Book: В поисках Одри



В поисках Одри

Софи Кинселла

В поисках Одри

Купить книгу "В поисках Одри" Кинселла Софи

Sophie Kinsella

Finding Audrey

© Sophie Kinsella 2015

© Федорова Ю., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Блин, мама сошла с ума.

Не как они обычно сходят с ума. А реально.

Обычно бывает так. Мама говорит: «А давайте-ка сядем на безглютеновую диету. Я в «Дейли мейл» прочитала, она так хороша!» – и покупает три буханки безглютенового хлеба. А он такой противный, что у нас у всех рожи кривятся. Семья объявляет забастовку, сама мама хоронит свой бутерброд на клумбе, и на следующий день мы уже вовсю снова поглощаем глютен.

Вот как обычно мамы сходят с ума. Но на этот раз все серьезно.

Она стоит у окна своей спальни, которое выходит на переулок Роузвуд-Клоуз, – мы тут живем. Нет, то, что она стоит, это совершенно нормально. Но вот выглядит неадекватно. Покачиваясь, она с безумным взглядом высовывается за окно. А в руках у нее компьютер моего брата Фрэнка. Он едва держится на карнизе. И вот-вот рухнет на землю. А стоит этот компьютер 700 фунтов.

Неужели мама этого не понимает? Семьсот фунтов. Ведь она сама постоянно твердит, что мы не представляем, какой ценой достаются деньги. Что-нибудь вроде: «Ты хоть представляешь, как трудно заработать десять фунтов?» или: «Вы бы столько света не жгли, если бы вам самим приходилось за него платить».

Заработать семьсот фунтов, а потом самой же грохнуть их оземь?

Внизу, на газончике перед домом, бегает Фрэнк, схватившись за голову и бормоча что-то в ужасе. На нем футболка с «Теорией большого взрыва».

– Мама! – От страха он уже перешел на визг. – Мама, это мой компьютер!

– Я в курсе, что это твой компьютер! – истерически вскрикивает она. – Думаешь, я не знаю?

– Мам, прошу тебя, давай все обсудим!

– Я пыталась! – гневно отвечает мама. – Я и просила, и приводила разумные доводы, и давила на чувство вины, спорила, пыталась тебя подкупить… Я испробовала все! Буквально ВСЕ, Фрэнк!

– Но он мне нужен!

– Не нужен! – Мама в такой ярости, что я даже вздрагиваю.

– Мама бросит компьютер, – объявляет Феликс, выбегая на траву, и смотрит вверх, не веря своим глазам от счастья. Феликс наш младший брат. Ему четыре года. Он на все в жизни так смотрит: не веря глазам от счастья. Грузовик проехал! Кетчуп! Огромная чипсина! Так что сброшенный мамой компьютер станет одним из множества в списке ежедневных чудес.

– Да, и он разобьется, – гневно отвечает ему Фрэнк. – И ты больше уже не сможешь играть в «Звездные войны». Никогда.

Лицо Феликса перекашивает от ужаса, а маму захлестывает новая волна ярости.

– Фрэнк! – вопит она. – Не расстраивай брата!

Соседи из дома напротив, МакДагганы, вышли поглазеть на это зрелище. Поняв замысел нашей мамы, их двенадцатилетний сын Олли закричал: «Нееееет!»

– Миссис Тернер! – Он бросился через дорогу, остановился у нас на газоне рядом с Фрэнком и тоже поднял на нее полный мольбы взгляд.

Олли иногда играет с Фрэнком в «Страну завоевателей» по Сети, когда тот в хорошем настроении или больше поиграть не с кем. Сейчас же кажется, что Олли даже больше напуган, чем сам Фрэнк.

– Миссис Тернер, пожалуйста, не разбивайте. – Он прямо дрожит. – На нем все комментарии к игре, которые записал Фрэнк. Они такие смешные. – И Олли поворачивается к Фрэнку: – Правда смешные.

– Спасибо, – бурчит мой брат.

– Твоя мама похожа на… – он взволнованно хлопает глазами, – на продвинутую Богиню-воительницу седьмого уровня.

– На кого? – строго спрашивает та.

– Да это комплимент, – резко отвечает Фрэнк, закатив глаза. – Ты бы поняла, если бы интересовалась играми. Хотя я бы сказал, что восьмого уровня, – поправляет он Олли.

– Да-да, – поспешно соглашается тот, – восьмого.

– Да вы даже разговаривать нормально не можете! – не унимается мама. – В настоящей жизни никаких уровней нет!

– Мам, прошу тебя! – делает еще одну попытку Фрэнк. – Я согласен на все. Буду посуду в машину убирать. Бабушке каждый вечер звонить. Даже… – он отчаянно пытается придумать что-нибудь еще, – буду читать глухим старикам.

Читать глухим? Он хоть сам понимает, что говорит?

– Глухим? – взрывается мама. – Глухим? Не надо мне, чтобы ты читал глухим! Кто тут глухой, так это ты! Ты меня вообще не слышишь, постоянно в этих проклятых наушниках…

– Энн!

К перепалке присоединился папа, к тому же еще несколько соседей вышли из дома. Так что теперь это официально происшествие районного масштаба.

– Энн! – повторяет он.

– Крис, не мешай, – предостерегает она, и папа сглатывает. Он у меня высокий и красивый, таких мужчин показывают в рекламе машин. Выглядит он внушительно, хотя на самом деле по характеру вовсе не альфа-самец.

Нет, это как-то нехорошо звучит. Он, наверное, во многих отношениях альфа. Только мама еще альфее. Она сильная, любит командовать, красивая и любит командовать.

Я что, два раза сказала, что она любит командовать, да?

Ну и ладно. Сами делайте соответствующие выводы.

– Милая, я понимаю, что ты разозлилась. – Он пытается ее успокоить. – Но не слишком ли ты далеко заходишь?

– Слишком далеко? Это он далеко зашел. У него зависимость, Крис!

– Нет у меня зависимости! – вопит Фрэнк.

– Я лишь хочу сказать…

– Что? – Мама поворачивается, чтобы наконец как следует посмотреть на папу. – Что ты хочешь сказать?

– Если ты его отсюда сбросишь, то повредишь машину, – вжав голову в плечи, говорит он. – Может, чуть левее?

– Да плевать на машину! Бьет – значит, любит! – Мама наклоняет компьютер, и он уже едва-едва держится на карнизе, все, включая собравшихся соседей, ахают.

– Любит? – орет Фрэнк, глядя наверх. – Если бы ты меня любила, ты не стала бы портить мой комп!

– А если бы ты меня любил, Фрэнк, ты бы не вставал в два часа ночи втайне от меня, чтобы поиграть с кем-то там из Кореи!

– Ты вставал в два ночи? – спрашивает Олли, у которого глаза на лоб лезут.

– Я тренировался, – отвечает Фрэнк, пожав плечами. – Я тренировался, – повторяет он с нажимом, обращаясь к маме. – Скоро чемпионат! Ты же сама постоянно говоришь, что у меня должна быть какая-то цель в жизни. У меня есть цель!

– Играть в «Завоевателей» – это не цель! Боже мой… – Она громко роняет голову на компьютер. – Что я сделала не так?

– Ты все делала правильно! – выкрикивает папа. – Дорогая, иди сюда, выпей! Компьютер оставь… хотя бы пока, – поспешно добавляет он, увидев ее лицо. – Из окна выбросить можно и потом.

Но мама и ухом не ведет. Компьютер уже вот-вот соскользнет, папа кривится.

– Милая, я за машину беспокоюсь… мы же только-только выплатили кредит… – Он направляется к тачке, вытянув руки, словно стремясь защитить ее от падения куска металла.

– Одеяло! – оживает Олли. – Мы спасем комп! Надо взять одеяло. И встать кругом…

Мама его как будто и не слышит.

– Я выкормила тебя грудью! – вопит она Фрэнку. – Я «Винни-Пуха» тебе читала! Я хотела, чтобы сын мой был всесторонне развит, читал, интересовался искусством, ходил гулять, по музеям, может, на спортивные соревнования ездил…

– В «Завоевателях» есть соревнования, – воет брат, – ты просто ничего не знаешь! А там все серьезно! На международном турнире в Торонто в этом году шесть миллионов разыгрывается!

– Да ты только об этом и твердишь! – взрывается мама. – И что, ты их выиграешь? Разбогатеешь?

– Возможно. – Фрэнк мрачно смотрит на нее. – Если буду тренироваться достаточно много.

– Образумься, сын! – Ее пронзительный, почти даже пугающий голос эхом разносится по всему переулку. – Ты не поедешь на международные соревнования по этой игре, и не выиграешь эти чертовы шесть миллионов, и зарабатывать на жизнь, играя в игры, ты не будешь! НЕ БЫВАТЬ ЭТОМУ!


За месяц до этого

Началось все это с газеты «Дейли мейл». У нас в доме с нее много чего начинается.

Маму, с ней такое бывает, охватывает психоз. Мы поужинали, убрали со стола, и она села с бокалом вина читать газету. «Мне нужно время для себя», – говорит она. И зацепилась за одну статью. Я прочла через плечо заголовок: «Ваш ребенок пристрастился к компьютерным играм? Восемь характерных признаков».

«О боже, – бормочет она. – Боже мой». Ее палец ползет вниз по списку, дыхание учащается. Я подглядываю, подзаголовок № 7 гласит: «Раздражительность, вспышки плохого настроения».

Ха. Ха-ха.

Так звучит мой циничный смех, если вы не поняли.

Перепады настроения – это они серьезно? Джеймс Дин[1] сыграл в «Бунтаре без идеала» подростка со вспышками плохого настроения (у меня есть постер, самый классный постер на свете, самый классный фильм на свете, самый сексапильный актер на свете, и почему только он умер?). И что, это означало, что он пристрастился к компьютерным играм? Хотя постойте.

Вот именно что.

Но объяснять это маме смысла нет, потому что тут дело завязано на логике, а мама в нее не верит. Она верит в гороскопы и зеленый чай. Ну и, разумеется, «Дейли мейл» она тоже доверяет.

Восемь признаков того, что моя мама пристрастилась к «Дейли мейл»:

1. Она читает ее каждый день.

2. Она верит во все, что там пишут.

3. Если попытаться выхватить газету у нее из рук, она отбирает ее обратно и кричит «отдай!», будто вы пытаетесь похитить ее любимого ребенка.

4. Когда там печатают страшилку о витамине D, она вынуждает нас раздеться и подставить кожу лучам солнца (хотя, скорее, порывам ветра).

5. Когда там печатают страшилку о меланоме, она вынуждает нас мазаться солнцезащитным кремом.

6. Когда там печатают статью о креме, «который ДЕЙСТВИТЕЛЬНО работает», она немедленно его заказывает. Вот прямо сразу же берется за айпад.

7. Если в отпуске купить газету не удается, у нее начинается серьезный абстинентный синдром. То есть та еще раздражительность и вспышки плохого настроения.

8. Один раз она пыталась сменить ее на «Лент». Продержалась часа полтора.

Ну да ладно. С этой ее ужасной зависимостью я ничего поделать не могу, остается лишь надеяться, что мама слишком себе этим жизнь не испортит. (Гостиную она уже серьезно попортила после того, как в разделе, посвященном дизайну, прочла статейку с названием «Почему бы вам самостоятельно не перекрасить всю мебель?»).

Ну и потом Фрэнк неторопливо входит в кухню – в черной футболке с надписью «Я апгрейжусь, следовательно, существую» и наушниках, а в руках держит телефон. Мама опускает газету и пристально смотрит на него, словно у нее шоры с глаз упали.

(Я вот этого не понимаю. Шоры? А, неважно.)

– Фрэнк, – говорит мама, – ты на этой неделе сколько в компьютер играл?

– Это смотря как трактовать «играл в компьютер», – отвечает он, не отрывая взгляда от телефона.

– Что? – Мама неуверенно смотрит на меня, я пожимаю плечами. – Ну, ты меня понял. В компьютерные игры. Сколько часов? ФРЭНК! – Она уже орет, а он все не спешит отвечать. – Сколько часов? Вытащи это из ушей!

– Что такое? – переспрашивает Фрэнк, вынимая наушники. И смотрит на нее, хлопая глазами, словно не слышал вопроса. – Скоро Линус придет. Это что, так важно?

– Да, это важно! – рявкает мама. – Мне надо, чтобы ты ответил, сколько часов в неделю ты тратишь на компьютерные игры. Немедленно. Подсчитай.

– Не могу, – спокойно отвечает Фрэнк.

– Не можешь? Что это означает?

– Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь, – продолжает он, стараясь сохранять спокойствие. – В буквальном смысле компьютерные игры? Или все остальные тоже, включая иксбокс и плейстейшен? А игры на телефоне считаются? Ты определись.

Фрэнк просто дебил. Неужели не заметил, что мама на грани очередной громогласной пустословной тирады?

– Я про все то, чем у тебя голова забита! – отвечает она, взмахнув газетой. – Ты хоть осознаешь, насколько эти игры опасны? Понимаешь, что у тебя мозг уже не развивается как следует? МОЗГ, Фрэнк! Самый важный орган.

Брат мерзко хихикает, мне тоже трудно сдержать смех. Он у меня, в общем, действительно довольно смешной.

– На это я даже внимания обращать не буду, – продолжает мама. – Это лишь подтверждает мои слова.

– Ничего подобного, – возражает брат, открывая холодильник, достает оттуда упаковку шоколадного молока и выпивает всю, прямо из пачки. А вот это мерзковато.

– Не делай так! – в ярости говорю я.

– Там еще одна есть, – отвечает Фрэнк, вытирая губы. Звонят в дверь. – Наверняка Линус.

Я уже почти ушла, но еще слышу мамин голос:

– Молодой человек, я ввожу ограничения на игры. С меня хватит.

Молодой человек. Это означает, что она намерена впутать в дело отца. Когда она начинает говорить «молодой человек» или «девушка», это наверняка означает, что грядет какое-нибудь отвратительное семейное собрание, на котором папа будет поддерживать маму во всем, даже если половины не поймет.

Но неважно, сейчас это не моя проблема.


Правда, когда я час спустя отправляюсь на кухню за печеньем «Орео», они уже опять вернулись к этому разговору. Или совсем не прекращали его. Я повисаю на перилах так, чтобы меня не видели, но можно было послушать перебранку.

– Молодой человек, ты и так уже поиграл достаточно!

Молодой человек.

Фрэнк выходит вслед за ней в коридор, лицо у него дрожит от ярости.

– Мы же до конца уровня не дошли! Нельзя вот так просто выключать! Мам, ты хоть понимаешь, что наделала? Ты представляешь себе, какие правила в «Стране завоевателей»?

Он разгневан всерьез. Фрэнк остановился прямо подо мной, черные волосы спадают на бледный лоб, он размахивает своими костлявыми ручками, отчаянно жестикулируя. Я надеюсь, он когда-нибудь станет пропорциональным, сейчас у него слишком большие кисти и ступни, вечно же так оставаться не может, да? Остальное же как-то догонит?

Брату пятнадцать лет, так что он еще, наверное, сантиметров на тридцать может вытянуться. Мне самой четырнадцать, и в прошлом году я выросла на семь с половиной сантиметров. Так что во мне сейчас метр семьдесят три, и у меня светлые волосы, как у мамы. Хотя я не такая симпатичная, как она. У нее такие голубые глаза. Как голубые алмазы. У меня глаза бледные, их сейчас вообще почти не видно.

Чтобы вы могли себе представить – я худая, ничем не примечательная, в черной майке и джинсах в обтяжку. А еще я все время ношу темные очки, даже дома. Это… особенность у меня такая, полагаю.

Это не для того, чтобы круто выглядеть. У меня есть на то своя причина.

Вы об этом, разумеется, знать не хотите.

Я так полагаю.

Ладно, в общем, это дело довольно личное. Я еще не уверена, готова ли я об этом рассказывать. Можете считать меня странной, если хотите. Многие так делают.

– Все нормально, – говорит незнакомый мне голос. Наверное, Линус. Я его никогда не видела, и сейчас он стоит под лестницей. Я воображаю себе, что он точь-в-точь как персонаж из старых комиксов про собачку Снупи. – Я пойду.

– Не уходи! – восклицает мама, стараясь, чтобы ее слова прозвучали как можно гостеприимнее. – Линус, не уходи, прошу. Я вовсе не к этому стремилась.

– Но если играть нельзя… – Он ошарашен.

– Мальчики, вы что, без игр никак общаться не умеете? Вы хоть осознаете, насколько это ужасно?

– Ну а что нам еще делать? – недовольно спрашивает Фрэнк.

– Я думаю, вам стоит поиграть в бадминтон. Сегодня такой приятный летний вечер, в саду очень красиво, смотрите, что я нашла! – Она протягивает Фрэнку старенькие бадминтонные ракетки. Сетка вся перекошена, а воланчик явно кто-то погрыз.

У Фрэнка лицо такое, что мне хочется ржать.

– Мам… – Он как будто утратил от ужаса дар речи. – Где ты вообще это откопала?

– Или в крокет! – энергично продолжает она. – Очень веселая игра.

Брат даже не отвечает. Он настолько потрясен перспективой играть в крокет, что мне даже становится его жаль.

– Или в прятки!

Хихикнув, я прикрываю рот рукой. Но это же невозможно. Прятки.

– Или руммикуб! – уже с отчаянием предлагает мама. – Ты раньше любил руммикуб.

– Мне тоже руммикуб нравится, – соглашается Линус, и я даже начинаю испытывать к нему что-то похожее на симпатию. Он к этому моменту уже вполне мог бросить Фрэнка и, уйдя, написать в Фейсбуке, что у нас дома дурдом. Но он как будто старается угодить маме. Словно он из тех, кто замечает людей вокруг себя и думает, а зачем усложнять им жизнь? (Я такие выводы из четырех слов сделала, понимаете ли.)

– Ты хочешь играть в руммикуб? – с недоверием спрашивает Фрэнк.

– Почему бы и нет, – с легкостью отвечает Линус, и они тут же отправляются в игровую комнату. (Когда мне исполнилось тринадцать, мама с папой ее перекрасили и окрестили «норой для подростков», но она все равно так и осталась игровой комнатой.)

Я выжидаю, когда на горизонте станет чисто, после чего направляюсь на кухню, а мама наливает себе вина.

– Ну вот, – сообщает она, – за ними просто надо немного присматривать. Нужен родительский контроль. Я помогла им увидеть картину в целом. Компьютерной зависимости у них нет. Просто надо напоминать детям о том, как еще можно проводить время.

Разговаривает она не со мной. А с воображаемым Судьей из «Дейли мейл», который постоянно следит за ее жизнью и оценивает по десятибалльной шкале.

– А мне кажется, что руммикуб для двоих не очень подходит, – говорю я. – Никогда не закончится.



Мама призадумалась. И я уверена, что она нарисовала в своем воображении такую же картину, как и я: Фрэнк с Линусом мрачно сидят, разложив перед собой поле для руммикуба, проникаются к нему ненавистью и заключают, что все настольные игры – чушь и бред.

– Ты права, – наконец говорит она. – Пойду, наверное, с ними поиграю. Чтобы веселее было.

Меня она присоединиться не приглашает, за что я благодарна.

– Ну, желаю хорошо отдохнуть, – говорю я и беру пачку печенья, после чего сбегаю из кухни в свою нору и, лишь врубив телевизор, слышу, как из игровой комнаты через весь дом доносится:

– Я ИМЕЛА В ВИДУ НЕ КОМПЬЮТЕРНЫЙ РУММИКУБ!

У нас дома свои метеорологические условия. Случаются приливы и отливы, обострения и моменты покоя. Бывают мгновения лучезарного блаженства, бывает жуткий мрак, а иногда внезапно разражаются бури. И вот сейчас начинается шторм. Гром и молния, гром и молния. Фрэнк – мама – Фрэнк – мама.

– Да какая разница?

– Большая! Я сказала, компьютер больше не включать!

– Блин, но это та же самая игра, мам!

– Нет! Выключай! Я хочу, чтобы ты поиграл с другом! ПО-НАСТОЯЩЕМУ!

– Да когда два игрока – неинтересно. С тем же успехом можно и в кубики играть.

– Я помню! – Мама буквально перешла на визг. – Поэтому я пришла составить вам компанию!

– Ну я же, блин, этого не знал!

– Не ругайся! Будешь при мне ругаться, молодой человек…

Молодой человек.

Брат издает свой фирменный звук «Фрэнк в гневе». Он похож на рев носорога тире вопль отчаяния.

– Блин – это даже не ругательство, – отвечает он, пыхтя, словно силясь контролировать свой гнев.

– Ругательство!

– Да так говорят в фильмах про Гарри Поттера. Про Гарри Поттера! Как можно считать это ругательством?

– Что? – Маму словно с ног сбили.

– Гарри Поттер. Больше мне добавить нечего.

– Молодой человек, постой!

Молодой человек. Уже третий раз. Бедный папа. Ему все уши прожужжат, когда придет…

– Привет. – Голос Линуса застал меня врасплох, я от удивления подскакиваю с разворотом. В буквальном смысле. У меня рефлексы очень ярко выражены. «Чрезмерная чувствительность». Как и во всех остальных вопросах.

Он стоит в дверях. Долговязый подросток с каштановыми, свободно лежащими волосами, широкими скулами и улыбкой, похожей на дольку апельсина. Не в том смысле, что у него зубы оранжевые. А губы напоминают такую форму, когда он улыбается. Как сейчас. Остальные друзья Фрэнка никогда не улыбаются.

Линус входит в нору, и у меня от ужаса инстинктивно сжимаются кулаки. Он, наверное, ушел, когда мама с Фрэнком начали ругаться. Но в эту комнату никто не заходит. Это мое пространство. Брат ему что, не сказал?

– Фрэнк тебе не говорил?

У меня от ужаса вздымается грудь. В глазах уже стоят слезы. Горло как будто заледенело. Мне надо как-то сбежать. Надо… Но не могу…

Сюда никто не заходит. Потому что сюда заходить нельзя.

В голове звучит голос доктора Сары. Обрывки из наших сессий.

Когда вдыхаешь, считай до четырех, когда выдыхаешь – до семи.

Одри, организм верит, что угроза реальна. Но на самом деле это не так.

– Привет, – заново начинает он. – Я Линус. А ты Одри, да?

Угроза не реальна. Я пытаюсь ухватиться за эти слова, но их смывает волна ужаса. Всепоглощающая. Как ядерное облако.

– Ты их никогда не снимаешь? – Он кивком показывает на мои темные очки.

Грудная клетка у меня ходит ходуном от страха. Я каким-то образом протискиваюсь мимо него.

– Извини, – пыхчу я и бросаюсь через кухню, как лиса от охотников. Вверх по лестнице. В свою комнату. В самый дальний угол. И сажусь на корточки за занавеской. Я дышу, как поршневой двигатель, а по лицу текут слезы. Я вжимаюсь в ткань, словно только она может меня спасти.

– Одри? – слышу я встревоженный голос мамы за дверью. – Дорогая? Что случилось?

– Ну… просто… – Я сглатываю. – Этот мальчик вошел, я не ожидала.

– Ничего страшного, – успокаивает меня она, подходит и гладит по голове. – Все нормально. Я понимаю. Хочешь принять…

Мама никогда не произносит вслух названия лекарств.

– Да.

– Сейчас принесу.

Она идет в ванную, включает воду. А я думаю лишь о том, что я дура. Идиотка.


Ну вот, теперь вы знаете.

То есть не знаете – предполагаете. Чтобы никого не мучить, назову свой диагноз целиком. Социофобия и тревожное расстройство с эпизодами депрессии.

С эпизодами. Как будто депрессия – это сериал с кульминацией в каждой серии. Или телешоу с многочисленными непредсказуемыми поворотами, нагнетающими тревожное ожидание. Хотя я по жизни с тревогой жду лишь одного: избавлюсь ли я когда-нибудь от этого дерьма? И, поверьте мне, картина стала уже довольно монотонной.


На следующей встрече с доктором Сарой я рассказываю ей о Линусе и своем приступе, она глубокомысленно выслушивает. Доктор Сара все делает глубокомысленно. И слушает, и записывает красивым почерком с петельками, даже по клавишам компьютера глубокомысленно стучит.

По фамилии она МакВай, но мы называем ее доктором Сарой. Этому посвятили целую большую встречу, на которой в ходе долгих обсуждений пришли к заключению, что обращаться по имени будет проще, а слово «доктор» добавит авторитета и надежности, так что в детском отделении будет работать такой код: Доктор Имя.

(Когда она сказала про «код», я подумала, что в отделении будет работать кот. Реально, я верила в это минут десять, пока она не объяснила.)

Детское отделение представляет собой отдельную частную больницу Святого Иоанна, и именно туда меня смогли взять по папиной страховке. (Когда туда попадаешь, первым делом спрашивают не «Как ты себя чувствуешь?», а «Есть ли у тебя страховка?».) Я там какое-то время жила – сразу после того случая. А теперь меня туда возят каждую неделю. Если я захочу, можно приезжать и чаще – мне постоянно об этом твердят. Например, печь кексы. Но я это уже делала примерно пятьдесят пять триллиардов раз, причем все время по одному и тому же рецепту.

После того, как я закончила подробный рассказ о том, как пряталась за шторой, доктор Сара какое-то время изучает опросник с галочками, который я заполнила по прибытии. Там были обычные вопросы.

Ощущаешь ли ты себя неудачником? Еще как.

Посещает ли тебя когда-нибудь желание, чтобы тебя вообще не было? Еще как.

Доктор Сара говорит, что на этом листке числятся мои «симптомы». И иногда я спрашиваю себя, не начать ли мне врать и сказать, что все чудесно? Но, как ни смешно, я этого не делаю. Я не могу так с ней поступить. Мы тут с доктором Сарой заодно.

– И что ты чувствуешь по поводу произошедшего? – спрашивает она спокойным добрым тоном, как и обычно.

– Я чувствую, что застряла.

Слово «застряла» вырвалось до того, как я успела подумать. Я даже не знала, что я себя так чувствую.

– Застряла?

– В сентябре, по идее, я должна идти в новую школу. Осталось четыре месяца. Но я даже не могу… – Я сглатываю. – В доме появляется всего один новый человек, и я уже теряю контроль над собой. Как я в школу-то пойду? Как я вообще хоть что-нибудь смогу? Что, если я навсегда такая останусь?

По щеке у меня бежит слеза. Черт, откуда это вообще? Доктор Сара молча подает мне платочек, и я начинаю вытирать глаза, для чего приходится ненадолго поднять очки.

– Во-первых, это не навсегда, – говорит она. – Твое заболевание полностью излечимо. Излечимо полностью.

Она говорила мне это уже тысячу раз.

– Но не за один день. Потребуется…

– Знаю. – Я обхватываю себя руками. – Упорство, усилия и терпение.

– Ты на этой неделе очки снимала? – интересуется доктор Сара.

– Не особо.

Это значит, что вообще нет. И ей об этом известно.

– Кому-нибудь в глаза смотрела?

Я не отвечаю. Мне надо было постараться. Кому-то из родственников. Каждый день всего по нескольку секунд.

А я маме даже не сказала. Она бы столько с этим заданием носилась.

– Одри?

– Нет, – бурчу я, повесив голову.

Смотреть в глаза – дело серьезное. Даже самое серьезное. Меня от одной мысли мутит, переворачивает до глубины души.

Разумом я понимаю, что глаза пугать не могут. Это маленькие безвредные сгустки желе. Вообще крошечная часть всего тела. И они есть у каждого. Так почему они меня так беспокоят? Но я об этом очень много думала и, если хотите, могу сказать, что многие люди глаза недооценивают. Во-первых, в них есть сила. У них есть прицел. Вы можете сфокусироваться на объекте, расстояние до которого составляет триста метров, и пусть вас разделяют другие люди, но тот человек все равно поймет, что вы на него смотрите. Какая-нибудь другая часть тела так может? Это практически сверхъестественные способности, вот как.

А еще они похожи на водоворот. Они безграничны. Вот посмотрите кому-нибудь в глаза, и за наносекунду из вас могут высосать всю душу. По ощущениям. Чужие глаза бездонны, и меня это пугает.

В кабинете на какое-то время повисает тишина. Доктор Сара молчит. Она думает. Мне нравится, когда она размышляет. Если можно было бы залезть кому-нибудь в голову и свернуться там калачиком, я бы выбрала ее.

– Я кое-что придумала специально для тебя. – Она поднимает взгляд. – Может, ты снимешь фильм?

– Что? – Я ошарашенно смотрю на нее. Этого я не ждала. Думала, будет упражнение на листе бумаги.

– Документальный фильм. Достаточно будет дешевой цифровой камеры. Или даже телефон сойдет. Думаю, родители не откажут.

– И что с ним делать?

Я нарочно прикидываюсь дурочкой, потому что очень разволновалась. Фильм. Ничего подобного я раньше не слышала. Это что, новая фишка? Вместо кексов?

– Я думаю, тебе пойдет на пользу переход из твоего нынешнего состояния… – доктор Сара делает паузу, – туда, куда тебе хочется. Сначала снимай, как будто ты там посторонняя. Как скрытой камерой. Ты понимаешь, что это означает, «скрытая камера»?

Я киваю, стараясь скрыть начинающуюся панику. Все слишком быстро.

– Через какое-то время начинай брать интервью. Как думаешь, через камеру тебе удастся посмотреть кому-нибудь в глаза?

Ощутив тупой слепящий удар страха, я велю себе не обращать на него внимания, поскольку мой мозг иногда говорит мне неправду, и я не должна его слушать. Это в больнице Святого Иоанна урок номер один: твой мозг дурак.

– Не знаю – Я сглатываю, а кулаки сжимаются. – Может быть.

– Отлично – Я вижу ангельскую улыбку доктора Сары. – Одри, я понимаю, что тебе мое задание кажется трудным и страшным. Но мне кажется, этот проект тебе отлично подойдет.

– Ладно, но я не понимаю… – Я умолкаю, стараясь взять себя в руки, чтобы не дать волю слезам ужаса. Я ведь даже не знаю, чего я испугалась. Камеры? Новизны? Неожиданного требования?

– Чего не понимаешь?

– Что снимать?

– Что угодно. Что попадется на глаза. Просто наводи камеру и снимай. Дом. Людей. Нарисуй портрет своей семьи.

– Ага. – Не сдержавшись, я фыркнула. – Назову его «Мое безмятежное любящее семейство».

– Как хочешь, – со смехом отвечает она. – Буду ждать с нетерпением.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера обводит семейный бардак на кухне.

ОДРИ (за кадром):

Ну, приветствую вас в своем документальном фильме. Это кухня. Это кухонный стол. Фрэнк не стал убирать за собой со стола в знак протеста.

Камера показывает обшарпанный стол из сосны, на котором стоит грязная чашка из-под хлопьев, тарелка с крошками и банка «Нутеллы», из которой торчит ложка.

ОДРИ (за кадром):

Вон там шкафчики.

Камера показывает серый кухонный гарнитур Шейкер. Она медленно движется от одного края к другому.

ОДРИ (за кадром):

Бред какой. Я не понимаю, что снимать. Это вот окно.

Камера показывает окно, выходящее в сад, из него видны старые качели и новенький МАНГАЛ, он еще с бирками. Камера наезжает на мангал.

ОДРИ (за кадром):

Это папе на день рождения подарили. Зря он им не пользуется.

Дрожа, камера поворачивается к двери.

ОДРИ (за кадром):

Так, ладно, я представлюсь. Меня зовут Одри Тернер, я снимаю все это, потому что…

(Пауза.)

Неважно. Мама с папой купили мне эту камеру. Они все так обрадовались: «Может, ты станешь документалистом!» Ну, то есть как-то чрезмерно, и денег на камеру потратили целую кучу. Я-то подешевле просила, ну… но им так захотелось, и вот…

Камера рывками движется через холл, после чего фокусируется на лестнице.

ОДРИ (за кадром):

Это лестница. Да вы и сами видите. Не дебилы же.

(Пауза.)

Хотя я даже не знаю, кто вы такие. Кто это смотрит? Доктор Сара, наверное. Привет, доктор Сара.

Камера рывками движется вверх.

ОДРИ (за кадром):

Ну вот, мы поднимаемся. Кто в ЭТОМ доме живет?

Камера фокусируется на черном кружевном лифчике, висящем на перилах.

ОДРИ (за кадром):

Мамин.

(Пауза.)

Вообще-то, может, она не захочет, чтобы вы это видели.

Камера поворачивается и фокусируется на распахнутой двери.

ОДРИ (за кадром):

Это комната Фрэнка, но заходить я туда даже и не буду, потому что там воняет. Просто приближу.

Камера показывает пол, заваленный кроссовками, грязными носками, там же мокрое полотенце, три комикса про Скотта Пилигрима, полпачки мишек «Харибо» – все это в одной куче.

ОДРИ (за кадром):

И во всей комнате так. Просто чтобы вы могли представить.

Камера возвращается в коридор на втором этаже.

ОДРИ (за кадром):

А это комната мамы с папой…

Камера фокусируется на приоткрытой двери. Из комнаты доносится голос. Это МАМА, мама Одри. Она тихо и эмоционально что-то говорит, но мы, тем не менее, слышим.

МАМА (за кадром):

Я рассказала об этом в книжном клубе, Кэролин спросила, есть ли у него девушка. Нет! Что, в ЭТОМ проблема? Если бы она у него была, он бы чаще выходил и меньше времени сидел за экраном. Ну почему он НЕ ЗАВЕДЕТ себе подружку?

ПАПА (за кадром):

Я не знаю. И не смотри на меня так! Я не виноват!

ОДРИ (за кадром, вполголоса):

Это мама с папой. По-моему, они обсуждают Фрэнка.

МАМА (за кадром):

Так, я кое-что придумала. Устроим для него вечеринку. Сведем с какими-нибудь красавицами.

ПАПА (за кадром):

Вечеринку? Ты это серьезно?

МАМА (за кадром):

Почему бы и нет? Будет весело. Мы же раньше классные праздники устраивали.

ПАПА (за кадром):

Когда ему ВОСЕМЬ лет было. Энн, ты хоть представляешь себе, как проходят вечеринки у подростков? А если они решат перерезать друг друга или заняться сексом на батуте?

МАМА (за кадром):

Не решат! Или?.. О господи…

Дверь немного прикрывается. Камера приближается, чтобы уловить звук.

МАМА (за кадром):

Крис, ты говорил с Фрэнком как мужчина с мужчиной?

ПАПА (за кадром):

Нет. А ты говорила с ним как женщина с мужчиной?

МАМА (за кадром):

Я купила ему книгу. С картинками. Ну, ты понял.

ПАПА (за кадром, заинтересованно):

Да? Что за картинки?

МАМА (за кадром):

Ну, ты понимаешь.

ПАПА (за кадром):

Нет.

МАМА (за кадром, раздраженно):

Понимаешь. Уж точно можешь себе представить.

ПАПА (за кадром):

Не хочу представлять. Хочу, чтобы ты мне их описала – очень медленно и с французским акцентом.

МАМА (за кадром, сердито хихикая):

Крис, прекрати!

ПАПА (за кадром):

А почему все самое интересное достается Фрэнку?

Открывается дверь, выходит ПАПА, мужчина приятной наружности, которому недавно перевалило за 40. На нем деловой костюм, а в руках – маска для подводного плавания. Заметив камеру, он подскакивает.

Одри! Что ты тут делаешь?

ОДРИ (за кадром):

Снимаю. У меня проект, помнишь?

ПАПА:

Да-да, точно.

(Предупредительно кричит.)

Дорогая, Одри снимает…

В дверях показывается мама в юбке и лифчике. Увидев камеру, она закрывает руками грудь и взвизгивает.

Как я и сказал, Одри снимает.

МАМА (взволнованно):

Ах, ну понятно.

Она хватает ночнушку с дверного крючка и заворачивается в нее.

Браво, милая. За твой великолепный фильм. Может, когда в следующий раз будешь снимать, предупредишь нас заранее?

(Смотрит на папу, откашливается.)

Мы там разговаривали о… это… о кризисе… в Сирии.

ПАПА (кивает):

В Сирии.

Родители неуверенно смотрят в камеру.


Ладно, предыстория. Вам, наверное, хочется знать. В предыдущих сериях жизни Одри Тернер…

Разве что, блин. Я не могу обо всем этом в очередной раз вспоминать. Извините, просто не могу. Сколько раз уже я сидела с учителями, врачами, адвокатами, выдавливая из себя все ту же самую историю теми же самыми словами, и мне уже начало казаться, что все это произошло с кем-то другим.

И все, кто принимал в этом участие, стали как будто нереальными. Все девочки из женской школы в Стоукленде, мисс Эмерсон, учительница, говорившая, что я брежу и что мне просто нужно внимание. (Внимание. Боги Иронии, вы это слышите?)

Никто так и не понял, почему это случилось. Ну, то есть как-то поняли, почему, но не почему.

Был большой скандал и так далее и тому подобное. Трех девочек исключили, а это рекорд. Мои родители сразу же забрали меня из этой школы. И с тех пор я дома. Ну, еще в больнице, но об этом не буду. Идея у них такая, чтобы я «начала все с чистого листа» где-нибудь в другом месте. Только чтобы «начать все с чистого листа», надо «выйти из дома», а с этим у меня проблемка.

Дело не в том, что я не могу выйти на улицу. Проблема не в деревьях, воздухе или небе. А в людях. Ну, не во всех. С вами, например, все пошло бы нормально. Есть люди, с которыми мне комфортно – с которыми я могу разговаривать, смеяться, с которыми мне спокойно. Но таких очень мало. По сравнению с населением всей земли это просто крошечная часть. Даже по сравнению со средним числом пассажиров в автобусе.



Я вообще никогда не выходила в мир, даже когда была нормальная. В толпе девчонок я стояла в сторонке, спрятав лицо за волосами. Я силилась поддержать разговор о лифчиках, хотя, блин, какие лифчики? Для этого же необходима женственная фигура. Меня терзала паранойя, будто все на меня смотрят и думают, какая я отстойная.

И в то же время меня демонстрировали любым посетителям: «Это Одри, наша талантливая художница». «Наша лучшая гимнастка Одри».

Если это читает кто-то из учителей (вероятно, таких нет), вот вам совет: постарайтесь не выставлять напоказ ребенка, который весь съеживается, когда на него кто-нибудь хотя бы просто смотрит. Потому что ему от этого лучше не становится. И не очень полезно говорить при всем классе: «Она в этой параллели самая талантливая, подает такие большие надежды».

