему уже знакомый взгляд, выражавший язвительное замешательство, Стелани спросила:

— Зачем вы это сделали?

— Чтобы вы могли сесть и отдохнуть — чтобы нам ничто не мешало спокойно говорить.

— Но я не смею сидеть в вашем присутствии, на глазах у ваших предков! — воскликнула Стелани и продолжила вкрадчиво-увещевающим тоном:

— Вы же не хотите, чтобы духи мертвых напустили на меня порчу?

— Конечно, нет. Пройдем в гостиную — там портреты вас не потревожат.

— Опять же, это против всех правил.

Эфраим потерял терпение:

— Вы не желаете со мной говорить? Воля ваша — я вас не задерживаю!

Стелани грациозно прислонилась к краю стола:

— Если кайарх приказывает говорить, я не могу не подчиниться.

— Ни о каком приказе, разумеется, нет речи.

— Что вы желаете обсудить?

— Не знаю, с чего начать. По правде говоря, я в замешательстве. Мне пришлось пережить сотни странных происшествий, я видел тысячи новых лиц, посетил дворец коннатига на Нуменесе... Теперь, по возвращении, обычаи Шаррода мне непривычны.

Стелани уделила полминуты размышлению о затруднении кайарха:

— Действительно, вы кажетесь другим человеком. Раньше вы не допускали ни малейшего нарушения этикета.

— Любопытно! Хотел бы я знать... — рассеянно пробормотал Эфраим. Подняв глаза, он встретил пристальный, изучающий взгляд:

— Так, по-вашему, я изменился?

— Конечно. Если бы я не знала вас с детства, можно было бы подумать, что вас подменили — учитывая, прежде всего, вашу знаменательную забывчивость.

Немного помолчав, Эфраим ответил:

— Должен признаться, мне трудно собраться с мыслями. До вчерашнего дня я даже не подозревал, что стану кайархом. Вернувшись домой, я столкнулся с откровенной неприязнью. Меня это очень расстраивает.

Лиссолет удивилась его простодушию:

— А чего вы ожидали? Сингалисса больше не может называться «крайке» — она потеряла всякое право на пребывание в странге Бен-Буфаров. Я и Дестиан — в том же положении. Нам придется перебираться обратно в старый нудный Дизбах и заново привыкать к деревенской жизни. Здесь мы на вашем содержании. Для нас это печальный поворот событий.

— Если вы не хотите уезжать, я не настаиваю.

Стелани безразлично пожала плечами:

— Никому не интересно, что я обо всем этом думаю.

— Неправда! Меня интересует ваше мнение.

Стелани снова пожала плечами:

— Само собой, я предпочитаю Шаррод Дизбаху.

— Само собой. Расскажите мне — что происходило перед моим исчезновением в Порт-Маре? Что вы помните?

Стелани поморщилась:

— Нашу поездку в Порт-Мар нельзя назвать ни поучительной, ни забавной. Впрочем, в отеле, как вы знаете, умеют соблюдать приличия. Мы решили взять с собой Дестиана и Маэрио и прогуляться к варьете под названием «Волшебный сад» — там давали кукольное представление. Нас предупреждали о невероятной вульгарности городских нравов. Но мы вообразили себя неуязвимо толстокожими и перешли по мосту в Новый город — хотя ни у меня, ни у Дестиана эта вылазка, честно говоря, не вызывала энтузиазма. Вы спросили дорогу у молодого человека — типичного представителя гедонистической городской черни. Кстати, вы его зачем-то с собой привезли. Он провел нас к «Волшебному саду», но представление уже кончилось. Ваш знакомый — Лорта, Лорка? — настаивал на распитии вина, чтобы мы у всех на глазах вливали жидкость в пищеводы, чмокая и булькая. Простите меня за грубость — я предпочитаю выражаться откровенно. Ваш знакомый бесстыдно высмеивал вещи, о которых не имеет ни малейшего представления. Пока вы беседовали с лиссолет Маэрио — достаточно увлеченно, насколько я припоминаю, — этот Лорка возомнил о себе невесть что. Его манеры стали положительно фамильярными — он сделал несколько поистине оскорбительных предложений, простительных исключительно ввиду его полной невменяемости. Мы с Дестианом решили удалиться. Маэрио, однако, осталась с вами. Право, она проявляет чрезмерную терпимость. Когда мы вернулись в отель, кайарх Рианле уже не на шутку беспокоился. Он поручил Дестиану привести Маэрио обратно, каковое поручение Дестиан выполнил, оставив вас наедине с вашим городским приятелем.

— И через несколько минут меня одурманили зельем и отправили блуждать в космос! — воскликнул Эфраим.

— На вашем месте я расспросила бы этого Лорку — или как его там.

— А! — недовольно крякнул Эфраим, — Ему-то зачем было меня травить? Где-то у меня есть враг, способный на самые подлые проделки, но Лоркаса подозревать бессмысленно.

— У вас много врагов, — мягким мелодичным голосом сказала Стелани. — Госсо Горджетский и Сансевери, владетель Торро, оба еще не уплатили вам долг кровной мести и ожидают от вас того же. Крайке Сингалиссу и канга Дестиана ваше возвращение ставит в чрезвычайно неловкое положение. Лиссолет Маэрио обиделась на ваши настойчивые приставания в Порт-Маре. Ни она, ни кайарх Рианле не готовы вас скоро простить. Что касается лиссолет Стелани... — она прервалась и покосилась на Эфраима. От другой девушки Эфраим мог бы ожидать кокетства, но с его собеседницей оно как-то не вязалось.

— Я предпочитаю держать свое мнение при себе. В сложившихся обстоятельствах не совсем ясно, следует ли мне вообще рассматривать возможность тризмы, — закончила Стелани.

— Даже не знаю, что сказать, — пробормотал Эфраим.

Глаза Стелани вспыхнули:

— Вы расстроены, но вас это мало беспокоит! Конечно, теперь наш уговор — несущественная помеха. Вы даже, наверное, о нем не помните!

Эфраим, пытавшийся остановить ее жестом, робко возразил:

— Поймите же, я стал забывчив...

Голос Стелани задрожал:

— По причинам, для меня непостижимым, вы стараетесь причинить мне боль!

— О нет! Вы неправильно меня поняли. Мне трудно разобраться в происходящем, я действительно многого не помню!

Стелани скептически подняла брови, глядя ему в глаза:

— Вы вообще что-нибудь помните?

Эфраим, присевший было в кресло, вскочил на ноги и поспешил в гостиную, но тут же представил себе, что скажет лиссолет, если он предложит ей рюмку ликера, и медленно вернулся к столу.

Стелани следила за каждым его движением:

— Зачем вы вернулись в Шаррод?

Эфраим горько рассмеялся:

— Где еще я мог бы править пределом и рассчитывать на покорность такой красавицы, как вы?

Стелани резко отступила на шаг — лицо ее одновременно побледнело и покрылось красными пятнами. Она повернулась, чтобы выбежать из галереи.

— Подождите! — Эфраим преградил ей дорогу. Лиссолет отшатнулась и съежилась, беззвучно приоткрыв рот, внезапно испуганная и беспомощная. Эфраим сказал:

— Если вы подумывали о тризме, наверное, вы были обо мне хорошего мнения?

Стелани взяла себя в руки:

— Одно из другого не следует. А теперь мне пора.

Она выпорхнула из галереи, призраком пронеслась по коридору и через приемный зал, вспыхнула стройным силуэтом в зеленых лучах Цирсе и пропала.

Эфраим вызвал старшего камергера Агнуа:

— Проводите меня в покои, отведенные высокородному Лоркасу.


Лоркаса поселили на втором этаже башни Минотавра в преувеличенно просторных помещениях. Древние балки поддерживали свод настолько высокий, что в полутьме его невозможно было разглядеть. Толщина стен, покрытых резными каменными плитами — опять же, продуктом мыследействия одного из предков — достигала полутора метров, о чем можно было судить по глубине четырех оконных проемов, обращенных к северным горам. Лоркас стоял спиной к камину, больше трех метров в ширину и почти такой же высоты, где горел непропорционально скромный огонек.

Молодой человек взглянул на Эфраима с горькой усмешкой:

— Как видите, мне совсем не тесно — и есть чему поучиться.

Он указал на длинный ряд массивных застекленных шкафов в полтора человеческих роста, до отказа набитых толстыми папками с красными и синими корешками:

— Диссертации и трактаты, их опровержения, возражения на опровержения, опровержения возражений на опровержения и возражения на опровержения возражений на опровержения — все пронумеровано и снабжено перекрестными ссылками. Если мне не удастся найти пару поленьев, чтобы поддержать огонь, я собираюсь воспользоваться самыми многословными из почтенных трудов.

Как подозревал Эфраим, крайке Сингалисса надеялась поставить на место наглого выскочку из Порт-Мара и научить его должному почтению:

— Если вам здесь неудобно, я прикажу отвести вам другое помещение, нет ничего проще.

— Ни в коем случае! — заявил Лоркас. — Обожаю величественную архитектуру. Жадно впитываю впечатления — теперь воспоминаний хватит на всю жизнь. Подойдите, погрейтесь у моего жалкого очага. Что вам удалось узнать?

— Ничего существенного. Мое возвращение никого не радует.

— Память не пробуждается?

— Я всем чужой, мне все незнакомо.

Лоркас задумался:

— Может быть, полезно было бы навестить ваши бывшие апартаменты, порыться в старых вещах?

Эфраим покачал головой:

— Не хочу.

Он бросился в огромное глубокое кресло, откинулся на спинку и скрестил вытянутые ноги:

— Даже думать об этом не могу.

Эфраим обвел взглядом суровые темные стены:

— Без всякого сомнения, к нашей беседе прислушиваются две или три пары ушей. Замок испещрен мерк-ходами. — Он вскочил на ноги:

— Этим придется заняться!

Они вместе вернулись в покои кайарха. Вещи Дестиана уже убрали. Эфраим прикоснулся к кнопке, чтобы вызвать Агнуа — тот явился и отвесил поклон без особой почтительности. Эфраим улыбнулся:

— Агнуа, в ближайшее время я собираюсь многое изменить в странге Бен-Буфаров. В частности, возможно обновление персонала. Дайте знать вашим подчиненным, что я внимательно оцениваю расторопность и манеры каждого, невзирая на выслугу лет.

— Слушаюсь, ваше могущество! — на этот раз поклон камергера был значительно глубже.

— Кстати, почему в комнатах высокородного Лоркаса не топят надлежащим образом? С моей точки зрения это вопиющее пренебрежение традициями гостеприимства.

Лицо Агнуа порозовело, бугристый нос дернулся в сторону:

— Мне дали понять, ваше могущество... Точнее говоря... По сути дела я допустил оплошность, ваше могущество. Она будет исправлена незамедлительно.

— Одну минуту, я хотел бы обсудить другой вопрос. Насколько я понимаю, вы хорошо знакомы с укладом жизни в странге?

— Лишь в той мере, ваше могущество, в какой это подобает в моем положении и соответствует понятиям о приличии.

— Очень хорошо. Как вы знаете, мне пришлось перенести лишения по причинам, остающимся загадочными. Я намерен добраться до сути дела. Могу ли я рассчитывать на ваше безоговорочное содействие?

Агнуа колебался только долю секунды, после чего горестно вздохнул:

— Я к вашим услугам — как всегда, ваше могущество.

— Прекрасно. А теперь скажите — подслушивает ли нас кто-нибудь в данный момент?

— Насколько мне известно, нет, ваше могущество, — ответил камергер, но тут же неохотно добавил: — Допускаю, что существует такая возможность.

— У кайарха Йохайма был подробный план странга с указанием всех потайных дверей и мерк-ходов, — Эфраим блефовал, допуская, что среди огромного множества записей и документов, бережно хранившихся в замке, неизбежно должна была оказаться такая схема. — Принесите мне этот план, я хотел бы его изучить.

— Слушаюсь, ваше могущество. Потребуется, однако, ключ от секретера.

— Разумеется. Где ключ кайарха Йохайма?

Агнуа моргнул:

— Возможно, в распоряжении крайке.

— Что сейчас делает крайке Сингалисса?

— Освежается[11] в своих покоях.

Эфраим нетерпеливо шагнул к двери:

— Проведите меня к ней. Нам нужно поговорить.

— Ваше могущество, вы повелеваете мне указывать вам дорогу?

— Да-да, ступайте вперед.

Агнуа поклонился, развернулся по-военному и повел Эфраима — сначала в большой приемный зал, потом вверх по лестнице и по коридору к башне Джагер, где он остановился перед высокой дверью с гранатово-красными кристаллами, орнаментально выступавшими из резных деревянных панелей. По сигналу Эфраима камергер нажал на центральный кристалл — дверь широко распахнулась, Агнуа отошел в сторону. Эфраим решительно промаршировал в фойе личных покоев крайке. Прибежала горничная, быстро присевшая в грациозном реверансе:

— Что прикажете, ваше могущество?

— Позовите ее благоволение. Немедленно.

Горничная колебалась, но, испугавшись выражения на лице Эфраима, исчезла там, откуда появилась. Минута шла за минутой. Несмотря на приглушенное восклицание камергера, Эфраим толкнул рукой дверь, ведущую во внутренние покои.

Он оказался в продолговатой гостиной, меблированной канапе и столешницами из позолоченного дерева и украшенной красно-зелеными настенными коврами. В боковом арочном проеме ему почудилось какое-то движение. Быстро пройдя под аркой, Эфраим застал крайке Сингалиссу у небольшого встроенного в стену шкафчика. Увидев кайарха, крайке поспешно засунула в шкафчик небольшой предмет и захлопнула дверцу.

Раздраженно повернувшись к Эфраиму, Сингалисса обожгла его возмущенным взглядом:

— Ваше могущество изволили забыть о приличиях?

— Бросьте притворяться, — сказал Эфраим. — Откройте сейф.

Угловатое лицо Сингалиссы окаменело:

— В секретере — только мои личные драгоценности.

Эфраим подозвал Агнуа:

— Принесите топор. Сейчас же.

Камергер поклонился. Сингалисса издала нечленораздельный звук и, повернувшись к стене, нажала потайную кнопку. Дверца шкафчика открылась. Эфраим обратился к Агнуа:

— Выложите на стол все, что найдете внутри.

Агнуа осторожно извлек содержимое секретера — стопку кожаных папок. Сверху лежал ажурный чугунный ключ, инкрустированный серебром. Эфраим поднял его:

— Что это?

— Ключ от секретера кайарха.

— А остальное?

— Мои личные бумаги, — стальным голосом отозвалась Сингалисса. — Договоры о тризме, свидетельства о рождении канга и лиссолет.

Эфраим бегло просмотрел папки. В первой же нашелся подробный архитектурный план. Эфраим посмотрел на Сингалиссу, та холодно уставилась на него. Эфраим снова подозвал камергера:

— Проверьте содержимое этих папок. Верните ее влиянию упомянутые ею документы. Остальные бумаги отложите в сторону.

Сингалисса опустилась в кресло и застыла. Наклонившись над столом, тяжеловесный Агнуа бесшумно раскладывал пергаментные листы — воплощение скромности и почтения. Закончив, он отодвинул небольшую стопу:

— Эти документы относятся к личным делам крайке. Остальные надлежит хранить в секретере кайарха.

— Возьмите их.

Попрощавшись с Сингалиссой ледяным кивком, Эфраим покинул ее комнаты.

Мато Лоркас все еще был там, где его оставили — в огромном кресле с обтянутой кожей спинкой. Молодой человек изучал историю войн между Шарродом и соседним пределом под наименованием Слаунт, находившимся в восьмидесяти километрах к югу. Заметив возвращение Эфраима и камергера, Лоркас отложил увесистый том и поднялся на ноги:

— Какие у вас новости?

— Я нашел, что ожидал найти. Крайке не намерена признавать поражение — с ней еще придется повозиться.

Эфраим подошел к секретеру кайарха, вставил ключ и широко распахнул тяжелые дверцы. Некоторое время он разглядывал содержимое — пачки документов, учетные книги, сертификаты, рукописные хроники — но скоро потерял интерес:

— Когда-нибудь придется заняться и этим. А сейчас...

Эфраим повернулся ко входу, где безмолвно, как предмет мебели, стоял навытяжку старший камергер:

— Агнуа!

— Слушаю, ваше могущество.

— Если вы считаете, что способны верно служить мне и только мне, можете оставаться в своей должности. Если нет, немедленно сложите с себя все полномочия и обязанности — и я ни в чем вас не стану винить.

Агнуа тихо произнес:

— Я служил кайарху Йохайму много лет. Ему нечем было меня упрекнуть. Я продолжу служить законному кайарху.

— Очень хорошо. Найдите подходящие материалы и подготовьте эскиз странга Бен-Буфаров с обозначением помещений, занимаемых тризметами покойного кайарха.

— Немедленно этим займусь, ваше могущество.

Эфраим подошел к массивному центральному столу галереи, уселся за него и принялся изучать документы, экспроприированные у Сингалиссы. Он нашел нечто напоминавшее церемониальный протокол, удостоверявший наследственные права представителей рода Бен-Буфаров — список, начинавшийся с глубокой древности и кончавшийся его именем. Неудобочитаемая надпись в традиционном руническом стиле, собственноручно сделанная кайархом Йохаймом, заверяла, что Эфраим, сын крайке Альферики из Заоблачного странга Джентов,[12] является его наследником. В другой папке содержалась переписка кайарха Йохайма и кайарха Рианле Эккордского. Последние письма относились к предложению Рианле, просившего Йохайма уступить Эккорду земельный участок, известный под наименованием Дван-Джар — «отрог Шорохов» — в качестве возмещения за согласие Рианле на тризму канга Эфраима и лиссолет Маэрио. Йохайм вежливо отказывался, ссылаясь на продолжающееся рассмотрение вопроса о тризме Эфраима и Стелани, а также на невозможность передачи Дван-Джара другому владельцу по причинам, хорошо известным Рианле.

Эфраим поднял голову и спросил камергера:

— Зачем Рианле понадобился Дван-Джар?

Агнуа задумчиво уставился в потолок:

— Причина всегда одна и та же, ваше могущество. Кайарх Эккордский во что бы то ни стало желает построить заоблачную обитель на Саашинском утесе, откуда рукой подать до Бельродского странга. Как вы знаете, кайарх Йохайм отказался удовлетворить этот каприз Рианле в связи с непреложностью древнего договора, заключенного с фвай-чи.

— Фвай-чи? При чем тут фвай-чи?

— На отроге Шорохов находится одна из их святынь,[13] ваше могущество, — Агнуа говорил монотонно, как если бы раз и навсегда решил не выражать никакого удивления по поводу неосведомленности молодого кайарха.

— Да-да, конечно, — Эфраим открыл третью папку. В ней находилась подборка архитектурных чертежей, изображавших различные аспекты странга Бен-Буфаров. Стоявший поодаль Агнуа отвел глаза в сторону, всем видом показывая, что его эти чертежи совершенно не интересуют. «Ага! — подумал Эфраим. — Вот они, планы тайных ходов моего замка!»

На подробных чертежах было много непонятных обозначений. Крайке Сингалисса могла изготовить копии этих планов. По меньшей мере, она неоднократно изучала и запоминала расположение мерк-ходов — в их лабиринте Сингалисса, конечно же, ориентировалась не хуже, чем в общедоступных коридорах.

— Пока все, других вопросов нет, — сказал Эфраим старшему камергеру. — Ни в коем случае ни с кем не обсуждайте мои дела! Если у вас будут что-нибудь спрашивать, отвечайте, что кайарх недвусмысленно запретил вам вступать в разговоры, делать намеки и распространять слухи!

— Как прикажете, ваше могущество! — выцветшие голубые глаза Агнуа снова поднялись к потолку. — Ваше могущество, разрешите мне взять на себя такую смелость и поделиться с вами одним соображением. С тех пор, как скоропостижно скончался кайарх Йохайм, состояние дел в странге Бен-Буфаров оставляет желать лучшего, хотя крайке Сингалисса, несомненно, оказывала положительное влияние.

Камергер помолчал в нерешительности, после чего заговорил так, будто некая непреодолимая сила заставляла слова срываться с языка вопреки его воле:

— Ваше возвращение, естественно, нарушило планы кайарха Рианле, и с вашей стороны я не стал бы полагаться на его заверения в дружелюбии.

Эфраим попытался придать лицу понимающее и недоумевающее выражение одновременно:

— Я не сделал ничего, чтобы восстановить против себя Рианле — во всяком случае намеренно.

— По всей вероятности это именно так, но с точки зрения Рианле преднамеренность или непреднамеренность не имеют никакого значения, если действия препятствуют достижению его целей. По сути дела, вы аннулировали тризму между кангом Дестианом и лиссолет Маэрио, а Рианле больше не сможет воспользоваться преимуществами тризмы между ним и крайке Сингалиссой.

— Он настолько высоко ценит Дван-Джар?

— По всей видимости, ваше могущество.

Эфраим уже почти не пытался скрыть невежество:

— Значит, он может напасть на Шаррод?

— С его стороны следует ожидать чего угодно.

Эфраим жестом отпустил камергера — тот поклонился и ушел.

Исп перешел в умбер. Эфраим и Лоркас приступили к терпеливому изучению планов странга Бен-Буфаров, снова и снова прослеживая головоломные пересечения потайных ходов, составляя упрощенные схемы и снабжая их своими обозначениями. Винтовая лестница в конце коридора за трапезной, по-видимому, просто-напросто сокращала путь из покоев кайарха на второй этаж башни Джагер. Настоящие мерк-ходы радиально распространялись из небольшого круглого помещения рядом с парадной гостиной — эти узкие туннели пронизывали все стены замка, пересекаясь и соединяясь, поднимаясь и спускаясь. На схемах каждый мерк-ход был заштрихован цветными полосками того или иного оттенка — каждый позволял подглядывать и подслушивать за происходящим в жилых апартаментах, коридорах и залах, пользуясь всевозможными глазками, перископами, решетками вентиляционных отверстий и увеличительными видоискателями.

От бывших покоев канга Эфраима и из комнат канга Дестиана тоже отходили радиальные туннели, но менее многочисленные, причем в них можно было тайно проникать из мерк-ходов кайарха. Мрачно поежившись, Эфраим вообразил себя в нелепом рогатом шлеме с маской, целенаправленно шагающего по секретным коридорам. Чьи комнаты он посещал во мраке, внезапно отодвигая потайную дверь? Он представил себе лицо лиссолет Стелани, бледное и напряженное, с горящими черными глазами и полуоткрытым ртом, выражающее эмоции, невыразимые для нее самой...

Эфраим вернулся к изучению красной папки и в десятый раз просмотрел сопровождавший планы перечень обозначений с подробными описаниями замков и пружин, открывавших замаскированные выходы, а также устройств сигнализации, предупреждавших кайарха о попытках использования мерк-ходов без его ведома. Выход в гостиную из круглого помещения «Скарлатто», где начинались туннели, преграждала железная дверь, защищавшая кайарха от вторжения. Другие подобные двери блокировали стратегически важные узловые пересечения проходов.

Вынужденные довольствоваться поверхностным знакомством с лабиринтом, Эфраим и Лоркас встали из-за стола, прошли в парадную гостиную и остановились у внутренней стены. Наступила тяжелая тишина.

— Кто знает? — пробормотал Лоркас. — Все может быть... Не исключено, что нас ожидает подвох — волчья яма, ядовитая паутина... Скорее всего, меня просто подавляет общая атмосфера вашего замка. В конце концов, руны не убивают — пока не наступит мерк.

Эфраим ответил нетерпеливым жестом — Лоркас точно выразил мысли, носившиеся у него в голове. Подойдя к стене, он нажал на несколько декоративных выступов в последовательности, указанной на плане. Незаметная потайная дверь дрогнула и отодвинулась в сторону. Они поднялись по каменной лестнице на круглую площадку Скарлатто. Звуки шагов поглощались темно-багровыми ковровыми дорожками, под сводом горела люстра из двадцати точечных светильников. Из каждой панели покрытой черной и красной эмалью стенной обшивки выступало барельефное, почти плоское мраморное изображение мужского шлема-маски. Каждый барельеф напоминал лицо, искаженное той или иной преувеличенной эмоцией, на каждом была надпись, высеченная неизвестными иероглифами. В шести нишах поблескивали зеркала и экраны, позволявшие наблюдать за парадной гостиной с разных точек зрения. Лоркас тихо спросил голосом, дополнительно приглушенным акустическими особенностями помещения:

— Вы замечаете запах?

— Пахнет коврами... пылью.

— У меня чуткое обоняние. Я различаю аромат духов — точнее, травяной эссенции.

Застывшие под мертвенными лучами светильников, они напоминали два безжизненных манекена.

Лоркас снова нарушил молчание:

— Той же травяной эссенцией пахнет, когда мимо проходит Сингалисса.

— По-вашему, она здесь была?

— Совсем недавно — подглядывала, слушала, пока мы обсуждали планы замка. Железная дверь на лестницу открыта настежь.

— Мы ее закроем. А теперь мне пора спать. Позже мы запрем на замки все остальные двери в проходах, чтобы тут больше никто не бродил и не шпионил.

— Предоставьте это мне! Мне страшно интересно, и я совсем еще не устал.

— Воля ваша. Учтите, крайке могла установить свою собственную сигнализацию.

— Я буду предельно осторожен.



Глава 7


Эфраим проснулся в спальне кайарха и лежал в полутьме. Часы на камине показывали, что наступил ауд, но Фурад и Маддар должны были скоро зайти, уступив небо прохладному испу. Второй циферблат часов указывал суточное порт-марское время — Эфраим проспал семь часов, больше, чем намеревался.

Глядя на высокий свод, Эфраим размышлял о положении, в котором он очутился. Его преимущества можно было пересчитать по пальцам. Он правил прекрасной горной долиной из замка, полного очарования древности. Ему удалось, как минимум, частично нарушить планы врага — или врагов. Теперь неприятелю — неприятельнице, неприятелям? — тоже приходилось поломать голову. Следовало ли терпеть дальнейшее пребывание противников в странге Бен-Буфаров? Если да, с какой целью? Эти люди были с ним в Порт-Маре, когда его лишили памяти... Одна эта мысль заставила Эфраима задрожать от ярости и вскочить с постели.

Он выкупался и позавтракал — если это можно было назвать завтраком — холодным мясом с хлебом и фруктами, найденными в трапезной. Не понимая обычаи рунов, такое меню можно было бы счесть намеренным оскорблением... Эфраим задумался о введении новшеств. Почему руны должны вести себя с преувеличенной брезгливостью, когда триллионы других людей пируют веселыми компаниями, нисколько не обеспокоенные неприличностью поглощения пищи? Но нарушение традиций в одиночку вызвало бы лишь отвращение и осуждение. Решение проблемы приходилось отложить.

В шкафах гардеробной Эфраим нашел одежду, оставленную им, по-видимому, шесть месяцев тому назад — на его взгляд одежды было немного, и она отличалась чрезмерной веселостью расцветки. Он снял с вешалки и рассмотрел кафтан горчичного цвета с черной узорчатой вышивкой и алой подкладкой — щегольской наряд, несомненно подчеркивавший достоинства внешности молодого канга в дружеской обстановке.

Хмыкнув, Эфраим перешел к изучению других костюмов. Теперь он пожалел о том, что не уделил больше внимания гардеробу кайарха Йохайма. Он успел лишь мельком взглянуть на него — осталось только общее впечатление подобающей владетелю сдержанной элегантности.

Эфраим задумчиво вышел в парадную гостиную и вызвал Агнуа. Камергер был чем-то смущен — его бледно-голубые глаза бегали и, пока он кланялся, пальцы его больших холеных рук нервно сжимались, будто он разминал в кулаках комки глины.

Прежде чем Эфраим успел к нему обратиться, Агнуа торопливо произнес:

— Ваше могущество, эйодархи Шаррода просят предоставить им аудиенцию в кратчайшие возможные сроки. Если это устроит ваше могущество, они желают встретиться с вами через два часа.

— Аудиенция подождет! — прорычал Эфраим. — Следуйте за мной.

Он провел Агнуа в гардеробную, встал посреди комнаты и остановил на лице камергера холодный взгляд, заставивший того испуганно моргнуть:

— Как вы знаете, меня не было в Шарроде почти шесть месяцев.

— Так точно, ваше могущество.

— Мне пришлось пережить немало неприятностей, в том числе инцидент, вызвавший частичную потерю памяти. Я говорю об этом, полагаясь на ваше умение держать язык за зубами.

— Естественно, я сделаю все, что в моих силах, чтобы оправдать доверие вашего могущества, — запинаясь, проговорил Агнуа.

— Я забыл многие тонкости и детали рунических обычаев и вынужден пользоваться вашей помощью. Например, возможно ли, чтобы эти костюмы составляли весь мой гардероб?

Агнуа облизал губы:

— Нет, ваше могущество. Крайке выбрала отдельные предметы одежды. Их принесли сюда.

— Я это носил, будучи кангом?

— Да, ваше могущество.

— Эти наряды отличаются щегольским, даже экстравагантным покроем. Считаете ли вы, что они подобают человеку моего сана?

Агнуа потянул себя за кончик бледного длинного носа:

— Не совсем, ваше могущество.

— Если бы я появился перед эйодархами в одном из этих костюмов, они сочли бы мое поведение легкомысленным и безответственным, не так ли? Обо мне стали бы говорить за спиной, что я — невоспитанный юнец, недостойный занимать высокую должность кайарха.

— Подозреваю, что вы правы.

— Каковы, в точности, были указания Сингалиссы?

— Она приказала перенести эту одежду в вашу гардеробную. Она заметила также, что предоставление вам каких-либо рекомендаций, противоречащих предпочтениям вашего могущества, выглядело бы непростительной вольностью как с вашей точки зрения, так и с точки зрения самой крайке Сингалиссы.

— По сути дела она хотела, чтобы вы помогли мне свалять дурака. А затем вызвала эйодархов, настаивающих на аудиенции.

Агнуа торопливо оправдывался:

— Вы справедливо оценили ситуацию, ваше могущество, но...

Эфраим оборвал его:

— Отложите аудиенцию. Объясните эйодархам, что я должен разобраться в событиях последних месяцев. Далее: уберите эти наряды. Поручите портным изготовить для меня надлежащий гардероб. Тем временем принесите что-нибудь подходящее из моей старой одежды.

— Будет сделано, ваше могущество.

— Кроме того, проинформируйте персонал о том, что Сингалисса больше не уполномочена давать указания. Мне надоели мелкие интриги. Никакая она не «крайке» — с этой минуты ее надлежит величать как положено, «вирховессой Дизбахской»!

— Слушаюсь, ваше могущество.

— И наконец — Агнуа, меня поражает то, что вы не позаботились известить меня о намерениях Сингалиссы.

Доведенный до отчаяния камергер взмолился:

— Ваше могущество, за долгие годы я привык беспрекословно выполнять поручения высокородной Сингалиссы. Тем не менее, так или иначе я намеревался защитить достоинство вашего могущества. Моя ли вина в том, что вы разгадали умысел прежде, чем у меня появилась возможность что-либо предпринять?

Эфраим сухо кивнул:

— Найдите мне подходящую одежду на ближайшее время.


Одевшись, Эфраим вышел в парадную гостиную, будучи почти уверен, что встретит Мато Лоркаса. Но гостиная пустовала. Постояв в нерешительности у стола, Эфраим обернулся — вернулся Агнуа. Эфраим опустился в кресло:

— Скажите, как умер кайарх Йохайм?

— Ваше могущество, никто ничего толком не знает. Семафоры предупредили о вторжении горджетских меркменов, спускавшихся верхом с Тассенберга. Кайарх выслал вперед два отряда, чтобы те окружили их с флангов, а сам возглавил третий, собираясь наказать наглецов. Меркмены бросились в Субанский лес и стали удирать вверх по теснинам Хоризуке. Шарды пустились в погоню. Внезапно со всех сторон открыли шквальный огонь горджетские стволы — наши отряды попали в засаду. Йохайм приказал отступать, и шарды с боем прорвались вниз по ущелью. Где-то по пути Йохайму в спину вонзилась стрела — так он погиб.

— В спину? Йохайм бежал, повернувшись спиной к врагу? В это трудно поверить!

— Насколько я понимаю, он занял позицию на пригорке, командуя перемещениями шарродских войск. Надо полагать, меркмен прокрался по скалам у него за спиной.

— Кто был этот меркмен? Какого ранга?

— Его не удалось убить или поймать, ваше могущество. По сути дела его никто даже не видел. Канг Дестиан взял на себя командование отрядами и привел их обратно в Эсх без дальнейших злоключений. И в Шарроде, и в Горджетто все ожидают ответного удара. В Горджетто объявлено военное положение.

Ярость, вызванная бессилием неведения, душила Эфраима. Он тяжело опустил кулаки на ручки кресла:

— Я натыкаюсь на стены, как слепой шут гороховый! Нужны дополнительные сведения, я должен разобраться в местной политике!

— Ваше могущество, этим можно заняться без промедления. Достаточно обратиться к архивам — или, если вы предпочитаете, к кайархальным пандектам. Они в томах с красными и зелеными переплетами, на полке в конце галереи, — с готовностью отозвался Агнуа, надеясь, что Эфраим забудет наконец о недоразумении в гардеробной.


Три часа Эфраим изучал историю Шаррода. Распри между Горджетто и Шарродом продолжались веками. Пределы-соперники наносили друг другу тяжелые потери. Эккорд изредка был союзником Шаррода, иногда — противником, а в последние годы стремительно наращивал военную мощь и теперь превосходил Шаррод численностью бойцов. Дизбах занимал небольшую тенистую долину в верховьях Гартфанга — этот предел не оказывал заметного влияния на местное равновесие сил, хотя дизбы издавна пользовались репутацией опасных интриганов, а их женщины слыли ведьмами.

Эфраим проследил генеалогию самых высокопоставленных эйодархов Шаррода и кое-что узнал о тризмах, объединявших местную знать с другими пределами. Он нашел сведения о себе — о своем участии в маневрах, учениях и походах, о том, что его считали храбрым, настойчивым, хотя и несколько самонадеянным наследником. Оказалось, что в стремлении проводить реформы Эфраим нередко вступал в пререкания с Йохаймом, настаивавшим на сохранении традиций.

Он прочел о своей матери, крайке Альферике, утонувшей во время посещения Эккорда, когда ее лодка опрокинулась на озере Зуле. В списке присутствовавших при погребении значилась лиссолет Сингалисса из странга Урру в Дизбахе. Вскоре после этого Йохайм заключил новую тризму, и Сингалисса переехала в странг Бен-Буфаров вместе со своими детьми, Дестианом и Стелани, зачатыми внетризменно — что не считалось среди рунов чем-то необычным и не влекло за собой никаких последствий.

Перенасытившись новыми фактами, Эфраим отложил пандекты, встал, потянулся и стал медленно прохаживаться по парадной гостиной. Услышав какой-то звук, он обернулся, ожидая увидеть Мато Лоркаса, но обнаружил лишь камергера Агнуа. Эфраим вернулся к размышлениям. Необходимо было принять окончательное решение по поводу высокородной Сингалиссы. Она пыталась похитить и скрыть ряд важнейших документов. Кроме того, она пыталась поставить его в затруднительное и унизительное положение. Если он ограничится презрением, Сингалисса, несомненно, продолжит плести интриги. Тем не менее — именно потому, что Сингалисса вызывала отвращение — Эфраим чувствовал непреодолимое нежелание подвергать ее суровому наказанию. Равновесие преступления и приговора создает некую близость, некое взаимопонимание между наказывающим и наказуемым, подобное близости мучителя и жертвы. Тем не менее, он вынужден был как-то реагировать на провокации — иначе Сингалисса сочла бы его трусливым ничтожеством.

— Агнуа, я принял решение. Высокородную Сингалиссу надлежит переселить из апартаментов, занимаемых ею в настоящее время, в помещения, отведенные моему другу Лоркасу, а его благородию Лоркасу должны быть предоставлены более комфортабельные покои в башне Джагер. Займитесь этим сейчас же, я не потерплю никаких задержек.

— Ваше приказание будет выполнено! Смею ли я сделать замечание?

— Я вас слушаю.

— Почему бы не сослать ее восвояси, в Дизбах? В странге Урру вирховесса будет на безопасном расстоянии от Шаррода.

— Разумное предложение. Но Сингалисса вряд ли останется в Дизбахе — вместо этого она посвятит себя изобретению всевозможных каверз, подстерегающих меня на каждом шагу. Здесь она по меньшей мере у меня на виду. Опять же, я еще не знаю, кто учинил надо мной подлую расправу шесть месяцев тому назад. Выгнать Сингалиссу я успею, когда узнаю правду. Кроме того... — Эфраим замялся. Вместе с Сингалиссой, несомненно, уехала бы и лиссолет Стелани. Но обсуждать эту сторону вопроса с камергером Эфраим не собирался.

Заложив руки за спину, он расхаживал взад и вперед по гостиной: что было известно Агнуа о «деяниях мерка», совершавшихся в замке? Что Агнуа мог бы поведать ему о Стелани? Как Стелани вела себя, когда наступал мерк? Закрывала ли она двери и ставни на засовы — как полагалось поступать пугливым девушкам? Кстати, где Стелани и что она делает?

Эфраим спросил:

— Где находится Мато Лоркас?

— Сопровождает лиссолет Стелани. Они гуляют в саду Скорбных Ароматов.

Эфраим крякнул и снова стал мерить шагами гостиную. Следовало ожидать такого развития событий. Отрывистым жестом он приказал камергеру спешить:

— Немедленно проследите за переселением высокородной Сингалиссы. В объяснениях нет необходимости — я отдал простые, недвусмысленные указания. Нет, постойте! Можете сказать, что я разгневался на нее за выбор бесполезных старых тряпок для моего гардероба.

— Слушаюсь, ваше могущество, — Агнуа торопливо покинул покои кайарха. Эфраим почти сразу же последовал за ним. Пройдя через безмолвный приемный зал, он вышел на террасу. Перед ним раскинулись горные просторы, безмятежные под неярким небом умбера. Навстречу уже спешил вверх по ступеням Мато Лоркас.

— Привет, привет! — приговаривал Лоркас с неестественной, на взгляд Эфраима, веселостью, вероятно призванной скрыть нервное возбуждение. — Спать вы горазды! Я уже стал беспокоиться.

— Я давно проснулся. А вы что делали?

— Много чего! Исследовал ходы, начинающиеся в Скарлатто. К вашему сведению — туннели, ведущие к апартаментам высокородной Сингалиссы и лиссолет Стелани, наглухо закрыты свежей кирпичной кладкой. С наступлением мерка вам придется обратить благосклонное внимание на других прелестниц.

— Сингалисса не теряла времени зря.

— Она переоценивает обаяние своего драгоценного тела, — заметил Лоркас. — Стелани — другое дело.

— Судя по всему, вам тоже придется прибегнуть к неруническим методам ухаживания, — угрюмо отозвался Эфраим.

— Ха-ха! Легче пробить головой кирпичную кладку! И все же — препятствия меня только раззадоривают. Так или иначе, я не отступлю. Если я добьюсь успеха — представляете, какое это будет торжество свободомыслия?

— Представляю. В качестве предварительной разведки почему бы вам не пригласить Стелани отобедать с вами?

— О, разведку я уже произвел в Порт-Маре — тому шесть месяцев, как я напоролся на колючую проволоку под током. В каком-то смысле я и Стелани — старые знакомые.

Из-под арки приемного зала вышел Агнуа в бархатной треуголке, символизировавшей его почтенную должность. Морщинистое лицо старого камергера осунулось. Он отдал честь Эфраиму, приподняв треуголку:

— Высокородная Сингалисса уверяет, что чрезвычайно расстроена вашим приказом и находит его не поддающимся пониманию.

— Вы передали ей мое замечание по поводу гардероба?

— Передал, ваше могущество — она отказывается усмотреть в своих действиях какой-либо проступок. Она уверена в том, что вы снизойдете к ее просьбе и примете ее во время церемонии вдохновений,[14] чтобы обсудить ее положение.

— Приму, — согласился Эфраим. — Скажем, через пару часов, когда умбер перейдет в зеленый роуэн — если верить большим часам над аркой.

— Через два часа, ваше могущество? Высокородная Сингалисса прибегла к самым настойчивым выражениям и желает немедленно воспользоваться преимуществами доступа к вашей мудрости.

— Настойчивые желания Сингалиссы подозрительны, — отрезал Эфраим. — Двух часов вполне достаточно, чтобы вы успели подыскать подобающие костюмы для меня и благородного Мато Лоркаса. Кроме того, мне еще нужно сделать некоторые приготовления.

Агнуа удалился, растерянный и возмущенный. В десятый раз Эфраим спросил себя: не предусмотрительнее ли было бы его уволить? Знания и опыт Агнуа делали его почти незаменимым — но старший камергер слишком часто колебался и подпадал под влияние личности, устроившей ему последний разнос.

Эфраим обратился к Лоркасу:

— Вы хотели бы присутствовать на церемонии вдохновений, не правда ли?

— Конечно! Это было бы незабываемым переживанием — одним из многих, осмелюсь заметить.

— Тогда приходите в парадную гостиную через два часа. Кстати, ваши комнаты теперь в башне Джагер. А Сингалисса переселится в то подземелье, куда вас бросили, — Эфраим широко улыбнулся. — Надеюсь, это послужит ей уроком. Вздумала шутки шутить с кайархом!

— Не думаю, что этим дело кончится, — возразил Лоркас. — Вам и не снились трюки, знакомые Сингалиссе с детства. На вашем месте перед тем, как ложиться спать, я проверял бы, не притаилась ли змея под простыней.

— Да, — перестал улыбаться Эфраим. — Вы совершенно правы.

Он зашел в замок, пересек приемный зал и углубился в портретную галерею, но вместо того, чтобы зайти к себе, повернул в боковой коридор, выложенный коричневой и белой плиткой, и таким образом попал в помещение, служившее одновременно канцелярией, казначейством и хозяйственным управлением странга. На скамье у боковой стены стояло древнее устройство связи.

Эфраим закрыл за собой дверь — на замок. Порывшись в книге кодов связи, он нажал несколько потертых клавиш с почти неразборчивыми символами. Экран озарился бледным светом, потом внезапно оживился зазубренными карминово-красными расходящимися кругами — где-то звучал вызов.

Прошло три-четыре минуты. Эфраим терпеливо сидел на стуле перед экраном. На расторопность в данном случае рассчитывать было бы глупо.

Экран окрасился в зеленый цвет. На зеленом фоне возникла россыпь размножающихся и сливающихся светлых точек, превратившаяся в голову бледного старика с зачесанными за уши редкими прядями белых волос. Патриарх уставился на Эфраима наполовину враждебным, наполовину близоруким взглядом и прохрипел голосом, напоминавшим вздохи испорченного водопроводного крана:

— Кто вызывает странг Горганс, и с какой целью?

— Эфраим, кайарх Шарродский. Я желаю говорить с вашим владетелем, кайархом.

— Я сообщу о желании вашего могущества.

Прошло еще пять минут, после чего экран заполнило массивное меднокожее лицо с огромным носом-клювом и выступающим квадратным подбородком:

— Кайарх Эфраим, ты вернулся в Шаррод. Зачем ты меня зовешь? Шаррод и Горджетто не ведут переговоров больше ста лет.

— Кайарх Госсо, я потревожил вас потому, что мне нужны сведения. Пока меня не было, горджетские меркмены проникли в мой предел. Во время последовавшей стычки погиб кайарх Йохайм — ему в спину вонзилась стрела.

Глаза Госсо сощурились, превратившись в ледяные голубые щели:

— Может быть и так. Что с того? Мы готовы к натиску. Посылай своих меркменов — мы их посадим на колья, расставленные вдоль хребта. Собирай своих эйодархов, наступай с открытым забралом. Мы встретим тебя — равные равных — и лучшие сыны Шаррода захлебнутся кровью.

— Госсо, меня не интересуют изъявления ваших чувств. Я позвонил не для того, чтобы выслушивать высокопарные угрозы.

Голос Госсо опустился на октаву:

— Зачем же ты звонишь?

— Обстоятельства смерти кайарха Йохайма кажутся мне сомнительными. Командуя тремя отрядами шардов, оборонявшихся от горджетских стрелков, он находился в тылу. Трудно предположить, что Йохайм повернулся спиной к неприятелю. Достоверно ли известно, что кто-то из ваших меркменов застрелил кайарха Йохайма?

— Никто из моих людей не притязает на этот подвиг, — прогремел Госсо. — Я долго наводил справки, но впустую.

— Подозрительная ситуация.

— С твоей точки зрения? Несомненно! — веки Госсо слегка расслабились, он даже перестал угрожающе клониться к экрану, откинувшись на спинку кресла. — А ты где был во время стычки?

— Далеко, очень далеко. Во дворце коннатига на Нуменесе. Я узнал много нового, и в частности понял следующее: горджетские вылазки в Шаррод и нападения шардов на Горджетто обходятся нам обоим слишком дорого, катастрофически дорого. Предлагаю перемирие.

Жилистый рот Госсо растянулся, обнажив зубы — Эфраим не сразу понял, что это была не усмешка, а гримаса напряженного размышления.

— Твое наблюдение достаточно верно, — сказал наконец Госсо. — И в Горджетто, и в Шарроде почти никто не доживает до преклонного возраста. Все мы умрем, однако, рано или поздно. Если я откажу воинам Горджетто в радости причинять горе и разрушение шардам, чем они станут заниматься?

— У меня свои проблемы. Уверен, что вы способны найти достойный выход из положения.

Госсо склонил голову набок:

— Безделье и скука доводят бойцов до бешенства. Регулярные вылазки выпускают пар из котла, становится легче жить.

Эфраим сухо произнес:

— Каждого, кто подвергает сомнению ваш авторитет, можете известить о том, что я бесповоротно решил положить конец междоусобице. Я предложил почетный мир, но поголовная мобилизация в Шарроде приведет к полному уничтожению Горджетто. Изучая пандекты, я понял, что у меня есть такая возможность, хотя тотальная война унесет много жизней — прежде всего горджетских жизней, так как наши паруса преобладают в воздухе. Перемирие выгоднее с любой точки зрения.

Госсо отделался язвительным смешком:

— На первый взгляд может быть и так. Не забывай, однако — тысячу лет мы ликовали, насаживая шардов на копья! В Горджетто мальчик не становится мужчиной, пока не прикончит своего первого шарда. И все же... Твои побуждения понятны. Я подумаю.


Салон вдохновений и неофициальных приемов находился на третьем этаже приземистой башни Арджер-Скирд. Эфраим ожидал увидеть помещение умеренных пропорций, но перед ним открылся зал больше двадцати метров в длину и не меньше двенадцати метров в ширину, с полом, выложенным плитами черного и белого мрамора. Шесть высоких окон пропускали странный оливково-зеленый свет, характерный для перехода от умбера к зеленому роуэну. Мраморные пилястры делили стены на несколько неглубоких ниш, отделанных известью, пропитанной акварелью светлого коричневато-оранжевого оттенка. Во всех нишах стояли массивные полированные вазы метровой высоты, вырезанные из черно-коричневого порфира — плоды мыследействия. Из наполнявшего вазы чистого белого песка торчали лишенные запаха пучки сухой травы. По четырем сторонам стола трехметровой ширины и семиметровой длины были расставлены четыре скоромные ширмы. Напротив каждой стояло кресло.

Агнуа спешил навстречу:

— Ваше могущество прибыли немного преждевременно. Боюсь, что наши приготовления еще не закончены.

— Я нарочно пришел пораньше.

Эфраим осмотрел зал, после чего обратил внимание на стол и тихо спросил:

— Кайарх Йохайм часто посещал этот салон?

— Он любил сюда приходить, ваше могущество, если собиралась не слишком шумная компания.

— Какое место отведено для кайарха?

— Вот это, ваше могущество — вот место кайарха, — Агнуа указал на кресло у дальнего края стола, обращенное ко входу.

Эфраим, уже привыкший подмечать бессознательные проявления внутренних колебаний камергера, внимательно посмотрел на него:

— Кайарх Йохайм сидел в этом кресле? Оно ничем не отличается от остальных.

Агнуа смутился:

— Кресла приказала поставить высокородная Сингалисса.

Эфраиму стоило большого труда не взорваться:

— Разве я не распорядился игнорировать ее указания?

— Действительно, теперь я припоминаю ваше распоряжение, — развел руками камергер. — Но я привык машинально подчиняться ее влиянию, особенно в том, что касается несущественных мелочей.

— Вам это кажется несущественным?

Агнуа поморщился и облизал губы:

— Я смотрел на этот вопрос с другой точки зрения.

— Таким образом, установленное вами кресло — не то, которым обычно пользовался кайарх?

— Нет, ваше могущество.

— По сути дела, Сингалисса приказала поставить кресло, совершенно неподобающее высокому сану кайарха — тем более в сложившихся обстоятельствах?

— Выходит, что так, ваше могущество, не могу с вами не согласиться.

— Выходит так, что вы, Агнуа, в худшем случае сговорились с Сингалиссой, а по меньшей мере содействуете ее попыткам выставить меня на посмешище и тем самым подорвать мой авторитет!

Агнуа издал мучительный стон:

— У меня и в мыслях этого не было, ваше могущество! Я действовал с самыми лучшими намерениями!

— Чтобы через минуту здесь все было, как положено!

Агнуа покосился на входящего Лоркаса:

— Пять приборов, ваше могущество?

— Оставьте четыре.

Оскорбительное кресло убрали — вместо него поставили более тяжелое, инкрустированное сердоликами и бирюзой.

— Прошу заметить, ваше могущество, — угодливо улыбнулся камергер. — Небольшое переговорное устройство в подголовнике, на уровне уха, позволяет кайарху получать сообщения и пользоваться рекомендациями.

— Прекрасно! — заявил Эфраим. — Вы спрячетесь и будете давать мне советы, касающиеся правил этикета и обычаев.

— С великим удовольствием, ваше могущество!

Эфраим уселся в кресло кайарха и пригласил Лоркаса сесть с правой стороны.

Лоркас задумчиво произнес:

— Пока что вас преследуют комариными укусами — от Сингалиссы я ожидал большего.