Кто хочет, чтобы на него возлагали надежды? Кто хочет быть «самым талантливым»? Кто хочет, чтобы вся параллель на нее волком смотрела?

Ну, то есть я их не виню. Просто на заметку.

Итак. Потом произошло плохое. Я типа сорвалась. И вот я здесь. Застряла в ловушке своего тупого мозга.

Папа говорит, что все вполне объяснимо, я пережила травму и теперь похожа на младенца, который впадает в панику, когда его дают подержать незнакомому человеку. Я таких детей видела, они то нормальные, а через секунду начинают страшно выть. Но я не вою. То есть не совсем.

Но выть хочется.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера обводит холл, фокусируется на плитке.

ОДРИ (за кадром):

Это старый викторианский кафель или типа того. Мама нашла тележку с этой плиткой и заставила нас тащить ее домой. Мы думали, НИКОГДА до дома не доберемся. У нас и так совершенно нормальный пол был, но она заладила: «Это же история!» Кто-то же ее выкинул. Она что, и не поняла?

МАМА:

Фрэнк!

МАМА выходит в коридор.

МАМА:

Фрэнк!

(К Одри.)

Где твой брат?

А, ты снимаешь.

Она поправляет волосы и втягивает живот.

МАМА:

Молодец, дорогая!

ФРЭНК лениво входит в коридор.

МАМА:

Фрэнк! Посмотри, что я нашла на домике Феликса.

Мама размахивает горстью бумажек от конфет.

МАМА:

Во-первых, я не хочу, чтобы ты сидел на домике, крыша не очень крепкая, ты подаешь плохой пример Феликсу. Во-вторых, ты хоть понимаешь, насколько сахар вреден? Ты это понимаешь?

Фрэнк не отвечает, лишь смотрит на нее сердито.

МАМА:

Сколько времени в неделю ты посвящаешь спорту?

ФРЭНК:

Много.

МАМА:

Ну, этого недостаточно. Завтра отправимся на пробежку.

ФРЭНК (в ярости):

На пробежку? Ты это серьезно? На пробежку?

МАМА:

Тебе надо побольше выходить из дома. Я в твоем возрасте буквально жила на улице! Постоянно каким-нибудь спортом занималась, отдыхала на природе, гуляла по лесу, дружила с внешним миром…

ФРЭНК:

На прошлой неделе ты утверждала, что в моем возрасте «постоянно читала книги».

МАМА:

Ну да. И то, и другое.

ОДРИ (из-за камеры):

А в прошлом году говорила, что в нашем возрасте постоянно ходила по музеям и на культурные мероприятия.

Мама выглядит так, словно ее застали врасплох.

МАМА (резко):

Всем этим я занималась. В любом случае завтра выходим на пробежку. Это не обсуждается.

(Фрэнк набирает воздуха в легкие.)

Не обсуждается. НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ, ФРЭНК.

ФРЭНК:

Хорошо. Хорошо.

МАМА (нарочито небрежно):

Фрэнк, кстати. Хотела спросить. У вас в школе симпатичные девочки ведь есть? Есть кто-нибудь… ну, как это? На горизонте? Пригласил бы кого-нибудь куда-нибудь!

Фрэнк смотрит на нее испепеляющим взглядом. Звонят в дверь, и он с предупреждением смотрит в камеру.

ФРЭНК:

Слушай, это Линус, так что если хочешь… ну, это. Спрятаться.

ОДРИ (за кадром):

Спасибо.

Мама уходит на кухню. Фрэнк направляется к входной двери. Камера пятится, но дверь из вида не выпускает.

Фрэнк открывает дверь, и перед нами предстает ЛИНУС.

ФРЭНК:

Привет.

ЛИНУС:

Здорово.

Линус смотрит в камеру, и она поспешно удаляется.

Затем потихоньку издалека снова ловит лицо Линуса. Зуммирует.


Ну, я снимала его лишь потому, что он друг Фрэнка. Для этого, как его. Семейного контекста.

Да. К тому же у него приятное лицо.

Так что я пересмотрела несколько раз.


На следующий день мама спускается после завтрака в леггинсах, коротком розовом топике и кроссовках. На груди у нее прибор, измеряющий пульс, а в руке – бутылка с водой.

– Готов? – кричит она. – Фрэнк, выходим! Фрэнк! ФРЭНК!

Лет сто спустя появляется Фрэнк. На нем черные джинсы, черная футболка, привычные кроссовки и хмурое лицо.

– Так бегать нельзя, – немедленно реагирует мама.

– Можно.

– Нельзя. У тебя есть какие-нибудь спортивные шорты?

– Спортивные шорты?

Полный презрения взгляд брата просто ужасен, я фыркаю от смеха.

– Что плохого в спортивных шортах? – начинает обороняться мама. – Вот в чем основная проблема молодежи. Вы ограниченные. Вы полны предрассудков.

Молодежь. Это слово служит сигналом того, что мама сейчас начнет проповедь. Я смотрю на нее от двери гостиной и, разумеется, замечаю и другие признаки. Взгляд задумчивый – наверняка есть что сказать… дыхание участилось…

Бинго.

– Знаешь ли, Фрэнк, тело у тебя всего одно, – накидывается она на него. – И его надо беречь. Ухаживать за ним! Ты, похоже, о здоровье совсем не задумываешься, о фитнесе и представления не имеешь, есть склонен только гадость, и это меня беспокоит…

– Когда я доживу до твоих лет, любую часть тела уже можно будет заменить на механическую, – равнодушно отвечает он.

– Ты представляешь, как часто у детей твоего возраста уже бывает диабет? – не унимается мама. – Сколько сейчас подростков с ожирением? А о проблемах с сердцем лучше и не начинать.

– Да, лучше не начинай, – мягко соглашается брат, чем, похоже, злит ее еще больше.

– И знаешь, в чем тут дело? Виноваты во всем компьютеры. Некоторые дети в твоем возрасте даже с дивана подняться не могут!

– Сколько таких? – острит Фрэнк.

– Что? – Мама смотрит на него озадаченно.

– Сколько детей в моем возрасте даже с дивана подняться не может? А то мне кажется, что это бредни. Ты что, в «Дейли мейл» это вычитала?

Она гневно смотрит на Фрэнка.

– Значительное количество.

– Штуки три. И то из-за перелома.

Поскольку я не могу сдержаться и хихикаю, мама бросает сердитый взгляд и на меня.

– Можешь потешаться надо мной, сколько хочешь, – возвращается она к Фрэнку, – но я к своим родительским обязанностям отношусь серьезно и не позволю тебе стать домоседом. Не дам тебе вести сидячий образ жизни. Так что давай. На пробежку. Для начала разогреемся. За мной.

Она начинает маршировать, водя руками, словно робот. Такое движение я видела на ее видеодиске с «упражнениями от Давины». Фрэнк вскоре присоединяется к ней, размахивая руками по кругу и закатывая глаза, как клоун. Мне уже рот ладонью приходится закрывать, чтобы не рассмеяться.

– Движения должны идти изнутри, – говорит мама. – Тебе надо бы заняться пилатесом. Ты слышал об упражнении под названием «планка»?

– Отстань уже, – бурчит он.

– Теперь растяжка…

Они начинают тянуться, нагибаясь, и тут в холл влетает Феликс.

– Йога! – кричит он со свойственным ему жизнелюбием. – Я могу делать йогу. ОЧЕНЬ БЫСТРО.

Феликс ложится на спину и начинает брыкать ногами в воздухе.

– Классная йога, – комментирую я. – Очень скоростная.

– И СИЛЬНАЯ. – Феликс смотрит на меня с серьезным лицом. – Я самый сильный йог.

– Ты самый сильный йог, – соглашаюсь я.

– Ладно, – говорит мама, подняв голову. – Фрэнк, сегодня начнем с малого, всего лишь коротенькая пробежечка…

– А отжиматься? – перебивает он. – Разве отжиматься перед выходом не положено?

– Отжиматься? – Мама на миг мрачнеет.

Я видела, как она отжимается под диск с Давиной. Не очень приятное зрелище. Она ругается, потеет, примерно после пяти раз сдается.

– А, да. – Мама снова берет себя в руки. – Отличная идея, Фрэнк. Можно отжаться пару раз.

– Может, тридцать?

– Тридцать? – Она вся белеет.

– Я начинаю. – И он падает. И тут же, почти положив лицо на пол, начинает ритмично качаться вверх-вниз. У него отлично получается. Серьезно, просто отлично.

Мама смотрит на него так, будто ее сын превратился в слона.

– Ты присоединишься? – спрашивает он, практически не сбавляя темпа.

– Ага, – говорит мама и встает на четвереньки. Пару раз отжавшись, она останавливается.

– Ты чего отстаешь, – говорит Фрэнк, тяжело дыша. – Двадцать три… двадцать четыре…

Мама отжимается еще пару раз, после чего, пыхтя, останавливается. Явно ей не в кайф.

– Фрэнк, ты где так научился? – интересуется она, когда он заканчивает. Голос у нее при этом чуть не сердитый, словно он ее одурачил.

– В школе, – коротко отвечает он. – На физре. – Брат садится на колени и злорадно ухмыляется. – И бегать я тоже умею. Я, вообще-то, в команде по бегу по пересеченной местности.

– Что? – Мама бледнеет. – Ты мне не говорил.

– Так идем? – Фрэнк встает. – А то не хочу, чтобы у меня в подростковом возрасте началось ожирение или случился сердечный приступ. – Они идут к двери, и я слышу: – А ты в курсе, что большая часть женщин среднего возраста делает недостаточно отжиманий? В «Дейли мейл» писали.


Сорок минут спустя они, тяжело дыша, снова появляются в холле. «Тяжело дыша» – это я неудачно выразилась. Фрэнк едва вспотел, мама же вот-вот рухнет. Лицо у нее раскраснелось, волосы взмокли. Она хватается за перила, чтобы удержаться на ногах, и дышит, как двигатель у трактора.

– Как пробежка? – начинает папа, выходя в холл, но, увидев маму, встревоженно замолкает. – Энн, с тобой все в порядке?

– В полном, – еле выдавливает она. – Порядке. А Фрэнк вообще-то молодец.

– Фрэнк-то ладно, а ты? – Он все не сводит с нее глаз. – Энн, ты что, перенапряглась? Я-то думал, что ты в хорошей форме.

– В хорошей! – чуть не кричит она. – Он меня одурачил!

Фрэнк печально качает головой.

– Занятия кардио маме не помешают, – комментирует он. – Мам, у тебя всего лишь одно тело. Надо за ним ухаживать.

Подмигнув мне, он лениво уходит в нору.


По сути-то Фрэнк прав.

Но и мама права. Все по-своему правы.

После этой совместной пробежки Фрэнк просидел за играми десять часов. Без перерыва. Мама с папой ушли на весь день с Феликсом на какие-то дни рождения, а ему сказали делать домашку. Брат согласился, а потом включил комп, вот и все.

Сейчас утро воскресенья, мама ушла играть в теннис, папа чем-то занят в саду, я смотрю в норе телик, в дверях появляется Фрэнк.

– Привет.

– Привет. – Я уже в темных очках, голову в его сторону не поворачиваю.

– Одри, послушай. Линус будет проводить у нас много времени, и мне кажется, что тебе надо бы с ним познакомиться. Он со мной в одной команде «Завоевателей».

От слов «Линус» и «познакомиться» я уже немного напряглась.

– Зачем мне с ним знакомиться? – возмущаюсь я.

– Потому что ему ко мне теперь ходить стремно. Что там на днях произошло? Когда ты убежала? Он слегонца перепугался.

Я сердито смотрю на брата. Мне не нравится, когда мне об этом напоминают.

– Зря он переживает, – говорю я, подтягивая колени к груди.

– Но он все равно переживает. Думает, что чем-то тебя расстроил.

– Ну так расскажи ему. Сам понимаешь. Про…

– Рассказал.

– Ну так что еще.

Он молчит. Все еще недоволен.

– Если Линус не захочет ко мне приходить, он может сбежать в другую команду, – продолжает брат. – А он очень хорошо играет.

Я закатываю глаза, хоть они и скрыты очками. Я не понимаю, что они так на этой игре помешаны. Ну, я же пробовала. Нормальная, конечно. На час-другой.

– А кто еще в команде? – Я резко поворачиваюсь к брату.

– Еще два парня из школы. Ник и Рамин. Они играют по Сети. А мы с Линусом типа стратеги. Мы хотим попасть на мировой чемпионат, так что тренироваться надо очень много. Приз шесть лимонов.

– Что? – говорю я, уставившись на него.

– Серьезно.

– Можно выиграть шесть миллионов баксов? Просто за игру в «Завоевателей»?

– Не «просто» за игру, – возмущенно отвечает он, – это новый спорт для зрителей. – Тем не менее таким воодушевленным я его давно не видела. – Чемпионат проводится в Торонто, там построят огромный стадион, все слетятся прямо туда. Большие деньги. Мама с папой этого понять не могут. В наши дни на играх можно сделать карьеру.

– Ага, – с сомнением говорю я.

Я в школе была на ярмарке вакансий. Никого с табличкой «Компьютерные игры» не видела.

– Так что тебе надо постараться, чтобы Линусу тут было уютно, – заканчивает Фрэнк. – Я не могу допустить, чтобы он ушел из команды.

– А ты к нему пойти не можешь?

Брат качает головой.

– Пытались уже. У него там бабушка. А у нее типа деменция. Она от нас вообще не отстает. Ему даже домашку приходится всю в школе делать.

– Ясно. – Я пытаюсь это переварить. – Тогда… Скажи ему, что все нормально.

– Он у меня твой номер просил, но… – Фрэнк пожимает плечами.

– Ага.

У меня сейчас даже нет телефона. Я до кучи и их избегаю. Но это не фобия, просто они мне не нравятся.

Фрэнку этого, конечно, никогда не понять.

Он уходит, а я возвращаюсь к просмотру передачи с любительскими видеосъемками. Ко мне присоединяется Феликс, и мы уютно устраиваемся рядом на диване. Он у нас как игрушечный мишка, который умеет ходить и разговаривать. Такой мягкий, с ним приятно обниматься, а если нажать ему на живот, он всякий раз смеется. Его голова со светлыми кудрями похожа на одуванчик, а лицо такое открытое и полное надежд. И кажется, что у него всегда все будет только хорошо.

Наверное, мама с папой и про меня так думали.

– Феликс, как дела в саду? – интересуюсь я. – С Эйденом все еще дружишь?

– У него ветряпка, – сообщает братишка.

– Ветрянка?

– Ветряпка, – поправляет он, словно я дурочка. – Ветряпка.

– Ох. – Я киваю. – Надеюсь, ты не подцепишь.

– Я разрублю ветряпку мечом, – деловито говорит Феликс. – Я очень сильный боец.

Я снимаю темные очки и смотрю в его круглое открытое лицо. Феликс – единственный, на кого я могу смотреть, если с глазу на глаз. Родители – об этом вообще забудьте. В них столько беспокойства и страха, а также знаний. И как-то слишком много любви, если вам понятно. Когда на них смотришь, все лавиной возвращается обратно, смешиваясь с их гневом, довольно-таки праведным. Ясное дело, он направлен не на меня, но тем не менее. Он токсичен.

У Фрэнка всякий раз, когда он на меня смотрит, взгляд несколько испуганный. Типа «Помогите, моя сестра спятила, что делать?». Он сам этому не рад, но тем не менее. Ну разумеется. Когда сестра прячется в доме и ходит в темных очках, как ему еще себя чувствовать?

А голубые глаза Феликса такие ясные и прозрачные, как бальзам на душу. И он почти ничего не знает, за исключением того, что он Феликс.

– Ну, ты, – говорю я, и прижимаюсь щекой к его щеке.

– Ну, ты. – Он жмется ко мне еще сильнее. – Хочешь, сделаем снеговика?

Феликс прямо помешан на мультике «Холодное сердце», и я его за это не виню. Я и сама чувствую какое-то родство с королевой Эльзой. Только не уверена, что мой лед растает от какого-нибудь внезапного проявления любви. Скорее, мне придется его ледорубом скалывать.

– Одри, – послышался голос Фрэнка. – Линус пришел. Просил тебе передать.

Отстраняясь от Феликса, я снова надеваю очки. Фрэнк протягивает мне сложенный листок бумаги.

– О, – растерянно говорю я и беру листок. – Хорошо.

Когда он выходит из комнаты, я разворачиваю и смотрю на незнакомый почерк.

«Привет. Извини, что тогда так вышло. Не хотел тебя напугать. Линус».

О боже.

«О боже» на очень разных уровнях. Во-первых, он думает, что напугал меня. (Напугал, но это не потому, что он страшный.) Во-вторых, он считает нужным извиниться, и от этого мне нехорошо. В-третьих, что мне теперь делать?

Секунду подумав, я дописываю ниже:

«Нет, это ты меня извини. Это со мной что-то не так. А не с тобой. Одри».

– Феликс, – прошу я, – сходи отдай это Линусу. Линусу, – повторяю я, встретив его полный недоумения взгляд. – Другу Фрэнка. Линус! Большой мальчик!

Феликс берет листок и внимательно его осматривает. Затем сворачивает, кладет в карман и начинает играть с поездом.

– Феликс, иди, – подталкиваю его я, – отдай бумажку Линусу.

– Но она входит в карман, – возражает он. – Это будет моя карманная бумага.

– Она не твоя. Это записка.

– А мне нужна карманная бумага! – Братишка кривит лицо, собираясь разреветься.

Господи боже. В фильмах записки даже собакам на ошейник цепляют, и они послушно относят – без вот этого всего.

– Хорошо, Феликс, будет у тебя карманная бумага, – раздраженно говорю я, – что бы это ни значило. Вот. – Вырвав страницу из журнала, я засовываю его брату в карман. – А теперь отнеси ту бумажку Линусу. Он в игровой комнате.

Феликс наконец уходит, а я совсем не уверена, что записка достигнет своего адресата. Куда вероятнее, что братишка выбросит ее в мусорное ведро или засунет в дивиди-плеер, либо просто забудет о ее существовании. Я прибавляю громкости в телевизоре и стараюсь об этом забыть.

Но через две минуты снова появляется Феликс с запиской и восторженно требует:

– Читай! Читай карманную бумагу!

Я разворачиваю листок – Линус дописал еще одну строчку. Мы как будто с ним в «чепуху» играем.

«Фрэнк мне объяснил. Нелегко тебе, наверное».

Разгладив листок на коленке, я продолжаю:

«Все нормально. Хотя нет, ненормально. Но как есть. Надеюсь, вы выиграете».

Я снова отправляю записку со своим чудо-псом Феликсом и снова поворачиваюсь к экрану. Хотя передачу я уже вообще не смотрю. А просто жду. Ничего подобного со мной целую вечность не происходило. Я не общалась ни с кем за исключением родственников и доктора Сары уже… и не знаю сколько. Несколько недель. Месяцев. Феликс возвращается очень быстро, и я выхватываю у него листок.

«Мы танкуем. Фрэнк ругается, что я пишу. Одри, ты на меня дурно влияешь».

Я смотрю на написанное им мое имя. И чувствую некоторую близость. Как будто Линус чем-то во мне завладел. Я пытаюсь услышать его голос. Одри.

– Рисуй слова, – велит Феликс. Он целиком вжился в роль посредника. – Рисуй слова. – Он тычет пальцем в листок. – Слова!

Эту записку я уже не хочу отдавать Феликсу. Мне хочется ее свернуть и спрятать, чтобы можно было снова посмотреть на нее наедине с собой. Изучить его почерк. Подумать о том, как он с помощью ручки вывел мое имя. Одри.

Я беру новый листок формата А4 со столика, на котором валяются все мои школьные принадлежности, чтобы я могла «нагнать учебу» (ага, это целая отдельная история), и пишу.

«Ладно, рада была пообщаться или как это назвать. До встречи».

Снова отправляю записку с Феликсом, и через полминуты приходит ответ:

«До встречи».

А я все еще держу в руках первый листок, на котором мое имя. Подношу к лицу и вдыхаю. Кажется, мне удается уловить аромат его мыла, или шампуня, или что там у него.

Феликс тоже прижимается носом к другому листку и смотрит на меня поверх него своими огромными глазами.

– Твоя карманная бумага пахнет какашками, – объявляет он и разражается хохотом.

Да уж, четырехлетка всегда может испортить настроение.

– Спасибо, Феликс, – говорю я, взъерошив ему волосы. – Ты отличный гонец.

– Рисуй еще слова, – отвечает он, хлопая по бумаге. – Еще слова.

– Мы договорили, – объясняю я, но братишка все равно берет карандаш и подает его мне.

– Делай красный слова, – приказывает он. – Нарисуй «Феликс».

Я пишу его имя, и Феликс смотрит на него с любовью, а я снова прижимаю брата к себе, потому что это меня поддерживает.

Я как будто оживилась. И в то же время чувствую себя опустошенной. Может показаться, что я чрезмерно остро реагирую, но если до вас еще не дошло – я королева чрезмерно острых реакций.

Хотя на самом деле, если с новыми людьми вообще не знакомиться, то навык теряется. И когда вдруг приходится это делать, на это уходят все силы. Доктор Сара меня об этом предупреждала. Что даже крошечные незнакомые шаги или дела будут меня утомлять. И, хотите верьте вы, хотите нет, от этой короткой переписки я действительно устала.

Но было приятно.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера наезжает на закрытую дверь.

ОДРИ (за кадром):

А это папин кабинет. Он там работает помимо своего офиса.

Какая-то рука открывает дверь. Мы видим ПАПУ: он лежит на столе и тихонько храпит. На экране машина «Альфа-Ромео».

ОДРИ (за кадром):

Пап! Ты спишь?

Папа подскакивает и поспешно закрывает монитор.

ПАПА:

Я не спал. Я думал. Ты подарок для мамы завернула?

ОДРИ (за кадром):

Я поэтому и пришла. У тебя есть оберточная бумага?

ПАПА:

Да.

Он достает рулон бумаги и отдает Одри.

ПАПА:

Посмотри, что у меня еще есть!

Он извлекает белую коробку из кондитерской, открывает, и в ней оказывается большой торт. На нем большие белые цифры «39». Повисает пауза.

ОДРИ (за кадром):

Пап, ты зачем написал «тридцать девять» на торте?

ПАПА:

Такой торт в любом возрасте можно сделать.

(Он подмигивает в камеру.)

Уж мне точно можно было бы.

ОДРИ (за кадром):

Но маме не тридцать девять.

ПАПА (озадаченно):

Тридцать девять.

ОДРИ (за кадром):

Нет.

ПАПА:

Да…

Папа ахает. Он охвачен ужасом. Он переводит взгляд на торт, затем снова в камеру.

ПАПА:

Боже мой. Она будет недовольна? Нет. Разумеется, она будет довольна. Всего какой-то год, не велика разница…

ОДРИ (за кадром):

Папа, она будет ОЧЕНЬ недовольна.

Папа в панике.

ПАПА:

Нужен новый торт. Сколько у нас времени?

Внизу хлопает дверь.

МАМА (за кадром):

Я вернулась!

Папа перепуган.

ПАПА:

Одри, что делать?

ОДРИ (за кадром):

Можно поправить. На тридцать восемь.

ПАПА:

Чем?

Он берется за «корректор».

ОДРИ (за кадром):

Нет!

Раздается стук в дверь, входит ФРЭНК.

ФРЭНК:

Мама пришла. Когда чай с тортом будем пить?

Папа снимает колпачок с маркера.

ПАПА:

Тогда так.

ОДРИ (за кадром):

Нет! Фрэнк, иди на кухню. Нам нужна какая-нибудь глазурь. Что-нибудь съедобное, чем можно писать. Но чтобы мама не узнала.

ФРЭНК (ошарашенно):

Съедобное, чем можно писать?

ПАПА:

Быстро!

Фрэнк исчезает. Камера фокусируется на торте.

ОДРИ (за кадром):

Как ты мог перепутать возраст? Как?

ПАПА (хватается за голову):

Не знаю. Я целый месяц писал финансовые прогнозы на следующий год. И уже настроился на него. Наверное, я где-то год потерял.

Фрэнк влетает в комнату с бутылкой кетчупа.

ОДРИ (за кадром):

Кетчуп? Ты что, серьезно?

ФРЭНК (обороняясь):

Я же не знал!

Папа хватает бутылку.

ПАПА:

Можно «9» переделать на «8» кетчупом?

ФРЭНК:

Я бы не стал ее так накалывать.

ОДРИ (за кадром):

Перепиши кетчупом всю цифру. Будет торт с кетчупом.

ФРЭНК:

А зачем вам кетчуп на торте?

ПАПА (поспешно рисуя кетчупом):

Мама его любит. Все нормально. Все просто отлично.


О’кей, вот вам жизненный урок. Не пытайтесь переделать торт с помощью кетчупа. Даже корректор был бы лучше.

Когда папа его вынес, у мамы отвисла челюсть. Не от радости. Если белый торт полить кетчупом, он начинает напоминать последствия резни бензопилой. Мы излишне громко запели хором «С днем рожденья тебя», и как только закончили и мама задула свечу (единственную), папа сказал:

– Отлично, давайте я теперь это сниму и разрежу…

– Погоди, – остановила его мама. – Что ЭТО такое? Не кетчуп ли?

– Это по рецепту Хестона Блументала[2], – ответил папа и глазом не моргнув. – Он экспериментальный.

– Ага. – Мама все еще недоумевала. – Но… – И не успели мы ее остановить, как она начала соскребать кетчуп салфеткой. – Я так и знала! Под ним что-то написано.

– Ничего там нет, – поспешно сказал папа.

– Есть глазурь! – Она стерла кетчуп до конца, и все мы молча уставились на покрытый красными пятнами белый торт.

– Крис, – наконец каким-то неровным голосом, – почему тут написано 39?

– Нет! 38. Смотри. – Папа провел пальцем по остаткам кетчупа. – Восьмерка.

– Девять, – с уверенностью возразил Феликс. – Цифра девять.

– Феликс, восемь, – резко поправил папа. – Восемь!

Братишка в таком изумлении смотрел на торт, что мне стало его даже несколько жаль. Как он что-нибудь выучит с такими чокнутыми родителями?

– Девять, Феликс, – прошептала я ему на ухо. – Папа шутит.

– Ты что, думал, что мне 39 лет? – Мама уставилась на папу. – Я что, выгляжу на 39? Ты так считаешь? – Она обхватила собственное лицо руками, сурово глядя на него. – У меня лицо тридцатидевятилетней женщины? Ты это хотел мне сказать?

Кажется, лучше бы папа выбросил торт.

Поэтому в тот вечер он повел маму в ресторан по случаю дня рождения – это стало ясно по облаку парфюма, внезапно окутавшему лестницу. Когда они куда-нибудь выходят, мама не особенно скромничает. Как она сама постоянно говорит – ее выходы в свет из-за наличия троих детей практически свелись к нулю, так что когда это все же происходит, она компенсирует все упущенное, пуская в ход и духи, и подводку для глаз, и лак для волос, и высокие каблуки. Когда она на согнутых ногах спускается вниз, я замечаю у нее на ноге каплю автозагара, но молчу. Не скажу же я такое в ее день рождения.

– Дорогая, ты ведь справишься, да? – Она обнимает меня за плечи и обеспокоенно смотрит в глаза. – Номера наши у вас есть. Если что, сразу скажи Фрэнку, чтобы звонил.

Мама знает, что я с телефонами не особо лажу. Поэтому официальной няней назначен Фрэнк.

– Ничего не случится, мам.

– Разумеется, – соглашается она, но меня все не отпускает. – Не переживай, родная. Ложись спать пораньше.

– Хорошо, – обещаю я.

– Фрэнка это тоже касается. – Когда он выскакивает в холл, она поднимает на него взгляд. – Ты будешь заниматься только уроками. Потому что это я забираю с собой.

Она победоносно размахивает кабелем, у Фрэнка открывается рот.

– Ты что…

– Лишила компьютер питания? Именно так, молодой человек. Не хочу, чтобы ты включал его даже на наносекунду. Если сделаешь все уроки, можешь посмотреть телевизор или книжку почитать. Диккенса, например!

– Диккенса, – с презрением вторит брат.

– Да, Диккенса! Что ты имеешь против? Я в твоем возрасте…

– Знаю, – обрывает Фрэнк. – Ходила на его выступления. И это было так круто.

– Очень смешно, – отвечает мама, закатив глаза.

– Так! Где наша именинница? – Папа поспешно спускается по лестнице, а за ним – шлейф лосьона после бритья. И почему родителям хочется пахнуть так сильно? – Дети, у вас все в порядке? – Он смотрит на нас с Фрэнком. – Мы всего лишь за угол.

Они просто не могут уйти из дома. Маме надо в последний раз посмотреть на Феликса, а папа вспоминает, что не выключил поливальник на улице, затем мама идет проверять, точно ли запишется ее сериал «Жители Ист-Энда».

Мы со своими подшучиваниями наконец вынуждаем их уйти и переглядываемся.

– Вернутся уже через час, – предвещает Фрэнк и уходит в нору. Я за ним, потому что мне делать больше особо нечего, так что, может, почитаю его новый комикс про Скотта Пилигрима. Брат подходит к компьютеру, роется в школьном рюкзаке и извлекает из него кабель питания. Включает и запускает «Завоевателей».

– Ты что, знал, что мама унесет с собой провод? – Я под впечатлением.

– Она уже так делала. У меня их штук пять. – Взгляд у Фрэнка становится стеклянным, и я понимаю, что разговаривать с ним уже смысла нет. В поисках комикса я натыкаюсь на большую пустую упаковку от «Хула-Хупс», а потом устраиваюсь на диване и принимаюсь читать.

Секунду спустя я поднимаю взгляд и вижу в дверях маму на каблуках. Как это вышло?

– Мама? – Я удивленно хлопаю глазами. – Ты же вроде ушла?

– Вернулась за телефоном. – Голосок у нее сладкий и пугающий. – Фрэнк? Ты что делаешь?

Ой. Фрэнк. Фрэнк! Я в мрачном предчувствии резко поворачиваю голову. Он сидит в наушниках и все еще водит мышкой.

– Фрэнк! – рявкает мама, и он поднимает взгляд.

– А?

– Что ты делаешь? – повторяет она все тем же сладким угрожающим голосом.

– Иностранный, – уверенно отвечает он.

– Ино… что? – Мама сконфужена.

– Домашку по французскому. Тут программа проверки вокабуляра. Пришлось старый кабель искать, чтобы включить. Я подумал, что ты вряд ли станешь возражать.

Фрэнк показывает на экран, на котором плавает красное слово «armorie», а за ним синий перевод «шкаф».

Ого. Вот это скорость!

В общем, «Завоеватели» действительно развивают реакцию. То есть все по-настоящему.

– И ты все это время занимался языком? – Мама смотрит на меня, сощурившись, и я отворачиваюсь. Впутываться не желаю.

– Я Скотта Пилигрима читала, – честно отвечаю я.

Мама снова переключается на брата.

– Фрэнк, ты меня обманываешь?

– Обманываю? – Он делает вид, что обиделся.

– Не надо! Ты что, положа руку на сердце готов мне сказать, что делал только домашнее задание и больше ничего?

Фрэнк секунду пристально смотрит на нее. Затем с опечаленным видом качает головой.

– Эх вы, взрослые. Думаете, что подростки врут. Вы исходите из этого. Такова ваша отправная точка. И это так угнетает.

– Я ничего не думала, – начинает мама, но он ее перебивает:

– Думала! Вы, лентяи, не утруждая себя, исходите из очевидной посылки, будто любой, кому нет восемнадцати, патологический лжец и недочеловек без цельной структуры личности. Но мы такие же люди, как и вы, а этого вы как будто не понимаете! – И он смотрит на нее с таким вдохновенным видом. – Мам, ты хоть раз способна допустить, что твой сын делает все правильно? Не можешь продемонстрировать ко мне хоть каплю доверия? Нет, если ты хочешь, чтобы я выключил комп и не учил французский, все нормально. Я завтра так и скажу учителю.

Фрэнков монолог маму ошеломил. Даже как будто обуздал ее пыл.

– Я не говорила, что ты лжешь! Я лишь… слушай, если ты учишь французский, все хорошо. Продолжай в том же духе. До скорого.

Она уходит, цокая каблуками, и через несколько секунд за ней закрывается входная дверь.

– Ты больной, – говорю я, не поднимая взгляд от комикса. Брат не отвечает. Он уже снова с головой ушел в игру. Под его бормотание я переворачиваю страницу, задумавшись, не сделать ли себе горячего шоколада, как вдруг кто-то начинает ужасно громко колотить в окно с улицы.

– ФРЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭЭНК!!!

Я подскакиваю на целый километр и тут же начинаю задыхаться. За окном мама с чудовищно ужасным лицом. В такой ярости я ее никогда не видела.

– Крис! – вопит она. – ИДИ СЮДА! Я ЗАСТАЛА ЕГО С ПОЛИЧНЫМ!

Как она вообще там оказалась? Окна норы же где-то на высоте двух с половиной метров.

Я бросаю взгляд на брата, он слегка, но искренне раздосадован. Он успел закрыть игру, но она ее видела. Не иначе.

– Попал ты, – говорю я.

– Черт, – возмущается он. – Не думал, что она будет за мной шпионить.

– Крис! – продолжает орать мама. – Помоги! ААА!

Ее лицо исчезает, после чего раздается громкий грохот.

Боже мой. Что случилось? Я вскакиваю на ноги и несусь к задней двери. Окна норы выходят на сад за домом, я выбегаю, но мамы нигде не видно. Потом замечаю, что к окну придвинут домик Феликса. Крыша у него как будто сломана и…

Нет.

Не может быть.

Оттуда торчат мамины ноги, она все еще в туфлях на каблуках.

На ступеньках появляется Фрэнк и видит то же, что и я. Он зажимает рот рукой, а я пихаю его в бок.

– Молчи! Она, наверное, поранилась. Мам, ты там как? – кричу я, подбегая к домику.

– Энн! – появился и папа. – Что произошло? Что ты тут делала?

– Смотрела в окно, – раздается ее приглушенный голос. – Вытащи меня отсюда. Я застряла.

– Мам, а я думал, что становиться на домик нельзя, потому что это подаст Феликсу дурной пример, – деликатно говорит Фрэнк, и кто-то яростно ахает.

– Ты, мелкий… – Наверное, хорошо, что маму едва слышно.

Вытаскивать маму приходится всем троим, и не могу сказать, что после этого ее настроение улучшилось. Она поправляет прическу, просто сотрясаясь от гнева.

– Так, молодой человек, – говорит она Фрэнку, который мрачно смотрит в землю. – Ты сам вырыл себе яму. Отныне тебе запрещается играть в компьютерные игры… Крис, как думаешь, сколько?

– Целый день, – уверенно произносит папа, одновременно с тем, как мама называет «два месяца».

– Крис! – возмущается мама. – Один день?

– Ну я не знаю! – защищается папа. – Я так с ходу не могу решить!

Родители отходят, начинают перешептываться, а мы с Фрэнком ожидаем в неловкости. Я, наверное, могла бы уже вернуться в дом, но мне хочется узнать, чем все кончится.

Хотя вообще-то глупо стоять здесь и слушать их шепот: «Чтобы наконец дошло», «Все серьезно».

Когда у меня будут дети, я сначала продумаю наказание.

– Ладно. – Папа наконец отделяется от мамы. – Десять дней. Ни компьютера, ни телефона, ничего.

– Десять дней? – Фрэнк бросает на папу взгляд, похожий на луч смерти и на мольбу «пожалуйста, умрите сейчас же». – Это вообще неадекватно.

– Адекватно, – отвечает мама, вытянув руку. – Телефон, пожалуйста.

– А как же моя команда? Я не могу их подвести. Ты сама мне сколько идиотских лекций прочитала о том, как важен командный дух и все за одного? И я теперь всех подведу?

– Какая команда? – не понимает она. – С кем ты бегаешь по пересеченной местности?

– «Завоеватели»! – не сдается Фрэнк. – Мы готовимся к соревнованиям, я же тебе миллион раз рассказывал.

– Соревнования по компьютерной игре? – Мама полна презрения.

– Международный чемпионат по «Завоевателям»! Приз – шесть миллионов долларов! Линус ради этого приходит все время! Что я ему скажу?

– Скажи, что занят, – резко отвечает мама. – Я бы вообще-то предпочла, чтобы он больше не появлялся. Тебе стоит найти друзей не с таким ограниченным кругом интересов. К тому же он расстроил Одри.

– Линус мой друг! – Фрэнк вот-вот взорвется. – Друзей-то, бля, ты запретить не можешь!

«Бля» было ошибкой. Мама становится похожа на кобру, готовую нанести удар.

– Фрэнк, не ругайся, пожалуйста, – ледяным голосом говорит она. – Запретить могу. Это мой дом. Я решаю, кто сюда приходит. Ты знаешь, что из-за него у Одри случился приступ?

– Больше приступов не будет, – немедленно отвечает брат. – Она к Линусу уже привыкает, да, Одри?

– Да, все нормально, – еле выговариваю я.

– Обсудим, – говорит мама, бросая на Фрэнка еще один ледяной взгляд. – А пока можно ли верить, что ты будешь сегодня учить уроки, а не достанешь еще один кабель, или мне отменить мой праздничный ужин, которого мы с папой ждали целый месяц и который уже наполовину испорчен? – Она смотрит на ноги. – Колготки однозначно выбрасывать.

После таких формулировок точно себя виноватым почувствуешь. То есть даже мне стыдно, хотя я ничего и не делала, так что Фрэнку, наверное, еще хуже. Хотя насчет него уверенности нет.

– Прости, – наконец выговаривает он, и мы молча смотрим на удаляющихся родителей. Хлопают дверцы машины, и они уезжают.

– Десять дней, – произносит через некоторое время брат, закрыв глаза.

– А могло бы быть и два месяца, – напоминаю я, стараясь его подбодрить, и немедленно понимаю, что сказала досадную глупость. – То есть… извини. Отстойно, конечно.

– Ага.

Потом я иду на кухню, ставлю чайник, чтобы сделать горячий шоколад, и издалека доносится голос Фрэнка:

– Слушай, Одри, ты просто обязана привыкнуть к Линусу.

– Ох. – Внутри что-то вздрагивает. Это имя. Линус. Как я на него реагирую.

– Надо, чтобы он мог приходить. Он тренироваться должен.