— Не знаю, чего ждать от Сингалиссы. Надо полагать, она стремится показать, что я не только потерял память, но и дурак, неспособный к управлению. Если эйодархи в этом убедятся, меня выгонят, а на мое место посадят Дестиана.

— Помяните мое слово, лучше всего было бы сослать ее в деревню.

— Не спорю. И все же...

В салон зашли Сингалисса, Стелани и Дестиан. Эфраим и Лоркас вежливо поднялись на ноги. Сингалисса сделала несколько шагов и остановилась, надменно рассматривая два пустых кресла. Только после этого она бросила быстрый взгляд на троноподобное кресло Эфраима.

— Я чего-то не понимаю, — сказала Сингалисса. — Предполагалось, что состоится неофициальный разговор в обстановке, позволяющей всем участникам откровенно выражать свои мнения.

Эфраим спокойно возразил:

— Не могу представить себе совещание, противоречащее укоренившимся представлениям о приличии. Но меня удивляет присутствие сквайра Дестиана — приготовления свидетельствуют о том, что принять участие в нашем собеседовании пожелали только вы и высокородная Стелани. Агнуа, будьте добры, поставьте еще одно кресло слева от ее достоинства, вирховессы Дизбахской. Стелани, а вы садитесь здесь, слева от меня — если не возражаете.

Стелани заняла свое место с ничего не значащей едва заметной улыбочкой. Сингалисса и Дестиан стояли в стороне с вытянувшимися лицами, пока Агнуа ставил и передвигал кресла и ширмы. Эфраим исподтишка наблюдал за Стелани — как всегда, ему хотелось знать, что происходило у нее в голове. Теперь она казалась праздно-беспечной, погруженной в себя.

Сингалисса и Дестиан сели последними, после чего Эфраим и Лоркас опустились, наконец, в свои кресла. Сингалисса собралась было что-то сказать, но Лоркас строго постучал костяшками пальцев по столу, что заставило Сингалиссу и Дестиана обратить к нему вопрошающие взгляды. Стелани изучала Эфраима с пристальным, почти нескромным интересом.

Эфраим заговорил:

— Сложились напряженные отношения. Некоторым из вас пришлось смириться с менее обнадеживающими перспективами на будущее. С учетом событий последних шести месяцев я должен напомнить, что хуже всех судьба обошлась со мной. За исключением, разумеется, кайарха Йохайма — его лишили жизни. Масштабы причиненного мне ущерба таковы, что было бы несправедливо обвинять меня в бессердечии, если я окажусь глух к жалобам на менее существенные неприятности. На этой основе мы и проведем сегодняшнее совещание.

Улыбка Стелани стала еще бессмысленнее, а голова Дестиана чуть подрагивала в такт беззвучному, но очевидному внутреннему смеху. Длинные пальцы Сингалиссы схватили ручки кресла с такой силой, что белые кости просвечивали через кожу. Сингалисса ответила:

— Излишне было бы напоминать, что всем приходится приспосабливаться к изменяющимся условиям. Сопротивляться действительности бесполезно. У нас был долгий и серьезный разговор с высокородным Дестианом и лиссолет Стелани. Мы все озадачены постигшими вас невзгодами. Вы стали жертвой нетрадиционного[15] насилия — что, насколько я понимаю, нередко случается в Порт-Маре.

Молниеносный взгляд Сингалиссы в сторону Лоркаса было почти невозможно проследить:

— Совершенно очевидно, что над вами злобно подшутил какой-то инопланетянин — по причинам, не поддающимся представлению.

Эфраим мрачно покачал головой:

— Ваша гипотеза плохо согласуется с реальностью, особенно если учитывать несколько известных мне фактов. Почти наверняка я стал жертвой руна — руна, потерявшего всякое уважение к традициям.

Звучный, мелодичный голос Сингалиссы стал несколько резковатым:

— Мы не можем судить о неизвестных нам обстоятельствах, но в любом случае ваш обидчик нам неизвестен. В конечном счете вполне возможно, что произошла какая-то ужасная ошибка.

Впервые вмешался Лоркас:

— Для того, чтобы раз и навсегда внести ясность в существо дела — даете ли вы понять его могуществу, что, во-первых, никто из вас ничего не знает о том, что с ним случилось в Порт-Маре, во-вторых, никто из вас не получал никакой информации об этом происшествии и, в-третьих, никто из вас не может даже предположительно назвать виновного?

Никто не ответил. Эфраим вкрадчиво произнес:

— Высокородный Мато Лоркас — мой друг и советник. Его вопрос заслуживает ответа. Что вы скажете, Дестиан?

Дестиан буркнул грубым баритоном:

— Ничего не знаю.

— Лиссолет Стелани?

— Я вообще ни о чем ничего не знаю.

— Ваше достоинство вирховесса?

— Для меня все это непостижимо.

Из сетчатого приемника в подголовнике кресла Эфраима послышался хриплый шепот Агнуа:

— Было бы дипломатично спросить Сингалиссу, не желает ли она освежиться и развлечь присутствующих гаммой благовоний.

Эфраим сказал:

— Ваших недвусмысленных заверений, разумеется, вполне достаточно. Если кто-нибудь из вас случайно вспомнит то или иное относящееся к делу обстоятельство, надеюсь, вы не забудете меня о нем известить. А теперь не соблаговолит ли ее достоинство порадовать нас ароматами?

Чопорно наклонив голову, Сингалисса выдвинула из стола встроенную панель с кнопками, верньерами, переключателями, лампочками индикаторов и другими механизмами. Слева и справа от панели выдвигались ящички с сотнями миниатюрных флаконов. Длинные пальцы Сингалиссы проворно бегали, нажимая кнопки, поворачивая ручки, что-то отмеряя и регулируя точными движениями. Пальцы поднимали флаконы, роняя капли эссенций в оправленные серебром отверстия, за эссенциями следовали порошки, за порошками — струйка шипящей зеленоватой жидкости. Сингалисса нажала широкую клавишу — включился бесшумный насос, испарения стали распространяться по трубкам, закрепленным под столом, и выделяться из широких отдушин за скоромными ширмами. Тем временем, работая левой рукой, Сингалисса изменяла первый аромат так, чтобы он постепенно переходил в другой, одновременно приготавливаемый правой рукой.

Благовония просачивались в воздух одно за другим подобно гармоническим сочетаниям звуков и закончились, словно каденцией, щекотавшим нос горьковатым дымком.

В ухе Эфраима звучал шепот камергера:

— Просите продолжать — таков этикет!

Эфраим последовал совету:

— Ваше достоинство, неужели это все? Вы лишь пробудили в нас несбыточные ожидания.

— Рада слышать, что мои усилия встречают понимание, — Сингалисса, однако, выпрямилась в кресле и опустила руки на колени.

Губы Дестиана кривились и дрожали, сдерживая мрачную усмешку. Он нарушил молчание:

— Любопытно было бы узнать, каким образом вы намерены наказать Госсо и его псов.

— По этому вопросу мне потребуются дальнейшие консультации.

Сингалисса, будто охваченная стихийным творческим порывом, снова наклонилась над рядами флаконов — опять в глубине стола растворялись капли летучих жидкостей, опять из отверстий за ширмами стали возноситься испарения. Тревожный шепот Агнуа предупредил Эфраима:

— Она смешивает эссенции без разбора! Случайные сочетания часто производят зловоние. Сингалисса знает, что вы не помните правила приготовления ароматов, и надеется, что вы ее похвалите и тем самым ударите лицом в грязь.

Отвернувшись от скоромной ширмы, Эфраим откинулся на спинку кресла. Дестиан давился от смеха, Стелани корчила гримасы. Эфраим поднял брови:

— Возникает впечатление, что ее достоинство вирховесса внезапно потеряла дар ароматической композиции. Некоторые ее новинки скорее изумляют, нежели очаровывают. Даже в компании старых знакомых я предпочитаю более сдержанное чувство юмора. Впрочем, если ее достоинство стремится воспроизвести запахи, поразившие ее воображение в сырых и темных закоулках Порт-Мара, ей это удается в совершенстве.

Не говоря ни слова, Сингалисса прекратила манипуляции. Эфраим деловито выпрямился в кресле:

— Мы еще не коснулись вопроса о моем приказе переселить ее достоинство в башню Минотавра. Учитывая первоначальную расстановку кресел в этом салоне и неудавшуюся попытку оскорбить мое обоняние, я не намерен пересматривать это решение. Мое терпение не бесконечно, мелкому вредительству пора положить конец. Так как мне претит подвергать ее достоинство более серьезным неудобствам, я надеюсь, что сегодняшний инцидент был последним.

— Благодарю ваше могущество за внимание, — хладнокровно отозвалась Сингалисса.

Небо за высокими окнами чуть потемнело и приобрело новый оттенок — умбер наконец закончился, наступил зеленый роуэн. Одинокий диск Цирсе тускло реял за облачной дымкой над самым горизонтом.

Стелани встрепенулась:

— Мерк! Непроглядный мерк грядет — тогда весь мир угомонится, тогда все доброе ложится и все недоброе встает... на утесах воют шаулы... из лесной чащи крадутся гарки...

Лоркас весело поинтересовался:

— Кто такие гарки? И шаулы?

— Злые духи.

— Они похожи на людей?

— Мне о таких вещах знать не положено, — пожала плечами Стелани. — Я запираю дверь на три засова, а окна закрываю прочными железными ставнями. Кто-нибудь другой, может быть, предоставит вам интересующие вас сведения.

Мато Лоркас иронически покачал головой, словно не доверяя реальности происходящего:

— Я посетил много далеких миров и не перестаю изумляться разнообразию народов Аластора.

Лиссолет Стелани чуть зевнула, прикрывая рот, и спросила скучающим тоном:

— Надо полагать, руны относятся к числу этнографических диковинок, вызывающих изумление высокородного Лоркаса?

Лоркас расплылся в улыбке и наклонился вперед — завязывался светский разговор, его любимое времяпровождение! Двусмысленные вопросы и уклончивые ответы с отголосками возможных дальнейших истолкований, возмутительные утверждения, заставляющие собеседника машинально возражать и попадаться в ловушку, изящные лаконичные опровержения, иносказания и умолчания, ведущие к неправильным выводам, терпеливые разъяснения прописных истин с мимолетными намеками на немыслимое!

Прежде всего завзятый говорун определяет общее настроение, интеллектуальный уровень и словесную изобретательность собравшихся. С этой целью полезно сделать краткое педантичное вступление:

— Согласно культурно-антропологической аксиоме, чем более изолировано сообщество, тем более идиосинкразическими становятся его обычаи и условности. Разумеется, обособленность дает некоторые преимущества. Представьте себе, однако, такого человека, как я — бесприютного странника-космополита. Космополит проявляет гибкость и не теряется в любой обстановке, приспосабливаясь к обстоятельствам вместо того, чтобы осуждать, изучая вместо того, чтобы опасаться. Его багаж условностей прост — естественный общий знаменатель, определенный на основе опыта. Он — носитель своего рода универсальной культуры, приемлемой, если не общепринятой, на всех планетах Скопления и по всей Ойкумене. Я не пытаюсь объявить приспособленчество добродетелью, но всего лишь допускаю, что путешественнику удобнее пользоваться космополитической системой ценностей, а не набором условностей и предрассудков, вступающих в противоречие с представлениями окружающих и тем самым приводящих к эмоциональным напряжениям.

Сингалисса решила присоединиться к разговору и произнесла тоном сухим, как шорох опавших листьев:

— Высокородный Лоркас с искренним убеждением предлагает распространенную точку зрения, к сожалению, среди рунов заслужившую репутацию банальной. Как ему известно, мы никогда не путешествуем, если не считать редких поездок в Порт-Мар. Даже если бы мы были предрасположены к странствиям, я сомневаюсь в том, что мы стали бы затруднять себя приобретением привычек, представляющихся нам не только пошлыми, но и отталкивающими. Так как наша беседа носит неофициальный характер, я позволю себе затронуть не слишком удобную тему. Типичный гражданин Скопления демонстрирует, подобно животному, полное отсутствие смущения или неловкости в отношении функций пищеварительного тракта. Он выставляет напоказ пожираемое съестное, выделяет слюну, запихивает еду в ротовое отверстие, перемалывает ее зубами, массирует языком и проталкивает образующуюся массу вниз по пищеводу. Хотя испражнение остатков переваренной пищи осуществляется не столь неприкрыто, этот процесс также служит время от времени предметом шуток и прибауток, как если бы удовлетворение физиологических потребностей — особенность человеческой культуры, добродетель или порок. Разумеется, мы, руны, тоже вынуждены подчиняться биологическим инстинктам, но мы внимательнее относимся к ближним и не смешиваем животные аспекты существования с культурной и общественной жизнью.

Весь этот монолог Сингалисса произнесла саркастически-монотонным голосом инструктора, зачитывающего по бумажке элементарные правила олуху, оные правила нарушившему.

Дестиан усмехнулся, показывая, что полностью разделяет убеждения матери.

Мато Лоркаса не так-то просто было обескуражить. Он понимающе кивнул:

— Условности, общепринятые в том или ином кругу, всегда можно обосновать более или менее рационально. Безусловно! Необходима, однако, объективная оценка полезности любых традиций. Чрезмерно усложненные правила, слишком жесткие ограничения сокращают число возможностей, открывающихся перед человеком. Они сужают кругозор, душат воображение! Мы живем один раз. Почему, во имя чего мы должны отказывать себе в каких бы то ни было возможностях? Клянусь ночным горшком коннатига, вы неправы!

— Мы не сможем друг друга понять, если вы будете настаивать на сведении действительности к логическим аксиомам и эсхатологическим принципам! — холодно улыбаясь, отрезала Сингалисса. — Рассуждения такого рода неуместны в любом случае. Можно приводить доводы, подтверждающие целесообразность произвольной точки зрения, самой смехотворной, тщательно выбирая соответствующие предпосылки или занимаясь построением искусственных теорий. Путешественник-космополит, поставленный вами в пример, прежде всего должен осознавать наличие разницы между абстракциями и живыми человеческими существами, между социологическими концепциями и реальными общественными образованиями, выживающими на протяжении тысячелетий. От вас я ничего не слышу, кроме наивных дидактических рассуждений.

Лоркас поджал губы:

— Возможно, ваше впечатление объясняется тем, что в моем случае вы имеете дело с представлениями, противоречащими вашим эмоциональным предпочтениям. Но я отвлекаюсь от основного вопроса. Устойчивость упомянутых вами общественных образований ничего не доказывает. Человеческие сообщества отличаются удивительной терпимостью к злоупотреблениям, даже если они отягощены десятками устаревших, неестественных или вредоносных условностей.

Сингалисса позволила себе показать, что ее забавляет бесхитростная уязвимость оппонента:

— Подозреваю, что вы чрезмерно обеспокоены влиянием условностей. Только неразумные дети проявляют нетерпимость к традиционным ограничениям. Такие ограничения незаменимы в любом организованном, цивилизованном обществе, так же, как дисциплина совершенно необходима армии, фундамент — зданию, ориентиры — путнику в незнакомой местности. Без условностей цивилизация — вода в решете. Без дисциплины армия превращается в толпу разбойников. Здание без фундамента обрушивается, а путник, не находящий ориентиров, теряется и гибнет.

Лоркас заявил, что возражает не против всех условностей в принципе, но только против правил очевидно бессмысленных и обременительных.

Сингалисса перекрыла ему путь к отступлению:

— Возникает впечатление, что, говоря о бессмысленных и обременительных правилах, вы имеете в виду обычаи рунов — но, будучи чужеземцем, вы недостаточно знакомы с нашими обычаями, чтобы выдвигать против них сколько-нибудь обоснованные возражения. Я полагаю, что мой образ жизни упорядочен и разумен, и одно это обстоятельство доказывает несостоятельность ваших заблуждений — разумеется, если вы не считаете, что я не способна отличить порядок от хаоса и разумность от безумия.

Лоркас убедился, что Сингалисса ему не по зубам, и развел руками:

— Конечно, нет! Напротив, я готов согласиться по меньшей мере с тем, что ваш взгляд на вещи существенно отличается от моего.

Сингалисса уже потеряла интерес к разговору. Она повернулась к Эфраиму:

— С разрешения его могущества, я хотела бы удалиться.

— Как вам угодно, ваше достоинство.

Сингалисса торопилась. За развевающимся шлейфом ее воздушного серого платья последовали надменно-подтянутый Дестиан и его сестра. Эфраим и заметно удрученный Мато Лоркас тоже покинули салон.

Наружная терраса башни Арджер-Скирд соединялась с верхними помещениями Северной башни и заканчивалась балконом гербария.

Сходя по лестнице Северной башни, они остановились, ошеломленные внезапным шумом — воздух дрожал от вибрирующего гудения гонгов и лающей, возбужденной переклички фанфар.

Сингалисса, уже на нижней площадке, обернулась через плечо. Несмотря на расстояние, ошибиться было невозможно — ее запавшие тонкие губы растянулись в торжествующей улыбке.



Глава 8


Эфраим продолжал спускаться по ступеням под оглушительно-лихорадочный аккомпанемент шести герольдов, дувших в витые бронзовые горны-душескребы. «Шесть горнов?» — удивился про себя Эфраим. Его самого, возвращавшегося с чужбины кайарха, приветствовали только четырьмя! Еще одно мелкое оскорбление, им незамеченное.

Парадные ворота широко распахнулись. Из них выступил Агнуа в белой мантии с расшитыми серебром синими узорами и сложном головном уборе на манер тюрбана — такие церемониальные одежды использовались только в особо важных случаях. Эфраим поморщился: что делать с прохиндеем Агнуа, помогавшим ему в салоне вдохновений, но ни словом не обмолвившимся о предстоящем торжественном приеме?

Истерически заливающиеся фанфары вдруг замолчали — под арку парадных ворот заходил человек в роскошных черных одеждах с контурами, подчеркнутыми тонкими розовыми и серебряными полосками. За ним вышагивали четыре эйодарха. На всех были серебристые головные повязки с напоминающими рога выступами, обмотанными развевающимися розовыми и черными лентами.

Эфраим, ненадолго задержавшийся на площадке лестницы, теперь спускался очень медленно. Агнуа провозгласил:

— Его величественное могущество, кайарх Рианле Эккордский!

Рианле тоже задержался, изучая Эфраима светло-карими глазами из-под темно-золотых бровей. Кайарх Эккордский стоял, надменно выпрямившись, с полным сознанием того, что он представляет собой блистательное зрелище — человек в расцвете сил, еще не начинающий стариться, широкоскулый, с кудрявой золотистой шевелюрой, гордый и страстный, возможно, лишенный чувства юмора, но определенно не терпящий никаких вольностей.

Эфраим ждал — теперь Рианле пришлось сделать два шага навстречу. Эфраим сказал:

— Приветствую вас в странге Бен-Буфаров! Рад вас видеть, хотя и несколько удивлен вашим визитом.

— Благодарю, — Рианле порывисто отвернулся от Эфраима и отвесил формальный поклон Сингалиссе, Дестиану и Стелани, успевшим подняться на второй этаж и теперь спускавшимся с другой лестницы.

Эфраим спокойно продолжал:

— Вы, конечно, хорошо знакомы с ее достоинством вирховессой, сквайром Дестианом и лиссолет Стелани. А вот и его благородие Мато Лоркас из Порт-Мара.

Рианле ответил на представление Лоркаса не более, чем беглым холодным взглядом. Лоркас вежливо поклонился:

— Всецело в распоряжении вашего могущества.

Эфраим отошел в сторону и подозвал Агнуа:

— Проводите высокородных гостей в подобающие покои, чтобы они могли освежиться, после чего явитесь ко мне в парадную гостиную.


Через некоторое время старший камергер появился в парадной гостиной:

— Да, ваше могущество?

— Почему меня не известили заранее о приезде Рианле?

Агнуа обиженно произнес:

— Я сам ничего не знал, ваше могущество, пока ее достоинство, покидая салон, не приказала мне спешно готовиться к встрече. У меня едва хватило времени переодеться.

Эфраим кивнул:

— Понятно. Рианле не снимает в замке головной убор — так принято?

— В случае официального приема — да, ваше могущество. Головной убор символизирует независимость власти. Когда равные по рангу владетели ведут переговоры, и гость, и хозяин замка одеваются сходным образом.

— Принесите мне подходящие костюм и головной убор, если они у вас найдутся.

Эфраим переоделся:

— Проведите сюда Рианле, когда он пожелает меня видеть. Если его свита увяжется за ним, скажите, что я предпочитаю беседовать наедине.

— Как будет угодно вашему могуществу, — Агнуа колебался. — Осмелюсь доложить, что Эккорд — могущественный предел, одержавший много славных побед. Рианле тщеславен, но не глуп. Он высоко себя ценит и считает, что никому не уступает престижем и влиянием.

— Благодарю вас, Агнуа. Я буду настолько осторожен, насколько это совместимо с моими принципами.

Через полчаса старший камергер открыл дверь в парадную гостиную, пропуская кайарха Рианле. Эфраим поднялся навстречу:

— Не желаете ли присесть? Кресла очень удобны.

— Спасибо, — Рианле уселся.

— Для меня ваш приезд — приятная неожиданность, — продолжал Эфраим. — Прошу простить, если вы заметили какое-нибудь упущение. У меня еще не было времени собраться с мыслями и навести порядок.

— Вы вернулись в очень удачный момент, — заметил Рианле, широко раскрывая большие светлые глаза. — Для вас, по меньшей мере.

Откинувшись на спинку кресла, Эфраим разглядывал собеседника не меньше пяти секунд, после чего сказал суховатым тоном, не подчеркивая никаких слов:

— Я не рассчитывал на удачу. И ничего не знал об убийстве Йохайма до прибытия в Порт-Мар.

— Позвольте мне выразить соболезнования по поводу его безвременной кончины — от меня лично и от всего Эккорда. Вы употребили выражение «убийство»?

— Тому есть свидетельства.

Рианле медленно кивнул и задумчиво направил взгляд в пространство:

— Я нанес этот дружеский визит для того, чтобы воспользоваться возможностью укрепить взаимовыгодные отношения между нашими пределами.

— Разумеется, я предпочел бы, чтобы они и впредь оставались взаимовыгодными.

— Превосходно! Допускаю, что ваша политика в ближайшее время не будет радикально отличаться от политики Йохайма?

Эфраим начинал ощущать давление, кроющееся за вкрадчивыми репликами Рианле. Он осторожно ответил:

— Во многих сферах, несомненно, никаких существенных изменений не предвидится. В некоторых других областях, однако, переменчивость обстоятельств и сама природа вещей требуют проведения реформ.

— Предусмотрительная, непредвзятая точка зрения! Позвольте мне выразить свое одобрение! В отношениях между Эккордом и Шарродом не должно быть никаких перемен. Пользуюсь случаем заверить вас в том, что я намерен неукоснительно соблюдать договоренности, достигнутые в ходе переговоров между мной и Йохаймом. Хотелось бы знать, что от вас следует ожидать того же.

Эфраим ответил учтивым жестом:

— Предоставлять всеобъемлющие гарантии было бы преждевременно. Все, что я могу сказать в данный момент, носит предварительный характер. Тем не менее, так как между нашими пределами установились тесные дружественные отношения, то, что в интересах одного из нас, должно быть в интересах другого, а в том, что я намерен делать все возможное для защиты интересов Шаррода, вы можете не сомневаться.

Рианле бросил на Эфраима быстрый колючий взгляд, но тут же отвел глаза к потолку:

— Согласен, важные дела могут подождать. Есть один довольно-таки несущественный вопрос, скорейшее решение которого никак не препятствовало бы осуществлению вашей политики. Я говорю о небольшом клочке земли на отроге Шорохов, где я хотел бы построить павильон — оттуда и вы, и я могли бы наслаждаться видами. Перед самой своей кончиной Йохайм собирался подписать дарственную, уступающую мне этот участок.

— Интересно! Не было ли какой-нибудь связи между его смертью и упомянутым вами документом? — спросил Эфраим тоном, не выражавшим ничего, кроме праздного любопытства.

— Разумеется, нет! Какая тут может быть связь?

— У меня слишком богатое воображение. В том, что касается отрога Шорохов, я должен признаться, что все мое существо восстает против мысли об уступке хотя бы пяди шарродской земли, священной для меня и моих подданных. Тем не менее, я рассмотрю этот вопрос.

— Этого недостаточно! — в голосе Рианле появилась резкая нотка, напоминавшая звук задетой стальной пружины. — Мои желания не встречают понимания!

— Чьи желания встречают понимание всегда и везде? — риторически возразил Эфраим. — Не стоит об этом говорить. Надеюсь, мне удастся заручиться согласием лиссолет, и она порадует нас последовательностью воодушевляющих воздушных композиций...