– Мама же запретила тебе играть.

– Всего на десять дней. – Фрэнк нервно машет рукой. – А потом придется как следует вложиться. Скоро отборочные соревнования.

– Угу. – Я сыплю порошок в чашку.

– Так что если увидишь его, не психуй. Нет, ладно, не «не психуй», – исправляется он, увидев мое лицо. – Но без приступов. Или как там это назвать. Я в курсе, что у тебя ситуация серьезная. Знаю, что это болезнь и все дела, знаю.

Фрэнка пару раз затаскивали на групповую семейную терапию. Вообще-то он на этих сборищах был очень милый. Говорил приятные вещи. Обо мне, о том, что случилось, и…

Ну так вот.

– Но дело в том, что Линус должен быть здесь и чтобы мама не давила, – продолжает брат. – Надо, чтобы ты могла на него смотреть и не убегать и так далее. Хорошо?

Пауза. Я лью в чашку кипяток, наблюдая, как порошок начинает кружиться, за несколько секунд превращаясь из пыли, практически небытия, в прекрасный шоколадный напиток. Всего один дополнительный элемент – и происходит такая трансформация. Я каждый раз об этом думаю, когда шоколад завариваю.

А это, кстати, плохо. Слишком много я думаю. Сли-и-иишком. С этим все согласны.

– Хотя бы постарайся, – не унимается Фрэнк. – Пожалуйста!

– Хорошо, – говорю я, пожав плечами, и делаю глоток.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

МАМА, ПАПА и ФРЭНК сидят за столом, завтракают. Мама читает «Дейли мейл». Папа смотрит в «Блэкберри». Камера наезжает на Фрэнка. Он злой и недовольный.

МАМА:

Фрэнк, чем планируешь заняться после школы?

Фрэнк не отвечает.

МАМА:

Фрэнк?

Фрэнк молчит.

МАМА:

Фрэнк?

Она толкает папу ногой. Папа растерянно поднимает взгляд.

МАМА:

Крис!

Она кивает, многозначительно глядя в сторону Фрэнка. Папа въезжает.

ПАПА:

Фрэнк, ты проявляешь неуважение. Мы семья. Нам полагается друг с другом общаться. Ответь матери.

ФРЭНК (закатывая глаза):

Я не знаю, что буду делать после школы. Но явно не в компьютер играть.

МАМА:

Можешь разобрать свои майки. Я не понимаю, что с ними. Крис, твои, кстати, тоже не помешает.

Папа сосредоточен на своем «Блэкберри».

МАМА:

Крис? Крис!

Папа так увлечен, что не слышит.

ФРЭНК:

Папа! Семья! Общение! Семья!

Фрэнк начинает махать рукой у папы перед лицом, и тот наконец поднимает взгляд. Он смотрит на сына, хлопая глазами.

ПАПА:

Нет, сегодня вечером ты никуда не пойдешь. Ты под домашним арестом, молодой человек.

Он смотрит на наши офигевшие лица и понимает, что не угадал.

ПАПА:

То есть… убери посуду в машину.

(Еще одна попытка.)

То есть клади грязное белье в корзину.

(Сдается.)

Делай, что скажет мама.


На следующий день Фрэнк появляется в дверях норы и с ходу объявляет:

– Я сейчас приведу Линуса поздороваться.

– Ага, – отвечаю я, постаравшись произнести это расслабленно и небрежно. – О’кей.

Расслабленно и небрежно? Какой бред. У меня все тело напряглось. Участилось дыхание. Из-за паники я вся на взводе. И теряю контроль над собой. Мне слышится голос доктора Сары, и я пытаюсь вспомнить то ощущение спокойствия, когда она рядом.

Не гони свои чувства.

Не забывай, что сработал допотопный участок мозга.

Скажи ему, что все в порядке.

Чертов допотопный мозг.

Вообще с этими мозгами такая ситуация, если вы не в курсе, что это всего лишь комок желе. Деленный на части, какие-то классные, а какие-то лишь даром место занимают. По моему скромному мнению.

Так что уж без этой допотопной части я могла бы обойтись. Без этой «мозжечковой миндалины», как ее называют в книгах. Когда вы замираете от страха, значит, это та самая миндалина взяла над вами верх. (Допотопной частью ее называют потому, что она, очевидно, зародилась еще тогда. До начала официальной истории.) И эта миндалина совершенно нерациональна и неразумна. Ее единственная цель – вас защитить. То есть сбежать, подраться или замереть.

Так что рационально я могу себе сказать, что оказаться с Линусом в одной комнате, поговорить и все такое – ничего страшного. Переживать не о чем. В чем проблема-то? Поговорить. Какая опасность может таиться в разговоре?

Но мой допотопный мозг все равно бьет тревогу: «Красный свет! Опасность! Беги! Паника! Паника!» И он при этом довольно громок и убедителен. И тело склонно слушаться его, а не меня. Вот в чем фигня.

У меня напрягся каждый мускул. Взгляд испуганно мечется из стороны в сторону. Если бы вы меня видели, подумали бы, что я оказалась в одной комнате с драконом. Допотопная часть мозга разошлась. И хотя я отчаянно приказываю себе не обращать внимания на ее глупости, это дается нелегко, когда в голове разбушевалось доисторическое чудовище, приказывающее бежать.

– Это Линус, – врывается в мои мысли голос Фрэнка. – Оставлю вас наедине.

И он оказывается в дверях раньше, чем я успеваю убежать. Те же каштановые волосы, та же непринужденная улыбка. Чувства у меня какие-то совершенно нереальные. Я слышу лишь голос собственного разума: «Не убегай, не убегай, не убегай».

– Привет, – говорит он.

– Привет, – удается выдавить мне.

Смотреть на него или даже в его сторону совершенно невозможно, так что я отворачиваюсь. Совсем. И таращусь в угол.

– Ты как, в порядке? – Линус на несколько шагов продвигается в комнату и останавливается.

– В порядке.

– А на вид не скажешь, – осмеливается прокомментировать он.

– Ну. Да.

Я пытаюсь придумать какое-нибудь объяснение, не включающее слов «ненормальная» или «чокнутая».

– Иногда мое тело вырабатывает слишком много адреналина, – наконец говорю я. – Такая у меня особенность. Дыхание учащается и все дела.

– А, ясно. – Мне кажется, что Линус кивает, хотя, ясное дело, посмотреть на него и проверить я не могу.

Для меня просто сидеть с ним в одной комнате, не убегая, все равно что родео. Приходится прикладывать невероятно много усилий. Руки сами завязываются в узлы. Мне до боли хочется схватиться за собственную майку и изодрать ее в клочки, загвоздка лишь в том, что я поклялась доктору Саре, что перестану рвать одежду. Так что не буду. Даже с учетом того, что мне от этого стало бы намного лучше, даже несмотря на то что пальцам до смерти хочется найти какое-нибудь безопасное занятие.

– Жаль, нам этого на биологии не объясняют, – говорит Линус. – Это куда интереснее, чем жизненный цикл какой-нибудь амебы. Можно присесть? – неловко добавляет он.

– Разумеется.

Он устраивается на краешке дивана, а я, будучи не в силах совладать с собой, начинаю отодвигаться.

– Это из-за того, что… случилось?

– Отчасти. – Я киваю. – Значит, ты в курсе.

– Ну, просто слышал. Все об этом говорили, ясное дело.

Меня охватывает мерзкое чувство. Сколько раз доктор Сара повторяла мне: «Одри, никто тебя не обсуждает». Так вот, оказывается, она не права.

– Фрея Хилл теперь учится в той же школе, что и моя кузина, – продолжает он. – А что с Иззи Лоутон и Ташей Коллинз, я не знаю.

От этих имен меня передергивает.

– Я совершенно не хочу об этом разговаривать.

– А. Ясно. Это вполне объяснимо. – Немного поколебавшись, Линус добавляет: – Так, значит, ты темные очки почти не снимаешь.

– Да.

Возникает пауза, и мне кажется, он ждет, что я ее заполню.

Да вообще-то почему бы и не сказать? Если не я, то, наверное, Фрэнк это сделает.

– Мне трудно смотреть людям в глаза, – признаюсь я. – Даже родным. Слишком… не знаю. Как-то чересчур.

– О’кей. – Он какое-то время думает. – А как-нибудь еще общаться можешь? По мылу?

– Нет. – Я морщусь словно от боли и сглатываю. – Сейчас нет.

– Но записки-то пишешь.

– Да. Записки пишу.

На какое-то время повисает тишина, а потом на диване рядом со мной появляется бумажка. На ней всего одно слово:

«Привет».

Улыбнувшись, я беру ручку.

«Привет»,

Тоже пишу я и толкаю листок обратно. Через миг он снова рядом со мной, и мы так ведем беседу, на бумаге.

«Так проще, чем разговаривать?»

«Немного».

«Прости, что спросил про очки. Наступил на больную мозоль».

«Ничего».

«Но я помню твои глаза, видел их раньше».

«Раньше?»

«Я однажды заходил к Фрэнку. И заметил. Они голубые, да?»

Поверить не могу, что он обратил внимание, какого цвета у меня глаза. Я сама даже не помню, что мы виделись.

«Да. Хорошая память».

«Мне жаль, что тебе пришлось с этим всем столкнуться».

«Мне тоже».

«Но это не навсегда. Отсидишься в темноте, сколько нужно, а потом выйдешь».

Я смотрю на написанные им слова, несколько офигев. Он как будто знает, о чем говорит.

«Думаешь?»

«Моя тетя растит суперкрутой ревень в темном сарае. Всю зиму его держат в темноте и тепле и собирают при свечах – так он самый вкусный. Кстати, стоит целое состояние».

«Это что, выходит, я ревень?»

«Почему бы и нет? Ему нужно какое-то время побыть в темноте, может, и тебе тоже».

«Я РЕВЕНЬ?!»

Следует долгая пауза. Затем листок появляется прямо у меня под носом. Линус нарисовал стебель ревеня в темных очках. Я фыркаю от смеха, не сдержавшись.

– Ну, я пойду. – Он поднимается.

– Ладно. Рада была… это. Поболтать.

– И я. Ну, пока. Увидимся.

Я поднимаю руку, решительно не поворачивая к нему лицо, но отчаянно мечтая о том, чтобы я могла это сделать, я даже приказываю себе повернуться – но не поворачиваюсь.

Все говорят про «язык тела», как будто он у всех одинаковый. А на самом деле каждый разговаривает на собственном диалекте. Например, у меня сейчас отвернуться и напряженно уставиться в угол означает «ты мне нравишься». Я ведь не убежала и не заперлась в ванной.

Остается только надеяться, что Линус это понимает.


На нашей следующей встрече с доктором Сарой она просматривает то, что я уже сняла, что-то записывая. С нами сидит и мама – она время от времени ходит со мной – и без остановки комментирует:

– Я и не знаю, что я в тот день на себя надела… Доктор Сара, не подумайте, пожалуйста, что у нас на кухне всегда такой бардак… Одри, боже мой, зачем ты сняла компостную кучу… – пока доктор Сара вежливо не попросила ее заткнуться. Так что к концу она просто откинулась на спинку кресла и стала смотреть на меня с улыбкой.

– Мне понравилось. Скрытая камера из тебя хорошая, Одри. А теперь появляйся потихоньку и сама. Возьми у родственников интервью. Может, и у кого-нибудь из чужих. Выходи из своей зоны комфорта.

На слове «чужие» я сжимаюсь.

– Каких чужих?

– У кого захочешь. Например, у молочника. Или у кого-нибудь из старых школьных друзей, – говорит она небрежно, словно не зная, что «старые школьные друзья» для меня больное место. Их и изначально было-то не так много, а после отъезда из Стоукленда я вообще никого из них не видела.

Лучшей подругой была Натали. После того, как я уехала, она написала мне письмо, а ее мама прислала цветы, и еще я знаю, что они периодически звонят моей маме. А я отвечать не могу. Не могу ее видеть. Не представляю, чтобы встреча была возможна. Мама в некотором смысле винит Натали в случившемся, и от этого мне еще хуже. Точнее, она считает, что подруга «в ответе» за то, что «не отреагировала быстрее». А это несправедливо. Натали ни в чем не виновата.

Ну, то есть она могла бы что-нибудь сказать. Может, учителя тогда быстрее бы мне поверили. Но знаете что? Ее парализовал стресс. Теперь я это понимаю. Правда.

– Значит, ты согласна, Одри? – Доктор Сара умеет настаивать, пока ты не согласишься, и записывает все, словно домашнее задание, так что сделать вид, будто этого не было, невозможно.

– Постараюсь.

– Отлично! Одри, тебе просто необходимо расширять свои горизонты. Когда тревожное состояние затягивается надолго, человек склонен зацикливаться на самом себе. Я не обидеть тебя хочу, просто так обстоят дела. Ты считаешь, что все постоянно думают о тебе. Что тебя осуждают и обсуждают.

– Но обо мне правда разговаривают. – Я не упущу возможности показать, что она не права. – Мне Линус сказал.

Доктор Сара отвлекается от своих записей и переводит на меня свой приятный спокойный взгляд.

– Кто такой Линус?

– Мальчик. Друг моего брата.

Она возвращается к записям.

– Это он раньше заходил? Когда у тебя возникли сложности?

– Да. В смысле, он вообще нормальный. Мы поговорили.

Мое лицо розовеет. Доктор Сара замечает это, но не комментирует.

– У него такая же зависимость от компьютерных игр, как и у Фрэнка, – говорит мама. – Доктор Сара, что мне делать с сыном? Привести его к вам? Что считается нормой?

– Давайте сегодня сосредоточимся на Одри, – отвечает доктор Сара. – По поводу Фрэнка можете обратиться в любое другое время, если вам кажется, что в этом есть смысл. Одри, давай вернемся к тому, что беспокоит тебя. – И она улыбается мне, успешно игнорируя маму.

Я заметила, что мама рассердилась, и знаю, что в машине она примется критиковать доктора Сару. У них вообще странные отношения. Мама ее обожает, как и все мы, но, думаю, еще и обижается. По-моему, она втайне готовится к тому моменту, когда доктор Сара объявит: «Одри, разумеется, во всем виноваты твои родители».

Естественно, доктор Сара никогда такого не говорила. И не скажет.

– Одри, на самом деле да, – продолжает она, – вероятно, какое-то время о тебе будут говорить. Я уверена, что и мои пациенты меня обсуждают, и также уверена, что не всегда говорят хорошее. Но потом им эта тема наскучит, и они переключатся на другую. В это ты можешь поверить?

– Нет, – честно признаюсь я, и доктор Сара кивает.

– Чем больше ты сталкиваешься с внешним миром, тем лучше тебе будет удаваться приглушать эти тревоги. Ты увидишь, что они беспочвенны. Что все очень занятые и очень разные, и многие, как комары, подолгу об одном и том же думать не могут. Люди уже забыли о том, что произошло. С тех пор уже случилось пять других серьезных событий. Согласна?

Я неохотно пожимаю плечами.

– Тебе в это сложно поверить, поскольку ты застряла в своем мирке. Поэтому я и хочу, чтобы ты начала выходить из дома.

– Что? – От ужаса у меня вздергивается подбородок. – Куда?

– На главную улицу твоего городка.

– Нет. Не могу.

От одной только мысли об этом у меня грудь ходуном заходила, но доктор Сара не обращает на это внимания.

– Мы обсуждали такой метод терапии. Начать можно с очень короткой прогулки. На минуту-другую. Но постепенно выходить надо, Одри. В противном случае появляется риск, что ты действительно будешь вынуждена жить в заточении.

– Но… – Я сглатываю, даже говорить толком не в состоянии. – Но…

Перед глазами поплыли черные точки. В кабинете доктора Сары я всегда ощущала безопасность, но теперь она меня словно в огонь бросает.

– Да эти девочки могут оказаться где угодно, – возражает мама и хватает меня за руку, словно чтобы защитить. – А что, если она с ними столкнется? Две из них все еще учатся в нашем районе, знаете ли. Это просто возмутительно. Их должны были отправить подальше. И под словом «подальше» я подразумеваю действительно подальше.

– Я понимаю, что это сложно. – Внимание доктора Сары сосредоточено только на мне. – Я не предлагаю тебе идти одной. Но, Одри, я считаю, что уже пора. И уверена, ты сможешь. Назовем это «Проект “Старбакс”».

«Старбакс»? Она что, смеется?

К глазам подступили слезы. Пульс бешеный. В «Старбакс» я пойти не могу. Не могу.

– Одри, ты смелая сильная девочка, – говорит доктор Сара, словно читая мои мысли, и подает мне платочек. – Надо выходить за рамки привычного. Ты это можешь.


Нет, не могу.

На следующий день я пролежала в кровати двенадцать часов. От одной мысли о «Старбаксе» я скатываюсь по тоннелю страха в темную черную яму. Больно даже дышать. Я вздрагиваю от каждого громкого звука. Я даже глаза открыть не могу.

Мама приносит супа, садится на кровать и гладит меня по руке.

– Это было бы слишком рано, – говорит она, – слишком рано. Врачей иногда заносит. Выйдешь, когда придет время.

Когда придет время, задумываюсь я после ее ухода. Что это значит? Когда оно придет, время Одри? Пока мне рисуется очень медленный маятник. Его клонит то в одну сторону, то в другую. Но часы не тикают. Я не продвигаюсь вперед.


Прошло три дня, тьма рассеялась, я встала с кровати и затеяла спор с Фрэнком.

– Это были мои подушечки «Шреддис», я всегда их ем. И тебе это известно.

– Не всегда, – чтобы позлить его, возражаю я. – Иногда ты ешь блинчики.

Фрэнк смотрит на меня с таким видом, словно в любой момент может вспыхнуть.

– Блинчики я ем, когда мама их готовит. А в остальное время я ем «Шреддис». Каждое утро уже лет эдак пять. Даже десять. А ты только что прикончила упаковку.

– Возьми мюсли.

– Мюсли? – Брат в таком отвращении, что я едва не хихикаю. – Типа изюм и прочее дерьмо?

– Они полезные.

– Тебе «Шреддис» даже не нравятся, – винит он меня. – Признайся! Ты взяла лишь для того, чтобы меня выбесить!

– Да нормальные, – отвечаю я, пожав плечами. – Хотя не такие вкусные, как мюсли.

– Сдаюсь. – Фрэнк опускает голову на руки. – Ты нарочно портишь мне жизнь. – И бросает на меня злобный взгляд. – Мне больше нравилось, когда ты в постели лежала.

– А мне больше нравится, когда ты подсоединен к компу, – бросаю я в ответ. – Когда тебя видно не было, ты доставлял куда меньше проблем.

– Фрэнк! – Мама врывается в кухню, держа Феликса наперевес. При виде лежащего на столе Фрэнка она пугается. – Милый, ты в порядке?

– «Шреддис»! – орет Феликс, посмотрев в мою тарелку. – Хочу «Шреддис»! Пожалуйста, – сладким голоском добавляет он, выскальзывая из маминых рук. – Можно, пожалуйста.

– Держи. – Я отдаю Феликсу тарелку. – Надо было лишь попросить вежливо, – сообщаю я Фрэнку. – Поучись у брата.

Он не шевелится. Мама подходит, трясет его.

– Фрэнк! Милый! Ты меня слышишь?

– Ничего не случилось. – Он наконец поднимает голову. Лицо у него бледное, сероватое. – Просто устал.

Вот теперь я замечаю у него темные круги под глазами.

– Я, наверное, слишком много напрягаюсь, – слабым голосом говорит он. – И домашняя работа, и все остальное.

– Ты нормально высыпаешься? – Мама взволнованно смотрит на него. – Подросткам надо спать. По четырнадцать часов.

– Четырнадцать? – Мы оба изумленно таращимся на нее.

– Мам, даже в коматозе люди не спят по четырнадцать часов в сутки, – возражает брат.

– Ну, значит, десять, – поправляется она. – Сколько-то там. Я посмотрю. Ты витамины принимаешь?

Она начинает вытаскивать из шкафчика разные пузырьки. Подростковые, детские, женские, для костей… хотя это шутка, конечно. Никто их не пьет.

– Вот. – Она вываливает около десяти капсул Фрэнку и еще одну пригоршню мне. – Феликс, милый, скушай магния.

– Не хочу гния! – вопит он и прячется под стол. – Никакого гния! – После чего зажимает рот руками.

– Ох, боже мой. – Мама сама выпивает этот магний и брызгает на себя каким-то «улучшителем кожи», который стоит в шкафу уже три года, это я точно знаю.

– Тебе нужно железо, – говорит она Фрэнку. – И ложиться пораньше. Я на сегодня взяла кино на диске, посмотрим вместе, а после этого сразу в постель.

– Наверняка будет очень весело, – отвечает он, глядя куда-то в пустоту.

– Классика, – добавляет мама. – По Диккенсу.

– Диккенс. Хорошо. – Брат пожимает плечами с таким видом, будто ему это совершенно неинтересно.

– Слава богу, хоть от этих игр проклятых тебя отвадили, – как-то слишком радостно продолжает она. – Сразу стало ясно, что нет смысла в них играть, да? Ты же и не заметил, как твоя жизнь изменилась.

– И не заметил? – Фрэнк наконец смотрит ей в глаза. – Не заметил? Ты надо мной смеешься? Не заметил!

– Ну, я бы не сказала, что ты прямо дни считаешь…

Фрэнк задирает рукав, демонстрируя электронные часы, и мама замолкает.

– Остался 61 час 34 минуты и 27 секунд, – монотонно произносит он. – И не только я считаю, все мои друзья тоже считают. Так что, мам, я заметил.

Фрэнку сарказм хорошо дается, когда он этого захочет, и у мамы на щеках появляются небольшие красные пятнышки.

– Хотя мне все равно, – отрезает она. – Сегодня будем смотреть «Большие надежды» всей семьей. Веришь или нет, Фрэнк, ты будешь в восторге. Вы вот, дети, думаете, что все знаете, но Диккенс – один из лучших авторов в мире, этот фильм вас поразит.

Она уходит, а Фрэнк еще больше растягивается по столу.

– Повезло тебе, – едва слышно говорит он. – За тобой никто не следит. Можешь делать все, что захочешь, блин.

– Не могу, блин! – обороняюсь я. – Мне постоянно надо снимать этот фильм. А теперь еще и в «Старбакс» идти.

– Зачем в «Старбакс»?

– Не знаю. Терапия такая. Или типа того.

– Угу. – Фрэнк теряет всякий интерес. Но потом внезапно подскакивает. – Слушай. А ты можешь сказать своему терапевту, что ты излечишься, если посетишь международную конференцию по играм в Токио вместе с братом?

– Нет.

– Пффф. – Фрэнк снова раскатывается по столу. Мама права, выглядит он действительно так себе.

– Вот, возьми. – Я отдаю ему остатки от «Шреддис», брошенные Феликсом.

– Ага. Размокшие, из третьих рук, в слюнях Феликса. Спасибо, сестренка. – И смотрит на меня испепеляющим взглядом.

Через миг Фрэнк берет ложку и начинает уплетать.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера обводит гостиную. Комната в полутьме. МАМА с восхищенным лицом смотрит телевизор. ПАПА – украдкой в «Блэкберри». ФРЭНК – в потолок.

В ящике грохочет музыка. Камера выхватывает телеэкран. Там – черно-белая заставка с надписью «Конец».

МАМА:

Ну вот! Разве не восхитительно? Невероятно захватывающий сюжет, да?

ФРЭНК:

Да, ничего.

МАМА:

«Ничего»? Дорогой, это Диккенс.

ФРЭНК (спокойно):

Да, Диккенс. И вполне ничего.

МАМА:

Уж получше, чем твои бессмысленные компьютерные игры, это-то ты должен признать.

ФРЭНК:

Не лучше.

МАМА:

Разумеется, лучше.

ФРЭНК:

Нет.

МАМА (взрывается):

Ты что, хочешь сказать, что твои смехотворные игры могут сравниться с романом Диккенса? Взять, например, персонажей! Взять, например, Мэгвич! Он уникален!

ФРЭНК (равнодушно):

В «Завоевателях» Мэгвич тоже есть. Только у него характер покруче, чем у диккенсового. Он тоже осужденный, но может помочь любому участнику.

ОДРИ (за кадром):

Он способен передавать свои силы.

ФРЭНК:

Правда, этому человеку приходится взамен брать на себя одно из его преступлений и расплачиваться за него…

ОДРИ (за кадром):

Именно так. Так что надо выбирать структуру власти. И…

ФРЭНК:

Оди, заткнись! Дай я объясню. Ты не знаешь, что за наказание, пока они там не сделают выбор. Так что это как рулетка, но чем больше играешь, тем яснее становится. Просто супер.

Мама совершенно ошеломленно переводит взгляд с Фрэнка на Одри и обратно.

МАМА:

Ладно, ничего не понимаю. Ничего. Какая структура власти? Что это такое?

ФРЭНК:

Если бы ты попробовала поиграть, поняла бы.

ОДРИ (за кадром):

Мэгвич действительно крутой персонаж.

МАМА:

Вот именно! Спасибо!

(Небольшая пауза.)

МАМА:

Какой Мэгвич – у Диккенса или в «Завоевателях»?

ОДРИ (за кадром):

В «Завоевателях», разумеется.

ФРЭНК:

У Диккенса он просто слегка…

МАМА (резко):

Что? Что не так с Мэгвичем Диккенса? Что может быть не так в одном из величайших литературных персонажей нашего времени?

ФРЭНК:

Он не такой интересный.

ОДРИ (за кадром):

Точно.

ФРЭНК:

Плоский.

ОДРИ (за кадром):

Он же ничего не ДЕЛАЕТ.

ФРЭНК (по-доброму):

Я не хотел никого обидеть. Не сомневаюсь, что Диккенс был классный мужик.

МАМА (папе):

Ты это слышишь?


После этой диккенсиады мама на нас злится. Сегодня заставила наводить у себя порядок, что бывает крайне редко, нашла у Фрэнка в комнате чизбургер, и тут такое началось.

Нет, не упаковку от чизбургера, а сам чизбургер. Он пару раз откусил и убрал, оставив на полу, уже, наверное, несколько недель назад. А на него бросил мокрый спортивный костюм. Что странно, чизбургер не покрылся плесенью. А просто превратился в ископаемое. Фу.

Мама начала длиннющую лекцию на тему крыс, паразитов и гигиены, но он отмахнулся, сказав: «Мам, мне надо идти, скоро Линус придет». И пошел вниз, а у меня в животе как что-то оборвалось.

Линус. Я не ожидала его увидеть, пока Фрэнку нельзя играть.

Мама, очевидно, думала так же, судя по ее озадаченному виду. Потом она закричала:

– Он точно в курсе, что тебе нельзя играть?

– Разумеется, – недовольно ответил Фрэнк. И, обернувшись, добавил: – Но ведь Линусу можно поиграть на моем компе?

Это поставило маму в тупик. Она даже рот раскрыла, но ничего не смогла сказать. Секунду спустя она направилась в свою спальню, спрашивая:

– Крис! Крис, ты что думаешь?

Это было минут десять назад. Линус уже пришел, я слышала. Они с Фрэнком пошли в нору и, полагаю, сразу же врубили «Завоевателей». А до меня доносились голоса спорящих в спальне мамы с папой.

– Это дело принципа! – настаивала мама. – Он должен усвоить урок!

Папа придерживался стратегии «Да они же дети, ничего тут страшного нет», а мама – «Компьютеры зло, они испортят мне сына», и к согласию у них прийти не получалось, так что через время мне наскучило это слушать. Я пошла в нору и вот жду.

Нет, не жду.

Хотя вроде того.

Я включаю старую серию «Как я встретил вашу маму» и пытаюсь вычислить, сколько может продлиться игра и зайдет ли Линус поздороваться, когда они закончат. Даже от одной мысли о нем меня потряхивает. В хорошем смысле. Наверное.

Он, конечно, не обязан со мной здороваться. Может, он этого меньше всего на свете хочет. Зачем ему здороваться со мной?

Хотя он тогда сказал «увидимся». Зачем бы ему говорить «увидимся», если он собирался игнорировать меня до конца моей жизни?

Руки скрутило, и я пытаюсь их разжать. Он не зайдет. Он пришел к Фрэнку, а не ко мне. Надо перестать об этом думать. Я увеличиваю громкость и на всякий случай еще и начинаю листать «Клоузер»[3]. Тут входит Феликс и направляется прямиком к дивану.

– Тебе карманная бумага, – объявляет он и швыряет в мою сторону листок формата А4.

«Привет, Ревень».

Он снова нарисовал ревень в темных очках, и мои губы слегка изгибаются в улыбке.

«Привет, Апельсиновая долька».

Рисовать я совершенно не умею, но каким-то образом мне удается изобразить лицо с волосами и оранжевую улыбку в виде дольки апельсина. Я отправляю Феликса и жду.

Но через какое-то время мама с папой спускаются по лестнице, и в норе начинается суматоха.

– Это вообще НЕРАЗУМНО! – внезапно раздается на весь дом голос Фрэнка.

– НЕ ОРИ НА МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА, ПРИ ДРУЗЬЯХ! – рявкает в ответ мама.

Я инстинктивно закрываю уши руками и собираюсь сбежать в свою комнату, как вдруг в дверях раздается шум. Я поднимаю взгляд – и вижу его. Линуса.

И, не успев осознать, что я делаю, отскакиваю в самый дальний угол дивана.

Тупой допотопный мозг.

Уставившись на стену, я выдавливаю:

– Привет.

– Привет, Ревень. Что это за «апельсиновая долька»?

– О. – Не сдержавшись, я чуть-чуть улыбаюсь, и кулаки самую малость разжимаются. – Мне твоя улыбка напоминает дольку апельсина.

– А моей маме – растущий месяц.

– Ну вот.

Линус немного продвигается в комнату. Я в его сторону не смотрю, но радар ловит мельчайшие колебания. Если постоянно отворачиваться от людей, начинаешь распознавать, что они делают, и не глядя.

– Ты что… не играешь? – хрипловато говорю я.

– Твоя мама наложила на меня запрет. Слегонца вышла из себя. Фрэнк мне помогал, а она начала разглагольствовать о том, что ему нельзя играть, в том числе и нельзя сидеть с другом, подсказывая ему, что делать.

– Ага, – киваю я, – представляю. Твои тоже так психуют из-за этих игр?

– Вообще-то нет, – отвечает Линус. – Они больше из-за бабушки переживают. Она с нами живет, и она чокнутая по-настоящему. Я хотел сказать…

Он резко замолкает, повисает неприятная тишина. До меня доходит секунды через три.

Вот, значит, какого он обо мне мнения. – Для меня это ужасный удар. – Ну разумеется.

Молчание становится все неприятнее. Слово «чокнутая» буквально витает в воздухе, как французские слова во Фрэнковой программе.

Чокнутая.

«Fou».

Это я успела выучить, прежде чем меня забрали из школы. «Folie» на французском тоже означает сумасшедшая, да? Только звучит как будто модно. Словно сумасшедшая в полосатом пуловере «Бретон» и с красной помадой.

– Извини, – говорит Линус.

– Не извиняйся, – чуть не агрессивно отвечаю я. – Ты ничего такого не сказал.

И это правда. Он не сказал. Остановился на середине фразы.

Хотя останавливаться на полуслове – это хуже всего. Такая вежливая агрессия, потому что со сказанным потом не поспоришь. Спорить приходится с тем, что ты себе навоображал.

А они потом все отрицают.

Самая мастерица обрывать все на полуслове – это моя мама. Она просто королева. Вот свежие примеры в случайном порядке:


1.

Мама: Я серьезно считаю, что твоя так называемая подруга Натали могла бы…

И замолкает.

Я: Что могла бы? Предотвратить случившееся? Что, она виновата? Можно свалить все на Натали Декстер?

Мама: Не раздувай. Одри, я не это хотела сказать.


2.

Мама: Я купила тебе средство для умывания. Смотри, специальная формула для подростков.

Я (читая этикетку): Для проблемной кожи. Ты что, считаешь, что у меня проблемная кожа?

Мама: Нет, конечно, дорогая. Но надо признать, что иногда она у тебя слегка…

И замолкает.

Я: Что? Гадкая? Противная? Ходить надо с пакетом на голове?

Мама: Не раздувай. Одри, я не это хотела сказать.


Я, в общем, уже приспособилась к этим обрывам на полуслове. Вот и Линус сейчас так же осекся, а я знаю, что он собирался сказать. «Такая же чокнутая, как ты».

Я ему противна. Я уверена. Он приходит, потому что это прикольно, как парад уродов. Девочка в темных очках, ха-ха-ха, смотри, забилась в уголок.

А молчание все длится и длится, и кто-то должен его нарушить, так что я сдержанно говорю:

– Да. Я сумасшедшая. Так уж вышло.

– Нет! – Линус как будто в шоке. Как будто удивлен, пристыжен, поражен. Даже как будто в ужасе. Как будто не ожидал, что я такое скажу. (Видите, я все это поняла по одному слову.) – Ты вообще не как моя бабушка, – добавляет он и хихикает, словно над шуткой, ясной только узкому кругу. – Ты бы поняла, если бы ее увидела.

Голос у него мелодичный. Не то что у Фрэнка, который почти всегда разговаривает как отбойный молоток. Линус снова смеется, и я испытываю огромное облегчение. Если смеется, значит, я ему не противна, верно?

– Я, наверное, больше не буду приходить, пока Фрэнку снова не разрешат играть.

– Угу.

– Твоя мама считает, что я дурно влияю.

– Она считает, что всё дурно влияет, – отвечаю я, закатив глаза, хотя он и не видит.

– А ты когда-нибудь выходишь?

На этот раз он договорил, но все равно повисло напряжение. По крайней мере, вокруг меня. Выходишь? Мне хочется свернуться калачиком и закрыть глаза.

– Вообще-то, нет.

– Ясно.

– Хотя надо пойти в «Старбакс».

– Круто. Когда?

– Но я не пойду, – произношу я неожиданно резко. – Просто… Не могу.

Опять наступает тишина. Я еще больше вжимаюсь в диван, подальше от него. Мне снова кажется, что его вопросы кружат в воздухе, как в той программе: Почему? Как так? Что происходит?

– Мне надо сходить, типа терапия такая, – отчаянно и поспешно добавляю я. – Надо по чуть-чуть. Но «Старбакс» – это не чуть-чуть. Это очень много. И я никак не могу. Вот и не пойду.

Каждый раз, рассказывая что-то о себе, я жду, что Линус уйдет. Но он все еще здесь.

– Это как аллергия, – восторженно говорит он, – как будто у тебя аллергия на «Старбакс».

– Наверное. – Я уже начинаю здорово уставать от этого разговора. В поисках успокоения, я вцепляюсь в подушку, и сухожилия все разом выступают.

– И на зрительный контакт аллергия.

– У меня на любой контакт аллергия.

– Нет, – немедленно протестует он. – На мозговой контакт нет. В том плане, что записки ты писать можешь. И разговаривать. Тебе же хочется говорить с людьми, просто ты не можешь. Надо, чтобы тело следовало за мозгом.

Я какое-то время молчу. До сих пор так это никто не формулировал.

– Наверное, – наконец отвечаю я.

– А обувной контакт?

– Что?

– Обувной контакт!

– Что это такое? – Я бы рассмеялась, но мой тупой допотопный мозг отключил соответствующую кнопку. Слишком уж напряжение высоко.

Мне вообще недодали столько смеха. Иногда я даже надеюсь, что он где-нибудь копится, и когда я выздоровею, он прорвется одним огромным приступом, который продлится целые сутки.

А Линус тем временем садится на диван – на другой конец. Краем глаза я вижу, что он протягивает в мою сторону грязную кроссовку.

– Давай, – говорит он, – обувной контакт. Попробуем.

Сначала я не могу пошевелиться. Я – свернувшийся клубком еж. Я и знать не хочу.

– Ну, ногой-то ты можешь пошевелить, – не сдается Линус. – Смотреть не обязательно. Просто двигай.

Он настойчив. Я вообще поверить не могу. Моему допотопному мозгу это уже совершенно не нравится. Он велит мне лезть под одеяло. Прятаться. Бежать. Что угодно.

Если не реагировать, думаю я, может, он сдастся, и забудем об этом.

Но секунды идут, а Линус не уходит.

– Давай, – подзуживает он, – спорить готов, что ты сможешь.

В голове звучит еще и голос доктора Сары: «Тебе надо выходить за границы привычного».

Я начинаю потихоньку двигать ногу по ковру до тех пор, пока резиновый ободок моей кроссовки не касается ободка его. Но остальное тело все еще отвернуто. Глаза пристально смотрят на обивку дивана, а весь мозг сфокусирован на сантиметре ноги, которым я его касаюсь.

Да, я знаю, что между нами две кроссовки, и понимаю, что ничего менее эротичного, или романтичного, или как его там, не придумаешь, и, кстати сказать, мое тело от него все еще отвернуто, будто я его вообще не выношу. Но чувство все равно такое…

А, ладно.

Видите, как я оборвала фразу? Я тоже умею. Когда не очень хочется выдавать свои мысли.

У меня дух перехватило, это все, в чем я готова признаться.

– Вот, – довольно говорит он, – видишь?

У него, судя по голосу, не перехватило. В нем звучит лишь любопытство, словно я подтвердила какое-то его предположение, о котором теперь можно рассказать друзьям, написать в блоге или что еще. Затем Линус подскакивает.

– Тогда до встречи. – И волшебство момента разрушено.

– Ага. До встречи.

– Твоя мама меня с минуты на минуту за дверь выставит. Так что лучше сам пойду.

– Ага.

Я прижимаюсь к дивану, старательно не подавая вида, насколько мне хотелось бы, чтобы он остался.

– А, да, – говорю я, когда он уже у двери. – Может, я возьму у тебя интервью для фильма.

– Да? – Линус останавливается. – Что за фильм?

– Мне задали снимать документальный фильм, и надо брать интервью у тех, кто бывает у нас дома…

– О’кей. Круто. Когда захочешь. Я снова приду, когда… ну ты в курсе. Когда Фрэнку можно будет играть.

– Круто.

Он уходит, я какое-то время сижу неподвижно, гадая, вернется ли он, будет ли писать записки, передаст ли что-нибудь через Фрэнка и так далее.

Линус, разумеется, этого не делает.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера приближается к двери кабинета. Протискивается внутрь. ПАПА сидит за столом. С закрытыми глазами. На экране уже другая «Альфа-Ромео».

ОДРИ (за кадром):

Пап? Ты спишь?

Папа вздрагивает, открывает глаза…

ПАПА:

Разумеется, нет. Работаю. Делами занят.

Он мышью убирает машину с экрана.

ОДРИ (за кадром):

Мне надо взять у тебя интервью.

ПАПА:

Супер! Давай.

Он крутится на стуле, поворачивается к камере и елейно улыбается.

ПАПА:

Крис Тернер к вашим услугам. Что вы хотите знать?

ОДРИ (за кадром):

Гм…

ПАПА:

Хочешь, расскажу, как я в колледже занимался греблей?

Он небрежно демонстрирует бицепсы.

ПАПА:

Все еще при мне. Или про группу спроси.

ОДРИ (за кадром):

А, да. Точно. Эти… «Черепахи»?

ПАПА:

«Подлунные черепахи». Подлунные. Я тебе диск давал, помнишь?

ОДРИ (за кадром):

Да, пап! Классная музыка.

Папе в голову приходит идея. Он возбужденно тычет в камеру, не в состоянии даже ни слова вымолвить.

ПАПА:

Я понял! Тебе к фильму саундтрек нужен? Я могу тебе его обеспечить – бесплатно. Оригинальная музыка в исполнении «Подлунных черепах», одно из самых потрясающих студенческих выступлений девяностых!

ОДРИ (за кадром):

Ага.

(Пауза.)

Или сама что-нибудь выберу…

ПАПА:

Нет! Дорогая, я с радостью ПОМОГУ. Получится совместный проект. Семейный. Будет весело! Я куплю софт, смонтируем вместе, а ты сможешь выбрать песни, какие нравятся…

Он открывает плей-лист на компьютере.

ПАПА:

Давай послушаем. Говори, что тебе больше всего нравится, поставим, прикрутим.

ОДРИ (за кадром):

Что мне вообще больше всего нравится?

ПАПА:

Нет! Из «Подлунных черепах». Любимая песня в исполнении твоего старика. Есть же такая? Самая?

Долгая пауза. Папа выжидающе смотрит в камеру.

ПАПА:

Ты мне говорила, что столько раз этот диск слушала.

ОДРИ (за кадром, поспешно):

Да! Я слушала его постоянно. Так что. Гм. Любимая песня. Их так много.

(Пауза.)

Наверное… Та, громкая.

ПАПА:

Громкая?

ОДРИ (за кадром):

Ну… эта. С барабанами. Очень хорошая.

В комнате начинается грохот тяжелого рока, камера пятится. Папа качает головой в такт.

ПАПА:

Эта?

ОДРИ (за кадром):

Да! Как раз она! Супер. Отличная. Пап, я пойду…

Камера уходит из комнаты.

ОДРИ (за кадром):

Ох, господи.


В ту ночь перед сном я думаю о Линусе. Пытаюсь вообразить, как поздороваюсь с ним у входной двери, когда он придет в следующий раз. Как обычные люди. Как нормальные. Сценарий-то мне известен.

«Линус, привет».

«Привет, Одри».

«Как дела?»

«Да хорошо».

Может, мы хлопнем друг друга по рукам. Может, обнимемся. И уж точно обменяемся улыбками.

Я могу придумать шестьдесят пять причин, почему этого в ближайшее время не произойдет. Но ведь могло бы, да? Могло?

Доктор Сара говорит, что позитивная визуализация – очень важное оружие в моем арсенале и что мне следует почаще воображать себе реалистичные успешные сценарии, потому что они должны меня поддерживать.

Проблема только в том, что я не знаю, насколько мой идеальный сценарий реалистичен.

Хотя нет, знаю: ни разу не реалистичен.

В идеале у меня нет допотопного мозга. Все просто. Я могу общаться, как все люди. Волосы у меня подлиннее, одеваюсь я лучше, а в последней фантазии Линус не пришел к нам домой, а повел меня в лес на пикник. Вообще не знаю, как мне такое пришло в голову.

Но неважно. Сегодня был последний день запрета. И Линус снова придет. А там посмотрим.


Хотя я не рассчитывала на апокалипсис, настигший наш дом в 03:43 ночи. Именно в это время я проснулась, продрала глаза и стеклянным взглядом уставилась на часы, думая, не начался ли где-то пожар. Издалека доносился пронзительный звук – сигнализация или сирена, так что я схватила с пола одежду, засунула ноги в тапочки и в ужасе задумалась: «Что взять с собой?»

Я схватила своего старинного розового медвежонка и фотографию, где мы вместе с бабушкой до того, как она умерла, и побежала по лестнице. Только на середине лестницы я осознала, что это была не сирена или сигнализация. А мама. Она визжала в игровой комнате: «Ты что ДЕЛАЕШЬ?»

Я подбежала к двери, и у меня от удивления чуть ноги не подкосились. Фрэнк играл в «Завоевателей». В 03:43 ночи.

То есть, понятное дело, в ту самую секунду уже не играл. Поставил на паузу. Но на экране были «Завоеватели», а у него на голове – наушники, и брат смотрел на маму, словно загнанная в угол лиса.

– Ты что ДЕЛАЕШЬ? – снова заорала она, потом повернулась к папе, который тоже только что подошел к двери. – Что он ДЕЛАЕТ? Фрэнк, что ты ДЕЛАЕШЬ?

Родители, бывает, задают совершенно бессмысленные вопросы, ответ на которые очевиден.

Ты что, в этой юбке собралась куда-то идти?

Нет, сниму ее, как только за дверь выйду.

Ты что, считаешь, что так правильно?

Нет, я думаю, что это ужасная ошибка, именно поэтому я это и делаю.

Ты меня слышишь?

Да у тебя голос 100 децибел, как я могу не слышать.

– Что ты ДЕЛАЕШЬ? – все еще орала мама, папа взял ее за локоть.

– Энн, Энн. У меня работа в восемь утра.

Вот это большая ошибка. Мама накидывается на него, словно папа тоже в чем-то провинился.

– Да мне плевать на твою работу! Это твой сын, Крис! И он нас обманывает! Играет в компьютер по ночам! А чем он еще занимается?

– Я просто не мог заснуть, – ответил Фрэнк. – Ясно? Не мог уснуть, решил почитать, но книгу не нашел, поэтому подумал… ну, понятно. Чтобы устать.

– И как давно ты не спишь? – рявкнула мама.

– Часов с двух, – жалобно сказал брат. – Не мог уснуть. У меня, наверное, бессонница.

Папа зевнул, мама бросила на него страшный взгляд.

– Энн, – сказал он, – нельзя ли оставить это до утра? Если мы сейчас все переругаемся, спать он лучше не станет. Прошу тебя, идем в кровать. – Он снова зевнул, весь такой лохматый, как медвежонок. – Пожалуйста.


То было прошлой ночью. Это все было прошлой ночью. И сегодня мы тоже вовсе не «дружная семья». Мама за завтраком устроила Фрэнку допрос с пристрастием по поводу «Сколько раз он вставал по ночам играть в «Завоевателей?» и «Как давно у него бессонница?» и «Понимает ли он, что компьютерные игры – как раз и есть причина бессонницы?».

Фрэнк едва отвечал на ее вопросы. Он был бледен и мрачен, как будто был вообще «не здесь». И чем больше она разглагольствовала о циркадном биоритме, световом загрязнении и о том, «Почему он не выпил овалтин перед тем, как идти спать?», тем больше Фрэнк уходил в свою раковину.

Я даже не знаю, что такое овалтин. Мама всегда упоминает его в связи со сном, словно это какое-то волшебное зелье, и интересуется, почему мы его не пьем. Но она ни разу его не покупала, так что как нам его пить?

Потом Фрэнк ушел в школу, а я все утро читала «Игру престолов», а потом уснула. После обеда я снимала птичек в саду, полагаю, это не то, чего хотела от меня доктор Сара, но меня это умиротворяет. Они такие милые. Клюют хлебные крошки в кормушке и дерутся друг с другом. Может, я стану фотографировать или снимать на видео жизнь диких животных или что-нибудь в этом духе. Плохо только, что когда долго стоишь на коленях, они начинают болеть. К тому же не знаю, кто захочет целый час смотреть, как птицы клюют крошки.

Но я увлеклась, так что когда к дому подъехала машина, я вздрогнула от удивления. Для папы рановато, кто же это может быть? Может, Фрэнка из школы кто-то подвез. Такое иногда бывает.

Может, Линус.

Я осторожно уползаю за угол дома и выглядываю. К моему удивлению, это все же папа. Он выходит из машины, на нем деловой костюм, и он выглядит так, будто его достали.

– Крис! Наконец-то!

– Я ушел, как только смог. У меня сейчас, знаешь ли, много дел… это что, так важно?

– Да! Крис, у нас кризис. С сыном. Мне нужна твоя поддержка.

– Боже. Что случилось?

Я снова ныряю в сад и тихонько перебираюсь в кухню, чтобы послушать их разговор. Родители выходят в холл.

– Я взяла его компьютер с собой на пилатес, – сурово говорит мама.

– Что? – Папа в шоке. – Энн, я понимаю, ты хочешь, чтобы он не играл, но не чересчур ли это?

Я прямо представляю себе, как мама на заплетающихся ногах входит в церковь, держа в руках братов компьютер, так что приходится рукой зажимать себе рот, чтобы не засмеяться. Она что, его теперь с собой всюду таскать будет? Как собачку?

– Ты не понял, – взвивается она. – Я показала его Арджуну.

– Арджуну? – Папа уже в полном замешательстве.

– Он со мной на пилатес ходит. Он разработчик компьютерных программ, работает на дому. И я говорю: «Арджун, ты можешь сказать, сколько на этом компьютере за последнюю неделю играли в игры?»

– А. – Папа осторожно смотрит на нее. – И что, сказал?

– О да, – зловещим тоном отвечает мама. – Сказал.

Повисает молчание. Папа инстинктивно пятится, но избежать звуковой лавины не успевает.

– Каждую ночь! КАЖДУЮ НОЧЬ! С двух до шести. Ты представляешь?

– Ты шутишь. – Папа как будто искренне поражен. – Ты уверена?

– Арджун подтвердит. – Мама достает телефон. – Вот, спроси у него! Он работает на Гугл. За свои слова отвечает.

– Ясно. Я не сомневаюсь. С Арджуном разговаривать не обязательно. – Папа опускается на ступеньку. – Боже мой. И каждую ночь?

– Тайком. Он нам врет. У него зависимость! Я так и знала. Так и знала.

– Ладно. Тогда запретим ему играть совсем.

– Совсем, – кивает мама.

– Пока не повзрослеет.

– Как минимум, – говорит она. – Как минимум. Знаешь, со мной в группе занимается Элисон, у них дома даже телевизора нет. Она говорит, что в наше время сидеть перед экраном – это замена сигаретам. Это яд, но вред мы осознаем, только когда становится уже слишком поздно.

– Да, – обеспокоенно отвечает папа. – Но нам же до таких крайностей доходить не обязательно?

– Может, и стоит! – нервно вскрикивает мама. – Крис, может, мы все неправильно делали! Может, надо вернуться к основам. Играть в карты. Гулять всей семьей. Вести разговоры.

– Гм… ладно.

– Ну и книги! С ними что? Вот чем надо заниматься! Прочесть короткий список «Букера»! А не смотреть эти идиотские ядовитые передачи по телевизору и не играть в отупляющие игры. Крис, а мы что делаем? Что мы делаем?

– Точно, – энергично закивал папа. – Нет, я абсолютно согласен. Абсолютно. – После небольшой паузы он добавляет: – А как же «Даунтон»[4]?

– Ну, «Даунтон». – Мама ошеломлена. – Это другое дело. Это… сам понимаешь. История.

– А «Убийство»[5]?

У моих родителей зависимость от «Убийства». Они проглатывают серии по четыре за раз, а потом говорят: «Ну, может еще одну? Всего одну?»

– Я о детях говорю, – наконец находится она. – О молодом поколении. Им книги надо читать.

– А, ну хорошо, – выдыхает папа с облегчением. – Потому что если я в чем-то насчет своей жизни уверен, так это в том, что досмотрю «Убийство».

– Ты что, шутишь? «Убийство», конечно, досмотрим, – соглашается она. – Например, сегодня можно серию посмотреть.

– Можно две.

– После того, как с Фрэнком поговорим.

– Боже, – говорит папа, потирая голову, – мне надо выпить.

После этого на какое-то время дом смолкает. Затишье перед бурей. Феликс возвращается из гостей, где они готовили пиццу, достает какую-то совершенно тошнотную томатно-сырную массу и заставляет маму греть это в духовке. Есть потом отказывается.

После этого он отказывается есть и что-либо еще, потому что он хочет свою пиццу, хотя есть он ее не будет. Да. Логика четырехлетнего – это нечто очень странное.

– Я хочу СВОЮ пиццу, – воет он.

– Ну тогда ешь, – отвечает мама. – Вот она.

– Нееееет! – Феликс смотрит на нее в слезах. – Неееет! Не эту! Не ЭТУ!

Под конец он вообще сбрасывает ее со стола, но ее падения на пол он вообще не в состоянии перенести. У Феликса начинается истерика.

– Ему, наверное, «Фрут Шут»[6] давали, – мрачно предполагает мама и тащит братишку в ванную. (Через полчаса он уже снова белый, пушистый и улыбчивый и охотно ест бутерброды. Ванна для четырехлетки все равно что валиум.)

Затем на меня возлагают обязанность «проследить, чтобы Феликс доел до конца, включая корки», так что я вынужденно застреваю за кухонным столом. А я надеялась поговорить с Фрэнком первой, чтобы предупредить. Но все равно, наверное, не помогло бы, потому что мама как караульный на спидах. Каждые пять минут она выходит в холл и открывает дверь, а один раз даже выскочила на улицу, осмотрела горизонт по всем направлениям, как будто Фрэнк собрался идти домой другой дорогой, чтобы ее одурачить. Мама просто ждет не дождется встречи. Время от времени она обращается к своему отражению в зеркале со словами вроде: «Это настоящий обман» и «Жестоко, но справедливо. Жестоко, но справедливо, молодой человек».

Молодой человек.

Я стараюсь сидеть тихонько, хотя мне до жути не терпится спросить у Фрэнка, действительно ли он вставал в два ночи и играл ли с ним Линус. Я даже тайком доедаю за Феликса корки, чтобы ускорить дело, и тут раздается мамин крик. Она встала перед домом и вперилась в дорогу.

– Крис! Крис! Он идет! – Она большими шагами возвращается домой, крутя головой из стороны в сторону в полной боевой готовности. – Где отец? Куда он делся?

– Не знаю, – увиливаю я. – Не видела.

Да, мама совсем спятила. Думаю, не посоветовать ли ей вдыхать на счет четыре и выдыхать на семь, но, скорее всего, она мне за это голову откусит.

– Крис! – Она твердым шагом выходит из кухни.

Я потихоньку выдвигаюсь вперед, чтобы видеть холл. Мне бы очень не помешала камера, но она наверху, а по полю боя я бежать не рискну. Папа появляется в дверях кабинета, держа у уха «Блэкберри», и делает маме измученное лицо.

– Да, таких показателей мы не ожидали, – говорит он. – Но если вы посмотрите на шестую страницу… Извини, – шепчет он маме, – две минуты.

– Отлично! – рявкает мама, когда папа снова скрывается в кабинете. – Вот тебе и единый фронт. – Она смотрит в окно. – Ладно. Он идет. Вперед.

Мама занимает позицию в холле, положив руку на бедро и свирепым взглядом уставившись на дверь. Через десять полных напряжения секунд дверь открывается, я вдыхаю и не выдыхаю. Фрэнк неспешно входит, все как обычно, без особого интереса смотрит на маму. Она подтягивается и вдыхает поглубже.

– Здравствуй, Фрэнк, – начинает она твердым как сталь голосом, и я вздрагиваю, хотя ругать будут не меня. Но брат в наушниках, так что он, наверное, стальные нотки не уловил.

– Привет, – отвечает он и пытается пройти, но мама тычет его в плечо.

– Фрэнк! – говорит она и показывает на наушники. – Снимай! – Фрэнк, закатив глаза, подчиняется и смотрит на нее.

– Что?

– Так, – продолжает мама еще более твердо.

– Что?

– Так.

Насколько я понимаю, она поставила себе задачу заставить его содрогнуться от страха этим односложным словом, но особо не сработало. Брат просто начал нервничать.

– Так? В каком смысле? Что так?

– Фрэнк, мы тебя дожидались. С папой. – Мама делает шаг вперед, ее взгляд похож на луч лазера. – Мы тебя давно уже ждем.

БОЖЕ. Я поняла, она пытается изобразить злодея из Бонда. Наверняка даже в настоящий момент жалеет, что у нее нет под рукой белой кошки.

– Что здесь делает мой комп? – Фрэнк вдруг замечает, что он стоит в холле на столе и шнур смотан.

– Хороший вопрос, – довольно отвечает мама. – Ты не хочешь рассказать нам о том, сколько времени ты в последнюю неделю сидел за экраном?

Брат сутулится, типа «только не это».

– Да, я играл в «Завоевателей», – без эмоций говорит он. – Ты меня застукала.

– Всего раз?

Фрэнк выпускает из рук школьный рюкзак.

– Не знаю. У меня голова болит. Мне надо выпить парацетамол.

– А от чего это, интересно? – Мама вдруг срывается. – Не потому ли, что ты всю неделю не спал?

– Что? – Фрэнк делает свое фирменное лицо типа «понятия не имею, о чем речь», которое меня, в общем-то, бесит.

– Ты мне не притворяйся! Не смей прикидываться! – Мама уже очень громко дышит. – Арджун, мой друг, сегодня смотрел в твою машину. И столько интересного выяснилось.

– Что еще за Арджун? – Фрэнк недоволен.

– Компьютерный эксперт, – ликует мама. – И он мне все о тебе рассказал. Ты везде оставил следы, молодой человек. Нам известно все.

На лице брата мелькает тревога.

– Он читал мою почту?

– Нет, почту не читал. – Мама на миг забыла о своем. – А что в почте?

– Ничего, – поспешно отвечает он и сердито смотрит на нее. – Боже, поверить не могу, что ты взломала мой компьютер.

– Ну а я поверить не могу, что ты нас обманывал! Каждую ночь на этой неделе вставал в два! Будешь отрицать?

Брат мрачно пожимает плечами.

– Фрэнк?

– Ну, если Арджун сказал, наверное, это правда.

– Значит, правда! Фрэнк, ты понимаешь, насколько это серьезно? Понимаешь? А? – Она внезапно переходит на крик.

– А ты понимаешь, как серьезно я отношусь к «Завоевателям»? – орет он в ответ. – Если я стану профессиональным игроком? Что ты на это скажешь?

– Только это не начинай. – Мама закрывает глаза и трет лоб. – С кем ты играл? Я их знаю? Мне позвонить их родителям?

– Не уверен, – с сарказмом отвечает Фрэнк, – они живут в Корее.

– В Корее? – Это становится последней каплей. – Так. Ладно, Фрэнк. Мы запрещаем тебе играть. Запрещаем, запрещаем, запрещаем. Навсегда. Больше никаких компьютеров. Больше ты не будешь сидеть перед экраном. Больше ничего.

– Ладно, – вяло говорит Фрэнк.

– Ты понял? – Мама пристально смотрит на него. – Запрещаем.

– Понял. Запрещаете.

Тишина. Мама как будто недовольна. Она испытующе смотрит на Фрэнка, словно ждала от него чего-то другого.

– Запрещаем, – повторяет она. – Навсегда.

– Знаю, – говорит брат с натянутым спокойствием. – Ты уже сказала.

– Но ты не отреагировал. Почему?

– Мам, я реагирую. Запрещено. И ладно.

– Компьютер я сейчас же закрою на замок.

– Понял.

Снова повисает неловкое напряженное молчание. Мама пристально смотрит на Фрэнка, словно пытаясь прочесть ответ на его лице. Затем у нее как будто начинает дрожать все лицо, и она набирает полные легкие воздуха.

– Боже мой. Ты мои слова даже всерьез не воспринял, да? Думаешь, как-нибудь выкрутишься? Наверное, уже планируешь, как попробуешь пробраться к нему ночью?

– Нет, – мрачно отвечает брат, и это означает да.

– Уже думаешь, как будешь взламывать замок?

– Нет.

– Думаешь, что обставишь нас? – Ее уже трясет. – Думаешь, что обставишь нас, да? Ну попробуй!

Мама хватает компьютер, хотя он довольно увесистый, и идет вверх по лестнице, а за ней волочится провод.

– Его не станет. Не станет! Ему в нашем доме больше не место! Разобью вдребезги.

– Вдребезги? – Фрэнк оживает.

– Тебе же все равно запрещено играть, так что какая разница? – бросает она через плечо.

– Мама, нет, – паникует брат. – Мама, что ты делаешь?

– Ни с места, молодой человек. – Ее голос вдруг переходит на какой-то другой уровень. Он становится по-настоящему страшным, как когда мы с Фрэнком были совсем маленькими. Брат замирает, поставив ногу на ступеньку. Смотрит на меня – в таком ужасе я никогда его не видела.

– Что она собралась делать? – тихо спрашивает он.

– Не знаю. Но подниматься за ней я бы не стала.

– Что она затеяла?

В этот момент из сада в дом влетает Феликс в ночнушке.

– Знаете что? – счастливо объявляет он. – Мама бросает компьютер из окна!


Не могу поверить, что она это сделала. Что сбросила братов комп из окна.

Вышло не настолько драматично, как могло было бы быть, потому что она вдруг запереживала за безопасность и здоровье окружающих, стала кричать соседям, чтобы отошли, а потом и папе сказала, чтобы переставил машину, если он так за нее волнуется.

А Фрэнка тем временем разрывало, он то погружался в полный ужас и нес невесть что, то начинал воображать, будто он в кино и ведет переговоры с террористом, который поставил бомбу.

– Мама, послушай, – не сдавался он, – верни компьютер в дом. Ты же не этого хочешь.

Это не сработало. В основном потому, что она этого хотела.

На осколки компьютер не разбился. Просто два раза подпрыгнул и остался лежать на боку на лужайке. Вообще-то, на вид и не скажешь, что он испорчен. Хотя было битое стекло от монитора, но папа все немедленно убрал, потому что Феликс играет в саду босиком или типа того.

Но внутри, наверное, все сломано, и пользоваться брат им уже не сможет. Лежа на траве с этими старыми наклейками от игры «Майнкрафт», комп выглядел тоскливо.

Какое-то время все смотрели на этот компьютер, кто-то даже сфотографировал, а потом все разошлись по домам. Положа руку на сердце, всем полегчало. Только не Фрэнку. Он в отчаянии. Когда он вернулся в дом, я попыталась ему посочувствовать, а он даже не смог ответить.

По-моему, он в шоке. Весь вечер не разговаривал. Мама безжалостно празднует победу, а папа, наверное, просто радуется, что не пострадала машина.

Я во все это лезть не хочу, но одно мне интересно. Означает ли это, что Линус больше не будет приходить?

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

МАМА сидит на кухне с чашкой кофе, смотрит прямо в камеру.

МАМА:

Я поступила правильно. Ну да, немного экстремально. Но иногда крайние меры необходимы, всех это шокирует, но потом говорят: «Ничего себе. Ты была очень отважна и смотрела далеко вперед».

Молчание.

МАМА:

Ну, я же знаю, что поступила правильно. И да, сейчас у нас ситуация напряженная, но все наладится. Фрэнк, конечно, отнесся плохо, он, разумеется, сердится, а чего я еще ожидала?

Молчание.

МАМА:

Ну да, я не ждала, что все будет так плохо. Честно говоря. Но мы переживем.

Мама поднимает чашку, потом ставит обратно, так и не отпив.

МАМА:

Когда у тебя дети, Одри, это не то чтобы праздник каждый день. Приходится принимать непростые решения и придерживаться их. Так что да, с Фрэнком на данный момент трудно. Но знаешь что? Когда-нибудь он скажет мне спасибо.

Молчание.

МАМА:

Ну, может быть, скажет.

Молчание.

МАМА:

Ладно, благодарность – это маловероятно. Но суть в том, что я мать. А матери не сбегают, когда все трудно.

Камера наезжает на мамин «Блэкберри» и выхватывает строку поиска в Гугле:

Курортный отдых для одиноких женщин без детей

Мама поспешно прикрывает телефон рукой.

МАМА:

Это ничего не значит.


Фрэнк теперь не разговаривает. Ни с кем.

Вообще-то мне безмолвный брат весьма нравится. Дома стало так тихо. Но мама нервничает. Она даже поговорила с его школьным учителем, но тот, по ее словам, оказался «бесполезен! Даже хуже, чем бесполезен! Ему якобы кажется, что у Фрэнка «все в порядке» и что надо «оставить его в покое». Отлично! Оставить в покое!» (Об этом я знаю, потому что оказалась рядом с ее комнатой, когда она рассказывала об этом папе.)

Сегодня он сидит за ужином и ест энчилады, ни на кого не глядя, смотрит перед собой, как зомби. Когда кто-нибудь из родителей его о чем-нибудь спрашивает, типа «Сделал ли ты уроки» и «Что сегодня было в школе?», Фрэнк лишь фыркает, либо закатывает глаза, либо вообще никак не реагирует.

У меня сегодня настроения болтать тоже нет, так что за столом не очень оживленно. Более того, когда из игровой появляется Феликс в пижаме с тракторами, все мы испытываем облегчение.

– Я уроки не сделал, – обеспокоенно говорит он. – Уроки, мама.

У него в руках какая-то прозрачная папка с листком бумаги.

– Боже мой! – восклицает мама.

– Уроки? – удивляется папа. – У четырехлетки?

– Да уж, – вздыхает мама, – безумие. – Она достает из папки отксеренный листок бумаги с заголовком: «За что мы любим друг друга». Под ним Феликс нарисовал, полагаю, наш портрет. По крайней мере, там пять существ. Мама как будто беременная, папа похож на гнома. У меня башка размером с булавочную головку, а еще двадцать очень больших круглых пальцев. Но в остальном, знаете ли, довольно похоже.

– При помощи родственников заполните поля, – читает мама. – Например, мы любим друг друга, потому что можно обниматься. – Она берет ручку. – Ладно, что писать? Феликс, что ты любишь в нашей семье?

– Пиццу, – немедленно отвечает он.

– Пиццу нельзя писать.

– Пиццу! – ревет Феликс. – Я люблю пиццу!

– Но я не могу написать, что мы любим друг друга за пиццу.

– А мне кажется, что очень хороший ответ на вопрос, – говорит папа, пожимая плечами.

– Я напишу. – Фрэнк вдруг хватает листок, и мы все изумленно смотрим на него.

Он заговорил! Он достает из кармана черную ручку и пишет, рассказывая вслух:

– Мы любим друг друга потому, что уважаем интересы друг друга, если у кого-то есть любимое хобби, все это понимают и не портят его вещи. А, хотя нет.

– Фрэнк, это писать нельзя, – резко говорит мама.

Хотя поздновато, поскольку он уже написал. Черным по белому.

– Прекрасно. – Она сурово смотрит на Фрэнка. – Теперь ты испортил братову страницу с домашним заданием.

– Я сказал правду. – Он тоже зло смотрит на нее. – Тебе не осилить правду.

– «Несколько хороших парней»[7], – немедленно реагирует папа. – И не знал, что ты их смотрел.

– Ютюб. – Фрэнк встает и направляется к посудомоечной машине.

– Ну, прекрасно. – Мама в полном бешенстве. – Теперь сдать не сможем. Придется объясняться через электронную зачетку. «Уважаемая миссис Лейси, к сожалению, домашнюю работу Феликса… что?

– Съели крысы? – предлагаю я.

– Она неприменима к семейству Тернеров, поскольку им чужда сама концепция любви за исключением личной выгоды, – высокопарно говорит Фрэнк из-под раковины.

Потом он, ссутулившись, выходит из кухни, а мама с папой переглядываются.

– Мальчику нужно завести хобби, – бормочет мама. – Зря мы позволили ему бросить виолончель.

– Нет, только не виолончель, – встревоженно отвечает папа. – Мне кажется, это в прошлом.

– Я и не предлагаю виолончель! – рявкает мама. – Но что-то же нужно. Чем подростки в наше время занимаются?

– Разным всяким, – говорит папа, пожав плечами. – Олимпийские медали завоевывают, в Гарвард поступают, создают интернет-компании, играют главные роли в блокбастерах… – Через мгновение он мрачно смолкает.

– Медаль ему необязательна, – твердо говорит мама. – Надо просто чем-то интересоваться. Может, гитара? – Лицо у нее загорается. – На ней он еще сможет играть? Будете устраивать джемы вместе в гараже!

– Мы один раз уже устраивали. – Папа кривится. – Помнишь? Вышло плохо… но можно еще раз попробовать! – быстро исправляется он, посмотрев на маму. – Отличная идея! Устроим джем-сейшен. Отец и сын. Поиграем на гитарке, возьмем пивка… то есть не пивка, – поспешно говорит он, когда мама открывает рот. – Никакого пивка.

– Он должен записаться в волонтеры! – с неожиданной решимостью объявляет мама. – Вот это он сможет. Стать волонтером.

Начинает мерцать экран ее телефона, мама смотрит, а потом, увидев там что-то, поднимает взгляд.

– Ой, Крис, – настороженно говорит она. – Скажи Одри о… – И она делает такое странное движение губами.

О чем?

– А, – отвечает папа. – Об этом. Да.

– Что такое? – Я смотрю то на нее, то на него. – О чем сказать?

– Да ничего такого, любимая, – продолжает папа таким умиротворяющим тоном, который намекает, что там явно что-то такое. – Ничего такого. Просто адвокатам снова надо с тобой пообщаться.

И у меня сердце в пятки уходит. Адвокаты.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

ПАПА работает с какими-то бумагами за кухонным столом. Камера приближается.

ОДРИ (за кадром):

Привет.

ПАПА:

Привет, дорогая. Ты все еще берешь интервью? Ну давай. Жизнь звездного бухгалтера Криса Тернера и вокруг него.

ОДРИ (за кадром):

Ты же не звездный бухгалтер.

Папа занимает оборонительную позицию.

ПАПА:

Ну ладно, я бухгалтер в нескольких фирмах среднего размера, и одна из них работает в сфере СМИ. Мне дают билеты на концерты.

ОДРИ (за кадром):

Я знаю.

ПАПА:

И мы все общались с ребятами из сериала «Единственный путь – это Эссекс», помнишь? На акции «Дети в беде»?[8]

ОДРИ (за кадром):

Пап, не переживай. По-моему, у тебя классная работа. А сейчас ты чем занят?

Папа прикрывает бумаги, как-то задергавшись.

ПАПА:

Ничего особенного.

ОДРИ (за кадром):

Что там у тебя? Это со мной связано? Пап, что за тема с адвокатами? Мне еще что-то делать придется?

ПАПА:

Нет. Ничего. Ничего такого. Просто ерундовая встреча.

ОДРИ (за кадром):

Встречи – это не ерундово.

ПАПА:

Милая, не паникуй. Просто надо еще несколько галочек поставить. Волноваться не о чем, даже не думай об этом.

ОДРИ (за кадром):

Но я думаю. Много думаю.

ПАПА:

Разумеется. Одри, мы хотим добиться справедливости, понимаешь? Этого не должно было случиться. Не должно было.

Камера берет папу крупным планом. Он расстроен.

ПАПА:

Если бы я знал, если бы понимал… если бы ты хотя бы сказала…

Долгая пауза. Папа собирается с духом.

ПАПА:

Ладно. Все то же самое. Ты не виновата. А учителя виноваты. Нам много не надо. Просто чтобы это признали. Справедливости, если хочешь.

ОДРИ (за кадром):

А с полицией снова надо будет общаться?

ПАПА:

Нет. Нет, это линия нападения… Этого больше не будет. Но мы сделаем все, что в наших силах. Все. Я не успокоюсь, пока…

Папа смолкает, руки у него сжались в кулаки. Фокус на них.

ПАПА:

Ты знаешь, как мы с мамой тебя любим.

Камера переходит на его лицо, которое вдруг начинает казаться чуточку старше.

ОДРИ (за кадром):

Я знаю. Вот как.

Перед камерой вытягивается рука. Папа улыбается.


Я понимаю, что папа хотел меня подбодрить. Но не получилось. Даже наоборот. Потому что придется снова встречаться с адвокатами, а я о них ничего хорошего сказать не могу.

Вот как с ними обстоят дела:


1. Надо ехать на машине в город, дорога занимает целую вечность, парковаться там негде, родители начинают психовать.

2. У старшего, мистера Кеннели, ужасно противное брюхо. Ну, то есть на него просто смотреть невозможно.

3. Они заставляют меня во всем сомневаться. Например, я отвечаю, как меня зовут, и младший так вскидывает бровь, что я начинаю думать: «О господи. А я действительно Одри?»

4. Они заставляют меня заново все вспоминать.

5. Они заставляют меня заново все пересказывать.

6. Из-за них все становится даже как-то хуже, чем было. Не знаю, как они это делают, но это так.

7. Это стоит кучу денег. Я этого знать не должна, но Фрэнк рассказал.


Я сижу на кухне совершенно несчастная и прокручиваю отснятое. Тут входит Фрэнк, шаркая ногами.

– О, привет. – Я поднимаю голову, кое-что вспомнив. – Слушай, я у тебя еще интервью не брала. Давай?

– Я не хочу давать интервью.

Брат на вид такой же несчастный, как и я. Нет, даже хуже. Он выглядит так, словно всех и все ненавидит. Он бледен, а глаза красные. И кажется еще более нездоровым, чем в те времена, когда постоянно играл.

– Ну ладно, – отвечаю я, пожимая плечами. На столе стоит чашка с кукурузными чипсами «Дорито», я протягиваю руку. Мы сегодня на ужин заказывали еду из ресторана «Текс-мекс», больше мама никогда чипсы не покупает. То есть типа если это «Доритос» и я ем их с гуакомоле, то это не гадость.

– А это… – Я пытаюсь начать как можно небрежней.

Но голос подводит. Он звучит так, будто я ужасно встревожена. С другой стороны, по-моему, Фрэнку сейчас до других дела нет.

– Линус придет? – выпаливаю я абсолютно не небрежно, но все же. Я спросила.

Фрэнк поворачивается ко мне и смотрит взглядом убийцы.

– Зачем ему приходить?

– Ну… потому что… – Я смущенно смотрю на брата. – Вы что, поругались?

– Нет, мы не ругались. – В глазах его столько холода и злобы, что я съеживаюсь. – Меня выгнали из команды.

– Выгнали? – Я в шоке. – Но это ведь была твоя команда?

– Но я же играть теперь не могу.

Говорит он едва слышно. У меня такое ужасное чувство, что брат вот-вот заплачет. Я не видела, чтобы Фрэнк плакал, лет с десяти.

– Фрэнк, – я так ему сочувствую, даже готова заплакать вместо него, – а маме ты говорил?

– Маме? – резко отвечает он. – Чтобы она в ладоши от радости похлопала?

– Она бы так не поступила! – Хотя я не уверена.

С мамой такая проблема, что она не знает, о чем говорит. Я не хочу ее этим обидеть. Это вообще всех взрослых касается. Они ничего не понимают, но хотят все контролировать. Безумие. Родители вроде как отвечают за все технологии, какие есть в доме, сколько времени проводить перед экраном, сколько часов можно сидеть в соцсетях, а если у них компьютер сломается, они начинают как малые дети: «Что с моим документом?» «Фейсбук не открывается», «Как загрузить картинку? Куда нажимать? Что это значит?».

И приходится за них разбираться.

Так что, возможно, мама и обрадуется, узнав, что Фрэнк больше не в команде. И тут же предложит: «Дорогой, тебе нужно хобби и какая-нибудь команда!»

– Фрэнк, я очень сочувствую, – говорю я, но он не реагирует и вскоре уходит из кухни, волоча ноги, и я остаюсь наедине с чипсами.

Отстойный вышел вечер. Хотя нет, вся неделя. Можно и спать пойти лечь.


– Значит, все было плохо. – Доктор Сара как всегда невозмутима.

– Все нормально, но все в стрессе. Я помногу времени проводила в кровати. У меня все время такая усталость.

– Если устала, отдыхай. Не пытайся бороться. Тело восстанавливается.

– Я знаю, – вздыхаю я. Я сижу в кресле, поджав ноги к груди. – Но я не хочу уставать. Не хочу быть подавленной. Хочу от всего этого избавиться.

Слова вылетают, прежде чем я успела подумать, и я ощущаю внезапный прилив адреналина.

Когда я рассказываю что-то доктору Саре, я словно сама слышу это впервые, и все это становится настоящим. Мне кажется, она немного волшебница. Как предсказательница – только она рассказывает о настоящем, а не о будущем. В ее кабинете все меняется. Не знаю как, но меняется.

– Хорошо! – говорит она. – Хорошо. Одри, ты этого, видимо, не замечаешь, но ты от этого уже избавляешься.

– Нет. – Я возмущенно смотрю на нее. Как она может такое говорить?

– Да.

– Я почти все последние три дня в постели пролежала.

– А никто не говорил, что будет становиться только лучше и лучше. Помнишь график?

Она встает и идет к доске, рисует две оси и красную линию, зигзагом идущую вверх.


В поисках Одри

– Будут взлеты и падения. Но направление у тебя верное. И ты уже движешься. Ты большой путь проделала, Одри. Ты помнишь, как мы только встретились?

Я пожимаю плечами. Воспоминания о наших первых сессиях у меня, честно говоря, расплывчатые.

– А я помню. И поверь, я очень рада тому, что вижу сегодня.

– О. – Я испытываю небольшую гордость, хотя это и тупо. Ну, я же ничего не сделала.

– А как фильм?

– Нормально. – Я киваю.

– Взяла интервью у кого-нибудь из чужих?

– Ну, – нерешительно начинаю я. – Еще нет.

Доктор Сара ждет. Она такая, как полицейский, который ловит преступника. Я каждый раз обещаю себе, что не прерву это молчание первая, но каждый раз не сдерживаюсь.

– Ладно, есть один мальчик, Линус, – доносится до меня собственный голос.

– Ты о нем уже говорила, – кивает она.

– Он дружит с Фрэнком, и я хотела взять интервью у него. Но он больше не приходит. И я подумала… ну…

Я умолкаю, потеряв мысль.

– Может, тебе его позвать? – говорит доктор Сара, словно тут ничего такого.