Рианле, чопорный и мрачный, сидел за огромным двадцатиугольным столом в зале торжественных приемов. Стелани приготовила гамму испарений, чем-то напоминавшую о прогулке по холмам — о сырой земле и пронизанной солнечными лучами зелени, о влажных камнях на берегу пруда, об ароматах антионов и лесных фиалок, о подернутых плесенью, трухлявых стволах упавших деревьев, о камфоре. В отличие от Сингалиссы, Стелани выбирала флаконы не столь проворно, скорее забавляясь, как ребенок, играющий с цветными мелками. Но скоро уже пальцы Стелани стали двигаться быстрее — она заинтересовалась своими причудливыми изобретениями, как музыкант, внезапно уловивший достойный внимания материал в импровизации, неохотно исполняемой по настоянию слушателей. Склоны холмов пропали, солнечный лес исчез — последовали легкомысленные, сладковато-пряные, забавные запахи, постепенно терявшие остроту и оставлявшие лишь приятные меланхолические воспоминания подобно цветку валерианы, выросшему в заброшенном саду. К этому аромату в свою очередь прибавились сначала горьковатое испарение, потом йодистое дыхание солончака и, наконец, отчаянное, удушающее зловоние сгоревшего дома, еще тлеющего под дождем. Криво улыбаясь, Стелани подняла голову, задвинув в стол панель и ящички.

Рианле пылко провозгласил:

— Невероятно! Вы потрясли нас опустошающими переживаниями!

Эфраим обвел глазами присутствующих. Дестиан сидел, опустив глаза и играя с серебряным браслетом. Неподвижно выпрямившись в кресле, Сингалисса столь же неподвижно смотрела перед собой. Лоркас с восхищением наклонил голову, не отрывая глаз от Стелани. Эфраим подумал: «Мой юный друг окончательно заворожен — ему следовало бы немного скрывать свои чувства, если он не хочет, чтобы его обвинили в себализме.»

Рианле повернулся к Эфраиму:

— Говоря о кончине высокочтимого Йохайма, вы употребили предосудительное выражение — «убийство». Как же вы теперь поступите с собакой Госсо?

Лицо Эфраима окаменело — он пытался сдержать вспышку раздражения. С его стороны упоминать об убийстве, пожалуй, было неблагоразумно — но почему Рианле считал удобным для себя разбалтывать при всех содержание частной беседы? Эфраим чувствовал, что Сингалисса и Дестиан напряженно прислушиваются.

— У меня еще нет определенных планов. Я собираюсь закончить войну с Горджетто, так или иначе. Бесполезные распри в конце концов погубят оба предела.

— Я вас правильно понимаю? Вы намерены вести только полезные войны?

— Если война неизбежна, я предпочел бы ставить перед собой достижимые цели, руководствуясь исключительно необходимостью.

Улыбка Рианле выражала почти откровенное презрение:

— Шаррод — небольшой предел. Независимо от новизны ваших представлений о военных кампаниях, существование Шаррода целиком и полностью зависит от снисхождения соседей — такова действительность.

— Вашим мнением, разумеется, пренебрегать невозможно, — ответил Эфраим.

Рианле продолжал размеренным тоном:

— Насколько я помню, не так давно обсуждалась возможность тризмы, способной объединить шарродские и эккордские владения. Пожалуй, в настоящий момент затрагивать этот вопрос преждевременно — учитывая хаотическую ситуацию в Шарроде.

Краем глаза Эфраим замечал, как менялись позы сидящих вокруг стола — напряженным мышцам требовалось высвобождение. Он встретился взглядом со Стелани — в ее задумчивых, как всегда, черных глазах чудилось выражение то ли тоски, то ли сожаления.

Рианле снова заговорил, и снова глаза всех присутствующих обратились к его неестественно красивому лицу:

— Тем не менее, все рано или поздно вернется на круги своя. Между нашими пределами должно быть достигнуто взаимопонимание. Налицо неравновесие — я имею в виду невыполненный договор о передаче Дван-Джара, отрога Шорохов. Если тризма будет способствовать желаемому восстановлению равновесия, я серьезно рассмотрю такую возможность.

Эфраим рассмеялся и покачал головой:

— Тризма связана с ответственностью, которую я не могу взять на себя скоропалительно — тем более, что даже ваше могущество изволили выразить очевидные сомнения в ее целесообразности. Должен признаться, ваша проницательность поразительна — вы совершенно точно определили ситуацию в Шарроде! Мой странг зарос паутиной тайн — я обязан расчистить ее прежде, чем смогу помышлять о дальнейших планах.

Рианле поднялся на ноги — одновременно с ним вскочили его четыре эйодарха:

— Шарродское гостеприимство безупречно, и я ничего так не желал бы, как продлить свой визит, но, к сожалению, вынужден торопиться. Уверен, что его могущество реалистично оценит прошлое, настоящее и возможное будущее и сделает выводы, удовлетворяющие все заинтересованные стороны.

Эфраим и Лоркас вышли к перилам балкона, окружавшего башню Дестиария, и наблюдали за тем, как Рианле и его свита забирались в арендованный[16] аэромобиль. Уже через несколько секунд аппарат поднялся высоко в воздух и улетел на север.

Лоркас удалился к себе в трапезную, чтобы наскоро закусить — после этого он собирался выспаться. Эфраим остался на балконе. В лучах семи-ауда открывался вид на долину — настолько чарующий, что сердце его замерло. На этой земле он вырос, питаясь ее плодами, из нее он состоял — это его земля, ему предстояло беречь ее, любить ее, править ею до конца своих дней. Бесполезные мечты! Шаррод безвозвратно потерян, узы традиции разорвались. Никогда уже он не станет руном, никогда не зарастет зияющая пустота. Ни в Шарроде, ни на чужбине ему не суждено собрать себя воедино — покоя не было, покой ему даже не снился.

Эфраим с волнением впитывал пейзаж глазами человека, знающего, что он скоро ослепнет. Косые лучи, веером пробивавшиеся из-за неровного гребня Эйлодских скал, озаряли сотню лесов — пламенеющие кроны, казалось, светились внутренним светом, терпким лимонно-зеленым и ярким серо-голубым, пестрящим алыми точками стручков и крупными мазками красноватого темно-коричневого, иссиня-черного и зеленовато-черного. Долину обступили далекие грозные пики — каждый имел свое наименование, с каждым было связано древнее предание. Надменный снежнобородый Шаннайр, презирая насмешки Птичьих утесов, отвернулся к югу и так стоял, вечно нахмурившись. Две Ведьмы, злобные Камвра и Димвра, сами себя околдовали и теперь спали над седлом Д'Анквиля под покровом черных деревьев мурре. Дальше — предмет вожделений Рианле, отрог Шорохов, откуда тропы фвай-чи вели к неведомым святыням под фиолетовым небом Ленглинских гор. Его наследный потерянный край, отчизна-чужбина. Что делать? Во всем пределе он доверял одному человеку — бродяге из Порт-Мара, Мато Лоркасу. Госсо мог истолковать его предложение перемирия как признание слабости. Не слишком завуалированные угрозы Рианле могли привести к нешуточной катастрофе. В арсенале Сингалиссы оставалось множество ядовитых булавок, способных ежедневно отравлять его существование. Эфраим решил, что должен без промедления созвать шарродских эйодархов и обратиться к ним за помощью. Настала пора принимать решения.

Долина потемнела — Осмо скрылся за Эйлодскими скалами. В небе над самой вершиной Шаннайра пылал только Фурад.

Кто-то медленно подходил по мраморным плитам балкона — обернувшись, Эфраим увидел Стелани. Девушка нерешительно задержалась, потом приблизилась. Они стояли рядом, облокотившись на перила. Краем глаза Эфраим изучал выражение на лице Стелани. Какие мысли копошились за ясным бледным лбом, что заставляло ее губы кривиться в печально-издевательской усмешке?

— Спускается мерк, — сказала Стелани и взглянула на Эфраима. — Ваше могущество, конечно же, внимательно изучили тайные ходы, ведущие во все покои замка?

— Только для того, чтобы защитить себя от назойливого любопытства вашей матери.

Стелани с улыбкой покачала головой:

— Вы думаете, она в самом деле интересуется вашими делами?

— Какая-то женщина подслушивала мои разговоры. Случайно, это были не вы?

— Моя нога никогда не ступала за порог мерк-хода.

Эфраим отметил про себя уклончивость ответа:

— По правде говоря, я действительно изучил систему тайных ходов, и теперь прикажу перегородить их тяжелыми стальными дверями.

— В таком случае может возникнуть впечатление, что ваше могущество не намереваетесь пользоваться прерогативами высокого ранга.

Эфраим поднял брови, не совсем понимая замечание Стелани. Он постарался ответить с достоинством:

— Я ни в коем случае не намерен подвергать насилию никого из тех, кто пользуется моим гостеприимством. Кроме того, как вам несомненно известно, проход, ведущий к вашим апартаментам, заблокирован кирпичной кладкой.

— Даже так! Что ж — мне совершенно не о чем беспокоиться. Обычно, когда наступает мерк, я сплю, закрывшись на три засова, но заверения вашего могущества делают такие предосторожности напрасными.

Эфраим дивился — чем она занимается? Шалит? Флиртует? Дразнит? Он сказал:

— Я могу передумать. На других планетах я приобрел кое-какие нерунические привычки, и новоприобретенная широта взглядов побуждает меня признаться, что я нахожу вас обворожительной.

— Шш! О таких вещах разговаривать не положено.

Стелани, однако, не проявляла ни малейших признаков негодования.

— Так вы закроетесь на три засова?

Стелани смеялась:

— Не могу представить себе ваше могущество позволяющим себе столь возмутительные и недостойные выходки! Совершенно очевидно, что в засовах нет необходимости.

Пока они говорили, Фурад, спускавшийся к горизонту, наполовину скрылся за плечом горы, и замок погрузился в сумерки. Стелани приоткрыла рот с детским выражением испуганного удивления:

— Мерк? Уже? Мерещится... что-то странное.

По мнению Эфраима, о чувствах Стелани свидетельствовали вполне убедительные признаки — ее щеки расцвели, грудь всколыхнулась, в темных глазах зажегся огонь. Фурад опустился еще ниже, оставив над горой лишь дымчатое оранжевое зарево. Неужели и вправду наступал мерк? Стелани ахнула и, казалось, пошатнулась в сторону Эфраима. Опьяненный ее близостью и духами, он почти прикоснулся к ней — но она быстро подняла руку, указывая на Шаннайр:

— Фурад снова выглянул! Мерка не будет, жизнь продолжается!

Не говоря больше ни слова, Стелани прошла дальше по круговому балкону, остановилась, чтобы прикоснуться к белому цветку, растущему в горшке, бросила мимолетный взгляд через плечо и скрылась за стеной башни.

Эфраим скоро спустился в канцелярию замка. По пути он чуть не столкнулся с Дестианом, направлявшимся, по-видимому, туда же. Дестиан, однако, отдал должное кайарху холодным наклоном головы и повернул в другую сторону. Эфраим закрыл за собой дверь и позвонил в воздушно-транспортную службу Порт-Мара. Он заказал аэромобиль, причем потребовал, чтобы пилотом ни в коем случае не был бесстрашный Флоссиг. Выйдя из конторы, Эфраим сделал несколько шагов по коридору, остановился, вернулся к двери, закрыл ее на ключ и взял ключ с собой.



Глава 9


Эфраим и Мато Лоркас забрались в кабину аэромобиля, тотчас же воспарившего высоко над долиной реки Эсх — выше, еще выше — до тех пор, пока они не оказались на уровне окружающих горных вершин. Эфраим называл уже известные ему пики, перевалы и хребты:

— Хоризуке, Глейденские скалы, Тассенберг, Эйлодские скалы, Ойефольг, Скарлум и на склоне Скарлума — Адский Дракон, Брын-Баатыр, Камвра, Димвра и седло Д'Анквиля, Шаннайр, Птичьи утесы, Госсль-Предатель — там часто сходят лавины, Каманче... А вот и Дван-Джар. Водитель! Спуститесь на верхнее плечо отрога Шорохов.

Ближние вершины отплывали назад, за ними показывались неподвижные дальние хребты других пределов. Под протыкающим облака когтем Каманче широко раскинулся волнистый отрог Шорохов — скорее высокогорный луг, нежели «отрог», к югу обрывавшийся над долиной Эсха, то есть над Шарродом, а к северу спускавшийся в многочисленные сливающиеся долины Эккорда. Летательный аппарат приземлился — Эфраим и Лоркас спрыгнули в доходившую до щиколоток густую траву.

Ветра не было. Небольшими купами росли деревья. Отрог Шорохов казался островом среди неба, местом полного, безмятежного отдохновения. Эфраим приподнял руку:

— Слышите?

Откуда-то — непонятно откуда — доносился тихий шепот, повышавшийся и понижавшийся подобно едва уловимому далекому пению, иногда со вздохом умолкавший, иногда на долю секунды становившийся громче и тогда напоминавший послышавшийся в полусне мужской хор.

— Ветер? — Лоркас обернулся к деревьям. — Листья не шевелятся. Полный штиль.

— Что странно само по себе. Здесь, на открытом гребне под вершиной, должен быть сильный ветер.

Они медленно шли по траве. В тенистой роще Эфраим заметил группу фвай-чи, безучастно наблюдавших за людьми. Эфраим остановился, Лоркас тоже:

— Вот они, таинственные паломники, вечно бредущие по «дороге жизни» — облезлые, лохматые, все в каких-то колтунах и ошметках. Впрочем, пилигримы человеческого происхождения, как правило, выглядят не лучше... М-да.

Эфраим и Лоркас прошли к северной окраине луга, чтобы лучше разглядеть панораму Эккорда. Бельродский странг, скрывавшийся в волнах лесистых холмов, невозможно было отыскать.

— Превосходный вид! — одобрил Лоркас. — Что же, Рианле может рассчитывать на вашу щедрость?

— Нет. Вся загвоздка в том, что Рианле может завтра же отрядить тысячу человек расчищать здесь площадку под павильон, и еще тысячу — доставлять сюда строительные материалы, а у меня нет почти никакой возможности ему помешать.

— Любопытно! — сказал Лоркас. — В высшей степени любопытно.

— Что именно?

— Спору нет — великолепное, исключительно красивое место. Я сам не прочь был бы устроить здесь павильон. Но в последнее время я внимательно изучал карты. В горных пределах таких мест — пруд пруди. В частности, в одном Эккорде не меньше двадцати альпийских лугов с видами ничуть не хуже. Рианле настаивает именно на отроге Шорохов? Странный каприз!

— Согласен, здесь что-то не так.

Собираясь вернуться к машине, они увидели, что их ждут четверо фвай-чи.

Эфраим и Лоркас начали приближаться. Фвай-чи отпрянули на несколько шагов, о чем-то шипя и ворча между собой.

Люди остановились. Эфраим обратился к автохтонам:

— Вас явно что-то беспокоит. Что вас беспокоит?

Один из фвай-чи гортанно заговорил на старинном, но понятном ойкуменическом диалекте:

— Мы идем дорогой жизни. Это важно. Это трудно. Мы не хотим видеть людей. Зачем вы пришли?

— Без особой причины. Просто посмотреть вокруг.

— Я вижу — вы не хотите вреда. Это наше место, нам его завещали кайархи по древнему уговору. Вы не знаете? Я вижу — вы не знаете.

Эфраим горько рассмеялся:

— Я ничего не знаю — ни о договоре, ни о чем вообще. У меня отняли память — отравили ворсом фвай-чи. Вы можете вернуть мне память?

— Не можем. Яд разрушает... пути к хранилищам памяти. Эти пути нельзя проложить снова. Человек! Скажи своему кайарху...

— Я — кайарх.

— Тогда ты должен знать. Уговор был, есть и будет.

— Уговор ничего не значит, если земля будет передана Эккорду.

— Этого нельзя делать. Мы повторили друг другу слово «навеки».

— Хотел бы я своими глазами увидеть этот договор, — сказал Эфраим. — Придется внимательно просмотреть архивы.

— В твоих летописях уговора нет, — ответил фвай-чи, и четыре туземца побрели обратно в лес. Эфраим и Лоркас стояли и смотрели им вслед.

— Это еще почему? Что это значит? — развел руками Эфраим.

— По-видимому он считает, что вам не удастся найти договор.

— Посмотрим.

Возвращаясь с Эфраимом к аэромобилю, Лоркас задержался посреди горного луга и посмотрел вверх, на вершину Каманче:

— Я могу объяснить шепчущие звуки. Клинообразная вершина защищает отрог от ветра, разделяя надвое поднимающуюся воздушную массу. Два потока, притянутые друг к другу промежуточной областью пониженного давления, сталкиваются и завихряются над лугом. То, что мы слышим — вибрация бесчисленных невидимых круговоротов, трение воздуха о воздух.

— Вполне может быть. Предпочитаю другое объяснение.

— Например?

— Мы слышим отзвуки шагов миллионов мертвых паломников — о них плачут заоблачные феи, пока грозный Каманче отсчитывает безвозвратные мгновения.

— Не спорю, ваша гипотеза гораздо убедительнее. Куда теперь?

— Меня заинтересовало ваше наблюдение. Вы говорите, в Эккорде не меньше двадцати мест ничем не хуже Дван-Джара? Я хотел бы на них взглянуть.

Они полетели на север, огибая пики и купола хребтов Эккорда. В течение часа обнаружилась дюжина высокогорных лугов, позволявших любоваться перспективами не менее роскошными, чем панорама, открывавшаяся с отрога Шорохов.

— Тем не менее, Рианле приспичило строить павильон именно на вашей земле, — заметил Лоркас. — Спрашивается, почему?

— Не могу себе представить.

— Допустим, он получит от вас Дван-Джар и начнет строительство. Что скажут фвай-чи? Как с ними быть?

— Сомневаюсь, что Рианле придется по душе общество фвай-чи, день за днем шлепающих через его павильон и рассиживающих на лестницах и террасах. Но как он сумеет их остановить? Их охраняет коннатиг.

Аэромобиль спустился по спирали к странгу Бен-Буфаров. Выходя из машины, Эфраим спросил Лоркаса:

— Вы не хотите вернуться в Порт-Мар? Ваше присутствие мне очень помогает, но предстоящие события вряд ли будут носить развлекательный характер. Предвижу одни неприятности.

— Искушение велико, — признал Лоркас. — Здесь отвратительно кормят, и я не люблю есть в одиночной камере. Изощренные оскорбления Сингалиссы портят настроение. Дестиан просто невыносим. Но Стелани — о, волшебная Стелани! Я надеюсь убедить ее навестить меня в Порт-Маре. С первого взгляда — невозможная задача, но дальний путь начинается с первого шага.

— Таким образом, вы остаетесь?

— С вашего разрешения — еще на пару недель.

Эфраим отпустил пилота, и они стали возвращаться в замок:

— Вам так и не удалось заслужить ее расположение? Вы испробовали все возможные средства?

Лоркас кивнул:

— Не могу ее понять. Она ведет себя двусмысленно. Хотя ее нельзя обвинить в непостоянстве. Если у нее и случаются перемены настроения, то холодное безразличие переходит в ледяное презрение. Но, с другой стороны, почему она не отказывается меня видеть? Ей ничто не мешает показать мне на дверь.

— Она заводила разговор об ужасах мерка?

— Стелани заверила меня, что запирает двери и ставни на замки и засовы, держит под рукой флаконы с едкими вонючими химикатами и недоступна как в теории, так и практически.

Остановившись, Эфраим и Лоркас одновременно подняли головы, глядя на балкон, откуда приоткрытая дверь вела в комнаты Стелани.

— Жаль, что мерк-ход перекрыли, — задумчиво произнес Лоркас. — Если ничего другого не остается, всегда можно наброситься на девушку в темноте. Но она достаточно прозрачно намекнула, что с моей стороны будет благоразумно держаться подальше. Поверите ли, в саду Скорбных Ароматов я даже пробовал ее поцеловать. Тут и намеков никаких не было — она прямо сказала, чтобы я больше ничего подобного себе не позволял.

— Почему бы вам не попытать счастья с Сингалиссой? Или она уже устроила вам разнос?

— Оригинальная мысль! Давайте лучше тайком разопьем бутылку на двоих и поищем в хрониках договор ваших предков и фвай-чи.


В архивном каталоге не нашлось никакого упоминания об уговоре с фвай-чи. Эфраим вызвал Агнуа — тот не имел представления о каком-либо письменном договоре:

— Соглашение такого рода, ваше могущество, в любом случае почти невозможно было бы формально зарегистрировать.

— Надо полагать. Почему Рианле требует именно отрог Шорохов?

Агнуа сосредоточил взгляд на точке, находившейся где-то над головой Эфраима:

— Предполагается, что он намерен построить там летний павильон, ваше могущество.

— И Рианле уже получил дарственную от кайарха Йохайма?

— Не могу сказать, ваше могущество.

— Кто ведет нотариальные записи?

— Кайарх собственной персоной, прибегая к посторонней помощи только по мере необходимости. — Эфраим кивнул, и старший камергер удалился.

— Таким образом, договора нет, — угрюмо подытожил Эфраим. — Я не могу предъявить Рианле никакого документа!

— Фвай-чи вас предупредили.

— Как они узнали? Фвай-чи не роются в рунических летописях!

— Они могут помнить, что так называемый «уговор» был устным соглашением — то есть, что никакого подтверждающего соглашение документа не существует.

Эфраим раздраженно вскочил на ноги:

— Мне нужно посоветоваться — ситуация становится невыносимой!

Он снова вызвал Агнуа.

— Что угодно вашему могуществу?

— Разошлите извещения эйодархам — я желаю встретиться с ними через двадцать часов, чтобы безотлагательно обсудить важные дела. Потребуется присутствие каждого.

— Через двадцать часов, ваше могущество, еще не кончится мерк.

— О!.. Значит, через тридцать часов. И еще одно — не сообщайте о предстоящем совещании ни Сингалиссе, ни Дестиану, ни Стелани, ни кому-либо, кто мог бы передать им эту новость. Кроме того, не давайте по этому поводу никаких указаний в то время, когда упомянутые лица могут вас услышать, и не делайте никаких записей или пометок, относящихся к этому совещанию. Я достаточно ясно выражаюсь?

— Более чем достаточно, ваше могущество.

Агнуа покинул покои кайарха.

— Если он меня подведет и на этот раз, — сказал Эфраим, — моей снисходительности придет конец!

Подойдя к окну, он через некоторое время воочию удостоверился в отбытии шести помощников камергера:

— Эйодархов известят. Сингалисса об этом узнает, как только посыльные вернутся — но как она сможет мне помешать?

— Ей пора бы уже смириться с неизбежностью, — отозвался Лоркас. — А там, на террасе — кажется, Стелани! С вашего разрешения пойду, попробую ее развлечь.

— Воля ваша. Но разрешите предостеречь вас — меня снедают опасения. Приближается мерк. Под покровом мерка происходят самые неприятные вещи. Закройтесь на замок в своих покоях, постарайтесь заснуть и не выходите, пока не рассветет.

— Разумное предостережение, — нехотя согласился Лоркас. — Не хотел бы повстречаться с гарками. И тем более не горю желанием попадаться в лапы шаулов.



Глава 10


Ауд продолжался еще шесть часов, после чего Фурад и Осмо покинули небосклон. Вместо того, чтобы описывать, как обычно, пологую дугу над горизонтом, Маддар и Цирсе опускались по угрожающе крутой траектории. Первым исчез Маддар, и долина ненадолго погрузилась в волшебные сумерки зеленого роуэна. Потом и Цирсе скрылся за отрогом Шорохов. Оставшееся розовато-зеленое зарево быстро тускнело, сгущалась темнота. В Шарроде наступил мерк.

В окнах сельских домов зажигались и быстро исчезали мерцающие огни — стуча засовами, жители захлопывали ставни и двери. Шарды, не искавшие приключений или страшившиеся неизвестности, ложились спать. Другие обнажались, озаренные пламенем свечей, и надевали плотно облегающие плечи черные накидки, высокие черные сапоги и безобразные, пугающие маски-шлемы. Третьи сбрасывали длинные серые кисейные платья и облачались в свободные халаты из белого муслина, затем приоткрывали ставни или засов (только одного окна или только одной двери!) и, оставшись в полутьме среди теней, наползавших и отступавших в такт тлеющей в углу единственной тонкой свече, кидались на постель, дрожа в надежде и тревоге или переживая не поддающееся определению волнение, похожее на предчувствие повторения пережитого ужаса. Иные, плотно закрыв все ставни и двери, сначала лежали, испуганно сжавшись в комок, потом постепенно расслаблялись, дыша глубже и чаще, с вожделением потягивались, выгибая спину, и в конце концов вставали, чтобы приоткрыть дверь или ставень.

Во мраке мерка, не замечая одна другую, крались причудливые тени. Тот, кто находил приоткрытым выбранное окно, отмечал его, чтобы отвадить других, вставленным в ушко щеколды белым цветком, после чего, забравшись в окно, представал перед молчаливой затворницей — воплощение демона Кро.

В странге Бен-Буфаров тоже гасли огни, тоже гремели засовы дверей и ставней. В полуподвальных помещениях прислуги одни готовились к похождениям, другие пытались забыться тяжелым сном. Обитатели башен занимались собственными приготовлениями. Вооружившись небольшим пистолетом, полученным в подарок от Колодина, Эфраим закрыл замки и засовы дверей и щеколды ставней на окнах, после чего обыскал свои покои. С особым вниманием он проверил надежность засовов железной двери, предотвращавшей проникновение в парадную гостиную из Скарлатто, а также потайной двери, ведущей из коридора второго этажа башни Джагер на винтовую лестницу за трапезной.