– Не могу, – на автомате отвечаю я.

– Почему?

– Потому что… – И замолкаю. Она знает почему. Незачем говорить.

– Давай представим самый худший вариант развития событий, – радостно говорит доктор Сара. – Ты приглашаешь Линуса зайти, а он отказывается. Как ты себя почувствуешь?

Я так встревожилась, что у меня по спине пот потек. Этот разговор мне совершенно разонравился. Не стоило упоминать Линуса.

– Как ты себя чувствуешь? – настойчиво переспрашивает доктор Сара. – Одри, давай поработаем. Линус сказал: «Нет, я не приду». Что ты чувствуешь?

– Мне очень неловко, – несчастным голосом отвечаю я. – Я как будто умираю. Как будто я такая тупая… – От муки у меня перекашивается лицо.

– Почему тупая?

– Потому что потому! – Я чуть не сердито смотрю на нее. Иногда доктор Сара нарочно притворяется очень глупой.

– Линус не придет. – Она встает и записывает это на доске.

Линус не придет.

Затем она рисует стрелку и добавляет «мысли Линуса» в кружочке.


В поисках Одри

– Почему от этих мыслей, – доктор Сара постукивает по доске, – ты чувствуешь себя тупой?

– Потому что… – Я пытаюсь разобраться в себе. – Потому что не надо было звать.

– Почему? Ну, он отказывается. Это означает лишь, что он не хотел давать интервью или был занят, либо же мог согласиться в другой раз. Или еще что угодно. О тебе это ничего не говорит.

– Говорит, конечно! – неожиданно выпаливаю я.

– Конечно? – немедленно прицепляется она. – Конечно?

Да, я попалась. На слове «конечно» доктор Сара превращается в акулу, почуявшую кровь. Как и на «я должна».

– Одри, ты что, можешь читать мысли Линуса?

– Нет, – неохотно отвечаю я.

– Ты как будто в этом не уверена. Одри, ты что, знаешь, о чем думают другие?

– Нет.

– У тебя какие-то сверхъестественные способности? Мне следует об этом знать?

– Нет. – Я вскидываю руки. – Хорошо. Я поняла. Я это выдумала.

– Выдумала. – Она кивает. – Ты не знаешь, что думает Линус. Может, что-то хорошее, может, что-то плохое. А скорее всего, вообще ничего. Он мальчик. Надо начинать к этому привыкать. – Доктор Сара улыбается, и ее лицо морщится.

– Ага. – Я понимаю, что она пыталась меня развеселить, но мне слишком неловко. – Значит… надо позвать его?

– Я думаю, да. – Доктор Сара берет тряпку и стирает слова «Линус не придет» и вместо этого пишет другое.

«Может быть, Линус придет. Или нет. В любом случае, все хорошо. Любое его решение он примет по своим причинам, а не из-за тебя. Его чувства не связаны с тобой».

– О’кей? – спрашивает она, дав мне время прочитать.

– О’кей.

– Хорошо. Тогда позови. Пусть это будет твое домашнее задание. Позвать Линуса.


Первый шаг – это поймать маму в хорошем настроении, чтобы она не психанула или не отнеслась к этому как-то ненормально. Я выжидаю, когда у нее закончится серия «Шеф-повара»[9], после чего как бы небрежно сажусь на подлокотник дивана и начинаю:

– Мам, мне нужен телефон.

– Телефон? – У нее распрямляется спина, округляются глаза, открывается рот. – Телефон?

Если я королева неадекватных реакций, то мама – императрица.

– Ну да. Телефон. Если можно.

– Кому ты будешь звонить? – требовательно спрашивает она.

– Ну… не знаю, всяким людям. – Я знаю, что несу чушь, но она меня вынуждает.

– Каким людям?

– Разным! Тебе что, всех по имени назвать?

Повисает пауза, и я знаю, о чем она думает, потому что думаю об этом же и я сама. Дела с моим последним телефоном пошли не особо хорошо. То есть сам телефон был милый. «Самсунг». Но я стала воспринимать его как портал. Страшный портал, который вел… ну, туда. Он пугал меня так, что я вздрагивала – даже когда приходило сообщение, а уж о звонках и говорить нечего.

Но это было тогда.

– Одри. – У мамы напряженное лицо, и мне даже жаль, что я испортила ей приятный вечер с «Шеф-поваром», «Историей дизайна»[10] или что там у нее еще.

– Все будет нормально, – заверяю ее я.

– Ты хочешь позвонить Натали? Да?

О том, чтобы звонить Натали, я не думала. Но теперь понимаю, что если бы у меня был телефон, может, я бы с ней и поговорила. Или написала бы.

– Может быть, – отвечаю я, пожав плечами.

– Одри, я не знаю…

Я понимаю, почему мама из-за этого так встревожилась. То есть, можете мне поверить, я и сама тревожусь. (То есть слишком тревожусь, о чем мне уже почти вся планета рассказала.) Но я не сдамся. Я решилась. Мне нужен телефон.

– Одри, будь осторожна. Я просто… Я не хочу, чтобы…

– Я знаю.

В ярких темных маминых локонах виднеется несколько седых волосков. И кожа как будто стала тоньше. Наверное, она от всего этого постарела. Из-за меня.

– Доктор Сара сказала мне звонить, – говорю я, чтобы ее успокоить.

– Ладно. – Мама вздыхает. – Купим тебе телефон. Вообще, хорошо, что тебе захотелось, дорогая. Это чудесно. – Она кладет ладонь мне на руку, словно только что обнаружила, что в этом есть что-то хорошее. – Это прогресс!

– Но я еще не звонила, – напоминаю я. – Так что пока слишком не радуйся. – Я пересаживаюсь на диван, устраиваюсь. – Что ты смотришь?

Перекладывая подушки, я замечаю у мамы на коленях книгу. «Как разговаривать с подростком» Теренс Киршенберг.

– О боже. – Я беру ее в руки. – Мама, что это?

Мама краснеет и отбирает у меня книгу.

– Ничего. Просто почитать.

– Чтобы с нами разговаривать, не нужна книжка! – Я листаю, там куча нелепых комиксов, затем я смотрю на обложку. – 12.95? Ты потратила на это двенадцать фунтов и девяность пять центов? И о чем тут? Наверняка написали, что «подросток – тоже человек».

– Нет, там написано: «Отдай мою книгу». – Она выхватывает и немедленно садится на книжку, опередив меня. – Все, теперь будем смотреть телевизор.

Она все еще красная и как будто смущенная. Бедная мама. Поверить не могу, что она за эти дурацкие комиксы отдала 12.95.


И она ее прочитала! Эту книжку за 12.95!

Я поняла это, когда в субботу за завтраком мама начала вдруг разговаривать с Фрэнком как на иностранном языке.

– Фрэнк, я заметила, что ты вчера у себя в комнате бросил два мокрых полотенца, – начинает она странным и спокойным тоном. – Я очень удивилась. А ты себя как чувствовал?

– Че? – Брат изумленно смотрит на нее.

– Мне кажется, что мы можем совместно разработать решение проблемы с полотенцами, – продолжает мама. – Думаю, это будет интересное приключение.

Офигевший Фрэнк смотрит на меня, я пожимаю плечами.

– Фрэнк, как ты считаешь? – не унимается она. – Если бы ты был в доме главный, что бы ты сказал насчет полотенец?

– Понятия не имею, – отвечает он несколько нервно. – Перейти на бумажные и выкидывать их.

Маму такой ответ несколько расстроил, но она продолжает странно улыбаться.

– Я тебя слышу, – говорит она. – Интересная идея.

– Нет. – Фрэнк смотрит на нее с подозрением.

– Да.

– Мам, я выдумал эту глупость, чтобы тебя разозлить. Как ты можешь говорить, что это «интересно»?

– Я тебя слышу. – Мама кивает. – Фрэнк, я тебя слышу. И понимаю твою точку зрения. Она имеет право на существование.

– Нет у меня точки зрения, – рявкает брат. – И перестань говорить «я тебя слышу».

– Мама прочитала книжку, – сообщаю я, – «Как разговаривать с подростками».

– Капец.

– Не ругайся, молодой человек! – Мама резко выходит из образа бесхребетной мамочки.

– Ох, вот срань, – радостно поддакивает Феликс, и мама гневно выдыхает.

– Видишь? Видишь, что ты наделал?

– А ты перестань со мной как сраный робот разговаривать! – орет брат. – Это дико неестественно!

– Сраный робот! – вторит Феликс.

– Книга стоила двенадцать фунтов девяносто пять центов, – сообщаю я, а Фрэнк смеется, не веря своим ушам.

– Двенадцать девяносто пять! Я бы мог выразить все, что там написано, в пяти словах. «Перестаньте смотреть на подростка свысока».

Повисает молчание. По-моему, мама изо всех сил старается не утратить самообладание. Судя по тому, в какой крошечный шарик она смяла салфетку, это дается ей с большим трудом. Наконец она поднимает голову, снова улыбаясь.

– Фрэнк, я понимаю, что на данный момент ты жизнью недоволен, – говорит она приятным голосом. – Я придумала, чем тебе заняться. Сегодня можешь поиграть с папой на гитаре, а на следующей неделе займешься волонтерской работой.

– Волонтерской работой? – Фрэнк ошарашен. – Типа, строить хибары в Африке?

– Делать бутерброды для праздника в Эйвонли.

Эйвонли – это дом престарелых на соседней улице. Они проводят ежегодные праздники, и там, вообще-то говоря, довольно весело. Ну, вы понимаете. С учетом того, что он проводится в саду и рассчитан на стариков.

– Бутерброды? – Фрэнк в ужасе. – Это шутка?

– Я сказала им, что можно воспользоваться нашей кухней. И все будем помогать.

– Не буду я эти сраные бутерброды готовить.

– Я тебя слышу, – говорит мама. – Но ты будешь. И не ругайся.

– Нет.

– Фрэнк, я тебя слышу, – неумолимо повторяет она. – Но ты будешь.

– Мам, прекрати, а?

– Я тебя слышу.

– Прекрати.

– Я тебя слышу.

– Перестань! Боже мой! – Фрэнк поднимает к голове сжатые в кулаки руки. – Ладно, я буду делать эти чертовы бутеры. Все, на этом ты закончишь портить мне жизнь?

Он разворачивается к столу спиной, мама едва заметно улыбается.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера приближается к двери гаража. Там ПАПА в кожаном прикиде с гитарой, подключенной к огромному усилителю. Фрэнк стоит рядом, у него в руках бас-гитара, а на лице мрачное выражение.

ПАПА (с энтузиазмом):

Ну, сыграем. Давай, как получится, главное, чтобы было весело.

Он начинает играть какую-то выпендрежную тему.

ПАПА:

Ты знаешь «Для нее и для меня»?

ФРЭНК:

Что?

ПАПА:

«Для нее и для меня». Наша самая известная песня.

Выглядит он несколько обиженно.

ПАПА:

Я же тебе ссылку отправлял. Я в этой песне играю соло.

Начинает другую какую-то выпендрежную тему.

ФРЭНК:

А. Гм… Я ее не знаю.

ПАПА:

А что знаешь?

ФРЭНК:

Главную тему из «Завоевателей».

Он начинает играть, но папа недовольно качает головой.

ПАПА:

Лучше настоящую музыку играть. Ладно, давай просто импровизировать на аккордах. По-простому. Вступление – C, E, F, G и двойной припев – D-минор, F, C на два бита, потом припев повторяется с аккордом G, чтобы перейти к куплету.

Фрэнк в ужасе смотрит на него.

ФРЭНК:

Что-что?

ПАПА:

Это просто надо почувствовать. Ты справишься. Раз, два, раз-два-три-четыре.

Они начинают играть одновременно, получается какофония. Папа еще и принимается петь визгливым голосом.

ПАПА (поет):

Для нее… для меняяяя… Все сначала…

(Перекрикивая музыку.)

Фрэнк, давай подпевай.

(Продолжает петь.)

Для нее… для меняяяя…

И начинается соло. Фрэнк, выпучив глаза, смотрит в камеру, и одними губами проговаривает: «Помогите».

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

МАМА на кухне готовит обед, приходит возбужденный ПАПА. Она смотрит на него.

МАМА:

Ну и как прошло?

ПАПА:

Отлично! Мы поджемовали, сблизились… Мне кажется, Фрэнку очень понравилось.

МАМА:

Отлично! Молодцы!

Обнимает папу.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

ФРЭНК сидит на лестнице вверху. Говорит, обращаясь к камере.

ФРЭНК:

О боже. То было самое ужасное событие в моей жизни.

ОДРИ (за кадром):

Неправда.

ФРЭНК (недовольно):

Ты-то откуда знаешь, может, и правда.

Он наваливается на перила.

ФРЭНК:

Зачем отцу играть со мной рок? Зачем?

ОДРИ (за кадром):

Чтобы ты за компьютером не сидел.

Фрэнк смотрит мрачно.

ФРЭНК:

Спасибо за подсказку, Эйнштейн.

ОДРИ (за кадром):

Я просто сказала. Они хотят, чтобы у тебя появились другие интересы.

ФРЭНК (взрывается):

Я не хочу никаких других интересов! Какой в них толк? Почему игры – проблема?

ОДРИ (за кадром):

Я не утверждала, что игры – проблема.

ФРЭНК:

Игры развивают скорость реакции, учат работать в команде, разрабатывать стратегии и всякому остальному…

ОДРИ (за кадром, скептически):

Учат? Чему?

ФРЭНК:

Хочешь знать? (Начинает загибать пальцы.) «Майнкрафт» – архитектуре. «Сим Сити» – как управлять населением, бюджетом и прочим барахлом. «Кредо ассасина» – тому, как жили в Древнем Риме, о семействе Борджиа и так далее… О Леонардо да Винчи. Да обо всем. Все, что я выучил по истории, – это из «Кредо ассасина». А не в школе. Только из игр.

ОДРИ (за кадром):

А что ты благодаря «Завоевателям» выучил?

ФРЭНК:

В основном корейские ругательства. (Внезапно переходит на крик.) ШИИБСЕКИИ!

ОДРИ (за кадром):

Что это значит?

ФРЭНК:

Пусть тебе воображение подскажет.

Мама кричит снизу.

МАМА:

Фрэнк! Одри! Обедать!

Фрэнк как будто и не слышит.

ФРЭНК:

Ты знаешь, что во многих странах «Завоеватели» – это зрелищный спорт? Что арены специальные строят?

ОДРИ (за кадром):

Знаю. Ты рассказывал примерно миллион раз.

ФРЭНК:

Знаешь, что в Штатах в некоторых университетах дают стипендии игрокам в «Завоевателей?

ОДРИ (за кадром):

Это тоже рассказывал.

ФРЭНК:

«Завоеватели» – очень продуманная игра. Там есть свой язык. С правилами. Как… Как эта латынь гребаная. Вот на что похожа эта игра. На латынь. А мама с папой такие: «Какой ужас». А если бы я пристрастился к латыни?

Повисает долгая пауза.

ОДРИ (за кадром):

Честно говоря, такого я себе представить не могу.


Итак, мама купила мне телефон. Это был первый шаг. Я взяла у Фрэнка номер Линуса – это второй шаг. А теперь надо позвонить.

Я ввожу номер и какое-то время смотрю на него. Пытаюсь представить, как начну разговор. Записываю полезные слова и фразы, которые могут мне понадобиться. (По совету доктора Сары.) Воображаю себе позитивный исход.

Но все равно не могу себя заставить. Вместо звонка я пишу эсэмэс.


«Привет, Линус. Это Одри. Сестра Фрэнка. Я все еще работаю над фильмом, ты согласился, чтобы я взяла у тебя интервью. Еще не передумал? Можем встретиться?

Спасибо, Одри».

Ответа я не жду, ну или хотя бы не скоро, но телефон сразу запищал. Вот он:

«Конечно. Когда?»

Об этом я не думала. Когда? Сегодня – вечер субботы, значит, завтра есть целый день.

«Завтра? Зайдешь? Часам к 11 утра?»

Я нажимаю кнопку «Отправить», и в этот раз ответ приходит после небольшой паузы.

«Нет, идем в “Старбакс”».

Меня встряхивает от ужаса, словно от удара молнии. «Старбакс»? Он спятил? Тут приходит еще одно сообщение:

«Тебе же туда все равно надо? У тебя проект?»

Но… но… но…

«“Старбакс”? Завтра?»

У меня дрожат пальцы. Кожа раскалилась. Я вдыхаю на четыре счета, выдыхаю на семь, пытаясь вызвать в мыслях доктора Сару. Что бы она мне посоветовала? Что бы сказала?

Но я и так знаю что. Потому что она это уже говорила. И я слышу в голове ее голос:

Пришло время делать шаги побольше.

Одри, надо выходить за рамки привычного.

Не поймешь, пока не попробуешь.

Я верю, что ты справишься.

Я пристально смотрю на телефон, цифры уже плывут перед глазами, и я пишу, пока не передумала.

«ОК. Встретимся там».

Я теперь знаю, каково быть старухой.

Ну, то есть не про морщины и седые волосы, а о том, каково это – медленно и неуверенно шагать по улице, пугаясь проходящих мимо людей, вздрагивать, когда засигналит машина, и думать при этом, что все происходит слишком быстро.

Мама с папа ушли на весь день с друзьями, захватив с собой и Фрэнка, чтобы «расширить его кругозор», так что они даже не знают, что я делаю. Рассказать им об этом и слушать мамину суетливую болтовню по этому поводу было бы выше моих сил. Так что я дождалась, когда они уйдут, взяла ключ, деньги, камеру и вышла из дома.

Я этого не делала уже…

И сама не знаю.

Очень давно.

Мы живем в двадцати минутах ходьбы от «Старбакса» – если шагать быстро. А я быстро не могу. Но я и не останавливаюсь. Я иду. И хотя мой допотопный мозг считает, что надо в ужасе сжаться в комочек, мне все же удается переставлять ноги. Левой, правой, левой, правой.

Я в темных очках, помимо чего в целях дополнительной защиты я намотала шарф на голову. На мне свободная куртка с карманами, в которые можно спрятать руки. Я смотрю строго в землю, но это нормально. Все равно большинство людей ходят погруженные в себя.

Когда я приближаюсь к центру, народу становится больше, сверкают витрины магазинов, стоит шум, и мне с каждым шагом все больше хочется убежать, но я не бегу. Я иду дальше. Это все равно что лезть на гору, говорю себе я. Тело сопротивляется, а ты его заставляешь.

И вот наконец я добираюсь до «Старбакса». Подхожу к знакомому фасаду, я жутко устала, но и голова слегка кружится от радости. Я тут. Я пришла!

Я открываю дверь и вижу Линуса – он сидит за столиком у двери. На нем джинсы и серая майка, выглядит он классно, думаю я, не успев себя остановить. Хотя ведь это не свидание.

Ну, однозначно не свидание. Но при этом…

Вот я обрываю на середине. Ну и ладно. Вы и так поняли.

Увидев меня, Линус радуется и вскакивает со стула.

– Ты дошла!

– Да!

– Я и не думал, что ты сможешь.

– Я тоже, – признаюсь я.

– Но ты смогла! – И ему каким-то образом удается схватить меня за руку. Я даже не поняла, когда это произошло. – Ты вылечилась!

Его энтузиазм так заразен, что я тоже улыбаюсь, как сумасшедшая, и мы как будто даже танцуем, махая руками вверх-вниз.

– Возьмем кофе?

– Да! – говорю я новым, полным уверенности голосом, типа «все супер». – Конечно!

В очереди я чувствую себя странно. Музыка слишком громкая, даже от разговоров окружающих людей барабанные перепонки вот-вот лопнут, и я морщусь, но не сопротивляюсь ощущениям, а отдаюсь им, как на рок-концерте, когда сила звука оказывается сильнее нервов и остается лишь сдаться. (И да, я понимаю, что для многих тихие разговоры в «Старбаксе» не сравнятся с рок-концертом. Могу сказать лишь следующее: попробуйте ненадолго поставить себя на мое место.)

У меня колотится сердце, но я не знаю почему – из-за шума или потому, что я здесь с классным парнем. Я делаю заказ (карамельный фрапуччино), и угрюмая девушка за прилавком спрашивает, как меня зовут.

Вот чего я не хочу, так это чтобы на все это людное заведение выкрикивали мое имя.

– Ненавижу эту тему, – тихонько говорю я Линусу.

– И я, – он кивает. – Скажи не свое. Я всегда так делаю.

– Как вас зовут? – с нетерпением повторяет девушка.

– А, гм. Ревень, – отвечаю я.

– Ревень?

Сохранять невозмутимое лицо очень просто, когда на тебе темные очки, шарф и вообще приходится смотреть в сторону.

– Да, меня так зовут. Ревень.

– Вас зовут Ревень?

– Ну разумеется, – вклинивается Линус. – Ре, а есть что-нибудь будешь? Может маффин, Ре?

– Нет, спасибо. – Сдержать улыбку мне не удается.

– Ну ладно, Ре.

– Хорошо. Ре-вень, – записывает девушка. – А вам что?

– Капучино, – вежливо отвечает Линус. – Спасибо.

– Как вас зовут?

– Я по буквам продиктую, – говорит он. – Ц В П А Е Н…

– Что-что? – Она изумленно смотрит на него, маркер завис в воздухе.

– Подождите, я еще не закончил. Два Ф, дефис, Т Ь Ю С. Имя необычное, – мрачно добавляет Линус. – Голландское.

Меня трясет, но я стараюсь не засмеяться. Работница «Старбакса» сердито смотрит на нас обоих.

– Побудете Джоном, – отвечает она и пишет на стаканчике.

Я говорю Линусу, что заплачу, потому что это мой фильм и я продюсер, он соглашается, но с условием, что он заплатит в следующий раз. Потом мы берем кофе – «Ревень» и «Джон», и возвращаемся к своему столику. Сердце колотится еще сильнее, но я все равно как под кайфом. Только посмотрите на меня! Я в «Старбаксе»! Я снова нормальная!

Ну, то есть да, на мне все еще темные очки. И я ни на кого смотреть не могу. И руки странно ерзают на коленях. Но я пришла. Вот что главное.

– Вы, значит, выгнали Фрэнка из команды, – говорю я и тут же начинаю сожалеть, что это могло прозвучать агрессивно. Но не похоже, что я Линуса оскорбила. Он, скорее, переживает.

– Фрэнк меня не винит, – поспешно отвечает он, и я понимаю, что они эту тему обсуждали. – То есть он не ждал, что мы все бросим играть из-за того, что это пришлось сделать ему. Он сказал, что на нашем месте поступил бы так же.

– И кто теперь у вас четвертый?

– Этот, Мэтт, – без энтузиазма говорит Линус. – Нормальный.

– Папа заставил Фрэнка играть с ним на басу в гараже, – рассказываю я. – Он считает, что это занятие лучше.

– Фрэнк играет на басу?

– Едва ли. – Я фыркаю от смеха. – Он типа возьмет три аккорда, а потом папа начинает соло на десять минут.

– Ты считаешь, что это плохо? Мой папа на флейте играет.

– Что? – Мне уже не смешно. – Серьезно?

– Только никому не рассказывай. – Линус вдруг начинает казаться мне таким ранимым, и я чувствую… прилив чувств. Чего-то сильного и теплого. Как когда обнимаешь кого-то.

– Не расскажу, честное слово. – Я отпиваю глоток фрапуччино. – На такой же, как дети?

– Нет, у него взрослая. Деревянная, большая. – Линус показывает.

– Ого. Я даже не знала, что такие бывают.

Мы потихоньку пьем и улыбаемся. У меня в голове, как безумные, крутятся мысли: «Я это сделала! Я в «Старбаксе»! Я молодец!» – но иногда всплывают и другие, ненормальные: «Все на меня смотрят» и «Я себя ненавижу». Потом вдруг появляется мысль: «Лучше бы я сейчас сидела дома», – что совсем странно. Я не хотела бы сейчас сидеть дома. Я с Линусом! В «Старбаксе»!

– А для фильма ты меня о чем хочешь спрашивать? – интересуется он.

– О, да я и сама не знаю. О всяком.

– Это часть терапии?

– Да. Типа того.

– А она тебе все еще нужна? В смысле, выглядишь ты отлично.

– Ну, со мной все в порядке. Просто такой проект…

– Если ты снимешь очки, будешь совсем как раньше. Давай, – возбужденно говорит Линус. – Просто сделай это, ну.

– Я сниму.

– Не жди. Снимай прямо здесь, сейчас.

– Ага. Может быть.

– Мне помочь? – Он протягивает руку, я отдергиваюсь.

Моя показная смелость тает на глазах. Его голос меня пугает, словно Линус устроил мне допрос.

Я не понимаю, что произошло в голове. Все перевернулось. Я делаю глоток кофе, пытаясь успокоиться, но на самом деле очень хочется схватить салфетку и изорвать ее в клочья. Окружающие голоса становятся все громче, все страшнее.

У прилавка кто-то жалуется, что кофе холодный, и я сосредотачиваюсь на той единственной части спора, которую мне слышно.

«Жаловалась три раза… Не хочу я бесплатный кофе… Плохо! Просто плохо!»

И этот сердитый голос колотит по моему мозгу, как зубило. Я съеживаюсь, закрываю глаза, мне хочется бежать. Начинается паника. Грудь ходит ходуном. Я не могу тут оставаться. Невыносимо.

– Одри? – Линус машет рукой у меня перед лицом, отчего я съеживаюсь еще больше. – Одри?

– Извини, – выпаливаю я, отталкиваю стул – мне отчаянно хочется сбежать.

– Что такое? – Он ошеломленно смотрит на меня.

– Я не могу тут оставаться.

– Почему?

– Просто… слишком шумно, слишком. – Я закрываю уши руками. – Извини.

Я уже у двери. Выхожу, и там мне становится чуть лучше. Но я еще не в безопасности. Не дома.

– Но все же шло прекрасно. – Линус вышел за мной. Он чуть ли не зол. – Только что было все нормально! Мы болтали, смеялись…

– Я знаю.

– Что произошло?

– Ничего, – несчастным голосом отвечаю я. – Не знаю. Все так глупо.

– Ну так прикажи себе вернуться обратно. Типа власть разума над материей.

– Я пыталась! – К глазам подступают слезы ярости. – Думаешь, не пыталась?

В голове кружится водоворот сигналов бедствия. Надо уходить. Сейчас же. Такси я никогда ловила, но в этот раз я даже не задумываюсь. Я вытягиваю руку, и подъезжает черная машина. Я сажусь со слезами на глазах, хотя их никто не видит.

– Извини, – говорю я Линусу, и голос немного выдает эмоции. – Мне правда очень жаль. В общем. О фильме и обо всем остальном придется забыть. И. Наверное больше не увидимся. Пока. Прости.


Дома я ложусь и лежу в кровати без звука, без движения, задвинув шторы и вставив беруши. Часа три. И совсем не шевелюсь. Иногда мне кажется, что я телефон и только таким образом могу зарядиться.

Наконец нетвердой походкой я спускаюсь вниз, чтобы поесть. И пишу по электронной почте доктору Саре: «Я пошла в «Старбакс», но мне стало плохо», – и отправляю. Затем с бутербродом ухожу в нору и сажусь смотреть телевизор, задернув темные шторы и поставив звук на минимум. Я включаю канал, на котором продают всякие товары, он самый умиротворяющий. В студии три человека, и они все считают, что у них отличный увлажняющий крем. Никто не спорит, не повышает голос. Никто вдруг не узнает, что ждет ребенка, никого не убивают. Даже закадрового смеха нет – а от него у меня бывает все равно что дрель в голове.

Я зачарованно смотрю, как женщина в платье пытается придумать, что еще рассказать о шампуне из ламинарий, и вдруг приходит эсэмэс.

«Не хотел тебя пугать. Я за дверью».

Как реагировать, я не знаю. В итоге отвечаю честно, как могу:

«Ой».

Через секунду приходит еще одно сообщение:

«Можно войти?»

Я надеваю темные очки, собираюсь с духом и выхожу в холл, на свет. Я открываю дверь, меня окатывает волна свежего воздуха, и я вижу Линуса. Вид у него взволнованный.

– Ты в порядке?

– Да.

– Я не… Извини…

– Нет, тебе не за что извиняться, – говорю я. – Я говорила тебе, что тут все непросто. Я странная.

– Я не против странности.

Повисает напряженное молчание. Я не совсем понимаю, что он хотел сказать. И не хочу об этом думать.

– Я смотрю телевизор, – наконец говорю я. – Больше дома никого нет. Хочешь присоединиться?

– Хорошо.

Мы идем в нору, я сажусь на свое обычное место на ковре, Линус располагается рядом. Мы смотрим, как овощерезка справляется со своей задачей.

– Это канал такой, где все продается, – поясняю я, хотя это очевидно, – меня успокаивает их болтовня.

– А, ладно. – Линус смотрит по сторонам. – Тут темно. – Вдруг он кое-что замечает. – Ты без очков.

– Да. Тут они мне не нужны.

– Ты что, правда Ревень?

– Да, так меня зовут. – И в темноте я вижу улыбку Линуса. Его зубы сверкают от света телевизора, и глаза тоже светятся.

Какое-то время мы смотрим на овощи молча. Потом он спрашивает:

– А как у тебя продвигаются дела с обувным контактом?

– Я больше не пробовала.

– А хочешь?

– Давай.

Я двигаю ногу, пока моя кроссовка не касается его. Как в прошлый раз. Но меня, как ни странно, в этот раз не скрючило. Мой допотопный мозг расслаблен, как дзен-буддист. Что происходит?

– Это из-за темноты, – не сдержавшись, говорю я вслух.

– Что?

– Когда темно, мне спокойнее. Как будто мир совсем другой. – Я вытягиваю руки, и темнота кажется мне мягкой вездесущей подушкой. – Если бы все время было темно, я могла бы делать что угодно. Ну, все было бы нормально, понимаешь.

– Тогда тебе надо стать спелеологом, – предлагает Линус. – Или исследователем пещер.

– Или летучей мышью.

– Или вампиром.

– О боже, вампиром, точно.

– Только людей не есть.

– Фу, да. – Я согласно киваю.

– А не надоедает? Пить каждую ночь человечью кровь? Неужели никогда чипсов не хочется?

– Не знаю. – Мне становится смешно. – В следующий раз, когда встречусь с вампиром, поинтересуюсь.

Овощерезка сменяется пароваркой, которых за этот час продали уже 145 штук.

– Слушай, а с учетом того, что тут темно и все такое, – как ни в чем не бывало говорит Линус, – может… попробовать контакт большими пальцами? Проверить, получится ли. Типа, эксперимент.

– Ага. – Я киваю, и в животе возникает странное чувство. – О’кей, ага. Почему бы и нет?

Я чувствую, как его рука тянется ко мне. Пальцы находят друг друга, его кожа оказывается сухой и теплой, почти как я и ожидала. Он проводит своим пальцем вокруг моего, я игриво кручу своим, Линус смеется.

– Это у тебя хорошо получается.

– Да, это хороший способ, – киваю я.

Больше он ничего не говорит, но его палец тянется к моей ладони. Получается контакт пальца с рукой. Потом – ладони с ладонью. Он сжимает мою руку, я тоже.

Теперь Линус придвигается ближе, целенаправленно. Я рукой и ногой чувствую его тепло в воздухе. Я чуть-чуть на взводе, но не как утром. Дурацких мыслей в голове нет. Да и вообще, по-моему, никаких нет, кроме как: «Это все взаправду?» и «Да, взаправду».

– Контакт джинсами нормально? – шепчет он и перекидывает свою ногу через мою.

– Джинсами нормально, – еле отвечаю я.

Затем мы дошли до контакта рука-плечи. Волосы-волосы. Щека-к-щеке. Его кожа оказывается слегка грубоватая, когда он касается моей щеки.

Контакт губами.

Он это никак не комментирует, не спрашивает, нормально ли это. Я тоже молчу. Но все нормально. Даже более чем нормально.

После того как мы целовались, наверное, целую вечность, Линус поднимается, сажает меня к себе на коленку, я прижимаюсь к нему. Он такой теплый и надежный. Его обнимающие меня руки такие сильные. И волосы приятно пахнут. Сейчас мне довольно сложно сконцентрироваться на преимуществах кухонного комбайна с четырьмя уникальными насадками, который сегодня в рамках эксклюзивного специального предложения продают за 69.99 фунтов стерлингов.


А вот вам самое стыдное: я заснула. А проснулась распростертая на полу, когда в холле закричала мама, а дамы на экране повествовали о волшебной фритюрнице, которая вдвое уменьшает все калории. Рядом я нашла записку.


До скорого. ☺


С тех пор прошло три недели, и знаете что? Я три раза была в «Старбаксе», один раз в «Косте» и еще раз в «Кофе Неро». Да! Доктор Сара изумилась: «Одри, ты делаешь такие большие шаги вперед!» – и посоветовала слишком не спешить и так далее и тому подобное, но видно было, что я произвела на нее впечатление.

Я даже ходила обедать в «Пиццу-Экспресс»! Правда, пришлось уйти, прежде чем подали пудинг, потому что звон посуды вдруг стал слишком громким и устрашающим – но все же «Венециану» я съела. Там были мама с папой, Линус, Фрэнк и Феликс, и было так… По-нормальному. За исключением того, что кое-кто сидел в темных очках, словно мрачная несостоявшаяся знаменитость. Я сказала об этом маме, а она ответила: «Думаешь, это ты выглядишь странно? Да ты на Феликса посмотри!»

И это она справедливо подметила, потому что Феликс надел свой новый возлюбленный обтягивающий костюм, да еще и с маской тигра, а когда ему сказали, что он в таком одеянии не сможет есть пиццу, устроил истерику.

И мне стало лучше. По сути, мне сейчас от многого лучше становится. Например, когда я вижу Линуса, мне лучше. Мы все время обмениваемся сообщениями, и он заходит к нам после школы, а еще мы начали играть в саду в настольный теннис – прямо пристрастились. Даже Фрэнк иногда составляет нам компанию.

Сегодня вообще вышел классный день, потому что Линус мне кое-что подарил. Футболку. На ней изображен ревень, он ее в Интернете заказал. Родители удивились: «Ревень?» А он подмигнул мне и ответил, что это наш секрет.

Наш секрет.

Я даже не знаю, что меня больше радует – футболка или наш секрет. У меня раньше секретов с мальчиками не бывало. В любом случае я все еще сияю от радости. Родители ушли, Фрэнк делает уроки, Феликс в кровати, а я ужасно возбуждена. Энергия так и хлещет. Я хожу по дому в своей футболке, и мне до жути хочется с кем-нибудь поделиться. Мне кто-нибудь нужен. Мне нужна подруга.

И когда до меня это доходит, я понимаю, что где-то в глубине души думаю об этом уже давно. Я хочу связаться с Натали. Теперь я могу с этим справиться. Даже более того.

Достав телефон, я набираю ее номер. Я помню его наизусть, хотя мы с ней уже почти тысячу лет не разговаривали. Последняя наша встреча состоялась в тот ужасный день в школе, она плакала, а я даже и этого уже не могла, в общем, прощание вышло не самое лучшее.

Я пишу ей:

«Нат, привет. Как ты? Мне куда лучше. Я бы с радостью увиделась. Твоя Оди. ☺»

Секунд через тридцать приходит ответ, как будто она все это время, столько недель, сидела у телефона и ждала.

Может, так и было. Я читаю:

«Боже, Оди. Я ТАК ВОЛНОВАЛАСЬ. Можно зайти? Прямо сейчас? Мама разрешает. Нат ☺»

Я отвечаю: «Ок, до скорого». И уже минут через пять раздается звонок в дверь. Ну, может, десять. Но точно не дольше. Видимо, она вылетела в ту же секунду.

Открыв дверь, я испуганно делаю шаг назад. Не потому, что я не рада видеть подругу, а потому что у нее в руках столько всего. Подарочная корзина с маслом для ванны и мишкой, который держит в руках флажок с надписью «Скорее выздоравливай», потом какие-то книги, журналы, шоколадки и огромная открытка.

– Ого, – еле выговариваю я, – привет.

– Мы и раньше хотели зайти, – поспешно объясняет Нат. – Но твоя мама говорила… – Она сглатывает. – А, неважно. Мы все это давно купили. Оно просто ждало в холле. – Подруга смотрит на свою ношу. – Да, понимаю, дико выглядит.

– Ну… заходи же. – Она входит, глядя на мои очки. – Что такое?

– В школе говорили, что видели тебя в них. – Нат показывает на очки. – Ну, на улице. Даже в дождь. Но никто не знает, почему ты их все время носишь.

– Ну, просто, – я неловко пожимаю плечами, – понимаешь, из-за болезни.

– А, – говорит она несколько испуганно. – Ясно.

Подруга входит, ставит подарки на кухонный стол и смотрит на меня. На миг повисает неловкое колючее молчание, только часы тикают, и я думаю: «Не сделала ли я ошибку?»

Я напряжена, как кошка. Насторожена. Все не так, как я ждала, при виде Нат возвращаются разные воспоминания, которые я давно задвинула подальше.

– Извини, – несчастным голосом говорит она. – Оди, мне очень жаль, так жаль…

– Нет. – Я качаю головой, потому что мне не хочется это начинать. – Тебе не за что себя винить.

– Но я должна была… А я не… – У нее по лицу текут слезы. – Я все еще не могу поверить, что так вышло.

– Все нормально. Вот, попей.

Я наливаю и ей и себе воды с бузиной. Я должна была догадаться, что подруга будет переживать. Я в своих фантазиях перешла уже к следующему этапу. Или, точнее сказать, переползла. «Мы это проработали», – как сказала бы доктор Сара. Как будто я работала у станка.

А Нат, по-моему, ничего не проработала. Каждый раз, когда она на меня смотрит, у нее по щеке стекает слеза.

– А теперь вот ты болеешь.

– Со мной все в порядке. Мне уже куда лучше. У меня парень теперь есть!

Это, конечно, было слегка внезапно, но давайте уж посмотрим правде в глаза – я ради этого в первую очередь ее и позвала. Чтобы рассказать, что у меня появился парень. Слезы немедленно исчезают, и подруга с жадным интересом наклоняется ко мне.

– Парень? Из больницы?

Черт. Она что, думает, что я психичка, которая сошлась с чокнутым, потому что это все, чего я теперь достойна?

– Нет, не из больницы, – недовольно говорю я. – Линус. Знаешь его? С Фрэнком в одной параллели учится в «Кардинале Николсе».