Закончив обход, Эфраим вернулся в парадную гостиную, бросился в огромное темно-алое кожаное кресло, налил себе кубок вина и погрузился в мрачное раздумье.

Эфраим вспоминал все, что случилось с тех пор, как он вернулся на Марун, пытаясь оценить, насколько он преуспел в решении своей задачи. Память так и не вернулась, враг все еще пользовался преимуществом неизвестности. Шло время. Лица проплывали перед внутренним взором. Одно лицо вернулось и не исчезало — бледное, хрупкое, с блестящими темными глазами. Она практически заверила его, что не закроет дверь. Эфраим вскочил на ноги и принялся возбужденно ходить из стороны в сторону. Стелани рядом, она доступна — можно ли упускать такую возможность? Эфраим остановился: попытка — не пытка. Достаточно подняться на второй этаж башни Джагер и проверить, свободен ли коридор. Если там никого нет, оставалось пройти метров двадцать до ее двери. Если дверь открыта — Стелани его ждет.

Маска? Сапоги? Нет — это не для него! Он войдет к Стелани с открытым лицом, никем и ничем не притворяясь.

Взойдя по ступеням винтовой лестницы, Эфраим задержался перед замаскированным выходом, отодвинул крышку глазка, посмотрел в коридор. Снаружи никого не было.

Эфраим прислушался. Ни звука. Легкий шорох? Он прислушался внимательнее. Наверное, почудилось — кровь с шумом приливала к ушам.

Украдкой, как можно тише, он приоткрыл потайную дверь — сначала чуть-чуть, потом пошире. Выскользнув в коридор, он чувствовал себя беззащитным. Никого не было, царила мертвая тишина. С замиранием сердца Эфраим подбежал ко входу в покои Стелани и снова прислушался. Ни звука. Путь преграждала дверь из шести резных дубовых досок на трех чугунных петлях, с массивной чугунной лапкой пружинной защелки, открывавшейся снаружи.

Теперь или никогда. Эфраим протянул руку к защелке...

За дверью что-то звякнуло — так, будто металл задел за металл. Эфраим отпрянул, настороженно глядя на дверь. Дверь, казалось, так же настороженно глядела на него.

Раздираемый несовместимыми побуждениями, Эфраим нерешительно попятился еще на пару шагов. Потом, бегом вернувшись к мерк-ходу, нырнул в него, запер потайную дверь на засов и спустился в свои покои.

Снова опустившись в алое кожаное кресло, минут пять он оставался в неподвижности. Потом, поднявшись на ноги, Эфраим открыл замок двери, перегородившей узкую арку между гостиной и длинным вестибюлем — «галереей трофеев». Порывшись в шкафах и комодах, он нашел моток веревки, взял его в гостиную и запер за собой дверь.

Выложив на стол план лабиринта мерк-ходов, Эфраим некоторое время изучал его, после чего поднялся на площадку Скарлатто и оттуда перешел по тайному ходу в никем не занятое помещение непосредственно над комнатами Стелани.

Выйдя на балкон, он крепко привязал веревку к перилам и устроил на ней, через равные промежутки, несколько больших узлов, позволявших держаться руками и даже опираться ступнями. Мало-помалу позволив веревке соскользнуть в темноту, он перегнулся через перила и посмотрел вниз — импровизированная лестница покачивалась у ограды балкона Стелани.

Эфраим спускался с великой осторожностью, но скоро уже стоял на нижнем балконе. Окна и стекло балконной двери были наглухо закрыты ставнями, но через щели около петель проникал свет. Эфраим прижался глазом к щели и заглянул в комнату.

Стелани, в повседневном сером платье, сидела за столом и лениво передвигала пластинки мозаики-головоломки, блестевшие в зареве яркой свечи. У двери стояли двое в черных панталонах и шлемах-масках. Один держал булаву, другой — кинжал. Неподалеку, на спинке кресла, висел большой черный мешок. Человек с булавой прижал ухо к двери — по его позе, по сутулой спине и большим длинным рукам Эфраим узнал старшего камергера Агнуа. Человек с кинжалом был, несомненно, Дестиан. Покосившись на темные фигуры у входа, Стелани слегка повела плечами и вернулась к своей головоломке.

У Эфраима кружилась голова. Он отвернулся и смотрел в темноту, хватаясь руками за перила балкона. Его тошнило от омерзения, он с трудом сдерживал желудочные спазмы.

Снова заглядывать в комнату он не стал. Заставляя работать онемевшие мышцы, Эфраим подтянулся по веревке на верхний балкон, вытащил и отвязал веревку, свернул ее и вернулся в Скарлатто по тайному ходу. Закрыв на засовы железную дверь, он спустился в гостиную, проверил все остальные двери и ставни, налил себе кубок вина и опустился в алое кожаное кресло, положив пистолет на стол перед собой.



Глава 11


Осмо взошел на востоке. За ним последовали Цирсе на юге и Маддар на юго-западе. Мрак рассеялся — по долине разлилось ликующее сияние испа.

Мато Лоркаса не было в его покоях. Не нашли его и в других помещениях странга Бен-Буфаров.

В замке установилась напряженная, гнетущая атмосфера. Агнуа явился передать Эфраиму, что Сингалисса просит ее принять.

— Ей придется подождать, пока я не закончу совещание с эйодархами, — не оборачиваясь, сказал Эфраим. Он не мог заставить себя взглянуть камергеру в лицо.

— Я так и доложу, ваше могущество, — вкрадчиво отозвался Агнуа. — Смею обратить ваше внимание на послание кайарха Рианле Эккордского всем высокородным обитателям странга Бен-Буфаров. Он настойчиво приглашает вас посетить Бельродский странг и почтить своим присутствием празднество во время следующего ауда.

— С удовольствием побываю в Бельродском странге.

Тянулись часы. Эфраим прошелся по лугу около замка, спустился к реке и долго бродил по берегу. Полчаса он стоял, бросая камешки в воду, потом обернулся к странгу — темное нагромождение башен и переходов теперь казалось гигантским змеиным гнездом.

И куда запропастился Мато Лоркас?

Эфраим быстрыми шагами вернулся в замок. Поднявшись по ступеням на террасу внутреннего двора, он остановился — заходить под сумрачные своды не хотелось, полумрак подавлял его.

Он заставил себя зайти. Стелани, выходившая из библиотеки, задержалась, ожидая, что он с ней заговорит. Эфраим поспешил мимо и даже не посмотрел в ее сторону — он не смел на нее взглянуть, опасаясь, что она прочтет в его глазах отвращение и угрозу.

Стелани стояла и смотрела вслед — одинокая задумчивая фигура.

В назначенное время Эфраим вышел из покоев, чтобы встретить четырнадцать эйодархов Шаррода. Эйодархи явились в церемониальных черных мантиях поверх белых облачений. Их лица, все до одного, показались Эфраиму подозрительными, даже враждебными.

Эфраим пригласил эйодархов в парадную гостиную, где лакеи и помощники камергера уже приготовили круглый стол. В хвосте процессии явился Дестиан, тоже напяливший черную мантию. Эфраим резко произнес:

— Сквайр Дестиан! Я не звал вас на совещание. В любом случае, ваше присутствие не потребуется.

Дестиан остановился, переводя взгляд с одного эйодарха на другого:

— Хотел бы знать, каково мнение собравшихся по этому вопросу.

Эфраим подал знак лакею:

— Тотчас же удалите сквайра Дестиана из моих покоев, применяя любые необходимые для этого средства!

Дестиан успел изобразить издевательскую улыбку, развернулся на каблуках и удалился. Эфраим закрыл за ним дверь и присоединился к гостям:

— Наше совещание будет носить неофициальный характер. Прошу вас, выражайтесь открыто, не стесняйтесь. Откровенность вызовет у меня только уважение.

— Очень хорошо! — ответил старейший эйодарх (как впоследствии узнал Эфраим, барон Холк) — плотный, даже грузный человек с морщинистым лицом, оттенком напоминавшим старое дерево. — Ловлю вас на слове. Почему вы изгнали канга Дестиана из собрания равных по рангу?

— Мой приказ объясняется многими основательными причинами — о некоторых, если не обо всех, вы сегодня узнаете. Хотел бы напомнить, что, согласно протоколам о ранге, звание сына в данном случае не может быть выше звания матери. В связи с тем, что я стал кайархом, Сингалиссу снова надлежит именовать «вирховессой странга Урру», а ее сына, соответственно, «сквайром Дестианом». Не более чем формальность, конечно, но именно такая формальность делает меня кайархом, а вас — эйодархом.

Эфраим занял свое место:

— Будьте добры, садитесь. Сожалею, что совещание пришлось откладывать так долго. Справедливо было бы предположить, что заметное отсутствие дружелюбия с вашей стороны связано с этой отсрочкой?

— В частности, — сухо обронил барон Холк.

— У вас есть другие жалобы?

— Вы предложили высказываться откровенно. История показывает, что принимать подобные предложения глупо и что откровенность, как правило, дорого обходится. Тем не менее, возьму на себя такой риск. Жалобы наши состоят в следующем. Во-первых, нас оскорбляет безразличие, с которым вы отнеслись к славной традиции, легкомысленно возвратившись за несколько дней до истечения срока престолонаследия с тем, чтобы предъявить притязания на ваш титул.

— Во-первых, — загнул палец Эфраим. — Продолжайте.

— Во-вторых, после возвращения вы постоянно пренебрегали советом эйодархов в том, что касается самых насущных вопросов управления пределом. Вместо этого вы якшаетесь с каким-то выскочкой из Порт-Мара, чья репутация, по сведениям, полученным из надежных источников, не делает ему чести.

В-третьих, вы самым бессердечным образом оскорбили и поставили в неудобное положение крайке Сингалиссу, канга Дестиана и лиссолет Стелани, лишив их статуса и привилегий.

В-четвертых, вы своевольно восстановили против себя нашего союзника, кайарха Рианле Эккордского, и в то же время не уделяете никакого внимания бандиту Госсо, повинному в гибели кайарха Йохайма.

И в-пятых, пока я перечисляю наши претензии, вы слушаете с выражением насмешливого упрямства и скуки, как будто мы пришли сюда шутки шутить!

Эфраим не мог не усмехнуться:

— Благодарю за чистосердечие. Отвечу в том же духе. Уверяю вас, я далек от того, чтобы шутить и веселиться, хотя события последних дней не позволяли мне соскучиться. Прежде, чем я перейду к разъяснению этих достойных удивления событий, однако, я хотел бы знать, где вы почерпнули имеющиеся у вас сведения?

— Канг Дестиан соблаговолил держать нас в курсе.

— Я так и думал. А теперь, пожалуйста, устраивайтесь поудобнее и слушайте внимательно. Я расскажу вам все, что со мной происходило на протяжении последних месяцев...

Эфраим говорил целый час, не упомянув только о том, что он узнал после наступления мерка:

— Короче, я вернулся в Шаррод, как только появилась такая возможность, и откладывал заседание эйодархального совета, потому что вынужден был скрывать потерю памяти, пока мне не удалось хотя бы частично ее возместить. Я предложил Госсо перемирие, так как война с Горджетто истощает ресурсы Шаррода и не ведет ни к чему, кроме бессмысленной вражды и бесконечного кровопролития. Ни Госсо, ни его стрелки не повинны в гибели Йохайма. Убийство кайарха — дело рук предателя.

— Убийство? — слово пробежало вокруг стола, как бормочущее эхо.

— Что касается Рианле и его притязаний на отрог Шорохов, я поступил, как подобало кайарху Шарродскому — не поверил ему на слово и тянул время, чтобы изучить архивы и найти подтверждение существованию договоренности о Дван-Джаре между Рианле и кайархом Йохаймом. Такого подтверждения нет. В сопровождении Мато Лоркаса я посетил отрог Шорохов — несомненно, подходящее место для строительства летнего павильона, откуда открываются захватывающие перспективы. Тем не менее, в самом Эккорде таких мест не меньше дюжины. Я предложил вам собраться, чтобы изложить факты и попросить вашего совета.

Барон Фароз сказал:

— Сразу возникает вопрос — зачем Рианле понадобился именно отрог Шорохов?

— Помимо «шорохов» как таковых, единственная особенность, отличающая Дван-Джар от других открытых высокогорных лугов — в том, что его высоко почитают паломники, фвай-чи. Отрог Шорохов — их святыня, место отдохновения на «дороге жизни». Фвай-чи утверждают, что в древности кайархи Шаррода дали клятву о неприкосновенности Дван-Джара, хотя я не нашел никакого упоминания о ней в летописях Бен-Буфара. Итак, господа, какой ответ я передам кайарху Рианле, когда приеду в Бельродский странг?

Барон Холк ответил:

— Думаю, голосование не требуется. Мы отказываемся уступить отрог Шорохов! Тем не менее, отказ должен быть сформулировать дипломатично — так, чтобы Рианле мог сохранить лицо. Дразнить его опасно!

Барон Алифер предложил:

— В районе Каманче часты обвалы и оползни. Мы можем заявить, что не желаем подвергать доброго соседа и союзника такому риску.

Барон Барватц добавил:

— Заверения фвай-чи придают отказу дополнительный вес. Можно сослаться на наше нежелание вступать в конфликт с автохтонами и, тем самым, с коннатигом.

— Я внимательно рассмотрю ваши предложения, — сказал Эфраим. — Тем временем, в странге Бен-Буфаров уже никому невозможно доверять. Полезно было бы полностью заменить обслуживающий персонал — за исключением Агнуа. За камергером, напротив, необходимо установить слежку, чтобы он не сбежал. Как это сделать?

— Я все устрою, ваше могущество, — пообещал барон Д'Энзиль.

— Еще вопрос. После наступления мерка исчез мой друг и советник, Мато Лоркас.

— Многие исчезают под покровом мерка, ваше могущество.

— Это особый случай, я хотел бы провести расследование. Барон Эрте, не могли бы вы организовать поиски?

— Будет сделано, ваше могущество.


Эфраим, Сингалисса, Стелани и Дестиан воспарили над горами в аэромобиле. Разговор ограничивался обменом любезностями. Эфраим преимущественно молчал, сосредоточившись на пейзаже. Время от времени он чувствовал, что за ним исподтишка наблюдает Стелани. Однажды, встретившись с ним глазами, она даже изобразила на лице подобие улыбки, но для Эфраима она больше не существовала. Он не понимал, как ему могло казаться раньше, что Стелани источает какое-то очарование — само ее присутствие было почти невыносимо. Сингалисса и Дестиан обсуждали свои мыследействия — обычная тема разговора между рунами. Сингалисса, помимо прочего, вырезала камеи из сердолика, лунного камня, халцедона и хризопраза. Дестиан коллекционировал драгоценные минералы. Таким образом, в этой области их интересы во многом совпадали.

Когда машина пролетала над Дван-Джаром, Дестиан пояснял геологические характеристики района:

— По существу, огромный бугор диабаза, разделенный жилами-перемычками пегматита. В обнажениях иногда встречаются гранаты, время от времени — турмалины, но не слишком чистой воды. Говорят, фвай-чи их откалывают и берут на память.

— Таким образом, на отроге Шорохов бесполезно искать драгоценности?

— Практически бесполезно.

Сингалисса повернулась к Эфраиму:

— Что вы думаете по поводу этого склона, поросшего травой?

— Замечательное место для летнего павильона. Легендарные «шорохи» едва различимы — по сути дела, приятный шелест ветра, не более того.

— Возникает впечатление, что вы готовы утвердить соглашение между Йохаймом и Рианле, — задумчиво проговорила Сингалисса, будто размышляя о невещественных философских материях.

— Не следует торопиться с выводами, — осторожно отозвался Эфраим. — Я еще ничего не решил. Необходимо определить условия договора и, прежде всего, удостовериться в наличии договора как такового.

Сингалисса подняла тонкие черные брови:

— Надо полагать, вы не подвергаете сомнению слово кайарха Рианле?

— Ни в коем случае! — заверил ее Эфраим. — Тем не менее, он мог неправильно истолковать замечания Йохайма. Не следует забывать, что, согласно древнему уговору кайархов и фвай-чи, это заповедный район. Поступиться им значило бы поступиться честью предков.

Губы Сингалиссы подернулись ледяной улыбкой:

— Если такой уговор действительно существует, кайарх Рианле может признать его первоочередность.

— Увидим. Возможно, он и не затронет этот вопрос. В конце концов, мы приглашены на празднество, а не на переговоры.

— Увидим.

Летательный аппарат начал длинный пологий спуск к городку Эльде, считавшемуся чем-то вроде столицы Эккорда. Неподалеку воды четырех рек вливались в широкий кольцевой канал. В середине центрального острова возвышался Бельродский странг — дворец из бледно-серого камня и белого эмалированного дерева с розовыми, черными и серебристыми вымпелами на восемнадцати минаретах. По сравнению с ним странг Бен-Буфаров казался диковатым, обветшалым и мрачным.

Аэромобиль приземлился у парадных ворот. Четверых пассажиров встретили шестеро юных герольдов с хоругвями и двадцать музыкантов, изо всех сил дувшие в горны-хрюкоржаки и производившие оглушительный бедлам.

Новоприбывших провели в частные покои, чтобы они освежились. Роскошь бельродских интерьеров превзошла все ожидания Эфраима. Он выкупался в бассейне с душистой водой, но предпочел снова надеть свой костюм, не притронувшись к приготовленной для него кричащей блестяще-черной мантии с огненно-красной шелковой подкладкой. Малозаметная дверь вела к туалету и трапезной, где его ждали ломоть деревенского хлеба, сыр, холодное мясо и кислое пиво.

Кайарх Рианле приветствовал четверых гостей в зале торжественных приемов. Присутствовали также крайке Дервас, хмурая высокая женщина, предпочитавшая помалкивать, и лиссолет Маэрио — по слухам, дочь Дервас и Рианле. Отцовство Рианле почти не вызывало сомнений — Маэрио могла похвастаться золотистыми кудрями и ясными, правильными чертами эккордского кайарха. Грациозная и подвижная, она не выделялась ростом и, казалось, вынуждена была постоянно сдерживаться, как шаловливый ребенок, привыкший получать выговоры. Благодаря сочетанию янтарной шевелюры и золотистого отлива кожи лицо ее светилось даже в тени. Время от времени Эфраим замечал на себе ее печально-многозначительный взгляд.

Несмотря на значительное превосходство в роскоши, Бельродский странг уступал замку Бен-Буфаров в том, что в приблизительном переводе с рунического диалекта можно назвать «трагическим величием». Кайарх Рианле вел себя исключительно приветливо и учтиво, оказывая особое — даже несколько бестактное, с точки зрения Эфраима — внимание к Сингалиссе. Крайке Дервас ограничивалась формальной вежливостью, обращаясь ко всем гостям без разбора с одинаковыми заученными фразами. Лиссолет Маэрио, напротив, была застенчива и даже, повидимому, чувствовала себя неловко. Она исподтишка наблюдала за Эфраимом. Время от времени их взгляды встречались, и Эфраим удивлялся: как он мог когда-то чувствовать влечение к Стелани, спокойно собиравшей мозаику на столе, пока убийцы ждали его за дверью? Черная оса Стелани, молодая копия старой черной осы Сингалиссы!

Через некоторое время Рианле пригласил гостей в Пунцовую ротонду — двадцатигранное помещение, устланное алым ковром под хрустальным куполом, напоминавшим огромную сверкающую двадцатиугольную снежинку. Тяжелая люстра из десятков тысяч точечных светильников сияла над розовым мраморным столом. В центре стола возвышалась модель павильона, предназначенного кайархом Рианле для отрога Шорохов. Скромно улыбнувшись, Рианле жестом пригласил гостей полюбоваться на модель, после чего рассадил их вокруг стола. В ротонду вошел долговязый субъект в сером облачении, расшитом черными и красными полумесяцами, толкавший перед собой двухколесную тележку. Установив тележку подле кайарха Рианле, он снял с нее покрывало — под ним обнаружились выдвижные лотки и стойки с сотнями флаконов. Маэрио, сидевшая по левую руку от Эфраима, спросила его:

— Разве вы не знаете? Это маэстро Берхальтен, знаменитый затейник.

— Нет, не знаю.

Посмотрев по сторонам, Маэрио понизила голос, чтобы ее мог слышать только Эфраим:

— Говорят, вы потеряли память. Это правда?

— К сожалению, да.

— И поэтому вы исчезли тогда, в Порт-Маре?

— Наверное. Я еще не выяснил все обстоятельства.

Маэрио почти прошептала:

— Все из-за меня.

Эфраим немедленно заинтересовался:

— Почему же?

— Помните, как мы собрались прогуляться по городу?

— Мне известно, что мы устроили вечеринку, но я ничего не помню.

— Мы болтали с инопланетянином по имени Лоркас. Он кое-что предложил, я по глупости согласилась и... вас моя вульгарность настолько потрясла и оскорбила, что вы потеряли рассудок. Вот!

Эфраим скептически хмыкнул:

— Что же вы наделали?

— Об этом даже рассказывать неприлично! Мне вскружило голову, я вела себя просто дико! Поверьте мне, я нечаянно, просто так получилось.

— И я сразу потерял рассудок?

— Ну... не сразу.

— Значит, ваше поведение вряд ли повергло меня в ужас, вызвавший умопомрачение. Сомневаюсь, что вам удалось бы меня оскорбить, даже если бы вы очень постарались! — последнюю фразу Эфраим произнес с непреднамеренной страстностью, удивившей его самого.

Маэрио казалась озадаченной:

— Так говорить не принято.

— Я вас обидел?

Девушка покосилась на него и тут же отвела глаза:

— Вы и так все знаете. О, нет! Конечно нет. Вы все забыли.

— Как только вас увидел, начал учиться заново.

Маэрио прошептала:

— Что, если вы снова потеряете рассудок?

— Никогда я не терял рассудок, зачем вы придумываете!

Кайарх Рианле, сидевший напротив, обратился к Эфраиму:

— Я вижу, вы с одобрением обсуждаете мой павильон! Как вы думаете, он будет хорошо выглядеть на отроге Шорохов?

— Чудесная модель, — кивнул Эфраим. — Интересный, хорошо продуманный проект. Такое здание прекрасно выглядело бы и в любом другом месте.

— Надеюсь, мне не придется подыскивать другое место?

— Я совещался с эйодархами. Так же, как у меня, перспектива расстаться с отрогом Шорохов не вызывает у них энтузиазма. Возникают определенные трудности.

— Трудности всегда можно преодолеть, — Рианле сохранял напыщенно-дружелюбный тон. — Факт остается фактом — мне по душе отрог Шорохов, я сделал выбор!

— В конечном счете решение зависит не от меня, — мягко возразил Эфраим. — Даже если бы я был готов пойти навстречу вашим пожеланиям, меня связывают условия древнего договора шарродских кайархов и фвай-чи.

— Я хотел бы увидеть этот документ своими глазами. Возможно, срок его действия давно истек.

— Не уверен, что договор существует в письменном виде.

Рианле изумленно откинулся на спинку кресла:

— А тогда как вы можете утверждать, что он вообще существует? Откуда известны его условия? Вы их помните?

— Фвай-чи изложили мне условия договора — они однозначны.

— Высказывания фвай-чи знамениты расплывчатостью и двусмысленностью. И на этой — более чем сомнительной — основе вы решили расторгнуть соглашение, достигнутое мной и кайархом Йохаймом?

— Ни в коем случае! Я намерен выполнять все достигнутые соглашения. Надеюсь, вы сможете передать мне копию соответствующего документа, чтобы я, в свою очередь, мог предъявить ее эйодархам?

Рианле холодно воззрился на Эфраима:

— Необходимость документально подтверждать то, что я отчетливо помню, несовместима с моим достоинством!

— Никто не подвергает сомнению ваши воспоминания, — заверил его Эфраим. — Непонятно, однако, что могло побудить кайарха Йохайма пренебречь клятвой предков. Придется приложить все возможные усилия, чтобы разыскать в шарродских хрониках подтверждение неприкосновенности заповедника фвай-чи.

— Таким образом, вы не уступите отрог Шорохов, руководствуясь исключительно принципами взаимного доверия и сотрудничества?

— Я не могу скоропалительно принимать важные решения.

Рианле поджал губы и порывисто повернулся в широком кресле:

— Предлагаю вашему вниманию искусство Берхальтена — он продемонстрирует невиданную доселе концепцию!

Берхальтен, закончивший приготовления, ударил по колену блестящей палочкой — прозвучал вибрирующий удар гонга. Из прохода за его спиной выбежали семь пажей в пунцовых с белым ливреях — каждый держал серебряный поднос с небольшим кувшином. В каждый кувшин Берхальтен собственноручно погрузил твердый цилиндр, состоящий из восьми разноцветных слоев, после чего пажи расставили подносы с кувшинами перед сидящими за столом. Берхальтен наклонил голову в сторону Рианле, закрыл тележку покрывалом и застыл в позе бесстрастного ожидания.

Рианле продолжал:

— Берхальтен изобрел забавное устройство. Сверху на стоящем перед вами кувшине — золоченая кнопка. Нажатие кнопки высвобождает реагент, активирующий ароматизатор. Вы будете очарованы...


Рианле провел гостей на балкон, откуда открывался вид на большую полукруглую сцену с декорациями, изображавшими рунический ландшафт. Справа и слева с каменных утесов низвергались водопады, порождавшие бурные потоки, устремлявшиеся в центральный пруд.