Так называется школа Фрэнка, она всего в трех улицах от Стоукленда.

– Линус! Знаю его! – Нат как будто удивлена.

– Вот что он мне подарил. – Я показываю на майку. – Сегодня. Круто, да?

– Это что, ревень? – Подруга смущена еще больше.

– Да. Это у нас секрет, – небрежно бросаю я.

– Ого. – Нат как будто все еще прийти в себя не может. – И как давно вы… встречаетесь?

– Несколько недель. В «Старбакс» ходим и все такое. Это типа… ну, сама понимаешь. Прикольно.

– А я думала, что ты серьезно болеешь. Ну, в постели лежишь.

– Ну да, так было. – Я пожимаю плечами. – Но я, наверное, поправляюсь. – Я открываю шоколадку и разламываю на клеточки. – Расскажи, как в школе.

Я заставила себя спросить об этом, хотя от одного слова «школа» в голове остались неприятные ощущения – как ядовитый отпечаток.

– Теперь все иначе, – расплывчато отвечает Натали. – Ты не поверишь. После того, как ушла Таша и вся остальная свора. Кэти стала совершенно другая. Ты бы ее даже не узнала. Хлоя больше не дружит с Руби. И мисс Мур уволилась, ты в курсе? Ну и вот, у нас теперь новая заместительница директора, она классная… – Натали замолкает. – Так ты вернешься?

Этот вопрос – как удар в живот. От одной мысли, чтобы туда вернуться, меня начинает тошнить в буквальном смысле.

– Я, наверное, теперь буду ходить в Академию Хис, – говорю я. – И на класс младше, потому что я очень много пропустила.

– А в Стоукленде не можешь в другой класс? – предлагает мне Нат, но я морщу нос.

– Это было бы странно. Ну, чтобы я стала на год младше тебя. Да и все равно… – я выдерживаю паузу, – в Стоукленде нас ненавидят. Родители в суд подали.

– О. – Нат кивает. – Я слышала об этом, но не знала, правда ли это.

– По их мнению, они не справились со своими обязанностями.

– Ну да! – Подруга распахивает глаза. – Об этом все постоянно говорят. Ну, мои родоки не смолкают. Меня чуть тоже оттуда не забрали.

Я этого не знала. Но вполне объяснимо.

– Ну вот. Именно в этом и дело. Нелепо было бы туда возвращаться.

– Ты, значит, теперь после суда будешь миллионершей? – говорит Нат, внезапно развеселившись, а я качаю головой.

– Вряд ли я что-то получу. Мы и сейчас уже до фига платим. Да и не ради денег все это. А ради справедливости, типа. Чтобы они ответили за свои поступки и все дела. – От одной мысли об этом, как и раньше, скручивает живот.

– Тебе показания придется давать?

– Да. Наверное. Если до суда дойдет. Я не знаю. Родители об этом особо не говорят.

– А. Значит, все не очень серьезно.

– Я такого не говорила. – Я нервно выдыхаю. – Очень серьезно, просто мы не обсуждаем. Мама очень настаивает, она на них так зла… ты же мою маму знаешь…

Подруга кивает. Уж она-то это понимает, как никто другой.

– Я один раз видела, как она на родительском вечере накинулась на мистера Мэннинга. Наезжала и наезжала. Раздавить хотела.

– Ага, вот именно. Она всех раздавить хочет.

Я снова ломаю шоколадку и предлагаю Натали. Она берет кусочек, потом поднимает взгляд, и я вижу, что она снова плачет.

– Оди, я скучала по тебе.

– Я тоже.

– Без тебя было ужасно. Просто ужасно.

– Ага.

После паузы мы вдруг без предупреждения начинаем обниматься. От подруги пахнет шампунем «Хербал Эссенсес», как и раньше, и она еще всегда похлопывает по спине снизу, и у меня выступают слезы – настолько это родное ощущение.

Мне этого так не хватало. Боже, как не хватало.

Разжав объятия, мы начинаем смеяться, хотя и со слезами на глазах. У Натали звонит телефон, она возмущенно его хватает.

– Да, мам, – коротко говорит она. – Все отлично. Это мама, – поясняет подруга, отбросив телефон. – Она у дома, в машине. Я должна была ей послать через пять минут эсэмэс, что все нормально.

– Зачем?

– Ну… сама понимаешь.

– Что?

– Ну, ты знаешь. – Натали стыдливо поеживается, не глядя на меня.

– Не понимаю.

– Оди. Понимаешь. Потому что ты…

– Что?

– Психически неуравновешенная, – буквально шепчет подруга.

– Что? – Я смотрю на нее совершенно потрясеннная. – Ты о чем?

– У тебя биполярное расстройство. – Натали вся сжалась. – И возможны вспышки гнева. Мама беспокоится.

– Нет у меня биполярного расстройства! – в полном шоке отвечаю я. – Кто тебе это сказал?

– Нет? – У нее отвисает челюсть. – Мама сказала, что, наверное, биполярное.

– И я на тебя накинусь? И меня не следовало выпускать из психушки, и вообще я должна ходить в смирительной рубахе? Гоподи! – Я стараюсь не терять самообладания. – Нат, я встречала людей с биполярным расстройством, и они абсолютно не страшные, хочешь, верь, хочешь, нет.

– Слушай, извини. – У нее несчастный вид. – Но мы же не могли об этом знать, а?

– Разве моя мама не сказала, что со мной? Не объяснила?

– Ну… – Натали смущается еще больше. – Моя мама считала, что она приукрашивает. Все-таки ходили слухи…

– Какие? Что за слухи? – Подруга молчит, а я стараюсь сказать пострашнее. – Нат, что за слухи?

– Ладно! – поспешно отвечает она. – Что ты пыталась покончить с собой… что ослепла… что больше не разговариваешь… а, да! Кто-то говорил, что ты себе глаза выковырнула и из-за этого ходишь в очках.

– Что? – У меня от изумления перехватывает дыхание. – И ты поверила?

– Нет! – Она так глупо выглядит. – Разумеется, не поверила, но…

– Глаза себе выковырнула? Как Ван Гог?

– Он уши отрезал, – поправляет Натали. – И всего одно.

– Я глаза себе выковырнула? – У меня почти истерика, внутри бурлит какой-то странный болезненный смех. – Ты поверила, да, Нат? Поверила.

– Нет! – Она вся порозовела. – Конечно, нет! Я просто рассказала тебе!

– Но ты думала, что я маньячка-убийца с биполярным расстройством.

– Я, честно говоря, даже не знаю, что такое биполярное расстройство, – признается Натали. – Для меня это просто слова.

– Маньячка-убийца с биполярным расстройством и выковырнутыми глазами. – На меня опять накатывает истерическая волна. – Неудивительно, что мама сидит и ждет тебя в машине.

– Прекрати! – взвывает Натали. – Я не хотела всего этого говорить!

Моя подруга – полнейшая дура, а мамочка ее еще хуже. Но все же я испытываю к Натали теплые чувства, она же такая несчастная, взволнованная, не знает, что сказать. Мы с ней познакомились в шесть лет, она тогда была ужасно наивная и думала, что мой папа – Дед Мороз.

– Все нормально, – наконец говорю я, решив от нее отстать. – Ничего страшного. Не переживай.

– Правда? – Натали взволнованно смотрит на меня. – Господи, Оди, прости меня. Ты же знаешь, что я ни в чем не разбираюсь. – Она прикусывает губу, задумавшись. – Но если у тебя не биполярное расстройство, то что?

Ее вопрос застает меня врасплох. Мне приходится какое-то время подумать.

– Мне уже лучше, – наконец говорю я. – Вот что со мной. – Я беру последний кусочек шоколадки и разламываю пополам. – Давай доедим, пока Фрэнк не увидел.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

ПАПА сидит в кабинете за столом и разговаривает по телефону.

ПАПА (в трубку):

Да. Ага. Посмотрю. (Стучит по клавиатуре компьютера.) Да, сейчас.

В комнату без стука вваливается ФРЭНК.

ФРЭНК:

Пап, мне надо кое-что посмотреть для домашнего задания по географии.

ПАПА:

Придется отложить на потом. Марк, извини…

ФРЭНК:

Но я без этого не могу уроки сделать.

ПАПА:

Фрэнк, потом.

Фрэнк смотрит на него, широко раскрыв глаза.

ФРЭНК:

Ты всегда говоришь, что домашняя работа должна быть на первом месте. Постоянно твердишь: «На потом уроки не откладывай, Фрэнк». А теперь, значит, потом. По-моему, это двойное послание. Разве родители не должны придерживаться выбранного курса?

ПАПА (вздыхает):

Ладно. Смотри. Марк, я тебе перезвоню.

Он пускает Фрэнка к компьютеру. Фрэнк стучит по клавиатуре, смотрит на экран, что-то выписывает.

ФРЭНК:

Спасибо.

Фрэнк уходит, папа перезванивает, снова открывает документ.

ПАПА:

Извини, Марк. Как я и сказал, цифры не складываются…

Снова входит ФРЭНК, и он смолкает.

ФРЭНК:

Мне надо узнать население Уругвая.

Папа прикрывает рукой трубку.

ПАПА:

Что?

ФРЭНК:

Уругвай. Население.

Папа гневно смотрит на него.

ПАПА:

Это крайне важно знать именно сейчас?

Фрэнк обижается.

ФРЭНК:

Это для домашней работы, пап. Ты сам всегда говоришь, что от учебы вся моя жизнь зависит. Я бы и на своем компьютере мог это сделать, но…

(Мрачно смотрит в пол.)

Мама так решила. И нам не понять, почему она сделала то, что сделала.

ПАПА:

Фрэнк…

ФРЭНК:

Нет, ничего страшного. Если ты считаешь, что этот звонок важнее моего образования, то тебе решать.

ПАПА (резко):

Хорошо. Смотри. (Встает.) Марк, придется отложить на потом. Извини.

ФРЭНК (за компьютером):

Должно было сохраниться в «Истории»…

Он открывает страницу с названием «Финансирование вашего «Альфа Ромео».

ФРЭНК:

Ого, пап. Ты покупаешь «Альфа Ромео»? Мама в курсе?

ПАПА (резко):

Это мое личное. И никакого…

Увидев, как Фрэнк стучит по клавиатуре, он замолкает.

ПАПА:

Фрэнк, что ты делаешь? Что с моим экраном?

Вместо скучного морского пейзажа в качестве обоев на рабочем столе появляется зловещий персонаж из «Завоевателей».

ФРЭНК:

Решил тебе обои поменять. У тебя отстойные были. И звуковые настройки тоже…

Он щелкает кнопкой мыши, и раздается громкое ТЫЦ-ТЫЦ-ТЫЦ.

Папа окончательно теряет терпение.

ПАПА:

Прекрати! Это мой компьютер…

(Встает и направляется к двери.)

Энн! Энн!

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

От кухонной двери видно МАМУ с ПАПОЙ – они тихонько ругаются.

ПАПА:

Ему нужен собственный компьютер. Пользоваться одним вдвоем больше невозможно. А то я его убью.

МАМА:

Не нужен ему компьютер!

ПАПА:

Нужен, чтобы делать домашнюю работу. Как и всем другим детям.

МАМА:

Чушь.

ПАПА:

Нет! Ты что, не знаешь, что они сейчас даже конспекты на ноутбуках пишут? Некоторые даже не знают, что такое ручка. Считают, что это стилус, из которого течет какая-то странная жидкость. А писать даже не умеют. Об этом уже можно забыть.

МАМА:

О чем это ты говоришь? Что детям нужны компьютеры? Что без компьютера чисто физически невозможно ничего выучить? А книги? А библиотеки?

ПАПА:

Ты когда последний раз в библиотеке была? И там теперь компьютеры стоят. Сейчас так учатся.

МАМА (в гневе):

Ты что, хочешь мне сказать, что в лесах Африки дети ничего не могут изучить, пока им не поставят компьютер? Так?

ПАПА (ошеломленно):

В лесах Африки? При чем тут леса Африки?

МАМА:

Разве тебе нужен компьютер, чтобы читать великую классику?

ПАПА:

Вообще-то я уже так свыкся с «Киндлом»…

Он замечает мамино лицо.

ПАПА:

Но, вообще, нет. Нет, конечно.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Рука стучит в дверь Фрэнка.

ФРЭНК:

Кто там?

ОДРИ (за кадром):

Я!

ФРЭНК:

Да.

Дверь открывается, камера, дергаясь, входит в комнату. Тут целая свалка подросткового барахла. ФРЭНК сидит у окна, играя на приставке «Атари» в игру восьмидесятых годов.

ОДРИ (за кадром):

Про Уругвай можно было на телефоне посмотреть.

ФРЭНК:

Ага.

ОДРИ (за кадром):

Ты просто так лез к папе.

ФРЭНК:

Мне комп нужен.

Камера фокусируется на приставке.

ОДРИ (за кадром):

Где ты ее откопал?

ФРЭНК:

На чердаке.

Раздается стук в дверь, и Фрэнк одним ловким движением набрасывает на приставку кофту, разворачивается на кресле и хватает книгу.

Входит МАМА, осматривается.

МАМА:

Фрэнк, у тебя тут бардак. Надо навести порядок.

Фрэнк пожимает плечами.

МАМА:

Чем ты тут занят?

ФРЭНК:

Да так, ничем.

Он смотрит в камеру.

ФРЭНК:

Все как обычно.


Сейчас на встречах с доктором Сарой я болтаю гораздо больше. Куда больше. Долгое время казалось, что мне, в отличие от нее, нечего сказать. И говорила почти всегда она, а я слушала. (Хотя, по правде сказать, в то время, когда мы познакомились, меня никакое общение особо не интересовало. А если еще честнее, то на первой встрече я даже не вошла в кабинет, так что и не смотрела на нее и не разговаривала.) Но сейчас все поменялось местами. У меня столько всего, о чем я хочу ей рассказать! О Линусе, Натали, о всех своих выходах, о том, как я ехала на автобусе вообще без паники…

– В общем, думаю, все, – заключаю я в конце последнего рассказа. – Я, кажется, готова.

– Готова?

– Вылечилась.

– Да. – Доктор Сара задумчиво постукивает карандашом. – А это означает, что…

– Ну, вы и сами понимаете. Что у меня снова все в порядке. Я нормальная.

– Прогресс, разумеется, есть. Заметный, и я в восторге. Правда в восторге, Одри.

– Это не просто «заметный прогресс», – недовольно говорю я, – я снова в норме. Ну. Практически.

– М-м-м. – Доктор Сара выдерживает паузу вежливости, прежде чем возразить. – Ты еще не вернулась в школу, – отмечает она. – Ты еще ходишь в темных очках. Все еще принимаешь лекарства.

– Ладно, я же сказала «практически». – Во мне вспыхивает гнев. – Что вы такая мрачная?

– Одри, я просто хочу, чтобы ты реалистично посмотрела на вещи.

– Я смотрю!

– Помнишь, я тебе рисовала график? Зигзаг?

– Ну да, но он уже устарел, – говорю я. – У меня вот какой график.

Я встаю, иду к доске и провожу прямую, устремляющуюся вверх, к звездам.

– Вот я. Вниз больше не будет. Только вверх.

Доктор Сара вздыхает.

– Одри, мне очень хотелось бы, чтобы так и получилось. Но у абсолютного большинства людей, столкнувшихся с такой же ситуацией, как твоя, бывают регрессы. И ничего такого в этом нет. Это нормально.

– Так у меня уже бывали регрессы. – Я смотрю на нее с каменным лицом. – Я это уже проходила, ясно? Больше их не будет. Нет.

– Одри, я понимаю, что ты расстроилась…

– Я мыслю позитивно. Что тут плохого?

– Ничего. Но не переусердствуй. Не дави на себя. Есть риск, что от этого может произойти серьезный отскок назад.

– Все со мной нормально, – решительно повторяю я.

– Да, – кивает она. – Но в то же время ты хрупкая. Вообрази себе склеенное фарфоровое блюдо, когда клей еще не совсем застыл.

– Я – блюдо? – язвительно спрашиваю я, но она пропускает мои слова мимо ушей.

– Одри, несколько лет назад у меня была очень похожая на тебя пациентка, на той же стадии выздоровления. И она, вопреки моему совету, решила отправиться в европейский Диснейленд. – Доктор Сара кривит лицо. – Европейский Диснейленд, придумала тоже!

Меня от одной мысли о нем передергивает, но доктору Саре я в этом не признаюсь.

– И что? – не сдержавшись, спрашиваю я.

– Для нее это оказалось чересчур. Пришлось вернуться раньше, чем собиралась. И она решила, что у нее на самом деле ничего не получилось. Настроение стало еще хуже, чем когда-либо раньше, и весь прогресс пошел насмарку.

– Ну, я в Диснейленд не поеду, – говорю я, сложив на груди руки. – Так что.

– Хорошо. Я знаю, что ты девочка разумная. – Доктор Сара смотрит на меня, и у нее кривятся губы. – По крайней мере, характер к тебе вернулся. И в жизни все хорошо?

– И в жизни все хорошо.

– И Линус еще… – Она деликатно делает паузу.

– Линус, – киваю я, – все еще Линус. Он, кстати, привет передавал.

– О. – Доктор Сара как будто удивлена. – И ему тоже передай.

– Он говорит, что вы молодец.

– Ну, – отвечает она, – ему, наверное, то же самое можно сказать. Я бы хотела с этим Линусом познакомиться.

– Только на многое не рассчитывайте, – невозмутимо отвечаю я. – Он мой.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

ДАЛЬНИЙ ПЛАН: ЛИНУС с ФЕЛИКСОМ сидят в саду. Между ними стоит шахматная доска, они как будто играют.

Камера приближается, становятся слышны голоса. Феликс делает ход и победоносно смотрит на Линуса.

ФЕЛИКС:

Шахмата.

Линус ходит.

ЛИНУС:

Шахмата.

Феликс ходит.

ФЕЛИКС:

Шахмата.

Линус ходит.

ЛИНУС:

Шахмата.

Он серьезно смотрит на Феликса.

ЛИНУС:

Хорошую игру ты придумал, Феликс.

Феликс счастливо улыбается.

ФЕЛИКС:

Я знаю.

ЛИНУС:

Повтори, как она называется?

ФЕЛИКС:

Клетки.

Линус старается сохранять серьезное лицо.

ЛИНУС:

Точно, клетки. А почему мы не говорим «клетки», когда делаем ход?

Феликс смотрит на него с жалостью, как на дурачка.

ФЕЛИКС:

Потому что надо говорить «шахмата».

Линус смотрит в камеру.

ЛИНУС:

Все ясно.

В сад выходит МАМА.

МАМА:

Линус! Ты здесь! Чудесно. Ты же знаешь немецкий?

ЛИНУС (настороженно):

Немного.

МАМА:

Отлично! Значит, ты можешь помочь мне разобраться с инструкцией к новой посудомойке. Вся брошюра на немецком. На немецком. Я тебя прошу.

ЛИНУС:

А. Хорошо.

Он встает, Феликс вцепляется ему в ногу.

ФЕЛИКС:

Ли-нус! Играй в клетки!

Тут в сад выходит ФРЭНК, размахивая журналом про игры.

ФРЭНК:

Линус, ты должен это увидеть.

ОДРИ (за кадром):

ЧТО это за семейство? А ну перестаньте пытаться похитить моего парня, все! Ясно?


Доктор Сара сказала, что мне надо побольше общаться с незнакомыми. Жить в своей уютной норке недостаточно, поскольку моя задача – вернуться в большой мир. И вот мы с Линусом сидим в «Старбаксе», и он выбирает, с каким незнакомцем мне заговорить.

Мы в больнице играли во всякие эти дурацкие ролевые игры, которые якобы были направлены на достижение той же цели. Но игры это игры. Чувствуешь себя при этом дебилом. Притворяться, что у тебя «конфликт» с худеньким мальчиком, про которого ты знаешь, что у него начнется приступ паники от одного твоего взгляда, удовольствия мало. Помимо прочего, там были психологи, которые, в случае чего, подсказывали, что говорить, и напоминали: «Одри, следи за языком тела».

Но неважно. В общем, эти ролевые игры – глупость полная, а сейчас – весело. Потому что сначала я, а потом придет очередь Линуса, это все равно что играть в фанты.

– Так, вон тот. – Линус показывает на мужчину, который сидит один за столиком в углу и стучит по клавиатуре ноутбука. Ему за двадцать, у него эспаньолка, серая футболка и крутая кожаная мужская сумка, которые Фрэнк презирает. – Подойди к нему и спроси, есть ли у него вай-фай.

К горлу подкатывает пузырь ужаса, я стараюсь его проглотить. Мужчина увлечен работой. Мне вовсе не кажется, что он будет рад, если его отвлекут.

– Он, по-моему, очень занят. – Я пытаюсь увильнуть. – Может, к кому-нибудь другому? Вон к той старушке? – За соседним столиком сидит миловидная седая женщина, которая нам уже улыбалась.

– Это было бы слишком просто. – Линус непреклонен. – Тебе и говорить ничего не придется, она начнет сама и потом рта не закроет. Иди к тому и спроси про вай-фай. А я тут подожду.

Все мое тело против, но Линус смотрит на меня, так что я принуждаю свои ноги к действию. Каким-то образом я пробираюсь через зал, вот я уже стою перед этим мужчиной, но он на меня так и не посмотрел. Он сидит и печатает с хмурым лицом.

– Мм, добрый день, – выдавливаю я.

Он все хмуро стучит по клавиатуре: тук-тук-тук.

– Извините? – снова пробую я.

Хмурое тук-тук-тук. Он даже не посмотрел на меня.

Мне хочется уйти. Просто ужасно хочется. Но Линус на меня смотрит. И я должна довести дело до конца.

– Извините? – вдруг вырывается так громко, что я чуть не подскакиваю от испуга, и мужчина наконец поднимает голову. – У вас есть вай-фай?

– Что? – Он недоволен.

– Вай-фай? Интернет тут ловится?

– Господи. Я работаю.

– Ага. Извините. Я просто хотела спросить…

– Про вай-фай. Ты что, слепая? Или читать не умеешь? – И он показывает на табличку в углу, на которой написан пароль к Интернету. Мужчина обращает внимание на мои темные очки. – Ты что, правда слепая? Или с отклонениями?

– Я не слепая, – отвечаю я дрожащим голосом. – Я просто спросила. Извините, что побеспокоила.

– Дура сраная. – И он снова принимается стучать по клавиатуре.

У меня на глазах выступили слезы, и я ухожу на ватных ногах. Но задрав подбородок. Я настроена не сдаваться. Возвращаясь за стол, я изображаю типа ухмылку.

– Я справилась!

– А он что сказал? – Линус требует отчета.

– Назвал меня сраной дурой. Слепой и с отклонениями. А в остальном – он само очарование.

Слезы потекли по щекам, и Линус встревоженно уставился на меня.

– Одри!

– Нет, все нормально, – сердито говорю я, – я в порядке.

– Козел, – ругается Линус, глядя на его серую футболку. – Если хочет, чтобы его не беспокоили, нечего сидеть в общественном месте. Ты представляешь, сколько он денег на аренде экономит? Берет один кофе и сидит тут целый час, да еще и ждет, что весь мир будет ходить вокруг него на цыпочках. Если ему нужен офис, пусть платит за офис. Гад.

– Но я свою задачу выполнила, – радостно говорю я. – Теперь твоя очередь.

– Я с ним же поговорю. – Линус встает. – Просто так этот урод не отделается.

– И что ты скажешь? – в ужасе спрашиваю я. Мою грудь стискивает удушающий страх, хотя я даже не знаю, чего испугалась. Я просто не хочу, чтобы Линус туда шел. Я предпочла бы уйти. – Сядь, – умоляю я, – Давай прекратим эту игру.

– Игра не окончена. – Подмигнув мне, Линус направляется к угловому столику со стаканчиком кофе.

– Привет! – говорит он детским голоском, да так громко, что на него полкафе оборачивается. – Это «Эппл Мак», да?

Мужчина поднимает голову, словно не веря, что его снова отвлекли.

– Да, – коротко отвечает он.

– А можете рассказать, чем «Эппл Мак» лучше других компьютеров? – спрашивает Линус. – Я хочу что-нибудь купить. Эта модель хорошая? Наверняка. – Он садится напротив мужчина. – Можно мне?

– Слушай, я занят, – рявкает мужчина. – Не мог бы ты сесть где-нибудь еще?

– Вы тут работаете?

Мужчина молча печатает, Линус подается вперед.

– Вы работаете? – сиреной вскрикивает он.

– Да! – Мужчина сердито смотрит на Линуса. – Работаю.

– Мой отец в офисе работает, – простодушно отвечает он. – У вас тоже есть офис? Чем вы занимаетесь? Можно я буду за вами всюду ходить? Может, вы придете к нам в школу и выступите? Ой, у вас кофе кончился. Еще один брать будете? Вы капучино пили? Я люблю флэт уайт. Хотя не знаю, почему он так называется. Вы не посмотрите в Интернете?

– Слушай, – мужчина громко захлопывает ноутбук, – мальчик. Я работаю. Ты не мог бы сесть за другой столик?

– Но мы же в «Старбаксе», – удивляется Линус. – Тут можно сидеть где захочешь. Это не запрещается. – Он машет рукой работнице, которая собирает с соседних столиков пустые стаканчики. – Извините, мне можно сидеть, где я захочу? В «Старбаксе» такие правила?

– Конечно, – с улыбкой отвечает она. – Где хотите.

– Слышали? Где захочу. К тому же у меня кофе есть, а у вас нет. Вы уже допили. Погодите. – Он отдает работнице пустой стаканчик. – Вот, видите? – говорит он мужчине. – Вы вообще уже закончили. Так что берите еще один или идите.

– О боже! – Мужчина вот-вот взорвется. Он засовывает ноутбук в сумку и встает.

– Дети сраные, – бормочет он себе под нос. – Ужас.

– Ну, пока, – невинным голоском говорит Линус, – удачи в козлиной жизни.

Поначалу мне даже кажется, что незнакомец ударит Линуса по голове – но он, разумеется, этого не делает. Просто с недовольным видом выходит. Линус встает и вновь усаживается передо мной со своей апельсиновой улыбкой на лице.

– Боже, – говорю я на выдохе. – Невероятно.

– В следующий раз это будешь делать ты.

– Я бы не смогла.

– Смогла бы. Это прикольно. – Линус потирает руки. – Давай.

– Хорошо, выбирай следующего, – с воодушевлением говорю я.

– Спроси у баристы, есть ли у них маффины с мятой. Вперед. – Он подзывает девушку, и она, улыбаясь, подходит. Я даже не успела понять, нервничаю ли я.

– Скажите, у вас есть мятные маффины? – интересуюсь я, переняв невинный детский голосок Линуса. Почему-то подражая ему, я чувствую себя сильнее. Я уже не я, не Одри, а какой-то другой персонаж.

– К сожалению, нет. – Девушка качает головой.

– Но я видела их на сайте, – не сдаюсь я. – Точно. Мятные, с шоколадной серединкой. И с такой посыпочкой?

– Там сверху мятные колечки Поло, – серьезным тоном поддакивает Линус, а я чуть не теряю лицо от смеха.

– Нет. – Официантка озадачена. – Впервые об этом слышу.

– Ну ладно, – вежливо говорю я, – спасибо. – Она уходит, а я улыбаюсь Линусу, испытывая некоторое опьянение. – Я это сделала!

– Ты с кем угодно можешь заговорить, – кивает он. – В следующий раз можно взять с собой ящик, ты влезешь на него и произнесешь речь.

– Классная идея! – соглашаюсь я. – Давай соберем тысячу человек.

– Значит, линия идет вверх. Мисс Одри несется к звездам. – Я рассказала Линусу о графике зигзагом и без зигзага. Даже нарисовала и все дела.

– Однозначно. – Я чокаюсь с ним стаканчиком. – Мисс Одри несется к звездам.


Это подтверждает мои слова: я свой прогресс контролирую. Я. Если я хочу прямую линию, будет прямая.

Так что на следующей встрече с доктором Сарой я несколько привираю, расставляя галочки в анкете.

Каждый день я испытываю волнение. Совершенно неверно.

Волнение сложно контролировать. Совершенно неверно.

Доктор Сара с изумлением смотрит на мои ответы.

– Ну. Заметные улучшения!

– Вот видите? – немедленно отвечаю я. – Видите?

– Одри, а ты понимаешь, за счет чего тебе стало настолько лучше на этой неделе? – с улыбкой спрашивает она. – Просто в жизни все хорошо? Или есть что-то еще? Может, какие-то перемены?

– Не знаю. – Я с невинным видом пожимаю плечами. – Особенно вроде ничего не изменилось.

Это тоже вранье. Кое-что изменилось: я перестала принимать лекарства. Я достаю таблетки из блистера и складываю их в смятый конвертик. (Не выбрасываю в унитаз, чтобы химией воду не загрязнять.)

И знаете что? Я не замечаю никакой разницы. И это лишь подтверждает, что они мне не нужны.

Я никому не сказала. Ясное дело, потому что все психанули бы. Я собираюсь выждать примерно месяц, а потом скажу как ни в чем не бывало: «Вот видите?»

Иногда мне кажется, что все хотят, чтобы я не выздоравливала. Но я им покажу. Маме, папе, доктору Саре, всем.

– Говорю же я вам, – заявляю я доктору Саре, – что я готова. Поправилась.


Маму обуяло желание наводить порядок. Она носится по дому, все убирает и кричит: «Чьи это кроссовки? Что они здесь делают?» – и мы все прячемся в саду. То есть я, Фрэнк, Линус и Феликс. Сегодня все равно тепло, тут хорошо, мы сидим и любуемся цветочками.

Раздается шелест листвы, и из-за куста, за которым мы прятались, появляется папа.

– Привет, – говорит Фрэнк, – решил присоединиться к альянсу бунтарей?

– Фрэнк, кажется, твоя мать хочет тебя видеть, – объясняет папа.

Твоя мать. Расшифровка: Я к ее новейшему безумному плану отношения не имею, меня не вините.

– Зачем? – Его сердитый взгляд не обещает ничего хорошего. – Я занят.

– Чем занят? За кустом прячешься? – Я фыркаю от смеха.

– Ты вызывался помочь? – продолжает папа. – Готовить для праздника Эйвонли? Кажется, они начинают.

– Я не вызывался, – гневно отвечает Фрэнк. – Не вызывался. Меня вынудили. Это эксплуатация.

– Какой ты добрый, – подмечаю я, – всегда рад помочь товарищу.

– Я что-то не заметил, чтобы ты товарищам помогала, – дерзит в ответ брат.

– Я помогу, – говорю я, пожав плечами. – Что мне, трудно, что ли, несколько бутеров сделать?

– И что это за тема с «товарищем»? – не сдается Фрэнк. – Что за сексизм. Какая же ты, Одри.

– Это просто выражение такое.

– Сексистское.

– Кажется, пора идти, – перебивает нас папа. – А то мама встала на тропу войны.

– А я буду развлекать Линуса, – говорит брат, не пошевелившись. – Своего гостя. Вы что, хотите, чтобы я гостя бросил?

– Он мой гость, – возражаю я.

– Я первый начал с ним дружить, – злится Фрэнк.

– Да мне все равно пора идти, – дипломатично говорит Линус. – На тренировку по водному поло.

Линус уходит, а мама кричит:

– Крис! Фрэнк! Вы где? – ужасным голосом с подтекстом «вы мне потом за это заплатите», и мы все понимаем, что прятаться смысла уже нет. Фрэнк плетется в дом с видом приговоренного, а я принимаюсь дышать поглубже, потому что я как-то на взводе.

Ну, то есть все в порядке. Не паника, ничего, просто немного…

Нервно как-то. Не знаю почему. Наверное, просто в себя прихожу после того, как несколько месяцев пихала в себя эту химию. Да и когда я последний раз чувствовала себя нормально?

На кухне полно всякого народа. На одной старушке какой-то древний фиолетовый костюм и, очевидно, парик. Одна дама среднего возраста в сандалиях и с косичками. Пухлая парочка в толстовках с эмблемой церкви Святого Луки. И седой мужчина на инвалидном скутере.

Скутер вообще-то довольно крутой. Но он как-то всем мешает.

– Так! – Мама входит и хлопает в ладоши. – Всем добро пожаловать, спасибо, что пришли. Праздник начинается в три. Я купила много продуктов… – Она начинает выкладывать все из пакетов на кухонный стол: помидоры, огурцы, салат, хлеб, курицу, ветчину. – Сделаем бутерброды, рулеты… еще у кого-нибудь есть идеи?

– Сосиски в тесте? – говорит толстушка.

– Ага. – Мама кивает. – Купить или сделать?

– А-а… – Женщина сбита с толку. – Не знаю. Но людям они нравятся.

– Просто у нас нет сосисок в тесте. И сосисок. Так что…

– Жаль, – продолжает толстушка. – Людям они нравятся.

Ее муж кивает.

– Да.

– Все любят сосиски в тесте.

Мама несколько напрягается.

– Может, в следующий раз, – бодро говорит она. – Давайте дальше. Бутерброды с яйцом?

– Мама! – в ужасе восклицает Фрэнк. – Бутеры с яйцом – гадость.

– А мне нравятся, – защищается мама. – Кто-нибудь еще любит бутерброды с яйцом?

– Прекрасная моя, мне кажется, мы сможем приготовить что-нибудь получше, – перебивает маму мужской голос, и мы все поворачиваемся в его сторону. В кухню входит парень, которого мы раньше не видели. Ему уже за двадцать. Он брит налысо, в одном ухе шесть сережек, и на нем поварской костюм.

– Я Эди, – объявляет он. – Внук Дерека Гоулда, который только недавно поселился в Эйвонли. Он рассказал мне об этом празднике. Что будем делать?

– Вы шеф-повар? – спрашивает мама, широко распахнув глаза. – Профессионал?

– Я работаю в ресторане «Фокс-энд-хаунд». У меня времени час. Это все, что у вас есть? – Он принимается вертеть в руках мамины продукты. – Думаю, можем сделать хорошенькую начинку для рулетов, может, вальдорфский салат, может, пожарить фенхель и добавить к нему лимонно-эстрагоновую заправку…

– Молодой человек, – дама в фиолетовом начинает махать рукой у него перед лицом, – а как в такую погоду сохранить салаты свежими?

Эди удивлен.

– Я взял с собой охлаждающие контейнеры из паба. Тридцать штук. И еще всякое. Завтра вернете.

Дама в фиолетовом удивленно хлопает глазами.

– Охлаждающие контейнеры? И еще всякое? Да вы ангел!

– Но проблемо. Ладно, значит, готовим рулет с вальдорфским салатом, с мексиканской фасолью, пару салатов…

– А нельзя ли как-то использовать яйца? – сконфуженно спрашивает мама. – А то я купила столько яиц для бутербродов, а их, похоже, никто не хочет.

– Испанский омлет, – немедленно реагирует Эди. – С чоризо и чесноком, обжарим сладкого лука, подадим треугольничками…

Я обожаю испанский омлет. Этот чувак такой классный!

– Я еще кучу перца купила, – с энтузиазмом говорит мама и подает ему один. – Можно и его использовать?

– Да, просто отлично.

Эди берет у мамы перец, вертит его в пальцах. Затем достает из рюкзака набор ножей, аккуратно уложенных в чехлы. Сгорая от любопытства, мы наблюдаем за тем, как он берет разделочную доску со стола и начинает нарезать перец.

Бог мой, ни разу не видела, чтобы это делали так быстро.

Все изумленно смотрят на него. Даже Фрэнк. Я бы сказала, что особенно Фрэнк. Когда Эди заканчивает, все начинают аплодировать, один Фрэнк стоит неподвижно, с круглыми как блюдца глазами.

– Так, ты, – Эди замечает его, – будешь нарезать.

– Но, – сглотнув, отвечает брат, – я не умею.

– Я тебя научу. Тут ничего сложного. – Эди осматривает Фрэнка с ног до головы. – Ты что, в этом будешь работать? А фартука нет?

– Найду, – поспешно отвечает он, а я чуть не ржу. Фрэнк наденет фартук?

Эди уже роется в маминых шкафчиках, вываливая продукты на стол.

– Я сейчас составлю список того, что нужно докупить, – объявляет он. – Пармезан, побольше чеснока, харисса… кого назначить гонцом? – Он смотрит на меня. – Милая девушка в темных очках. Хочешь быть гонцом?


Ходить по магазинам я теперь нормально могу.

Ну, то есть это не всегда легко. Еще приходится иметь дело с допотопным мозгом, который вдруг включается, когда этого меньше всего хочется. В последнее время иногда ни с того ни с сего меня охватывает приступ паники, что меня бесит. Я-то думала, что уже избавилась от этого.

Но я поняла, что с этой частью мозга надо не бороться, а просто терпеть. Слушать его и отвечать типа: «Ну да, да». Как будто слушаешь четырехлетку. Я начала считать, что это мой внутренний Феликс. Он появляется абсолютно внезапно, несет чушь, и нельзя позволять ему портить тебе жизнь. Если мы дали бы Феликсу волю, нам всем пришлось бы носить костюмы супергероев с утра до вечера и питаться одним мороженым.

Но если Феликсу противостоять, он будет лишь выть, визжать, устраивать истерику и беситься все больше и больше. Так что надо просто выслушать его вполуха, а потом продолжать заниматься своими делами.

То же самое и с допотопным мозгом.

Так что, внезапно застыв от ужаса у входа в супермаркет, я натянуто улыбаюсь и говорю ему: «Попытка засчитана». Прямо вслух, и выдыхаю на счет двенадцать. (Это понижает уровень углекислого газа в мозгу и немедленно успокаивает. Попробуйте, если не верите.) Затем я медленно вхожу, изо всех сил стараясь сделать вид, будто меня абсолютно не беспокоит, что думает это допотопное создание.

И знаете что? Как будто работает.


Вернувшись домой с двумя пакетами покупок, я замираю от удивления. Фрэнк стоит у стола и что-то режет.

На нем мамин фартук, в руках – незнакомый мне нож, и он научился орудовать им, словно крутой повар. Раз-раз-раз. Очень быстро. Он раскраснелся и ушел с головой в свое занятие. То есть он даже не замечает, что я на него смотрю, и совершенно не острит.

– Прекрасно! – Увидев меня, Эди выхватывает пакеты. – Достаем чеснок. – Понюхав, он потирает его кожицу. Прекрасно. Так, Фрэнк, порежь мелко. Весь.

– Да, шеф, – не переводя дыхания говорит он и берет чеснок.

Да, шеф?

Да, шеф?

Так, что с моим братом?

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера входит в кухню, ФРЭНК сидит за папиным ноутбуком.

ОДРИ (за кадром):

Итак, сегодня состоялся праздник дома престарелых. Все прошло нормально. Вот что я выиграла в лотерею.

Рука тянется к розовому пушистому чехольчику для туалетной бумаги, который лежит на кухонном столе.

ОДРИ (за кадром):

Его на туалетную бумагу надевают. Доводилось ли вам видеть что-нибудь более мерзкое?

Она кладет его обратно на стол.

ОДРИ (за кадром):

Но еда всем очень понравилась. То есть все распродали минут за пять, и даже мэр ее в своей речи упомянул.

Камера фокусируется на Фрэнке. Он смотрит ролик на Ютюбе, в котором шеф-повар что-то режет.

ФРЭНК:

Как думаешь, мама купит мне ножи? В смысле, нормальные ножи?

ОДРИ (за кадром):

Не знаю. Сколько они стоят?

Фрэнк открывает новое окно.

ФРЭНК:

Вот этот набор – 650 фунтов.

ОДРИ (за кадром):

Ого. Что-то сомневаюсь.

ФРЭНК:

Но нужны хорошие ножи. Эди разрешил мне зайти в паб, еще чему-нибудь поучиться. Надо только будет там посуду помыть, и после этого он меня научит.

Он поднимает лицо – оно такое оживленное.

ОДРИ (за кадром):

Круто!

ФРЭНК:

А еще он работает паяльной лампой. Курицу опаляет.

ОДРИ (за кадром):

Ого. Ну, готовит он вкусно. Все об этом только и говорили.

ФРЭНК:

Для вальдорфского заправки не хватило. Эди так сказал.

ОДРИ (за кадром):

Мне показалось нормально.

Камера выходит из кухни в сад и останавливается в дверях. Мы видим МАМУ с ПАПОЙ, они стоят у домика Феликса и тихо беседуют. У мамы в руках письмо, которым она яростно размахивает у папы перед лицом.

МАМА:

Поверить не могу, что они об этом просят.

ПАПА:

Энн, не принимай это на свой счет.

МАМА:

Как? Как у них смелости хватило? Даже наглости?

ПАПА:

Согласен. Это бред.

МАМА:

Это просто чудовищно! Ты хоть понимаешь, какой вред они могли нанести Одри? Я напишу сегодня этой женщине, скажу ей все, что я думаю, и…

ПАПА:

Я отправлю.

МАМА (яростно):

Ну, я в сторонке стоять не буду. И ты, Крис, НЕ будешь меня редактировать.

ПАПА:

Напишем вместе. Слишком уж враждебными быть тоже плохо.

МАМА:

Слишком враждебными? Ты что, смеешься?

ОДРИ (за кадром):

О чем речь?

Родители изумленно оборачиваются.

ОДРИ (за кадром):

Что происходит?

МАМА:

Одри!

ПАПА:

Ничего страшного, детка.

МАМА:

Тебе беспокоиться не о чем. На празднике весело было, да?

Возникает пауза, камера изучает взволнованные лица родителей, затем выхватывает крупным планом мамину руку, вцепившуюся в письмо.

ОДРИ (за кадром, медленно):

Да, было ужасно весело.


На что они смотрели? На что?

Я вообще ничего не понимаю. Я раньше никогда не видела родителей такими. Они так старались утаить от меня, о чем разговаривали, я бы сказала даже агрессивно. Мама на меня почти рявкнула.

В общем, они не хотят, чтобы я узнала хоть что-то.

Я в растерянности. Я даже не могу предположить никакие гипотезы и потом их опровергнуть, потому что у меня нет никаких идей на этот счет. Может, это как-то связано с доктором Сарой? Больше ничего в голову не приходит. Может, она предложила какое-нибудь дурацкое экспериментальное лечение, чем разозлила родителей?

Но доктор Сара бы так не сделала. Она бы со мной так не поступила. Да? И родители не стали бы про нее говорить «они».

В тот же день за ужином я снова подняла эту тему, и родители были готовы мне голову откусить.

– Ничего такого, – говорит мама, сердито и слишком быстро поедая пасту. – Ничего такого.

– Правда, мам.

– Одри, тебе не нужно знать все на свете.

Когда я это слышу, мне вдруг становится страшно – может, мама заболела? Может, в семье грядет какая-то беспощадная серьезная трагедия, и она хочет это скрыть?

Нет, она говорила «нанести вред Одри». А еще «они». Так что в деле замешаны какие-то «они», кто бы это ни был.


Позднее мама с папой закрылись в папином кабинете часа где-то на два, и когда наконец вышли оттуда, мама сказала: «Ну вот, дело сделано». Вокруг нее словно повисло мрачное облако самодовольства. Я так понимаю, она написала, что хотела.

Папа объявляет, что собирается на короткий поединок с Майком, с которым они играют в сквош, а мама – принять ванну. Дождавшись, когда она уходит включить воду, я подъезжаю к Фрэнку, который сидит у себя в комнате и слушает музыку в айпаде.

– Фрэнк, ты сможешь открыть папин почтовый ящик? – тихо спрашиваю я.

– Да. А что?

– Давай посмотрим. Сейчас же.

Судя по тому, как ловко у него получается, брат делает это уже не первый раз. Он даже знает папин чудной пароль, который представляет собой нелепый набор букв и цифр.

– Ты часто в него заглядываешь? – любопытствую я, усевшись на краешке офисного кресла.

– Время от времени.

– А он в курсе?

– Нет, естественно. – Брат открывает пару писем от какого-то Джорджа Стаурхеда. – Я нарыл кое-что любопытное. Ты знаешь, что он в прошлом году пытался сменить работу?

– Нет.

– Послал резюме, но его не взяли. Хотя его друг Аллан считает, что у той компании куча проблем, так что отцу скорее повезло.

– Гм… – Я ненадолго задумываюсь. – Но это не особо интересно.

– Лучше, чем курсовая по географии. Кстати, мне планируют устроить праздник-сюрприз на день рождения, так что делай вид, что ты не в курсе.

– Фрэнк! – вскрикиваю я. – Зачем ты мне это сказал.

– Не говорил. – Он проводит пальцами по губам. – Я ничего не говорил. Ладно, а сейчас-то мы что ищем?

– Не знаю. Какое-нибудь письмо, где мама изливает свою злобищу.

Фрэнк делает очень смешное лицо, и я хихикаю, не сдержавшись.

– А поконкретнее не можешь?

– Ну… не знаю. Это меня касается. Поищи по «Одри».

Брат опять корчит смешное лицо.

– Одри, да тут половина писем о тебе. Ты что, не в курсе? Ты у нас № 1 в семейной повестке дня.

– Ой. – Я ошеломленно смотрю на него, не зная, что на это сказать. Я бы не хотела быть № 1 в повестке дня.

– Наверняка оно. – Фрэнк открывает недавно отправленное письмо с темой «Ваша просьба».

Когда появляется текст, я сразу смотрю вниз – письмо подписано именами обоих родителей.

– О боже, – фыркает Фрэнк, – мама реально наехала.

– Ш-ш! Дай прочитаю!

Я всматриваюсь через его плечо.

Уважаемая миссис Лоутон!

Мы в шоке и ужасе. В первую очередь от того, что Вы осмелились писать напрямую нашей дочери Одри, да еще и в совершенно непотребном тоне. Во-вторых, сама Ваша дерзкая просьба. Нам очень жаль, что у Вашей Иззи проблемы, но Вы просто сошли с ума, если думаете, что Одри захочет с ней встретиться. Вы хоть помните, что произошло? Что Ваша дочь (и не она одна) преследовала нашу? Вы в курсе, что с тех пор Одри так и не вернулась в школу и несколько недель пролежала в больнице?

Нам нет никакого дела, хочет Ваша Иззи извиниться или нет. Это может нанести еще больший ущерб нашей дочери, и мы не намерены рисковать.

До свидания.

Энн и Крис Тернер.

– Кто такая Иззи? – интересуется брат. – Одна из тех?

– Да. – Ко мне снова возвращается это неприятное, отравляющее чувство. Просто от одного имени «Иззи».

– Поверить не могу, что она захотела меня видеть, – говорю я, уставившись на текст. – После всего этого.

– Ну, они же отказались. Так что все нормально.

– Нет.

– Нормально! Мама с папой за тебя постоят. Ты не обязана ни с кем встречаться. Одри, ты можешь даже в школу не возвращаться. Можешь, блин, что захочешь делать. Неужели ты не ценишь своих преимуществ? – Фрэнк открывает другое письмо. – Не ценишь, да? Упускаешь возможности.

Я его едва слушаю. В голове вихрем кружатся мысли. Которых я и сама не понимаю. И не хочу, чтобы они были.

Не отдавая себе отчета, я скрючилась на полу и закрыла голову руками. Все силы уходят на мыслительный процесс.

– Оди? – Брат это заметил. – Оди, что такое?

– Ты не понимаешь, – говорю я. – Когда я это прочла, когда все узнала, все стало ненормально.

– Почему?

– Потому…

Я даже сказать не могу. Слова есть в голове, но мне это не нравится. Я не знаю, почему они пришли. Но они не уходят.

– Может, мне надо с ней встретиться, – напрягшись, продолжаю я. – Может, надо встретиться.

– Что? – Фрэнк просто в ужасе. – Зачем?

– Не знаю. Потому что… Я не знаю. – Я хватаюсь за голову. – Не знаю.

– Дерьмовая идея, – объявляет брат. – Это все равно что звать гадости в свою жизнь. Оди, тебе и так до фига выпало. Ни к чему усугублять. Кстати, у папы есть ссылка на тест «Кто ты из Симпсонов», – добавляет он. – Ты должна его пройти. Где он тут… – Фрэнк щелкает мышью по ярлыкам рабочего стола наобум. – Он у нас вообще-то довольно прикольный…

– Прекрати. Мне надо подумать.

– Ты слишком много этим занимаешься. Вот в чем твоя проблема. Просто переставай думать. – Фрэнк замирает. – Ой. Черт. Что я наделал. Ты видела?

– Нет.

– Я, кажется, документ стер. Упс. – Брат неистово жмет на кнопку мыши. – Ну же, гад, верни его. Слушай, только не признавайся папе, ладно? Если я что-то испортил, то он будет неистовствовать

Фрэнк продолжает что-то говорить, но я его даже не слышу и выхожу из комнаты. В голове кружится, сердце колотится, все кажется каким-то нереальным.


Попросить прощения. Я и представить не могу, чтобы Иззи попросила у меня прощения. Я вообще с трудом представляю, чтобы она говорила. Она никогда не была среди них заводилой. Она лишь слушалась и поддакивала Таше. Если говорить по правде, Таше подыгрывали все в классе. Пока я жертва, их не тронут. Даже Натали перестала за меня заступаться…

Нет. Хватит. Натали перепугалась. Я с ней только-только наладила отношения. Все нормально.

А страшная на самом деле Таша. От нее меня бросает в дрожь. Она умная, способная, целеустремленная, красивая – спортивного телосложения с квадратной челюстью. И учителя ее обожали. Просто обожали. Ну, пока не узнали правду и все такое.

Я много об этом думала. И решила, что она так развлекалась. Ну, понимаете. Просто могла себе позволить.

По моей теории, Таша когда-нибудь станет победителем. Каким-нибудь суперрекламщиком, будет продавать публике чужое мнение, заставляя всех в него поверить, упорно, неумолимо и очень вдохновенно. Из тех, кто умеет рекламировать так, что вы даже не заподозрите, что это реклама, и вы поддадитесь и будете делать то, что она захочет. Она будет использовать других, а потом выбрасывать. Все, кому она улыбнется, будут зачарованы и обратятся в ее веру. А те, кто ее ненавидит, чувствуют себя использованными и сломленными, но кому до них есть дело?

Если хотите настоящую правду, в которой вообще-то ни один взрослый не признается, наверное, весь этот опыт только поможет ей в жизни. Это был самый сложносочиненный школьный проект, который только можно представить. Инновационный. Длительный. Если бы его занесли в аттестат о среднем образовании, «Творческий подход к тому, как изводить Одри», она получила бы пятерку с плюсом и прекрасные рекомендации.

Ну да, в итоге ее исключили. Но это же мелочь, так?

В конце концов я понимаю, что пока не выскажусь, не успокоюсь. Поэтому я спускаюсь по лестнице, времени уже больше одиннадцати, я должна бы уже спать, а мама с папой заваривают на кухне травяной чай.

– Мам, я прочитала твое письмо и считаю, что мне надо встретиться с Иззи, – говорю я.

Вот так.


Мама запретила. Папа – тоже.

Мама вообще взбесилась. Ну, то есть, как она сама говорила, ее вывела из себя миссис Лоутон, но казалось, что она больше злится на меня – судя по тому, как она постоянно возвращалась к одной и той же теме.

Я понимаю, что читать личную переписку – это чересчур.

И понимаю, что родителям приходится решать серьезные вопросы, и это будет сложно делать с учетом риска, что я буду постоянно заглядывать в их почтовый ящик.

Я что, хочу, чтобы они повесили замки на все двери? (Нет.)

Я что, хочу жить в семье, в которой нет никакого доверия? (Нет.)

Погоди, или это сделал Фрэнк? Брат тебе помогал? (Молчание.)

У мамы побелели ноздри, вены на лбу запульсировали, а папа был мрачен, жутко мрачен, как никогда, и они были совершенно непреклонны насчет того, что встреча с Иззи – это абсолютно исключено.

– Одри, ты очень хрупкая, – повторяла мама. – Ты как фарфор, который только что склеили.

Это она от доктора Сары подцепила.

Они что, у меня за спиной разговаривают? Раньше мне такая возможность в голову не приходила. Хотя я могу тупить.

– Милая, я понимаю, что ты ожидаешь какого-нибудь катарсиса, что ты тоже выскажешься, и она все поймет, – говорит папа, – но в жизни так не бывает. Я за свою жизнь достаточно говнюков повидал. До них никогда не доходит, что они говнюки. Никогда. Что бы ты ни говорил. – Он поворачивается к маме: – Помнишь Иана? Моего первого босса? Вот был гад. Как был, так и останется.

– Я высказываться не собираюсь, – отмечаю я. – Это ей хотелось извиниться.

– По ее словам, – мрачно говорит мама. – По ее словам.

– Расскажи, зачем тебе это? – продолжает папа. – Объясни.

– Тебе нужны ее извинения? – спрашивает мама. – Можем предложить ей письмо написать.

– Дело не в этом. – Я нервно встряхиваю головой, словно чтобы утрясти мысли, чтобы они обрели смысл. Проблема в том, что я не могу этого объяснить. Я сама не понимаю, почему мне этого захотелось. Разве только чтобы кое-что доказать. Но кому? Себе? Иззи?

Доктор Сара не в восторге, когда речь заходит об Иззи или Таше или ком еще. И всегда такая: «Одри, тебе не нужно чужое одобрение», «Ты не отвечаешь за чужие чувства», «Меня эта Таша уже утомила, давай сменим тему».

Она даже дала мне книгу, посвященную нездоровым отношениям. (Я чуть в голос не рассмеялась. Что, бывают более нездоровые, чем у нас с Ташей?) Там говорилось, как важно быть сильным, остановить оскорбления и не подстраиваться постоянно под неприятных людей, а выделяться из их среды и быть крепким, как здоровое дерево. А не обрубленное, покосившееся, созависимое и жертвенное. Или какие там еще эпитеты.

Все это, конечно, прекрасно. Но Иззи, Таша и остальные все равно еще постоянно вертятся у меня в голове. Оттуда они не выселились. Возможно, этого никогда и не произойдет.

– Если я этого не сделаю, у меня навсегда останется неотвеченный вопрос, – наконец произношу я. – Который будет всю жизнь меня беспокоить. Смогла ли бы я? И изменило ли бы это что-нибудь?

Родителей это не убедило.

– Да так можно о чем угодно спросить, – возражает мама. – Смогла ли бы ты спрыгнуть с Эмпайр-стейт-билдинг? Ну, возможно, что и да.

– Жизнь слишком коротка, – твердо добавляет папа. – И надо двигаться дальше.

– Я пытаюсь двигаться дальше. Это – один из шагов!

Я перевожу взгляд с одного лица на другое и понимаю, что мне их никогда не переубедить. Что бы я ни сказала – никогда.


Так что я иду к брату. Который тоже считает, что идея плохая, разница лишь в том, что после примерно пятиминутного обсуждения он говорит, пожав плечами: «Твоя жизнь, тебе решать».

Папа сменил пароль к почтовому ящику, но Фрэнк быстро нашел в его «Блэкберри» заметку с названием «Новый пароль» (бедный папа, не стоило ему вот так оставлять телефон без присмотра). Мы заходим в почту. Я собиралась написать сама, но Фрэнк берет дело в свои руки, и, честно говоря, у него выходит очень похоже на папу.

– Ты слишком много его писем прочитал, – благоговейно говорю я, оценив, что он написал. – Потрясающе!

– Говно вопрос, – отвечает Фрэнк, но видно, что и он собой доволен. И совершенно заслуженно. Его письмо – настоящее произведение искусства. Вот оно:

Уважаемая миссис Лоутон!

Прошу прощения за вчерашнюю вспышку гнева. Можете себе представить, что я испытала шок, получив Ваше письмо, и, возможно, отреагировала слишком импульсивно.

Мы обдумали ситуацию, и Одри очень хотела бы встретиться с Иззи и выслушать ее. Предлагаем назначить встречу на 15.00 в следующий четверг, 14-го числа, в «Старбаксе».

Прошу на письмо не отвечать, потому что компьютер капризничает. Лучше подтвердите, отправив смс по номеру 079986435619.

С наилучшими пожеланиями,

Энн Тернер

Это мой новый номер мобильника. После отправки Фрэнк удаляет письмо, в том числе и из Корзины, так что мы в безопасности.

Но тут вдруг меня охватывает страх. Что я делаю? Блин, что я делаю? Пульс учащается, руки скручиваются в узлы.

– Пойдешь со мной? Пожалуйста? – непроизвольно говорю я, брат поворачивается и пристально смотрит на меня. Я отворачиваюсь, но потом все же украдкой снова бросаю на него взгляд. Он тоже выглядит взволнованно, словно и до него вдруг дошло, что мы наделали.

– Оди, ты уверена, что хочешь идти?

– Да. Да. – Я киваю и киваю, словно чтобы убедить в этом саму себя. – Да. Я сделаю это. Мне просто нужна небольшая моральная поддержка. Чтобы ты пошел со мной. И Линус.

– Как три мушкетера.

– Типа того.

– А ему ты сказала?

– Нет, мы попозже в парке встречаемся. И я расскажу.


В парке мне становится нехорошо. Как бывало раньше, страшно. Все начинают казаться роботами, которые за мной охотятся, и во всем парке в воздухе висит ощущение угрозы и ужаса. Моему допотопному мозгу все это всерьез не нравится, он бы вообще предпочел забраться под куст.

Но я в кусты не полезу, твердо говорю я. И я не слушаю допотопных советчиков. Хотя от страха меня уже мутит, странными волнами накатывает головокружение, но мне все же удается идти по парку, словно я нормальная. Линус сидит на скамейке. Когда я вижу апельсиновую дольку его улыбки, широкой и счастливой, которая появляется на его лице просто оттого, что он увидел меня, у меня возникает ощущение, что мой допотопный мозг погладили, сказали, что все хорошо, и велели успокоиться.

(Я Линусу о своем допотопном мозге не рассказывала. То есть что-то вы своему парню говорите, а что-то держите строго при себе, чтобы совсем уж психопаткой не показаться.)

– Привет, Ревень.

– Привет, Апельсиновая долька. – Я касаюсь его руки, и мы символически касаемся друг друга губами.

– Так, – начинает Линус, – у меня уже готово. Подойди вон к тому мужику и спроси, вегетарианцы ли утки. – Он показывает на пожилого мужчину, который кидает уткам булку.

– Вегетарианцы ли утки?

– Конечно нет, дурында, они червей едят. Давай. – Он толкает меня в плечо, и я с ухмылкой поднимаюсь. У меня все пульсирует от жути, но я вынуждаю себя завязать этот разговор на тему уток. Затем возвращаюсь на нашу скамейку и отправляю Линуса к французским туристам – спросить, в какой стране мы находимся.

Линус – эксперт. Просто эксперт. Он испуганно сообщает этим французам, что собирался в Швецию и, видимо, сбился с пути, и они все начинают смотреть на карты и в телефоны и говорить ему: «Angleterre![11] А-а-англия!», и показывать на красные автобусы, которые каждые пять секунд проезжают мимо парка.

– Ах, Англия, – наконец говорит Линус, они яростно кивают и подтверждают: «D’accord! Grande Bretagne![12] А-а-англия!» Наконец они отходят, все еще что-то лепеча и оглядываясь на Линуса. Наверное, будут обсуждать его до конца поездки.

– Так, – говорит Линус, вернувшись ко мне. – Иди вон к нему и спроси, есть ли у него кокосовое. – Он указывает на продавца мороженого, который торгует тут каждое лето, сколько я себя помню.

– Нет у него кокосового.

– Я в курсе. Поэтому и такой вопрос.

– Слишком просто, – с гордостью отвечаю я. – Придумай что-нибудь другое.

– Не хочу, – лениво говорит он. – Дуй к мороженщику.

Я подхожу к его лотку, спокойно выжидаю, когда подойдет моя очередь.

– Скажите, кокосовое есть?

Я знаю, что он скажет. Я задавала ему этот вопрос каждый год лет с восьми, и ни разу не было…

– Сегодня есть. – Мороженщик подмигивает, а я тупо таращусь на него.

– Простите?

– Кокосовое мороженое для юной леди, – церемонно говорит он. – Только сегодня. Только для вас.

– Что? – Я хлопаю глазами, не веря своим ушам, а он накладывает мороженое в огромный рожок. – Это кокосовое?

– Только для вас, – повторяет он, вручая мне мороженое. – И с шоколадной крошкой для молодого человека. – Мороженщик подает мне второй рожок. – Уже оплачено.

– Я так люблю кокосовый вкус, – зачарованно говорю я. – Но у вас его никогда нет.

– Он так и сказал. Твой молодой человек. Попросил сделать исключение.

Я поворачиваюсь вокруг своей оси, Линус смотрит на меня – улыбка еще шире обычного.

– Спасибо, – говорю я продавцу. – Большое.

Вернувшись к Линусу, я раскидываю руки, стараясь не уронить мороженое, и целую его.

– Невероятно! – Я отдаю ему его рожок и лижу свое мороженое. Божественный нектар. На всем свете нет ничего вкуснее кокоса. – Боже мой.

– Вкусно?

– Как я его люблю. Как люблю.

– Как и я, – говорит Линус, поедая свое мороженное, – тебя.

И до меня доходит.

Как и я тебя.

В парке ярко светит солнце, крякают утки, визжат дети, но я перестала замечать что-либо, кроме его лица. Каштановых волос, честного взгляда, полумесяца улыбки.

– Что ты сказал? – выдавливаю я.

– Что сказал. Я тоже его люблю, – говорит он, глядя мне в глаза.

– Ты сказал «тебя».

– Ну, может… это я и хотел сказать.

Как я его люблю. Как и я тебя.

Эти слова кружатся у меня в голове, похожие на кусочки пазла, складываясь то так, то так.

– Это точно? – Я просто обязана выяснить.

– Ты же знаешь, что точно. – Его глаза так же улыбаются, как и апельсиновые губы. Хотя они в то же время серьезны.

– Ну, и я тоже люблю… – говорю я со сдавленным горлом. – Тебя.

– Меня.

– Да. – Я сглатываю. – Да.

Больше слова не нужны. Я знаю, что я этот момент запомню навсегда – как мы стоим в этом парке с утками, солнышко, его объятия. Вкус его поцелуя – шоколадная крошка, а моего – наверняка кокосовый.

Вообще-то они очень хорошо сочетаются.


И только после этого жизнь начинает разваливаться.

Линус не понимает. И не поймет. Он не просто против, он в ярости. И проявляет ярость физически. Бьет дерево, словно оно в чем-то виновато.

– Сраный бред, – твердит он, шагая из стороны в сторону по траве, метая злые взгляды на белок. – Идиотизм.

– Линус, послушай… – пытаюсь объяснить я. – Я должна это сделать.

– Прекрати пороть чушь! – орет он. – Тебе же врач запретила эти слова? Я думал, единственное, что ты в жизни «должна», это подчиняться законам физики! Ты что, ничему не научилась? Типа жить настоящим, а не прошлым? А?

Я смотрю на него, потеряв дар речи. Линус был внимательнее, чем мне казалось.

– Ты не «должна» этого делать, – продолжает он. – Но ты делаешь такой выбор. А если будет ухудшение? Что тогда?

– Тогда, – я вытираю взмокшее лицо, – не будет ухудшения. Все пройдет нормально. Мне уже лучше, если ты не заметил…

– Да ты все еще в этих сраных темных очках ходишь! – взрывается он. – Тебе все еще приходится репетировать диалоги из трех фраз с незнакомцами! А ты с какой-то злобной сукой встречаться собралась? Зачем тебе на нее вообще время тратить? Это какой-то эгоизм.

– Что? – У меня земля уходит из-под ног. – Эгоизм?

– Да, эгоизм! Ты понимаешь, сколько людей пытается тебе помочь? Какому количеству человек важно, чтобы тебе стало лучше? А ты выкидываешь подобные фокусы просто потому, что якобы «должна»? Это опасно, если хочешь знать мое мнение. А кому тебя потом по кусочкам собирать? Скажи.

Этот его фарисейский гнев вызывает у меня приступ ярости. Да что он понимает? Что он, черт возьми, обо мне понимает?

– Не будет никаких «кусочков», – рявкаю я. – Ради бога, в том, чтобы встретиться с одной девочкой в «Старбаксе», нет ничего опасного. Да и вообще – заболела я не из-за случившегося. Это распространенная ошибка. От неприятных событий никто с ума не сходит вообще-то. Все дело в том, как на это реагирует мозг.

– О’кей, и как твой мозг отреагирует на очередной стресс? – с такой же яростью выпаливает он. – Будет петь и плясать от счастья?

– Нормально отреагирует, – бешусь я. – Мне лучше. А если нет, то не беспокойся, я не жду, что ты будешь меня «по кусочкам собирать». Знаешь, Линус, мне вообще очень жаль, что я заставила тебя уже через столько пройти. Найди себе кого-нибудь еще. Без темных очков. Например, я слышала, что Таша очень прикольная.

Я пытаюсь подняться на ноги, не утратив равновесия, что дается мне нелегко, земля стремительно приближается ко мне, а голова нестройно гудит.

– Одри, остановись.

– Нет, я пойду.

По лицу текут слезы, но это ничего, от Линуса я отвернулась.

– Тогда я с тобой.

– Отстань от меня. – Я вырываю руку. – Отстань.

Я игнорировала свой допотопный мозг целый день, но тут я сдаюсь. И бегу.


Вот что после неприятных событий мне делать не рекомендуется – обдумывать случившееся. Зависать на этом. Прокручивать в голове снова и снова. Брать ответственность за чужие чувства.

И вот чем я занимаюсь после ссоры с Линусом – обдумываю случившееся. Зависаю на этом. Прокручиваю в голове снова и снова. Беру ответственность за его гнев (хотя он меня и возмущает). Меня колбасит между безысходностью и негодованием. Я хочу ему позвонить. И не звонить никогда.

Он что, понять не может? Я думала, Линус будет мной восхищаться. Скажет что-нибудь про смелость, про завершение: «Ты права, Одри, ты должна это сделать, хотя это и трудно, чтобы все это наконец оставить позади».

Последние две ночи я почти не спала. Моя голова – как котел, в нем все варится, варится, на поверхности появляются ядовитые пузыри, идет пар, все ферментируется, превращаясь во что-то ужасно странное. Все вокруг начинает казаться нереальным, я испытываю головокружение и возбуждение. Но в то же время я сконцентрирована на одной цели. Я это сделаю, и это будет серьезный поворотный момент, после которого все изменится, не знаю, как именно, но изменится. Словно я пересеку какую-то черту, разорву финишную ленточку или что-то вроде того. И буду свободна. Или что-то вроде того.

В общем, я несколько зациклилась. Но, к счастью, родители сейчас чересчур заняты Фрэнком и на меня внимания не обращают. За мной слежки нет. Если вкратце, мама вчера нашла у него в комнате приставку, и все началось сначала, мы опять живем в режиме «Семейного Кризиса».

Когда я спускаюсь к завтраку, снова обсуждается та же тема.

– Я уже в миллионный раз повторяю – это не компьютер, – спокойно говорит Фрэнк. – Это приставка «Атари». Вы запретили пользоваться компьютером. Я отношу к компьютерам технику, способную по-разному обрабатывать данные – тексты, почту, сайты в Интернете. «Атари» этого не умеет, следовательно, это не компьютер, так что это не было нарушением моих обязательств, – говорит он, поедая «Шреддис». – Вам надо внести ясность в дефиниции. Вот где проблема. А не в моей приставке.

По-моему, Фрэнк должен стать адвокатом. То есть он точно выиграл спор, хотя мама этого не понимает.

– Ты это слышал? – спрашивает она у папы, которому, похоже, хочется спрятаться за газетой. – Фрэнк, суть в том, что мы договорились. Ты не играешь ни в какие видеоигры, и точка. Ты хоть знаешь, насколько они вредны?

– О боже. – Брат хватается за голову. – Мам, это у тебя проблема с компьютерными играми. Ты на них помешалась.

– Я не помешалась, – фыркает она.

– Помешалась! Ни о чем другом уже думать не можешь! Ты хоть знаешь, что я вчера получил 95 баллов на серьезном тесте по естествознанию?

– Девяносто пять? Правда?

– Я тебе вчера уже говорил, но ты даже не слушала. Ты думала только об одном: приставка! Зло! Вон из дома!

Мама немного унимается.

– О, – наконец отвечает она. – Ну… Девяносто пять. Отлично! Молодец!

– Из тысячи, – добавляет Фрэнк. – Шутка! Шутка.

Он с улыбкой смотрит на меня, я пытаюсь ему ответить, но у меня нехорошо с животом. Я думаю лишь одно: «В три. В три».

В качестве места встречи мы так и оставили «Старбакс», хотя Лоутоны постоянно слали сообщения, предлагая сменить его на что-нибудь с «более благоприятной атмосферой», в качестве вариантов предлагая их дом, люкс в отеле, кабинет в офисе психолога Иззи. Ну да, ага.

Перепиской занимался Фрэнк. Он гений. Он отверг все их предложения совершенно отцовским тоном, а также отказался предоставлять другой адрес электронной почты, который они все пытались выпросить. Писал он прямо в папином стиле.

Это вообще довольно прикольно. То есть Лоутоны же не знают, что в этом участвуем только мы, дети, они уверены, что придут и родители. Готовятся к большой семейной встрече. С надеждой, что «всех нас ожидает катарсис» – судя по их последнему сообщению.

А я до сих пор не верю, что снова увижу Иззи. Но она случится. Эта решающая встреча. У меня такое ощущение, будто я пружина, которая скручивается все больше, напрягается, ждет…

Осталось всего семь часов.


А потом вдруг резко – всего семь минут, и мне становится по-настоящему нехорошо. В голове стучит, но не от боли, а от какого-то обостренного восприятия неизбежности. Солнце на улице как-то ярче, чем обычно. Шумнее. Все без прикрас.

Фрэнк сбежал из школы пораньше и идет со мной, рассказывая об утреннем собрании, поскольку кто-то принес в школу домашнюю крысу и выпустил ее на волю. Мне, с одной стороны, хочется велеть ему заткнуться, чтобы я могла подумать, а с другой – я рада, что он меня отвлекает.

На мне джинсы, черная футболка и черные кроссовки. Оделась по-серьезному. Мой вид как бы говорит: «Пошли к черту». Не могу представить, в чем будет Иззи. Она никогда особо интересно не одевалась, этим отличалась Таша. Я даже не совсем уверена, узнаю ли ее. Ну, то есть времени прошло не так много, но по ощущениям – целая вечность.

Но я, естественно, узнаю ее немедленно. Замечаю их через окно раньше, чем они нас. Мать с отцом кажутся взволнованными, но при этом фальшиво улыбаются. И она. Иззи. На ней какая-то детская футболка с розовой окантовкой-ленточкой и юбочка. И что она хочет этим сказать? Мне смешно. Но смеяться я не могу.

Даже улыбаться. Силы меня покидают, как будто бы одна за одной.

Заходя в кофейню, я понимаю, что и заговорить-то не смогу. Внутри все опустело. Прямо в один миг. Я пыталась скопить мужества, напрячь все пружины, подготовила боевую речь… и все это пропало.

Я начинаю казаться себе такой маленькой и уязвимой.

Хотя я не маленькая. Я выше, чем она. Этого у меня не отнять. Я высокая.

Но уязвимая. И безмолвная. И вот они уже смотрят в нашу сторону. Я сжимаю братову руку в молчаливом отчаянии, и он вроде как понимает.

– Здрасьте, – бодро начинает он, направляясь к их столику. – Позвольте представиться. Фрэнк Тернер. Вы, я так полагаю, Лоутоны.

Он протягивает руку, но никто не отвечает на его жест. Родители Иззи потрясенно осматривают его с ног до головы.

– Одри, мы ожидали увидеть твоих родителей, – говорит миссис Лоутон.

– Они никак не могли вырваться, – без тени смущения отвечает Фрэнк, – их интересы представляю я.

– Но… – засуетилась миссис Лоутон, – я считаю, что они должны… как мы поняли, это должна быть семейная встреча…

– Я представляю интересы семьи Тернеров, – непоколебимо повторяет брат, выдвигает стул, и мы усаживаемся напротив. Лоутоны взволнованно переглядываются, шевелят губами и водят бровями, подавая друг другу знаки, но потом утихают, и становится очевидно, что обсуждение моих родителей закончено.

– Мы купили воду, – сообщает миссис Лоутон, – но можно заказать чай, кофе, что хотите?

– Вода подойдет, – отвечает Фрэнк. – Давайте перейдем к делу, да? Иззи хочет извиниться перед Одри, так?

– Давайте обозначим контекст, – с чувством говорит мистер Лоутон. – Мы, как и вы, пережили несколько ужасных месяцев. Сколько раз мы спрашивали себя: «почему?» Иззи тоже задавала себе этот вопрос. Да, дорогая? – Он мрачно смотрит на дочь. – Как такое могло произойти? И также что произошло и кто, по сути, был в этом виноват?

Он берет Иззи за руку, и я впервые прямо смотрю на нее. Блин, она изменилась. Я вдруг понимаю, что она похожа на одиннадцатилетнюю девочку. И от этого как-то не по себе. Волосы собраны в детский хвостик, эта инфантильная футболка с ленточкой, и на отца она смотрит огромными, как у младенца, глазами. А еще у нее какой-то тошнотный клубничный блеск для губ. Я даже отсюда запах чувствую.

Она за все это время на меня ни разу не взглянула. И родители не заставляли. Я бы на их месте сделала это в первую очередь. Заставила бы посмотреть на меня. Увидеть.

– Иззи пришлось нелегко, – продолжает мистер Лоутон свою очевидно заготовленную речь. – Как вам известно, она теперь на домашнем обучении, плюс довольно строгий курс терапии.

«Ух», – думаю я.

– Но продвинуться вперед она не может. – Он сжимает руку Иззи, и она смотрит на него с мольбой. – Да, дорогая? У нее, к сожалению, клиническая депрессия.

Он бросает это, словно козырную карту. Мы что, должны зааплодировать? Сказать, что нам жутко жаль, ого, депрессия – это же, наверное, так ужасно?

– И? – язвительно спрашивает Фрэнк. – У Одри тоже. – Тут он напрямую обращается к Иззи. – Я знаю, что ты делала с моей сестрой. У меня бы на твоем месте тоже началась депрессия.

Лоутоны-старшие резко вдыхают, отец кладет руку на лоб.

– Я надеялся на более конструктивную встречу, – говорит он. – Может, оскорбления оставим при себе?

– Это не оскорбление! – возражает Фрэнк. – Это факт! К тому же я думал, что Иззи собиралась просить прощения. Где оно? – Он тычет ей в руку, и она, ахнув, отдергивает ее.

– Иззи работала с командой, – продолжает мистер Лоутон. – Она кое-что написала и хочет прочесть это Одри. – Он похлопывает дочь по плечу. – Она сочинила это в поэтическом кружке.

Она написала стихи? Стихи?

Фрэнк фыркает, Лоутоны-старшие с неудовольствием смотрят на него.

– Для Иззи это будет непросто, – холодно говорит миссис Лоутон. – Иззи очень хрупкая.

– Как и все мы, – добавляет мистер Лоутон, кивает в мою сторону и корчит рожу жене.

– Да, разумеется, – отвечает она, хотя по голосу ясно, что она не совсем согласна. – Поэтому мы просим выслушать стихотворение молча, без комментариев. А потом сможем перейти к следующей части, то есть к обсуждению.

Иззи в тишине разворачивает несколько листов формата А4. Она до сих пор на меня как следует не смотрела. До сих пор.

– Иззи, мы в тебя верим, – шепчет мать. – Смелее. – Отец похлопывает ее по плечу, а Фрэнк изображает, будто его рвет.

– Когда наступила тьма, – дрожащим голосом начинает Иззи – Изабель Лоутон, – меня охватила она, темнота. И я повторяла что-то зря. Я делала что-то зря. И теперь, оглядываясь назад, я вижу, как это было пошло…

Если они платили за этот поэтический курс, то их поимели.

Слушая слова, я жду какой-нибудь сильной реакции изнутри. Что во мне что-то поднимется – ненависть, желание на нее наброситься или типа того. Я жду серьезного момента, жду конфронтации. Но он не приходит. Никаких позывов нет. Я их не чувствую.

С той самой минуты, как я вошла в дверь, все идет не так, как я ожидала. Я не тот боец, которым себя вообразила. Я пуста, уязвима и какая-то маленькая. Я ни в какой борьбе не побеждаю, я сижу, молча вцепившись в стол, не в силах вымолвить ни слова, лишь в голове вертятся быстрые беспокойные мысли.