Пробил колокол — и начался невероятный гам! Гудели гонги, заливались резким хохотом и подвывали хрюкоржаки, такт задавало оглушительное стаккато медных тарелок. Во всей этой свалке насилующих барабанные перепонки диссонансов угадывалась, однако, сложная ритмическая последовательность, трояко имитировавшаяся в увеличении, в уменьшении и ракоходом.[17]

С противоположных сторон сцены надвигались одна на другую две группы воинов в фантастических доспехах, причудливых металлических масках и шлемах с гребнями из шипов и ветвящихся колючек. Сперва бойцы крались нелепыми шагами вприсядку, медленно вскидывая ноги и задерживая их высоко в воздухе, потом бросались на противника под воющий рев серпентосирен, изображая бой замирающими на мгновение и стремительно меняющимися ритуальными позами. Рианле и Сингалисса, сидевшие на одном конце балкона, быстро обменялись несколькими фразами, полностью заглушенными диким шумом представления. Эфраима посадили рядом со Стелани на другом конце. Дестиан разговаривал с Маэрио, то и дело гордо поднимая голову и поворачиваясь к ней в профиль — у него был красивый профиль. Крайке Дервас сидела, уставившись на танцоров ничего не видящими неподвижными глазами. Стелани бросила на Эфраима взгляд, в былые дни неуверенности, до наступления мерка, вызвавший бы у него замирание сердца. Она тихо спросила:

— Вам нравится балет?

— Искусные исполнители. Мне трудно судить об этих вещах.

— Почему вы отстранились? Несколько дней вы почти ничего не говорите.

— Прошу меня извинить. Управление Шарродом требует постоянного внимания.

— Блуждая по далеким мирам, вы, наверное, стали свидетелем многих интересных событий.

— Верно.

— Правда ли, что обитатели других планет — обжоры и себалисты? Или это всего лишь предубеждение?

— Их привычки, несомненно, отличаются от рунических традиций.

— А вы как относились к их привычкам? У вас они вызывали отвращение?

— У меня не было возможности беспокоиться о чем-либо, кроме моих невзгод.

— А! Вы уклоняетесь от прямого ответа.

— Откровенно говоря, я опасаюсь того, что мои неосторожные замечания, если они станут известны вашей матушке, будут ложно истолкованы и использованы с тем, чтобы подорвать мой авторитет.

Стелани выпрямилась. Несколько минут она наблюдала за танцорами. Балет достиг кульминации — на сцене появились два легендарных героя, Хисс и Зан-Иммариот.

Стелани снова повернулась к Эфраиму:

— Вы составили обо мне неправильное мнение. Я не рассказываю Сингалиссе обо всем, что вижу и слышу. Неужели вы думаете, что мне не душно в стенах странга Бен-Буфаров? Я тоже жажду новых впечатлений! Может быть, вам не понравится моя искренность, но мне тоже иногда приходится сдерживать порывы чувств. Сингалисса поклоняется условностям — я считаю, что в некоторых случаях условности, соблюдаемые другими, неприменимы по отношению ко мне. Почему люди не имеют права благопристойно пробовать вино — так, как это делается в Порт-Маре? И не смотрите на меня с таким удивлением. Я докажу вам, что тоже способна отбросить традиции!

— Допускаю, что пренебрежение традициями поможет вам развеять скуку. Со стороны Сингалиссы, однако, подобные развлечения неизбежно встретят осуждение.

Стелани улыбнулась:

— Разве Сингалисса должна обо всем знать?

— Не должна, вы совершенно правы! К сожалению, она прекрасно умеет не только строить козни, но и вынюхивать все, что делается у нее за спиной.

— Посмотрим! — изобразив беззвучный смех, Стелани откинулась на спинку кресла. Битва Хисса и Зан-Иммариота завершалась обоюдным изнеможением. На сцене темнело, звуковое сопровождение замедлялось, замирало.

Наступила сумрачная тишина, нарушаемая лишь трепетным дрожанием гонгов под мягкими прикосновениями рук.

— Мерк! — прошептала Стелани.

На сцену прыжками выбежали три фигуры в демонических масках и костюмах из черных роговых пластинок, блестящих, как надкрылья жуков.

Стелани наклонилась ближе к Эфраиму:

— Три воплощения Кро — Майесс, Гоун и Скьяффрод. Герои пытаются сопротивляться — смотрите! А! Они уже гибнут! Демоны торжествуют, демоны пляшут! — Стелани повернулась к Эфраиму, коснувшись его плечом:

— Как странно, должно быть, жить в мире с одним солнцем, где мерк наступает каждый день!

Эфраим отвел глаза в сторону — Стелани дышала слишком близко, в ее темных глазах искрами отражались огни сцены. Эфраим сказал:

— Ваша мать, разумеется, за нами наблюдает. Но вот что удивительно — судя по всему, ее нисколько не раздражает наша интимная беседа!

Стелани напряглась и, наклонившись вперед, стала смотреть на воплощения низких страстей, втаптывающие в грязь мертвых героев. Судорожно нагибаясь, демоны опускали головы, вскидывая руки к небу — судорожно выпрямляясь, поднимали головы, протягивая руки к земле.


Позже, когда четыре гостя уже собирались уезжать, Эфраим улучил минуту, чтобы обменяться парой слов с Маэрио. Та сказала, почти тоскливо:

— Вы успели подружиться со Стелани. Жаль! Она кого угодно умеет заворожить.

Эфраим выдавил болезненную улыбку:

— Внешние признаки обманчивы. Открою вам секрет... Вы не проболтаетесь?

— Конечно, нет.

— Насколько я понимаю, Сингалисса поручила Стелани спровоцировать меня притворными воздыханиями на какую-нибудь глупость, способную дискредитировать меня в глазах шарродских эйодархов. На самом деле...

— На самом деле? — Маэрио затаила дыхание.

Эфраим обнаружил, что ему не хватало слов, чтобы выразиться достаточно точно и деликатно:

— Скажу вам как-нибудь в другой раз. Но это вы меня заворожили, а не Стелани.

Глаза Маэрио заискрились:

— До свидания, Эфраим!

Повернувшись, чтобы уйти, Эфраим заметил пристальный взгляд Стелани — теперь на ее лице было написано дикое отчаяние раненого зверя. Эфраиму пришлось напомнить себе, с каким безразличием она разглядывала головоломку на столе, когда у порога его ждали человек с булавой, человек с кинжалом и большой черный мешок.

В последнюю очередь Эфраиму надлежало официально попрощаться с кайархом Рианле.

— Размах вашего гостеприимства носит поистине величественный характер! — заявил Эфраим. — В странге Бен-Буфаров нам остается довольствоваться лишь бледным подражанием. Тем не менее, надеюсь, вы не заставите нас слишком долго ждать ответного визита — мы всегда рады принять вас, крайке и лиссолет.

На лице Рианле не осталось никаких следов дружелюбия. Он ответил:

— Принимаю приглашение — как от своего имени, так и от имени крайке и лиссолет. Надеюсь, вы не сочтете слишком бесцеремонным мое намерение навестить Шаррод через три дня? У вас будет достаточно времени на поиски легендарного договора в архиве предков. Кроме того, вы успеете созвать экстренное совещание с эйодархами и убедить их в том, что мое соглашение с кайархом Йохаймом должно быть выполнено неукоснительно и безотлагательно.

Гневные, неосторожные слова готовы были сорваться с языка Эфраима. Ему стоило большого труда их не произнести.

— Я посоветуюсь с эйодархами, — сказал он наконец. — Вынесенное советом Шаррода решение, одобрите вы его или нет, будет основано на наших представлениях о долге. В любом случае вы окажете нам честь пребыванием в странге Бен-Буфаров. Увидимся через три дня.



Глава 12


По возвращении в странг Бен-Буфаров Эфраим не узнал слуг, распахнувших ворота. Сингалисса остановилась, как вкопанная:

— Кто эти люди? Где наши лакеи?

— Я их заменил, — объяснил Эфраим. — Всех, кроме Агнуа. Он продолжает занимать должность старшего камергера.

Сингалисса бросила на него пытливый взгляд:

— Какой смысл нарушать заведенный порядок? Зачем вы это сделали?

Эфраим отвечал сдержанно и любезно:

— Я хотел бы жить среди людей, достойных моего доверия — то есть обязанных своим положением исключительно мне. Был только один способ этого добиться. Пришлось всех уволить и нанять новый персонал.

— Сплошные заботы и беспокойства! — воскликнула Сингалисса. — Их становится больше с каждым днем. Чем это кончится? Хуже того! По-видимому, вы готовы развязать безнадежную войну только потому, что не можете расстаться с ничтожным клочком бесплодной земли!

— Хотел бы я знать, почему Рианле из кожи лезет вон, чтобы заполучить «ничтожный клочок бесплодной земли»! У вас есть какие-нибудь предположения?

— Кайарх Рианле со мной не откровенничает.

Приблизился лакей:

— Ваше могущество, явился барон Эрте.

— Просите его сюда.

Подошел эйодарх Эрте. Переводя взгляд с Эфраима на Сингалиссу и обратно, после некоторого колебания он обратился к кайарху:

— Ваше могущество, я могу представить отчет.

— Говорите.

— Под кучей щебня у Ховарского леса обнаружили труп в черном мешке. Его опознали — это останки Мато Лоркаса.

Желудок Эфраима судорожно сжался. Он посмотрел на Сингалиссу — та стояла с каменным лицом. Если бы не тихий звон металла за дверью, сейчас в черном мешке лежал бы он сам!

— Прикажите принести труп на террасу.

— Как будет угодно вашему могуществу.

Сингалисса тихо спросила:

— А это зачем?

— Вы еще не догадались?

Сингалисса медленно отвернулась.

Эфраим вызвал камергера:

— Агнуа, поставьте на террасе козлы или широкую скамью.

Агнуа позволил себе выразить позой некоторое замешательство:

— Сию минуту, ваше могущество!

Четыре горца принесли на террасу гроб и установили его на козлах. Эфраим глубоко вздохнул, выдохнул, снова набрал воздуха в легкие и поднял крышку гроба. Несколько секунд он смотрел на лицо мертвеца, после чего повернулся к камергеру:

— Принесите булаву.

— Слушаю, ваше могущество! — Агнуа собрался было уйти, но тут же остановился и обернулся. Камергер был в ужасе:

— Какую булаву, ваше могущество? На стене в галерее трофеев их целая дюжина.

— Ту булаву, которой был убит высокородный Лоркас!

Агнуа снова повернулся и медленно скрылся под темной аркой входа. Сжимая зубы, Эфраим осмотрел труп. Череп был размозжен булавой, но на спине зияла глубокая колотая рана — след кинжала.

— Закройте гроб! — приказал Эфраим. — Лоркас больше ничего не расскажет. Где Агнуа? Бездельник не торопится!

Эфраим подал знак лакею:

— Найдите Агнуа, скажите, чтоб поторопился!

Лакей скоро вернулся — бегом:

— Агнуа мертв, ваше могущество! Он принял яд!

Эфраим хлопнул слугу по спине:

— Вернитесь в замок, всех расспросите! Узнайте все подробности!

Глубоко разочарованный, он повернулся к барону Эрте:

— Один из убийц избежал возмездия. Будьте добры, похороните несчастного Лоркаса.

Через некоторое время лакей вернулся с докладом. Судя по всему, войдя в замок, Агнуа сразу прошел в свои комнаты и там опорожнил флакон, содержавший смертельную дозу яда.


Принимая ванну, Эфраим мылся с необычным для него рвением. Подкрепившись безрадостной пищей, найденной в трапезной, он лег в постель. Шесть часов он дремал, ворочался, просыпался в поту, ужасаясь кошмарным видениям, снова дремал, снова ворочался. Наконец, полностью изнеможенный, он забылся глубоким сном.

Пилот аэромобиля, доставившего Эфраима из Бельродского странга, все еще ждал дальнейших указаний, не решаясь улететь без разрешения кайарха. Одевшись, Эфраим спустился к машине и приказал отвезти себя на отрог Шорохов.

Поднимаясь в лучах разноцветных солнц, аппарат устремился на север и через несколько минут мягко опустился в траву на плече Каманче. Выйдя из машины, Эфраим побрел по лугу. Со всех сторон открывались воздушные, облачные перспективы — только на востоке высился остроконечный пик. Заботы, интриги, трагедии странга Бен-Буфаров здесь не существовали. Существовал только покой, покой без сновидений. Устланный травой летучий остров парил в бескрайней тишине — затерянный мир, где забвение смерти заменяло бессмертие.

Дойдя до середины луга, Эфраим остановился. Шорохов не было. Прошли мгновения, и он услышал вздохи, смешение миллионов нежнейших призвуков — каждый по отдельности невозможно было бы уловить. Дыхания превратились в журчащее бормотание, трепетно растворяющееся и снова приливающее, незаметно переходящее в тишину — звук стихийного сожаления...

Эфраим тоже глубоко вздохнул и повернул к лесу. Там, как и прежде, среди стволов темнели фигуры фвай-чи. Волоча ноги, туземцы вышли ему навстречу. Эфраим продолжал идти и скоро встретился с ними лицом к лицу.

— Я приходил сюда до наступления мерка и говорил с одним из вас, — сказал Эфраим. — Он все еще здесь?

— Мы все были здесь.

— Я столкнулся с трудностями. Эти трудности не только мои — они в той же степени ваши. Эккордский кайарх возжелал присвоить Дван-Джар. Он собирается построить здесь павильон для развлечения.

— Трудности твои. У нас их нет. Кайархи Шаррода поклялись охранять святилище — навеки.

— Слова ничего не доказывают. У вас есть документ, подтверждающий клятву кайархов?

— Документов нет. С незапамятных времен — с тех пор, как люди поселились в долине, клятва переходила из уст в уста, от кайарха к наследнику.

— Кайарх Йохайм мог передать мне клятву, но я ничего не помню. Ваш яд отнял мою память. Теперь я не могу ничего возразить эккордскому кайарху.

— Уговор есть уговор. Дали слово — держите слово.

Фвай-чи вернулись в лес.


Подавленный Эфраим вернулся в странг Бен-Буфаров, созвал совещание эйодархов и сообщил о требованиях Рианле. Бароны помоложе стали призывать ко всеобщей мобилизации. Остальные мрачно молчали.

— Рианле непредсказуем, — сказал Эфраим. — По крайней мере, таково мое мнение. Наши приготовления к войне могут охладить его пыл. С другой стороны, если его ресурсы достаточно превосходят наши, он может не отступить перед лицом сопротивления. Например, он может приказать своим войскам занять Дван-Джар, а затем просто-напросто игнорировать наши протесты.

— Значит, мы должны занять Дван-Джар первыми и укрепиться! — воскликнул барон Гектр. — Тогда мы сами сможем игнорировать протесты Рианле.

Барон Холк покачал головой:

— Заманчивая идея — но рельеф местности всему помешает. Кайарху Рианле ничего не стоит провести отряды вокруг Каманче и вверх по склону Дювайля. Гарнизон на отроге Шорохов можно снабжать только по тропе, поднимающейся по полке Лорского лба — Рианле в одиночку мог бы сорвать всю нашу затею, стоя наверху и собственноручно сбрасывая камни с обрыва. Выгоднее было бы укрепиться на Базонском уступе и перекрыть перевал под Когтем Грифона, но это означало бы вторгнуться в Эккорд и неминуемо повлекло бы ответный удар.

— Посмотрим на физиограф, — решил Эфраим.

Один за другим собеседники прошли в восьмиугольный Стратегический зал. Там они целый час изучали десятиметровую топографическую модель Шаррода и соседних земель, но убедились только в том, что уже знали — если бы отряды Рианле заняли Дван-Джар, нападающие могли бы отрезать пути их снабжения, и эккордский гарнизон остался бы в безвыходном положении.

— В этой ситуации численный перевес Рианле ничего не значит, — задумчиво проговорил барон Эрте. — Нашего ополчения хватит, чтобы загнать его в тупик.

— Оптимистичный взгляд на вещи! — возразил барон Д'Ашейль. — У эккордского кайарха не меньше трех тысяч парусов. Если они соберутся здесь, — он указал на отвесный эскарп, протянувшийся над долиной Эсха, — Рианле успеет атаковать Шаррод с воздуха, пока наши войска заняты на Базонском уступе. Мы можем либо держать в осаде его гарнизон на Дван-Джаре, либо охранять долину от его парусов. Но я не вижу возможности делать и то, и другое одновременно.

Эфраим спросил:

— Сколько парусов можно собрать в Шарроде?

— Четырнадцать сотен «орлов» и примерно столько же «птенцов».

— Двух тысяч восьмисот парусов недостаточно, чтобы атаковать Бельродский странг?

— Самоубийство! Пришлось бы слишком долго планировать — над Стонущими скалами воздушный поток круто устремляется вниз.

Советники вернулись к круглому столу из красного сиенита.

Эфраим подвел итог:

— Насколько я понимаю, все придерживаются того мнения, что мы не сможем успешно сопротивляться, если Рианле решит начать войну всерьез. Не так ли?

Никто не возразил.

Эфраим продолжал:

— Один вопрос мы еще не обсудили. Почему Рианле настойчиво добивается уступки Дван-Джара? Басням о постройке павильона я не верю. Я только что вернулся с отрога Шорохов. Там возникает щемящее чувство красоты и покоя — настолько острое, что остается только думать о бренности человека и тщетности надежд. Рианле горд и упрям — но разве он полностью лишен уважения к красоте? Сама идея вести строительство в таком месте кощунственна.

— Согласен, Рианле горд и упрям! — отозвался барон Цзанто. — Но этим невозможно объяснить столь дорогостоящий и бессмысленный каприз.

— Чем отрог Шорохов отличается от любого другого горного луга с красивыми видами? Только тем, что по нему проходит «дорога жизни» фвай-чи, — заметил Эфраим. — Какую выгоду можно извлечь, осквернив святыню аборигенов и действуя им на нервы?

Эйодархи сосредоточенно молчали. Наконец барон Алифер не слишком уверенно произнес:

— Ходят слухи, что роскошные привычки обходятся эккордскому кайарху слишком дорого — доходов странга не хватает на оплату всех его причуд. Поэтому я не стал бы сбрасывать со счетов возможность того, что Рианле надеется каким-то образом эксплуатировать непочатый ресурс, а именно сокровища фвай-чи. Например, получив Дван-Джар, он мог бы шантажировать туземцев, принуждая их платить дань целебными препаратами, эликсирами и кристаллами в обмен на обещание не начинать строительство.

Барон Холк нахмурился:

— Не вижу, каким образом все эти соображения помогают решению наших проблем. Необходимо согласовать дальнейшую политику. Как мы ответим Рианле?

Эфраим обвел взглядом сидящих за столом:

— Мы обсудили все варианты, кроме одного. Остается только подчиниться требованиям Рианле. Считает ли совет, что, несмотря на унизительность такого решения, у нас практически нет никакого другого выхода?

— Практически никакого — такова действительность, — проворчал барон Холк.

Барон Гектр ударил кулаком по столу:

— Разве нельзя занять оборонительную позицию, даже если придется блефовать? Рианле хорошенько подумает, прежде чем отважится рисковать всем, что у него есть!

Эфраим кивнул:

— Подождем до следующего ауда — и тогда примем окончательное решение.


И снова Эфраим созвал совет эйодархов. На этот раз никто не жаловался — все сидели в угрюмом молчании. Эфраим его нарушил:

— Я просмотрел хроники и не нашел убедительного свидетельства существования договора между Шарродом и фвай-чи. Остается только предать аборигенов и подчиниться Эккорду. Есть возражения?

— Есть! — прорычал барон Гектр. — Я готов драться!

— Мы все не прочь подраться, — отозвался барон Фароз. — Но я не вижу смысла рисковать своей головой и жизнью своих людей без всякой надежды на победу. Мы вынуждены подчиниться.

— Такова необходимость, — кивнул барон Холк.

Эфраим сказал:

— Если кайарх Йохайм в самом деле уступил настояниям Рианле, ему, по-видимому, приходилось руководствоваться теми же неприятными соображениями. Надеюсь, наше унижение послужит на пользу Шарроду.

Он поднялся на ноги:

— Рианле приезжает завтра. Приглашаю всех вас принять участие в нашей встрече. Ваше присутствие поможет мне сохранить достоинство.

— Мы придем.



Глава 13


За час перед прибытием Рианле эйодархи собрались на террасе странга Бен-Буфаров. В результате психологических процессов, в каждом случае носивших индивидуальный характер и объяснявшихся различными причинами, многие бароны ожесточились — опасения, преобладавшие над стыдом, постепенно сменились решимостью бросить вызов судьбе. Еще недавно все эйодархи готовы были покориться неизбежности и уступить надменному соседу — теперь, казалось, старейшин охватило возбуждение непримиримого упрямства.

— Рианле утверждает, что вы потеряли память, и хочет этим воспользоваться? — повернулся к Эфраиму барон Балтазар. — Пусть так! Но я-то ничего не забыл! В летописях нет упоминания о древнем уговоре — ну и что же? Фвай-чи не отрицают, что он существует только на словах. Я отчетливо помню — кайарх Йохайм обсуждал этот уговор в моем присутствии!

— Я тоже! — вмешался барон Гектр. — Рианле не посмеет усомниться в наших словах.

Эфраим печально усмехнулся:

— Посмеет — отчего бы ему не посметь? Мы не в силах ему помешать.

— Сдаться без боя значило бы допустить опасный стратегический промах, — возразил барон Балтазар. — Мы твердо откажемся выполнять его требования. Если он оккупирует Дван-Джар, мы возьмем измором его гарнизон и разрушим все, что он построит. А если его стервятники начнут кружить над долиной Эсха, шарродские орлы набросятся на них с Эйлодских скал и переломают им крылья!

— Хорошо! — поднял брови Эфраим. — Если таково ваше решение, можете на меня рассчитывать. Помните, однако, что твердость не исключает осторожности. Не провоцируйте Рианле. Не заводите разговор об обороне, пока он не станет угрожать. Рад слышать, что для вас — так же, как и для меня — повиновение нестерпимо. Ага! Над плечом Шаннайра появилась муха. Надо полагать, Рианле и его свита.

Аэромобиль приземлился. Первым вышел Рианле, за ним — крайке Дервас, лиссолет Маэрио и четыре эйодарха. Герольды поспешно промаршировали из-под ворот странга, исполняя церемониальную фанфарную перекличку. Рианле и его спутники стали подниматься по ступеням, ведущим на террасу. Эфраим и шарродские эйодархи спустились, чтобы встретить их на полпути.

Покончив с формальными приветствиями, Рианле картинно выпрямился, выставляя красивую голову в самом выгодном ракурсе:

— Сегодня кайархи Шаррода и Эккорда встречаются, чтобы отметить начало новой эры дружественных отношений между их пределами, в связи с чем мне приятно сообщить, что я благосклонно рассматриваю возможность тризмы между вами и лиссолет Маэрио.

Эфраим слегка поклонился:

— В высшей степени любезное предложение, ваше могущество, целиком и полностью согласующееся с моими намерениями! Но вы проделали утомительный путь — я обязан предоставить вам возможность освежиться. Через два часа мы увидимся в парадной гостиной.

— Превосходно! Допускаю, что вы не нашли дальнейших возражений против моего незначительного проекта?

— Ваше могущество, примите мои заверения в том, что укрепление взаимовыгодных отношений между нашими пределами, основанное на принципах равноправия и сотрудничества — одна из первоочередных задач шарродской политики.

Лицо Рианле помрачнело:

— Почему вы не отвечаете по существу? Намерены вы или нет уступить Дван-Джар?

— Ваше могущество, давайте не будем обсуждать важные дела на крыльце. Через пару часов, когда вы отдохнете, я разъясню шарродскую точку зрения.

Рианле поклонился и резко повернулся спиной к Эфраиму. Помощники камергера провели его и прибывших с ним гостей в отведенные им апартаменты.


Маэрио стояла у высокого сводчатого окна, глядя на долину Эсха. Проведя рукой по каменной плите подоконника, она вздрогнула, пораженная прохладной шероховатостью поверхности. Как живется в странге Бен-Буфаров, в громадных сумрачных залах, наполненных отзвуками веков? Здесь творились странные дела, положившие начало многим мрачным легендам. Говорили, что ни в одном горном пределе не было замка, испещренного столькими тайными ходами. Эфраим изменился, спору нет! Он явно повзрослел и, пожалуй, соблюдал рунические условности почти неохотно, без убеждения. Наверное, все это только к лучшему. Ее мать, Дервас, когда-то тоже была веселой и простодушной, но Рианле (по всей видимости, ее отец) ежеминутно напоминал, что крайке обязана служить примером соблюдения рунических традиций в глазах всего предела, и Дервас принесла себя в жертву благонравию во имя вящей славы Эккорда. Благонравие Эфраима вызывало у Маэрио сомнения: он не походил на человека, способного беспокоиться о неукоснительном соблюдении обычаев. По сути дела, ее собственный опыт исключал такую возможность!

Легкий шорох заставил ее обернуться. Панель стенной обшивки скользнула в сторону — перед ней стоял Эфраим.