Но и это не все – ведь никакой борьбы и быть не может. Я Лоутонов не интересую. Я могу говорить что угодно – но они и слушать не будут. Они разыгрывают свою пьеску, по сюжету которой Иззи извиняется, она героиня, а я – сквозной персонаж. А я позволяю им это делать. Почему?

Глядя на склоненную головку Иззи, я вдруг испытываю приступ отвращения. Она же на меня и не посмотрит? Она не в силах. Я ведь могу лопнуть этот пузырь.

То есть, наверное, для нее это единственный выход. Съехать обратно в детство, ходить с хвостиками, учиться на дому, переложить всю ответственность на родителей, которые будут говорить ей, что все нормально, ты не терроризировала другую девочку, сладкая моя. Во всем виноваты плохие люди, которые тебя не понимали. Но если сочинишь стишок, все наладится.

В голове вдруг раздается голос Линуса: «Зачем на нее вообще время тратить?»

Зачем? Почему я трачу на это время? Что я здесь делаю?

– …отовсюду – дурные влияния, но в них нет любви, только страдания

Иззи все еще бубнит, ее стих превратился в окончательно плохой рэп. У нее там еще один лист А4. Однозначно пора валить.

Я сжимаю братову руку и показываю на дверь. Он поднимает брови, я уверенно киваю. Даже какой-то едва слышный нечленораздельный звук издаю.

– Нам пора, – обрывает Фрэнк Иззи. – Спасибо за воду.

– Идти?

Лоутоны сидят как подкошенные.

– Но Иззи еще не дочитала.

– Мы ничего не обсудили.

– Встреча только началась!

– Ага, – радостно заключает Фрэнк, и мы поднимаемся. – Все хорошо, Оди?

– Вы не можете уйти, пока Иззи не дочитает стихотворение! – Миссис Лоутон здорово разозлилась. – Извините, но кто так себя ведет?

Тут я наконец обретаю голос.

– Вы поведение хотите обсудить? – Я как будто бы сказала заклинание. Все смолкли. Их точно парализовало.

Возникает какая-то странная пауза – как будто наша атмосфера распространилась на весь «Старбакс», хотя и всего на секунду. У мистера Лоутона все лицо перекосилось. Словно реальность наконец прорвала защищавший его мыльный пузырь, и на краткий миг он был вынужден увидеть меня именно такой, какая я есть. Та, кому все это делали.

Все это, да. Все, что они делали. Говорили. Писали. Делала ваша дочка с хвостиком. Да, именно.

На Иззи я не смотрю. Зачем тратить силы на то, чтобы перевести взгляд на нее? Зачем я буду тратить хоть микроджоуль своей энергии на этого человека?

Затем мы с Фрэнком идем к выходу, не оглядываясь, не желая тратить больше ни единой секунды своей жизни на это сраное дерьмо.


И мне должно бы стать хорошо. Да? Мне кажется, что я победила. Разве нет?

Но теперь, когда все позади, я чувствую только какую-то пустоту. На обратном пути Фрэнк сказал лишь одно: «Ну и чокнутые». Затем сообщил, что ему надо вернуться в школу, в техническую лабораторию, я обняла его пок

репче и пробормотала ему в плечо:

– Спасибо, прямо не знаю, как тебе отплатить.

– Ну, давай я в пятницу обе пиццы выберу. О’кей?

Сейчас уже семь, и я осталась одна. Родители на сальсе. Они ничего не знают. Это так странно. Я встретилась с Иззи, а они и не догадываются.

Я написала эсэмэс Линусу. Извинилась, что взорвалась тогда. Признала, что он был прав, что ходить не следовало, что я скучаю и очень хочу увидеться.

То есть я думаю, что мы оба правы. Я права в том, что мне не стало хуже и меня не надо собирать по кусочкам. А Линус – в том, что изначально не стоило тратить на нее время. Так что когда он ответит, я его позову к нам, и, может, мы сможем вернуться к другой теме, о которой мы говорили в парке.


Прошло уже два часа, а он так и не ответил. Я уже миллион раз проверила, точно ли телефон видит сеть, но дело не в этом. Но ладно. Может, он занят или что еще.


Но к десяти он так и не написал. А Линус всегда отвечает. Не позднее чем через час. Он находит способы. Он писал и с уроков, и с семейного ужина и откуда только не. Он не из тех, кто не ответит. А сейчас не пишет.


Одиннадцать. Не ответил.


Полночь. Ответа нет.


Уже час ночи, и я не знаю, что делать. Уснуть я не могу. Даже лечь не могу. То есть я официально «пошла в кровать» три часа назад, но даже постель еще не разобрала. Я хожу по своей комнате, пытаюсь унять крутящиеся вихрем мысли, но они уже обрели ураганную силу.

Я испортила отношения с Линусом. Он мне больше не напишет. Все кончено. Он прав, я эгоистка. Не надо было мне затевать эту идиотскую встречу. Зачем я это сделала? Почему? Я постоянно делаю глупости. Я такая тупая кретинка и неудачница, и вот я испортила единственное хорошее, что у меня было в жизни, он меня ненавидит, и я ничего не могу поделать. Все пропало. И виновата я, я совершила просто идиотскую ошибку…

Ход мыслей ускоряется, я шагаю все быстрее, и я хватаю себя за руки, оттягиваю кожу, пытаясь… не знаю, что. Сама не понимаю. Посмотрев в зеркало, я пугаюсь собственного дикого взгляда. У меня все тело как будто как-то искрит, как будто я живее, чем надо, как будто тело слишком накалено. Может быть такое, что в теле слишком много жизненной силы? По-моему, у меня что-то типа этого. И все очень быстро. Пульс, мысли, шаги, впивающиеся в кожу ногти…

Может, надо что-нибудь принять. Кажется, что эту мысль мне кто-то очень разумный на ухо нашептал. Да. Конечно же. Мне есть что принять. У меня много всего.

Я принимаюсь рыться в своей волшебной коробочке, в спешке роняя на пол пузырьки и блистеры. Так, клоназепам. Штуки две. Три. Я глотаю и жду, когда все утихнет. Но мысли все еще кричат в голове, носясь по кругу, точно машины на гоночной трассе, это просто невыносимо. Обязательно надо отсюда сбежать…

Тут мне вдруг в голову приходит еще одна блестящая мысль. Пойду погуляю. Растрачу энергию. И свежий воздух пойдет на пользу. Вернусь, отосплюсь, как говорят, утро вечера мудренее.

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера дергается, потом ее ставят где-то высоко. Когда оператор выходит, мы видим, что это ФРЭНК. Он в гостиной. И он очень обеспокоенно смотрит в камеру.

ФРЭНК:

Эта штука работает? О’кей. Привет. Я – Фрэнк Тернер, это мой видеодневник. Моя сестра Одри пропала. Это кошмар. Мы встали утром, а ее нет. Родители обезумели…

Он ненадолго закрывает глаза.

ФРЭНК:

Они винят меня. А это…

Он с несчастным видом выдыхает.

ФРЭНК:

В общем, ладно. Я рассказал им о вчерашнем. Ну а как иначе. Одри, если ты это смотришь, – у меня не было выбора.

Долгая пауза.

ФРЭНК:

Одри, пожалуйста, пусть ты вернулась и смотришь это.

Раздается звонок в дверь, и он подскакивает на целый километр.

ФРЭНК:

Погодите.

Он выбегает из гостиной. Проходит несколько секунд, потом он понуро возвращается, а с ним ЛИНУС.

ФРЭНК (в камеру):

Это не она. Это Линус.

ЛИНУС (Фрэнку):

Извини.

Он неловко смотрит в камеру.

ЛИНУС:

Извини.

Большими шагами в комнату входит МАМА с вытянутым лицом, она возбуждена, глаза горят.

МАМА:

Фрэнк, мы просматриваем ее вещи, мне надо знать…

Увидев Линуса, она замирает и очень враждебно смотрит на него.

МАМА:

Ты. Что ты здесь делаешь?

Линуса такая агрессия шокирует.

ЛИНУС:

Я? Я просто… хотел Одри увидеть. Я и не знал, что она пропала, я только что получил ее сообщение.

МАМА:

Какое сообщение?

Линус колеблется, затем протягивает ей телефон. Мама смотрит, еще больше взвинчиваясь.

МАМА (Линусу):

Значит, ты тоже знал о встрече с Лоутонами. Это ты придумал?

ЛИНУС:

Нет!

МАМА:

Но ты, по всей видимости, давал ей всякие «безумные задания».

Она постукивает по телефону.

МАМА:

Вот она просит тебя придумать новое «безумное задание».

ЛИНУС (встревоженно):

Мои были не настолько безумные. Просто заговорить с кем-нибудь в «Старбаксе» и типа того.

Мама его как будто и не слышит.

МАМА:

Линус, уйти из дома среди ночи – это одно из твоих «безумных заданий»?

ЛИНУС:

Нет! Как вы вообще можете…

(Обращается к Фрэнку.)

Разве я бы такое сделал?

ФРЭНК:

Мам, ты теряешь рассудок.

Мама накидывается на Линуса.

МАМА:

Я знаю лишь то, что до встречи с тобой у нее все шло ровно. А теперь она пропала.

ЛИНУС:

Это вообще несправедливо.

Он еле сдерживается.

ЛИНУС:

Ужасно несправедливо. Я пойду. Дайте знать, если чем смогу помочь.

Когда Линус уходит, Фрэнк срывается на мать.

ФРЭНК:

Как ты можешь Линуса обвинять? Уж кого-кого. Сумасшедший дом.

Мама вдруг показывает всю свою боль.

МАМА:

Фрэнк, она пропала! Ты что, не понимаешь – пропала. Я должна испробовать все, учесть все возможности, все варианты…

Она резко смолкает – потому что появляется ПАПА с мобильником, он еле дышит.

ПАПА:

Ее нашли. В парке. Спящую. И увезли.


Что странно, в ту ночь я потеряла солнечные очки и заметила это не я сама, а папа.

– Одри! Ты без очков!

И правда. Глаза без защиты. После стольких месяцев. А я без папиной помощи и не заметила.

Мы в это время сидели в приемной в полиции, и милая женщина-полицейский, Шинеад, поняла все неправильно и подумала, что мы жалуемся на потерю солнечных очков у них в отделении. Нам даже не сразу удалось объяснить, что они нам не нужны.

И это правда. Мне и без них хорошо. Мир стал светлее, хотя я не знаю, из-за чего – из-за того, что я перестала носить очки или потому, что снова стала пить лекарства. Это на время. Доктор Сара прочла мне длиннющую лекцию о том, насколько опасно прекращать принимать их без наблюдения врача и что это может вызывать головокружение (да), учащенное сердцебиение (да) и кучу других симптомов, и заставила меня пообещать, что я больше так не буду. И я пообещала.

От того, что она мне назначила сейчас, меня вырубило, я в эти последние два дня много спала, но все заходили ко мне проведать – почти постоянно. Наверное, чтобы убедиться, что я больше никуда не делась.

Папа рассказал, что пишет новую песню, Фрэнк показывал кучу роликов на Ютюбе, в которых кто-нибудь ловко что-нибудь нарезает (этим он меня начал уже доставать), а Феликс поведал, что он в саду отрезал волосы своему другу Бену, и тот расплакался. Папа эту историю подтвердил, хотя, по словам Феликса, Бен «плакал от счастья».

Но чаще всех заходила мама. Сегодня после обеда она села на мою кровать, и мы смотрели «Маленьких женщин»[13] – этот фильм для просмотра с мамой в кровати подходит идеально, хотя и было странновато. (Старый, с Элизабет Тейлор, если хотите знать.)

Я об этом хотела сказать лишь позже, когда встану, но оно как-то само вырвалось:

– Мам, давай не будем в суд подавать, а? На школу, я тебя прошу. Я хочу, чтобы ты остановилась. Хочу…

Я умолкла. Я уже три раза повторила, так что она, вероятно, услышала.

– Да, – осторожно сказала мама, – но это серьезное дело, Одри, такое решение с ходу принимать нельзя…

– Ты говорила, что деньги тебя не интересуют. Так зачем ты это делаешь? Чтобы они страдали? Чтобы поняли? Сгорали от стыда? Этого не будет.

– Одри, милая…

– Не будет этого. Я уже поняла. Они не извинятся, не устыдятся, не наступит никакого большого удовлетворения, нам же будет только хуже. Мам, это просто ужасно, мы тратим столько денег и нервов. И проиграем в любом случае.

Затем под наше молчание Джо не приняла предложение руки и сердца от Лори – а каждый раз, когда мы смотрим это кино, мне хочется, чтобы она сказала «да».

– Не знаю, – после долгой паузы продолжила мама. – Мне надо поговорить с отцом. Может, обсудим это все втроем.

– Да, хорошо. – Я расслабилась.

Еще какое-то время мы смотрели молча. А потом снова заговорила мама, словно перерыва и не было.

– Доктор Сара мне рассказала, почему ты перестала пить лекарства. Хотела ровный график?

Я расстроилась. Мне очень не хотелось поднимать эту тему. Но я должна была понимать, что она всплывет.

– Я хотела, чтобы мне стало лучше, – пробормотала я, меня прямо в жар бросило. – Ну. По-настоящему выздороветь.

– Ты выздоравливаешь. – Мама взяла мое лицо руками, как в детстве. – Милая, тебе с каждой неделей становится лучше. Ты изменилась. Ты должна это понимать.

– Но меня уже достал этот зигзагообразный график, – недовольно говорю я. – Это как две ступеньки вверх, одна вниз. Это очень мучительно. И так медленно. Как бесконечная игра в «Змеи и лестницы».

Мама лишь посмотрела на меня с таким видом, будто хотела рассмеяться – или заплакать, а потом сказала:

– Одри, такова жизнь. У нас у всех она зигзагом. У меня уж точно. То получше, то похуже. Это жизнь.

Потом Джо встретила профессора Баэра, и этот кусочек надо было посмотреть.

А потом умерла Бет. Так что, видимо, у сестер Марч линия тоже шла зигзагом.


Вечером я спустилась, чтобы налить себе горячего шоколада, и услышала папу.

– Энн, я заказал Фрэнку ноутбук. Вот. Я признался. Дело сделано.

Ого.

Я подкрадываюсь к открытой двери, заглядываю и вижу – мама чуть чашку не выронила.

– Ноутбук?

– Подержанный. По отличной цене, у Пола Тейлора были суперпредложения… – Увидев мамино лицо, он умолкает. – Энн, да. Я помню, что мы ему сказали. Помню. Но напряжение в доме стало слишком невыносимым. Фрэнк прав, ему нужен Интернет, чтобы делать уроки, к тому же он может залезть в мою почту, как мы убедились…

– Не могу поверить, что ты так вот запросто это сделал.

Мама качает головой, но не визжит, как я ожидала. Я бы даже сказала, что она почти спокойна.

И в этом есть что-то зловещее. Не уверена, что мне нравится, когда мама спокойна. Лучше, когда сходит с ума и кричит.

– Ну, так ли это ужасно, если он время от времени будет играть? – осмеливается спросить папа.

– Ох, Крис. Я уже и не знаю. – Мама трет лицо. – Я уже ничего не знаю. Ни о чем.

– Я тоже. – Он прижимает ее к себе и обнимает. – Но я все равно купил ему ноутбук.

– Ладно. – Мама словно оседает в его руках, и я вижу, как она устала. Фрэнк сказал, что никогда не видел ее такой, как когда я пропала. Что она стала вся серая. И глаза тусклые, словно батарейка села.

Я никогда себе не прощу, что поступила так с ними. Но зацикливаться на этом не буду. Мы обсудили эту тему с доктором Сарой и решили, что лучший способ, как я могу компенсировать нанесенный ущерб, – это чувствовать себя хорошо. Не бросать лекарства. Допускать только здоровые мысли.

– Помнишь то Рождество, когда они заболели? – говорит мама. – Когда ему было около трех, а ей – около двух? Помнишь? Рождественские носки были в какашках, да и все остальное тоже, и мы тогда говорили: «Ну, потом будет попроще».

– Помню.

– Мы отмывали все вокруг и утешали друг друга: «Вырастут, станет полегче». Помнишь?

– Да. – Папа с любовью смотрит на нее.

– Я бы предпочла снова какашки. – Она начинает смеяться, несколько истерично. – Чего бы я сейчас ни дала за те какашки.

– Да я просто мечтаю о какашках, – строго говорит папа, и мама смеется еще сильнее, а через некоторое время уже вытирает слезы с глаз.

А я тихонько отхожу. Шоколада выпью потом.


Теперь единственный недостающий в этом пазле элемент – Линус. Зато он очень большой.

Фрэнк только что показал мне запись, где мама на него наезжает, я смотрела и глазам не верила. Во-первых, в то, что мама его в чем-то обвиняла. Во-вторых, в то, что мои сообщения «только что дошли». В-третьих, в то, что он ко мне заходил.

Значит, Линус не решил меня бросить. И не ненавидит. И я не все испортила. Я почти во всем ошиблась. Пересматривая второй раз, я чувствовала себя совсем дурочкой, и уверена, что маме – еще хуже.

– Это не мой голос, – в ужасе твердила она, – я такого не говорила. Неужели говорила?

– Это точно твой голос, – ответил Фрэнк. – Хотя нет, вообще-то он у тебя еще хуже. Это камера просто тебе польстила.

Но Фрэнк преувеличивал. На самом деле у мамы не такой уж пронзительный голос.

– Мне надо извиниться перед Линусом, – со вздохом говорит она.

– И мне, – поспешно добавляю я.

– И мне, – мрачно говорит Фрэнк.

– Что? – Мы с мамой резко поворачиваемся к нему.

– Мы с ним поругались. Из-за «Завоевателей». Он говорил о соревнованиях, и я… наверное, я ему завидую.

Фрэнк похож на школьника-переростка. Руки у него в чернилах, вид несчастный, он сидит, уставившись себе в коленки. Он еще ничего не знает о ноутбуке, и я с удовольствием шепнула бы ему об этом, чтобы его поддержать, но мне надо бы прекратить выкидывать фокусы у родителей за спиной. На некоторое время.

– Ладно, – мама снова оживляется, – всем нам надо извиниться перед Линусом.

– Мам, это, конечно, хорошая мысль, – уныло говорю я, – но слишком поздно. Родители Линуса решили переехать. Он сейчас в аэропорту. Мы свой шанс упустили.

– Что? – Маму словно ошпарили.

– Мы успеем. – Папа поспешно смотрит на часы. – Какой аэропорт? Энн, на твоей машине.

– Какой рейс? – спрашивает мама. – Одри, какой рейс?

Что они у меня за люди? По-моему, они пересмотрели фильмов Ричарда Кертиса[14], и у них мозги размякли.

– Да ни в каком он не аэропорту! – возмущаюсь я. – Я пошутила. Если бы они решили переехать, думаете, вы бы не узнали об этом раньше?

– А… – Мама стихает, сильно смутившись. – Ладно. Я просто на секунду поверила. Что будем делать?

– Пригласим его в «Старбакс», – отвечаю я, немного подумав. – Это должен быть «Старбакс». Фрэнк, напиши ему.


Выходит вообще-то довольно смешно. Линус приходит в «Старбакс», мы все, вся семья, сидим за одним большим столом и ждем его. Он очень забеспокоился, и мне на миг показалось, что он убежит, но, знаете ли, Линус не из тех, кто убегает. Секунд через пять он делает решительный шаг вперед, глядя на нас на всех по очереди, особенно на маму. А в последнюю очередь – на меня.

До него доходит секунд через тридцать.

– Очки!

– Да. – Я не сдерживаю улыбку.

– Когда…

– Не знаю. Они соскочили… и вот.

– Линус, – встревает мама, – мы хотим перед тобой извиниться. Фрэнк?

– Извини, что психанул, дружище, – говорит брат, покраснев.

– Ой. – Линус как будто смутился. – Гм… все нормально.

Они касаются друг друга кулаками, а потом Фрэнк поворачивается к маме.

– Теперь твоя очередь.

– Хорошо. – Мама откашливается. – Линус, я волновалась и боялась, извини, что сорвалась на тебя. Я просто все неправильно поняла. Я прекрасно знаю, насколько ты добр с Одри, и мне остается лишь попросить прощения.

– Ага. – Линус смущается еще больше. – Слушайте, это не обязательно, – говорит он, оглядывая всех нас. – Я понимаю, что у вас было нелегкое время.

– Но нам так хочется. – У мамы внезапно дрожит голос. – Линус, мы все тебя очень любим. Мне не следовало на тебя кричать. Но время действительно было трудное, и мне очень жаль.

– Извини! – выкрикивает Феликс, который все это время ел песочное печенье. – Надо извиниться перед Линусом. – Братишка счастливо улыбается. – Извини, Линус.

– Феликс, тебе не за что, – отвечает тот.

Феликс смотрит на Линуса, склонив набок свою голову-одуванчик, словно пытаясь понять, что мы все тут делаем.

– Мама отрезала тебе волосы? – говорит он, словно все понял. – Ты плакал? Бен плакал – от счастья.

– Нет, Феликс, мои волосы никто не трогал, – изумленно говорит Линус.

– Бен плакал от счастья, – повторяет Феликс.

– Ну, я сказала, – возвращается к прежней теме мама. – Крис, теперь твоя очередь? – Она смотрит на папу, тот несколько удивлен. Может, он не понял, что бы будем извиняться все по кругу.

– Гм, ага, ага, вот все, что она сказала, – он машет рукой в сторону мамы, – и меня туда приплюсуй. Понятно?

– Понятно, – отвечает Линус с едва заметной улыбкой.

– Линус, помимо прочего, в качестве компенсации мы хотим сделать тебе небольшой подарок, – говорит мама. – Что-нибудь на память. Может, сходим в театр или в парк аттракционов. На твой выбор.

– Можно выбрать что угодно? – Линус загадочно смотрит на моих родителей. – Что захочу?

– Ну, в разумных пределах! Чтобы не чересчур дорого…

– То, о чем я думаю, много не стоит.

– Отлично! – сразу же соглашается папа, и мама сурово смотрит на него.

– Я хочу на отборочном туре в «Завоевателей» играть с Фрэнком, – говорит Линус. – Это мое самое большое желание.

– Ой. – Мама в замешательстве. – Правда?

– У тебя уже другая команда, – хрипло говорит Фрэнк. Судя по тому, что он даже взглянуть на Линуса не смеет, брат очень растроган.

– Я хочу играть с тобой. А у моих есть запасной. Я им не нужен.

– Но нашей-то команды уже нет! – восклицает Фрэнк, и по голосу слышно, какой он несчастный. – У меня ни компа, ни команды…

– Это пока, – вступает папа, пузырясь от радости, – это пока. – И улыбается Фрэнку, словно сумасшедший.

– Что? – Фрэнк смотрит на него, ничего не понимая.

– Компьютера нет пока. – И папа по-своему странно ему подмигивает. – Но жди большую коричневую коробку, больше я сказать не могу. Только в мою почту не лазь.

– Что? – Брат опьянен надеждой. – Серьезно?

– С условием, что ты будешь соблюдать наши правила и останавливаться, когда мы тебе скажем, – говорит мама. – А в случае чего он тоже вылетит в окно. – И довольно ухмыляется. – Можешь не сомневаться. Я это сделаю.

– Что угодно! – Фрэнк едва может говорить. – Я готов на все, что угодно!

– Так что сможешь играть в свою игру, – продолжает папа, который, похоже, так же счастлив, как брат. – Я прочитал о ней статью в «Санди таймс». Похоже, это серьезное предприятие, да?

– Да! – восклицает Фрэнк, имея в виду «наконец-то!». – В Корее она официально признана зрелищным спортом. А в Штатах на нее дают стипендии. Как настоящим спортсменам.

– Энн, тебе бы стоило это прочесть, – рекомендует папа. – А приз какой, шесть миллионов баксов? – Он с ухмылкой смотрит на Фрэнка. – И вы его выиграете?

– У нас команды нет. – Фрэнк внезапно падает духом. – И не соберем. Осталось всего около недели.

– Может, Олли? – предлагает Линус. – Он для двенадцатилетнего неплох.

– И я, – импульсивно предлагаю я. – Ну, если захотите.

– Ты? – с презрением говорит Фрэнк. – Да ты дерьмово играешь.

– Но научиться-то могу, наверное.

– Да! – соглашается мама. – Она может научиться. Проблема решена. – Она смотрит на часы, потом на Линуса, потом на меня. – А теперь мы оставим вас наедине, чтобы и Одри… ну… – Она смолкает. – В любом случае, мы вас только смущаем.

На самом деле никто не смущался, пока она не заговорила про смущение. А теперь мы с Линусом выжидаем в неловком молчании – все встают, Феликс роняет печенье, требует еще одно, папа начинает искать свой «Блэкберри», мама напоминает, что он его с собой и не брал, и я их, честно говоря, люблю, но что же они меня так напрягают?

Я выжидаю, когда они уйдут окончательно и за ними закроется стеклянная дверь. После чего поворачиваюсь к Линусу и как следует смотрю на него.

– Познакомься, мои глаза, – тихонько говорю я. – Что скажешь?

– Они мне нравятся, – с улыбкой отвечает он. – Я в них влюблен.

Мы сидим и смотрим, смотрим друг на друга. Я чувствую, что между нами возникает что-то новое, какая-то большая близость, чем раньше. Глаза в глаза. Это самая сильная связь в мире.

– Прости меня, Линус, – говорю я наконец, стыдливо отводя взгляд. – Я должна была послушать, ты был прав…

– Перестань. – Он кладет свою руку на мою. – Ты уже сказала. Я тоже сказал. Достаточно.

Он прав. С моего возвращения мы написали друг другу триллионы эсэмэс. (Мама только не должна этого знать, потому что мне полагалось «отдыхать».)

– Значит… все хорошо?

– Ну, это как посмотреть, – отвечает Линус, и меня против моей воли охватывает страх.

– На что?

Пару секунд Линус задумчиво смотрит на меня.

– Все зависит от того, сможешь ли ты спросить у той блондинки через три столика, как пройти к цирку.

Давно я так не хохотала.

– К цирку?

– Ты же слышала, что цирк приехал. И тебе до жути хочется его увидеть. В особенности слонов.

– О’кей. Хорошо. – Я встаю и делаю ему реверанс. – И я без очков! Глаза видно!

– Да. – Он с улыбкой смотрит на меня. – Я в них влюблен.

– Влюблен? – Я расцветаю. – Влюблен в них?

– В тебя.

У меня сдавливает горло. Линус смотрит мне прямо в глаза, и я не сомневаюсь в том, что он сказал.

– И я, – выдавливаю я. – Тебя.

Мы тонем в глазах друг друга. Мы как голодающие, которым достался торт со взбитыми сливками. Но он бросил мне вызов, и я не сдамся, ну уж нет. Так что я вынуждаю себя отвернуться от Линуса и отправляюсь докапываться до той блондинки по поводу цирка. Пока мы с ней разговариваем, я в его сторону даже не смотрю. Но постоянно ощущаю на себе его взгляд. Как солнечное тепло.


Мама напечатала нам футболки. Для команды. Она называется «Стратеги» – мы это слово вытащили из шапки, потому что не могли договориться.

Комнату вы бы не узнали. Настоящий игровой центр. Олли с Линусом вчера перебазировались к нам, так что теперь у нас два настольных компа (папин – он одолжил мне его для соревнований, и Олли), а также два ноутбука. У каждого свой стол, наушники и бутылка воды, чтобы не умереть от жажды. А еще мама купила нам коробку пончиков «Криспи Крем».

Мы, разумеется, могли бы играть по Сети каждый от себя. Это было бы нормально. Но мама объявила: «Раз уж это командный спорт, то играйте командой». Сегодня утро субботы, так что все нормально.

Мама вдруг впервые в жизни заинтересовалась игрой, и мы ей всю неделю рассказывали о персонажах, уровнях, всю предысторию, а также отвечали на ее идиотские вопросы типа: «А зачем вам друг друга убивать?»

Я несколько часов поиграла в Интернете и чуть-чуть повысила свою квалификацию. Я, конечно, не Фрэнк. Но я ребят не подведу. Надеюсь. Вообще-то, я думаю, что играю чуть лучше, чем Олли.

– Я принес кока-колы для команды! – В дверях появился папа.

– Крис, – возмущается мама, – я купила им воды!

– Ну, от одной колы хуже не будет.

– Боже мой. Вы только посмотрите. – Мама осматривается по сторонам, словно попала сюда впервые. – Посмотрите на эту комнату. Кола? Пончики? Компьютеры? – Святая троица, воплощающая все то, что она презирает и боится. Мне становится даже как-то ее жаль. – Мы ужасные родители? – Она поворачивается к отцу: – Нет, правда? Плохие?

– Может, – отвечает он, пожав плечами. – Наверняка. И что с того?

– Одри, ты что скажешь? – подъезжает она ко мне.

– Ни то ни се, – не моргнув глазом говорю я.

– Ну уж точно не такие ужасные, как эти, – с внезапным воодушевлением говорит папа, подавая ей «Дейли мейл», которую, наверное, купил, когда выходил. – Прочти.

Мама хватает газету и жадно выхватывает глазами заголовок.

– «Нам постоянно приходится одинаково одеваться, – читает она. – Мать заставляет своих шестерых детей носить одинаковую одежду». Боже мой, – она поднимает взгляд, к ней вернулась вся былая уверенность в себе. – Мы точно не настолько ужасны! Вот слушайте: «Детей дразнят в школе, но тридцатидвухлетняя Кристи Кориндж непоколебима. «Мне хочется, чтобы мои дети были одинаковые, – объясняет она. – И я покупаю ткань оптом». – Мама удивленно качает головой. – Вы такое видали?

Она поворачивает газету к нам, а там шесть несчастных ребятишек в одинаковых рубашках в горошек.

– Смех, да и только. – Но мама тут же снова делает серьезное лицо. – Я хотела сказать, бедные дети.

– Бедные, – кивает папа.

– Но у нас хоть все не настолько ужасно. – Она ударяет рукой по газете. – Я хоть своих детей не вынуждаю одинаковую гадость носить. Так что бывает и хуже.

Я даже не представляю, как мама жила бы без «Дейли мейл».

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера (которую держит ПАПА) показывает игровую комнату, замусоренную пустыми банками от кока-колы и бутылками из-под воды.

ФРЭНК, ОЛЛИ, ЛИНУС и ОДРИ увлеченно играют в «Завоевателей» – мы видим их со спины. МАМА переводит взгляд с одного экрана на другой, глядя через плечо каждого игрока, пытаясь разобраться в развитии событий, но безуспешно.

ФРЭНК:

Давай. О, блин.

Он неистово жмет на кнопку, на экране взрыв.

МАМА (настороженно):

Что это было? Который из них ты.

ЛИНУС:

Давай. Давай.

ОДРИ:

Сиди за деревьями. Неееет! Олли, ну ты лошара.

ОЛЛИ:

Извини.

Мама неистово крутит головой.

МАМА:

Ты умер? Что происходит, когда ты умрешь? Как продолжать?

ФРЭНК:

Жги его молнией, этого урода. Сдохни! Сдохни!

МАМА (в шоке):

Фрэнк!

Из Скайпа слышатся русские ругательства.

ФРЭНК:

Na kaleni, suka.

МАМА:

Что это значит? Это из игры?

ЛИНУС:

Это на русском. Вам лучше не знать, что это значит.

МАМА:

Этот парень что, русский? Или это ты, Фрэнк?

Она показывает на экран.

МАМА:

Ну, для меня они все на одно лицо. Крис, тебе тоже так кажется?

Камера (которую держит папа) фокусируется на мониторе.

ПАПА (за кадром):

Разумеется, нет. Сдохни! Сдохни!


Мы не победили. Не просто не победили – нас растоптали.

Мама, по-моему, была в искреннем шоке. Она, кажется, уже не сомневалась, что мы поедем в Торонто и получим шесть миллионов и она будет хвалиться перед другими родителями.

– Как же они вас побили? – изумленно спросила она, когда мы ей объяснили.

– Они лучше играли, – мрачно ответил Фрэнк. – Они были хороши.

– Но и вы были хороши, – тут же возражает она. – Вы столько народу переубивали. Фрэнк, у тебя отличная техника. Да, Крис? Очень хорошая.

Ну как ее не любить? Теперь она ведет себя так, словно «Завоеватели» – самое главное в жизни.

– Кто съест последний пончик? – предлагает она, и мы все качаем головами. Атмосфера у нас повисла довольно печальная – беззвучные компы, пустые банки от колы, тяжесть нашего поражения. Мама, наверное, это понимает.

– Ну да ладно! – энергично восклицает она. – Пойдем всей командой на обед праздновать наше участие. «Пицца-Экспресс», согласны?

– Ура. – Фрэнк снимает наушники и выключает ноутбук. – А потом, может, пойду в «Фокс-энд-хаунд», – небрежно добавляет он. – Эди сказал, что я могу там помогать по выходным. Мне надо поговорить с шефом. Сейчас позвоню Эди, проясню.

– О… – Мама несколько смущена. – Ну… ладно, Фрэнк. Хорошая мысль! – Фрэнк вылетает из комнаты, а она с отвисшей челюстью поворачивается к папе. – Я правильно поняла? Фрэнк устраивается на работу?

Но папа ее не слышит. Он надел наушники и начал новую партию в «Завоевателей» с Олли.

– Пап, ты что, умеешь? – удивляюсь я.

– Ну, кое-что понял, – отвечает он, давя на кнопку мыши. – Посматривал по чуть-чуть.

– А с кем же вы играете?

– Друзья со школы, – отвечает Олли, который тоже всецело поглощен игрой. – Увидел, что они в Сети, и… Давай!

– Даю, – задыхаясь, отвечает папа. – Ой, черт. Извини.

Мама удивленно смотрит на него.

– Крис, что ты делаешь? – Она тычет папу в плечо. – Крис! Я с тобой разговариваю! Ты слышал меня насчет Фрэнка?

– Ага. – Он ненадолго снимает наушники. – Да. Слышал. Пусть сидит под домашним арестом.

Я, не сдержавшись, хихикаю, даже мама слегка улыбается.

– Ладно, играй, большой ребенок, – говорит она. – Но через полчаса выдвигаемся, да? Полчаса. Даже если придется остановить игру.

– О’кей, – отвечает папа точь-в-точь как Фрэнк. – Ага, супер. Жду не дождусь. – Он неистово щелкает мышью, а когда на экране появляется взрыв, бьет кулаком по воздуху. – Сдохни, тварь! Сдохни!

МОЕ БЕЗМЯТЕЖНОЕ ЛЮБЯЩЕЕ СЕМЕЙСТВО – РАСШИФРОВКА ФИЛЬМА

ИНТЕРЬЕР. РОУЗВУД-КЛОУЗ, 5. ДЕНЬ

Камера дергается, ее устанавливают куда-то повыше. Затем оператор выходит, и это оказывается ОДРИ – она у себя в комнате. Поколебавшись, она смотрит прямо в камеру.

ОДРИ:

Ну вот, это я. Одри. Мы еще не встречались. Наверное, я не такая, как вы ожидали. Может, волосы оказались светлее или темнее, или что еще… Но это неважно. Привет. Приятно познакомиться.

Она подтаскивает стул, какое-то время смотрит в камеру, словно пытаясь разобраться с мыслями.

ОДРИ:

Я тут много думала обо всем. Наверное, мама права насчет зигзагообразного графика. Он у нас у всех такой. Даже у Фрэнка. Даже у мамы. Даже у Феликса. Я, кажется, поняла, что жизнь состоит из того, что ты ползешь вверх, соскальзываешь вниз, снова собираешься с силами и ползешь вверх. Если снова съедешь вниз – не страшно. Главное, чтобы в целом как-то шло вверх. Это все, на что можно рассчитывать. Хоть как-то вверх.

Снова тишина. Потом она поднимает взгляд и лучезарно улыбается.

ОДРИ:

Так. Я тут больше оставаться не могу. У меня важное мероприятие…

Она берет снизу большую плоскую хромированную коробку.

ОДРИ:

Вот что у меня! Мама купила. Косметика для глаз. Смотрите.

Она открывает коробочку и с гордостью принимается демонстрировать ее содержимое.

ОДРИ:

Вот тушь… а это… основа или фиг его знает…

Скорчив рожу, она изучает тюбик.

ОДРИ:

Понятия не имею, что с этим делать. Но мама покажет. Ну да, мы всего лишь идем обедать в «Пиццу-Экспресс», но Линус с нами, так что, можно сказать, свидание, да?

Очередная пауза.

ОДРИ:

По-моему, мама очень рада, что я снова хожу без очков. Сказала, что когда я родилась, первым делом она посмотрела в них. В мои глаза. Это я. Они показывают, кто я такая.

Одри несколько секунд играет с крышечкой, а затем закрывает коробку и вновь обращается к камере.

ОДРИ:

Ладно. Снимать этот фильм было весело. Ну, не всегда, но по большей части. Ну и вот. Спасибо, что посмотрели, кем бы вы ни были.

После паузы она совершенно ослепительно улыбается.

ОДРИ:

Ну, все, наверное. Выключаю.

Одри подходит, и ее голубые глаза становятся очень большими, заполняя весь экран. Она сначала моргает пару раз, затем подмигивает в камеру.

ОДРИ:

Пока.

Примечания

1

Джеймс Дин (1931–1955) – американский актер.

2

Хестон Блументал – знаменитый лондонский шеф-повар, ведущий телешоу.

3

Британская бульварная газета.

4

«Аббатство Даунтон» – британский телесериал, в котором воссоздана атмосфера Англии начала XX века.

5

«Убийство» – американский телесериал 2011 года.

6

«Фрут Шут» – фруктовый напиток для детей, который позиционируется как здоровая альтернатива газировке, но, вероятнее всего, не отличается более качественным составом.

7

Цитата из фильма «Несколько хороших парней», детективной драмы 1992 года режиссера Роба Райнера.

8

«Дети в беде» – английский благотворительный фонд.

9

Английское кулинарное телешоу.

10

Английское телешоу о дизайне, архитектуре, строительстве.

11

«Англия!» (фр.)

12

«Правильно! Великобритания!» (фр.)

13

«Маленькие женщины» – экранизация романа американской писательницы Луизы Мэй Олкотт.

14

Ричард Кертис – британский писатель, сценарист, продюсер, актер и кинорежиссер.


Купить книгу "В поисках Одри" Кинселла Софи

home | my bookshelf | | В поисках Одри |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 10
Средний рейтинг 4.1 из 5



Оцените эту книгу