Быстро подойдя ближе, он оказался лицом к лицу с девушкой и улыбнулся:

— Извините, я вас напугал. Нам нужно поговорить — так, чтобы никто не знал. Другого способа не было.

Маэрио покосилась на дверь:

— Хорошо бы закрыть засов — а то нас застанут вместе.

— Верно. — Эфраим закрыл дверь на засов и вернулся:

— Я о вас думал. Не могу вас забыть.

— Я тоже о вас думала — особенно с тех пор, как кайарх завел разговор о тризме.

— Должен вам кое-что сказать. Как бы я ни хотел, чтобы вы жили со мной под одной крышей, с тризмой ничего не получится, потому что эйодархи не намерены отдавать Дван-Джар и готовы сражаться, чтобы его отстоять.

Маэрио медленно кивнула:

— Я так и знала... Но я больше нигде не хочу жить! Что мне делать?

— Пока ничего. Мне придется готовиться к войне.

— Вас могут убить!

— Надеюсь, до этого дело не дойдет. Дайте подумать. Вы готовы бежать со мной — сбежать из пределов?

Маэрио затаила дыхание:

— Куда?

— Не знаю. Того положения, какое мы занимаем здесь, у нас нигде больше не будет. Возможно, нам придется зарабатывать на жизнь!

— Я поеду с вами.

Эфраим взял ее за руки. Она задрожала и закрыла глаза:

— Эфраим, не надо! Вы снова потеряете память!

— Маловероятно, — он поцеловал ее в лоб.

Маэрио ахнула и отшатнулась:

— Я не чувствую под собой ног! Все увидят, что я не в себе!

— Мне пора. Не торопитесь, успокойтесь. Потом приходите в парадную гостиную.


Эфраим вернулся по мерк-ходу в свои покои и переоделся в церемониальный костюм. В дверь постучали. Эфраим взглянул на часы — Рианле, так рано?

Распахнув дверь, он обнаружил Бехараба, нового старшего камергера:

— Да, в чем дело?

— Простите, ваше могущество! Под стенами замка несколько туземцев. Они желают говорить с вашим могуществом. Им объяснили, что вы отдыхаете, но они не уходят.

Эфраим проскочил мимо камергера, вихрем спустился с лестницы и пробежал со всех ног через приемный зал и внутренний двор, заслужив надменное изумление Сингалиссы, чинно беседовавшей во дворе с эккордским эйодархом.

Под террасой стояли четверо фвай-чи — облезлые красновато-бурые ветераны «дороги жизни», все в лохмотьях и клочьях дрожащего на ветру ворса. Два лакея, отворачивая брезгливо вытянутые лица, пытались их вытолкать. Когда Эфраим появился на террасе, обескураженные фвай-чи уже собрались уходить.

Сбегая по ступеням, Эфраим жестом приказал лакеям отойти:

— Я — кайарх. Вы хотели меня видеть?

— Да, — сказал один фвай-чи, и Эфраиму показалось, что он узнал сутулого пилигрима, говорившего с ним на отроге Шорохов. — Ты сказал, что не помнишь уговора. Уговора с кайархами о Дван-Джаре.

— Это правда. Ко мне приехал кайарх Эккорда. Он требует, чтобы я отдал Дван-Джар.

— Ничего не отдавай. Он слишком многого хочет. Возьмет Дван-Джар, захочет еще и еще. Захочет, чтобы мы утоляли его... алчность.

Фвай-чи протянул Эфраиму небольшой пыльный флакон, наполовину заполненный темной жидкостью:

— Твоя память заперта. Ее уже нельзя открыть... никакими ключами. Выпей это.

Эфраим взял флакон и с любопытством рассмотрел содержимое:

— Что со мной будет, если я это выпью?

— Вещество тела содержит память. Вы зовете ее... инстинктом. Я даю тебе лекарство. Оно соединяет... клетки тела. Клетки обмениваются памятью. Все. Даже запертые. Открыть запертые клетки нельзя. Можно... расплавить решетки. Ты выпьешь лекарство? Или боишься?

— Я умру?

— Нет.

— Сойду с ума?

— Трудно сказать. Наверное, нет.

— И я вспомню все, что знал — все, что забыл?

— Да. Память вернется. Ты вспомнишь, что обещал охранять Дван-Джар.


Эфраим задумчиво поднимался по ступеням.

У балюстрады ждали Сингалисса и Дестиан. Сингалисса резко спросила:

— Что в этом флаконе?

— Память. Мне достаточно это выпить — и память вернется.

Сингалисса наклонилась вперед, ее руки вздрагивали. Эфраим попятился. Сингалисса спросила:

— И вы это выпьете?

— Разумеется.

Сингалисса закусила губу. Эфраиму показалось, что у него внезапно обострилось зрение — он увидел тусклую бледность кожи Сингалиссы, мельчайшие морщинки вокруг глаз и рта, ее ключицы, выпяченные, как грудка ощипанной птицы.

— На вашем месте я не рисковала бы, — произнесла Сингалисса. — Подумайте! У вас все идет хорошо. Вы — кайарх. Вы собираетесь заключить тризму с крупнейшим, богатейшим пределом. Что вам еще нужно? Содержимое этого сосуда может нарушить равновесие, и что тогда?

Дестиан покровительственно вставил:

— Будь я на вашем месте, я довольствовался бы тем, что имею!

Сингалисса продолжала:

— Вам полезно посоветоваться с кайархом Рианле. Он очень неглупый человек, он вам поможет.

— Казалось бы, вопрос о восстановлении моей памяти не должен интересовать никого, кроме меня, — заметил Эфраим. — Сомневаюсь, что мудрость Рианле в данном случае уместна.

Пройдя в приемный зал, он увидел Рианле, спускавшегося навстречу по парадной лестнице. Эфраим задержался:

— Надеюсь, вы хорошо отдохнули?

Рианле вежливо поклонился:

— Очень хорошо, благодарю вас.

К ним подошла Сингалисса:

— Я рекомендовала Эфраиму попросить вашего совета по важному вопросу. Фвай-чи передали ему жидкость, способную, по их словам, вернуть ему память.

Рианле задумался, потом извинился:

— Одну минуту, с вашего позволения.

Эккордский кайарх отошел в сторону с Сингалиссой, и они стали о чем-то говорить, почти беззвучно шевеля губами. В конце концов Рианле кивнул и задумчиво вернулся к подножию лестницы, где его ждал Эфраим.

— Пока я освежался, — сказал Рианле, — у меня было время заново оценить ситуацию, вызвавшую напряжение между нашими пределами. Предлагаю отложить дальнейшее обсуждение Дван-Джара. Нельзя допускать, чтобы столь несущественная мелочь служила препятствием для предложенной тризмы. Как вы считаете?

— Совершенно с вами согласен.

— Тем не менее, я очень сомневаюсь в полезности и даже безвредности препаратов фвай-чи. Они нередко вызывают повреждения мозга. Я обязан заботиться о будущем благополучии Маэрио, в связи с чем вынужден настаивать на том, чтобы вы не принимали пагубные наркотические зелья, приготовленные фвай-чи.

«Удивительное дело! — подумал Эфраим. — Если потеря моей памяти дает столько преимуществ другим, значит, несмотря на все мое возмущение, я недооценил нанесенный мне ущерб!»

Вслух он сказал:

— Нас ждут в гостиной. Прошу вас, присоединимся к собравшимся.

Сидя за обширным красным столом, Эфраим разглядывал обращенные к нему лица. Не считая его самого, присутствовали двадцать четыре персоны — четырнадцать шарродских баронов, четыре эйодарха из Эккорда, Сингалисса, Дестиан, Стелани, Рианле, крайке Дервас и Маэрио.

Эфраим осторожно поставил на стол маленький пыльный флакон:

— Возникло новое обстоятельство, требующее внимания. Речь идет о моей памяти. Она в этом пузырьке. В Порт-Маре кто-то украл у меня память. Я ничего так не хочу, как установить личность грабителя! Из тех, с кем я проводил время в Порт-Маре, двое уже умерли. Случайно или не случайно — это мы скоро узнаем — оба были убиты. Мне рекомендуют не пить лекарство. Мне говорят, что лучше не ворошить прошлое, предупреждая, что правда не стоит того, чтобы портить отношения с влиятельными людьми. Само собой, я отвергаю такую точку зрения. Я хочу, чтобы ко мне вернулась память, чего бы это ни стоило!

Эфраим откупорил флакон, поднес его ко рту — и залпом проглотил содержимое. Жидкость, мягко-землистая на вкус, напоминала взвесь измельченной плесневелой коры в дождевой воде, набранной из трухлявого пня. На него напряженно смотрели двадцать четыре лица.

— Прошу простить вопиющую нескромность глотания в вашем присутствии... Ничего не чувствую. Надо полагать, препарат действует не сразу — сначала он должен проникнуть в кровь, распространиться по всему телу... Мелькают свет и тени — ваши лица то исчезают, то появляются. Придется закрыть глаза... Вспышки света — взрываются, расползаются пятнами... Вижу все свои внутренности, жилы, сосуды... Вижу руками... вижу ноги изнутри... себя сзади и спереди.

Эфраим хрипел:

— Звуки — всюду звуки...

Он больше не мог говорить и откинулся на спинку кресла.

Он осязал, видел, слышал хаос впечатлений — кружащиеся солнца и пляшущие звезды, пену соленого прибоя, теплоту болотной грязи, гниловатый запах водорослей. Ощущение копья, крепко сжатого в руке и вонзающегося во что-то плотное. Жгучее пламя костра под ногами. Истерический визг женщин. Времени не было. Видения проплывали мимо, возвращались и снова уплывали в мутную глубину, как стайки встревоженных рыб. Эфраим стал терять сознание, его конечности немели. Он боролся, пытаясь усилием воли разогнать сонливую слабость — первый яростный взрыв впечатлений отступил, улегся, исчез.

Череда ощущений продолжалась, но теперь они сменялись не так часто и, по-видимому, разворачивались в хронологической последовательности. Он начинал видеть лица, слышать голоса — незнакомые лица, незнакомые голоса людей, невыразимо близких. Слезы лились у него по щекам... Он измерил годами бездонную пропасть космических расстояний, познал скорбь странников, навсегда покидавших родные миры, ликовал торжеством завоеваний. Он убивал, его убивали. Он любил, его любили. Он выкормил и вырастил тысячу семей. Он умер тысячами смертей и тысячи раз впервые открыл глаза с младенческим плачем.

Картины памяти являлись все медленнее, будто запись событий, подходя к концу, с каждой секундой становилась подробнее. Он был первым человеком, ступившим на каменистую землю Маруна. Он возглавлял исход племен из Порт-Мара, изнурительные восхождения человеческих волн в горные пределы. В нем жили все кайархи Шаррода — и многие кайархи других пределов. В нем жили сотни эйодархов и рядовых рунов. Все эти жизни он испытал за пять секунд.

Ход событий замедлялся. Он наблюдал за строительством странга Бен-Буфаров. Он рыскал в полутьме по тайным ходам замка, он взошел на Тассенберг и сбросил в ущелье Хизма молодого воина в кольчуге, с длинными соломенными волосами — тот падал в пропасть, яростно выкрикивая проклятья... Он начинал видеть лица, уже почти знакомые, чьи имена просились на язык. Он стал высоким подростком с темно-рыжими волосами и вырос в высокого худощавого человека, широкоскулого, с коротко подстриженной густой бородой. С часто бьющимся сердцем Эфраим смотрел глазами этого человека — по имени Йохайм — на коридоры, залы и покои странга Бен-Буфаров, калейдоскопически озаряемые лучами ауда, испа, умбера, роуэна. Наступал мерк — он бродил по узким туннелям в облегающей плечи накидке, в шлеме с маской и высоких мягких сапогах, опьяненный диким ликованием неожиданного появления в спальнях избранниц, порою искренне корчившихся от ужаса. Йохайм заключил тризму — в странг Бен-Буфаров прибыла дева Альферика из Заоблачного замка, и в свое время у нее родился сын Эфраим. Память Йохайма поблекла и растворилась.

Он вспомнил детство Эфраима. Мать его, Альферика, утонула во время поездки в Эккорд. Скоро в странге Бен-Буфаров появилась новая крайке, Сингалисса, с двумя детьми, злобным темноволосым Дестианом и бледным призраком с огромными глазами, блуждающим по закоулкам замка — Стелани.

Наставникам поручили образование трех детей, самостоятельно выбиравших мыследействия и области эрудиции. Стелани занималась сочинением стихов на невразумительном, переполненном символическими многозначностями языке, училась клеить невесомые орнаментальные завесы из крыльев ночных бабочек, запоминала наименования звезд, а также оттачивала мастерство приготовления благовоний и ароматических испарений — навык, почти обязательный для барышень благородного происхождения. Кроме того, она коллекционировала цветочные вазы в стиле «глянцельн», отливавшие таинственным прозрачно-фиолетовым блеском, и рога единорогов. Дестиан собирал драгоценные кристаллы и реплики медальонов на эфесах знаменитых шпаг и мечей. Он изучал также геральдику и математические формулы традиционных фанфарных перекличек. Эфраим выбрал замковую архитектуру, минералогию и теорию сплавов, хотя Сингалисса считала эти дисциплины недостаточно утонченными и специализированными.

Эфраим вежливо признавал справедливость критики Сингалиссы и тут же забывал о ней. Он был наследным кангом — мнения Сингалиссы его не беспокоили.

Сингалисса владела дюжиной навыков и слыла авторитетом в том, что касалось нескольких дидактических жанров и экзотических компетенций — пожалуй, самая эрудированная особа из всего окружения Эфраима. Примерно раз в год она посещала Порт-Мар, чтобы покупать инструменты и материалы, необходимые обитателям странга Бен-Буфаров для продолжения их излюбленных занятий. Когда Эфраим узнал, что к Сингалиссе и Йохайму в Порт-Маре присоединятся кайарх Рианле Эккордский, крайке Дервас и лиссолет Маэрио, он решил поехать с ними. После длительного обсуждения Дестиан и Стелани также отважились предпринять вылазку в низменное гнездо разврата.

Эфраим встречался с Маэрио на протяжении многих лет — в формальной обстановке, обязательной при посещении цитадели одного кайарха тризметами другого. Сперва она казалась ему легкомысленной и эксцентричной.

Маэрио не беспокоилась об эрудиции, неловко и неудачно выбирала флаконы с ароматическими эссенциями и, казалось, постоянно пыталась удержаться от какой-нибудь неприличной выходки, что заставляло Сингалиссу то хмурить, то поднимать брови, а Стелани — отворачиваться с напускным выражением скуки и долготерпения. Именно реакция двух последних, неприятных ему особ, побудила Эфраима начать ухаживать за Маэрио. Мало-помалу он заметил, что ее общество пробуждает в нем необычайную живость, интерес к происходящему. Кроме того, на Маэрио было приятно посмотреть. Запретные мысли закрадывались ему в голову — он изгонял их, внутренне защищая честь высокородной лиссолет. Как она возмутилась бы, если бы знала, о чем он думает! Такое же представить себе невозможно!

Кайарх Рианле, крайке Дервас и лиссолет Маэрио прилетели в странг Бен-Буфаров. Наутро вся компания собиралась отправиться в Порт-Мар. Рианле, Йохайм, Эфраим и Дестиан уединились в парадной гостиной, чтобы дружески побеседовать. Прячась за скоромными ширмами, они изредка позволяли себе тихонько нагнуться и пригубить арак из маленькой фарфоровой чашки.

Рианле превзошел самого себя. Он всегда умел выражаться витиевато и остроумно, но в этот раз просто блистал красноречием. Подобно Сингалиссе, Рианле, в высшей степени эрудированный знаток, разбирался в сигналах фвай-чи, помнил наизусть все тропы их «дороги жизни», изучал пантехническую метафизику, коллекционировал насекомых Эккорда и даже опубликовал три энтомологические монографии. Кроме того, Рианле был известен мастерством в бою — за ним числился целый ряд замечательных подвигов. Эфраим слушал, как завороженный.

Рианле говорил с Йохаймом о Дван-Джаре:

— Я побывал на отроге Шорохов. Йохайм, тебе принадлежит заповедный край неописуемой красоты! Жаль, что им никто не пользуется — один из нас обязан исправить эту ошибку. Будь щедр, Йохайм, позволь мне построить на Дван-Джаре летний павильон, окруженный садом. Как там дышится, какой покой! Небо и шепот ветра! Идеальное место отдыха и размышлений.

Йохайм улыбнулся:

— Невозможно! Неужели ты не видишь, насколько неуместно такое предложение? Если я соглашусь, эйодархи объявят, что я спятил, меня выгонят из странга! Кроме того, я связан древним уговором — мои предки дали клятву фвай-чи. С ними лучше не шутить.

— А я и не думал шутить! Мелочь, безделица, ничтожный клочок пустыря — согласен! Но из-за него я глаз сомкнуть не могу!

Йохайм покачал головой:

— Пока я жив, отрог Шорохов останется заповедником фвай-чи. А когда я умру, это уже будет не моя забота. Ответственность перед туземцами ляжет на плечи Эфраима. Так что откажись от каприза. Забудь о Дван-Джаре.

Рианле усмехнулся:

— Мои надежды могут сбыться только после твоей смерти — так тебя следует понимать? Желать смерти союзнику и соседу из-за мимолетной прихоти? Немыслимо! Поговорим о чем-нибудь другом...

Через несколько часов кайархи шарродский и эккордский прибыли с тризметами в Порт-Мар и, как всегда, остановились в «Королевском руническом отеле», где персонал, привыкший обслуживать рунов, хорошо знал и уважал их обычаи...


Эфраим, опустивший лицо на руки, поднял голову и обвел дикими глазами сидевших вокруг стола. Царило напряженное молчание, все взгляды остановились на нем. Эфраим опустил веки. Теперь воспоминания появлялись медленно и мягко, но с удивительной ясностью и яркостью. Он выходил из отеля в компании Дестиана, Стелани и Маэрио — прогуляться по Порт-Мару и, может быть, зайти в «Волшебный сад», где публику развлекали «Марионетки Галлигейда».

Они спустились по улице Бронзовых Шкатулок и перешли по мосту в Новый город. Несколько минут они прогуливались по Эстраде, заглядывая в пивные сады, где порт-марские горожане и студенты из колледжа бесстыдно глотали пиво и пережевывали пищу у всех на виду.

В конце концов Эфраим спросил дорогу у молодого человека, выходившего из книжной лавки. Увидев компанию рунов, тот вызвался проводить их к «Волшебному саду». Ко всеобщему разочарованию, они пришли, когда уже опускался занавес. Проводник, Мато Лоркас, представился и настоял на том, чтобы руны распили с ним бутылку вина, обещая найти подходящие ширмы. Сидя в ресторане, Стелани поднимала брови и отворачивалась, напоминая помолодевшую копию Сингалиссы. Эфраим переглядывался с Маэрио, прихлебывая вино за скоромной ширмой. Собравшись с духом, Маэрио отважилась ему подражать.

Мато Лоркас производил впечатление неиссякаемого источника бодрости и остроумия, отказываясь примириться с угрюмым молчанием Стелани и Дестиана.

— Как вам понравился город? — спросил он, обращаясь ко всем четырем рунам одновременно.

— Мне тут весело! — отозвалась Маэрио. — Но, конечно же, в Порт-Маре не все развлечения столь безобидны? Говорят, здешние жители предаются всевозможным безумствам.

— Не всегда и не везде. Мы находимся, например, в весьма добропорядочном районе. Вам так не кажется?

— Наши представления о добропорядочности существенно расходятся, — холодно процедил Дестиан.

— Конечно. Но раз уж вы приехали в Порт-Мар, почему бы не попробовать вести себя так, как принято здесь?

— Не вижу, каким образом одно следует из другого, — проворковала Стелани.

Лоркас рассмеялся:

— Разумеется, нет! Мне было любопытно проверить, поймаетесь ли вы на удочку равноправия культур. И все же... Разве у вас никогда не возникает желание жить... скажем так, нормальной жизнью?

Эфраим поинтересовался:

— Вы считаете, что руны ведут ненормальную жизнь?

— С моей точки зрения ее никак нельзя назвать нормальной. Вы задушили себя условностями. Руны — ходячие переплетения неврозов.

— Странно! — заявила Маэрио. — Я чувствую себя превосходно!

— Я тоже, — подтвердил Эфраим. — По-видимому, вы ошибаетесь.

— Ага! Ну что ж, вполне возможно. Хотел бы я как-нибудь посетить один из горных пределов и своими глазами убедиться в справедливости ваших представлений. Вам не нравится вино? Может быть, вы предпочитаете пунш?

Дестиан посмотрел на Маэрио, потом на Эфраима:

— По-моему, нам пора в отель. Разве мы уже не насладились прелестями Нового города?

— Возвращайтесь, воля ваша, — пожал плечами Эфраим. — Я никуда не тороплюсь.

— Я останусь с Эфраимом, — вставила Маэрио.

Мато Лоркас обратился к Стелани:

— Надеюсь, вы тоже останетесь. Почему нет?

— Зачем?

— Хотел бы кое-что вам объяснить... Может быть, вам даже приятно будет меня выслушать.

Стелани лениво поднялась из-за стола и молча направилась к выходу. Дестиан, снова с сомнением покосившись на Эфраима и Маэрио, последовал за ней.

— Жаль! — вздохнул Лоркас. — Обворожительное создание!

— Стелани и Дестиан — в высшей степени порядочные молодые люди, — наивно съязвила Маэрио. Лоркас понимающе улыбнулся:

— А вы? Тоже в высшей степени?

— Когда этого требуют церемониальные правила. Должна признаться, иногда мне просто не терпится нарушить какой-нибудь запрет! Например, если бы здесь не было Эфраима, я бы попробовала пунш. Все люди едят и пьют. Чего тут стыдиться?

Эфраим рассмеялся:

— Ладно! Постараюсь не уступить вам в храбрости! Но давайте немного подождем — Дестиан и Стелани еще не скрылись за углом.

Мато Лоркас заказал ромовый пунш для гостей и для себя. Эфраим и Маэрио сначала пили за скоромными ширмами, но потом, давясь от смущенного смеха, поднесли бокалы к губам и отхлебнули, глядя друг на друга.

— Браво! — серьезно похвалил их Лоркас. — Вы сделали первый шаг на пути к раскрепощению.

— Не стал бы придавать этому слишком большое значение, — отозвался Эфраим. — Закажем еще по бокалу. Лоркас, вы не против?

— С удовольствием! Позвольте заметить, однако, что ваши родители не слишком обрадуются, если вы ввалитесь пьяные в «Королевский рунический отель» и начнете распевать песни.

Маэрио хлопнула себя по лбу:

— Ох! Мой отец станет красный, как помидор! Во всей Вселенной нет более строгого блюстителя нравов.

— А мой отец просто сделает вид, что ничего не заметил, — сказал Эфраим. — Он напускает на себя строгость — и умеет наказывать, когда это требуется, но по существу... в глубине души он относится к условностям с юмором.

— Так что вы — не родственники?

— О, нет!

— И вы друг другу нравитесь?

Эфраим и Маэрио обменялись испуганными взглядами. Эфраим неловко рассмеялся:

— Не могу это отрицать.

Он снова посмотрел на Маэрио, внезапно повесившую нос:

— Я вас обидел?

— Нет.

— Что же вас расстраивает?

— То, что нам пришлось приехать в Порт-Мар, чтобы объясниться.

— Нелепость, конечно, — признал Эфраим. — Но в Порт-Маре дозволено многое, что немыслимо в Шарроде или в Эккорде. Например, здесь я могу к вам прикоснуться, хотя еще не мерк.

Он взял ее за руку.

Мато Лоркас вздохнул:

— Увы мне, увы! Пора оставить вас вдвоем. Извините меня на минуту — мне действительно нужно кое с кем поговорить.

Эфраим и Маэрио сидели рядом. Она положила голову ему на плечо — он наклонился и поцеловал ее в лоб.

— Эфраим! Еще не мерк!

— Ты сердишься?

— Нет.

Лоркас вернулся к столу и вполголоса сказал:

— Явился ваш приятель, Дестиан.

Эфраим и Маэрио мигом заняли исходные позиции. Подходя, Дестиан с любопытством поглядывал то на одного, то на другую. Он обратился к Маэрио:

— Кайарх Рианле просил меня проводить вас обратно в отель.

Эфраим испытующе взглянул Дестиану в лицо — скользкий отпрыск Сингалиссы имел привычку преподносить факты в выгодном для себя свете. Почувствовав напряжение, Маэрио вскочила на ноги:

— Да. Мне пора освежиться. И смотрите! Умбер, на небе тучи, под старыми деревьями темно — мерк, да и только!

Дестиан и Маэрио удалились. Жизнерадостно махнув рукой, Лоркас уселся рядом с Эфраимом:

— Такова жизнь, друг мой!

— Не знаю, не знаю, — приуныл Эфраим. — Что она теперь обо мне подумает?

— Назначьте ей свидание в укромном местечке и узнайте.

— Немыслимо! Здесь, в Порт-Маре, мы потеряли самообладание. В горных пределах такое поведение совершенно недопустимо, — Эфраим оперся подбородком на ладони и мрачно разглядывал посетителей ресторана.

— Пойдемте, прогуляемся по Эстраде, — предложил Лоркас. — Мне скоро на работу в «Три фонаря», но я успею показать вам несколько сцен городской жизни.

Лоркас привел Эфраима в кабаре, посещаемое главным образом студентами. Они послушали музыку и выпили немного светлого пива. Эфраим рассказывал Лоркасу об укладе жизни в Рунических пределах:

— Консервативному руну это кабаре показалось бы зверинцем, наполненным безудержно размножающимися выродками. Таково, по крайней мере, было бы мнение крайке Сингалиссы.

— И вы его разделяете?

— Нет — иначе меня бы здесь не было. Надеюсь обнаружить какие-то преимущества в том, что невольно представляется отвратительным разгулом, найти ему какое-то оправдание. Взгляните на эту пару, в углу. Потеют, лапают друг друга, сопят, как собаки в разгаре течки! Как минимум, их поведение негигиенично.

— Они слегка распустились. Тем не менее, большинство посетителей ведут себя вполне прилично, причем их нисколько не волнуют похождения двух распутников.

— Я в замешательстве, — признался Эфраим. — Скопление Аластор населяют триллионы людей. Не могут же все они отчаянно заблуждаться! Возможно, сама идея порочности не имеет смысла.

— Все, что вы здесь видите, трудно назвать «пороком», — возразил Лоркас. — Пойдемте, я покажу вам места не столь невинные. Если вы не предпочитаете, так сказать, оставаться при своих иллюзиях.

— Нет, я пойду с вами — если мне не придется дышать чересчур зловонным воздухом.

— Когда с вас хватит, так и скажите, — Лоркас взглянул на часы. — У меня осталось около часа. Потом мне уже точно нужно быть в «Трех фонарях».

Поднявшись по улице Хромых Детей, они свернули на авеню Ауна. Лоркас описывал попадавшиеся по дороге наименее респектабельные заведения — роскошный бордель, бары, обслуживавшие сексуальных извращенцев, полутемное «кафе», где на втором этаже за определенную плату можно было пользоваться запрещенными нейростимулирующими устройствами, и другие притоны, предлагавшие подонкам общества еще более сомнительные развлечения.

Эфраим внимал пояснениям своего Вергилия с каменным лицом. Он чувствовал себя не столько шокированным, сколько отстраненным, как если бы ему демонстрировали декорации, приготовленные за кулисами театра абсурда. В конце концов они дошли до «Трех фонарей», просторного ветхого строения, откуда доносилось пиликанье деревенских скрипок и бренчание банджо — завсегдатаи предпочитали веселые джиги в стиле «Тинсдейльских бродяг».

«Сингалисса была права, — подумал Эфраим, — когда объявила музыку не более чем символическим себализмом». Впрочем, слово «себализм» здесь не совсем подходило. Точнее говоря, музыка — символическое выражение страстей, включающих и себализм, и многие другие проявления сильных чувств. У входа «Трех фонарей» Лоркас попрощался с Эфраимом:

— Не забывайте, я с величайшим удовольствием воспользуюсь любой возможностью посетить горные пределы. В один прекрасный день... кто знает?

Эфраим живо представил себе ледяной прием, который Сингалисса неизбежно уготовила бы напросившемуся в гости Лоркасу, и воздержался от обещаний:

— В один прекрасный день. В настоящее время это может оказаться неудобным.

— Что ж, до свидания! Вы не забыли дорогу? Спуститесь прямо по авеню Ауна, поверните на юг по любой поперечной улице и выйдите на Эстраду. Оттуда недалеко до моста, а на том берегу останется подняться к отелю по улице Бронзовых Шкатулок.

— Я хорошо ориентируюсь — не потеряюсь.

Махнув рукой на прощание, Лоркас неохотно скрылся за дверью «Трех фонарей». Эфраим отправился назад знакомой дорогой.


Небо заволокли тяжелые тучи. Продолжался умбер, сумрачный и пасмурный — Фурад опустился за холм Джиббери, Маддар и Цирсе полностью исчезли за свинцовым грозовым фронтом. Тьма, почти неотличимая от мерка, спустилась на Порт-Мар — авеню Ауна озарили разноцветные огни, призывавшие к бесшабашному веселью.

Пока Эфраим шел, мысли его вернулись к Маэрио. Как ему хотелось остаться с ней вдвоем! Но тщетно было противиться воле кайарха Рианле, строгостью нравов не уступавшего самой Сингалиссе.

В этот момент Эфраим проходил мимо роскошного борделя и, пока он размышлял о характере Рианле, дверь заведения открылась. С раскрасневшимся лицом, в растрепанной одежде из публичного дома вышел кайарх Рианле собственной персоной.

Эфраим остолбенел: последний бокал пунша, пожалуй, был лишним. Недоверчиво усмехнувшись, он пригляделся — и разразился безудержным хохотом.

Рианле стоял, то открывая, то закрывая рот, сначала побагровев от гнева, потом пытаясь изобразить товарищескую ухмылку. В сложившихся обстоятельствах ни то, ни другое не выглядело убедительно и не возымело никакого действия. Для руна насмешки нестерпимы. Эфраим не мог не рассказать о случившемся — драгоценному анекдоту о могущественном владетеле Эккорда суждено было передаваться из уст в уста, из поколения в поколение! Каково бы ни было мнение кайарха Рианле о самом себе, он немедленно осознал, что с этого момента ему предстояло стать всеобщим посмешищем, что хихиканье и фырканье за спиной будут сопровождать его всю оставшуюся жизнь.

Неким отчаянным усилием воли Рианле удалось взять себя в руки:

— Что вы здесь делаете?

— Ничего! Любуюсь на городские достопримечательности — и обнаруживаю самые невероятные вещи! — Эфраима сотрясали приступы плохо сдерживаемого смеха. Рианле выдавил холодную улыбку:

— Что тут скажешь? Не судите меня слишком строго. К сожалению, я вынужден ежедневно олицетворять собой апофеоз рунической доблести. От меня ожидают невозможного, бремя становится невыносимым. Сегодня прохладно. Пойдемте, выпьем чего-нибудь горячего, уподобившись бесстыдным обитателям Порт-Мара! Здесь подают экзотический напиток, именуемый «кофе». Считается, что он оказывает скорее отрезвляющее, нежели опьяняющее действие.

Рианле провел Эфраима по улице Смышленой Блохи к заведению под вывеской «Кофейный пассаж Аластория-Люкс». Заказав напитки на двоих, Рианле извинился:

— Одну минуту, я сейчас вернусь.

Сидя напротив окна, Эфраим видел, как Рианле перешел через улицу и скрылся в маленькой убогой лавке с витринами, заваленными всякой всячиной.

Подали кофе — Эфраим попробовал варево и нашел его пикантным и ароматным. Запахи, наполнявшие кофейню, ему тоже понравились. Рианле вернулся. Они молча сидели и прихлебывали кофе, осторожно поглядывая друг на друга.

Рианле приподнял крышку серебряного кувшина-кофейника, заглянул в него. Его рука на мгновение задержалась над открытой горловиной, после чего крышка со звоном захлопнулась. Эккордский кайарх налил Эфраиму и себе по второй чашке. Теперь он был разговорчив и учтив. Забыв о кофе, остывавшем на столе, Рианле углубился в рассуждения. Эфраим пил и слушал. Ум его помрачился и растворился клочьями тумана.

Как во сне, он брел с ведущим его под руку Рианле по Эстраде, по мосту, по каким-то задворкам. Они очутились в парке за «Королевским руническим отелем». Приближаясь к заднему ходу, Рианле принимал все меры предосторожности, чтобы их не заметили, но ему не повезло — из-за живой изгороди, отделявшей отель от парка, навстречу шла Сингалисса.

С отвращением взглянув на Эфраима, она повернулась к Рианле:

— Вы нашли его в состоянии алкогольного отравления! Какой позор! Йохайм будет вне себя от стыда и возмущения!

Рианле на мгновение задумался, но тут же безнадежно покачал головой:

— Давайте пройдем в боковую аллею, подальше от посторонних ушей, и я вам все объясню.

Рианле и Сингалисса присели на скамью, скрытую буйной растительностью. Эфраим стоял рядом, сосредоточенно разглядывая светлячка. Рианле прокашлялся:

— Все гораздо хуже, чем вы думаете. Это не простое опьянение. Кто-то предложил ему опасный наркотик. Он сделал глупость, попробовал его — и лишился памяти. Полностью.

— Какая трагедия! — воскликнула Сингалисса. — Нужно немедленно известить Йохайма. Он перевернет вверх дном весь Новый город, узнает всю подноготную!

— Подождите! — тихо и хрипло сказал Рианле. — Нашим интересам лучше всего послужит другое развитие событий.

Сингалисса остановила на лице эккордского кайарха холодный, всевидящий, все понимающий взгляд:

— Нашим интересам?

— Да. Подумайте. Йохайм рано или поздно умрет — скорее всего раньше, чем этого можно было бы ожидать. Когда произойдет это прискорбное событие, Эфраим станет кайархом.

— В его нынешнем состоянии?

— Конечно, нет! Он быстро научится говорить и ориентироваться, а Йохайм поможет ему восстановить память. Но... что, если Эфраим отправится путешествовать?

— И не вернется?

— После смерти Йохайма Дестиан станет кайархом Шаррода и, с моего благословения, заключит тризму с Маэрио. Йохайм никогда не отдаст отрог Шорохов. Но если Дван-Джар перейдет в мои руки, я смогу наложить дань на фвай-чи. Для меня это существенный и надежный источник дохода, а для них драгоценные камни и эликсиры все равно ничего не значат! Шарродом будет править Дестиан, и все устроится наилучшим образом для нас обоих.

Сингалисса напряженно думала:

— Не следует недооценивать Дестиана — он бывает невероятно упрям! Но Дестиан ни в чем не сможет мне отказать, если я стану крайке Эккордской. Честно говоря, Бельродский странг гораздо больше соответствует моим вкусам, чем старый мрачный Бен-Буфар.

Рианле поморщился и даже тихо застонал:

— А Дервас? Что будет с ней?

— Вам придется расторгнуть тризму — что не так уж сложно. Если такой план вас устраивает и вы его выполните, все будет хорошо. Если нет, нам лучше забыть об этом разговоре, и я отведу Эфраима к Йохайму. Будьте уверены! Йохайм настойчив и безжалостен. Он любит Эфраима и не остановится ни перед чем, пока не выяснит все обстоятельства!

Рианле вздохнул:

— Дестиан будет следующим кайархом Шарродским. Мы отпразднуем две тризмы: нашу и Дестиана с Маэрио.

— В таком случае мы друг друга понимаем.

Эфраим слышал каждое слово, но разговор не произвел на него ни малейшего впечатления.

Сингалисса ушла и скоро вернулась с мешковатым серым костюмом и ножницами. Она наспех обстригла волосы Эфраима, после чего, с помощью Рианле, напялила на него серый костюм. Рианле поднялся к себе в номера и вышел в черном плаще и шлеме, закрывающем лицо.

Воспоминания Эфраима становились расплывчатыми. Он смутно помнил дорогу в космический порт и посадку на звездолет «Берениция», где Рианле сунул стюарду взятку...


Память, пробужденная эликсиром фвай-чи, сливалась с памятью, приобретенной после возвращения сознания. Эфраим открыл глаза, глядя прямо в лицо сидящему напротив кайарху Рианле. И снова он увидел смесь ярости, стыда и отчаянной попытки изобразить дружелюбие, замеченную у борделя на авеню Ауна.

— Я все помню, — сказал Эфраим. — Знаю, как зовут моего врага. Знаю, как и почему он отнял у меня прошлое. У него были серьезные основания так поступить. Но это личные дела, и я займусь ими сам. Посвятим наше совещание более важным вопросам.

Возвращение памяти позволяет мне с уверенностью подтвердить, что кайарх Йохайм действительно поклялся соблюдать устный договор, заключенный нашими предками и фвай-чи. При этом он сделал следующее замечание:

«Пока я жив, отрог Шорохов останется заповедником фвай-чи. А когда я умру, это уже будет не моя забота». Кайарх Рианле ошибочно истолковал это замечание как согласие кайарха Йохайма на передачу Дван-Джара Эккорду после его смерти, что и послужило причиной дальнейшего недоразумения. Уверен, что теперь кайарх Рианле убедился в необоснованности своих притязаний на Дван-Джар и согласится от них отказаться — окончательно и бесповоротно. Я правильно понимаю ситуацию, ваше могущество?

— Правильно. Теперь я вижу, что слишком буквально воспринял слова Йохайма — он пошутил, — монотонно ответил Рианле.

— Остается решить еще три вопроса, — продолжал Эфраим. — Ваше могущество, предлагаю заключить тризму между нашими странгами и пределами.

— Сочту за честь одобрить ваше предложение, если лиссолет Маэрио не возражает.

— Я согласна, — сказала Маэрио.

— А теперь разрешите мне уделить некоторое время менее радостным событиям. Необходимо вынести решение по обвинениям в убийстве.

Слово «убийство» вызвало бормотание и приглушенные возгласы.

Когда волнение улеглось, Эфраим объяснил:

— Кайарх Йохайм был убит металлической стрелой, выпущенной из ствола ему в спину. Тщательное расследование показало, что никто из горджетских меркменов не нарушал конвенцию о рангах и не стрелял в кайарха. Следовательно, убийца — шард или, точнее говоря, человек, сопровождавший шарродские отряды.

Другое убийство было совершено под покровом мерка. Меня это преступление затрагивает лично — в такой степени, что я не могу претендовать на беспристрастность. Поэтому вы, эйодархи Шаррода, выслушаете мои показания и вынесете приговор, а я обязуюсь не препятствовать его исполнению.

Теперь я выступаю в качестве очевидца.

По возвращении в странг Бен-Буфаров в компании моего друга, Мато Лоркаса, я встретил самый неприязненный прием — по сути дела, откровенно враждебный.

За несколько дней до наступления мерка высокородная Стелани удивила меня внезапной сердечностью и заверениями в том, что впервые в жизни она оставит засовы на двери открытыми...

Эфраим подробно описал события, предшествовавшие мерку, засвидетельствованные во время мерка и последовавшие за исчезновением Лоркаса.

— Совершенно очевидно, что была предпринята попытка заманить меня в спальню Стелани. Но вместо меня туда проник бедняга Лоркас. Может быть, его убили прежде, чем заговорщики поняли, что обознались. Возможно также, что его узнали сразу, но убили все равно, чтобы он не смог предупредить меня о западне.

Я хорошо понимаю, что мерк служит оправданием многим странным деяниям, но это убийство относится к другой категории. Оно было запланировано не меньше, чем за неделю до наступления мерка и осуществлено с холодной расчетливостью при соучастии как минимум четырех человек. Мы говорим не о кошмарном видении мерка. Мы имеем дело с убийством.

Раздался резкий голос Сингалиссы:

— Злонамеренные измышления, настолько неправдоподобные, что они не заслуживают опровержения!

Эфраим повернулся к Дестиану:

— А вы что скажете?

— Целиком и полностью согласен с замечаниями высокородной Сингалиссы.

— Стелани?

Молчание. Наконец, тихий ответ:

— Я ничего не скажу. Мне надоела жизнь.

Рианле встал и торопливо удалился из помещения. За ним последовали его тризметы и смущенная, раздосадованная свита эккордских эйодархов. Шарродские эйодархи тоже встали и собрались тесным кружком в соседнем Стратегическом зале. Вполголоса посовещавшись минут десять, они вернулись к столу.

— Приговор вынесен, — объявил барон Холк. — Все трое виновны в равной мере. Виновны не в подчинении страстям, внушенным мерком, но в преднамеренном убийстве. Их надлежит тотчас же обрить наголо и изгнать из Рунических пределов, полностью лишив имущества и личных вещей, в той одежде, что на них, и ни в какой другой. Они изгоняются навечно, и ни один предел не примет их в свое лоно.

Убийцы! Снимите все драгоценности и украшения. Выложите их на стол вместе с оружием, деньгами и другими личными вещами. После этого спуститесь в подвальную кухню — там вам обреют головы. Затем вас проводят под стражей к аэромобилю и отвезут в Порт-Мар, где вам отныне суждено снискивать себе пропитание по мере своих способностей.



Глава 14


Маэрио и Эфраим стояли, облокотившись на перила террасы странга Бен-Буфаров.

— Внезапная перемена! — сказал Эфраим. — Больше никто не мешает. Трудности позади. Мы молоды, перед нами вся жизнь.

— Боюсь, что трудности только начинаются, — откликнулась Маэрио. Эфраим с удивлением повернулся к ней:

— Почему ты так думаешь?

— Как почему? Ты привык к нерунической жизни, я ее попробовала на мгновение. В Шарроде обычаи превыше всего — нам будут мешать на каждом шагу. Как ты себе представляешь будущую жизнь?

— Мы можем жить где угодно и как угодно! — заявил Эфраим. — Если мы будем счастливы, остальное неважно.

— Ну хорошо — мы уедем странствовать по далеким мирам. Что потом? Как шарды отнесутся к нашему возвращению? Придется притворяться, это почувствуют. Нас будут сторониться, как зараженных.

Эфраим смотрел на извилины реки, на луга и леса:

— Увы! Уже сейчас нас трудно назвать рунами чистой воды. Что делать?

— Не знаю.

— Я тоже не знаю.



1

© Marune: Alastor 933, 1975 by Jack Vance.

© Русский перевод: Александр Фет, 2005. Редактура А. Тейтельбаума и Марии Соколенко. Переводчик выражает благодарность Джеку Вэнсу (автору), Игорю Борисенко, Инне Ослон и многим другим за полезные пояснения, замечания и советы.

Аластор — в древнегреческой мифологии «дурной глаз», «демон мести». — Прим. перев.


2

Использование нескольких различных хронометрических систем в скоплении Аластор и в пределах Ойкумены создает изрядную неразбериху, несмотря на предпринимавшиеся время от времени попытки проведения реформ. В любом населенном пункте ежедневно применяются по меньшей мере три системы отсчета времени — научная хронометрическая, основанная на значении орбитальной частоты электрона атома водорода в К-состоянии, астрономическая (стандартное ойкуменическое время), позволяющая синхронизировать события, происходящие во всей населенной человеком части Галактики, и местный календарь, соответствующий продолжительности суток и года на данной планете.


3

Колодин употребил слово «гайслинг», менее истасканное и не запятнанное лживыми ассоциациями.


4

Эти варианты распознаются горожанами Порт-Мара. И у майяров, и у рунов есть особые наименования для каждого из возможных сочетаний светил.

Чередование периодов освещенности усложняется суточным вращением Маруна вокруг своей оси, годовым обращением Маруна вокруг Фурада, взаимным обращением Фурада и Осмо, а также орбитальными перемещениями Маддара и Цирсе по отношению друг к другу и, совместно, вокруг системы Фурада и Осмо. При этом плоскости орбит всех этих систем не совпадают.

Фвай-чи, не имеющие никаких представлений об астрономии, способны, однако, безошибочно предсказывать, какое сочетание светил будет иметь место по прошествии любого произвольно выбранного срока.

В предгорьях к югу от Порт-Мара сохранилась «затерянная» община майяров, численностью около десяти тысяч человек — упадочная, вырождающаяся, постепенно вымирающая. Жизнь последних представителей некогда процветавшей расы рабски подчинена режимам освещенности. Настроения, диета, манера одеваться и характер деятельности майяров меняются в зависимости от восхода и захода каждого из четырех солнц. С наступлением мерка майяры запираются в хижинах, зажигают лампады и распевают заклинания, призванные избавить их от гоблина Галулы, калечащего и потрошащего всех, кого темнота настигает под открытым небом. Некая тварь с повадками Галулы действительно существует, но ее видовую принадлежность не удается установить ввиду отсутствия желающих вести наблюдения.

Руны, настолько же гордые и компетентные, насколько майяры деморализованы и суеверны, тоже в высшей степени подвержены влиянию периодов освещенности. Поведение, приличествующее рунам при одном сочетании солнц, может считаться абсурдным или вульгарным при другом. Руны повышают уровень образования и оттачивают индивидуальные навыки в периоды ауда, испа и умбера. Торжественные обряды — в том числе достопримечательная «церемония ароматических вдохновений» — отправляются, как правило, во время испа. Следует отметить, что музыку руны считают излишне эмоциональным видом искусства, стимулирующим непристойное поведение. В Рунических пределах профессия музыканта, как таковая, не существует.

Ауд — подходящее время для битв, дуэлей, судебных тяжб и сбора арендной платы. Зеленый роуэн — пора поэтических декламаций и сентиментальных воздыханий. В часы красного роуэна руны позволяют себе несколько расслабиться и отступить от строжайших правил этикета. Мужчина может пригубить вина в компании других мужчин — при этом каждый, разумеется, пользуется скоромной ширмой. Женщины в своем кругу, сходным образом, пробуют настойки и коньяки. Прохладный исп наполняет руна возвышенным аскетическим воодушевлением, безусловно преобладающим над такими более низменными страстями, как любовь, ненависть, ревность или алчность. Ведутся приглушенные беседы на архаическом диалекте, планируются отважные предприятия, принимаются галантные присяги, предлагаются и утверждаются планы свершения славных подвигов, причем многие из них осуществляются — и заносятся в Книги Деяний.


5

«Ваше достоинство» — обращение, применимое почти в любой ситуации, но более уважительное, нежели просто «сударь». Так принято обращаться к рунам, чей статус невозможно определить с первого взгляда.


6

Тризмет — лицо, входящее в группу, объединенную «тризмой» (руническим эквивалентом бракосочетания). Тризму могут составлять, помимо мужчины и женщины, дети женщины (причем мужчина может быть или не быть их отцом). Понятие «семьи» отличается от понятия «тризмы» целым рядом формальных несоответствий и неприменимых подразумеваемых допущений. В связи с тем, что происхождение по отцу часто не поддается определению, общественный ранг и статус наследуются от матери.


7

Чоразм — высшая степень себализма, произвол порока.


8

«Ваше могущество» — пресный и неточный перевод обращения «цернифер», буквально означающего «источник непреодолимой психической силы», в данном случае исходящей от личности кайарха. Рунический корень «церн» ассоциируется с понятиями стихийной мудрости и безличного превосходства, требующими беспрекословного подчинения.


9

В Рунических пределах порядок ведения военных действий определяется жесткими правилами. Допускаются несколько типов вооруженных столкновений. В формальном бою дерутся только лица, равные по рангу. Если боец высшего ранга нападает на менее родовитого противника, последний имеет право защищаться, отступить или перейти в ответное нападение. Боец низшего ранга, напавший на более высокородного противника, подвергается всеобщему осуждению. В формальном бою используются копья и шпаги, но шпаги — только в качестве колющего оружия.

Время от времени имеют место вторжения переодетых бойцов в масках — их называют «меркменами» и с ними обращаются, как с бандитами. Против меркменов разрешается применять любое оружие, в том числе так называемые «стволы», выпускающие короткие металлические стрелы благодаря детонации взрывных зарядов.

Изредка дело доходит до крупномасштабных битв, когда на войну с многочисленным врагом призывается все способное носить оружие мужское население предела.

Воины, обученные управлению парусными планерами («парусами»), пользуются особым уважением. Условности воздушного боя еще сложнее правил, ограничивающих возможности наземных конфликтов.


10

«Мыследействием» называют вдохновенные порывы рунов, стремящихся увековечить свои виртуозные «компетенции» и эрудицию.


11

Диалект рунов полон тончайших нюансов. Глагол «освежаться» истолковывается несколькими различными способами, в зависимости от обстоятельств. В данном случае его употребление позволяет предположить, что крайке легла вздремнуть.


12

В связи с не поддающимися контролю условиями воспроизведения потомства у рунов происхождение определяется по материнской линии, хотя во многих случаях отец и сын знают о своем родстве.


13

«Святыня» — неточный перевод. Было бы правильнее выразиться: «место духовного возрождения», «этап паломничества» или «перекресток дорог жизни».


14

Очень приблизительный перевод термина «шердакс». Присутствующие на церемонии рассаживаются вокруг стола с персональными ароматизаторами — отверстиями, испускающими последовательности запахов. Расточение чрезмерной похвалы автору ароматической композиции или слишком глубокое вдыхание благовоний считаются дурным тоном — человек, ведущий себя таким образом, подозревается в тайной порочной склонности к сладостям и деликатесам.


15

Нетрадиционное насилие — допустимое только во время мерка действие, совершенное при свете одного или нескольких солнц, то есть проявление порока, немыслимое среди людей, уважающих свое достоинство.


16

В связи с агрессивными наклонностями рунов им не разрешено владеть воздушным транспортом. Если рун желает совершить поездку, он вынужден звонить в Порт-Мар и нанимать подходящую машину.


17

Руны не сочиняют и не исполняют настоящую музыку, будучи неспособны мыслить в терминах мелодии или гармонии. Их фанфарные «переклички» и «праздничные шумы» прогрессируют согласно контрапунктическим ритмическим закономерностям, определяемым математическими формулами, причем цель исполнителей заключается в точной имитации ритма. При этом высотно-тональные взаимоотношения звуков совершенно произвольны, а слушатели получают скорее интеллектуальное, нежели эмоциональное удовлетворение.



home | my bookshelf | | Марун: Аластор 933 |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу