Book: Поцелуй анаконды



Поцелуй анаконды

Иван Любенко

Поцелуй анаконды (сборник)

Купить книгу "Поцелуй анаконды" Любенко Иван

Эта книга посвящается моей внучке Ангелине Сериковой

© Любенко И., текст, 2015

© Асадчева Е., иллюстрации, 2015

© Оформление ООО «Издательство «Э», 2015

Круазе́

1

На Петров пост, ночью 30 июня 1908 года, в Ставрополе творились чудеса. Над собором повис огненный шар, который, обойдя несколько раз вокруг колокольни, бесследно растворился в черном, словно вымазанном дегтем, небе. Безлюдные, пустые улицы наполнились заунывным и протяжным, как скрип несмазанного колеса, собачьим воем. К нему присоединилось неугомонное карканье ворон, невесть отчего проснувшихся и одним махом заполонивших окрестные ветви деревьев. Лошади в экипажах встали на месте, били копытами и отказывались подчиняться возницам. Из кромешной темноты выплыла яркая, как газовый рожок, луна, осветила на миг землю и так же внезапно исчезла. А где-то далеко, за многие тысячи верст отсюда, в непроходимой таежной Сибири, в устье реки Тунгуски упал метеорит.

Утром стало известно, что сразу в разных частях города от шаровой молнии дотла сгорело несколько домов, а в Софиевском храме нежданно-негаданно рухнул большой колокол – что само по себе было дурным предзнаменованием. Так все, собственно, и вышло…

– Да, да, сударыня. Несомненно, вы можете купить в нашей аптеке яд. Только я обязан удостовериться в вашей личности и занести информацию в книгу учета ядовитых препаратов, – вежливый и услужливый провизор аккуратно выводил буквы в толстой книге.

2

– Вот, Клим Пантелеевич, выписка из аптеки обо всех покупателях яда за этот год.

Поляничко протянул Ардашеву лист бумаги, исписанный каллиграфическим почерком.

– Номер один: Троеглазова Анфиса Терентьевна, по мужу, – купеческого сословия, 37 лет, проживает по Госпитальной улице, дом 25. Купила десять золотников[1] смеси крапчатого болиголова. Под вторым номером был записан поручик Самурского пехотного полка Швеенфорт Святослав Андреевич, 26 лет от роду, квартирует по улице Параллельная, дом № 42. Купил четыре золотника порошка цианида. А последним покупателем смертельного снадобья за 1908 год в аптеке Минца был приказчик бакалейной лавки Айвазова Артем Морозов; адрес: улица Плевневская, 23. Ему зачем-то понадобилось 50 золотников опасной смеси из соединения мышьяка, свинца и таллия, которой обычно травят крыс. Все бы ничего, и об этих обычных с виду покупках говорить бы не стоило, если бы муж Анфисы Троеглазовой – Афанасий Нилович – не отдал бы душу Господу на вторую седмицу от Петрова поста. Следом за ним Тигран Айвазов отчего-то взял да и помер. А ведь жизнелюб был, каких свет не видывал! Редко мимо себя красавицу какую пропускал. Если кто ему по душе придется – не отлипнет. Забросает подарками, цветами и дорогим шоколадом фабрики «Эйнем». Будет день-деньской волочиться, покуда не обретет женскую ласку. Правда, пару раз за неуемную кавказскую навязчивость ему крепко досталось. Говорят, муж одной приказчицы отдубасил Тиграна в его же собственной лавке. Отлежался болезный пару дней, кровью покашлял, а потом снова нафрантился и запорхал как сизый голубок в чистом небе. И опять за свое. Вот на днях повел в отдельный кабинет ресторана одну мамзельку мармеладного вида. Да и гульнул на славу: заказал бутылку шабли, рябчиков в сметане, мадеру, мороженого всякого, грушу в хересе, кофе с ликером «Бенедиктин». И пора бы уже закруглиться да вести красавицу на экскурсию в опочивальню, как захотелось ему напоследок в общий зал! Вскарабкался на сцену и давай фертикулясы всякие с местным кордебалетом выкидывать! А потом ящик мозельвейна на всех посетителей заказал. Ходил по кругу, со всеми чокался и любезности всякие высказывал, как вдруг, ни с того ни с сего, рухнул замертво. Дамочка оказалась замужем за этим самым Морозовым, а тут мы с Кашириным пожаловали, и пошло да поехало позорное разбирательство: что да как, и кем этот покойничек ей, сердешной, приходится. Красотка сразу в обморок. Сам Артем отказывается говорить, для чего он яд покупал. Арестовывать его пока не стали. Успеется. При осмотре вещей умершего я обнаружил вот это.

Поляничко передал Ардашеву маленькую плоскую бутылочку с этикеткой «Оздоровительные капли для мужчин». Адвокат тщательно исследовал с помощью лупы каждый дюйм пузырька, а потом внимательно изучил пробку.

– Вот, Клим Пантелеевич, поэтому я к вам и пожаловал, – потягивая ароматную вишневую наливочку, объяснял цель своего очередного визита начальник сыскной полиции. – Но и это еще не все. У поручика, что цианид купил, есть возлюбленная Мария Тимофеева. Приблизительно месяц назад пытался этот самый Швеенфорт к ней посвататься. Но родитель девушки, известный в городе издатель, браку воспротивился и, как мы выяснили, дочери со всей строгостью наказал: «Негоже тебе за безродного офицерика замуж выходить. Да и внуков я хочу каждый день своими глазами видеть, а не их фотокарточки из военных гарнизонов получать. Ослушаешься и пойдешь за него без отцовского благословения – прокляну! Пока я жив, иному не бывать!. А третьего дня Илья Борисович выпил на ночь успокоительного, лег спать и больше уже не проснулся. Вчера схоронили. В том пузырьке ничего не осталось, так что определить состав не удалось. Вот, я и его на всякий случай прихватил. – Ефим Андреевич достал из саквояжа маленькую бутылочку из темного стекла, заткнутую деревянной пробкой, и поставил на стол перед Ардашевым.

– А что поручик? – Присяжный поверенный понюхал содержимое пустого флакона, вытащил пробку и положил ее на стол.

– Клянется, что в смерти Тимофеева он не виноват. Для чего яд покупал, не признается. Мы провели у него обыск, нашли только оставшиеся два золотника. Где недостающие два – говорить отказывается. Молчит. Судебный следователь и полковое начальство его арестовали. Сдается мне, что зря. Уж слишком глаза у него ясные, да и взгляд открытый. Я, знаете ли, всякого в жизни насмотрелся. Почитай, тридцать лет служу. Так что злодея от невиновного отличить сумею. Офицер этот стишки, оказывается, всякие пишет. – Поляничко вытащил блокнот и протянул адвокату. Тот углубился в чтение.

– Да, строчки и впрямь невеселые:

Разлуки мы перенесть не смогли

И вместе в холодную землю легли…

– С Троеглазовой тоже заминочка вышла. Муженек-то ее страдал запоями. Вот она и решила его от беды спасти. Купила в той же аптеке травяной настой от пьянства и потихоньку добавляла ему в борщ. А крапчатый болиголов разбавила спиртом и оставила в кладовке. Муж, по-видимому, ночью встал и решил, пока жена спит, слегка опохмелиться. Да ошибся и хватил отравы. Ядовитого вещества осталось почти с бутылку. Она так и не смогла толком пояснить, для какой цели его купила. Ну, мой заместитель сдуру и накричал на нее. Анфиса совсем в себе замкнулась и разговаривать с нами перестала. Следователь Леечкин и ее заключил под арест. Скорее всего, говорит, именно она яд в борщ и подливала. А историю с кладовкой просто выдумала. Вчера стража перехватила записочку, которую вдова послала на волю. Адресовалась своему возлюбленному – учителю мужской гимназии Якову Соломоновичу Миркину. Вот, пожалуйста. – Поляничко достал из кармана свернутый кусочек бумаги и прочитал: – «Милый, что бы ни случилось, я ни в чем не виновата. Твоя Анфиса». Антон Филаретович сегодня его допросил. Жидкий оказался субъект. Стоило Каширину напустить страхов, как он все перед нами выложил, не постеснялся даже обрисовать интимные подробности любовных утех с купчихой. Слизняк. Такой на убийство не пойдет. А еще тюремный фельдшер при осмотре обнаружил у нее постыдную болезнь в очень запущенной форме. Тут я, признаться, совсем в растерянности, и что уже думать, не знаю. – Полицейский начальник встал с глубокого кожаного кресла, подошел к открытому окну и с интересом стал наблюдать за гуляющей по Николаевскому проспекту публикой.

– Предлагаю, Ефим Андреевич, пройтись до аптеки и проверить, нет ли нового покупателя смертельных экстрактов. Сдается мне, что это не последние жертвы ядовитого снадобья, – предположил адвокат.

3

От особняка Ардашева до бывшего лекарского заведения Минца было десять минут ходу. Да и то если идти не спеша и без конца оглядываться на красоток, дефилирующих по густой аллее бульвара. Именно так, беспрестанно озираясь по сторонам, передвигались два горца в черкесках и папахах, видимо, впервые оказавшиеся гостями цивилизованного общества.

В вестибюле было пусто. В самом центре располагался большой рецептурный стол с конторкой и выдвижными ящиками. На нем стояли медицинские весы с разновесками, микроскоп, многочисленные мензурки, пинцеты и прочие предметы, необходимые для «штандглаза»[2]. На полках лежали горчичники товарищества «В.К. Феррейн», мыло «Ягодное» от перхоти, глицериновая пудра, крем для лица с ироничным намеком «Метаморфоза» и цветочная вода мануфактуры «А. Ралле и К.». В самом углу продавалась газированная вода Шаболовского завода сладких напитков.

– Доброго здоровьица, господа! Каким ветром занесло двух уважаемых людей в нашу тихую лекарскую обитель. – Расплывшись в улыбке, вышел к гостям старший провизор Поликарп Сумский.


Поцелуй анаконды

Не протягивая руки, начальник сыска сухо произнес:

– Потрудитесь нам представить документы по расходу ядовитых веществ.

– С превеликим удовольствием.

Не замечая явной нерасположенности полицейского чиновника к ответным любезностям, аптекарь протянул открытую на нужной странице книгу.

Поляничко прочитал вслух новую запись:

– «Номер четыре. Шатилова Варвара Сергеевна, экономка, квартирует по адресу: Николаевский проспект, дом тридцать восемь. Купила десять золотников цианида». Если я не ошибаюсь, Клим Пантелеевич, здесь указан ваш адрес, не так ли? – повернувшись к адвокату, спросил сыщик.

– Именно так. Варвара моя горничная. Сегодня утром она брала какие-то деньги и намеревалась приготовить смесь для борьбы с мышами. Их полчища развелись в заброшенном соседском каретном сарае. Но для этого достаточно было бы и обычного мышьяка, – недоуменно пожал плечами Ардашев.

– В этом нет ничего удивительного, – по-свойски объяснил провизор. – Ваша прислуга попросила у меня самый сильный и быстродействующий яд. Я поинтересовался, для чего он ей нужен. Девушка ответила, что собирается травить грызунов. А поскольку хозяйка их панически боится, то сделать это надо быстро, поэтому цианид подойдет как нельзя лучше. Затем ваша экономка отправилась на базар за мукой, необходимой для приготовления ядовитой мешанины. Да что ж вы, Клим Пантелеевич, неужто думаете, что и вас кто-то отравить собирается? – сложив губы трубочкой, аптекарь удивленно поднял брови.

– Действительно, полная глупость. Кстати, Поликарп Лаврентьевич, сегодня пятница, и я, как обычно, надеюсь сразиться с кем-нибудь на бильярде. Говорят, что вы большой мастер «русской пирамиды». Думаю, что лучшего места, чем трактир «Медведь», нам не найти. А что если прямо сейчас? Ну как, принимаете предложение? – Глаза адвоката загорелись азартом и выдали в нем заядлого игрока.

– С удовольствием составлю вам компанию, дорогой Клим Пантелеевич, вот только попрошу помощника заменить меня у стойки. А вы, Ефим Андреевич, не хотите ли к нам присоединиться? – скользнув взглядом по лицу полицейского, Поликарп с любопытством ожидал ответа.

– А почему бы и нет? Я наслышан о виртуозной игре господина Ардашева. Жаль, только видеть не приходилось. Слава богу, случай, наконец, представился. Будет за кого «мазу держать»[3], – не отрываясь от изучения витрины с надписью «яды», вполголоса проронил Поляничко.



4

Бильярдный зал трактира славился не только единственными в городе качественными столами Фрейберга, но и киями, сделанными на заказ у известного столичного мастера Алексея Чемоданова. В этот час только один из четырех столов был занят. Публика стекалась медленно и первым делом рассаживалась за свободные столики, чтобы под вареные раки и красную икру особого закусочного посола отведать «Живого пива Антона Груби» и потом понаблюдать за мастерством лучших игроков заведения. К ним, несомненно, и относился присяжный поверенный Ардашев.

– Надо же, какие гости прибыли! Что изволите подать, господа? Закуски или кии? – суетился немолодой уже маркер Прохор Степанович, или просто дядя Проша.

– Предлагаю заказать бутылку старого греческого коньяку, кофе и фруктовый десерт. Согласны? – вежливо осведомился Сумский.

– Боюсь, что на очень старый коньяк моего жалованья не хватит, – усмехнулся в усы полицейский.

– Не беспокойтесь, Ефим Андреевич, платить будет проигравший с первой партии: либо я, либо господин провизор. Стало быть, вам тревожиться не о чем, – выбирая кий, успокоил сыщика адвокат.

– Во что изволите играть-с? – справился дядя Проша.

– В русскую, – закончив мелить кончик кия, уточнил аптекарь.

Ардашев великодушно предоставил сопернику сделать первый удар, и оказалось, что это благородство обошлось ему в девятнадцать очков, которые записал на себя Сумский, положив с разбивки тройку, потом подрезал в угол девятку, а заказанную семерку отправил дуплетом в середину. Но четвертым ударом решил отыграться и поставил биток на короткий борт.

– «Папашу»[4]об шестого абриколем[5] налево в угол, – Ардашев из очень неудобного положения великолепным ударом загнал непростой шар в дальнюю от себя лузу. А затем превосходно выполнил еще пять прицельных ударов и уже вел в счете 52:19. Тем временем половой накрыл небольшой столик, подле которого уютно разместился Поляничко.

– Предлагаю, господа, прерваться и оросить наши желудки напитком Древней Эллады. Такой коньяк не пьянит, а только согревает душу и проясняет ум. – Поликарп на правах угощающего неторопливо наполнил рюмки, достал из внутреннего кармана какой-то маленький пузырек и проговорил: – Я совершенно забыл угостить вас фирменной настойкой из тридцати восьми трав, произрастающих на возвышенности, известной в народе под названием Стрижамент. Ее приготовил наш доктор Эрнест. Этот чудодейственный эликсир лучше употреблять со старым коньяком, благодаря которому он обретает неповторимый аромат и быстрее усваивается организмом.

– Поликарп откупорил деревянную пробку и влил во все три рюмки по чайной ложке темной, как деготь, жидкости. Все выпили и снова продолжили прерванную партию.

– Чудесно проводим время! Все-таки, господа, общение с вами дорогого стоит. Ну что, скажите, полезного я могу узнать от Каширина, который за всю свою жизнь ничего, кроме «Уголовного уложения» или циркуляров Департамента полиции не читал? Или вот товарищ прокурора Свинолупов… он только о своей подагре и вспоминает. Или жалуется слезно, что из-за неправильно подброшенного валета на журфиксе у Высотских проиграл в подкидного дурака целковый. То ли дело здесь: красивая игра, утонченный аромат коньяка и настойка – подумать только! – аж из тридцати восьми трав! Лучше бы эти душегубы покупали ее вместо яда. А то ведь так скоро и весь город потравят. Как вы думаете, Поликарп Лаврентьевич, а почему злоумышленники только к вам за этой смертельной отравой ходят? Ведь есть же в городе еще три аптеки. Ну чем им ваше заведение так приглянулось? – закончил неожиданным вопросом безобидные рассуждения Поляничко.

– А вы у них и спросите, Ефим Андреевич. Глядишь, туман и рассеется, – раздраженно проговорил провизор и киксанул[6], получив пять очков штрафа, после чего отошел в сторону и принялся усердно мелить кий.

– «Два семишника»[7] об восьмерку направо в угол, – произвел очередной заказ Ардашев и тихо пустил четырнадцатого, который, стукнувшись о восьмой, получил легкое вращение и благополучно ввинтился в лузу.

– Что ж, господа, предлагаю снова вкусить живительной средиземноморской влаги. – Сумский быстро разлил коньяк, достал бутылочку с резиновой пробкой и вылил содержимое в рюмку Ардашева и Поляничко. Затем спохватился, что не оставил себе, махнул рукой и уже собирался выпить, как адвокат его прервал.

– Разрешите, я сначала закончу партию, а уж потом и выпьем. Боюсь, что после дополнительной порции у меня дрогнет рука. – Присяжный поверенный снова тщательнейшим образом намелил кий и подошел к бильярдному столу. До заветной цифры «71» Ардашева отделяло всего пять очков. – Седьмого в середину от двух бортов.

– «Расписаться»[8] решили, оно и понятно, – вздохнул Поликарп и стал как раз напротив той лузы, в которую целил Ардашев. Такое поведение среди серьезных игроков не приветствовалось. Аптекарь уже дважды нарушил общепринятые джентльменские правила: не говорить сопернику под руку и не становиться перед той лузой, куда метит партнер. Может быть, это и сбило адвоката с привычного победного ритма. Седьмой шар не докатился до заветной цели на дюйм и, как говорится, почти «свесил ноги» в лузу.

– Ох, и вьете вы из меня веревки, Клим Пантелеевич! – покачивая головой, с довольной улыбкой пропел Сумский. – Так уж и быть, угостимся позже, а пока попробую раскатать партию[9].

Провизор без особого труда забил подставку, заказал и удачно выполнил три дальних прямых удара и уже набрал шестьдесят очков. Спешно ударил снова, но немного не докрутил биток и от этого не смог «потушить»[10] «туза»[11] в дальнюю лузу.

Расстроившись, Поликарп в сердцах стукнул толстым концом кия о пол, подошел к столику, взял рюмку и со словами:

– За прекрасную игру и достойного противника, за вас, Клим Пантелеевич! – опрокинул содержимое внутрь.

– Ну и как? Я слышал, что цианид имеет привкус миндаля. Вы его уже ощутили или еще нет? – любознательно поинтересовался Ардашев и леденящим, как дыхание смерти, голосом добавил: – Я поменял рюмки.

Поликарп тут же засунул в рот два пальца и, пытаясь искусственно вызвать рвоту, перегнулся пополам. Ошалевшая от гортанных звуков публика вскочила с мест. Ничего не понимающие официанты попробовали вывести его на улицу, но аптекарь упал на спину и, глядя в потолок, стал судорожно креститься и причитать:

– Господи, боже наш, еже согреших во дни сем словом и помышлением, яко Благ и Человеколюбец, прости ми грехи, яже сотворих в сей день делом, словом и помышлением, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякия скверны плоти и духа. Аминь.

– Ну вот и отмаялся, грешный. Видно, преставится, – проговорил Поляничко и трижды перекрестился на висевшую в правом углу икону.

А провизор, услышав его слова, тихо заплакал.

– Да нет, Поликарп Лаврентьевич, не менял я никаких рюмок. Просто вас проверил и, к сожалению, оказался прав. Так что вставайте, пол холодный, не ровен час, простудитесь, – спокойно изрек Ардашев и, отщипнув ягодку от большой виноградной кисти, отправил ее в рот.

Сумский не поверил своим ушам. Он медленно поднялся с пола, сел на стул, закрыл лицо руками и затрясся в нервных конвульсиях. А Поляничко хитро улыбнулся, разгладил густые усы и с лукавым прищуром проговорил:

– Такого водевиля я еще не видывал. Ну, Клим Пантелеевич, вам бы в Большом театре пьесы ставить! И как же, все-таки, вы этого супостата раскусили?

– Предвкушая занимательный рассказ, начальник губернского сыска открыл табакерку, достал щепоть любимого нюхательного табаку фабрики Чумаковых, потер крупицы подушечками пальцев, поднес к каждой ноздре душистую смесь и, с наслаждением прикрыв глаза, вдохнул аромат спелой вишни.

– Видите ли, меня, как и вас, с самого начала смутил тот факт, что все три жертвы связаны с одной и той же аптекой. Более того, пробка пузырька от успокоительных лавровишневых капель, которые принимал издатель Тимофеев, изготовлена из ядовитого дерева олеандра, а при контакте его древесины с жидкостью, содержащей спирт, вырабатывается крайне опасное вещество, быстро разрушающее печень. На самой пробке и горловине пузырька остался след от красного аптечного сургуча, стало быть, возможность, что кто-то третий мог ее подменить, полностью исключается. Что же касается самого поручика, то он и его возлюбленная решили отравиться вместе. Вот для этого ему были нужны цианид и, конечно, плохие заупокойные стихи. Теперь офицеру стыдно признаться в малодушии, и он предпочитает томиться под арестом. Недостающее количество убийственного вещества вы наверняка найдете у Марии Тимофеевой. Таким же образом погиб и купец Троеглазов, которого отравили медленным ядом, добавленным в настойку от алкоголизма. Я думаю, вы сможете в этом легко убедиться с помощью химического анализа. А его жена полностью невиновна. Она, как известно, приобрела ровно десять золотников сухой ядовитой смеси, разбавила спиртом и поставила в кладовку. А бутылка, с ваших слов, на момент обыска осталась почти полная. Но смертельная доза для взрослого мужчины составляет более пяти золотников. Конечно же, мы не знаем, для чего Анфисе нужно было это опасное снадобье, но теперь это и не важно. Убийство местного Дон Жуана Айвазова произошло по известному вам сценарию. Аптекарь уничтожал только тех, кто мог иметь с покупателями ядов неприязненные отношения, пусть даже чисто теоретические. А, значит, у подозреваемых имелся мотив – главный элемент обвинения, благодаря которому полиция должна была пойти по ложному следу. Очередной жертвой должен был стать я вместе с вами. Обвинить можно было кого угодно из присутствующих в трактире или даже меня самого, как перепутавшего рюмки злодея. Пытаясь отравить нас, Сумский держал во внутреннем кармане пиджака две плоские темные бутылочки: в одной – настойка из тридцати восьми трав, а в другой – разбавленный цианид – самый сильный яд из всех, что есть в аптеке. Я обратил внимание, что в первый раз провизор подливал эликсир в коньяк из пузырька, закрытого деревянным клинышком, и пил вместе с нами, а во второй раз, когда ему якобы не хватило эликсира, он достал точно такой же флакон, но уже с черной резиновой пробкой. Оставшийся в наших рюмках яд – еще одно подтверждение его вины. Ну, а теперь, господин провизор, позвольте закончить партию.

На глазах изумленных посетителей трактира Ардашев подошел к бильярдному столу, тщательно помелил кий, прицелился и, озвучив последний заказ, выполнил редкий по красоте и сложный по исполнению удар «круазе́», при котором чужой шар, в результате точной резки своим, отразился от борта, пересек линию движения битка и упал в среднюю лузу.

Публика аплодировала.

– Ну что ж, Поликарп Лаврентьевич, вы проиграли и потрудитесь оплатить расходы, – повернулся к Сумскому присяжный поверенный. Но стараниями Поляничко руки отравителя уже были надежно скованы ручными полицейскими цепочками.

– Позвольте, Клим Пантелеевич, все расходы понести мне. Пусть это будет скромной платой за то удовольствие, которое я получил не только от безукоризненно проведенного расследования, но и от вашей виртуозной игры. К тому же только что вы спасли мне жизнь, – благодарил Ардашева полицейский.

Как сообщила газета «Ставропольские губернские ведомости», во время обыска на квартире у маньяка-отравителя нашли дневник со следующей записью:

«30 июня 1908 года. Мир безнадежно испорчен. Человечество, развращенное стяжательством и пороком, безжалостно разрывается на части сворой алчных и циничных толстосумов, которые опустошают кошельки тех, кто в покорном смирении сносит ниспосланные богом страдания и унижения, мирится с бедностью и нищетой. Сегодня ночью открылось небесное предназначение моего пути: очистить мир от грязи и шелухи заблудших человеческих душ. К вам пришел я – художник смерти».

Обезглавленный пассажир

1

Уединившись в кабинете, Ардашев любил погружаться в тишину. Не столько в тишину внешнюю, сколько во внутреннюю. Ему нравилось прислушиваться к своим ощущениям. Они рождались вроде бы из ниоткуда, из, казалось бы, бессмысленного созерцания предметов или явлений. Внимание присяжного поверенного мог привлечь случайный солнечный зайчик, пойманный медным маятником часов и носившийся по обоям в безнадежной попытке остановиться, или оплавленная свеча в жирандоли, которая, точно ревматическая старуха, корчилась в тяжелых муках и была не в силах распрямиться. В такие минуты и возникали первые строчки его рассказов. Обычно все начиналось с одного-единственного неприметного слова, определяющего все предложение. Стоило ему появиться, как перо, точно живое, начинало бежать по строчкам и едва поспевало за словами. Бумага, будто парус, поймавший ветер, несла полет воображения в неизведанное море литературного сюжета. И лишь необходимость макать в чернильницу крохотный кусочек скрипучего металла замедляла бег мыслей начинающего писателя.

Когда первый лист был уже почти исписан, послышалось треньканье механического звонка в передней. «Ну вот, – вынырнув из воображаемого мира, подумал с сожалением адвокат, – принесла кого-то нелегкая!» А еще через несколько секунд раздался стук в дверь, и на пороге появилась горничная Варвара.

– Клим Пантелеевич, к вам доктор Нижегородцев. Примете?

– Да, конечно.

Николай Петрович Нижегородцев – один из немногих, кого Ардашев был готов видеть в любое время. Судьба их свела случайно, но с первых же минут знакомства он понял, что частнопрактикующий врач – его человек. Клим Пантелеевич давно разделил всех людей на две категории: «мой человек» и «не мой человек». Последних было, конечно же, большинство, но тут уж ничего не поделаешь, приходилось приноравливаться к окружающей действительности. Стоит заметить, что с некоторых пор присяжный поверенный создал себе собственный мир или, сказать точнее, вполне удобное общество, в котором он и жительствовал: жена Вероника Альбертовна, горничная Варвара и персидский кот Малыш. Нет, нельзя сказать, что Ардашев был типическим мизантропом. Ведь работа присяжного поверенного Окружного суда этого не допускала. Да и журфиксы у Высоцких он не пропускал, и синематографическими сеансами в «Биоскопе» не брезговал. Не обходилось без преферанса за ломберным столиком и русской пирамиды за столом бильярдным. Для карт и бильярда Клим Пантелеевич соперников не выбирал, а вот для шахмат – другое дело. Сидеть несколько часов за доской с малоприятным человеком – удовольствие сомнительное. Тут важна некая родственность душ или, по крайней мере, единство взглядов твоего визави. Да и двигать фигурки из слоновой кости адвокат предпочитал у себя дома: в хорошую погоду – в беседке, а в ненастье – в кабинете. Так что далеко не все знакомые Ардашевых удостаивались чести разыграть сицилианскую защиту или ферзевый гамбит с отставным сотрудником МИДа. Другое дело Нижегородцев – человек скромный и интеллигентный, почти чеховской наружности, если не считать слегка заметную расположенность к полноте. С первой же встречи он проникся к Ардашеву уважением. А стоило ему увидеть, как приехавший в Ставрополь столичный адвокат мастерски расследует преступления, то к названному чувству добавилось и восхищение. И теперь доктор считался вполне «своим» в доме № 38 на Николаевском проспекте. Медикус – надо отдать ему должное – старался не злоупотреблять гостеприимством и не тревожить отставного коллежского советника без лишней надобности. В особенности не рекомендовалось наносить адвокату визиты по воскресеньям, когда Клим Пантелеевич, после возвращения из Успенской церкви, предавался литературным занятиям. Только вот сегодня, как назло, было второе воскресенье августа одна тысяча девятьсот восьмого года.

– Доброго дня, Клим Пантелеевич, – переступая с ноги на ногу, вымолвил гость. – Знаю, что оторвал вас от любимого дела, но, как говорится, не извольте гневаться…

– К чему все эти извинения, Николай Петрович? – поднимаясь со стула, перебил доктора Ардашев. – Проходите, присаживайтесь в кресло, а я вам свежей вишневой наливочки налью и угощу осетинским сыром. Без этого церемониала я, как вы знаете, серьезного разговора не начинаю. А вы, как я заметил, именно с таким намерением и пожаловали.

Присяжный поверенный вышел, дал распоряжение горничной и, воротившись, достал из шкафчика хрустальный графин.

– Вероника Альбертовна большая мастерица по части изготовления наливки из шпанской вишни. Секрет этот достался ей от матушки.

Тут же отворилась дверь; Варвара поставила на стол тарелочку с порезанным сыром и приборы. Клим Пантелеевич наполнил рюмки.

– Ваше здоровье!

– И вам здравствовать!

Прикрыв глаза, Ардашев, не торопясь, дегустировал живительную влагу. Когда рюмка опустела, он закусил кусочком сыра и, откинувшись в кресле, сказал:



– Ну-с, слушаю вас внимательно.

– Даже не знаю, с чего начать, – неуверенно выговорил доктор.

– С конца, дорогой мой, с конца. Это всегда экономит время.

– Ну, хорошо, – пожал плечами Нижегородцев, – как скажете: на днях стало известно, что по городу в экипаже разъезжает обезглавленный труп.

– То есть как это разъезжает? – выпрямляясь в кресле, спросил адвокат.

– А так: еще второго дня по Ставрополю ходили слухи, что где-то у Иоанно-Мариинского монастыря по расплывшейся от дождя и грязи дороге тащилась странная коляска, запряженная пегой лошадью. Монашка, шедшая в город, утверждала, что на козлах кучера не было, а на пассажирском месте сидел труп без головы, который и погонял лошадей. Естественно, никто этим бредням не поверил, но вчера ночью в полицейский участок залетел испуганный извозчик. Старик точно не в себе был и клялся, что как раз мимо него и проследовал экипаж с обезглавленным пассажиром. Мол, извозчик клевал носом на Госпитальной, как вдруг услышал стук копыт на мостовой. Повернувшись, увидел, что едет коляска без возницы. Когда пригляделся, то заметил в ней господина со скрещенными на груди руками. Со стороны могло показаться, что седок барыню танцевать собирается. Все бы ничего, да только головы у него не было и вся одежда залита кровью! В общем, на всякий случай в тот район послали городового. Все улицы они изъездили, но странного экипажа так и не отыскали. А утром в участок прибежала молочница. От страха тетка тряслась и плакала. Когда ее водой отпоили, она поведала, что на Театральной проехала коляска, в которой развалился обезглавленный мертвяк, а руки у него крест-накрест были, точно вот-вот в пляс пустится. Сами понимаете, от полицейского управления до Театральной улицы рукой подать. Послали туда аж трех городовых на полицейской пролетке. Но никакой коляски с покойником не нашли. Когда совсем рассвело, экипаж-призрак увидели на Армянской улице под окнами купца Саркисова. Рыжая кляча притащилась к своему дому и щипала в палисаднике траву. Обезумевшая хозяйка узнала в окровавленном покойнике обезглавленного мужа. Сами понимаете, что тут началось! А вы разве ничего об этом не слыхали? – Врач удивленно приподнял брови.

– Представьте себе, нет, хотя… – Ардашев на миг задумался. – Варвара что-то подобное рассказывала супруге, но я не счел нужным даже обращать на это внимание, потому что каждый раз, когда прислуга возвращается с Нижнего базара, у нее появляются новости, и, как правило, одна страшнее другой.

– Нет, на этот раз все произошло на самом деле. Завтра об этом наверняка напишут местные газеты… Вчера бедолагу Саркисова похоронили в закрытом гробу. Голову, как вы понимаете, так и не нашли. Власти завели дело об убийстве. А сегодня утром Каширин, Поляничко и судебный следователь Леечкин прибыли домой к Василию Никаноровичу Безобразову (он держит магазин музыкальных инструментов на Александровской) и провели обыск. Они нашли какие-то бумаги и сразу его арестовали. По их словам, он подозревается в убийстве купца Саркисова. Все это происходило на моих глазах. Я как раз осматривал его супружницу – Татьяну Павловну; у нее вот-вот роды должны начаться. Пятого ребенка ждут. Василий Никанорович так расстроился, что ничего толком в свое оправдание и сказать не мог. Все жену утешал: «Успокойся родная это ошибка, они разберутся и сегодня же меня отпустят». Правда, уже потом, перед самой дверью, Безобразов шепнул мне на ухо, чтобы я к вам за помощью обратился, но Каширин услышал его слова, рассмеялся в голос и сказал: «Тебе, душегубец, теперь сам Господь не поможет, а не то что пришлый адвокатишко». Вы уж простите, Клим Пантелеевич, что я все дословно передаю, но иначе…

– Ничего-ничего, продолжайте.

– А когда они ушли, Татьяна Павловна передала мне для вас вот это. – С этими словами доктор вынул из внутреннего кармана пиджака увесистый почтовый конверт и положил на столик. – Она так и сказала: «Примите, говорит, Николай Петрович, гонорар для господина присяжного поверенного. И не сочтите за труд, передайте ему мою просьбу: если уж мужа обвиняют в убийстве Саркисова, а он – я это точно знаю – не виновен, то пусть господин адвокат попытается выяснить, кто же все-таки настоящий преступник. Даст бог – повезет, а нет – я к господину Ардашеву претензий иметь не буду. Пусть не беспокоится». Так что, Клим Пантелеевич, соблаговолите сей гонорарий принять.

Ардашев взял конверт, повертел его в руках и, бросив на стол, заметил:

– А непросто будет Безобразова из этой истории выпутать. Чувствую, глубоко он увяз.

– Простите? Что вы хотите этим сказать? – Доктор воззрился на собеседника вопросительным взглядом.

– Он и впрямь был знаком с Саркисовым давно. По крайней мере, не менее двух лет.

– Вы хотите сказать, что видели их вместе два года назад?

– Помилуйте, Николай Петрович, – наполняя рюмки, воскликнул Ардашев. – В шестом году я еще и не задумывался о приезде в Ставрополь, не до того было.

– Полагаю, вам кто-то рассказал об этом?

Клим Пантелеевич покачал головой.

– Саркисов?

– Нет, не имею чести знать.

– Безобразов?

– Я с ним лишь раскланивался при встрече. И не больше.

– Значит, это гипотеза?

– Нет, это бесспорный факт.

– Но на каком основании вы беретесь утверждать, что жертва и предполагаемый убийца были знакомы не менее двух лет, если никто вам об этом не сообщал, с Безобразовым вы об этом не говорили, а Саркисова вообще никогда не видели? Откуда вам это известно?

– От вас, дорогой Николай Петрович, от вас!

– Как это? – широко раскрыв от удивления глаза, пробормотал эскулап.

Ардашев взял конверт, повертел его в руках и передал Нижегородцеву.

– Смотрите, супруга Безобразова положила деньги в один из конвертов, оставшихся после обыска. Оно и понятно: дама расстроилась, и ей было не до условностей. Однако обратите внимание: отправитель: Арам Р. Саркисов, Пятигорская улица, дом 5; получатель: Безобразов В.Н. Адрес хорошо читаем. Да и письмо заказное. Стало быть, важное. Согласно дате на штемпеле, послание отправлено 25.06.1906 из Георгиевска; прибыло в Ставрополь 29.06.1906. Наверняка конверт успел побывать в руках и у Поляничко, и у Леечкина. Но по какой-то нам неведомой причине он полицию не заинтересовал. Может, письма внутри не оказалось, а может, нашли более любопытную корреспонденцию, не знаю. Не исключено, что за давностью лет посчитали конверт малоинтересным, хотя уже по его наличию можно судить о том, что отношения между покойным и Безобразовым были не простые.

– Что вы имеете в виду?

– А стали бы вы хранить чей-то конверт двухгодичной давности (любовная переписка не в счет)?

– Вряд ли…

– Вот! А зачем нужен старый адрес отправителя, если он, судя по вашим словам, поселился в Ставрополе на Армянской улице?

– Трудно сказать.

– А вот и нет! Видимо, между ними были какие-то финансовые отношения, которые достаточно долго продолжались. Вот и решил Безобразов сохранить на всякий случай конвертик с адресом из Георгиевска. Мало ли что? Вдруг разыскивать компаньона придется? Предположу, что Безобразов мог ссудить Саркисову какую-то сумму под проценты либо товар какой-то отпустил. Тут бы хорошо с самим подозреваемым поговорить, но, к сожалению, встретиться с ним я смогу только в суде, если, конечно, таковой состоится.

– Да, чуть не забыл, жена Василия Никаноровича сказала Леечкину, что никакого Саркисова она не знает.

Ардашев поднялся, подошел к окну, отодвинул портьеру и, разглядывая улицу, выговорил задумчиво:

– Вероятно, так и есть, хотя…

– Что?

– Не исключено, что она не случайно положила деньги именно в этот конверт.

– Думаете, хотела дать намек?

– Трудно сказать. Но все-таки что-то здесь не сходится. Сдается мне, что без разговора с Поляничко не обойтись. Слишком мало у меня исходных сведений, чтобы делать серьезные выводы. Пожалуй, стоит прогуляться до полицейского управления. А что, Николай Петрович, составите компанию?

– С удовольствием.

– Тогда не будем терять время. Надеюсь, он еще на службе.

От дома Ардашевых до полицейского управления всего ничего: каких-нибудь минут двадцать ходу, да и то если идти не спеша, раскланиваясь со встречными знакомыми.

Выбрасывая вперед трость, Клим Пантелеевич неспешно прогуливался по бульвару. Время от времени он останавливался, доставал из кармана сюртука жестяную коробочку с надписью «Георг Ландрин», извлекал цветную конфетку и, положив ее под язык, следовал дальше. Нижегородцев из вежливости тоже замедлял шаг, ожидая, когда его спутник продолжит движение. Он понимал, что в эти минуты Клим Пантелеевич опускался на самое дно размышлений и его не стоило тревожить пустыми разговорами. Надо признать, что доктор чувствовал настроение адвоката. Наверное, поэтому иногда они могли гулять часами, не проронив ни слова. Жара уже спала, и от деревьев веяло прохладой.


Поцелуй анаконды

Николаевский проспект представлял собой длинный бульвар с высаженными по обеим сторонам вязами, липами и каштанами. Он начинался от Тифлисских ворот – восточной границы города – и тянулся вверх на полторы версты до здания Окружного суда. По обеим сторонам широкой асфальтированной дорожки стояли лавочки. На одной из них, почти напротив Соборной лестницы, в прошлом году Клим Пантелеевич обнаружил труп местного коммерсанта – Соломона Жиха. За несколько дней до этого покойный напросился на прием к приехавшему из столицы адвокату. Заплатив солидную сумму, он обратился с весьма странной просьбой: попросил найти своего будущего убийцу. Согласитесь, ничего себе предложеньице! Клим Пантелеевич тогда лишь пожал плечами и промолчал, полагая, что через некоторое время этот странный субъект с потными ладонями вернется за оставленными деньгами. Но мир непредсказуем! Все случилось именно так, как того боялся визитер: его нашли мертвым на самой оживленной улице города. Смерть наступила от удавки, сделанной из фортепьянной струны. Убили средь бела дня. Это было первое большое расследование Клима Пантелеевича. Позже Ардашев, как не чуждая литературному труду персона, окрестил те события «маскарадом со смертью». Именно так он и назвал бы свой будущий роман, описывающий события прошлого года. И это наверняка случилось бы, не появись перед ним местный писатель Илья Кургучев, который и поведал миру о расследованиях присяжного поверенного Ставропольского окружного суда на страницах «Северо-Кавказского края». Как бы там ни было, но за последнее время Ардашев умудрился раскрыть с десяток злодейств: «Роковая партия», «Смерть антрепренера», «Серый монах», «Демон», «Кавказский скорый»… Рассказы Кургучева выходили один за другим, и тиражи газеты неуклонно росли. «Да, всякое было в моей жизни, – думал бывший дипломат, – но вот дела об обезглавленном трупе, усаженном в коляску, еще не попадалось».

– А вон и Поляничко, – указывая на человека, спускающегося вниз по ступенькам Соборной лестницы, проговорил Нижегородцев.

– Собственной персоной, – кивнул Ардашев и зашагал навстречу.

Приблизившись, начальник сыскного отделения улыбнулся и, протягивая руку, воскликнул:

– Ага! Вижу, что Николай Петрович выполнил просьбу Безобразова. Не прошло и нескольких часов после его ареста, как лучший адвокат губернии уже торопится к полицейскому управлению.

– Сразу видно профессионалиста, – разведя руки в стороны, вымолвил Ардашев. – Прочитали наши мысли, точно книгу.

– Ну вот, значит, и вторая моя догадка верна: раз вы шли в полицейское управление, то надеялись встретиться со мной, дабы узнать детали по делу об убийстве Саркисова, потому как ни Леечкин, ни тем более мой помощник Каширин вам ничего не скажут. Они тайну следствия блюдут свято. Я прав?

– Бесспорно, так как второе предположение есть следствие первого.

– Эх, Клим Пантелеевич! Ведь знаете, как старик Поляничко вас уважает, вот и пользуетесь моей добротой. Хотя, – он лукаво сощурился, – я вашей пользуюсь чаще. Уж скольких злодеев благодаря вам мы на каторгу отправили – не счесть! Повывели кровопийцев, как клопов со старого дивана. Недавнее дело Бельского как сейчас перед глазами стоит. Не разгляди вы след от гвоздика на рамке картины, сидел бы я уже на пенсионе да скучал. А душегуба-отравителя в прошлом месяце как раскрыли? Он же, паршивец, весь город в страхе держал. Да! Ловко вы его тогда на бильярде разделали, помните? Круаз! То ж не удар был, а волшебство! – Поляничко покрутил нафиксатуаренный ус и вздохнул: – С вашими способностями шли бы в судебные следователи. Ведь такой талант пропадает!

– Благодарю за добрые слова, Ефим Андреевич, но это не для меня. Уж больно я не люблю, когда над головой ежедневно висит дамоклов меч начальства. Другое дело адвокат – птица вольная, независимая.

– Ну-да, ну-да, здесь ваша правда. Я вот только что полицмейстеру докладывал, что убийцу Саркисова поймали. И что вы думаете? Поблагодарил он старика Поляничко за отменную работу? Нет-с! «Смотри, – говорит, – Ефим Андреевич, не ошибись. Леечкин следователь молодой, неопытный. Накуролесит такого, что о-го-го! А крайними перед губернатором все равно мы окажемся».

– Стало быть, вы уверены, что Безобразов убийца?

– Так оно и есть! – Поляничко махнул рукой, точно шашкой, и полез в карман за табакеркой. – Другого и искать не надо. Мы у него письмо Саркисова обнаружили, в котором тот предлагал Безобразову встретиться вечером за городом, на въезде. Там, видать, Саркисова он и порешил. И голову отрезал, чтобы труп не признали. А саркисовских писем у него нашлось штук восемь или десять; кое-что изъяли, кое-что оставили.

– Письмо из Георгиевска было? – осведомился Ардашев.

– Да, – растирая между пальцами душистый табак, подтвердил сыщик. – А вы откуда об этом знаете? Супружница арестованного наболтала?

– Нет, я с ней не встречался. Это лишь моя догадка. Но поскольку она верна, смею предположить, что адрес, скорее всего, был написан карандашом, да?

Поляничко уставился в землю, силясь вспомнить. Наконец он ответил:

– Точно, карандашом. Я еще подумал, странное дело: письмо пером писал, а адрес карандашом. – Довольный тем, что память его не подвела, Поляничко принялся забивать нос зельем.

– Обратный адрес на письме значился: Георгиевск, улица Пятигорская, дом 5? Так?

– А вот этого, Клим Пантелеевич, я уж точно не… не… не… – полицейский вынул фуляровый платок и зашелся бесконечной чередой чихов. Когда на его глазах выступили слезы умиления, он тщательно высморкался и закончил фразу: – …не помню, простите. А какое, позвольте узнать, это имеет значение? Может, еще и про штемпели спросите?

– Именно. Окажите услугу, Ефим Андреевич, уточните три момента: обратный адрес, даты и штемпели.

– Все материалы находятся у Леечкина. Стало быть, надо идти к нему в следственную камеру. Эх, Клим Пантелеевич, не жалеете вы меня, гоняете старика по улице. Да и какой в этом смысл, если и так понятно, что спор у них разгорелся из-за денег: задолжал Саркисов Безобразову. Это, кстати сказать, подозреваемый признал. Правда, дальше все отрицает: «Саркисова я не видел. Прождал его с полчаса и обратно поехал». – Поляничко взмахнул руками: – Но ведь врет! Нет у него свидетелей. Он на своей пролетке прикатил. Взял бы извозчика – другое дело, хотя…

– Что?

– Саркисов в письме просил, чтобы он один на встрече был, – задумчиво проронил начальник сыскного отделения. – Мол, не стоит судебную тяжбу затевать, все промеж собой решим. Давай встретимся восьмого числа в восемь вечера, за городом. Скажу вам честно: там письма-то того – всего две строчки.

– Тогда не пойму, на каком основании вы задержали Безобразова?

– То есть как «на каком»? На самом что ни на есть железном: супружница Саркисова поведала нам, что в пятницу, восьмого дня, муженек ее покойный поехал с хозяином музыкального магазина встречаться, сиречь с господином Безобразовым. Они перед этим даже кабанчика зарезали и дом продали, чтобы с ним рассчитаться. Покупатель расплатился с Саркисовым передаточным векселем Русско-Азиатского банка на сумму восемь тысяч рублей. Но домой ни в тот, ни в другой день он так и не вернулся. Вдова теперь голосит: мужа убили, вексель пропал и ей с дома съезжать надобно. Вот уж, действительно, беда не приходит одна.

– А что Безобразов показал по поводу долга? Сколько ему Саркисов задолжал?

– Десять тысяч рубликов! Представляете? Я и за пять лет столько не заработаю. Арестант от всего отказывается, плачет, говорит, что мы на него навет возвели. А куда отрезанную голову дел – не признается. Но рано или поздно мы ее отыщем, не сомневайтесь.

– У Безобразова в таком случае тоже должны были следы крови на одежде остаться. Нашли что-нибудь?

– Нет, пока ничего такого не отыскали. – Поляничко потоптался на месте и вымолвил с грустью: – Устал я от вашего допроса. Так что, господа, мы идем к Леечкину или нет?

– Да-да, конечно. Тут ведь рукой подать.

Судебные следователи располагались через дорогу от Окружного суда, в верхней части Николаевского проспекта. Дорога не заняла больше десяти минут. Ардашев и Нижегородцев уселись на лавочку, ожидая возвращения Поляничко.

Ефим Андреевич не заставил себя долго ждать. От внимания присяжного поверенного не ускользнуло, что главный городской сыщик был несколько расстроен. Не говоря ни слова, он плюхнулся рядом с Ардашевым. Прошла минута, другая, но полицейский все молчал.

– Итак, Ефим Андреевич, что скажете? – не выдержал доктор.

– Чепухенция непонятная, – рассматривая носки своих поношенных туфель, пробурчал полицейский. – Обратный адрес указан не здешний, а тот, который вы упомянули: Георгиевск, улица Пятигорская, дом пять. Отправлено шестого августа седьмого года. Адресату поступило уже на следующий день. Но оба штемпеля – наши, ставропольские. – Он пожевал губами и, откинувшись на спинку лавочки, изрек: – Могу допустить, что свое послание Саркисов написал еще там, в Георгиевске, но потом по какой-то причине забыл бросить в почтовый ящик и привез в Ставрополь. И уже отсюда отослал Безобразову.

– Вы почти правы, – улыбнулся Ардашев и, не давая Поляничко опомниться, спросил: – А правда, что у него руки в локтях были связаны?

– Нет, про руки крест-накрест – это сплетни. Народ, знаете ли, любит всегда этакую перчинку ужаса добавить. Нет, этого и в помине не было. Жена Саркисова сказала, что когда она в окно узрела труп, то сразу потеряла сознание. Это потом ее кухарка водой отпоила… Соседи помогли тело снять и полицию известить. Позже и мы подкатили. Ох, скажу я вам, и смердил этот Саркисов – мочи никакой не было рядом находиться. Да это и неудивительно, ведь столько времени мертвяк в коляске трясся.

– А что врач указал в заключении? – вмешался в разговор Нижегородцев.

– Наш эскулап считает, что трупу несколько дней. По крайней мере, не меньше двух. Тут немудрено и ошибиться. Сами видите, какие погоды нынче стоят: то дождь, то солнце.

– А какова причина смерти? – поинтересовался Ардашев.

– Что вы имеете в виду? – Поляничко недоуменно поморщился. – Ему же голову отрезали, секир-башка, знаете ли! – И он провел ладонью по горлу.

– Я хотел уточнить, нет ли каких-либо других повреждений на теле? – пояснил присяжный поверенный.

– Нет, наверное, нет. Во всяком случае, прозектор ничего подобного не упомянул.

– Благодарю вас, Ефим Андреевич, – вставая, выговорил адвокат. – Вы нам очень помогли.

– Чем же это? – недоуменно вопросил сыщик. – По-моему, все еще больше запуталось. А, на мой взгляд, тут все просто: Безобразов встретился с Саркисовым в условленном месте. Повздорили. Видать, спор из-за денег вышел. Вексель-то всего долга не покрывал. Вот и не сдержался купец и полосонул должника ножичком по горлу. Видимо, как раз в тот момент, когда Саркисов уезжать собирался. Потом испугался и, чтобы труп не опознали, отрезал ему голову и куда-то спрятал. Может, закопал, а может, и в пруду утопил. С места поспешно скрылся. Ценную бумагу с собой прихватил. Но не учел убивец, что лошадка рано или поздно коляску к дому Саркисова притащит. Вот и весь сказ. Да ну вас! – Он махнул рукой и поднялся. – Прав Антон Филаретович: вечно вы выдумываете всякие небылицы! Пойду я. Желаю здравствовать.

– Честь имею!

Дождавшись, пока Поляничко удалится, Нижегородцев заметил:

– Ох и раздосадовали мы старика, если он Каширина вдруг вспомнил. Ведь знает, что он вас недолюбливает, а все равно упомянул.

– Я на него не в обиде. Как-никак благодаря Ефиму Андреевичу многое начинает выясняться.

– Разве? А мне, признаться, кажется, что в некотором роде начальник сыскного прав: все еще более усложнилось, не так ли? – доктор посмотрел на Ардашева вопросительным взглядом, надеясь, что тот пустится в объяснения.

– Погодите, мой друг, рано еще прогнозами делиться. Кстати, Николай Петрович, а не хотите сегодня со мною попутешествовать?

– А куда, если не секрет?

– В Армавир. – Присяжный поверенный достал из кармашка золотой «Мозер» и, щелкнув крышкой, изрек: – Поезд отходит через три часа. Если поторопимся – вполне успеем.

– А обратно когда?

– Завтра вернемся.

– Я готов, – безрадостно выдавил из себя слова доктор.

– В таком случае без четверти девять встречаемся на вокзале. За билетами я Варвару пошлю.

– Хорошо.

– Тогда не стоит терять время. До встречи.

Клим Пантелеевич достал коробочку монпансье, выбрал очередную сладкую жертву и отправил ее в рот. Выбрасывая вперед трость, адвокат зашагал вниз по Николаевскому проспекту, к дому с надписью «Страховое общество «Россия».

2

Черная плащаница ночи окутала Армавир. Лунный свет, пытаясь пробиться сквозь толстую стену облаков, освещал только крыши домов и верхушки деревьев, но до земли так и не смог добраться. Потухшие витрины дорогих магазинов Бульварной улицы смотрелись мертвыми глазницами. Керосинно-калийные фонари, расставленные на почтительном расстоянии друг от друга, освещали не более сажени вокруг, и потому все остальное пространство между ними казалось погруженным в свинцовую темень августовской ночи. И только шелест листьев в садах да терпкий запах степных трав, принесенный легким ветром, напоминали об уходящем лете. Где-то на окраинах селения слышался лай сторожевой собаки и испуганный крик разбуженных домашних гусей.

Издалека, почти от самого вокзала, доносилось мерное постукивание конских копыт по мостовой. Одинокая коляска проследовала до помпезного четырехэтажного здания Большой Московской гостиницы и остановилась у парадного входа.

– Благодарю, любезный, – проговорил один из пассажиров и, оставив вознице полтинник, вышел из экипажа. За ним, к входной двери, направился его спутник.

В вестибюле гостиницы услужливый портье, выдавая ключи, заполнял карточки гостей:

– Комната триста пять. Ардашев Клим Пантелеевич, присяжный поверенный Ставропольского окружного суда; комната триста шесть. Нижегородцев Николай Петрович, частнопрактикующий врач, жительствует в Ставрополе. – Он натянуто улыбнулся и выговорил: – Завтрак с восьми тридцати до десяти, блюда подаются в ресторане и летнем саду. Счастливого отдыха, господа.

– Благодарю, – вымолвил Клим Пантелеевич. Вместе с Нижегородцевым они направились к лестнице.

Поднявшись на третий этаж, Ардашев провещал:

– Итак, доктор, нам предстоит непростой день. На завтрак мы уж точно не успеем, потому что с утра нам придется наведаться в полицейский участок. Зато позже я вам гарантирую приличный обед в одном из местных ресторанов. Надеюсь, будет повод отметить окончание расследования дела по убийству Саркисова. Итак, встретимся внизу в семь тридцать.

– Хорошо. Я попрошу портье разбудить меня телефонным звонком в семь. Но, может быть, вы хоть намекнете, кто все-таки убил этого армянина?

– Утро вечера мудренее. Не стоит торопить события.

– А что, если Саркисова имела любовника, который и убил ее мужа? – продолжал рассуждать доктор. – На мой взгляд, эта version вполне убедительная: вексель остался у них, а злодейство они списали на Безобразова. К тому же я видел, что вчера вы заходили в страховую компанию. Думаю, вы хотели узнать, была ли застрахована жизнь Саркисова. Если это и в самом деле так и выгодополучателем является его жена, то все ясно – без ее участия тут не обошлось.

– Завтра вы все узнаете. Это я вам обещаю.

– Да, – вздохнул эскулап, – вы не изменяете своим принципам: не посвящать в свой замысел, пока не откроется тайна.

– Отдыхайте, Николай Петрович, вредно засыпать с ворохом гипотез. От этого плохие сны грезятся. Спокойной ночи!

3

В Армавирском отделении Русско-Азиатского банка, размещавшемся в угловом доме улицы генерала Засса, с самого утра царила суета. Служащие с грустными лицами сновали по вестибюлю, уткнувшись носами в бумаги. Оно и понятно: понедельник, начало рабочей недели.

За гостевым столиком сидели три скучающих посетителя: важный господин явно европейского вида с бритым лицом и едва заметной сединой. Дорогой костюм английского покроя, золотые запонки и черный муаровый галстук с брильянтовой булавкой свидетельствовали о его достатке. Он был поглощен чтением восьмого номера журнала «Вокруг света»; с противоположной стороны стола расположился серьезный мужчина в пенсне с небольшими усами и бородкой клинышком. Нервно подергивая правой ногой, он время от времени нетерпеливо поглядывал на часы, висевшие на стене; рядом с ним, неподалеку от окошка кассира, скучал какой-то человек с жиденькими усиками и бритым подбородком. Одет он был по-купечески: суконные штаны, заправленные в хромовые сапоги, шелковая сорочка с отворотом, перепоясанная тонким ремешком, и пиджак; из его правого бокового кармана торчала свернутая в трубочку газета. Откинувшись на спинку стула, он дымил папиросой и пялился в потолок, рассматривая лепные украшения.

Стукнула входная дверь, и бородатый мужчина в котелке и пиджачной паре направился к кассе. В правой руке незнакомец держал саквояж. Из внутреннего кармана он вынул какую-то бумагу и, передавая кассиру, сказал:

– Это вексель вашего банка. Извольте оплатить.

– Так… жиро[12] на Саркисова Арама Робертовича. Паспорт есть?

– Вот, пожалуйста. – Он передал в окошко документ.

– Что ж, господа, маскарад окончен, – вставая, проговорил Ардашев.

– Надо же! Покойный Саркисов собственной персоной! – воскликнул доктор.

– Вы арестованы! – рявкнул полицейский. Он вынул из кармана малые ручные цепочки и, окольцевав оторопевшего мошенника, произнес: – Пройдемте со мной, милостивый государь.

– Куда? – глупо моргая, просипел тот.

– На кудыкину гору. Там наш участок стоит.

– А вексель? Вексель забыли! Он мой! Отдайте! Вы не имеете права лишать меня собственности без судебного решения! – возмутился задержанный.

– Не волнуйтесь, Саркисов, – вмешался присяжный поверенный, – судьбу этой ценной бумаги, как и всего вашего имущества, будет решать суд. Банк проверит ее подлинность и перешлет в Ставрополь судебному следователю Леечкину. Кстати, – Ардашев посмотрел на часы, – через четверть часа ваша дражайшая супруга должна явиться в «Россию» за страховым возмещением по случаю вашей «смерти». Как только она получит деньги, ее тут же арестуют. Начальник сыскного отделения пообещал мне, что сделает это самолично. Безымянную могилу на Даниловском кладбище, откуда вы выкопали труп несчастного бродяги, уже нашли. По моей просьбе кладбищенскому сторожу показали вашу фотографию. Он узнал в вас того человека, который приходил к нему несколько дней назад, чтобы перезахоронить якобы своего родственника. А вам надобно торопиться, потому что господин Поляничко ждет звонка от своих армавирских коллег, дабы освободить несчастного Безобразова, томящегося в Тюремном замке. Так что не мешкайте, любезный, ступайте, ступайте.


Поцелуй анаконды

Втянув голову в плечи, Саркисов поплелся к выходу. За ним с пустым саквояжем шагал полицейский, прекрасно сыгравший роль купца. Ардашев и Нижегородцев замыкали процессию.

– Вот и все, Николай Петрович, finita la commedia, – устало выговорил Ардашев, выходя на улицу. – Дальше обойдутся без нашей помощи. А мы заслужили отдых. Так что пожалуйте в ресторацию!

– Но позвольте один вопрос?

– Все вопросы только после рюмки водки!

– Вы… вы будете пить водку? – изумился врач.

– А почему нет? Сегодня, пожалуй, подходящий повод.

Клим Пантелеевич остановил извозчика и забрался в коляску. Рядом разместился Нижегородцев.

– Куда прикажете, барин? – осведомился возница.

– В ресторацию.

– В какую?

– В лучшую, голубчик, в лучшую!

– Ага! Тогда в «Париж»?

– Стало быть, в «Париж»!

4

– И все-таки, что ни говорите, дорогой Николай Петрович, а любой спиртной напиток должен быть связан с характером еды. Всем известно, что красное вино подают к дичи, белое – к рыбе, а вот водка лучше всего подходит к исконно русским закускам. Тут другое дело. К примеру, севрюга и семга без водки совсем не то, что с водкой, потому что лишь с ней эти кушанья раскроют все прелести своего вкуса. И даже если вы, положим, совсем не пьющий человек, но считаете себя настоящим гастрономом, то, пробуя русские блюда, вам надобно употребить рюмку водки. Без этого никак нельзя! Иначе вы не получите полного удовольствия от блюда и не ощутите всю гамму вкуса. Это все равно что лимон без сахара пробовать. Но и тут есть свои нюансы. – Клим Пантелеевич взял запотевший графин и наполнил крохотные рюмки. – Выпив водки, вы должны не закусывать, а вкушать еду. А потому наливайте этого сорокаградусного зелья не больше наперстка. Тогда вы сразу почувствуете ее вкус. Ведь настоящая водка не имеет запаха. Но пить ее надобно не залпом, а маленькими глоточками, тогда послевкусие водки не сольется со вкусом еды, а дополнит его, точнее – присоединится к нему. Двух-трех таких вот крохотных рюмок за обедом или ужином вполне достаточно, чтобы получить наслаждение. Но хватит слов, давайте выпьем. Прежде скушайте ложечку паюсной икры, потом законный глоток водки и снова икорку. Уверяю вас, вы почувствуете наслаждение. Ваше здоровье!

– Ваше здоровье!

Николай Петрович в точности последовал совету Ардашева и от наступившего блаженства прикрыл глаза.

– Чудо чудное! – тихо вымолвил доктор и, разомкнув веки, добавил: – Вы, как всегда, правы. Знаете, я давно заметил, что нет лучшего средства от хандры, ненастья и плохих мыслей, чем рюмка водки и розеточка с паюсной икрой. Красная, конечно, ей уступает…

– Не скажите! С ней надобно иначе поступать: заправьте ее мелко нарезанным зеленым луком, маслица прованского не забудьте, положите на хлеб и поднесите ко рту, но не ешьте – нет! – а лишь вдохните аромат. И сразу же опрокиньте рюмку холодной водки (в данном разе пить надобно залпом). Секунду-другую подождите, пока тепло дойдет до желудка, и уже после этого откусите кусочек. Блаженство рая!

– Ох и умеете вы, Клим Пантелеевич, аппетит нагонять! Но как бы мне ни хотелось выпить, все же желание вернуться к делу Саркисова его пересиливает. Я и подумать не мог, что он жив. Как же вы об этом догадались?

– Да тут все просто. Если вы помните, с самого начала Поляничко сообщил нам две существенных вещи: первая заключалась в том, что ради расчета с Безобразовым Саркисовы продали дом, но взамен получили не деньги, а вексель. Меня это сразу насторожило, поскольку, как вы понимаете, сделки с ценными бумагами всегда связаны пусть и с небольшим, но все-таки риском. Срок погашения векселя здесь тоже играет не последнюю роль. Из этого я заключил, что они очень торопились и пошли на все условия покупателя; второй момент – адрес; его указали карандашом, а не чернилами, в отличие от самого письма.

– Ну и что? А может, у него чернила кончились или перо сломалось?

– Такие обстоятельства исключать нельзя, но согласитесь, они маловероятны. Дело, скорее, в другом: карандашная запись, как вы знаете, влаги не боится, а чернила на бумаге от воды растекаются. В прошедшие дни, в частности шестого августа, шел дождь (вы еще сами упомянули, что «по расплывшейся от дождя и грязи дороге тащилась странная коляска, запряженная пегой лошадью»), помните? Вот Саркисов и побоялся, что конверт может под воду попасть и тогда доказательство, что письмо адресовалось Безобразову, могло исчезнуть. Это меня с самого начала и насторожило. А дальше оказалось, что обратный адрес был указан георгиевский, а письмо опустили в ставропольский почтовый ящик.

– А если гипотеза Поляничко верна? Мол, хотел из Георгиевска отослать, но забыл, и потому, когда уже приехал в Ставрополь, вспомнил и на почту отнес?

– Да бросьте вы, право! Забыл отправить столь важное письмо, в котором он сообщает, что готов, наконец, рассчитаться по старым долгам, что продал дом и приготовил вексель? Разве такое возможно? И вы в это верите?

– Не знаю, – пожал плечами доктор, – в жизни всякое случается, но ваше предположение, признаюсь, более вероятно. Преступник заранее предполагал, что во время обыска у Безобразова обнаружат это послание. Да и жена Саркисова не забыла поведать полиции, с кем отправился на встречу ее «покойный» муж.

– Безусловно! Письмо было написано в Ставрополе, здесь же его и бросили, а георгиевский обратный адрес указали для того, чтобы просьба о встрече в вечернее время на въезде в город показалась Безобразову вполне правдоподобной. Еду, дескать, из Георгиевска, вот и давайте, милостивый государь, поговорим за городом, пока не стемнело. Саркисову во что бы то ни стало требовалось вытащить кредитора к монастырю, поближе к лесу.

– Но зачем? – Нижегородцев откинулся на спинку стула.

– Простите, доктор. Но иногда вы меня удивляете. По-моему, последующие действия мошенника вполне очевидны.

– Выходит, Саркисов все подстроил заранее? И безымянный труп вырыл, и переодел его потом, и обезглавил, и усадил в свою коляску?

– Несомненно.

– А кровь? Кровь на трупе откуда?

– Помните, Поляничко сказывал, что Саркисовы не так давно кабанчика закололи? Вот кровью этого кабана он заранее и облил одежду, в которую потом нарядил мертвеца.

– Положим, что касается страховки – тут все ясно. Вы просто-напросто зашли в страховую компанию и все выяснили, так?

– Совершенно верно. Страховщикам мое расследование, сами понимаете, на руку, поэтому они от меня ничего не скрывали. Мне, конечно, повезло, что в воскресный день их контора была открыта.

– А вот откуда вы могли знать, что Саркисов появится в Армавире, а не в Георгиевске или, допустим, Пятигорске?

– Объяснение простое. Дом супруги Саркисовы продали за передаточный вексель Русско-Азиатского банка. В нем Арам Робертович Саркисов выступал в качестве индоссатора[13], то есть деньги получить мог только он. Как я выяснил, ближайшая контора этого банка, куда можно быстрее всего добраться из Ставрополя, находится в Армавире. Поездом это занимает всего несколько часов. Кстати, ни в Георгиевске, ни в том же Пятигорске этого банка нет.

– А как вы определили время его появления?

– Это несложно. Восьмого августа, в пятницу, у Саркисова и Безобразова должна была состояться встреча, на которую Саркисов, естественно, не приехал. К вечеру пятницы он уже откопал труп на Даниловском кладбище, отрезал ему голову и переодел в свою одежду, которую раньше облил кровью заколотого кабанчика. Дело было сделано. Лошадка плутала по ставропольским улочкам и пугала случайных прохожих. Тем временем злоумышленник уже был на пути к Армавиру. Но вот незадача! Поезд из Ставрополя выходил в девять вечера, а армавирский банк закрылся двумя часами раньше. Суббота и воскресенье – выходные. Следовательно, появиться перед кассовым окошком он мог только сегодня утром, в понедельник.

– А на какую сумму Саркисов застраховал свою жизнь?

– На пять тысяч.

– Ого! Ну и аппетит у них! Дом продали, пятитысячную страховку чуть не получили и от главного кредитора почти избавились. Так ведь и смертоубийства никакого не совершили! Ну, подумаешь, безымянный труп выкопал, обезглавил, но потом ведь все равно его земле предал. Это, пожалуй, не так страшно, как мошенничество.

– Вы правы.

– М-да, – задумчиво выговорил Нижегородцев, – эта парочка вроде бы все учла, но проморгала одну «пустяшную» вероятность. Они не могли предположить, что делом обезглавленного седока займется непревзойденный адвокат Ардашев.

– Благодарю вас, Николай Петрович, за добрые слова. А не пропустить ли нам еще по рюмочке? К тому же севрюга горячего копчения изумительна.

– Да, соблазн велик! От такой закуски грех отказываться.

– А мы и не будем. Ведь не зря же говорят на Востоке: не поддашься искушению, не получишь удовольствия.

Загадка Амфиокса

1

Клим Пантелеевич Ардашев городскую библиотеку посещал по четвергам. Для присяжного поверенного Ставропольского окружного суда это был единственный способ ознакомиться с заграничной прессой. Ставрополь – не Москва, и уж точно не столица. Купить в киоске «The Times», «Le Figaro» или «Das Reich» было невозможно. Зато публичная библиотека, основанная еще в 1852 году, выписывала немало иностранных газет и журналов.

Начало сентября на юге – это еще почти лето. Деревья не спешат расставаться с зелеными одеждами, и птицы не торопятся на юг. Только вот небо меняется: с каждым днем все меньше голубых оттенков и все больше серых. И облака, еще недавно белые как снег, теперь виснут над железными крышами темными кусками застиранных тряпок. Осень, в этих краях мягкая и тихая, входит в город незаметно, стараясь не пугать разомлевших от августовского тепла жителей грядущими холодными ливнями и ночными заморозками. Солнце по-прежнему яркое, но уже не столь теплое. Оно катится красным шаром за горизонт и, минуя короткие сумерки, отпускает улицы во власть темноты. До его захода – семи двадцати пополудни – оставалось еще два часа.

Библиотека располагалась на Вельяминовской улице, и Ардашеву оставалось преодолеть каких-нибудь пятьдесят саженей до читальни, когда впереди прогремел выстрел. Его услышали все: извозчики, уличные торговцы снедью и, конечно же, городовой. Страж порядка, стоявший на углу Александровской и Театральной, дунул для порядка в нейзильберовый свисток и бросился в подворотню, откуда и послышался ружейный гром.

Клим Пантелеевич ускорил шаг и свернул во двор, где находился вход в библиотеку. На улице, у самых дверей, он увидел доктора Нижегородцева. Эскулап был не на шутку напуган. Завидев адвоката, он шагнул навстречу и, едва сдерживая волнение, дрожащим голосом выговорил:

– Господи, как хорошо, что вы пришли… На моих глазах только что убили человека. Директор 1-й мужской гимназии застрелен!

– Где?

– В читальной зале! Он сидел прямо у окна. Оно было закрыто портьерой. Выстрел, судя по всему, произвели с улицы. Пуля угодила бедняге в голову.

– И вы там были?

– Ну да! Пришел почитать последний номер «Врача». Кроме меня там остались еще трое. Не успел я выскочить на свежий воздух, как принесся городовой. Теперь он никому не разрешает покидать помещение. Может быть, хоть вы его образумите?

– Что ж, давайте войдем, – адвокат решительно потянул на себя ручку входной двери.

В гардеробной никого не было. На вешалке висел плащ и чье-то легкое пальто. В конце коридора виднелась открытая дверь и слышались мужские голоса. Именно туда Ардашев и направился. Неожиданно в дверном проеме выросла фигура городового.

– Сюда нельзя! – грозно предупредил он. – Здесь только что было совершено смертоубийство.

– Именно потому я и должен войти, – настоял Ардашев.

– Кто вы такой?

– Присяжный поверенный Окружного суда. Вы известили полицию?

– Так точно! – вытягиваясь во фрунт, отчеканил полицейский. – Я позвонил им в телефон. С минуты на минуту они прибудут. Господин Поляничко приказал никого не выпускать.

Клим Пантелеевич направился в комнату.

У самого входа сидели трое. Худой и долговязый инженер Вахтель, будто страдая от мигрени, нервно тер виски. Через стол от него с испуганным лицом сидел письмоводитель городского головы Каюмов. Дальше, за конторкой, переминался с ноги на ногу библиотекарь Коркин. На противоположной стороне, у окна, уткнувшись головой в крышку стола и завалившись на левый бок, полулежал труп, который еще недавно был директором первой мужской гимназии Василием Поликарповичем Мавилло. Пуля угодила статскому советнику в висок. Из глубокой раны капала тягучая темная кровь. Рядом с ним – стопка книг, раскрытая тетрадь и заграничное перо.

– Здравствуйте, господа, – тихо проговорил Ардашев, осматривая тело.

– А, Клим Пантелеевич, какая удача, что вы здесь! – воскликнул библиотекарь, пощипывая клиновидную бородку. – Не сочтите за труд, объясните этому полицейскому истукану, что мы тут ни при чем. Ведь все находились в этой зале, а убийца стрелял с улицы, через окно. Так чего же нас держат вместе с трупом?

– Вот именно! – подскочил письмоводитель и, пригладив плешь, добавил: – Глупость несусветная.

– Форменное безобразие! – присоединился к общему мнению инженер и нервно щелкнул костяшками пальцев.

– А мне, господа, не велено вас отпущать. Господин Поляничко так и сказал: «Пусть сидят и ждут, покамест мы не прибудем». Он приедет, ему и жальтесь. А я человек маленький. Мое дело – начальственные приказы исполнять. А вот вы, сударь, – городовой повернулся к вошедшему доктору, – тоже соблаговолите никуда не отлучаться, пока вас не допросят.

– Да я и не возражаю, – пожал плечами Нижегородцев. – Извольте. Однако не вижу необходимости торчать именно здесь. Тут хватает и других помещений.

– А выходного отверстия, Николай Петрович, я так и не нашел, – заключил адвокат, не обращая внимания на перепалку.

– Раз нет, значит, в голове застряла, – послышался чей-то голос.

В дверях стоял начальник сыскного отделения.

– Вот скажите, Клим Пантелеевич, как вам удается раньше нас оказываться на месте преступления? – ступая в комнату, осведомился сыщик.

– А ему дьявол записочки посылает, на манер тех, что на помин души в церкви заказывают. Говорит, мол, такого-то дня, в таком-то месте раба божьего Василия прикончат. И он вместо того, чтобы предотвратить смертоубийство, ждет, когда оно случится. Я прав, Клим Пантелеевич? – выглядывая из-за спины своего патрона, ехидно осведомился Каширин.

– Почти, Антон Филаретович, почти. Он, окаянный, еще и на словах кое-что передает.

– И что же?

– Главное, говорит, чтобы расследованием занялся помощник начальника сыскного отделения. Тогда не только преступник останется безнаказанным, но и невиновного человека отправят на каторгу. И, потирая руки, обычно добавляет: – Благодаря Каширину вместо одного злодейства всегда совершается два.

– А по какому такому вашему римскому праву вы смеете надо мною издеваться? – наливаясь свекольным цветом, возмутился полицейский.

– Ладно, Антон Филаретович, успокойтесь! – махнул рукой Поляничко. – Сами затеяли перебранку, а теперь возмущаетесь. Вы бы лучше посторонились, а то наш фотограф никак не протиснется со своей треногой. – Глядя в окно, он добавил: – А вот и судебный следователь с доктором пожаловали… Сейчас работа закипит.

Тем временем Ардашев стоял у окна и молча рассматривал последствия выстрела. Пуля пробила стекла двух рам под углом, прошила портьеру и только потом угодила жертве в висок.

В считаные минуты в небольшой читальной зале стало тесно. Помещение хоть и было просторным, но свидетели убийства, сыщики, полицейский врач и даже следователь Леечкин после осмотра тела предпочли расположиться поодаль от него и потому заняли вторую половину комнаты.

Не говоря ни слова, Клим Пантелеевич вышел на улицу и принялся осматривать окно снаружи. Голубые сумерки уже уступали место ночи, но темнота пока не наступила. Вскоре появился доктор Нижегородцев.

– Уф! – выдохнул он. – Въедливый тип этот Леечкин. Замучил вопросами. «Была ли открыта портьера или закрыта? Кто открыл ее? А кто закрыл?» Он, чудак, считает, что я должен был обратить на это внимание. Странный человек! Неужели неясно, что, когда ты поглощен чтением, ничего вокруг не замечаешь?

– Это только в том случае, если книга вас захватила, – доставая жестяную коробочку с надписью «Георг Ландрин», заметил присяжный поверенный.

– А разве может не заинтересовать статья профессора Шлейтцера «Воспаление среднего уха»?

– Да уж и впрямь! – усмехнулся адвокат. – Особенно при описании симптомов среднего отита в области барабанной перепонки.

Доктор широко раскрыл глаза и проронил потрясенно:

– Широта ваших знаний меня всегда удивляла…

– Благодарю. Однако, и в самом деле, не припомните ли, кто все-таки задернул штору?

– Я могу лишь повторить показания всех свидетелей, в том числе и мои, которые только что были даны судебному следователю. Сначала, как выяснилось, окно было зашторено, но потом, как раз перед приходом директора гимназии, его раскрыл инженер Вахтель, который сидел за тем местом, где обычно располагался директор. За несколько минут до выстрела библиотекарь задвинул все шторы в зале, поскольку на улице стало темнеть (он так всегда делает), и зажег дополнительные лампы. Господин Мавилло заполнил формуляр. Минут через десять Ксаверий Нифонтонович принес целую стопку книг. Затем он выложил ее перед директором, который принялся их рассматривать. Выстрел прозвучал как раз, когда он их листал.

– А где в момент выстрела находился библиотекарь?

– Он стоял почти рядом с директором. Удивляюсь, как в него не попала пуля.

– А инженер? Где он был?

– Сидел за директором.

– Стало быть, пуля могла угодить и в него?

– Безусловно! Ведь тот, кто стрелял в окно, не мог видеть сквозь портьеру, куда точно он попадет.

– Ого! Николай Петрович, вы, как я вижу, уже принялись выстраивать гипотезы. Не рано ли? – Ардашев улыбнулся и спросил: – А где был письмоводитель?

– На втором ряду, напротив окна.

– Выходит, и он мог стать покойником?

– Ну да.

– Получается какая-то смертельная рулетка…

Присяжный поверенный развернулся и сделал несколько шагов по направлению к дому, в котором жили учителя городских гимназий. Окинув взглядом площадку, он поднял голову и сказал:

– Сдается мне, я знаю, откуда стреляли.

– Вероятно, из какого-нибудь окна? – предположил Нижегородцев.

– Не думаю. Однако не будем терять время. Если нас опередит Поляничко, то Леечкин вряд ли согласится продемонстрировать нам орудие преступления. А оно, как я полагаю, весьма необычно. Так что в запасе у нас осталось не более четверти часа. Надобно поторопиться. Надеюсь, полиция первым делом бросится проверять квартиры жильцов с окнами, выходящими на библиотеку.

Клим Пантелеевич направился к парадному. Доктор последовал за ним. Быстро поднявшись по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж, адвокат остановился и, указывая на слабоосвещенный настенной лампой потолочный люк, произнес:

– Надо бы отыскать дворника. Пусть замок откроет.

Не успел он произнести эти слова, как снизу послышались шаги и показался бдительный страж спокойствия жильцов.

– Ищете кого, господа? – справился дворник.

– Вас, любезный, вас. Только что из чердачного окна этого дома был произведен выстрел. Убили директора гимназии. Я – присяжный поверенный Окружного суда. Нам надобно осмотреть чердак.

– Да как же энто? – Мужик взмахнул руками. – Его высокородия не стало? Василия Поликарповича? Да кому же он воспрепятствовать мог? Не люди, а злыдни! А он мне, скажу я вам, завсегда на Пасху целковый вручал… Ах ты, Господи, горе-то какое Гликерии Доримедонтовне!

Дворник полез в карман зипуна и вынул связку ключей. Поднявшись по лестнице наверх, он вставил в замок один из них, но тот не проворачивался.

– Так-так! А замок-то новехонький. Мой-то со ржавчинкой был. А к ентому у меня ключа нема.

– Тогда перепилите его, – вмешался Николай Петрович.

– Не… тут зубилом надоть. Я мигом.

– И лампу, лампу не забудьте! – крикнул вдогонку адвокат.

Дворник исчез, но вскоре появился с «летучей мышью»[14]. Передав ее доктору, он двумя ударами, будто всю жизнь занимался лихим промыслом, сбил замок. Крышка люка откинулась, и он, пыхтя и чертыхаясь, залез на чердак и принял фонарь. За ним поднялся Ардашев, следом Нижегородцев. Заскрипели стропила. Запахло пылью и порохом. Уходящий свет еще проникал через небольшое окошко, расположенное почти у самого пола.

Присяжный поверенный взял лампу и подошел к окну. Стекло с правой створки было аккуратно вытащено и стояло тут же, прислоненное к стенке. Рядом валялся кусок штапика. Отблеск «летучей мыши» выхватил из темноты ветхозаветную капсюльную винтовку. Она была привязана двумя веревками за шейку приклада и ложе таким образом, что ствол оказывался направленным вниз под углом примерно в сорок пять градусов. Курка не было вовсе, вместо него виднелся заостренный молоточек с заводной пружиной, внешне напоминающий механизм разобранного будильника. Он же и произвел удар. Это было видно по пробитому капсюлю, надетому на затравочный стержень. Все замысловатое приспособление удерживалось металлической скобой.

– Вот, Николай Петрович, полюбуйтесь! – показал адвокат. – Прелюбопытнейшее устройство на стволе. Благодаря ему и вылетела пуля, поразившая господина Мавилло. Злоумышленник выставил будильник на заданное время. Пружина раскрылась, молоточек ударил по капсюлю и произошел выстрел. Если я не ошибаюсь, это винтовка Шарпа. Такие выпускали в середине прошлого века.

– Да-с, Клим Пантелеевич, вы опять всех опередили. – В проеме люка раздался хриплый голос, и, точно гриб, вырос котелок Поляничко.

Когда полицейский забрался на чердак, за ним поднялись Леечкин и Каширин.

– Снимем отпечатки пальцев, может, что и обнаружится, – осматривая оружие, предположил следователь.

– Само собой, – согласился Поляничко. – Только проку от этого не будет. У нас в основном карточки на каторжан, а здесь, как я вижу, ученая голова работала.

– Что ж, господа, по-моему, мы с Николаем Петровичем вам уже не нужны, – предположил адвокат.

– Да-да, конечно, – кивнул Поляничко, – можете быть свободны. – И вдруг, обернувшись к Ардашеву, спросил: – А что если завтра я загляну к вам на часок-другой? Не возражаете?

– Буду рад, Ефим Андреевич, приходите.

– Вот и договорились!

Уже на улице доктор принялся рассуждать:

– Получается, что преступник заранее знал, где будет находиться Мавилло, так?

– Здесь нет ничего сложного. Директор гимназии всегда по четвергам приходил в библиотеку и садился у окна. Это происходило почти в одно и то же время. Из уважения к нему в этот день его место старались не занимать.

– М-да, – задумчиво протянул Нижегородцев. – Выходит, любой мог подняться на чердак, приспособить винтовку, завести устройство и уйти куда-нибудь подальше, чтобы обеспечить себе alibi?

– Вы правы, – согласился Ардашев. – Но если бы я планировал убийство, то предпочел бы более изящный вариант: быть рядом с жертвой.

– Но зачем?

– Во-первых, на тебя никто не подумает, а во-вторых, если ненавидишь человека, то можешь насладиться его смертью.

– Но ведь есть риск и самому пострадать?

– При таком угле наклона ствола по отношению к окну первого этажа это возможно лишь при условии, если вы, как и господин Мавилло, расположитесь в непосредственной близости от окна. А чуть поодаль, допустим, на два аршина внутрь комнаты, находится мертвая зона, недоступная для пули. Тот, кто планировал это преступление, наверняка об этом знал.


Поцелуй анаконды

– Значит, убийца среди тех, кто был в читальной зале?

– Совсем не обязательно, но исключать этого варианта нельзя.

– Да разве инженер Вахтель, письмоводитель Каюмов… – Нижегородцев остановился. – Или я – способны на смертоубийство?

Ардашев остановился и, смерив собеседника внимательным взглядом, заключил:

– Вы, Николай Петрович, сможете убить человека лишь в самом крайнем случае. Допустим, если он будет угрожать вам или вашей семье. А когда такое случится, вы будете раскаиваться до самой смерти. Может, даже часовеньку воздвигнете рядом с могилой злоумышленника. А вот инженер Вахтель – другого поля ягода. В карты он не играет, за бильярдным столом не стоит, не пьет и даже не курит. Не разговорчив, но учтив. Мечтает изобрести двигатель, который работал бы не на бензине, а на воде. Что ж, не спорю, идея интересная, но несвоевременная, потому что даже те самодвижущиеся экипажи, которые работают на бензине, пока не очень-то надежны. Сегодня путешествие на поезде более комфортно, нежели на моторной коляске. Вот обидьте такого тихоню, скажите ему, что все его труды бессмысленны, и я не уверен, что это вам не аукнется. Нет, такой субъект не зарежет и голову дубиной не разобьет, а придумает более изысканный способ лишения жизни. Один из примеров вы только что видели. Кстати, не знаете, не было ли у него конфликтов с покойным Василием Поликарповичем?

– А как же! Инженерского сына на второй год оставили. Отец просил директора не торопиться, дать возможность мальчишке осенью латынь пересдать, но тот ни в какую. Есть, мол, общие правила, одинаковые для всех. К тому же Мавилло упрекнул, что недоросль его был дважды пойман в мужском туалете с папиросой.

– Простите, а откуда у вас имеются такие подробности?

– От моей супруги. Она вместе с женой Вахтеля участвовала в благотворительной акции в сиротском приюте для девочек, что в Митрофановском переулке. – Он поднял глаза на Ардашева. – А разве Вероника Альбертовна вам не рассказывала? Она ведь тоже там была.

– Нет, что-то такого не припомню.

– Кстати, Гликерия Доримедонтовна справлялась у Вероники Альбертовны, нельзя ли с вашей помощью подать в суд на директора 1-й мужской гимназии.

– Да? И что же она ответила?

– Насколько я знаю, супруга ваша уверила ее, что дело это гиблое и вряд ли вы за него возьметесь.

– Ого! Надо же! Жена адвоката уже дает юридические консультации… А впрочем, в данном случае я с ней вполне согласен.

– И все-таки не верится мне, что Вахтель способен на убийство, – с сомнением вымолвил Нижегородцев.

– А верить и не требуется, – переходя на Александровскую улицу, проговорил Ардашев. – Нужны доказательства. А они бывают только двух видов: виновности или невиновности.

– Да как же это, Клим Пантелеевич? – воскликнул Нижегородцев. – Ведь здесь, как вы сказали, алиби – и не алиби вовсе! Как тут докажешь?

– Надеюсь, что завтрашний осмотр места происшествия поможет нащупать ту самую заветную ниточку.

– Так вы с утра снова в библиотеку?

– Судебных заседаний с моим участием ближайшие три дня не предвидится, так что я свободен.

– А позволительно ли будет составить вам компанию? Сами понимаете, все произошло на моих глазах, потом этот диковинный механизм с винтовкой на чердаке отыскался, и ваши рассуждения-с… Хотелось бы посмотреть, что будет дальше.

– Любопытство мучает?

– Н-нет, пожалуй. Скорее желание поучаствовать вместе с вами в расследовании столь загадочного дела.

– Хорошо. Подходите к десяти. Я буду в читальной зале.

– Отлично. В таком случае позвольте попрощаться. Мне в другую сторону.

– Честь имею.

Спустившись вниз к Николаевскому проспекту, Ардашев остановился, достал коробочку монпансье и, выбрав красную конфетку, продолжил путь. Всю дорогу до дома его не покидало ощущение того, что он пропустил, просмотрел, не заметил что-то существенное. И именно в этом, важном, и была скрыта разгадка убийства директора гимназии. Ответ пришел в тот момент, когда присяжный поверенный поравнялся с витриной магазина «Лучшие книги». «Господи, – подумал он, – как же это я сразу не догадался? Завтра именно с этого и надобно начинать».

2

Придя в библиотеку на следующий день, Ардашев сразу же поинтересовался у Ксаверия Нифонтоновича, какую литературу заказывал покойный.

– Да вот, – ответил библиотекарь, – смотрите. Здесь в формуляре все указано:

1. «Записки зоолога». О. Крюгер.

2. «Жизнь животных». А. Брем.

3. «Обитатели моря». Д. Укрофт.

4. «Анатомия ланцетника». В.П. Мавилло.

5. Encyclopaedia Britannica, т. 4.

6. «Phoronis». W. Host.

7. «Limax lanceolatus». П. Паллас.

– Выходит, директор гимназии – автор научного труда? – Клим Пантелеевич удивленно поднял брови.

– Совершенно верно. Он писал о морских животных. У нас есть его книга, вернее была.

– Почему «была»?

– На обложку попала кровь, и мне пришлось ее выбросить. Да и кто теперь ее закажет? Ведь кроме него самого эту монографию никто не читал.

– Подождите, но когда я вошел, почти сразу после выстрела, на столе лежала стопка из восьми книг, – задумчиво выговорил адвокат. – Да, верхняя была забрызгана кровью. Я это отчетливо помню.

– Господин Мавилло иногда приносил с собой для работы какие-то сборники, брошюры. Возможно, вы видели одну из них. Да вот и полиция переписала названия семи книг и даже забирать их не стала. Но тетрадь покойного судебный следователь изъял. Не знаю, может, и книгу какую решил прихватить? А вы у него поинтересуйтесь. К тому же знаете, – библиотекарь почесал бороду, – их фотограф делал снимки. На них, я думаю, все запечатлено.

– Пожалуй.

Клим Пантелеевич подошел к картотеке и принялся изучать ящичек с надписью «Естествознание». Минут через пять он добрался до карточки «Анатомия ланцетника» Мавилло В.П. И здесь, под выходными данными книги, указывающими, что она была издана типографией Императорского Новороссийского университета, адвокат обнаружил странного рода оскорбительные надписи. Чья-то уверенная рука вывела черными чернилами: «Грязный жеребец». И тут же химическим карандашом кто-то добавил: «Согласен, он – редкостная скотина». В первом случае почерк отличался каллиграфичностью.

Ардашев повернулся к библиотекарю и спросил:

– А не могли бы вы показать мне формуляр на эту книгу?

Коркин порылся в столе и протянул листок.

– А вы правы, – изрек присяжный поверенный. – Действительно, этот труд популярностью не пользовался. Покойный директор был единственным читателем собственной монографии. Не правда ли, это грустно звучит?

– Я думаю, здесь нет ничего удивительного. Его труд весьма специфичен и может представлять интерес лишь для тех, кто увлекается этой областью зоологии. Однако я не слыхивал, чтобы в Ставрополе кто-нибудь интересовался жизнью морских существ. Губерния, сами знаете-с, степная.

– Скажите, Ксаверий Нифонтонович, а вы карточки проверяете?

– А зачем? Что с ними станется?

– Да вот, какой-то злопыхатель написал оскорбления в адрес автора.

– Да? Позвольте-ка взглянуть?

Убедившись в правоте слов адвоката, библиотекарь покачал головой и возмутился:

– Ох уж эти гимназисты! Глаз да глаз за ними. Это их рук дело. – Он вырвал картонку из ящика, бросил в корзину для бумаг и добавил: – Карточку заменить – вопрос двух минут. Только вот зачем она теперь нужна, если книги нет?

– Да, – вздохнул Ардашев, – вы правы: ни книги, ни карточки, ни человека… Полное забвение. Однако, пожалуй, она мне еще пригодится.

Присяжный поверенный достал картонку из корзины и убрал в карман сюртука. Он уже собирался уходить, когда вдруг, повинуясь какому-то непонятному внутреннему чувству, все же вернулся к ящичку каталога и продолжил в нем копаться. Когда длинный строй картонок подходил к концу, он нашел карточку, которая его заинтересовала. В ней указывалась книга, выпущенная все той же типографией Императорского Новороссийского университета: «Примитивные морские животные». Автором значился Амфиокс К.Н.

Клим Пантелеевич вынул записную книжку с золотым срезом и выкрутил Waterman. Он аккуратно переписал инвентарный номер и библиотечный код. Затем вырвал лист и, передав его библиотекарю, попросил:

– Не сочтите за труд, принесите-ка мне вот эту книженцию.

– Хорошо, Клим Пантелеевич, отыщем.

Взглянув на данные поверх очков, Коркин удалился. Ардашев уселся на стул и, будто столкнувшись с неразрешимой задачей, прикрыл ладонью глаза. И в этот момент в дверях возник Нижегородцев. Черный сюртук с муаровыми отворотами был расстегнут, в правой руке доктор держал котелок. От быстрой ходьбы эскулап запыхался, и его щеки слегка зарумянились, как у гимназистки на морозе.

– Поляничко арестовал письмоводителя Каюмова, – с порога воскликнул он. Его подозревают во вчерашнем убийстве. Все сходится!

– Вы не волнуйтесь, Николай Петрович. Пройдите, сядьте, отдышитесь.

– Благодарю, – выдохнул тот и плюхнулся напротив.

– А вот теперь рассказывайте.

– Собственно, и рассказывать нечего, – развел руками доктор. – Возможно, вам известно, что его благоверная некоторое время назад давала частные уроки музыки дочери директора гимназии?

– Нет, этого я не слышал.

– Так вот: Мавилло, как теперь выяснилось, оказывал жене письмоводителя слишком откровенные знаки внимания. И она, судя по всему, пожаловалась мужу. А тот, дабы отомстить наглецу и в то же время самому не пострадать, подкинул ему анонимное поминальное приглашение на его, сиречь Мавилло, похороны и поминки, аккурат на шестое сентября, на час пополудни. Представляете? Он и в дате не ошибся, и во времени оказался точен. Теперь все совпало: хоронить директора гимназии будут завтра, шестого, а вынос тела из гимназии – в час дня.

– Но почему Ефим Андреевич решил, что письмо написал именно Каюмов?

– А вот этого я вам не скажу. Не спросил, не догадался… Поляничко, насколько я помню, сегодня вечером к вам в гости собирался. Вот и попытайте его на этот счет.

– Теперь он вряд ли ко мне явится. Зачем я ему нужен, если преступник пойман? Кстати, – Ардашев уставился на доктора взглядом-буравчиком, – а вы откуда об этом узнали?

– Я не пришел к библиотеке вовремя, потому что лечил от свинки сына репортера Забурина. У него сильное воспаление околоушной железы и опасность нагноения. Я осмотрел его, прописал покой, диету, согревающие компрессы и мази… – Он махнул рукой. – Но не в этом суть. Сергей Авксентьевич, если помните, пишет в «Северокавказском крае» под псевдонимом Сережа Цинга. Он прибежал домой из редакции, чтобы справиться о здоровье отпрыска. И, естественно, не удержался и рассказал мне, что помощник начальника сыска только что поделился с ним свежими новостями по убийству директора гимназии. Естественно, Каширин внакладе не остался, и газетчику пришлось распрощаться с «синенькой»[15].

– Да, Антон Филаретович своим привычкам не изменяет, – усмехнулся адвокат.

– А я вот понять не могу, почему таких корыстолюбцев в полиции держат? Неужто нельзя порядочных людей набрать?

– Можно, наверное, только эти, как вы изволили выразиться «порядочные», знают себе цену и за копейки служить не станут. Есть, конечно, исключения, я имею в виду энтузиазистов-бессребреников, но их количество ничтожно и потому они общей погоды не делают.

– А Поляничко?

– Ефим Андреевич как раз один из последних могикан. Он из тех, для кого слово «честь» – не пустой звук.

Едва присяжный поверенный договорил последнюю фразу, как в залу вошел библиотекарь. В руках он держал книгу в дорогом, отделанном толстой кожей переплете. Название и имя автора были выведены золотом.

– Вот, Клим Пантелеевич, извольте, – Коркин протянул роскошную книгу. – Едва отыскал. Садитесь, работайте, а я пока формуляр заполню…

– А разрешите мне на него взглянуть?

– Сколько угодно. Только он совершенно пуст. Вы первый читатель, заказавший сей «фолиант».

– Да, странно… А давно она у вас?

– Карточку заполнял я. Значит, она поступила к нам не более года назад. – Библиотекарь взглянул на Ардашева и добавил: – Вы ведь тоже в прошлом году сюда прибыли? Говорят, из самого Петербурга?

– Совершенно верно, – подтвердил Клим Пантелеевич, – из Северной, так сказать, Пальмиры.

– А вот этого я никак понять не могу! – Коркин нервно заходил по комнате. – Ладно, я – человек бессемейный; получил место в этой степной глуши и радуюсь. А вы? Из столицы прямиком в захолустье! Да и что такое Ставрополь? Самодовольные купчишки, да желающие ими стать мелкие мещане. А настоящей интеллигенции – что деревьев в степи: раз-два и обчелся. Иной раз и поговорить не с кем. Одни чиновники да педагоги. А знаете, что случается с мужской частью общества, когда на окнах портерных Коломийцева или Алафузова вывешивают объявления «Сенгилевские раки»?

– Нет, – покачал головой Ардашев.

– А я вам скажу! В такие дни мужья засиживаются там до полуночи, а их жены вечерами скучают и, страдая от недостатка внимания, гуляют с офицерами расквартированного запасного батальона. Сей факт общеизвестен, но никто на него не обращает внимания. Провинция, сударь!

– Это уж, Ксаверий Нифонтонович, кто как привык свой досуг коротать: кому-то надобны раки и пиво, кто-то и дня прожить не может без адюльтера, а другим книги или театр нужны как воздух. Тут ведь каждый выбирает на свой вкус. И, поверьте, нет разницы, где ты живешь: в Ставрополе или Санкт-Петербурге. Я знавал немало вполне благопристойных людей, занимающих довольно высокие посты, кои, жительствуя в столице, ни разу не ходили на премьеры. Все свободное время они проводили за ломберными столами. Что до современной литературы, то им хватало беглого знакомства с рецензиями на новинки в «Ниве». Да-с… – Ардашев полистал книгу и спросил: – Вы не позволите мне взять этот труд на неделю? Уж больно интересно написано. Знаете, я всегда интересовался обитателями морей, но знания мои в этой области слишком уж поверхностны, а тут так все доходчиво изложено. Я, конечно, понимаю, что выносить книги из читального зала запрещено, однако я сомневаюсь, что это исследование может кому-то понадобиться в течение этого срока.

– Ну что ж, я готов пойти вам навстречу, раз уж вы заинтересовались морем, – улыбнулся библиотекарь. – Надеюсь, мое одолжение останется между нами, и попечительский совет ничего об этом не узнает… Берите, только не забудьте расписаться, – с этими словами он подошел к конторке, вынул формуляр и положил перед адвокатом.

– Извольте, – Клим Пантелеевич обмакнул перо в чернильницу и поставил размашистую роспись.

– Стало быть, 12-го вы должны вернуть книгу, – поглаживая усы, напомнил Коркин.

– Надеюсь, она окажется здесь раньше. Честь имею.

– Позвольте откланяться, – попрощался молчавший все это время доктор Нижегородцев.

– Всего доброго, господа, – библиотекарь склонил голову в вежливом поклоне.

На улице хулиганил ветер. Он, будто играясь, срывал с деревьев успевшую кое-где пожелтеть листву и бросал на землю каштаны. В этих краях весной и осенью такая погода не редкость. Виной всему месторасположение города. Построенный на возвышенности, он часто страдает от ураганов, которые иногда бушуют неделями. Северо-восточный ветер несется с берегов Каспийского моря, гонит холод и затягивает небо тучами. Юго-западный – подступает с Черного моря. С ним в Ставрополь приходит тепло, потом наступает жара, а в августе жителей донимают суховеи. Но теперь о них остались лишь воспоминания. Впереди были косые ливни и ночные заморозки. Пахло сырой осенней свежестью.

Едва адвокат и доктор вышли на улицу, как последний, смерив Ардашева недоверчивым взглядом, спросил:

– А позвольте полюбопытствовать, каким образом с помощью этой книженции вы собираетесь помочь следствию, если злодей уже и так под арестом?

– Во-первых, арестован – не значит виновен; во-вторых, на данный момент у нас два подозреваемых, имевших мотивы для убийства директора гимназии. Это инженер Вахтель и письмоводитель Каюмов. Раскрывать сейчас сию version я не буду, поскольку не уверен, что она верная. Что же касается личности покойного, то я не удивлюсь, если окажется, что и библиотекарь Коркин его недолюбливал.

– Не просто недолюбливал, а ненавидел.

– Что-о?

– Представьте себе, месяц назад Ксаверий Нифонтонович подал прошение о зачислении его учителем рисования, но покойный ему отказал.

Ардашев остановился и оторопело посмотрел на врача. Потом вздохнул и вымолвил:

– Мой дорогой друг, вы не перестаете меня удивлять. Неужто нельзя было сказать мне об этом раньше?

– Но вы же об этом и не спрашивали! – с обидой в голосе оправдался доктор.

– Да-да, простите. Я сам виноват. – Ардашев вынул из кармана жестяную коробочку с монпансье, но, передумав, убрал ее назад. – Стало быть, теперь у нас три подозреваемых…

– Это как минимум. Я не удивлюсь, если у почившего в бозе директора отыщутся новые недоброжелатели. Однако прошу учесть, что я, как один из четырех человек, присутствующих в зале во время убийства господина Мавилло, никакой неприязни к покойному не испытывал.

– О вас, Николай Петрович, и речи нет. Вы вне подозрений. Только не верится как-то, что можно убить человека за то, что он, к примеру, оставил сына на второй год или отказался принять в гимназию нового преподавателя. Нет, все это, согласитесь, несерьезно. За такое не убивают. На карточке нацарапать оскорбление – вполне допускаю, но убивать?..

– Простите, о чем вы?

– До вашего сегодняшнего появления я знакомился с каталогом раздела «Естествознание». И там на карточке книги господина Мавилло обнаружил две надписи оскорбительного свойства. Причем сделаны они были совершенно разными людьми. Такую месть я еще могу допустить, а вот убийство – нет… Другое дело – приставание к чужой жене. Тут все зависит от темперамента мужа.

– Про темперамент, Клим Пантелеевич, вы очень точно подметили. Был такой случай. Лет пять назад практиковал в Тифлисе один медикус, немец. Этакий мышиный жеребчик. Как-то пришла к нему пациентка с жалобой на мигрень. Дама была весьма недурна собой. Он выслушал ее, а потом велел раздеться, и она повиновалась. Осмотрев ее, он облизнулся, точно кот на сметану, и принялся выписывать сигнатуру, в которой не было ничего, кроме валериановых капель да холодного компресса. Дама оставила «зелененькую»[16], пожала плечами и ушла. А вечером ненароком упомянула мужу, что так, мол, и так, странный врач какой-то попался: я ему про мигрень, а он мне – раздевайтесь догола… Только лучше бы она этого ему не говорила, потому что на следующий день ревнивец этого старого сатира кинжалом зарезал. Мужа отправили на каторгу. А дамочка через пару месяцев сбежала с каким-то заезжим поручиком. – Доктор остановился и спросил: – А вы, как я понимаю, будете заниматься расследованием этого дела?

– Почему же «буду»? Я уже им занимаюсь, и заметьте – совсем бесплатно.

– И какие же будут ваши дальнейшие действия?

– А тут все просто: сегодня вечером, как вам известно, я жду в гости Поляничко. Теперь, после ваших новых сведений, я просто уверен в том, что он придет.

– А почему вы изменили свое мнение?

– Подозреваю, что Ефим Андреевич находится в некоторой растерянности. У него, как и у нас с вами, целых три кандидата в преступники. И он не знает, кто из них настоящий убийца.

– Так что же делать?

– Придется ехать в Одессу.

– Но зачем?

– Нужно выяснить кой-какие факты.

– А что, если мы отправимся вместе?

– На этот раз будет лучше, если вы останетесь в Ставрополе. Через два-три дня я отправлю на ваш адрес телеграмму. Буду крайне признателен, если вы выполните все, о чем я вас в ней попрошу.

– Не сомневайтесь.

– Ну что ж, тогда смею откланяться. Нам, как всегда, в разные стороны.

– Удачи вам, Клим Пантелеевич.

– Благодарю.

Ардашев направился вниз по улице. Но с Театральной он не свернул к Николаевскому, а пошел вверх, туда, где располагалось ведомство ротмистра Фаворского – помощника начальника Терского жандармского управления.

3

– Угощайтесь, Ефим Андреевич, наливочка свежая, из вишни этого года. А закусывать надобно непременно осетинским сыром, – советовал Ардашев начальнику сыскного отделения, утонувшему в мягком кожаном кресле.

– Да-да, знаю, научен. Не первый раз у вас в гостях. А супружница ваша – мастерица, слов нет. Такой нектар самолично готовит! – причмокивая от удовольствия, расточал любезности Поляничко. – Кому скажи – не поверят. Это ж надо, при ее-то происхождении…

– Вероника Альбертовна переняла сей опыт от матушки. Однако должен вам заметить, что наша ставропольская вишня слаще, чем та, что растет на Среднерусской равнине. Все-таки у нас тут теплее и солнца больше.

– Вот смотрю я на вас и удивляюсь: мало того, что столицу на Ставрополь променяли, так еще и с каким воодушевлением восхваляете все местное! Мне, скрывать не буду, тоже наш город нравится, но имеется один весьма существенный недостаток: нет здесь большой судоходной реки. А малые – Ташла и Мамайка – и не реки вовсе, а так – речонки.

– Кто знает, может, лет через сто все изменится. Построят, наконец, канал, связывающий Каспийское и Азовское моря, и выйдут в Черное. Слышал, проект такой есть. Две точки канала должны будут соединиться у села Дивного, в котором сейчас из-за недостатка пресной воды жители пьют дождевую воду. А Ставрополь в таком случае станет точкой, объединяющей Азию с Европой. Хлопок и каспийскую нефть мы сможем поставлять через Черное море по всему миру. Городишко наш превратится в большой и современный город с населением в несколько миллионов человек. Появятся и станции метро, и фуникулеры. Про трамваи я уж не говорю (это само собой разумеется). Надобно только акционерное общество создать и капиталы привлечь. И возникнет тогда «Дивенское пароходное акционерное общество» или «Ставропольское Азово-Каспийское морское товарищество»… А? Представляете?.. Не знаю, как вы, а я в это верю. России сейчас все по плечу. Слава господу, страна выздоровела от недавней смуты и сил набирается.

– Даст бог, Клим Пантелеевич, так оно и будет, – вздохнул Поляничко. – Но давайте вернемся к скорбному настоящему, к убийству директора первой мужской гимназии. Не буду от вас скрывать: я нахожусь в некотором затруднении. Вдобавок ко всем неприятностям, газетчики растрепали на весь город, что по подозрению в убийстве директора гимназии арестован письмоводитель Каюмов. Вот же чертово племя! Пронюхали откуда-то… Да, арестовали. И что с того? Леечкин, хоть и молодой следователь, но твердый. Почти сам принял такое решение… Конечно, без моей рекомендации не обошлось, но я убедил его все-таки, хоть он и отнекивался спервоначалу… Только не так все просто, как может показаться на первый взгляд. Этот самый Каюмов утверждает, что не писал анонимного письма директору гимназии. Слушал я его, слушал, а потом сунул под нос доказательство: «Вот, – говорю, – мил человек, смотри на свои «яти» и «фиты». А он глядит на карточку как баран на кошку и твердит точно беленой опоенный: «Почерк мой, но я этого не писал».

Поляничко вынул из кармана открытку, сложенный вдвое бумажный лист и бросил их на кофейный столик.

– Вот, полюбуйтесь, это то самое послание, которое мы нашли во внутреннем кармане пиджака убитого, а это – он указал на бумагу – образец почерка письмоводителя. Мавилло, вероятно, носил анонимку с собой, чтобы по почерку определить, кто же все-таки ее написал. Нетрудно заметить, что оба текста выполнены одной рукой.

Клим Пантелеевич взял с письменного стола лупу и принялся разглядывать оба образца. Наконец он заключил:

– Трудно сказать что-либо определенное. Действительно, буквы очень похожи. Хотя небольшие отличия есть, но они почти незаметны. – Адвокат вновь склонился над письменным столом и, выудив оттуда картонку, принесенную из библиотеки, опять принялся сравнивать почерк. Через минуту он протянул ее Поляничко и сказал: – Смотрите, Ефим Андреевич, я обнаружил эту карточку в каталоге библиотеки, в ящичке «Естествознание». Здесь указана данная книга покойного Мавилло – «Анатомия ланцетника». Но чья-то рука вывела оскорбление, а другой человек его прокомментировал. Итак, первая надпись: «Грязный жеребец». Согласитесь, она очень похожа на почерк письмоводителя. А вторая – сильно от него отличается. Не находите?

– Вы правы, – рассматривая через лупу, согласился Поляничко. – По-вашему, это рука Каюмова?

– Думаю, да. Хорошо, если бы он это подтвердил. Однако нельзя исключать обратного: из страха, что эта улика совсем припрет его к стенке, откажется.

– А кто второй?

– Н-не знаю… Им мог оказаться инженер Вахтель, а мог быть и библиотекарь. Да кто угодно!

– Ага! – Поляничко покрутил правый нафиксатуаренный ус. – Вижу, вы тоже наслышаны об этих конфликтах?

– Естественно. Жаль только, что, если даже мы все-таки узнаем, кто же на самом деле здесь писал, нам это никак не поможет отыскать убийцу.

– Вот потому-то я к вам и пришел. К сожалению, никаких отпечатков пальцев на винтовке мы так и не обнаружили. Будто призрак действовал. Знаете, у меня сложилось мнение, что душегубство задумали трое: инженер Вахтель, библиотекарь Коркин и письмоводитель Каюмов. Ведь у каждого из них был свой мотив для убийства Мавилло. К тому же не всякий смог бы соорудить такое приспособление к винтовке Шарпа. Тут без технических знаний, которыми обладал инженер, не обойтись.

– Гипотеза вполне логичная, и я не стал бы сбрасывать ее со счетов.

– Так-то оно так, – засомневался в собственных словах полицейский, – но зачем тогда библиотекарь перед самым выстрелом задернул портьеры? Не вяжется это как-то со злоумышлением. Все-таки пуля, пробив два стекла и портьеру, уже потеряла достаточно энергии. И кто знает, остался бы жив Мавилло или нет, попади она ему не в голову, а, к примеру, в плечо?

– Доктор сказал, что Каюмов всегда зашторивал окна с наступлением темноты. Да и я, как постоянный посетитель читальной залы, это не раз наблюдал. Тут, скорее, наоборот: не сделай он этого, на него бы первого пало подозрение.

– Ваша правда, – кивнул полицейский. – Я могу взять эту карточку?

– Безусловно. Я для вас ее и прихватил.

– Премного благодарен.

– Пустое, чего уж там… Меня мучает вопрос, на который у меня пока нет ответа. Когда я вошел в залу сразу после убийства, я машинально отметил в уме, что перед покойником лежали восемь книг. Часть в стопке, часть – нет. Я это хорошо помню. А в формуляре убитого указано только семь. Если я прав, то куда делась восьмая? И что это была за книга? Кому понадобилось от нее избавляться? Если даже допустить, что ее принес Мавилло, тогда она должна была бы остаться в его вещах. А там, насколько мне известно, никаких книг не имелось. Была только его тетрадь. Как сказал Ксаверий Нифонтонович, в самом верху стопки лежала «Анатомия ланцетника». Эту монографию написал когда-то покойный. Так вот она была вся залита кровью, и потому ее пришлось выбросить. Получается, на сегодняшний день в библиотеке осталось лишь шесть книг, выданных директору гимназии, а не семь, как должно было быть. А куда делась восьмая?

– Для ответа на этот вопрос мне понадобится не более двух минут. Вас такой вариант устроит? – подкручивая левый ус, хитро осведомился сыщик.

– Вполне, – улыбнулся Ардашев.

– Позволите воспользоваться вашим телефоном?

– Конечно, прошу.

Поляничко поднял трубку и, дождавшись соединения, произнес:

– Извольте соединить с нумером два тридцать шесть… Да… Цезарь Аполлинариевич… это Поляничко… А не могли бы вы поднять фотографические карточки из дела по убийству Мавилло?.. Хотелось бы уточнить, сколько книг лежало перед убитым: семь или восемь? …Да-да, жду… Семь? Как и в протоколе осмотра? Вы уверены? Точно? А названия… названия можете прочитать? Не разобрать? Вероятно, те же, что и в протоколе, да? …Ясно… Премного благодарен. Выручили. До свидания.

– А вот на этот раз вы ошиблись, – вымолвил сыщик. – На фотографии семь книг; названия те же, что и указаны в протоколе осмотра места происшествия.

Присяжный поверенный поднялся, прошелся по кабинету и, глядя в окно, изрек:

– Все-таки надо ехать в Одессу.

– Куда?

– В Одессу, Ефим Андреевич. – Он бросил взгляд на большие напольные часы и добавил: – Я еще успею на сегодняшний последний поезд до Кавказской. Он, если я не ошибаюсь, отходит через два часа. Надеюсь, дней через пять я вернусь, и тогда все станет на свои места.

– Что ж, не смею задерживать, – поднимаясь, пробурчал Поляничко. – От вас сейчас все равно ничего не добьешься. Очень надеюсь, что о ваших успехах первым узнаю я, а не газетчики.

– А разве я вас когда-нибудь подводил?

– Упаси боже! Если бы не вы, я …

– Да бросьте! – перебил Ардашев. – Отыщем убийцу, не сомневайтесь. Вы первым обо всем узнаете.

– Главное, чтобы не все трое были замешаны, а то стыд-то какой для всего города будет, – покачал головой Поляничко. – Ведь все порядочные люди… Я и в церкви с ними вижусь, и раскланиваюсь при встрече. – Он махнул рукой. – Ладно, пойду, не церемоньтесь со мной, не провожайте, дорогу в переднюю я знаю. А у вас времени в обрез… Да храни вас господь!

Когда за гостем закрылась дверь, Клим Пантелеевич снял с полки принесенную из библиотеки книгу, сел за письменный стол и принялся ее листать.

4

Солнце, пробиваясь сквозь ватные тучи, выхватывало из морской глади большие неправильные куски серой воды и, наполнив их светом, будто подмешав синьки, придавало скучному цвету бирюзовый летний вид. На набережной фланировала беззаботная публика. Город, вырвавшийся из недавнего августовского пекла, теперь казался тихим и спокойным. Бархатный сезон был в самом разгаре.

Клим Пантелеевич прибыл в Одессу всего несколько часов назад. Легкая прогулка после долгого путешествия и чашечка кофе в уличном кафе взбодрили и придали новых сил. Ардашев щелкнул крышкой золотого «Мозера»: хронометр показывал без четверти десять. «Ну что ж, – мысленно рассудил присяжный поверенный, – самое время отправиться на встречу».

Извозчик оказался неподалеку, и чалая лошадка споро побежала по мостовой. Пассажир достал из кармана синюю коробочку с надписью «Г. Ландрин. Монпансье. Смесь». Выбрав розовую конфетку, он отправил ее в рот и предался размышлениям: «Если подозрения оправдаются, то в моей практике это дело станет вторым, когда смерть настигает из прошлого. Я совершенно уверен в том, что все наши дурные поступки не уходят в вечность, а копятся десятилетиями. И когда их количество достигает критического уровня, господь наказывает: он убирает последнего представителя поколения, допустившего злодейство. Причем в общую копилку грехов попадают деяния не одного человека, а целого рода. И совершенно неважно, что тот или иной дурной поступок не упоминается в «Уложении о наказаниях». Достаточно того, чтобы человек осознал, что совершил мерзость. Стоит ему только об этом подумать, как всевышний тут же поставит метку».

Экипаж остановился у помпезного трехэтажного здания. Вывеска над вторым этажом гласила: «Императорский Новороссийский университет».

5

Николай Петрович Нижегородцев расхаживал по читальной зале и нервно покашливал. Такое состояние он испытывал с того самого момента, когда рано утром заголосил механический дверной звонок, и почтальон вручил конверт с телеграммой из Одессы. Присяжный поверенный просил сегодня, к семи пополудни, собрать в читальной зале публичной библиотеки всех тех, кто присутствовал во время убийства директора первой мужской гимназии, в том числе и арестованного письмоводителя Каюмова. Из официальных чинов приглашался только Ефим Андреевич Поляничко. Все уже были на своих местах. Угрюмый Каюмов в мятом сюртуке и несвежей сорочке примостился рядом с начальником сыскного отделения. Малые ручные цепочки с его запястьев были сняты. Арестант молча уставился в пол. Минутная стрелка на напольных часах приближалась к цифре «7». Никто, кроме Поляничко и доктора Нижегородцева, кажется, не догадывался, зачем их сюда пригласили.

Когда раздался бой часов, в коридоре послышались шаги. В дверях показался присяжный поверенный. Он держал в руках саквояж. Бросив шляпу на стол, адвокат уселся напротив инженера Вахтеля.

– Добрый вечер, господа! Благодарю вас, что смогли уделить мне время. Сегодня минуло шесть дней с того часа, когда в это окно влетела пуля из винтовки, установленной на чердаке соседнего дома. Как вы знаете, это стало возможным благодаря хитроумному механизму, приделанному к стволу. Сам принцип убийства давал возможность преступнику обеспечить себе стопроцентное alibi, находясь не только рядом с жертвой, но и среди остальных свидетелей смертоубийства. Именно поэтому с самого начала я внес в список подозреваемых трех человек: вас, господин инженер, – Ардашев повернулся к Вахтелю, – вас, господин Каюмов, – он смерил взглядом письмоводителя, – ну и, конечно же, так сказать, хозяина читальной залы – господина Коркина.

– А как же доктор? Он ведь тоже здесь находился? – недовольно пробубнил арестант.

– Николая Петровича я вычеркнул из списка по двум причинам: во-первых, мы дружим с ним почти год, и, насколько я умею разбираться в людях, он не способен на преступление, а во-вторых, доктор единственный из всех свидетелей, кто сразу же бросился за городовым и не остался на месте убийства, пытаясь убрать самую важную улику, о которой я расскажу позже.


Поцелуй анаконды

– Простите, Клим Пантелеевич, что перебиваю вас, – вмешался Нижегородцев. – Но я выбежал на улицу лишь только после того, как убедился, что господин Мавилло мертв и я уже ничем не смогу ему помочь.

– Безусловно, свой долг врача вы выполнили, и никто не может упрекнуть вас в обратном, – уточнил Ардашев. – Однако я продолжу. Из формуляра, заполненного на директора гимназии, следовало, что он получил семь книг. Позволю их упомянуть: «Записки зоолога» Крюгера, «Жизнь животных» Брема, «Обитатели моря» Укрофта, Encyclopaedia Britannica, том четвертый, «Phoronis» W. Host., «Limax lanceolatus» П. Палласа и «Анатомия ланцетника», принадлежащая перу покойного Василия Поликарповича Мавилло.

Позже верхнюю книгу, запачканную кровью, Ксаверий Нифонтонович выбросил. В итоге их осталось шесть. Но дело в том, что я, когда только вошел в залу, насчитал восемь. Так куда делась восьмая? И что это была за книга? Дабы разобраться в этом, я принялся рыться в каталоге. И в ящичке «Естествознание» обнаружил весьма интересную карточку на монографию Мавилло. На ней красовались весьма неприличные словеса в адрес автора. Простите, но я их озвучу. Первая, исполненная черными чернилами и выведенная каллиграфическим почерком, состояла всего из одного словосочетания: «Грязный жеребец», а вторая, написанная химическим карандашом, гласила: «Согласен, он – редкостная скотина». Поскольку наш библиотекарь бросил испорченную карточку в корзину для бумаг, то я счел возможным подобрать ее и оставить себе. Кстати, оба автора этих строк находятся среди нас. Не правда ли, господа? – Ардашев остановил свой взор на инженере Вахтеле, а потом, через несколько секунд, переведя взгляд на письмоводителя Каюмова, добавил: – Я не собираюсь сейчас вдаваться в подробности ваших взаимоотношений с убиенным, но замечу лишь, что у каждого из вас были свои основания для неприязни к директору гимназии.

Таким образом, можно прийти к выводу, что и у господина Вахтеля, и у господина Каюмова имелись мотивы для совершения преступления в прошлый четверг.

– Послушайте! – вставая и одергивая форменную куртку, возмутился инженер. – Вы что? Считаете меня убийцей? Да я в суд на вас подам!

– Успокойтесь, сударь! – проворчал Поляничко. – Вас пока еще не назвали преступником. Вы бы лучше извинились, что испортили имущество публичной библиотеки, оставив непотребные слова на карточке. – Он поднял глаза на библиотекаря. – Ксаверий Нифонтонович, надеюсь, вы не оставите этот поступок безнаказанным?

– Да-да, безусловно. По нашему положению виновные в порче библиотечного имущества должны оплатить штраф, в зависимости от суммы причиненного ущерба. – Коркин поправил очки и вынес вердикт: – В данном случае будет достаточно взыскать с каждого лица по одному рублю.

– С паршивой овцы хоть шерсти клок, – пробасил Поляничко и полез за табакеркой. Однако, вытащив ее, передумал и убрал назад.

Ардашев поднялся. Все тут же уставились на него.

– Стоит заметить, что и вы, Ксаверий Нифонтонович, относились к покойному без особенного пиетета. Причиной этому, как известно, послужил отказ директора гимназии предоставить вам вакантное место учителя рисования. Таким образом, вы стали третьим кандидатом на совершение преступления.

– Помилуйте, Клим Пантелеевич, – сконфуженно выговорил библиотекарь. – Да если бы люди убивали друг друга по таким пустякам, то человечество вскоре перестало бы существовать.

– Вы совершенно правы, – кивнул Ардашев. – Все эти три мотива объединяет одно – малозначительность. Но и это еще не все. В том же ящичке с надписью «Естествознание» я обнаружил карточку на другую книгу: «Примитивные морские животные», автор некто Амфиокс К.Н., издана типографией Императорского Новороссийского университета. Данный труд имеет существенную особенность: здесь отсутствует титульный лист. – Ардашев открыл саквояж, вынул фолиант в дорогом кожаном переплете и, раскрыв, продемонстрировал: – Вот, смотрите, его аккуратно удалили. Так что название книги и имя автора можно прочесть только на обложке. И если бы не карточка, то нельзя было бы понять, где монография была издана.

Положив фолиант перед библиотекарем, присяжный поверенный сказал:

– Вот, возвращаю, как и обещал, в целости и сохранности.

– Вы очень любезны, – ответил тот.

– Но события, – продолжал адвокат, – развивались стремительно. Уже в пятницу арестовали господина Каюмова. Доказательством его вины явилось послание, якобы исполненное им самим, которое нашли в кармане убитого директора гимназии. Только вот Арсений Викторович авторство отрицал, хотя и узнал «собственный» почерк. Это натолкнуло меня на мысль, что злодей заранее выбрал «жертву правосудия», которая должна была в будущем нести крест его человекоубийства. И вот тут, уже второй раз, подозрение пало на господина Коркина, пытавшегося устроиться в гимназию учителем рисования и получившего отказ… Я вдруг вспомнил, что наш библиотекарь, по его словам, сравнительно недавно приехал в Ставрополь. «А не поднадзорное ли он лицо?» – подумал я. Чтобы проверить свою догадку, я отправился к господину Фаворскому. И жандармский ротмистр тут же раскрыл все карты. «Да, – сказал он, – Ксаверий Нифонтонович находится под негласным надзором и прибыл сюда после длительной ссылки. Еще в тысяча восемьсот восемьдесят втором году, будучи студентом Императорского Новороссийского университета, он был арестован за участие в тайном антиправительственном кружке. Через несколько месяцев его выпустили, но лишили права посещать лекции и выслали в Астрахань. Но и там он не успокоился и вновь попал под арест. Проведя в тюрьме пять долгих лет, господин Коркин был отправлен в ссылку в Усть-Сысольск Вологодской губернии, где и подрабатывал художником при местном театре. По истечении срока, который ему несколько раз продлевали, он приехал в Ставрополь». Но возникает вопрос – зачем? Зачем из одной провинции переезжать в другую, если у тебя уже нет каких-либо ограничений выбора места жительства?.. Ответа на этот вопрос у меня не было, но я надеялся получить его в Одессе. В тот же вечер я уехал. Первым делом я отправился в университет. И там в его научной библиотеке, получив на руки книгу Мавилло В.П. «Анатомия ланцетника», я сделал потрясающее открытие: ее текст совпадал полностью с текстом привезенной мною книги («Примитивные морские животные», Амфиокс К.Н.). Отличались только авторы и названия. Признаться, еще находясь в Ставрополе и листая написанную неким Амфиоксом книгу, я понял, что означает само это слово: ланцетник и амфиокс (Amphioxus) – синонимы, названия одного и того же рода примитивных морских животных семейства ланцетниковых, подтип бесчерепных, класс головохордых. Они живут на песчаном дне, и пищей для ланцетника является планктон. Эти существа считаются промежуточным звеном между позвоночными и беспозвоночными животными. «Стало быть, Амфиокс – это прозвище, – предположил я. – Но что тогда означают его инициалы: К.Н.? Неужто Ксаверий Нифонтонович? – Ардашев молча обвел взглядом присутствующих и, остановившись на Коркине, продолжил: – Ответ явился в виде смотрителя зоологического музея одесского университета. Этот старик преподавал когда-то биологию студенту Коркину, подающему большие надежды. Он, несмотря на свой юный возраст, создал достаточно глубокий труд под уже известным вам названием «Примитивные морские животные». За это увлечение однокашники и прозвали его Амфиоксом. Наш герой снимал комнату вместе со своим другом – Василием Мавилло. Будущий директор гимназии тоже увлекался зоологией, но не сумел достичь таких выдающихся успехов, как Ксаверий Нифонтонович. Только в один прекрасный день Амфиокса, посещавшего еще и кружок социалистов-революционеров, арестовали. Почти законченное исследование так и не вышло в свет под его именем. Зато через несколько лет бывший студент Мавилло издал соответствующий научный труд под собственной фамилией, присвоив себе авторство Коркина, отбывающего наказание. Он изменил лишь название. Как видно, покойный Василий Поликарпович ничего другого за всю жизнь так и не сумел придумать. Однако, получив степень магистра и дослужившись до статского советника, он возглавил лучшую на Кавказе мужскую гимназию. Словом, его жизнь удалась за чужой счет. Как вы понимаете, господа, об этом узнал Амфиокс. И через двадцать пять лет, со свойственной ему изобретательностью, он принялся за осуществление плана по убийству плагиатора. А чтобы отвести от себя подозрение, мститель подделал почерк письмоводителя Каюмова и подбросил анонимную угрозу директору гимназии. Стоит заметить, что господин Коркин и в самом деле пытался устроиться преподавателем рисования, но директор по какой-то причине ему отказал. Однако в этом неудачнике он так и не признал бывшего друга юности. И это обстоятельство, как я полагаю, еще больше оскорбило Амфиокса и убедило в справедливости возмездия. В прошлый четверг, когда ничего не подозревающий господин Мавилло заказал книги, библиотекарь покинул здание, забрался на чердак и, заведя механизм, вернулся обратно. Не берусь утверждать точно, на сколько минут он выставил будильник. Да это и не столь важно. И вот, находясь в безопасной зоне, но рядом с жертвой, он подложил плагиатору собственную книгу. И Мавилло, увидев ее, вдруг все понял. Он поднял глаза на библиотекаря и хотел что-то вымолвить, но не успел – помешала пуля. Убийца не стал убирать книгу на глазах у всех. Он сделал это позже, успев удалить ее еще до появления полиции. Я же вошел сюда как раз тогда, когда она лежала в стопке. По счастливой случайности на книгу кровь не попала.

– Это ничем не прикрытая ложь! Какие у вас доказательства? Видимо, Клим Пантелеевич, вам не дает покоя слава покойного беллетриста Крестовского, – вставая, затрясся от негодования библиотекарь.

– Извольте сесть! – рявкнул Поляничко, и тот неохотно повиновался.

– А доказательств, Ксаверий Нифонтонович, хоть отбавляй, – присяжный поверенный открыл саквояж и выложил на стол книгу. На обложке виднелось название: «Анатомия ланцетника»; в качестве автора был указан Мавилло В.П. – Вот, соблаговолите убедиться – это такая же книга, как та, что вы уничтожили, считая, что еще один такой экземпляр мне никогда в Ставрополе не отыскать. Вот потому-то вы совершенно спокойно – и не без гордости за себя – принесли мне «Примитивных морских животных» Амфиокса К.Н. Однако я отыскал труд Мавилло в Одессе. Он в точности соответствует тексту лежащей перед вами книги. Обратите внимание, – адвокат раскрыл монографию, – здесь имеется титульный лист, на котором значится иное название и другой автор. Но и это еще не все, – он подошел к двери и кого-то пригласил.

Из темноты в залу шагнул старик, по виду еврей.

– Вы узнаете этого человека? – осведомился у него Ардашев.

Незнакомец водрузил на нос очки и, подойдя вплотную к библиотекарю, воскликнул:

– Боже ж мой! Господь тому свидетель! Этот уважаемый господин попросил меня переделать будильник в игрушку-сюрприз для какой-то дамочки. По его просьбе я усилил пружину и заострил молоточек. И он – мое ему почтение! – рассчитался по-царски. Но, если бы я знал, что этот тип столь опасен, я бы никогда – уж поверьте старому Соломону! – не взялся бы за эту работу…

– Благодарю вас, – прервал его Поляничко. – Подождите за дверью.

– Хорошо-хорошо, – закивал тот и засеменил к выходу, не переставая оправдываться.

– В заключение замечу, что вы, – присяжный поверенный окинул Коркина холодным взглядом, – с самого начала предусмотрели почти все: и замок сменили на чердачном люке соседнего дома, и отпечатков пальцев нигде не оставили, и даже шторы перед выстрелом демонстративно задернули, чтобы не только отвести от себя всякое подозрение, но и скрыть место выстрела, поскольку пороховой дым от старой винтовки на чердаке был бы сразу заметен. Не найди мы орудие преступления, то после отъезда полиции его и след простыл бы, а скромный письмоводитель отправился бы на каторгу. Именно так все могло бы и случиться, но вас подвело банальное тщеславие. Вместо того, чтобы уничтожить книгу Амфиокса, вы не только оставили ее в библиотеке, но и завели на нее карточку, подведя своеобразную итоговую черту. Как вы и мечтали, правда восторжествовала, но именно она и помогла мне выйти на ваш след.

Коркин снял очки и опустил голову. Он молчал. В зале воцарилась тишина. А где-то далеко, за зашторенными окнами, раздавался звонкий женский смех и слышался стук проезжающих по мостовой ландо. Там текла другая, уже недоступная для него жизнь.

Замок с привидениями

1

По городу гулял северный ветер. Он гонял по улицам кучи сухой листвы и стучался в стекла незакрытых ставнями окон. Керосиновые фонари, как свечки в темной церкви, освещали не более сажени вокруг. Холод, точно полевая мышь, прокрадывался в жилища, пытаясь выстудить передние и проникнуть в кухни, а потом, если повезет, добраться и до спален. Но в доме присяжного поверенного Ардашева ему делать было нечего.

Еще два месяца назад, в сухой и солнечный сентябрьский день, горничная затворила на зиму окна: в межоконное пространство насыпала опилки, накрыла сверху ватой и, чтобы стекла не запотевали, разложила березовые угли, и поставила рюмочки с кислотой. Тут главное – знать меру, и потому первые рамы Варвара никогда не конопатила, ведь при больших морозах стекло могло треснуть. Другое дело, рамы внутренние, для которых замазки и бумажной ленты прислуга не жалела. Словом, в доме № 38 по Николаевскому проспекту было тепло и уютно.

В кабинете адвоката пахло ароматом вишневой наливки и легким запахом сухих дубовых поленьев. Круглая и высокая железная печь, забранная в ребристое железо, мирно раздавала тепло. Провалившись в кожаные кресла, хозяин дома и доктор Нижегородцев играли в шахматы. Партия перешла в спокойный и размеренный миттельшпиль[17]. Судя по всему, дело шло к ничьей. Такая игра быстро наскучила доктору, и он, ожидая хода соперника, откинулся в кресле и загрустил. За окном тем временем послышался протяжный собачий вой.

– Этого еще нам не хватало! – недовольно пробурчал врач и потянулся за графином с наливкой.

– О чем вы, доктор? – не отрывая глаз от доски, осведомился Клим Пантелеевич.

– Собака воет – не к добру.

– Вот уж не знал, – усмехнулся присяжный поверенный. – Просветите меня на сей счет, не сочтите за труд.

– Да тут все просто: если воет носом кверху – к пожару, если носом книзу – к покойнику, ну и если ямы роет – тоже к покойнику.

– Надо же какая глупость! Собакой управляют инстинкты. Так, по крайней мере, считает первый русский нобелевский лауреат Павлов.

– Я с вами, Клим Пантелеевич, спорить не буду. Однако что бы вы мне сейчас ни говорили, но факты – вещь упрямая: четвертого дня, перед смертью архитектора Шеффеля, его пес, говорят, всю ночь выл.

– Это тот, что с лесов упал? – спросил Ардашев и переставил белого слона на поле с8, угрожая черному ферзю.

– Да, на Барятинской, вечером, в доме у купца Галиева. Этот особняк еще «Замком привидений» называют. Он под нумером сто числится.

– Эко вы хватили! Ладно, неграмотные ветхозаветные старушки так рассуждают, но вы-то – врач с университетским образованием – как можете верить в сей вздор?

– Да какой же это вздор, если о привидениях в замке даже в сегодняшнем номере «Северокавказского края» написали? – Эскулап обиженно покосился на адвоката и убрал ферзя из-под удара.

– Насколько я осведомлен, Шеффель оступился и сорвался вниз во время отделочных работ. При чем здесь призраки?

– Ага! Вижу, вы и в самом деле не читали эту статейку. А известно ли вам, дорогой Клим Пантелеевич, что в ночь после его смерти жители дома напротив, что под сто одиннадцатым нумером, видели, как в двух окнах третьего этажа правой башни появилась Апраксия – мертвая дочь прежнего хозяина, облаченная в подвенечное платье?

– Первый раз слышу. А что это за байка?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Нижегородцев, – я бы не стал называть это «байкой», это самая настоящая беда. И случилась она ровно два года назад, как раз в день гибели архитектора. Вы о ней не слышали, вероятно, потому что все произошло еще до вашего приезда в Ставрополь. Прежний владелец – купец Щегловитов – человеком был весьма строгого нрава. А его восемнадцатилетняя дочь, напротив, – веселая и жизнерадостная хохотушка. После гимназии она уехала из Ставрополя и поступила на женские Павловские курсы. Потом вернулась домой. А тут певец итальянский с гастролями выступал. Вот в него она и влюбилась. Встречались тайком. Отцу, понятное дело, донесли. Скандал случился, тенору пришлось раньше времени из города убраться. Злые языки всякое про их роман судачили. И купец, чтобы не уронить честь фамилии и прекратить сплетни, решил выдать дочь замуж за солидного человека, вдовца, управляющего Ставропольским отделением Государственного банка, коллежского советника Якова Амосовича Выродского. А недавно выстроенный замок обещал подарить молодым. Только дочь – ни в какую. Но ее можно было понять, суженый был старше ее аж на целых тридцать лет! Плешивый такой сладострастник с узкими, вечно смеющимися глазками, – доктор махнул рукой. – Ладно, не будем нарушать врачебную тайну… Так вот, родитель, несмотря ни на что, оглоблю решил гнуть в свою дугу: «Выйдешь замуж за Выродского, и все!» А та в ответ: «Ни за что на свете я с этим старым упырем жить не буду!»

Скандалы и ругань тянулись до самого дня свадьбы. И утром, перед венчанием, выпила нареченная пузырек уксусной кислоты. Переполох! Меня вызвали!.. Я приехал. Смотрю, помирает Апраксия. И чего я только не делал! И воду с жженой магнезией ей вливал, и ледяные пилюли давал, но помочь бедолажке мог только господь, а он не смилостивился, и через несколько часов в страшных муках девушка скончалась. Отец ее в этом замке уже больше никогда не обретался. Да и не видели его в Ставрополе больше. Он сразу же уехал. Говорят, отправился в кругосветное путешествие. Особняк стерег слепой старик. Но через сорок дней после ее смерти жильцы окрестных домов стали замечать в окнах свет и женское лицо – белое, как известь. А несколько месяцев назад бакинский миллионер Али Таги Галиев дом-то у купца этого и приобрел. Где он Щегловитого отыскал – одному ему известно. Купил вместе со слепым привратником. Точнее сказать, пожалел старика и оставил у себя. Бакинец Галиев в Ставрополе недавно, но недвижимости нахапал – будь здоров! Есть у него и мельница, и гостиница, и ресторация, а вот средневекового замка еще не было. Жену с собой привез. Вы ее, случаем, не видели? – осведомился доктор и двинул вперед пешку.

– Нет, не доводилось.

– Зовут Ясмин. Восточная красавица: брови вразлет, глаза точно блюдца, стройная брюнетка… Правда, очень капризная мадам. Кстати, у нее с Галиевым тоже разница в возрасте немалая. Дом № 100 на Барятинской он ей подписал. Тут же пригласил архитектора, чтобы сообразно вкусу супружницы комнаты перестроить. Господин Шеффель носился с молодой хозяйкой с утра до вечера. Все угодить старался. Только уже ближе к концу работ мадам Галиева узнала от кого-то печальную историю своего нового гнездышка и закапризничала: не хочу жить в этом проклятом Всевышним месте. Муж уговаривал ее, уговаривал, да все без толку. И тогда, еще до окончания отделочных работ, дал азиат объявление в газеты о продаже. А тут, как назло, архитектор разбился. И – представьте себе! – случилось это несчастье как раз в день смерти Апраксии. Той же ночью ее призрак вновь появился в окнах верхнего этажа правой башни. Вот так. А вы говорите «вздор», «байка»…

– Так ведь и сейчас я своего мнения не переменил. – Ардашев поставил ферзя рядом с черным королем и добавил: – Простите, Николай Петрович, но вам шах и мат.

– Как это я не заметил? – рассеянно вымолвил доктор. – Заболтался совсем, потому и продул.

– А хотите пари? Я готов доказать, что никакого ревенанта[18] в этом замке нет и никогда не было? – хитро улыбаясь, спросил адвокат.

– Ящик мартелевского коньяку вас устроит? – запальчиво воскликнул Нижегородцев.

– Ого! Вот это ставка!

– А какой срок?

– Думаю, две-три недели хватит, – отхлебывая очередную порцию наливки, заключил присяжный поверенный.

– Что ж, тогда по рукам!

2

Дом № 100 по Барятинской и правда был необычным. На улицу он смотрел фасадом. Его левая закругленная башня напоминала шахматную ладью, а правая, квадратная, трехэтажная, возвышалась столбом. Обе башни соединялись двухэтажным переходом, разделяющим здание на северную и южную части. Вся постройка, стилизованная под готику, была выполнена в стиле модерн.

Ардашев дважды потянул за свисавшую сверху деревянную ручку и где-то внутри зазвонил колокольчик. Прошло почти полминуты, пока тяжелая дубовая дверь отворилась. На пороге стоял невысокий седой старик с широкими бакенбардами, вышедшими из моды еще лет пятьдесят назад. Но лицо его было гладко выбрито.

– Что вам угодно, сударь? – уставив мутный взгляд на адвоката, осведомился он.

– Я адвокат Ардашев. Слышал, что этот дом выставлен на продажу, это так?

– Да-с.

– Тогда я хотел бы осмотреть комнаты.

– Извольте, я вас проведу, – согласился привратник и впустил гостя.

Старик шел медленно, но уверенно. Было видно, что он прекрасно ориентируется в окружающей обстановке. На первом этаже размещались: выложенный мрамором вестибюль, гостиная, зала с тройным светом и кабинет, выходящий окнами в сад. Мебель сюда так и не завезли. Персидские ковры, поглощавшие звук шагов, успели постелить еще до продажи особняка.


Поцелуй анаконды

Поднявшись на второй этаж, Клим Пантелеевич окинул взглядом потолок с лепниной: на нем виднелись следы недоделок, хотя строительные леса уже разобрали. Все пространство залы – от верхней галереи до самого низа – казалось грандиозным. «Упасть с такой высоты страшно», – подумал Ардашев. Дверь в комнату правой башни была открыта. Он вошел туда и осмотрелся. Комната как комната, ничего особенного: прямоугольная, с высокими потолками. Пол покрывал толстый ковер. Два окна смотрели на север и два на восток. Остановившись возле одного из них, Клим Пантелеевич достал складную лупу и принялся обследовать подоконник. Он коснулся указательным пальцем едва видимых крупинок, понюхал и даже попробовал их на вкус. Не найдя больше ничего, что заслуживало бы его внимания, адвокат покинул помещение. Но уже на лестнице он подобрал небольшой, размером с половину спичечного коробка, кусочек материи.

Все это время старик стоял у перил и, будто следя за гостем, медленно поворачивал голову. Со стороны могло показаться, что он и не слепой вовсе. Но внимательный наблюдатель не преминул бы заметить, что привратник определяет местоположение человека на слух.

– Если вас устраивает заявленная в газетах цена, то вы можете связаться с хозяином, – изрек он. – Контора господина Галиева располагается на Ярмарочной площади, рядом с магазином.

– Тут, как я слышал, претендентов на покупку и без меня хватает.

– Да как сказать, – вздохнул старик. – До гибели Степана Людвиговича были желающие. Один господин дважды захаживал: вечером четвертого дня и утром третьего. А теперь вот тишина.

– Хорошо, я подумаю, – ответил присяжный поверенный, спускаясь по лестнице.

Уже на улице Ардашев достал коробочку леденцов, выбрал красную конфетку и положил ее под язык. «Ну что ж, – мысленно проговорил он, – стало быть, пойдем в театр. Интересно, что там у них сегодня вечером?» Выбрасывая вперед трость, адвокат зашагал вверх к Театральной улице.

3

Театр в Ставрополе стоял почти напротив здания Окружного суда. Да и суд тоже считался местом интересных зрелищ. На процессах адвоката Ардашева всегда был полный аншлаг. Билеты раскупались задолго до начала слушания дела в судебной камере. Местные актеры на этот счет шутили: дескать, пора обратиться к председателю с тем, чтобы он разрешил поставить бенефис присяжного поверенного Ардашева в Окружном суде. Для этого предлагалось с утра до вечера слушать дела только с участием вышепоименованного защитника. Сообразно театральному обычаю весь сбор, за вычетом расходов, передали бы бенефицианту.

Но сегодня вечером в театре шел совсем другой бенефис. Публика собиралась рукоплескать Фаине Кривицкой. Тридцатипятилетняя актриса попала в местную драматическую труппу восемь лет назад и за это время успела снискать любовь местных зрителей. В первые годы ей доставались лучшие роли: Купавина в «Волках и овцах» Островского, Жульета в комедии-водевиле «Чудак-покойник, или таинственный ящик», и даже Лидочка Муромская в «Свадьбе Кречинского». Только время шло, и красота артистки постепенно увядала. Инженю ей уже было не сыграть. На таких ролях режиссеры жаждали видеть двадцатилетних красавиц. Нельзя сказать, что Фаина Иннокентьевна сидела без работы, нет. Она еще оставалась востребованной, хоть и прежнего внимания к своей персоне уже не получала. И бенефис, приуроченный к ее тридцатипятилетию, был очень кстати. Жизнь – пусть и ненадолго – снова могла наполниться цветами, подарками и новыми поклонниками (и не страшно, что немолодыми). Сегодня вечером актриса собиралась блистать в водевиле В.И. Хмельницкого «Актеры между собой, или Первый дебют актрисы Троепольской». По окончании ожидался литературный дивертисмент[19].

Клим Пантелеевич Ардашев с супругой подъехали к театру. Двухэтажное каменное здание, отстроенное еще в 1845 году, фасадом смотрело на улицу. Озябший старик в потертом пальто торговал у входа афишками. В гардеробе образовалась небольшая очередь, но сутолока продолжалась недолго. Вскоре Ардашевы уже заняли места. Присяжный поверенный специально взял седьмой ряд партера. Дело в том, что в местном театре партер насчитывал всего одиннадцать рядов, однако по какой-то неведомой причине (скорее всего, из-за досадной оплошности архитектора Григория Ткаченко) сцена располагалась выше обычного уровня, и зрителям первых мест приходилось смотреть снизу вверх. Неудобства заканчивались только на седьмом ряду. Всего имелось два яруса лож, а в третьем устроили галерею. Реомюр[20] у входа показывал двенадцать градусов. Пахло табаком, одеколонами Брокар и Раллэ, пылью и керосином.

Громко прозвучал первый звонок. Публика почти заполнила зал. Внутреннее убранство храма Мельпомены вполне соответствовало типичному провинциальному роскошеству: массивная дубовая лестница с широкими перилами, двустворчатая резная трехаршинная дверь, ведущая на балкон, расписанный сусальным золотом потолок с лепниной, ложи и кресла, оббитые темно-красным плюшем, керосиновые лампы с молочными абажурами и бордовый занавес с тяжелыми кистями. На нем угадывались очертания дворца с колоннами, каких-то кипарисов и лебедей, плавающих в пруду; по углам щерились театральные маски. Раздался второй звонок. Зрители поспешно откашливались. Степенные капельдинеры тушили лампы. Сбор был полный. Прозвучал третий звонок, и через некоторое время занавес колыхнулся и начал медленно подниматься. Со сцены подул ветер, и стало холодно, будто на улицу отворили все двери.

Из крайней ложи было видно, как в суфлерской будке, устроенной в виде широкой раковины, зажглась одна свеча, за ней другая. Заиграл оркестр. Мистерия начиналась…

Водевиль был простенький, в одном действии. Ардашев уже видел его в Петербурге. На сцене госпожа Кривицкая, облаченная в белое воздушное платье, вопрошала с наивной детской непосредственностью:

– А что такое бенефис?

И актер Попов ей отвечал игриво:

– Что бенефис? Я очень рад,

Его увидя назначенье.

Хорошим он актерам клад,

Дурным – так хуже разоренья.

Но я ручаюсь навсегда,

Что вам подобная актриса

Не может, верно, никогда

Дурного сделать бенефиса…

– Благодарю за учтивость! Но я так занялась вами… Я хотела сказать – с вами, а меня ждут.

«Да-да, именно ждут. И не кто иной, как присяжный поверенный Окружного суда», – мысленно продолжил диалог Ардашев и, достав из кармана монпансье, положил под язык зеленую конфетку.

Все остальное время Клим Пантелеевич проигрывал в уме предстоящий разговор. Он вполне мог оказаться непростым. И по всему, выходило, что следовало говорить прямо, начистоту.

Наконец Кривицкая прочитала последний куплет:

– Водевильная актриса не нуждается в ролях:

Не проходит бенефиса,

Чтоб не быть ей в хлопотах.

Все пустились в водевили!

А что пользы, например,

Если мы не угодили

И не хлопает партер?

Она улыбнулась, подошла к самому краю сцены и, разведя в стороны руки, закончила:

– Если ж мы вам угодили,

То захлопает партер!

Оркестр поднял волну музыки, громыхнул пару раз и смолк. Раздались аплодисменты. К виновнице торжества присоединились все артисты, участвующие в водевиле. На сцену полетели цветы, публика хлопала стоя. Актеры, находясь под ярким светом рампы, кланялись зрителям. Но народ не унимался, и отовсюду слышалось: «Бис!», «Браво!», «Бис!»… И тогда Кривицкая, подав знак музыкантам, отошла от рампы. И в ту же секунду оркестр заиграл вновь, и актриса, прокружившись в танце, прочитала:

– Ах, замуж выходить

Не надобно спешить,

И я уж не решусь,

Покуда не влюблюсь.

И что за обращенье

Всех наших женихов?

Одно нам утешенье —

Взаимная любовь!

Мужья шалят,

А жен бранят!

Итак, чтоб мне решиться

Скорее согласиться,

Ты должен обещать

Меня никак не ревновать

Ах, замуж выходить?..

И вновь зрительный зал рукоплескал своей любимице. В проходах появились продавцы цветов. И пока зрители чествовали бенефициантку, Клим Пантелеевич купил большой букет белых роз. Но занавес уже опустился. Объявили антракт. Впереди ожидался литературный дивертисмент. Довольная публика потянулась к буфету. Оставив Веронику Альбертовну на попечении подруги – Ирине Штиль (жене здешнего нотариуса) – присяжный поверенный направился за кулисы. Он надеялся увидеть около уборной артистки толпу поклонников, но там, на удивление, уже никого не было. Ардашев постучал в дверь и осведомился:

– Вы позволите?

– Да-да, войдите, – послышалось изнутри.

Адвокат вошел. На пуфике перед зеркалом сидела Фаина Кривицкая. Она была в том же белом платье, в котором только что играла в водевиле. Актриса, судя по всему, только что закончила подправлять макияж: перед ней лежали открытая пудреница с пуховкой и красный карандаш для губ. В пепельнице дымилась длинная пахитоска. Вокруг громоздились букеты цветов.

– Позвольте поблагодарить вас за столь незабываемый вечер, дорогая Фаина Иннокентьевна, – преподнося розы, провещал адвокат. – Давно у нас в городе не было такого праздника.

– О! Клим Пантелеевич! Вы, как всегда, очень любезны! – Она улыбнулась, элегантно поправила прическу и добавила: – Я сразу вас заметила. А вы себе не изменяете – всегда на седьмом ряду.

– Да, оттуда лучше всего видно сцену. Вот, говорят, когда Меснянкины построят «Театр-пассаж» на Николаевском, таких неудобств там не будет. Обещают даже электрическое освещение устроить. И зальется рампа светом лампочек Сименса и Гальске, а запах керосина останется в прошлом.

– Ох, скорей бы!

– Однако я пришел к вам по одному весьма щекотливому делу. Я понимаю, что у вас мало времени и потому начну без предисловия. – Ардашев достал из кармана кусочек белой ткани и, положив перед актрисой, сказал: – Как вы можете заметить, сия материя принадлежит платью, которое в данный момент надето на вас. Так?

– Да! Видимо, зацепилась за гвоздь и порвала, – смущенно выговорила артистка, хлопая длинными ресницами и затягиваясь пахитоской. – Где вы его подобрали?

– В замке купца Галиева, на Барятинской.

– Где? – Кривицкая удивленно вскинула тонкие брови. – Но я там никогда не бывала.

– Боюсь, дорогая Фаина Иннокентьевна, вы запамятовали. Это ничего, это случается. Но я вам помогу: четвертого дня вы тайно пробрались в замок купца Галиева. Вошли туда вечером, когда ваш сообщник позвонил в дверь и попросил разрешения у слепого привратника осмотреть особняк. В этот самый момент вы и проскочили мимо него. Затем он удалился, а вы остались наверху, в башне, чтобы потом, когда совсем стемнеет… – он склонился над пудреницей и заключил: – намазать лицо вот этой рисовой пудрой фабрики «Остроумова», забраться на подоконник и, зажегши свечу, изобразить привидение, проплывающее из одного окна в другое. Это представление вам удалось. Жильцы дома номер сто одиннадцать, что стоит напротив, увидели «ревенанта» и уже на следующий день об этом говорил весь город и писали газеты. Вам, правда, пришлось коротать ночь на полу. По недосмотру вы рассыпали пудру, закапали воском не только подоконник и ковер, но и это чудесное ваше платье. Надеюсь, сей факт вы не будете отрицать? Согласитесь, при желании его можно легко доказать. Но мы отвлеклись. Итак, едва первые лучи солнца коснулись ставропольских крыш, как ваш пособник вновь наведался в замок. И вы опять легко прошмыгнули мимо слепого старика и уехали в экипаже с вашим знакомцем. Надеюсь, за эти страдания он вам хорошо заплатил.

– Право, Клим Пантелеевич, это какой-то вздор! – Она выпрямилсь, и ее профиль на фоне стены обрел правильные, красивые очертания, которыми присяжный поверенный невольно залюбовался. – Помилуйте, воск на платье? Извольте, я вам объясню: неделю назад наш суфлер случайно опрокинул горящую свечу на край моего наряда. Слава богу, что оно не загорелось во время спектакля! Если хотите, он вам это подтвердит. А рисовая пудра продается в любой аптеке. Да мало ли кто мог там ее просыпать?

– Вы зря на меня сердитесь, – спокойно ответил Ардашев. – Бог с ней, с пудрой, с воском или с этим вырванным лоскутком. Меня мало волнует даже ваш сообщник, хотя, поверьте, я легко мог бы узнать, что это за птица. Я беспокоюсь за вас. Сдается мне, что вы даже не подозреваете, в какую опасную игру вы начали играть…

Дверь скрипнула, и на пороге появился второй режиссер. Важно выкатив упрятанное в пиковую жилетку брюшко, он провещал:

– Простите, Фаина Иннокентьевна, но через пять минут – ваш выход.

Адвокат шагнул к двери, но вдруг обернулся и сказал:

– И все-таки я настоятельно прошу вас воздержаться от каких-либо необдуманных поступков. И знайте: что бы ни случилось, вы всегда можете рассчитывать на мою бескорыстную помощь. Честь имею кланяться.

4

О том, что бездыханное тело Фаины Кривицкой нашли на следующее после бенефиса утро, Ардашев узнал из вечерних газет. В северо-восточной части Ставрополя, по дороге на колонию немецких поселенцев Иогансдорф, пастух выгонял коров и заметил в канаве труп женщины. По свидетельству полицейского врача, актрису пытали, а потом задушили. Судебные власти возбудили уголовное дело.

Клим Пантелеевич бросил взгляд на большие напольные часы: стрелки показывали без десяти семь. Он поднялся с кресла и прошел в переднюю. Услышав шаги, из залы выглянула Вероника Альбертовна.

– Ты куда? – беспокойно спросила она.

– Пойду прогуляюсь.

– Только одевайся теплее, там ветер.

– Не беспокойся, дорогая, я ненадолго.

– Хорошо. А я могу уже взять газеты? Ты их прочел?

– Да, – Клим Пантелеевич внимательно посмотрел на жену и добавил: – Только прошу тебя: не расстраивайся. Вчера убили Фаину Кривицкую.

– Как вчера? – одними губами вымолвила супруга. – Вчера же мы ее видели?

– Судя по всему, это случилось уже после бенефиса… Успокойся, милая, плакать теперь бессмысленно. – Ардашев поцеловал жену в щеку и вышел на улицу.

Доходный дом, в котором снимала квартиру актриса Кривицкая, Ардашев хорошо знал. Он располагался на углу Хоперской и Армянской улиц, в десяти минутах ходьбы от особняка присяжного поверенного.

Ветер и впрямь разыгрался не на шутку. Казалось, он задумал сорвать не только плохо приклеенные на тумбах афиши, но и поднятые пологи с колясок и даже железные крыши с домов. Климу Пантелеевичу то и дело приходилось придерживать шляпу, чтобы ее не унесло в бесконечную темноту ноябрьской ночи, окутавшей город раньше обычного. Только вот лампы на столбах зажигали еще по-летнему, в девять. И потому в это время единственным светом Николаевского проспекта оставались незакрытые ставнями блеклые окна вторых этажей да витрины дорогих магазинов, освещенные газовыми рожками.

Когда адвокат уже подходил к доходному дому, от него отъехала полицейская пролетка. В ней угадывались очертания помощника начальника сыскного отделения Каширина и судебного следователя Леечкина. Войдя внутрь, Ардашев заметил свет, падающий из комнаты в коридор. Не раздумывая, он направился к открытой двери. На звук его шагов вышла женщина лет пятидесяти, по виду купчиха, в душегрейке и с серым платком на плечах. В руках она держала керосиновую лампу. Оглядев незнакомца с ног до головы, она осведомилась:

– Что вам угодно, сударь?

– Я присяжный поверенный Окружного суда Ардашев. Хотел бы узнать, не эту ли комнату снимала покойная актриса Кривицкая?

– Да, здесь она и жила… сердешная. Полиция только что учинила обыск. Только ничего интересного, как я поняла, они тут не нашли. Так, бумажки разные забрали, письма…

– А вчера вы ее видели?

– А как же! Фаина Иннокентьевна приехала вечером с цветами, радостная такая… Сказала, что бенефис удался и утром оплатит комнату за полгода вперед. Ну, я и ушла. А вскоре услышала, что кто-то прошагал до конца коридора, прямо к ней. Я подумала, что это один из ее кавалеров.

– А почему вы так решили? Быть может, это была женщина?

– Нет, ну что вы? – возмутилась она. – Он шел с тростью. А потом, когда они уходили, явственно слышался мужской голос.

– А что дальше?

– Они уехали в экипаже. По этому поводу полиция меня уже допрашивала. Все пытались вызнать, разглядела я лицо того господина или нет. Да разве через ставни рассмотришь?

– А не подскажете, все ли здесь стоит на своем месте?

– И этот вопрос мне уже задавали, – со вздохом проговорила хозяйка. – Нет, ничего не пропало. Я так им и сказала. Все, как и прежде… только ангелочка нет. Так ведь она сама его и унесла вчера.

– Какого ангелочка? – осматривая помещение, поинтересовался адвокат.

– Год назад, на день ангела, ей кто-то презентовал фарфоровую статуэтку-шкатулку, в пол-аршина высотой. Все это время она стояла на этажерке под образами. Но вчера утром Фаина Иннокентьевна сказала мне, что отнесет ангелочка в ломбард, что на Почтовой. Я опешила и говорю, какой, мол, в этом смысл, если вечером у вас бенефис намечается. А если уж какие неотложные траты возникли, то я и одолжить могу. Но она лишь улыбнулась, поблагодарила, но от помощи отказалась.

– Благодарю вас.

– Да чего уж там! Я ведь неспроста вам обо всем поведала. Вы человек в нашем городе известный. Немало душегубов извели… Я читала о вас в газетах. Даст бог, и Фаиночкиного истязателя отыщете.

– Благодарю за помощь, – слегка поклонился Ардашев и направился к выходу.

– Храни вас господь! – промолвила она и, закрыв комнату на ключ, исчезла за соседней дверью.

Клим Пантелеевич вышел на улицу. Он достал заветную коробочку с надписью «Георг Ландрин», извлек первую попавшуюся конфетку и, положив ее под язык, зашагал обратно.

Ветер не утихал. Вороны, спасаясь от его порывов, хрипло кричали и прятались в кронах деревьев. Голуби вместе с воробьями искали спасения у жилищ и теснились под крышами, на карнизах и у чердачных окон. Неподалеку от своего дома присяжный поверенный заметил человека в котелке, пальто и с тросточкой. Незнакомец явно кого-то ожидал. Когда адвокат с ним почти поравнялся, тот внезапно заговорил:

– Простите, не вы ли господин Ардашев?

– Чем могу служить?

– Позвольте отрекомендоваться: Тихон Петрович Никодимов. Купец второй гильдии. Имею галантерейные магазины в Александровском, Благодарном, Медвежьем и Прасковее. Очень прошу аудиенции.

– Что-то срочное?

– Весьма неотложное дело-с. Не откажите…

– Что ж, пожалуйте, – сухо проронил присяжный поверенный и пропустил гостя вперед себя.

5

– Тут, видите ли, приключилась со мною катавасия, – проваливаясь в мягкое кресло, начал рассказывать визитер, – торговля моя по всей губернии разбросана, работаю я давно, но в Ставрополе у меня нет ни одного порядочного магазина, так – пара лавок. Согласитесь, это не порядок. Вот и решил я открыть здесь самую большую продажу. Только одного желания в нашем негоциантском деле мало. Тут точный расчет нужен. А он как раз указывал, что у моих конкурентов и места расположены лучше, и магазины солиднее, а стало быть, и ассортименту они могут выложить больше. Что в таком случае мне прикажете делать? – Он выждал паузу, но, увидев на лице Ардашева полное безразличие, продолжил: – Вот и я на первых порах не знал. Но умные люди подсказали: «А прикупи-ка ты, Тихон, замок на Барятинской, который бакинский татарин[21] Галиев выставил на продажу. Открой там торговлю. Особняк почти в самом центре, народ пойдет…» Подумал я, подумал и решил, что есть в этом предложении своя чертовщинка. А почему бы и нет? Возьму да куплю, а потом окрещу магазин «Галантерейным замком». Первое время все шло хорошо: я и деньжонок насобирал и обещанием от банкиров обзавелся, что в случае чего дадут они мне кредит под божеские проценты. А татарин этот, бакинский, возьми да и подними цену! Будто хотел, чтоб никто его замок никогда не купил. И какой же выход из этого положения?.. Думал я, думал и пришел к выводу, что есть только один путь для уменьшения цены: показать, что в том доме обитают самые настоящие привидения. – Он помолчал немного, опустив голову, а потом добавил: – Фаина Кривицкая когда-то была моей любовницей. Потом мы расстались, но добрые отношения сохранили. За двести рублей (немалую сумму) она согласилась сыграть роль умершей дочери первоначального хозяина замка. Завел я ее туда просто: позвонил, дверь мне открыл слепой привратник. Пока я с ним лясы точил, Фаина внутрь прошмыгнула. В полночь, когда старик лег спать, актриса стала показываться в окнах в белом платье и со свечкой в руке. Для пущего страху она лицо рисовой пудрой намазала (ее, говорят, японские гейши используют; выглядит, точно известка). В этот момент я был внизу и кричал под окнами дома напротив: «Смотрите, в замке живет привидение!» Народ вышел, попричитал и, перекрестившись, вернулся в свои теплые постели. Утром я опять позвонил в дверь и напросился осмотреть помещения. Кривицкая в этот момент обратно выскочила. Моя пролетка стояла неподалеку. И хоть она успела оттереть лицо от пудры, но бледная была от страха, как стена Успенской церкви. Такой испуганной я ее никогда раньше не видел: тряслась, точно мышь, ускользнувшая из кошачьих лап. Ничего толком объяснить не могла, только папирос у меня попросила и выкурила сразу две штуки, одну за другой. Всю дорогу я пытался вызнать у нее, что там случилось. «Неужто, – говорю, – ты и впрямь с привидением повстречалась?» А она курит, молчит и только в плед кутается. Уже перед самым домом я предложил ей не только свою помощь, но и любую защиту. Фаина лишь головой покачала и вымолвила тихо: «Нет. Я сама во всем разберусь. Мне мой ангел-хранитель поможет». На следующий день я узнал, что вечером в том же доме разбился архитектор. Я спросил у нее, не видела ли она, как он погиб. Но она сказала, что пряталась в верхней комнате и видеть ничего не могла. А 18-го числа она играла в своем бенефисе. Я был в театре. Фаина выглядела счастливой. А сегодня газеты сообщили об этой ужасной смерти. Вот я к вам и напросился…

– А почему вы пришли ко мне, а не в полицию? – Ардашев внимательно посмотрел на гостя.

– В полицию? Нет уж, увольте… Узнав, что я способствовал ее незаконному проникновению в чужое жилище, они, чего доброго, еще и меня к ответственности привлекут.

– А что вы от меня хотите?

Купец вынул из внутреннего кармана увесистый конверт и аккуратно положил его на журнальный столик.

– Не откажите в любезности, возьмите. Это ваш гонорар за то, чтобы вы фаиночкиного душегуба отыскали. А то ведь, ненароком, и на меня подумать могут… Здесь пятьсот рублей. Если мало, я могу еще добавить… сто или двести…

– Извольте убрать. Я не судебный следователь, а частный сыск в России запрещен. Да, действительно, я иногда отыскиваю преступников, но только если в совершении преступления подозревают невиновного. Он-то и становится моим подзащитным во время судебного процесса. Тогда, в рамках адвокатских полномочий, я и занимаюсь расследованием. Бывают, правда, и другие случаи, но они единичны и, скорее, составляют исключения из правил.

– Стало быть, вы мне не поможете? – пряча деньги, обреченно вопросил Никодимов.

– А зачем вам помогать? Если вы невиновны, то и бояться нечего. Скажу откровенно, ваш поступок меня возмутил. Ради профита вы рисковали жизнью женщины, которую когда-то любили… А что если бы ее поймали и сдали в полицию? Такого позора она бы не перенесла. Что же касается ее убийства, то не сомневайтесь, злоумышленник предстанет перед судом в ближайшее время. – Присяжный поверенный посмотрел на часы и добавил: – Не смею, сударь, вас больше задерживать.

– Предстанет перед судом? – удивленно пробормотал купец и поднялся с кресла.

Ардашев промолчал и позвонил в колокольчик. В дверях появилась прислуга.

– Варвара, проводите гостя.

– Еще раз простите за беспокойство и спасибо вам большое!

– Честь имею, сударь, честь имею…

Когда за купцом закрылась дверь, Ардашев подошел к окну. Ветер стих и пошел дождь. Капли бежали по стеклу, смывая осевшую за день пыль. Прохожие, раскрыв зонты, торопились по домам и квартирам. Коляски с поднятыми пологами спешно развозили пассажиров. «Что ж, – мысленно проговорил Клим Пантелеевич, – видимо, господь решил мне помочь и послал две весьма важные подсказки. Надеюсь, завтра все прояснится».

6

Ломбард на Почтовой открылся, как обычно, в девять. Того самого фарфорового ангела адвокат увидел сразу. Статуэтка высотой в пол-аршина стояла на видном месте. Подойдя к прилавку, присяжный поверенный осведомился у приказчика:

– Скажите, эта статуэтка ранее принадлежала актрисе Кривицкой?

– Вы правы, – горько проронил он. – Царствие ей небесное!

– А когда вы выставите ее на продажу?

– Думаю, сегодня вечером. Торги обычно начинаются за час до закрытия магазина. К трем пополудни нам обещали выдать копию удостоверительной записи о смерти актрисы. Согласно нашему уставу, в случае смерти поклажедателя мы имеем право выставить принадлежащую ему вещь на продажу не ранее, чем через двое суток после его смерти.

– Можно ли выкупить ее раньше. Я заплачу хорошие деньги.

– А у вас есть на нее билет?

– Нет.

– Тогда нельзя. Вот если бы у вас имелся ломбардный билет, тогда можно было бы предположить, что поклажедатель вам его продал.

– Ясно. А на какой срок покойная актриса заложила статуэтку?

– На пятнадцать дней.

– А кроме меня кто-нибудь еще интересовался этим фарфоровым ангелом?

– Вчера в обед приходил один господин. Как увидел эту статуэтку, так в лице переменился и принялся выспрашивать, кто ее сдал. Уж не актриса ли Кривицкая? Только тогда мы еще не знали о ее смерти и тайну поклажедателя раскрывать не имели права. Он ни с чем и ушел. А вечером, после выхода газет, опять явился; интересовался, когда торги состоятся.

– Благодарю вас.

Оказавшись на улице, Ардашев вынул жестяную коробочку монпансье, взял желтую конфетку и, положив ее под язык, принялся размышлять: «Полицию оповестить, конечно, следует, но только через Поляничко. Будет лучше, если он самолично арестует убийцу. Все остальные могут наломать дров. Суетиться начнут, занервничают и спугнут преступника… Главное, чтобы Ефим Андреевич успел подготовиться. Стало быть, надобно встретиться с ним немедленно».

Выбрасывая вперед трость, Клим Пантелеевич уверенно зашагал к полицейскому управлению.

7

Торги начались вовремя. Людей было не более десяти человек. Ровно в пять аукционист объявил первый лот. Это была серебряная чайница, проданная за двадцать рублей какому-то господину с рыженькими худосочными усиками-растопырами. За ней последовал женский серебряный портсигар 84-й пробы, покрытый живописной эмалью. Он попал в руки счастливому директору учительского института за пятнадцать рублей. А вот покупателя на золотой браслет 56-й пробы с аметистами и брильянтом не нашлось. Видимо, отпугнула слишком высокая цена: 1955 рублей.

– Последний лот, № 4 – фарфоровая статуэтка-шкатулка, завод Попова, середина прошлого века. Начальная цена пятнадцать рублей.

– Двадцать! – крикнул мужчина с наружностью приказчика.

– Пятьдесят, – проговорил Ардашев.

– Семьдесят! – не унимался первый.

– Девяносто! – не уступал Клим Пантелеевич.

– Сто! – вытирая потную лысину ситцевым платком, проговорил первый претендент.

– Сто пятьдесят! – изрек Ардашев.

– Сто пятьдесят – раз…

Ошарашенный «приказчик» стал делать в окно какие-то знаки. В этот момент открылась дверь, и в залу вошел высокий господин азиатского вида в пальто с меховым воротником, в котелке и с тростью. Особенно выделялись его густые черные усы, торчащие в разные стороны.

– Хватыт игратца. Тысача, – громко произнес он.

– Вы… вы сказали «тысяча»? – нервно сглотнув слюну, переспросил аукционист.

– Та.

– Тысяча – раз, тысяча – два, тысяча – три! Продано! – стукнул молотком ведущий. – Дамы и господа, аукцион объявляется закрытым. Прошу рассчитаться.

Клим Пантелеевич вышел на улицу. За ним, бормоча что-то себе под нос, плелся «приказчик». В руках он держал фарфоровую статуэтку. Позади него важно шествовал победитель аукциона. Небрежным, едва заметным движением руки он махнул извозчику. Оба забрались в коляску и тронулись.

Присяжный поверенный сел в следующий экипаж и поехал за ними. К сожалению, он не мог видеть, как важный господин сразу же начал искать потаенную кнопку для открытия стауэтки-шкатулки, но это ему никак не удавалось. Когда терпение у него лопнуло, он приказал остановиться напротив Тифлисских ворот. Сойдя с подножки, пассажир грохнул фарфорового ангела о булыжную мостовую Николаевского проспекта. Среди осколков, поймавших свет уличного фонаря, белел почтовый конверт. Он быстро поднял его и запрыгнул обратно, но возница вдруг развернулся и, направив на него наган, изрек:

– Ну вот, мил человек, ты и попался. А письмецо-то отдай. Негоже чужие эпистолы читать, – резким движением извозчик вырвал конверт из рук пассажира.


Поцелуй анаконды

На смуглом лице важного субъекта застыла маска ужаса. Он силился что-то выговорить, но не мог.

Тут же остановилась и вторая коляска, из которой вышел Ардашев.

– Как дела Ефим Андреевич?

– Улики на месте, как вы и предполагали. Уж больно нетерпеливый душегубец оказался. На том и попался. Онемел со страху. Но ничего. Поедем в участок, там Каширин его мигом разговорит.

– Вас сопроводить?

– Благодарствую за предложеньице, но в этом нет надобности. Позвольте я сам этот «трофей» нашему полицмейстеру доставлю. А завтра утром я вам позвоню.

– Хорошо. Честь имею, – попрощался Ардашев и отпустил извозчика. Дом присяжного поверенного находился в двух минутах ходьбы.

– Постойте, господа, – залепетал приказчик. – Я тут ни при чем. Я не хотел ее убивать, это он меня заставлял, морда татарская!

– А это мы сейчас разберемся. Но, милая, пошла! – взмахнул вожжами начальник сыскного отделения, и лошадка, переехав Ярмарочную площадь, послушно потрусила обратно, к полицейскому управлению.

8

Слушания по делу об убийстве актрисы Кривицкой и архитектора Шеффеля шли уже давно. Сегодня, как, впрочем, и в предыдущие дни, судебная камера была полна народу. Все билеты раскупили заранее. Ардашев и доктор Нижегородцев заняли места во втором ряду. Суд знакомился с материалами следствия. Председательствующий переходил к оглашению письма покойной актрисы, которое, как отмечалось в протоколе, хранилось в фарфоровой шкатулке в форме ангела, сданной в городской ломбард 18 ноября и выкупленной подсудимым – купцом первой гильдии, уроженцем г. Баку, Али Таги Галиевым 20-го числа. Вторым подсудимым был его приказчик – Протасий Януарьевич Рибонос.

Если не принимать во внимание чистосердечное признание Рибоноса, то послание Кривицкой было главной уликой против богатейшего человека Ставрополя.

Сделав несколько глотков из хрустального стакана, судья прокашлялся и начал читать:


«Господа, если вы читаете мое письмо, значит, меня уже нет среди вас. Но я хочу, чтобы все знали, кто меня убил…

Все началось три дня назад. Я сделала большую глупость, когда согласилась выполнить просьбу моего бывшего поклонника, пожелавшего купить замок на Барятинской: сыграть роль привидения недавно умершей дочери купца Щегловитого, прежнего хозяина дома № 100, чтобы тем самым сбить продажную цену этого дома. Я польстилась на его предложение из-за денег. А как же иначе? Ведь незамужней актрисе не так просто содержать себя, как это может показаться на первый взгляд.

Пройти мимо слепого привратника, разговаривающего с «покупателем», большого труда не составило, и я пробралась на самый верхний этаж правой башни. Мне предстояло дождаться полной темноты и в полночь, намазав лицо рисовой пудрой и зажегши свечу, изображать привидение, расхаживающее между окнами. В это время мой бывший возлюбленный должен был криками привлечь внимание жителей дома напротив, оповестив, что в окнах замка появился фантом. Но самое страшное для меня началось намного раньше, когда в особняк прибыл хозяин (персидский татарин Галиев), его приказчик и архитектор. Некоторое время они находились внизу. Вдруг между ними возникла ссора. Как я поняла, купец уличал зодчего в адюльтере с его женой, но молодой человек отнекивался и называл все претензии сущим вздором. Потом Галиев успокоился и предложил посмотреть огрехи в лепнине на потолке. Тот согласился, и они вместе полезли наверх по строительным лесам и почти поравнялись с галереей, где я пряталась. Оба повернулись ко мне спиной. Неожиданно Галиев столкнул архитектора вниз. Я слышала звук падения человеческого тела и радостный возглас убийцы. В ту же секунду мною овладел ужас, и я поняла, что если меня обнаружат, то в живых не оставят. Но татарин уехал. А его приказчик, увидев, что молодой человек еще подавал признаки жизни, добил его принесенным с улицы камнем. Затем он вызвал карету «Скорой помощи» и полицию. После их прибытия труп увезли. Пол замыли.

Сначала я долго не могла прийти в себя, но потом успокоилась. Ведь я актриса и должна оставаться ею в любой ситуации. И в полночь, как и было оговорено, сыграла роль мертвой Апраксии. Утром, когда вновь пришел мой бывший возлюбленный, я смогла проскользнуть мимо слепого старика и уехать домой. Я получила свои 200 рублей, но разве это деньги? И даже сбор от бенефиса, который состоится сегодня вечером, не сможет покрыть мои долги и самые потребные расходы. Вот потому-то я решилась на роковой для меня шаг. Час назад я разговаривала с Галиевым и потребовала от него 10000 рублей за молчание. Рассмеявшись в лицо, этот азиат поставил одно условие: сегодня вечером, сразу после бенефиса, я должна буду отужинать с ним в ресторации гостиницы «Гранд-отель» на Александровской. И только после этого он передаст мне сразу всю сумму. На всякий случай я спрячу это письмо в статуэтку моего ангела-хранителя и сдам в ломбард, а билет засуну между старых писем (они в комоде). Это самый надежный способ хранения. Ведь кроме меня шкатулку никто не сможет выкупить, если я, конечно, останусь жива. Но раз вы читаете это послание, то выходит, что татарин меня обманул, и они, скорее всего, вместе с тем же приказчиком, уже меня убили. Я пишу и плачу от жалости к самой себе.

Не судите меня строго за мой поступок. Вы и представить себе не можете, насколько униженной и оскорбленной я себя чувствовала, когда человек, которого я совсем недавно безумно любила, предложил мне – за деньги! – как заурядной аферистке, пробраться в чужой дом, притаиться, устроить ночное представление, а утром бежать… И я бежала… Бежала как последняя воровка. Господи! Да он еще и торговался со мною, пытаясь отделаться сотенной. Как бы там ни было, но смерть искупила все мои грехи. Помолитесь, хотя бы мысленно, за упокой души рабы божьей Фаины. Прощайте…

Это письмо написано мною, Кривицкой Фаиной Иннокентьевной, находящейся в здравом рассудке и ясном уме, 18-го дня, ноября месяца, 1908 года, в чем я собственноручно расписываюсь».


В судебной камере стало тихо. Было слышно, как почти беззвучно плачет дама на задних рядах. Судья закашлялся, выпил воды и объявил перерыв.

9

– А коньяк не дурен, – вдыхая аромат «Мартеля», заметил Ардашев. – Знаете, мне иногда кажется, что его вкус может меняться от состояния души. Не находите?

– Нет уж, увольте, с вами спорить – себе дороже, – пробуя напиток, ответил Нижегородцев. – Лучше согласиться. Ну кто себе мог такое представить? Ни у одного человека в городе не возникло сомнения в том, что в замке на Барятинской поселилось привидение. А вы не поверили! И в результате, как всегда, оказались правы. А я проспорил ящик коньяка.

– Не переживайте, Николай Петрович, все равно ведь выпьем вместе. А что касается особняка номер сто на Барятинской, то его и через сто лет будут называть по-прежнему: «Замок с привидениями». А печальная история с актрисой Кривицкой и архитектором Шеффелем забудется. Лет через десять о ней уже никто и не вспомнит.

– Ну, это если никому не попадется в руки очередной рассказ господина Кургучева о ваших расследованиях. Он, я смотрю, благодаря вам приобретает все большую популярность у читающей публики. – Доктор допил коньяк и снова наполнил стакан. – Однако у меня остался один невыясненный вопрос: как вы связали воедино смерть Шеффеля и нахождение в замке актрисы Кривицкой?

– Тут все просто: привратник сказал мне, что один из возможных покупателей приходил осматривать дом дважды: вечером пятнадцатого и утром шестнадцатого. Архитектор, по вашим словам, упал с лесов пятнадцатого, в восемь пополудни. Поднявшись на второй этаж, я заметил рисовую пудру на подоконнике, на которую в некоторых местах накапал воск, но на самом воске не было не только пудры, но даже и пыли. Значит, кто-то пользовался свечой и пудрой совсем недавно, не более двух дней назад. Рисовая пудра, кстати, наиболее часто применяется в качестве театрального грима. Однако раз капал воск и горела свеча, то, следственно, где-то должны были быть сожженные спички. Но их я не обнаружил. И это обстоятельство навело меня на мысль, что находящийся там человек старался, насколько это было возможно, не оставлять следов своего пребывания. А значит, он находился там тайно. Позже, на лестнице, я нашел крохотный кусок белой материи, который мог быть только от женского платья. Все это, включая ваше упоминание, что привидение появилось как раз в ночь гибели архитектора, навело меня на мысль, что пудра на подоконнике и воск оставила особа, игравшая роль умершей Апраксии. Мое внимание привлек и тот факт, что леса уже разобрали, несмотря на то, что лепнина на потолке осталась незавершенной. И это бросалось в глаза. Но зачем была нужна такая спешка? Чтобы скрыть возможные следы? Следы чего? Убийства? Собственно, тогда я и предположил, что архитектору «помогли» сорваться вниз. Но в таком случае выходило, что преступление было совершено на глазах тайного свидетеля. Кто он? Ясно: это была женщина и, вероятнее всего, актриса. Вот потому-то я и купил билеты в театр для себя и супруги. Там я надеялся пробраться в костюмерную и, имея в руках образец ткани, отыскать нужное платье. Но Господь мне помог. И Кривицкая блистала в белом наряде на сцене. Ткань была та же, что и найденный мною лоскут. Признаюсь, в антракте я ходил к ней в уборную, уговаривал рассказать обо всем, предупреждал о возможной опасности и просил не предпринимать необдуманных шагов. Но она меня не послушала. Результат известен. Позже ко мне явился ее бывший ухажер – тот самый купец, который за двести рублей уговорил Фаину Иннокентьевну сыграть роль привидения.

– А его личность установлена? Он будет давать показания в суде?

– Не знаю. Теперь мне до этого нет никакого дела.

– А как Галиев узнал о ломбарде и статуэтке?

– Вероятно, покойница рассказала это под пытками. – Ардашев помолчал и добавил грустно: – Поверьте, я сделал все возможное, чтобы эти два чудовища дорого заплатили за свои преступления.

Бубновый король

1

Высокий худой мужчина лет сорока пяти, облаченный в пиджачную пару, сидел в кресле напротив Ардашева и смотрел в пол. Он то закрывал лицо ладонями, то сводил их в замок, то пощипывал бакенбарды. Наконец визитер изрек:

– Простите, я не знаю, с чего начать… Впрочем, вам, вероятно, известно, что моя супруга скончалась несколько дней назад, похороны были вчера.

– Примите мои искренние соболезнования, Флориан Антонович. Я не сумел проводить Софью Венедиктовну, потому что прибыл в Ставрополь только сегодня утром.

– Нет-нет, Клим Пантелеевич, вы не подумайте, я не в претензии. Напротив, вы всегда помогали мне добрыми советами. В коммерции без них не обойтись. Вот и сейчас я нуждаюсь в вашей помощи… В день ее смерти я был в отъезде, в Екатеринодаре. Меня вызвали телеграммой. Она умерла внезапно, хотя и страдала бронхиальной астмой. Это все знали. Но последнее время Софья стала поправляться. И все это благодаря доктору Нижегородцеву, который прописал ей хлористый кальций, йод, бедную белками диету… Словом, она пошла на поправку. Приступы почти прекратились, и мы, после моего возвращения, собирались на месяц в Кисловодск. Говорят, для астматиков тамошний климат – спасение. И вдруг скоропостижная смерть от астмы. Разве такое может быть?

– Боюсь, в этом вопросе от меня будет мало пользы. Я ведь в медицине не силен. А что по этому поводу думает доктор Нижегородцев?

– Николай Петрович в растерянности. Он ознакомился с результатами вскрытия и только пожал плечами.

– Так что же тогда вас смущает?

– Три вещи, – покусывая ус, вымолвил Ионов. – Во-первых, вечером, перед тем как у нее, очевидно, начался приступ, она зачем-то отпустила всю нашу прислугу и осталась одна; во-вторых, в спальне, на тумбочке, я обнаружил вот это, – он вытащил из бокового кармана пиджака колоду глазетных карт и положил ее на кофейный столик. – Я понятия не имею, откуда это. Картам я предпочитаю шахматы и потому вовсе не держу их дома.

– Позволите?

– Да, конечно.

Ардашев взял карты в руки и принялся рассматривать, а затем пересчитывать.

– Ну и третье: примерно недели две назад я получил анонимное письмо. Вот оно, – негоциант вынул из кармана сложенный вдвое листок и передал его присяжному поверенному.

– «Всемирная Лига Революционной Борьбы за Справедливость предлагает Вам переслать почтовый перевод в пять тысяч рублей, город Санкт-Петербург, до востребования, предъявителю десятирублевого кредитного билета N КЗ 387215. Если деньги не поступят до пятого декабря, либо если Вы обратитесь в полицию, то уже через неделю Вашу семью постигнет несчастье», – прочитал Клим Пантелеевич.

– Знаете, я не придал этому никакого значения, посчитав это послание проделками тех самых гимназистов, которых недавно выявили жандармы. Об этом писали все местные газеты. К тому же на почте надобно указывать фамилию и имя получателя. В противном случае деньги просто не примут.

– На гимназистов-шутников это не похоже. Они, насколько мне известно, угрозы писали печатными буквами, от руки, а это набрано типографским шрифтом. Вероятно, это кто-то другой.

– Видимо, так и есть, но я, как вы понимаете, должен был об этом рассказать, тем более что жена умерла двенадцатого, в пятницу, ровно через неделю. Кто знает, может, это чистое совпадение, а может, и нет.

– А вы в полицию не обращались?

– Пока нет.

– Почему?

– Тут, видите ли, есть один щекотливый момент, – визитер опять стал пощипывать бакенбарды, – я боюсь, что в тот злополучный вечер, когда Софья отпустила прислугу, она могла быть не одна.

– Отчего вы так решили?

– Вторая подушка на постели так же была примята. На ней я нашел чужой черный волос. А жена, как вы знаете, блондинка. К тому же мне показалось, что наволочка пахла мужским одеколоном Ралле. А я пользуюсь Брокаром. Хотя, – он опустил глаза, – я мог и ошибиться. Но если это станет известно сыскной полиции, то, боюсь, по городу поползут нехорошие слухи, и честь моей почившей супруги будет поругана. Вот потому-то я и пришел к вам.

– Ясно, – кивнул адвокат. – А карты вы перетасовывали?

– Нет, а почему вы меня об этом спрашиваете?

– Видите ли, их не пятьдесят две, а пятьдесят одна. Нет дамы треф. Первая карта – бубновый король, а последняя – пиковая дама.

– Смею думать, что это случайность.

– Может быть. И все-таки мне не совсем понятно, какого рода совета вы от меня ждете. То, о чем вы мне рассказали, напоминает цепь случайных, не связанных между собою фактов и неясных подозрений. Я не думаю, что они имеют хоть какое-нибудь отношение к смерти вашей жены, поскольку у вас есть заключение прозектора. И оно вполне однозначно: причиной смерти явился приступ бронхиальной астмы.

– Все так. Я читал… Однако из слов доктора Нижегородцева следует, что ее состояние отнюдь не было опасным. И она, как я уже сказал, шла на поправку. – Он поднял глаза и спросил: – А могу ли я попросить сделать повторное вскрытие?

– Это возможно только с разрешения властей. К тому же для этого нужны очень веские основания.

– Благодарю вас, Клим Пантелеевич, – вставая, с оттенком недовольства выговорил Ионов. – Что я вам должен?

– Помилуйте, Флориан Антонович, вам совершенно не за что платить. Знаете, – поднимаясь, изрек адвокат, – все-таки попробуйте убедить полицию сделать повторное вскрытие и покажите им это письмо с угрозами.

– Хорошо, я подумаю. Позвольте откланяться.

– Честь имею.

Когда коммерсант ушел, Ардашев заметил, что на столе осталась забытая колода карт.

2

Зима в Ставрополе капризная. Она то сыплет снегом, накрывая турлучные хатки белым покрывалом чуть не до самой крыши, то отступает внезапно, превращая улицы в мокрое месиво. В такое время обычно свирепствуют юго-восточные ураганы, прилетающие из далеких заморских стран. Но горожане к природным странностям привыкли. Да и куда деваться, если почти два месяца в году скорость ветра превышает пять саженей в секунду. В такую пору завывания в печных трубах не утихают ни днем, ни ночью.

С самого утра присяжный поверенный ждал гостя – антиквара Агапия Марковича Вия. Он обещал появиться в доме своего постоянного покупателя еще в десять. Прошел час, два, а старика все не было. Клим Пантелеевич уже дважды откушал, выпил утренний кофей, перечитал все газеты и, не вытерпев, решил отправиться на Гимназическую, где располагались и дом, и лавка продавца старины.

Это нетерпение было вызвано тем, что Вий, встретив однажды адвоката у здания Окружного суда, заикнулся о недавней удивительной находке: ему достался серебряный ковш XVI века, украшенный перегородчатой эмалью, золочением, изумрудами и рубинами. Зная страсть Ардашева к вещицам такого рода, он готов был ее уступить «всего» за пять тысяч рублей. Присяжный поверенный, не раздумывая, согласился. Договорились, что Агапий Маркович лично навестит его сразу, как только знакомый ювелир отреставрирует старинную посудину. Утром второго дня старик позвонил в телефон и уведомил о визите на следующий день, но так и не появился.

Почти у самого дома Ардашев нанял извозчика. Коляска проследовала вверх мимо Александровской женской гимназии, свернула с Нестеровской на Торговую и, проехав Александровскую площадь и Андреевский храм, остановилась около небольшого дома на Воробьевке. Калитка оказалась не заперта, и около нее дежурил городовой. Через открытую форточку доносилось раскатистое чихание начальника сыскного отделения. В другом окне маячила приземистая фигура его помощника. Каширин заметил Ардашева и сказал что-то Поляничко. Ефим Андреевич тотчас же показался на пороге.

– Клим Пантелеевич! Что заставило вас сюда прийти?

– Хотел повидать Агапия Марковича.

– А у вас к нему какое-то дело?

– Он должен был принести мне на продажу одну вещь. Я прождал его все утро, но антиквар так и не появился.

– А что за штука, позвольте узнать?

– Серебряный ковш шестнадцатого века, украшенный драгоценностями.

– Очевидно, дорогой?

– Он оценил его в пять тысяч.

– И вы согласились?

– А почему нет? – Ардашев пожал плечами. – Вещь стоящая. Правда, о цене есть смысл говорить только тогда, когда товар представлен лицом.

– А вы не видели?

– Нет еще. Ковш, по его словам, находился на реставрации у ювелира.

– У «ювелира», говорите, – задумался полицейский, устремив взгляд куда-то в сторону.

– Именно. – Ардашев лукаво сощурился и спросил: – Надеюсь, допрос окончен и вы, наконец, поясните, что стряслось?

– Что? – Сыщик посмотрел удивленно и, будто вынырнув из глубины мыслей, спохватился: – Ах да, совсем забыл сказать: увидеть живого Вия вам уже не удастся. А мертвого – сколько угодно. Тело еще не увезли. Сегодня утром его обнаружила экономка. Проверяем разные гипотезы, но, судя по всему, старик покончил жизнь самоубийством. Глотнул какой-то гадости. Вскрытие покажет, но я подозреваю, что в чае был цианид.

– Не ожидал я такого поворота, не ожидал, – задумчиво проговорил Ардашев. – Странная смерть. Агапий Маркович не производил впечатления человека, решившего свести счеты с жизнью. Был весел и вечно торопился куда-то… Но, как бы там ни было, жаль старика… Что ж, если вы не против, я, пожалуй, войду. По крайней мере, стоит проверить, на месте ли ковш времен Ивана Грозного.

– Да нет там никакого ковша! – махнул рукой Поляничко. – Впрочем, можете в этом сами убедиться. Видать, у ювелира оставил. Вот, теперь придется чепухой заниматься, искать эту штуковину…

Клим Пантелеевич на это ничего не ответил и направился в дом.

Любой, кто оказался бы внутри, сказал бы, что покойник «жил» на работе. В распоряжении холостяка имелось всего четыре комнаты. Первая, самая большая, была магазином. Боже, чего тут только не было! Многочисленные полки с сервизами, чернильницами, настольными календарями, коллекциями монет и орденов, оловянными кружками и колокольчиками… Вторая комната являлась складом. Сюда попадали вновь приобретенные, еще не приведенные в порядок ветхозаветные вещицы. Следующим помещением была узкая, как гроб, спальня. За ней шла гостиная, куда и вошел присяжный поверенный. Обстановка в ней мало чем отличалась от сотен других городских мещанских гостиных. Тот же фикус в кадке, пианино фабрики Бехштейна, этажерка с книгами, тяжелый комод с посудой и несколько картин в дешевых рамах, выглядевших подлинниками. Правда, работы этих художников Ардашеву были неизвестны. Пахло краской и чернилами. На матерчатом диване сохли дактилоскопические карточки. Тульский самовар с многочисленными медалями высился посередине стола. Он давно остыл и потому, так же как и его хозяин, казался умершим. За столом, свесив руки и откинувшись на спинку стула, сидел Вий. Его тело было накрыто простыней. Клим Пантелеевич снял ее. Открылось неприятное зрелище: покойник с полуоткрытым ртом и остекленевшими, уставившимися в потолок глазами; пальцы рук хранили следы черной типографской краски. Два других стула подле него были задвинуты. Тут же, на столе, стояла медная сахарница, щипчики на крышке и бронзовый подстаканник с чайным стаканом; изогнутая вверх ручка смотрела влево, рядом лежала чайная ложка. На дне чайного стакана виднелись остатки темно-коричневой жидкости. Напротив трупа скрипел пером судебный следователь Леечкин, заполнявший протокол осмотра места происшествия. Фотограф уже заканчивал делать снимки и складывал треногу. В открытую форточку дымил папиросой Каширин. В комнате работал судебный эксперт. Осмотрев труп, Клим Пантелеевич набросил на несчастного покрывало.

– А! Вот и господин Ардашев пожаловал! Давно не виделись! Чем вызвана столь высокая честь? – ехидно осведомился Каширин.

– Добрый день, господа! – не обращая внимания на выпад полицейского, проговорил адвокат.

– Простите, Клим Пантелеевич, но уж добрым его точно не назовешь, – отрываясь от протокола, изрек следователь и, обратившись к эксперту, спросил: – Ну что, Лаврентий Августович, посторонних следов нет?

– Пока ничего не нашел.

– А дверные ручки? – не успокаивался Цезарь Аполлинарьевич.

– Имеются только следы покойного. Осталось проверить столовые приборы и посуду…

Из-за спины присяжного поверенного раздался хриплый голос Поляничко: – Оказывается, господа, был у покойного очень дорогой ковш XVI века. Не меньше пяти тысяч стоил. Его как раз сегодня Клим Пантелеевич и собирался купить. Старик его отдавал на реставрацию кому-то из ювелиров.

– Охохонюшки-хо-хо! Пять тысяч? – присвистнул Каширин. – Господи! – он возвел очи вверх, – сделай так, чтобы я жил так, как жительствуют некоторые здешние защитники душегубов!

Ефим Андреевич поморщился и, устав от болтовни своего помощника, сухо распорядился:

– Вам, Антон Филаретович, я и поручаю обойти всех мастеров золотого дела и выяснить, приносил ли Вий им эту штуковину. А сейчас займитесь опросом соседей. Вдруг кто-нибудь что-то видел или слышал. Не теряйте времени.

– Не извольте беспокоиться, – пробурчал полицейский. Выставив живот и важно размахивая руками, он зашагал на выход.

Появились санитары. С разрешения следователя они переложили труп на носилки и вынесли.

Тем временем судебный эксперт аккуратно перелил остатки чая в пузырек, закупорил его и убрал в саквояж. Затем он принялся обрабатывать стакан кисточкой и специальным порошком.

– Ого! – воскликнул он. – Похоже, тут чьи-то посторонние следы!

– Да откуда они, если ни на стульях, ни на ручках чужих отпечатков нет? – недоуменно выговорил Поляничко. – Вы уж, Лаврентий Августович, соблаговолите отнестись к этому делу со всем тщанием. Одно дело самоубийство и другое – злоумышленное отравление…

– Не извольте беспокоиться, Ефим Андреевич. Сейчас все сверю. Жаль только, что циркуляры предписывают снимать отпечатки пальцев по английской системе, типографской краской. А с ней одно мучение: уж больно сильно она в порах забивается. Вся проблема в том, что много в ней всяких примесей: ворвань, антраценовое масло, вар… Гораздо лучше было бы пользоваться штемпельной, особенно с подушечкой фирмы «Durabel». С ней работать – одно удовольствие. А еще лучше – ламповая копоть… Я пробовал – милое дело! Вон посмотрите, – он кивнул на разложенные карточки на диване, – откатал я пальцы у покойного, а узоры кое-где слились, хоть бери, стирай скипидаром и по новой мажь. Разве ж это дело?

– Может, вы и правы, – вздохнул Леечкин, – но раз правила есть, значит, их надо соблюдать. Тут уж ничего не попишешь.

– Скажите, господа, а подстаканник кто-нибудь трогал? – поинтересовался Ардашев.

– Нет, все стоит на своих местах, – ответил Леечкин. – А вас что-то смущает?

– Нет, просто проясняю для себя некоторые моменты. – Присяжный поверенный подошел к буфету и вновь спросил: – И эта колода карт здесь тоже была?

– Вероятно, – ответил Поляничко. – Выглядит как новая, недавно распечатанная. Признаться, я не придал ей никакого значения. Лаврентий Августович, – обратился он к эксперту, – проверьте, пожалуйста, ее на наличие чужих пальчиков.

– Сию минуту, Ефим Андреевич. – Эксперт Лещинский завернул стакан в бумагу и заключил: – На стакане обнаружены отпечатки пальцев правой руки неизвестного человека. К покойному они никакого отношения не имеют.

– То есть как? – Леечкин даже встал от удивления. – Получается, что антиквар пил чай из стакана, который кто-то брал в руки? Но зачем?

– Вероятно, затем, чтобы положить яд, – предположил Лещинский.

– Но для чего понадобилось вытаскивать чайный стакан из подстаканника? Разве нельзя было просто бросить туда отраву? – недоумевал следователь.

– Да, задача, – покручивая ус, проговорил Поляничко. – Но ничего, мы и ее решим. Сахарницу обработали? – Он повернулся к эксперту.

– На ней только следы пальцев хозяина.

– А карты? Что там?

– Так-с… сейчас… Следы почти не читаются. Скорее всего, они оставлены рабочими карточной фабрики. Но даже их фрагменты не совпадают ни с отпечатками покойного, ни с теми, что я нашел на чайном стакане.

– Скажите, а первая карта, случаем, не бубновый король? А последняя – не дама ли пик? – поинтересовался Ардашев.

– Точно… бубновый король первый, – растерянно пробормотал Лещинский, – и последняя – дама пик. – А откуда вы это узнали? Хотя… – Он замолчал на миг, а потом, осененный внезапной догадкой, вдруг воскликнул: – Я понял! Вам известно, в какой последовательности на фабрике пакуются в колоду карты? Да?

– Знаю, конечно: первым идет туз бубен, потом валет, дама и король треф, то же самое и с пиками, бубнами и червами, затем туз пик, двойка, тройка, четверка пик… Надо ли продолжать, если это обстоятельство не имеет ни малейшего отношения к данной колоде? Ее не только уже перетасовали, но и вынули две карты: даму треф и, возможно, валета той же масти. Я вполне уверен в том, что делали это в перчатках, дабы не оставить следов.

Изумленный эксперт быстро проверил карты и, подняв брови, вымолвил:

– Вы опять угадали! Но как?

Договорить Лещинский не успел, потому что в комнату влетел Каширин. Глаза полицейского горели, он был взволнован и, точно кипящий самовар, источал беспокойство. За его спиной стоял какой-то человек.

– Вчера у нашего жмурика гость был! Я все выяснил. Вот он, – сыщик указал на незнакомца, – сам все поведает.

– Да, собственно, господа, мне и рассказывать-то нечего, – пожал плечами мужчина весьма незавидной внешности: вместо правого глаза у него было изуродованное, будто прищуренное, веко и шрам в полщеки; правую ногу заменял деревянный скрипучий протез; правую руку он прятал в рукав; гусарские усы и военная выправка говорили о его офицерском прошлом. – Погода вчера была, я бы сказал, тихая, морозец небольшой. Вот и вышел последнюю папироску на свежем воздухе выкурить. Время было, я бы сказал, позднее. Мои ходики пробили уже одиннадцать. Слышу, калитка соседская скрипнула, и из нее вышел какой-то человек. Он торопливо перешел на противоположную сторону улицы, словно со мною не хотел встречаться. Лица его я не разглядел. Фонари у нас сами знаете какие, – только себя и освещают. Я лишь заметил, что он прихрамывал. Больше, к сожалению, ничего добавить не могу.


Поцелуй анаконды

– Прихрамывал на левую или на правую ногу, не помните? – спросил Поляничко.

– Так, постой-постойте… – замялся свидетель, прикрыв лицо левой ладонью, и тут же встрепенулся: – Да! На правую!

– А одет он во что был? – вмешался Леечкин.

– Да как обычно: пальто, котелок, или нет… Шапка, пожалуй, – засомневался он и покачал головой, – нет, точно не скажу.

– Низкий или высокий? – не упустил своего вопроса Каширин.

– Примерно моего роста… или чуть ниже.

– А вы смогли бы его узнать? – судебный следователь вонзил в свидетеля острый взгляд.

– Вероятно, хотя и не уверен. Мне показалось, что у него был длинноватый нос.

– В таком случае извольте присесть, я опрошу вас в качестве свидетеля, – распорядился Цезарь Аполлинарьевич.

Из вводной части протокола следовало, что отставной штабс-капитан Владимир Петрович Лесгафт получил тяжелое ранение во время японской кампании: вражеская шимоза[22] оторвала ему три пальца на правой руке и ступню правой ноги. За штурм позиций противника он был награжден орденом Владимира с мечами и бантом. Вернувшись домой, офицер получил место в Губернском по воинской повинности Присутствии.

Дослушав показания и дождавшись, когда свидетель подпишет протокол, Ардашев незаметно для других прошел в лавку. Оглядевшись, адвокат взял со стола конторскую книгу и принялся ее листать. Удивительно, но покойный, несмотря на его неплохие доходы, был очень экономным человеком. Об этом говорили следующие записи расходов, понесенных в декабре месяце:

«1-го числа: булка – 2 коп., 1 ведро капусты – 25 коп., цирюльнику – 8 коп., извозчику – 15 коп., молоко – 6 коп., сметана и творог – 20 коп.;

2-го числа: 1 ф.[23] мыла – 10 коп., столяру за замок на комоде – 55 коп.

3-го числа: булка – 2 коп., 1 бут. водки – 38 коп., за колку дров – 30 коп., колбасы вареной 2 ф. – 30 коп., 2 ф. русского масла – 82 коп., взнос в коммерч. клуб за карты – 1 руб. 70 коп., 2 селедки шотланд. – 14 коп., чай и бутерброд – 20 коп., 4 лотерейных билета – 1 руб.

4-го числа: 2 булки – 4 коп., бутылка вина – 34 коп., вложено в сберегательную кассу – 50 руб., говядина и телятина – 45 коп., зубная щетка – 25 коп., воз березовых дров – 1 руб., за стирку рубашек – 15 коп.».

Пробежав глазами бесконечные строчки мелких трат, Ардашева заинтересовали две записи, сделанные третьего дня в разделе «Крупные расходы»: «Мацловичу – 125 руб.» и «Сорокодумову – 15 руб. за кн. зн. и 25 руб. карт.д.».

– А вы, я вижу, пока суд да дело, решили обыск провести?

Ардашев обернулся. За спиной стоял Поляничко. Он хитро улыбнулся и сказал:

– Я ведь не в претензии, но все-таки лучше, если со мной играют в открытую. Только вы, вижу, знаете нечто такое, что нам пока невдомек.

– Да, – кивнул головой адвокат, – должен вас огорчить: антиквар был отравлен. И это уже второе убийство за неделю.

– Второе? Помилуйте, Клим Пантелеевич, – усмехнулся в усы сыщик, – откуда же второе, ежели первого не было?

– В том-то и дело, Ефим Андреевич, что было. Вчера был у меня визитер – купец Ионов. Третьего дня его жену схоронили. Помните?

– Конечно, отмучилась, сердешная, болела долго, вот и преставилась. Астма. Даже вскрытие делали.

– Вы правы. Но за несколько дней до ее кончины Флориан Антонович получил послание с требованием о переводе пяти тысяч рублей в Санкт-Петербург до востребования, предъявителю десятирублевого кредитного билета № КЗ 387215. Я читал его и запомнил номер.

– Так ведь без фамилии получателя перевод сделать нельзя.

– Именно так. Уверен, что за ним следили и ждали, пойдет ли он на почту. Для чего это им понадобилось, я пока сказать не могу.

– Тогда какое отношение имеет смерть Ионовой к возможному отравлению Вия?

– Дело в том, что там тоже была найдена чужая колода карт: сверху лежал король бубен, а снизу – пиковая дама. Одной карты не хватало. Не нашлось дамы треф.

– Но у нас недостает двух карт…

– Вот именно: двух, поскольку совершено два убийства.

– По-вашему, получается, что некий злодей выбирает жертвы, подбрасывает им карты, а потом убивает?

– Почти так. Кому-то он шлет письмо с угрозами, а у кого-то просто отбирает ценности и расправляется с ним. Он поступает в зависимости от обстоятельств. Преступник настолько уверен в своей безнаказанности, что даже решил сыграть с нами своеобразную партию.

– Партию? Но во что? И почему бубновый король?

– Этого я пока сказать не могу.

– Но мы же не можем сидеть и ждать, пока произойдет новое смертоубийство? Надо что-то делать! – Полицейский заходил по комнате аршинными шагами. – Ювелира мы, понятно, отыщем и выясним все касательно этого редкого ковша. А дальше? Что дальше?

– Прежде всего следует сделать повторное вскрытие трупа Софьи Ионовой и заново установить причину смерти. Я убежден: астма там ни при чем.

– Допустим, – нехотя согласился Поляничко. – Только прежде я переговорю с прозектором, который делал вскрытие. И с мужем умершей… Типографии надобно проверить, шрифт определить.

Сыщик вдруг уставился на Ардашева, точно видел его впервые. Не сводя с адвоката глаз, он спросил:

– А где находился Ионов, когда скончалась его супруга?

– В отъезде.

– Стало быть, он обеспечил себе alibi, так?

– Почему обеспечил? Просто уезжал по коммерческим делам.

– Да-да, – пробубнил Поляничко. – «По делам». Только у него это не первая жена мрет… До Софьи Венедиктовны, говорят, еще одна его супружница упокоилась… И тоже из состоятельной купеческой семьи. А с покойницей, я слышал, он не очень-то ладил. – Он поднял глаза на Ардашева и добавил: – Ох и запутали вы меня, Клим Пантелеевич!..

– Нет, Ефим Андреевич, наоборот. Вы начали прорабатывать разного рода гипотезы. Выходит, расследование уже началось.

– Ну-да, ну-да, – махнул рукой Поляничко. – Но просьбица у меня к вам будет: разрешите мне время от времени наведываться к вам за советом, а? Вдвоем-то сподручней?

– Бога ради! Нам-то, главное, как можно скорее этого дьявола обезвредить.

– Вот! – Полицейский поднял вверх указательный палец: – Точно подметили: дьявол он и есть.

3

Люди давно перестали меня интересовать. Вернее, они меня интересуют настолько, насколько необходимы для достижения моих целей. Все эти господа и дамы, всякие там превосходительства и благородия, а так же купчики, мещане, крестьяне или рабочие – серая масса, живущая подле меня. Я могу не обращать на них никакого внимания, не замечать их, но лишь до тех пор, пока они не мешают мне наслаждаться жизнью. А мешать они могут по-разному. Больше всего меня раздражают те, кто кичится своим богатством. Это, как правило, вчерашние мещане, которым судьба подарила счастливый лотерейный билет. Заработав несколько десятков тысяч, они мнят себя местными Рябушинскими, Поляковыми или Морозовыми. И вот тогда появляюсь я и ставлю их на место. Для меня это не составляет особого труда. В нашем провинциальном городишке все хорошо осведомлены друг о друге. Нарисовать полную картину жизни любого обывателя занимает у меня не более двух-трех вечеров. Но всех человекообразных бестий объединяет одно – страх. Страх старости, измены, бедности, болезни, немощи, забвения, потери любимого человека… Главное понять, какой у человека «peur»[24] основной, и тогда он полностью окажется в моих руках. В дополнение к основным страхам бывают более мелкие, которые называют боязнью. Боязнь грозы, мышей, змей, темноты, черной кошки, перебегающей через дорогу… Это уже не так серьезно, но все равно небесполезно знать о том, кем вы собираетесь управлять, а точнее сказать, манипулировать. Слово «manipula» пришло к нам от древних римлян. Это третья часть когорты. Но с годами военное значение забылось, и теперь «манипуляция» – искусное движение либо действие руками. Стало быть, я – манипулятор? Вероятно. Только термин этот мне не очень по нраву. Все-таки я не фокусник. Мои действия основаны не на обмане, а на точном расчете. И потому мне больше подходит слово «архитектор», или нет, лучше – «дирижер». Ведь я дирижирую смертью. И мой оркестр сейчас исполняет очередную сонату, состоящую из трех частей. Как известно, в сонате первая часть стремительная, вторая – медленная, а третья, заключительная, вновь быстрая. Именно так будет и у меня. Первая закончилась. Пришло время второй. Я уже приготовил партитуру, музыканты – на своих местах. Что ж, дамы и господа, пора занимать места и гасить лампы в зрительном зале!

4

Ювелир Мацлович жизнь вел правильную и благообразную. С соседями и родственниками не ссорился, от плохих людей держался подальше, был не жаден, но и не расточителен, взаймы не брал, в долг не давал, синагогу посещал регулярно и золотишко у сомнительных личностей никогда не скупал, даже несмотря на явную выгоду. «Покупать у жулика вещи – грех, потому что такой поступок побуждает вора делать новые кражи», – говаривал он. Наум Яковлевич был уверен, что правда и справедливость существуют, в тюрьме сидят лишь отпетые негодяи, а в полиции работают кристально честные и глубоко порядочные люди, призванные государем охранять закон и порядок.

Каково же было его удивление, когда к нему, законопослушному человеку, явился невысокий толстяк, представившийся помощником начальника сыскного отделения и, бесцеремонно выпроводив троих посетителей, плюхнулся в кресло напротив и велел подать чаю.

– Вы занимались реставрацией серебряного ковша шестнадцатого века, переданного Вием? – громко отхлебывая из стакана горячий чай, сразу перешел в наступление Каширин.

– Да, я. А что случилось? Почему вы меня об этом хотите спросить?

– Тут вопросы задаю я, так что извольте давать точные и откровенные ответы. В противном случае мы продолжим наше общение в тюремном замке. Ясно?

– Да-с, – робко ответил Мацлович и, как ученик перед преподавателем, положил руки вдоль колен. Он всегда робел перед хамами, потому что не знал, что можно ожидать от них в следующую минуту.

– Итак, где находится этот серебряный ковш?

– Второго дня господин Вий забрал его.

– Он сам приходил?

– Самолично-с.

– А вы разве не были у него дома? – Полицейский сверлил Мацловича взглядом, точно штопором.

– Нет, а зачем мне было к нему ходить, если он сам ко мне явился?

– Это ложь. Вы были у него, у нас есть неопровержимые доказательства вашего присутствия в его доме. Вас видели. Внешность у вас, знаете ли, очень запоминающаяся, да и прихрамываете вы.

– Ну да, – нехотя согласился Наум Яковлевич. – Мне пришлось к нему зайти, потому что червонец, которым он расплатился, оказался фальшивым. А что мне оставалось делать?

– Так-то лучше. Вы заходили в дом?

– Заходил, но не дальше передней. Он поменял банкноту, и я ушел, – лепетал золотых дел мастер.

– Ладно, – вставая, бросил сыщик и полез за портсигаром. – Одевайтесь, да побыстрей. Поедем в участок. Я жду вас на улице.

– Вы что же это меня… арестуете? – дрожа всем телом, спросил ювелир.

– Мы возьмем ваши отпечатки пальцев и проведем опознание. Вопрос о вашей свободе будет решать следователь. Так что не теряйте времени. Собирайтесь. Кстати, Вия вчера отравили. И вы – один из подозреваемых.

– Фиря, собери мне чемодан! Меня забирают в тюрьму! – дрожащим голосом прокричал хозяин дома.

– В какую тюрьму? За шо? – послышалось из соседней комнаты, и в дверях появилась седая женщина в накинутом на плечи платке и длинной серой юбке.

– Они думают, что я убил Агапия Марковича! Представляешь?..

– А шо, этого прохвоста все-таки укокошили?

– Ну вот, – осклабился полицейский, – попался шмуль, как муха на клейкую ленту.

– Фиря, не говори глупостей, твой язык накличет на нас беду!

– Я жду ровно пять минут, – предупредил Каширин и, продув папиросу, вышел на улицу.

5

Покинув дом почившего антиквара, Клим Пантелеевич тут же нанял сани и отправился к Нижнему базару. Именно там, на Хоперской, и находилась мастерская Арсения Самсоновича Сорокодумова. Зачем Ардашев взялся за расследование этого дела, он и сам толком не мог сказать. Видимо, его возмутила наглость преступника, не только убивавшего ни в чем не повинных людей, но и оставлявшего в комнатах своих жертв колоды с картами, собранными определенным образом. «Почему именно бубновый король лежит сверху колоды? – в который раз задавался вопросом адвокат, доставая новую конфетку из коробочки монпансье. – Что все это значит? Есть ли в этом некая подсказка или, наоборот, злоумышленник пытается таким образом запутать следствие?»

Вообще-то присяжный поверенный прекрасно отдавал себе отчет в том, что частная сыскная деятельность в России запрещена. Да ведь он никогда ею напрямую и не занимался. Почти всегда находился благовидный предлог для заключения соглашения с клиентом по какому-нибудь гражданскому делу, так или иначе связанному с уголовным. Чаще всего это были дела о наследстве. Но в тех случаях, когда этого не удавалось, а азарт брал свое, Ардашев все равно не нарушал закон, поскольку отыскивал злодея совершенно бесплатно. Конечно, полиции все это было хорошо известно, и вопросов по этому поводу у властей почти никогда не возникало. Более того, тот же самый Поляничко без помощи Клима Пантелеевича в сложных делах обходился весьма редко, а они после беспорядков пятого – седьмого годов посыпались, как горох из порванного мешка. Казалось, что сломался какой-то очень важный механизм в человеческой психике, который раньше гасил чрезмерные проявления зависти, злобы и жестокости. В церковь теперь ходили далеко не все. Люди стали забывать святые божьи заповеди. «Как объяснить, что среди православных появляется все больше неверующих?» – размышлял Ардашев, глядя на украшенные витрины лавок и дорогих магазинов. «Неужели виной всему прогресс? Нет, дело, видимо, в другом. К сожалению, в последние годы сама церковь превратилась в ветхозаветный институт с кастовыми семинариями, разложением нравов среди большей части духовенства и утратой влияния на население. Церковь отстала от общества. И тысячу раз прав московский митрополит Макарий, осуждающий служителей алтаря, занимающихся посторонними, далекими от веры делами. Едва ли одними циркулярами и предписаниями можно создать тип доброго пастыря. Сущность вопроса значительно глубже. Надобно реформировать весь уклад приходской жизни. Приходы сами должны избирать кандидатов на должности священников, дьяконов и священнослужителей. Тогда и только тогда народится тип действительного наставника, настоящего духовного отца своего народа. Конечно, это не единственная мера, но она очень важна для морального оздоровления общества».

Гнедочалая лошадка привезла сани к Хоперской улице. Оставив вознице два гривенника, Ардашев зашел в мастерскую. Комната была небольшой, но уютной: диван, чайный столик, шкафчик с книгами, стулья и письменный стол. На стенах висели репродукции голландских мастеров XVII века.

– О! Безмерно рад видеть в своих убогих стенах всемирно известного сыщика-адвоката! – воскликнул невысокий, слегка обрюзгший человек лет сорока. Аккуратненькая бородка клинышком и ухоженные усики-пирамидка добавляли его внешности интеллигентности. Он был одет в суконную, совсем не франтоватую пару, которая обычно продается в дешевых магазинах готового платья. Чистый, но уже немодный воротник белой сорочки был перетянут черным галстуком весьма неброского вида. – Что привело вас? Неужто новый книжный знак решили заказать?

– Меня, Арсений Самсонович, вполне устраивает ваша последняя работа.

– Да? Рад слышать! Откровенно говоря, я тогда постарался на славу. Особенно со шрифтом пришлось повозиться. Зато ваш exlibris – единственный в своем роде. Ни у кого такого нет. Да вы раздевайтесь… Может быть, чайку? Я прикажу, принесут сию секунду.

– Не откажусь, – снимая пальто и шапку, согласился Ардашев.

Приказчик поставил на стол два стакана в тяжелых бронзовых подстаканниках, над которыми струился легкий пар. Тут же появилась сахарница и сухарница, в которой горкой были насыпаны печенья фабрики «Абрикосова».

– Угощайтесь. Как раз перед вашим приходом самовар поспел.

– Я, собственно, к вам, Арсений Самсонович, с одним вопросом: скажите, вы делали антиквару Вию книжный знак? – пробуя горячий чай, осведомился присяжный поверенный.

– А-а! Вот оно что! Вижу, знаменитый Ардашев решил заняться установлением причины суицида Агапия Марковича, не так ли?

– У вас, Арсений Самсонович, поразительные способности к дедукции, – улыбнулся гость. – Еще мало кто об этом происшествии слышал, а вы уже в курсе дела.

– А как же? Городок у нас маленький, новости разлетаются как пуганые сороки с грядок, да и брошюры мистера Конан Дойла почитываем, – хозяин забросил ногу на ногу и добавил серьезно: – Я сделал ему очень приличную работу для самых дорогих книг. У меня остался образец. Показать?

– Был бы весьма признателен.

Сорокодумов поднялся, порылся в рабочем столе и достал шрифтовой знак, выполненный в виде печати, но с длинной деревянной ручкой. Макнув его в губку с чернилами, он поставил штамп на чистом листе, но слегка испачкал большой палец на правой руке.

Взору открылся четкий круг с восьмиконечным мальтийским крестом посередине. А внутри него было написано «Вий А.М.».

– Как вам?

– Изумительно!

– Благодарю вас.

– А почему мальтийский крест?

– Как почему? – удивился Сорокодумов. – Во-первых, это первый почтовый штемпель, которым гасились почтовые марки, а во-вторых – один из масонских символов. Вий-то, как известно, был масоном…

– Да? – Ардашев поднял брови. – А откуда в Ставрополе масоны?

– Господи! – подскочил со стула мастер. – А вы что, ничего не знаете?

– Нет…

– Да тут они на каждом шагу! Их только надо уметь различать.

– Кого? – недоверчиво спросил Ардашев.

– Да вольных каменщиков, конечно!

Арсений Самсонович завел руки за спину, обошел вокруг гостя и, склонившись над его ухом, прошептал:

– Только одна просьба: пусть этот разговор останется между нами.

– Не сомневайтесь.

– Вы обращали внимание на странный герб, расположенный на фасаде «Торгового дома Меснянкиных», что на Николаевском?

– Как-то не удосужился, – честно признался присяжный поверенный и сделал несколько глотков уже остывающего чая.

– А зря! Там, если бы вы посмотрели внимательно, изображен фамильный герб их рода.

– Помилуйте, Арсений Самсонович, Меснянкины ведь купцы, а не дворяне, и потому не могут иметь никаких фамильных гербов.

– Безусловно! Но ведь масонами они могут быть! Вот потому на том же доме есть еще и флюгер в форме чешуйчатого дракона, и корзина с цветами. На самом деле, это «корзина Вакха»…

– Простите, но чешуйчатый дракон, насколько мне известно, символом вольных каменщиков не является, как и «герметическая ваза».

– Зато он принадлежит к символам Великого Делания!

– А при чем здесь алхимия, поиски философского камня и масонство? Зачем вы все сгребли в одну кучу?

– Ну как вы не понимаете?! – мастер разочарованно покачал головой. – Ведь там тайна, и у масонов – тоже тайна!

– Этак, голубчик, мы далеко с вами уйдем, – рассмеялся адвокат. – Ведь при достаточно развитой фантазии можно на каждом канализационном люке отыскивать масонские символы.

– Ну, зачем вы так? – обиделся Сорокодумов. – Доподлинно известно (хоть и точных свидетельств нет), что Ставрополь строили масоны. Вы посмотрите на наш город: Николаевский проспект – этакий позвоночник, а расходящиеся от него в разные стороны улицы – своеобразные кости. Точно так, как в Париже, который тоже планировали масоны… Стало быть, Ставрополь и Париж – близнецы!

– Господи, – Ардашев провел ладонью по лицу, – надо же додуматься до такого?.. А вы, кстати, в Париже-то бывали?

– Нет, пока что не доводилось, – вздохнул Сорокодумов. – Но вы же не будете отрицать, что Суворов, основавший Ставрополь, сам был масоном?

– А почему не Александр Македонский? Давайте уж замахнемся сразу на него! – едко выговорил присяжный поверенный и заключил: – Насколько мне известно, Александр Васильевич в этих местах никогда не бывал. Во всяком случае, точных свидетельств этому нет. Однако соглашусь, что некоторые местные дилетанты-историки с сильно развитым воображением называют великого полководца «крестным отцом» нашего города. Вот ведь вздор какой! Доподлинно известно, что Ставрополь возник как крепость. И первым поселением была казачья станица, а не центральный проспект… А вот признайтесь: наверняка тот самый герб на доме Меснянкиных первоначально вы им и сделали в виде книжного знака, а уж потом он перекочевал на стену их торгового дома, так?

– Ну… не совсем, – замялся Сорокодумов, – я потом там кое-что изменил.

– Ага! Выходит, я прав. Стало быть, самый главный местный масон – вы, Арсений Самсонович Сорокодумов. Вот я и спрашиваю вас, Досточтимого мастера: когда в последний раз вы видели вашего заказчика – Агапия Марковича Вия?

– Что ж это получается, вы меня уже допрашиваете? Значит, вы меня в чем-то подозреваете? – озадачился хозяин мастерской и посерьезнел.


Поцелуй анаконды

– Поверьте, Арсений Самсонович, у меня нет оснований подозревать вас в чем-либо. Мне бы очень хотелось восстановить в точности последние часы жизни антиквара, в особенности учитывая, что в тот день вы с ним встречались. Разве нет?

– Хорошо. Он был у меня вечером, уже перед самым закрытием. Я отдал ему книжный знак, и он ушел.

– И все? Больше вы ни о чем не говорили?

– Нет.

– Жаль, что вы со мною не откровенны. Хуже будет, когда вас вызовут на допрос к судебному следователю, где вы вновь начнете отрицать очевидное.

– Что вы имеете в виду? – Сорокодумов с недоверием посмотрел на Ардашева.

– Ладно, я не хочу терять попусту время, – поднимаясь, выговорил адвокат и снял с вешалки свою одежду.

– Постойте! Ну да… он еще долг карточный мне вернул. Заигрались мы как-то в Коммерческом клубе, а у него с собой денег маловато оказалось, вот он мне расписку и написал…

– И много задолжал?

– Двадцать пять рублей.

– Вот это совсем другое дело, – накидывая пальто, проговорил Ардашев. – Спасибо за чай. Честь имею.

Клим Пантелеевич вышел. На улице шел снег. Он казался таким же невесомым, как и лебяжий пух. Хлопья покрывали землю белой простынею зимы. День еще не закончился, но уже где-то над западной окраиной города постепенно менялся цвет неба: от бело-голубого к синему, расцвеченному багровым закатом. До наступления сумерек оставалось не более часа.

Присяжный поверенный махнул извозчику.

– Куда прикажете, барин?

– К городской больнице, – ответил Клим Пантелеевич и вновь потянулся за коробочкой с надписью «Георг Ландрин».

Лошадка побежала вверх по Николаевскому, потом свернула на Европейскую и, переехав Александровскую улицу, минуя Приказ Общественного призрения и Плотниковский переулок, остановилась. Оставив извозчику пятнадцать копеек, адвокат отворил кованую калитку.

Больница располагалась по соседству с городским садом, именовавшимся еще и Воронцовской рощей, и, точно парк, утопала в березах, вязах и тополях. И даже зимой, покрытые снегом, они все равно радовали глаз. Основное здание, выстроенное из пиленого камня, окнами выходило прямо на Европейскую улицу и имело форму буквы «Г». В нем было несколько отделений. Здесь и помещались недужные. Прямо перед входом блестел темной гладью незамерзающий пруд, на дне которого бил родник. В него впадала небольшая речушка, бежавшая из верхнего пруда городского сада. Так что проблем с водой в больнице не было. На спинках запорошенных снегом лавочек восседали вороны, а на крыше больницы громко кричала сорока.

Неподалеку от главного корпуса виднелись еще три небольших домика. Один из них, выбеленный известью и сложенный из самана, имел весьма неказистый вид. Рядом с ним, примерно всего в сажень высотой, высился уходивший под землю погреб с массивной деревянной дверью и наброшенным увесистым замком, который был не закрыт. Судя по всему, это и была покойницкая. Но пока, слава богу, в «царство смерти» Ардашеву заходить не требовалось, и он направился в приземистую белую хатку. Войдя внутрь, адвокат оказался в небольшой комнатке. В печи потрескивали дрова. За письменным столом сидел человек в белом халате с лысой, как бильярдный шар, головой и пышными усами-метелками. Он что-то писал, но, увидев вошедшего, поднял глаза.

– Здравствуйте. Скажите, а как мне найти прозектора, готовившего заключение о смерти госпожи Ионовой? – осведомился Клим Пантелеевич.

– Я и делал то самое освидетельствование. А вы, позвольте узнать, кто будете?

– Присяжный поверенный Клим Пантелеевич Ардашев.

– Присаживайтесь, – указав на стул, предложил прозектор и отрекомендовался: – Батюшков Сергей Захарович. А что именно вас интересует?

– Точная причина смерти Ионовой.

– Помилуйте, сударь, так я ведь ее подробно изложил. В моем заключении ясно сказано, что в результате астматического приступа наблюдалась правожелудочковая недостаточность сердца, сопровождавшаяся набуханием печени и наличием в бронхах вязкой стекловидной мокроты. Вероятнее всего, exitus letalis[25] наступил по причине наличия status thymico-lympaticus.

– Это что-то связанное с зобом?

– Совершенно верно. У больной увеличился лимфатический аппарат и зобная железа, что явилось признаком, характеризующим нарушение обмена веществ, который и лежит в основе этой аномалии. Однако должен заметить, – он поправил спадавшие с носа очки, – вскрытие таких субъектов не дает достаточных данных о причине смерти, и последняя может быть объяснена только особой лабильностью, свойственной нимфам, конституции, с характерной для нее «сердечной смертью».

– Стало быть, вы вполне уверены в своем заключении?

– Абсолютно. А почему вы меня об этом спрашиваете? – осведомился доктор.

– У господина Ионова возникли некоторые сомнения в отношении вашего заключения, и он просил меня прояснить ситуацию.

– Странный он какой-то! Вы не первый, кто обращается ко мне с этим вопросом. На следующий день после ее смерти сюда прилетел мой коллега Нижегородцев – бывший лечащий врач почившей. Так он покою мне не давал. Все выспрашивал, сомневался. Будто не он, а я ей сигнатуры выписывал и потчевал снадобьями да пилюлями. А буквально час назад заходил полицейский врач и тоже интересовался тем же самым. Говорил, что они собираются вырыть труп и провести повторное комиссионное заключение. Извольте! Кто ж против? Только тут ведь ничего не попишешь. – Батюшков развел руками, – status thymico-lympaticus – вещь малоизученная.

– Благодарю вас за разъяснение, – поднявшись, проговорил Клим Пантелеевич. – Вы мне очень помогли.

– Не за что.

– Честь имею.

– И вам всего хорошего, – кивнул прозектор и вновь уткнулся в записи.

Выйдя из домика, присяжный поверенный достал коробочку ландрина. «Значит, извлечение трупа из могилы состоится завтра, – рассуждал он. – Стало быть, Поляничко меня послушал. Это хорошо. Но если и представить себе, что моя гипотеза подтвердится и Ионову убили, то каким образом я смогу выйти на преступника?.. Да, мои рассуждения скорее похожи на гадания. Так что придется дожидаться завтрашнего дня. К тому же завтра у меня процесс. Надо подготовиться… А все-таки скользкое это понятие «status thymico-lympaticus…».

Извозчика на этот раз Клим Пантелеевич нанимать не стал. До дома оставалось всего два квартала, и он решил прогуляться.

6

– И что мне прикажете делать? – нервно расхаживая по комнате, молвил мужчина средних лет. – Они же все поймут и не сегодня, так завтра придут за мной! Думаете, я буду молчать? Нет! Один я на каторгу не пойду.

– Да не волнуйтесь вы так! Ведь ничего страшного не случилось… Допустим, уличат вас в небрежении, и что с того? Дам я вам денег, переедете в другое место, заживете спокойно, – закуривая папиросу, ответил хозяин дома.

– А если они дознаются про Ионову?

– Не смешите, право слово. Вас же никто не видел.

– А если видел, что тогда? – почти прошептал он и опасливо оглянулся, будто в комнате был кто-то еще.

– Да ничего! Как они докажут, что это ваших рук дело? Отпечатки пальцев на ручке шила никто не проверял.

– Уж это да! Спасибо, что надоумили. Выбросил я его в больничный пруд, – затряс головой усатый господин.

– Вот видите, какой вы молодец! Все предусмотрели. А то, что на этом свете одной развратницей стало меньше, а на том больше, так за это вам спасибо сам господь скажет.

– Разве он может благодарить за душегубство? Нет, милейший, здесь вы ошибаетесь.

– Да хоть сам черт! Какая вам разница! На днях мы сорвем самый большой куш. Оберем местных крезов[26], переждем день-два и ту-ту! Прощай, жалкий провинциальный городишко!

– Вам легко рассуждать… А что я скажу жене? И потом: мы только-только насобирали на дом… И уезжать?

– Во-первых, это я вам дал денег на тот особняк на Воронцовской, что вы присмотрели, а во-вторых, сами думайте, как вам объясняться с вашей благоверной и новой, пришедшей на смену покойной Ионовой, актриской. Разлука с ней, насколько я понимаю, беспокоит вас больше всего. Впрочем, хватит ныть. Найдете себе другую, еще моложе и краше. С вашими будущими деньгами впору содержать приму-балерину Мариинского театра. Слушайте, что я вам скажу: сегодня вам надобно встретиться с уже знакомым вам человеком в типографии. Пусть при вас он наберет вот этот текст. – Хозяин дома вынул отпечатанные на машинке три листа и передал собеседнику. – Первое послание – в одном экземпляре. Привяжите его к камню и бросьте в третье окно слева дома номер одиннадцать, что по Софиевской. Там живет репортер по фамилии Кубанкин. Знаете его?

– Отъявленный мерзавец! Помнится, строчил фельетончики про нашего брата.

– Вот-вот. Он самый. А второй лист нужно размножить на тридцать копий. Отправите их по адресам. Я указал их здесь, на третьей странице. Как только переговорите с наборщиком, тут же попейте с ним чайку и угостите этими вот конфетками. Теперь ни он, ни его ручная типография нам больше не понадобятся. – Он протянул небольшую коробочку. – Желательно, чтобы вас никто не видел. И не оставляйте отпечатки пальцев. Действуйте только в перчатках. Мои бумаги сожгите. Будьте осторожны и внимательны. Вечером я к вам загляну, обсудим дальнейшие планы.

– Вижу, вы хотите, чтобы я опять взял грех на душу? – пробурчал гость.

– Да, но не бескорыстно. Вы получите страховую премию за душевные переживания и муки совести. Тысяча вас устроит?

– Хотелось бы три, – прогнусавил тот.

– Господи, как вы алчны! Сойдемся на полутора. Договорились?

– Все-таки лучше две.

– Что с вами поделаешь! Ладно… Сами понимаете, что у меня нет иного выхода и приходится с вами соглашаться.

– А когда вас ждать?

– Я буду у вас в девять пополудни. Принесу деньги.

– Так поздно?

– Но ведь раньше вы не управитесь. Надеюсь, вы не собираетесь швырять камень в окно этому борзописцу при свете дня?

– Нет, конечно.

– Вот потому-то я и приду к вам в девять. Ступайте.

Но гость остался стоять на месте.

– Что еще? – недоуменно спросил хозяин.

– Я хотел бы получить аванс.

– Послушайте, да вы чертовски беспардонны!

– Дайте хотя бы полторы.

– Нет уж, голубчик, с вас хватит и тысячи.

Хозяин вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с пачкой ассигнаций, перетянутых накрест бечевкой.

– Как видите, упаковка банковская. Можете не пересчитывать.

– Благодарю-с. – Он слегка поклонился. – Все выполню в точности. Не извольте сомневаться. Не прощаюсь. До вечера.

– Выходите от меня незаметно, нас не должны видеть вместе. Это опасно.

– Не беспокойтесь.

Гость отворил дверь, высунул голову и, не увидев прохожих, прошмыгнул на улицу.

7

Те два зимних дня начальник сыскной полиции Ставрополя Ефим Андреевич Поляничко запомнил надолго. Столько событий в иной месяц не случалось, сколько произошло за те суматошные сорок восемь часов.

Часа в три пополудни стало известно, что в страшных муках скончался наборщик типографии Тимофеева (после смерти Ильи Борисовича дело продолжил его брат Николай) Игнат Краюхин. В другой раз он бы, наверное, на этот факт и не обратил бы особого внимания, если бы бедолага не преставился на рабочем месте. А ту типографию Поляничко еще не проверял. Узнав о случившемся, начальник поехал туда самолично.

Проведя осмотр места происшествия, сыщику попался на глаза полулист почтовой бумаги с оттисками текста того самого письма с угрозами, о котором накануне поведал Ардашев.

Как показало проведенное вскоре вскрытие, наборщик отравился цианидом, так же, как и Вий. Его сменщик вроде бы и видел, как Игнат с кем-то разговаривал, но поскольку Краюхин работал в отдельной комнате, то ничего определенного свидетель о незнакомце упомянуть не смог. Сказал только, что выглядел тот как солидный господин. «А что, если наборщик сам отравился?» – мучился сомнениями полицейский. «Ладно бы короля бубнового нашли или другую карту. Так ведь нет ничего. К тому же сосед Вия опознал ювелира, да и Мацлович сам не отрицает, что был у антиквара, правда, настаивает, что никакого чая он с ним не пил. И поверил бы ему, если бы не его отпечатки пальцев на стакане. Да-с, задача. И этот Сорокодумов – тот еще фрукт. И тоже шрифтами пользуется, вернее, вырезает их. Да и ведет себя странно. Все о каких-то масонах болтает… Надобно за ним понаблюдать».

С этими мыслями Ефим Андреевич и направился в полицейское управление. Он заперся в комнате, чтобы обдумать дальнейший план действий. Но уже через пять минут в дверь постучали. Это был Каширин, который принес свежий номер «Северокавказского края», в котором репортер Лаврентий Кубанкин в рубрике «Происшествия» написал следующее: «Вчера вечером, около восьми часов, в мое окно влетел камень, обернутый в бумагу. На листе типографским шрифтом было написано следующее: «Милостивые государи! Извещаем вас, что лица, получившие наши послания, должны в точности выполнить упомянутые в них требования в течение указанного срока. В противном случае в их семьях поселится горе, как это произошло с женой купца Ионова и антикваром Вием. Надеемся на ваше благоразумие. Всемирная Лига Революционной Борьбы за Справедливость». Вот так-то! Думаю, что полиции следовало бы энергичнее заняться этим делом, поскольку в городе уже начинает распространяться паника».

– Только этого мне еще не хватало! – выговорил в сердцах Поляничко. – Завтра они разошлют по городу письма, и это станет известно губернатору. Вот тогда, – он поднял глаза на помощника, – нам точно несдобровать!

– Отыщем, Ефим Андреевич, отыщем. Вот только вскрытие Ионовой завтра проведем, и все станет ясно.

– Дай-то бог, Антон Филаретович, дай-то бог! Уж больно заковыристое это дело. Ладно, утро вечера мудренее. Так что пойдем по домам. А завтра посмотрим.

Сомнения терзали Поляничко всю ночь, ему не спалось. Как назло, заломило ногу, а потом разнылся правый бок. «То ли печень, то ли селезенка? Да кто его знает?» Эти боли последнее время появлялись все чаще и чаще, но главный городской сыщик не жаловал эскулапов и вместо них предпочитал средства местных знахарок да церковные молитвы.

Ефим Андреевич встал, прошлепал босыми ногами на кухню, зачерпнул ковшиком холодной воды из ведра и выпил. Прохлада остудила тело и уняла боль; дышать стало легче, и он вскоре заснул.

А за окном, несмотря на декабрь, стояла ростепель. Снег растаял и превратился в кашу. Вода потекла по дорогам и тротуарам. Такого резкого перепада температуры в Ставрополе не было давно.

Утром пошел дождь, и пришлось брать на службу зонт. А к десяти Ефим Андреевич был уже на Даниловском кладбище.

Кроме Поляничко у недавно вырытой могилы мокло несколько человек: диакон кладбищенской церкви, судебный следователь Леечкин, доктор Нижегородцев и муж почившей. Двое мужиков – один в старом зипуне и заячьей шапке, другой в драной кацавейке и картузе – бойко орудовали лопатами. Еще недавно мерзлая земля превратилась в липкую грязь. Но это лишь верхний слой. А дальше работа шла быстрее.

Наконец, гроб Софьи Ионовой вырыли, погрузили на телегу и, накрыв рогожей, повезли в городскую больницу.

Флориан Антонович тяжело переживал случившееся и часто покашливал, пытаясь побороть выступающие на глазах слезы. Он отказался ехать на извозчике. И место рядом с доктором Нижегородцевым так и осталось свободным. Судебный следователь и начальник сыскного тоже отбыли следом за покойницей. Не застегнув пальто, в мокром котелке, Ионов пошел пешком. Ему хотелось остаться наедине со своими мыслями и еще не утихшим горем. Комья глины липли к подошвам, но он, казалось, этого не замечал, а все шагал и шагал по грязной, расползающейся дороге.

8

Повторное вскрытие делал хирург городской больницы, поскольку прозектор Батюшков куда-то запропастился. Рядом присутствовал доктор Нижегородцев, который то и дело прикрывал нос платком. Поляничко и Леечкин ожидали результатов в коридоре.

– Что ж, господа, – выйдя из прозекторской, произнес Нижегородцев. – Ваши подозрения подтвердились, и мои сомнения оказались вполне обоснованными…

– Ну-ну, не томите, доктор, давайте, рассказывайте, – не утерпел судебный следователь.

– Официальное заключение будет примерно такое: в результате повторного вскрытия не обнаружено изменений, характерных для смерти от приступа бронхиальной астмы. Более того, при исследовании сердца выявлено накопление крови в сердечной сумке, которое привело к прекращению кровообращения и, соответственно, смерти. Причиной остановки сердца явился прокол сердечной мышцы длинным острым предметом (предположительно шилом) в пятом межреберье слева (под левой грудью). След от укола еще остался. Я убежден, что это было сделано во время сна покойной.

– Постойте-постойте, это что ж получается? – Леечкин оторопело оглядел глазами врача. – Выходит, она спала, а злодей прокрался к ней в дом, залез под одеяло, поднял белье, обнажил грудь и вогнал шило? И она так и не проснулась? Разве такое может быть?

– Может, – кивнул Поляничко, – если лечь вместе с ней в постель, подождать пока заснет, а потом произвести укол.

– Адюльтер полагаете? – предположил следователь.

– Несомненно.

– Да-а, – покачал головой Нижегородцев. – Представляю, какой удар будет для Флориана Антоновича.

– Это жизнь, господа, – философски заметил Ефим Андреевич и полез за табакеркой, но получить удовольствие ему в этот раз не дал вопрос судебного следователя, прозвучавший точно удар колокола.

– А все-таки, куда исчез достопочтенный прозектор Батюшков? Где он? Ни вчера, ни сегодня его отыскать не смогли.

– Вы правы: весьма странно, – согласился сыщик и убрал табакерку. – Пойду-ка я к врачебному начальству и еще раз выясню.

– Одну минутку, Ефим Андреевич, – остановил его следователь. – Мыслишка у меня появилась. Давайте-ка ее обмозгуем… До сего момента мы исходили из того, что Мацлович – преступник, поскольку на чайном стакане Вия мы обнаружили его отпечатки пальцев. Бедолага плакал, уверял, что ничего не знает, а про бубнового короля вообще не слыхивал. Вчера появилась газетная заметка. Репортер клянется, что все было именно так, как он и написал в «Северокавказском крае». Однако Мацлович уже вторую ночь проводит в тюремном замке. Так?

– Каюсь, Цезарь Аполлинарьевич, каюсь, виноват-с, – развел руками полицейский. – Я его в участке оставил и поселил в одиночную камеру. Жена ему постель принесла, потчует лучше всякой ресторации. Если так дело пойдет, то подозреваемый растолстеет и в дверь не протиснется. Придется стену разбирать… Жалко мне его стало, вот я и сосвоевольничал. Не выдержит он в тюремном замке и недели… Размазня, одно слово.

– Вот и хорошо, пусть лучше у вас пока посидит. – Следователь покусал губу и продолжил: – А то ведь что получается? Не ювелир, а прямо какой-то любвеобильный боец-экспроприатор: обаятельную даму соблазнил, чтобы затем убить, а потом и антиквара отравил.

– С большой натяжкой можно еще представить, что Наум Яковлевич может кого-то отравить, но вот чтобы покойница согласилась прелюбодействовать с этим старым пнем? Ну как в это поверить? – высказал свои соображения Нижегородцев.

– Что ж это вы, Николай Петрович, так о нас, о стариках, а? – покачал головой сыщик и подкрутил нафиксатуаренные усы. – Думаете, если мне шестой десяток пошел, так все? Пора на свалку?

– Нет-нет, ну что вы, Ефим Андреевич! Это я сугубо применительно к Мацловичу…

– Ладно! Бог с вами! – махнул рукой Поляничко. – Говорите, что хотите, нам, ветхозаветным развалинам, не привыкать… Но с другой стороны, отпустить этого, как вы изволили выразиться, старого пня, мы тоже не имеем права. Улики пока против него, и никто, кроме жены, не может подтвердить, что в тот вечер он был дома. И опознание не в его пользу. По свидетельству господина Лесгафта, Мацлович очень похож на человека, вышедшего в тот вечер из дома Вия. Опять же, и прихрамывает он немного на правую ногу. От этого мы тоже никуда не уйдем… Но! – Он воздел перст к потолку. – Надобно выяснить, куда подевался прозектор. Уж слишком много вопросов у меня к нему накопилось.

– Послушайте, господа, – почти переходя на шепот, заговорил Нижегородцев. – А что если их несколько?

– Кого? – недоверчиво переспросил полицейский.

– Убийц!

– То есть как?

– А так: один заколол Ионову, а другой отравил Вия, а третий камень репортеру в окно бросил. И Мацлович – один из них? А почему бы и нет?

– Резонно! – согласился Леечкин.

– Да ну вас, Николай Петрович! – отмахнулся Поляничко. – Вечно вы с Климом Пантелеевичем все усложняете!.. Покоя от ваших гипотез нету. Лучше я прозектора поищу.

Но покоя в этот день Поляничко обрести не удалось, поскольку прозектор Батюшков исчез, точно в прорубь провалился.

9

– Вот и я говорю, Клим Пантелеевич, не дело, а уравнение с пятью неизвестными. Никакой арифметический учебник Евтушевского не поможет, – потягивая вишневую наливку, сетовал Поляничко. – Слишком много противоречивых фактов. Да тут еще газетенка местная вышла с угрозами. Была бы моя воля, я бы этого тщедушного щелкопера самого на каторгу бы отправил. Только это еще не все беды, что свалились мне на голову. Сегодня стало известно, что негоциант Меснянкин, купец Ерганжиев, хозяин маслобойного завода Ломагин, винокуренный заводчик Федор Демин, господин Бауэр и галантерейщик Айвазян получили анонимные письма с угрозами и требованием незамедлительных денежных переводов в Петербург, до востребования, на имя некой Анны Георгиевны Крыжановской. Допускаю, что писем разошлось много больше, только не все потерпевшие решились к нам прийти. Но даже те, кого я назвал, кроме Петра Степановича Ерганжиева и Айвазяна, все-таки денежки уже перевели и только потом к нам пожаловали. Испугались, грешным делом… И каждый легко расстался с пятью тысячами. Представляете! – Поляничко пожевал губами и добавил: – Понятное дело: большего этот душегуб требовать не может – пять тысяч – максимальная сумма, разрешенная почтовыми правилами к переводу на одного получателя. Так что однодельница этого самого Бубнового короля уже с денежками. И их у нее немало. Мы хоть и отослали телеграмму коллегам, но, как явствует из их ответа, переводы эта Пиковая дама уже получила. Паспорт у нее наверняка поддельный. Уверен, что живет она совсем по другому виду.

– А вы еще раз отошлите ей от какого-нибудь потерпевшего. Вдруг она снова захочет проверить, нет ли нового поступления? Вот тут-то столичные сыщики ее и прихлопнут. Жадность, знаете ли, многих сгубила, – многозначительно заметил адвокат.

– А что? Отличная идея! Как это я сам не догадался, – почесывая нос, пробурчал Ефим Андреевич. – Позволите от вас позвонить в телефон Каширину?

– Конечно.

Дождавшись, пока гость даст указания и закончит разговор, Ардашев спросил:

– А что, прозектор совсем исчез?

– Не поверите: прямо испарился! Жена плачет, причитает; все боится, что он ушел от нее. В больнице его тоже не было. Правда, отыскали мы его любовницу – актриска местного театра, – но и она в неведении.

Адвокат бросил взгляд на напольные часы, поставил рюмку на стол и сказал:

– Сдается мне, я знаю, где Батюшков. Пойдемте, пока не стемнело.

– Куда? – привстав от удивления, вымолвил Поляничко.

– Есть у меня одна гипотеза, и я бы очень хотел ее проверить. Не будем терять время. Скоро вы сами все поймете.

Экипаж стоял неподалеку. Не прошло и десяти минут, как извозчик натянул вожжи у городской больницы. Расплатившись, присяжный поверенный и начальник сыскного отделения направились прямо во двор.

Погода стояла слякотная, такая в этих краях бывает обычно в середине марта, но никак не в декабре.

Пройдя пруд, Ардашев зашагал к покойницкой. Но прямо перед ней разлилась большая лужа. Ее удалось обойти с трудом.

Замок на двери так и не был закрыт. Внутри, у маленького окошка, нашлась фотогеновая лампа. Клим Пантелеевич зажег ее и пошел вниз по ступенькам. Поляничко последовал за ним.

Помещение покойницкой представляло собой одну большую комнату с деревянными столами. На них и лежали усопшие.

Адвокат поморщился и заметил:

– Пахнет, прямо скажем, дурственно.

– Да-с, ничего не поделаешь. Таков запах смерти, – вымолвил Ефим Андреевич, достал табакерку с душистым зельем и приставил к носу.

Клим Пантелеевич поднял несколько простыней и остановился около одного стола.

– Вот и господин прозектор, – вымолвил он и перевернул труп на бок. – Его зарезали. Нож вогнали прямо в спину. Судя по всему, достал до сердца.

– Пресвятая богородица! – перекрестился полицейский. – Он самый и есть.

– Это и неудивительно. Недаром на Востоке говорят: если тебе нужно надежно спрятать камень, то положи его на берегу моря, а горсть песку – посреди бархана. Вот и труп лучше всего скрыть среди трупов.

– Смотрите! Рядом с ним – карты! – воскликнул Ардашев.

– Опять глазетные? – изумился Поляничко.

– Они самые.

– Отпечатков пальцев на них все равно не будет, так что можно полюбопытствовать.

Клим Пантелеевич взял колоду и, пересмотрев, изрек:

– Первый, само собой, бубновый король, последняя – дама пик. Теперь уже не хватает трех карт: на этот раз кроме трефовой дамы и трефового валета отсутствует еще и пиковый.

– Но что это значит?

– Пока никакой аналогии с карточными играми я провести не могу. Скорее всего, злоумышленник через фигуры обозначает людей.

– А как вы полагаете, за что его зарезали?

– Батюшков не только ненужный свидетель, но и – в этом я абсолютно уверен – исполнитель убийства госпожи Ионовой.

– Вы думаете, это он вогнал ей в сердце шило?

– Вне всякого сомнения. Чтобы совершить такое смертоубийство, надобно быть либо хирургом, либо прозектором. Это, я бы сказал, ювелирное мастерство. Ведь под грудью не выступила ни одна капля крови.

– И что теперь?

– Будем ловить Бубнового короля.

– Как? – изумился Поляничко.

– Для начала добудем неопровержимое доказательство присутствия здесь злоумышленника.

– Где?

– Я уверен, оно находится в той самой луже, в которую мы с вами едва не угодили. Но мне понадобится ваша помощь. Не могли бы вы раздобыть некоторое количество сухого гипса в больнице? А я тем временем попробую купить мучное сито. Тут на углу есть «Хлебный лабаз».

– С гипсом проблем не будет. Но зачем вам это?

– Сейчас увидите.

Выйдя из покойницкой, Ардашев устремился к мучной лавке, а полицейский скрылся за дверью приемного покоя. Но не прошло и нескольких минут, как из больницы, в сопровождении младшего ординатора, вышел Поляничко. Врач, видимо, уже извещенный полицейским о трупе прозектора, выглядел взволнованным. В руках он держал небольшое ведерко, доверху наполненное гипсом. Вскоре с мучным ситом появился и присяжный поверенный.

– Что ж, господа, приступим? – спросил Клим Пантелеевич. – Готовы, Ефим Андреевич?

– А что надобно делать?

– Я буду держать над водой сито, а вы сыпьте в него гипс, только понемногу и равномерно, договорились?

– Хорошо.

– Тут, главное, самим в грязь не угодить, ведь там, на дне, – следы. И мы ни в коем случае не должны их повредить.

Двигаясь вдоль кромки лужи и дойдя по краю до самой двери покойницкой, адвокат и сыщик постепенно просеяли весь гипс через сито. Доктор с изумлением следил за этой процедурой.

– И что теперь? – поинтересовался начальник сыскного отделения.

– Подождем немного, гипс под водой должен схватиться, и мы получим слепки следов. По ним, надеюсь, мы отыщем Бубнового короля. Ведь когда он тащил на себе труп Батюшкова, то не мог не угодить в лужу. Вот здесь, – Ардашев указал рукой, – я полагаю, будет след его правой ноги, а там дальше – левой. Еще несколько минут, и можно будет вытаскивать слепки.


Поцелуй анаконды

Поляничко неторопливо извлек табакерку, размял табак и стал забивать нос. Когда процедура уже близилась к концу, он, отвернувшись в противоположную от присяжного поверенного сторону, разразился целой канонадой чихов, от которых едва не вылетели стекла приемного покоя. Вытерев слезы ситцевым платком, Ефим Андреевич затолкал его в карман пальто и осведомился:

– Послушайте, а как вы собираетесь лезть в лужу без калош?

– Собственно, я об этом и не подумал, – признал адвокат.

– Давайте лучше уж я, мои калоши высокие, как-никак товарищества «Треугольник».

– Согласен.

– Начнем?

– Пожалуй.

Поляничко закатал рукава и стал шарить руками в воде. Со стороны могло показаться, что он ловит раков. Однако вскоре он выудил совершенно четкий гипсовый след и передал его Климу Пантелеевичу, который аккуратно положил его на землю. Засим он вынул еще один. Тот был довольно странного круглого вида, похожий на цилиндр, постепенно увеличивавшийся кверху.

– А это что за чертовщина? – недоуменно спросил полицейский.

– Это след от деревянного протеза правой ноги.

– Как это? – сыщик удивленно поднял брови – Вы хотите сказать, что Бубновый король – это отставной штабс-капитан Лесгафт?

– Несомненно, – изрек Ардашев. – До последнего момента я надеялся, что мои подозрения в отношении его были ошибочны, но, к сожалению, они подтвердились. Боюсь, что он успел скрыться. Сообщница наверняка протелеграфировала ему, что деньги получены, и преступник, по моим расчетам, должен уже пуститься в бега. В Ставрополе его больше ничего не держит.

– Вы правы, – кивнул Поляничко. – Надобно торопиться. Но прежде я протелефонирую в полицейское управление…

10

Зима снова взяла свое. Улицы запорошило снегом, и мороз нарисовал на окнах горожан причудливые пальмы неведомых океанских островов.

С момента поимки отставного офицера и освобождения ювелира Мацловича прошло всего два дня. На станции Кавказской Лесгафта задержали жандармы. Сопротивления он не оказал. В его саквояже обнаружили ковш времен Ивана Грозного, а в портмоне – тот самый червонец с номером, указанным в первом письме купцу Ионову. Как говорится, сгубила жадность. В Ставрополь злоумышленника доставили уже люди Поляничко. А его подручная – известная авантюристка баронесса Соттири – все-таки попалась на крючок, заброшенный по совету присяжного поверенного. Ардашев оказался прав: она отправилась на почту. Петербургские сыщики сработали слаженно и быстро: довели «объект» до снятой квартиры и арестовали. Там же под паркетной доской обнаружили и деньги, полученные от ставропольских купцов на поддельный вид. Словом, запутанная уголовная история закончилась вполне ожидаемо: зло было наказано, и преступники томились в узилищах.

В кабинете у адвоката тихо потрескивал камин. Кроме самого хозяина в кожаных креслах утонули двое: доктор Нижегородцев и начальник сыскного отделения. Поляничко нагрянул неожиданно и, едва войдя в переднюю, крикнул, что пришел с гостинцами. Таковыми оказались: бутылка отменного коньяка № 184, полуштоф «Смирновки» и два кулька разнообразных закусок.

Внезапное появление сыщика слегка расстроило доктора Нижегородцева, поскольку пришлось отложить шахматную партию, в которой он уже имел преимущество в целого слона и неплохие шансы для атаки на ферзевом фланге.

– Итак, господа, предлагаю тост: опустошим чарки за еще одно удачно раскрытое Климом Пантелеевичем дело, – подняв наполовину наполненный водкой чайный стакан, изрек полицейский.

– Благодарю вас, Ефим Андреевич. А что это вы из стакана? Взяли бы рюмку. Вот же она, на столе.

– Нет уж, я по старинке. Мне так приятнее. Водка, когда в большом количестве, она мне правый бок греет, и боль уходит. А рюмки… Ими только нос закапывать. Ну их! За здравие-с! – изрек Поляничко и опустошил стакан. Крякнув, он зацепил вилкой соленый груздь и отправил в рот.

– Приходите ко мне, Ефим Андреевич, – закусив шоколадкой, предложил Нижегородцев. – Я вас осмотрю, сигнатурку выпишу…

– Эх, Николай Петрович, дорогой вы мой Гиппократ, – вновь наполняя всем опустевшие рюмки и стакан, начал разглагольствовать полицейский, – сколько господь определил, столько и проживем. Тут уже ничего не попишешь. По врачам ходить, только нервы трепать. Вы ж, не дай господь, обмишуритесь, диагноз ошибочный поставите. И что тогда? А я человек мнительный, к плохим вестям восприимчивый. Могу от страха ненароком и помереть. – Он вздохнул, расправил усы и, глядя на присяжного поверенного, спросил: – Все хотел поинтересоваться, а когда вы заподозрили этого отставного офицера?

– С самого начала. Помните, в комнате у Вия стоял бронзовый подстаканник и на столе лежала чайная ложка? Так вот, его изогнутая вверх ручка смотрела влево, и ложка была с левой стороны. Но Вий-то – не левша. Стало быть, сиживал у него кто-то и по привычке таким манером расположил приборы. Лесгафт же не имел трех пальцев на правой руке: большого, указательного и среднего. Естественно, в основном он пользовался левой рукой. Я об этом подумал, когда он в протоколе у Леечкина ставил подпись. А то, что на стакане покойного обнаружили отпечатки пальцев ювелира, меня не смутило. Ведь он частенько предлагал покупателям попить чаю у себя в мастерской. Вот злоумышленник и воспользовался случаем, чтобы подменить чистый стакан на тот, из которого пил Мацлович. Вероятно, в этот момент хозяин вышел куда-то или отвлекся, тогда стаканы и поменяли местами. Лесгафт и удар нанес в спину прозектора двумя руками. На силу одной левой преступник не надеялся.

– А помешанного на масонах Сорокодумова вы разве не подозревали? – не унимался Поляничко.

– Я допускал такую возможность, но, убедившись, что он правша, из числа подозреваемых исключил.

– Ясно. Про пиковую даму мне ясно, а вот почему первым лежал бубновый король, я так и не догадался, – сокрушался начальник сыскного.

– Я, как и вы, долго не мог понять сей загадки, но потом, рассматривая разные колоды карт, открыл для себя весьма интересную деталь: король бубен – единственная «одноглазая» карта в глазетной колоде, изображенная только в профиль. У бубнового короля правый глаз отсутствует. Все остальные фигуры обычные. А господин Лесгафт тоже ведь правого глаза не имеет. Он потерял его так же, как и пальцы на правой руке, и правую ступню. Видимо, он и решил олицетворять себя с этой неповторимой в своем роде картой.

– Да-с, надо же, какое замысловатое дело, а? Бубновый король! – покачал головой Поляничко. – Узнают лет через сто – не поверят.

– Через сто лет преступников, думаю, вообще не будет, – предположил Нижегородцев. – Жизнь изменится, люди поумнеют, новая техника заполонит мир: геликоптеры, коляски самодвижущиеся, аэропланы… Все будет иначе, не то, что сейчас.

– Сомневаюсь, Николай Петрович, что люди станут другими. Хотя в чем-то вы, безусловно, правы: Ставрополь превратится в огромный город, но человеческая сущность останется прежней. Появятся и новые Пиковые дамы, и новые Бубновые короли. Главное, чтобы их было меньшинство. За это, господа, и выпьем!

Поцелуй анаконды

1

«Без сожаления избавляюсь от «старых друзей» и «родственников», которые, когда им что-то надобно, неожиданно о тебе вспоминают и начинают чего-то вызнавать, выспрашивать (ехидно посмеиваясь: смотрите, мол, писатель нашелся, а ведь никогда не писал!), а потом вдруг просят помощи или теплого приема по приезде в Ставрополь. За последние несколько лет вполне убедился в том, что лучшие друзья – самые близкие члены семьи (включая питомцев) и книги. Рассчитывать и полагаться в этой жизни можно только на самого себя и на тех, кому ты действительно дорог».

Клим Пантелеевич закончил писать, положил на подставку перо и откинулся в кресле. Привычка вести дневник выработалась недавно. Свои чаяния он стал заносить в толстую с золотым срезом тетрадь всего год назад. Странно, но его недавнее увлечение литературой раздражало родственников жены. От прошлогоднего визита киевских гостей и ресторанного ужина перед отъездом остался неприятный привкус. «Будто чернил с мухами напился» – подобрал Ардашев подходящее сравнение и вспомнил, как они усмехались, смотрели на него с недоверием, показывая всем видом, что новоиспеченный присяжный поверенный занялся недостойным его прежнего статуса занятием. Мол, книжонки клепать – удел неудачников, коим в жизни больше не осталось ничего другого. Похожее неудовольствие на их лицах он заметил еще в день приезда, когда они вошли в новый особняк адвоката, стоявший в самом центре города на Николаевском проспекте. «А это отчего? – задавался вопросом Клим Пантелеевич. – Ведь они люди далеко не бедные, так откуда берется эта зависть?» Да, им и в самом деле было чему завидовать: дом Ардашеву достался отличный, и адвокатская практика приносила стабильный доход. А способы защиты клиентов? Они в корне отличались от тех, что издавна практиковали присяжные поверенные. Оправдывать клиентов, отыскивая настоящих преступников, – новый и доселе незнакомый способ ведения дел – в России до него вообще никто не применял. Вот потому-то и писали о его расследованиях не только «Ставропольские губернские ведомости», но и «Московский листок».

Мысли прервал дверной звонок. Варвара побежала в переднюю, и вскоре послышался ее робкий стук в дверь.

– Да-да…

Горничная появилась с маленьким серебряным подносом, на котором лежала визитная карточка посетителя.

– Они просят прощения, что не договорились с вами о визите заранее.

Ардашев взял за край бумажный прямоугольник, прочитал и изрек:

– Хорошо, я приму.

Служанка удалилась, и через несколько секунд на пороге кабинета адвокат увидел высокого человека с бородой и пышными усами, в которых уже пробивалась седина.

Иван Христофорович Констанди человеком в Ставрополе был известным. Именно ему принадлежал недавно выстроенный деревянный цирк у Интендантских складов. Семьи он не имел, но на недостаток женского внимания не жаловался. По городу ходили слухи о его бесконечных похождениях, как с заезжими театральными актрисами, так и с циркачками. Это теперь он был богат и беспечен, а еще лет пятнадцать назад неприметный часовщик и мечтать не мог о жизни на широкую ногу. Надо сказать, что Иван Христофорович всегда с трепетом относился к цирковому искусству. Будучи еще желторотым юнцом, он не пропускал ни одной возможности насладиться волшебным миром чудес, о котором вещали красно-желтые афиши и выкрикивал рыжий зазывала-арлекин с рауса[27] шапито. Однажды, дабы мечта стала реальностью, он напросился в кассиры гастролировавшего в Ставрополе цирка Чинизелли. Такая возможность ему представилась оттого, что штатный кассир занемог и слег в местную больницу. Внеся за себя залог, такое действовало правило, он занял место у окошка и стал продавать билеты. Несколько лет молодой грек разъезжал по просторам необъятной России-матушки, мечтая в глубине души, что когда-нибудь судьба ему улыбнется и он станет владельцем собственного цирка. Ждать пришлось недолго: разорился хозяин одного из балаганов, в котором к тому времени он держал кассу. Бывший часовщик выкупил выставленное на торги имущество и уже на следующий день вновь собрал вместе впавшую в уныние труппу. Так в один день произошло превращение скромного кассира в делового и прижимистого директора цирка, который теперь так и назывался «Цирк Ивана Констанди». Вернувшись в город своего детства, он с большим трудом добился разрешения на постройку деревянного здания в самом центре губернской столицы. По проекту будущее помещение должно было освещаться керосиновыми фонарями, что, по опасению начальника Кубанской инженерной дистанции, могло привести к пожару не только цирка, но и расположенных по соседству Интендантских складов, и потому, согласно распоряжению управы, во время представлений присутствовал пожарный наряд, имевший в своем распоряжении одну трубу и две бочки. Теперь благодаря усилиям Констанди город получил собственный цирк. Отбою от посетителей не было, и разбогатевший владелец купил каменный особняк на Николаевском проспекте, неподалеку от Окружного суда. Образ жизни он вел скрытный и гостей принимал весьма редко, за исключением одиноких особ женского пола, коих не раз примечали в его собственном рессорном экипаже. Сказывали также, что у него жили самые диковинные животные. Кто-то упоминал про страуса-эму, кто-то говорил про удава, а кто-то нашептывал про снежного барса, усаженного на серебряную цепь. Правда, толком никто ничего не видел и подтвердить не мог. С присяжным поверенным Ардашевым Констанди был не знаком и потому, как того требовали правила, послал визитную карточку.

– Прошу, – адвокат указал на кресло, – присаживайтесь.

– Благодарю. Еще раз простите, что вторгся без предупреждения, однако для этого имеются серьезные обстоятельства. Мне кажется, что моя жизнь в опасности.

– В таком случае почему бы вам не обратиться в полицию?

– Не знаю, – замялся он. – Боюсь, они поднимут меня на смех. Ведь никаких письменных угроз я не получал. Дело в том, что вот уже второй день я нахожу на пороге своего дома дохлую крысу.

– Но ведь ее могла принести ваша кошка или собака, – предположил присяжный поверенный.

– Нет, – покачал головой директор цирка. – Их у меня просто нет.

– А соседские коты?

– Могут, конечно, но ведь раньше такого не было. Да и почему ко мне? Откровенно говоря, я теряюсь в догадках. Но, как бы там ни было, это дурной знак. И я серьезно опасаюсь за свою жизнь. Меня мучают кошмары. Вы, Клим Пантелеевич, опытный адвокат, и я надеюсь на ваш совет.

– Я порекомендовал бы вам все-таки сходить в полицию. Возможно, это проделки местных хулиганов. Кроме того, не исключено, что не вы один страдаете от этого безобразия. Быть может, уже кто-то заявил о подобных находках, и у властей на этот счет имеются какие-то соображения.

– Вы правы. Именно так я и поступлю, – согласился визитер и неторопливо полез в карман пиджака, показывая всем видом, что намеревается расплатиться.

– Нет-нет, – остановил его Клим Пантелеевич. – Ничего не надо. Мне совершенно не за что брать с вас деньги.

– Что ж, благодарю! – с видимым удовольствием провещал гость. – Еще раз извиняюсь за беспокойство. Всего доброго!

– Честь имею, – ответил Ардашев и, вызвав горничную, распорядился проводить гостя.

2

Обычно после окончания заседания в Окружном суде Ардашев не отказывал себе в удовольствии прогуляться, в особенности если благоволила погода. Вот и сейчас, выйдя на свежий морозный воздух, присяжный поверенный зашагал вниз по тротуару в сторону Тифлисских ворот. Дворники посыпали дорожку песком, и потому можно было идти, не боясь поскользнуться. Но как раз напротив дома циркового директора Клим Пантелеевич увидел начальника сыскного отделения.

– Здравствуйте, Ефим Андреевич! Что-то стряслось?

– Доброго здоровьица! А вы еще ничего не знаете? – удивился тот.

– Нет, я только что из судебной камеры.

– Преставился наш уважаемый цирковой магнат. Вот ведь как бывает. Жил человек, поживал, забавами разными тешился, змеев при себе держал и – на тебе: питон по имени Жако выполз из стеклянного ящика и задушил хозяина. Во как!

– Вы в этом уверены? – с недоверием спросил присяжный поверенный.

– Абсолютно. На лице у покойного рваные раны от зубов этой мерзопакости, а на туловище – синяки, но сами ребра целы. Как объяснил доктор, это явный признак того, что змея оплела жертву и не дала возможности вздохнуть. В результате в легких не осталось воздуха. Наш эскулап, оказывается, Брема почитывает и потому неплохо разбирается в повадках подобной твари. Оказывается, питон не ломает кости, как все ошибочно полагают, а только душит. Но самое интересное в том, что после того, как этот «червяк» прикончил хозяина, он сам вернулся на свое место. Пришедший сегодня утром слуга Ерофей насторожился сразу, как только заметил, что входная дверь осталась незапертой. Увидев, какое стряслось несчастье, он тотчас же закрыл гада на крючок и оповестил нас. Представляете? Заходим, смотрим, а дракон этот сидит в своем ящике и по сторонам глазеет, будто ничего не случилось. Тьфу, зараза! – Поляничко повернулся к Ардашеву и спросил: – А вы что… мне не верите?

– Да нет, отчего же. Просто странно это. Питоны весьма редко нападают на людей. К тому же третьего дня Констанди был у меня. За свою жизнь опасался. Жаловался, что кто-то на его порог дохлых крыс подкладывает. Я посоветовал ему обратиться в участок. Только он, судя по всему, так туда и не дошел. И вот теперь мертв…

– Эка невидаль – крысы, – хмыкнул полицейский. – Небось кошка натаскала.

– Я ему так и сказал. Но, по его словам, ни кошек, ни собак он не держал. А с улицы это мог сделать кто угодно. Труп на вскрытии? – осведомился Ардашев.

– Нет. А зачем? Тут и так все ясно. Все наши уже разъехались. Я вот один задержался. У покойного в городе родственников нет. Дали телеграмму сестре в Самару. Послезавтра похороны. Питона циркачи обещали забрать, а дом лакей стережет.

– Комнаты осмотреть не позволите? – вопросительно взглянул на полицейского адвокат.

– Сколько угодно, – пожал плечами Поляничко. – Покойник в зале лежит, как живой. Только зря все это… но если хотите, пожалуйста, – он вздохнул и потянул на себя ручку входной двери. Клим Пантелеевич проследовал за ним.

Вошедших встретил невзрачный мужчина с бегающими глазками. Он был невысокого роста, в поддевке, рубахе навыпуск, подпоясанный тонким ремешком, в полосатых брюках и яловых сапогах. «Ни дать ни взять – половой в трактире», – подумал Клим Пантелеевич.

– А ты, Ерофей, пойди-ка погуляй. Не мешай нам. Мы сами тут походим, – распорядился начальник сыскного отделения.

– Не извольте беспокоиться, – слегка поклонившись, пролепетал прислужник и уже собрался исчезнуть, как адвокат остановил его:

– Напротив. Пусть останется. Возможно, у меня появятся к нему вопросы.

– Как хотите, – согласился полицейский.

Миновав переднюю, присяжный поверенный и полицейский вошли в гостиную. Тело, укрытое каким-то цветастым покрывалом, лежало на диване. Невооруженным глазом было заметно, что денег на обустройство только что купленного дома Констанди не пожалел. Обстановка дышала роскошью. Заграничная мебель, хрустальная люстра, персидские ковры, картины в позолоченных рамах и зеленые пальмы в кадках украшали комнату. Рядом с одной из них стоял внушительный террариум с ванной. В ней, полупогрузившись в воду, мирно спал убийца. Он имел яркий, характерный для питонов желто-коричневый с белыми пятнами окрас. Осмотрев его, Ардашев восхищенно воскликнул:

– Ого! Да это настоящий Python reticulatus!

– Чего-чего? – не понял Поляничко.

– Сетчатый питон. Этот экземпляр просто огромен. Думаю, длиной не меньше четырех саженей. Съесть антилопу или обезьяну для него – сущий пустяк.

– Надо же, какая дрянь! – брезгливо выговорил полицейский. – А что же это он хозяина своего не сожрал?

– Человек для него слишком большая добыча. Убить – может, а вот проглотить – нет.

Холоднокровное существо открыло желтые мутные глаза и внимательно посмотрело на присяжного поверенного.

– Он и в самом деле опасен, – не отрывая взгляда от змеи, проговорил адвокат. – А когда его кормили?

– Третьего дня лично-с давал Жакоше живого кролика. С базара принес, – ответил Ерофей. – Иван Христофорович установил правило: два кролика в месяц, в первый и третий понедельник.

Клим Пантелеевич подошел к трупу и снял покрывало. Тело бывшего хозяина цирка было полностью обнажено. На лице и кисти правой руки остались кроваво-синие рваные раны от укусов. Его одежда лежала рядом, на стуле. Склонившись над покойником, адвокат стал внимательно его осматривать, но когда дошел до рук – вынул складную лупу. Затем его заинтересовала сорочка Констанди.

– А позвольте, я отрежу край манжета? – спросил Ардашев у полицейского.

– Не возражаю, – запросто ответил тот. – Но зачем?

– Есть у меня одна мысль. Однако я бы не стал раньше времени ее озвучивать, – вырезая кусок материи перочинным ножом, пояснил адвокат.

– Ах да, простите, я совсем запамятовал ваше правило: не строить никаких предположений до тех пор, пока они не станут очевидными.

– Ну, это не совсем так, – улыбнулся присяжный поверенный. – Без гипотез нельзя обойтись. Главное, не останавливаться на одной, пусть даже самой подходящей. Надо искать новую version до тех пор, пока предположения не подтвердятся. Вот, к примеру, я могу совершенно уверенно сказать, что труп был обнаружен сегодня утром сидящим в кресле перед кофейным столиком, и уже потом вы его перенесли на диван для проведения врачебного осмотра, верно?


Поцелуй анаконды

– Именно, – подтвердил сыщик. – А как вы об этом узнали, если я вам еще этого не говорил?

– Мне довелось встречать питонов в Индии и потому я немного знаком с их повадками. Питон не смог бы так просто обвить и задушить лежащего человека, в особенности бодрствующего. А вот что касается сидящего или стоящего – это другое дело. Да и то при условии, если жертва почти не оказывает сопротивления. Стоит схватить змею под самую голову и укусить, как она сразу запаникует и отпустит. Но в нашем случае этого не произошло. И потому я сделал вывод, что хозяин заснул сидя, поскольку был сильно пьян. И, вероятнее всего, перед ним стояла бутылка коньяку, скорее всего мартелевского.

– Точно! – восхищенно пробормотал лакей. – Так и есть! Стояла проклятая!

– А что ж ты молчал, олух этакий?! – напустился на слугу Поляничко.

– А у меня об ентом никто и не справлялся, – пряча глаза, пробубнил Ерофей. – Перед приездом полиции я решил немного прибрать, ну и…

– Где коньяк?

– Я его того-с…

– Чего «того-с»? – сощурился сыщик.

– Выпил-с… за упокой души-с моего хозяина, в бозе почившего Ивана Христофоровича Констанди. Светлая ему память! – лакей осенил себя крестным знамением. – Хороший был человек, правда вспыльчивый: два раза меня по щекам бил…

– Нет, вы посмотрите, какая наглая рожа! – возмутился Ефим Андреевич. – Вылакал бутылку французского коньяку и еще крестится!

– Там оставалось всего два глотка-с, кошкины слезы, – смиренно глядя в пол, пролепетал слуга.

– А когда ж ты успел, ежели я через несколько минут появился?

– Успел-с, – с видом раскаявшегося грешника вымолвил Ерофей.

– А стаканов? Сколько было стаканов на столе? Помнишь?

– Одна рюмка. Его любимая. Вон, в буфете стоит. Если хочите, могу подать.

– Ладно, – перевел дух Поляничко. – А сам-то из нее пил?

– Нет, что вы-с! Мы не лаптем щи хлебаем-с, – обиделся лакей. – Могем позволить себе и чистую посудину взять, чай, сами потом и вымоем.

– А вас, голубчик, насколько я понимаю, вчера здесь не было, так? – уточнил Ардашев.

– Да-с. Меня хозяин почти никогда на вечер не оставлял. У него в это время всегда шуры-муры с дамочками были. Ох и любил он енто дело-с! Кажный божный день разные мамзельки наведывались. Одна другой краше.

– То есть вы хотите сказать, что второго дня он был здесь не один?

– Спервоначалу я тоже так подумал, – почесывая затылок, взялся рассуждать Ерофей, – но потом, когда ревизовал спальню, убедился, что даже муха на кровати не сидела-с. Вот и получается, что у него второго дня никого и не было здесь. Но в таком разе вопрос имеется: для чего тогда он меня домой отправил? Подозрительный, скажу я вам, фактец, господа!

– Ты посмотри, какой Пинкертон выискался! – процедил сквозь зубы Поляничко и замахнулся. – А вот возьму и арестую тебя за сокрытие сведений или того паче: по подозрению в смертоубийстве хозяина. А что если эту клетку с гадом ползучим ты и открыл, а?

– За что же это вы меня так наказать хочите, ваше-ство? Неужто за хранцуский коньяк? Вижу, что он не только клопами пахнет, но и острогом. Одначе, ваше-ство, вы же сами только что сказали, что во всем ужака виноват… А я, богом клянусь, весь вечер просидел на Хоперской в рюмочной, в «Заведении». Свидетелей уйма. М-мне в тюрьму никак нельзя – нет! – у м-меня шестеро ртов, – прикладывая руки к груди и пятясь к стене, заикался слуга.

– Ну-ну, будет тебе, успокойся, – подобрел Поляничко. – Это я так, на всякий случай, для острастки.

– Премного благодарен, – перевел дух Ерофей и в бессилии опустился на стул, но тут же подскочил и вытащил из-под себя нечто непонятное.

– Что там? Ну-ка дай! – не утерпел Поляничко и забрал находку. – Не пойму, что это, – пробурчал полицейский и протянул предмет Ардашеву.

– О! Это джеттатура, так называемая «счастливая рука» – талисман от дурного глаза. Чаще всего она изготавливается из коралла, но обязательно в виде крошечной руки с вытянутым указательным и безымянным пальцами. Обычно этот амулет носят с собой циркачи.

– Тогда понятно, – успокоился полицейский. – В этом нет ничего удивительного, ведь покойный был директором цирка. – Он повернулся к лакею и спросил: – А раньше ты не видел у него этой штуковины?

– Никогда-с, – покачал тот головой. – А вообще-то Иван Христофорович был охоч до всяких безделушек, особливо срамного свойства.

– А вот за это ему теперь перед самим господом ответ держать придется, – нравоучительно изрек Поляничко. Щелкнув крышкой карманных часов, он сказал: – Ну что, Клим Пантелеевич, насмотрелись на мертвяка? Пойдем?

– Пожалуй. Вы не будете возражать, если джеттатуру я оставлю себе?

– Нет, конечно. Надеюсь, у вас больше нет никаких сомнений в том, что Констанди был задушен удавом? – пряча в жилет серебряный брегет, осведомился начальник сыскного отделения.

– Вы хотели сказать – питоном?

– Да какая разница!

– Большая. Ведь водяной удав (анаконда) обитает в бассейне реки Амазонки, а питон водится в Индии и Северной Африке. Удавы рожают живых детенышей, а питоны откладывают яйца. Однако их объединяет то, что они глухи. Их нельзя приучить к кличке. Считается, что змеи ориентируются и реагируют только на движения тел и запахи. Говорят, у них есть такие нервы, которые помогают им распознать врага или почувствовать появление добычи даже в сплошной темноте.

– Допустим. Но вы же не будете отрицать, что убийцей был именно Жако?

– С этим все ясно: телесные повреждения вполне характерны для увечий, наносимых питоном. Правда, остался один невыясненный момент: кто открыл террариум?

– Знамо дело: он и отворил, – встрял в разговор Ерофей. – Как пить дать – он! Хозяин завсегда, как только за галстук закладывал, так сразу питона выпускал. А один раз Жакоша керосиновую лампу задел и хвост осмолил. После этого он два дня из воды не вылазил. Мы так переживали! Да-с, – задумчиво протянул он и улыбнулся, – Иван Христофорович очень любил со своим подопечным играть.

– Вот и доигрался. – Полицейский нравоучительно повел бровями и направился в переднюю.

Уже выйдя из особняка, Ефим Андреевич вновь обратился к Ардашеву:

– И все-таки, Клим Пантелеевич, я вижу, что вы чем-то недовольны, будто что-то вас гложет, хотя, похоже, вы нашли ответы на все вопросы.

– На все, кроме одного: кто и зачем подбрасывал Констанди убитых крыс?

– Вы меня удивляете, – застегивая пальто, зябко поежился полицейский. – И охота вам заниматься этими мелочами, если причина смерти и без того ясна?

– Да, вы правы. Это мелочь, но иногда за ней скрывается главное.

– Ну хорошо, допустим. И что же вы собираетесь предпринять?

– Для начала пройдусь по четырем ближайшим аптекам и попытаюсь выяснить, кто покупал веронал. А вечером наведаюсь в цирк. Надеюсь, что из-за смерти Констанди сегодняшнее представление не отменят.

– Бросьте вы! – не выдержал Поляничко и поднял воротник. – Вашу мысль я понял, но она ошибочна: снотворное продается без сигнатуры. Любой желающий может его купить. А касательно «счастливой руки» я уже свое мнение высказал. Показания лакея вы слышали. Так что никакого преступления здесь нет. А посему не извольте на меня гневаться, заниматься проверкой ваших гипотез мне недосуг. На мне еще три нераскрытых кражи висит. Желаю здравствовать! – нервно закончил сыщик и зашагал через дорогу.

«И чего это он обиделся? – мысленно вопросил себя присяжный поверенный. – Так расстроился, будто это ему предстоит по аптекам ходить, а не мне… Видно, устал Ефим Андреевич, заработался. А вообще-то сыщик он неплохой. Я бы сказал, самый сметливый из всех, включая судебных следователей».

Клим Пантелеевич достал коробочку монпансье, выудил красную конфетку и положил ее под язык. Широко выбрасывая вперед трость, он зашагал вниз по Николаевскому проспекту, к «Красной аптеке».

3

Цирк Ардашев не любил. Ему всегда было жалко животных, которых мучили дрессировщики. Однажды, еще в пору его зарубежных командировок, он оказался на репетиции в цирке Труцци и наблюдал, какими пытками достигалась способность лошади маршировать под музыку. Ее беспрестанно ударяли сзади шамберьером[28] и, держа под уздцы, секли хлыстом по левой стороне груди. Этим занимались дрессировщик и два берейтора[29]. Взмыленное животное, замученное побоями, поднимало левую ногу, чтобы хоть немного прикрыть место, в которое сыпались удары. После этого бич опускался, но лишь на короткое время. Через минуту истязание продолжалось. Это делалось до тех пор, пока несчастная лошадь не начинала понимать, что ее перестанут сечь, если она поднимет ногу. Такую же процедуру проделывали и с правой стороны. И так каждый день. Позже вместо хлыста использовали цоканье языком, но бич дрессировщик из руки не выпускал. Поэтому трясущаяся от страха лошадка, только завидя хлыст, начинала маршировать. Такая же участь зачастую ожидала и других животных. Их беспрестанно били, заставляя выполнять разнообразные трюки. А еще Ардашева раздражали крикливые, говорящие деревянными голосами рыжие клоуны с искусственными, летящими двумя струйками, слезами. Они сыпали затертыми и часто скабрезными шуточками, над которыми тем не менее до слез смеялся простой народ.

Супруга присяжного поверенного, Вероника Альбертовна, напротив, любила цирк самозабвенно, по-детски. Оттого и сегодняшнее предложение мужа посетить вечернее представление встретила с радостью.

До начала манежной феерии оставалось всего несколько минут. Публика уже заняла не только обитые кумачом ложи, передние ряды и галерку, но и самый верх. Некоторые сидели на ступеньках проходов. Легенды, ходившие о скопидомничестве бывшего директора, похоже, были правдой. Билетов продавали столько, сколько было желающих.

По стенам висели медальоны – круглые щиты с изображением паяцев в средневековых шутовских колпаках. С полукружья рисованных подков щерились морды оскаленных хищников. Ярко горели фонари. Пахло керосином, свежими опилками и навозом. Помещение не отапливалось, и зрители сидели не раздеваясь.

Зазвучали фанфары, и на арену вышел шпрехшталмейстер[30] с брандмайорскими[31] усами. Он был в высоком цилиндре, фраке и ботфортах. Громким, но печальным голосом он провещал:

– Дамы и господа, я с глубоким прискорбием вынужден сообщить, что в результате несчастного случая скончался наш директор – Иван Христофорович Констанди. Прошу всех встать и почтить его уход из жизни минутой молчания.

Зрители поднялись. Послышалось шушуканье, шепот, но затем под куполом цирка повисла гнетущая тишина.

– Прошу садиться! Вся труппа пришла к мнению, что лучшей памятью для Ивана Христофоровича будет не отмена наших выступлений, а их продолжение. И потому я объявляю цирковое представление открытым.

Оркестр заиграл туш.

– Итак, парфорс-наездница Луиза Функ! Антре!

На арене появились три лошади. У шпрехшталмейстера в руках неожиданно возник бич, хлопающий пистолетным выстрелом. Животные носились по манежу, точно бесы. За ними, исполнив два передних сальто-мортале, выскочила наездница в трико и балетной юбочке. В мгновение ока она запрыгнула на спину белой лошади с гуртом[32] и, забравшись на спину, выпрямилась во весь рост. Она то приседала, то поднималась, то поворачивалась боком, то опять становилась прямо. Затем один пируэт, другой… Но, когда лошадь уже галопировала по писте[33], выбежали два пассировщика[34] в камзолах с огромным кольцом, затянутым бумагой. Они вскинули это препятствие прямо перед артисткой, и она, подпрыгнув, пробила его собой, удержавшись на крупе лошади. На последнем круге Луиза Функ сделала стойку на руках и грациозно соскочила на манеж. Публика зааплодировала. Исполнительница поклонилась и, вслед за лошадьми, скрылась за кулисами.

– Балансер Леон Жанто! Работает под самым куполом без страховочной сетки и лонжи[35]. Встречайте! – прокричал ведущий программы.

В зале захлопали, оркестр заиграл какую-то восточную мелодию, свет керосиновых ламп приглушили, и керосиновые рефлекторы из белой жести выхватили из темноты человека с роскошными усами. Красавец в обтягивающем трико взбирался по веревочной лестнице под самый купол. Только вот Ардашеву показалось, что лез он как-то странно. Точнее, его что-то отвлекало. Временами акробат останавливался, чесал то одну ногу, то другую. Когда же он достиг крохотной площадки, барабан забил дробь, и гимнаст, слегка раскачиваясь, пошел по канату с шестом. Но правая рука опять соскальзывала, чтобы потереть бедро. Когда он миновал уже половину пути, его лицо исказила страшная гримаса, артист оступился и, вскрикнув, рухнул вниз. Раздался сухой треск сломанных костей. Публика ахнула, ряды загудели. Зрители партера вскочили с мест.

– О боже! Он разбился! – закричала барышня с галерки и стала биться в истерике. Ее тут же вывели из зала. Послышался детский плач.

На манеж выбежали два шталмейстера. Они подхватили канатоходца и унесли. Некоторые стали покидать представление. Всплакнула и Вероника Альбертовна. Ничего не понимая, она растерянно смотрела то на манеж, то на мужа.

– Не волнуйся, дорогая, цирк есть цирк, и тут всякое случается, – нежно обнимая жену, вымолвил Ардашев.

Тут же на арену выпустили клоуна с таксой. Он громко хохотал, уверяя, что случившееся – трюк, который специально подготовили на потеху легковерным зевакам.

– Леон Жанто жив и здоров, – убеждал арлекин.

Между тем Ардашев, успокоив супругу, пробрался за кулисы. Неподалеку от конюшни сгрудились артисты. Подойдя ближе, адвокат увидел, как один из них тряс за плечи бесчувственное тело акробата, но тот так и не приходил в сознание.

– Ничего-ничего, Леша, ничего, друг мой, – чуть не плача, приговаривал мужчина в золотистом костюме дрессировщика, – ты только не умирай. Вот распарим отруби, приложим к телу, вылечим тебя… Ты же знаешь, как они помогают.

Но канатоходец вздохнул прерывисто, вздрогнул и испустил дух.

– Вот и все, ушел наш Алексей, – тихо вымолвил дрессировщик и перекрестился: – Царствие ему небесное.

– Да что же это! Господи, зачем ты забрал его?! – заламывая руки, заголосила какая-то уже немолодая акробатка.

– Одного понять не могу, почему он упал? Ведь с закрытыми глазами ходил по веревке… Сегодня утром он будто предчувствовал беду, все расстраивался, что оберег потерял, – печально проговорил дрессировщик.

– Господа, примите мои искренние соболезнования, – обратился к циркачам присяжный поверенный. – Простите, что мой вопрос не совсем к месту, но это очень важно. Скажите, а не об этом ли талисмане идет речь? – Он вынул джеттатуру и показал.

– Да, это его «счастливая рука». Откуда она у вас? – с подозрением осведомился друг погибшего.

– Ее нашли в доме покойного директора цирка. И я хотел бы знать, каким образом она там оказалась. Но я не рассчитываю получить точный ответ прямо сейчас. Да я и не тороплюсь. Пока у меня к вам просьба совсем иного характера: не могли бы вы снять или разрезать трико погибшего?

– А это еще зачем? – сверкнув недобрым взглядом, выговорил шпрехшталмейстер. – И вообще, кто вы такой? И что, сударь, вам от нас, собственно, нужно?

– Я присяжный поверенный Окружного суда Ардашев. Мне непонятна причина падения артиста с каната. Вам лучше меня известно, что такие случаи чрезвычайно редки. И вы совершенно правильно заметили, – адвокат посмотрел на дрессировщика, – многие балансеры вообще работают этот трюк с завязанными глазами. А тут почему-то такое несчастье случилось.

– Мы и сами хотели бы это узнать, – пробормотала симпатичная дама, облаченная в индийский наряд.

– Простите. Но мне показалось, что ваш коллега во время выступления испытывал зуд, – продолжал Ардашев. – Чтобы проверить эту загадку, я и попросил вас разрезать или снять его трико.

– Ну, хорошо, – неуверенно вымолвил дрессировщик. – Давайте посмотрим. Ему теперь все равно.

Клим Пантелеевич протянул перочинный нож. Шпрехшталмейстер срезал трико с правого бедра и, не снимая с тела, вывернул его наизнанку. На обратной стороне материи что-то краснело, и кожа на уже мертвых ногах имела ярко-красный оттенок, характерный для раздражения. Ардашев провел пальцем по внутреннему шву, и он окрасился в карминный цвет. На кончике пальца Клим Пантелеевич почувствовал легкое покалывание.

– Видите? – вымолвил адвокат. – Это какой-то состав, вызывающий зуд.

– Это шиповник! – пояснила недавно выступавшая наездница.

– Шиповник? – переспросил присяжный поверенный.

– Да, – кивнул дрессировщик. – Есть такая весьма злая цирковая шутка. Ей уже много лет. Некоторые прокуды берут высушенный шиповник, толкут его в ступке, а потом, пробравшись в уборную какого-нибудь артиста (часто начинающего, который еще не может за себя постоять), насыпают ему в трико этот самодельный порошок. Сразу ничего не почувствуешь. Но уже через несколько минут возникает легкое жжение. А стоит хоть немного вспотеть, как тело охватывает кошмарный зуд. – Он оглядел обступивших его артистов и изрек: – Хотел бы я знать, чьих рук это дело!

– Надеюсь, господа, – уверенно изрек Ардашев, – я смогу назвать вам имя злоумышленника, но несколько позже. Позвольте откланяться.

Присутствующие посмотрели на него с удивлением, но никто не проронил ни слова.

Широко выбрасывая вперед трость, Клим Пантелеевич направился в сторону зала и уже через минуту присоединился к супруге, которая продолжала смотреть очередной номер.

На манеже тем временем вновь появился ведущий.

– А сейчас смертельно опасный трюк: поцелуй анаконды! Встречайте! Проездом из Индии несравненная госпожа Анджали!

Оркестр заиграл индийские мотивы, так хорошо знакомые присяжному поверенному. Восемь лет назад, выполняя особое поручение МИДа, он находился в Индии. Итогом той весьма длительной командировки явилось создание агентурной сети в Британской Ост-Индии (на Цейлоне, в Карачи, Бомбее и Хайдарабаде). Тогда все удалось. Неприятности с англичанами начались уже позже, в Персии…

Вернувшись из облака воспоминаний, отставной коллежский советник вновь переключил внимание на сцену. Та самая «индианка», которую он только что встретил за кулисами, боролась с огромной змеей, обвивавшей ее тонкий стан. Публика нервно охала, но хрупкой дрессировщице все равно удавалось сбросить с себя цепкие кольца смерти. Кульминацией номера был момент, когда под дробь обезумевшего барабанщика она, глядя в глаза рептилии, прикоснулась к ней губами.

– Поцелуй анаконды! – воскликнул усатый распорядитель, и зал зашелся рукоплесканиями.

«А при чем здесь Индия? – мысленно усмехнулся Ардашев. – Хотя в цирке все нацелено на внешний эффект, и никто не обращает внимания на детали… на детали».

Клим Пантелеевич прошептал что-то жене, поднялся и стал быстро пробираться к выходу. Но уже через двадцать минут он вернулся в цирк. Позади него между креслами, извиняясь и спотыкаясь, протискивался Ерофей – лакей покойного Констанди. Он крутил головой во все стороны, точно чибис, и глуповато улыбался, отчего было ясно, что, обхитрив Поляничко, он совсем недавно расправился с бутылкой мартелевского коньяку. Свободное место для Ерофея нашлось всего через два кресла от четы Ардашевых.

А на манеже между тем шло представление. Оно было в самом разгаре. Показывали умного медведя. Действие проходило в огромной клетке, установленной всего за несколько минут. Мишка ходил по пням и даже танцевал краковяк с дрессировщиком. Это был тот самый человек, который еще полчаса назад пытался привести в чувство погибшего балансера. Наконец, Топтыгин умастился на крепкий стул и что-то проревел.

– Сию минуту, ваше косолапое благородие, – угодливо провещал артист и окликнул полового, который тотчас же передал поднос, на котором стояла глиняная бутылка с наклеенной этикеткой. На ней большими буквами было написано: «Водка». Укротитель подошел к косолапому, поставил выпивку на стол и поклонился. Хозяин леса поднял ее двумя лапами и стал пить. И вдруг он отбросил бутыль в сторону и с ревом кинулся на человека. Животное подмяло жертву под себя, впилось в него когтями и вонзило зубы в самое горло.

– Смотрите! Медведь взбесился! – вопила дама с первого ряда.

В клетке раздался сдавленный крик человека и брызнул фонтан крови.

– А-а! – кричал кто-то, – он рвет его на части!

Почти вся публика в страхе подскочила с мест и ринулась к выходу. Возникла паника. Кто-то протискивался между рядами, а кто-то, невзирая на приличия, лез через кресла. Зверь же продолжал таскать человека по манежу. И лишь когда раздался его сдавленный хрип, он бросил обмякшее тело и стал с жадностью лизать кровь.

Служащие метались в растерянности вокруг клетки, тыча в медведя длинным шестом. Но от этого тот еще больше свирепел, не переставая на них кидаться.

– Откройте воду! – крикнул Ардашев пожарному, и тот, размотав кишку, приказал команде качать насос. Ударившая из брандспойта струя напугала хищника, и он забился в самый угол, дав возможность шталмейстерам вынести окровавленное тело укротителя за кулисы. Два служителя, вооруженные вилами и крайцерами[36], вошли внутрь и загнали зверя в приставленный туннель, по которому тот с ревом понесся в другую клетку.

Ерофей вмиг отрезвел. Потрясенный трагедией, он вжался в кресло, боясь двинуться с места.

Вероника Альбертовна расплакалась и закрыла лицо руками.

– Пойдем, дорогая, – увлекая жену в проход, проговорил Ардашев. Уже в фойе он добавил: – Я еще останусь здесь некоторое время. Надобно разобраться со всеми бедами. Злодей зашел слишком далеко: за два дня – три трупа.

– Три-и? – вытирая платочком глаза, всхлипывала по-детски Вероника Альбертовна. – Значит, канатоходец все-таки п-погиб?

– К сожалению. Возьми извозчика и поезжай домой. Я приеду и все тебе расскажу, договорились?

– Хорошо, – согласилась она. – Будь осторожен. Ладно?

– Не волнуйся, милая. – Он поцеловал ее в щеку.

Шурша длинной юбкой, Вероника Альбертовна вышла на улицу.

Клим Пантелеевич вернулся назад как раз тогда, когда один из помощников уже положил в мусорную корзину «водку», которую пил медведь.

– Постойте, любезный! – крикнул адвокат и спустился на манеж. Ничего не объясняя, присяжный поверенный вынул бутыль и заглянул внутрь.

– Я так и знал! – воскликнул адвокат. – Скажите, – он обратился к служащему, – а что обычно дрессировщик давал медведю?

– Как что? – удивился тот, – молоко. А разве там не оно?

– Нет, – покачал головой адвокат. – Вместо молока здесь свежая кровь.

– Какое коварство! – возмутился шталмейстер.

Адвокат окинул взглядом зал. Лакей погибшего Констанди так и сидел, не двигаясь, точно контуженный.

– Ерофей! Очнись! Что с тобой?

Прислужник поднял глаза и вымолвил растерянно:

– Жить страшно…

– Ну вот, раскис, – покачал головой адвокат. – И коньяк не помог. Пойдем, любезный, у нас мало времени.

– А куда? – вставая, робко осведомился тот.

– На конюшню. Там – главная улика.

Ардашев быстрым шагом направился за кулисы. За ним едва поспевал Ерофей.

4

Ефим Андреевич Поляничко торопиться не любил. «Суета – враг порядка» – часто говаривал начальник сыскного отделения Ставрополя. А вот теперь он чуть ли не бежал за шталмейстером, которого послал Ардашев. Ничего толкового тот сообщить не мог, но старый полициант знал, что зря присяжный поверенный беспокоить не будет. «Видать, и правда адвокат что-то накопал. Ладно, посмотрим», – мысленно рассуждал Поляничко, ускоряя шаг. «Это хорошо еще, что я на службе задержался. А ведь уже домой собирался уходить».

Снег падал большими мягкими хлопьями. Впереди маячили интендантские склады. Сразу за ними – новый деревянный цирк. От полицейского управления две минуты ходьбы. Да и то если двигаться не спеша. И вскоре главный сыщик города уже входил в здание с вывеской «Цирк Ивана Констанди». Провожатый повел полицейского на конюшню. Там стоял Ардашев и с кем-то разговаривал. Подойдя ближе, Поляничко узрел Ерофея. Заслышав шаги, присяжный поверенный повернулся, а лакей тут же спрятался за его спину.

– О! Ефим Андреевич! Вы уж простите, но без вас никак не получается. Нужен представитель власти. Сдается мне, что я раскрыл все три убийства.

– Три? – усмехнулся сыщик. – А откуда же столько-то?

– Во время сегодняшнего представления погибли два артиста: балансер и дрессировщик. А про директора цирка вы лучше меня знаете.

– Каширин мне доложил, что погибли двое. Но ведь, насколько мне известно, это были несчастные случаи, ведь так? Да и о Констанди мы вроде бы все уже обговорили. Или вам повезло и вы нашли того самого покупателя веронала и теперь желаете обвинить его в смертоубийстве? – с ноткой сарказма в голосе осведомился Ефим Андреевич.

– Вы правы, отыскал. Но веронал лишь косвенное доказательство. Однако я располагаю и прямыми уликами. Если не возражаете, я познакомлю вас с самой главной из них.

– Ну что ж – усмехнулся в усы полицейский. – Давайте. А душегуб еще не сбежал?

– Нет. Я выставил охрану. Итак: основная улика мирно спит вон в том стеклянном ящике рядом с теплой печкой. Видите? Это обыкновенный сетчатый питон Жако. Ерофей узнал его по обожженному хвосту. А тот, который находится в доме Констанди, на самом деле цирковой сетчатый питон, которого туда принесли, чтобы он задушил директора цирка. Они очень похожи.

– Допустим. Но как он сумел выбраться из клетки?

– А вот на этот вопрос пусть вам ответит злоумышленница.

– Она женщина? – поднял брови сыщик.

– К сожалению. Это Наталья Давыдовна Аграновская, потомственная циркачка, выступающая под псевдонимом «госпожа Анджали». Она и показывает номер «борьбы» с удавом, хотя, это вовсе и не удав, а питон. Но зрителю все равно. Однако давайте наведаемся к ней, а то в одиночестве она, наверное, заскучала.

– Что ж, пойдемте. Признаться, вы заинтриговали старика.

У уборной артистки действительно дежурили двое служащих. Завидев Ардашева и Поляничко, они расступились. Ерофей остался ждать рядом с ними. Клим Пантелеевич постучал в дверь.

– Да-да, войдите, – послышалось из комнаты.

В узкой гримерной комнате на пуфике перед зеркалом сидела очаровательная брюнетка. Она была одета в тальер – синий суконный костюм, состоящий из юбки и жакета. Волосы были убраны назад и заколоты оригинальной брошкой в виде змеи. Неподалеку на небольшой кушетке лежала ее широкополая шляпа. Дама нервно затягивалась папиросой, и тонкая струйка дыма тянулась в открытую форточку. Под зеленым абажуром тускло мерцала керосиновая лампа.

– Итак, господа, что здесь происходит? Почему меня держат взаперти уже две четверти часа? И на каком основании вы, всего лишь присяжный поверенный, – она бросила полный ненависти взгляд в сторону Ардашева, – всем здесь распоряжаетесь? В конце концов, я требую, чтобы появилась полиция, которая оградила бы меня от вашего незаконного вторжения.


Поцелуй анаконды

– Успокойтесь, мадам, – присаживаясь на край кушетки, вмешался Поляничко. – Полиция уже здесь. Я начальник сыска и прибыл сюда, чтобы во всем разобраться. Начнем с того, что вы подозреваетесь в убийстве директора цирка господина Констанди.

– Я? – От удивления она широко открыла глаза. – И с чего это вдруг? Ведь всем известно, что его задушил питон, который выбрался из клетки.

– Позвольте, мадам, я сэкономлю наше общее время и поясню детали. – Ардашев облокотился на дверной косяк и, скрестив на груди руки, продолжил: – Как я выяснил, вы начали выступать в нашем цирке месяц назад. Вы прибыли в Ставрополь по приглашению господина Констанди вместе со своим питоном, которого для пущего страха на представлениях именуют анакондой. Ну, тут деваться некуда, так назвали номер. Но не это важно. Судя по всему, вы сами искали возможность попасть в поле зрения волокиты Констанди и оказаться в Ставрополе. Вами, как я понимаю, прежде всего руководило чувство мести, о причинах возникновения которой мне пока ничего не известно. Итак, вам все удалось: вы приняли его предложение и перебрались в наш город. А дальше принялись за выработку плана. Так, например, посещая дом Ивана Христофоровича и увидев его собственного питона по имени Жако, вы придумали весьма остроумный способ убийства директора. К тому же вам очень помогли сведения о том, что Жако кормят кроликами дважды в месяц: в первый и третий понедельник. Узнали вы и то, что вечерами Констанди отпускает прислугу. И вот тогда у вас созрел очень хитроумный замысел. Вы продумали его до мелочей. Вы начали с того, что заранее перестали кормить своего «удава» не только кроликами, но и крысами, которых вы несколько дней подряд подбрасывали на порог ненавистного вам человека. Делать это было совсем не трудно, так как его особняк стоит на проспекте… Ваша жертва стала нервничать. И уже от этого вы испытывали наслаждение. Но вы жаждали смерти директора и не могли больше ждать. И вот тогда вы приступили к выполнению плана, в котором не последняя роль отводилась двум влюбленным в вас циркачам. А они, судя по всему, были готовы выполнить любое ваше желание. Я имею в виду погибших сегодня артистов: балансера и дрессировщика. Без их помощи вы просто не смогли бы провернуть столь виртуозное преступление. Ведь питон очень тяжелый. И одному человеку его просто не донести. Вам, конечно, понадобился веронал (его вы приобрели в «Красной аптеке»). Оговорюсь сразу, что провизор оказался большим поклонником госпожи Анджали и готов подтвердить, что именно вы покупали у него это снотворное третьего дня. Потом вы достали баночку кроличьего жира…

– Послушайте, господин полицейский, – возмущенно проговорила артистка, – как долго мне слушать все эти бредовые домыслы?

Поляничко пожал плечами.

– Ничего не поделаешь, придется потерпеть.

– Что ж, тогда я продолжу. Итак, перейдем непосредственно к вчерашнему дню. Оказавшись в доме Констанди, вы попросили коньяку. Естественно, хозяин с удовольствием составил вам компанию и сел в кресло за кофейный столик. Улучив момент, вы подсыпали ему в стакан снотворное. Он выпил и отключился. Доза была большая. Вы, вероятно, знали, что веронал прекрасно растворяется в алкоголе и доказать его наличие в организме нетрезвого человека сложно даже при вскрытии. К тому же оно ведь и делается не всегда, а только в подозрительных случаях. Свой стакан вы тщательно вымыли и убрали, оставив только тот, из которого пил ваш ухажер. Допускаю, что и его вы ополоснули новой порцией коньяка, чтобы не оставить следов лекарства. А дальше все было просто: вы отворили дверь, и сообщники едва втащили вашего голодного питона, у которого к тому же началась линька (это я заметил по мутному взгляду его глаз; в это время змеи бывают особенно агрессивны). Сытого Жако усадили в мешок, а «анаконду» – в ящик. Затем вы обильно обмазали правую руку спящего директора цирка кроличьим жиром и, открыв террариум, покинули дом. Но один из ваших спутников случайно обронил джеттатуру – очень популярный среди циркачей талисман. Только это он заметил лишь сегодня, готовясь к выходу на арену. Как только голодный питон, привлекаемый знакомым запахом, вылез из террариума, он тут же обвил руку и, кусая за лицо, оплел туловище Констанди. А потом, так и не наевшись, снова забрался в тот же самый ящик с ванной. Слава богу, что утром он не набросился на Ерофея, который и закрыл дверцу. Замечу, что у спящего в кресле хозяина дома не было ни одного шанса, чтобы остаться в живых. Ни одного. Но и вы, мадам, не могли предусмотреть все детали. Например, вы не знали, что однажды Жако опалил себе хвост, перевернув фотогеновую лампу. Именно отсутствие этого следа у вашего питона, натолкнуло меня на мысль, что произошла подмена змей. Позже Ерофей помог мне в этом удостовериться.

– Послушайте, а как же вы могли выступать с другим питоном? – глядя на Аграновскую, осведомился полицейский. – Это же опасно?

Артистка затушила в пепельнице папиросу, тут же прикурила новую, но не проронила ни слова.

– А в этом, Ефим Андреевич, нет ничего сложного, – вмешался Ардашев. – Для полного контроля над питоном достаточно всего две вещи: обильное кормление и содержание в холоде непосредственно перед представлением. Сытая и замерзшая змея совершенно безвредна. Она ленива и податлива. С ней можно вытворять что угодно. Так что «госпоже Анджали» ничего не угрожало. Прошел бы еще день-два, и «анаконду» снова бы вернули в цирк. Именно на это злоумышленница и рассчитывала.

– А зачем она расправилась со своими помощниками? – спросил Поляничко.

– Думаю, рано или поздно они бы проболтались. Вот этого преступница и боялась. Как видите, она решила разделаться с однодельцами уже на следующий день. Злодейка пробралась в уборную балансера и подсыпала в его трико порошок, изготовленный из растолченного в ступе высушенного шиповника. Вот потому во время исполнения номера канатоходец испытывал неимоверный зуд и в итоге разбился. С укротителем же злоумышленница расправилась иным образом. Она отрубила голову цыпленку, предназначенному для питона, и, собрав всю кровь, наполнила ею бутылку, из которой медведя поили молоком во время представления. Остатки перьев и капли крови я обнаружил на конюшне. Госпожа Аграновская успела это сделать как раз перед выходом дрессировщика. Оказывается, косолапому, чтобы не будить у него хищнические инстинкты, никогда не давали мяса; его кормили только растительной пищей. Понятно, что вкус крови ему был незнаком. А вкусив ее, он испытал возбуждение и пришел в ярость. Могу предположить, что маленькая порция крови лишь раздразнила зверя, и он захотел еще. Результат известен.

– А вот этого вы никогда не сможете доказать, – затушив нервными толчками папиросу, проговорила артистка и, улыбнувшись, добавила: – Господин присяжный поверенный только что занимал нас демонстрацией возможностей своего воображения. Что ж, я тоже попробую в этом поупражняться и расскажу довольно старую и весьма грустную историю, прочитанную мною в одной из книжек. Я так и передам ее вам, как и написал автор, от первого лица.

Случилось это ровно десять лет назад. Тогда моя мать работала в одном из балаганных «зонтов»[37]. Она была гимнасткой. Своего отца я не помню. Стояла поздняя осень. Под рваным брезентовым куполом гулял ветер, но представления не отменялись, потому что в небольшом волжском городе шла ярмарка, и народ хотел зрелищ. Наш новый хозяин (вчерашний кассир) был очень скуп и не платил труппе за выступления почти два месяца, объясняя это тем, что он и так поиздержался, выкупая на торгах цирковой реквизит. Артистам было очень тяжело, многие голодали. Теряла силы и моя мать, которая отдавала мне последнюю еду. И вот однажды, выполняя корд де парель[38] под самым куполом цирка, она сорвалась. Умирая, мамочка успела сказать мне лишь три слова: «Прости меня, доченька». Ее похоронили на незнакомом захолустном кладбище. Шел сильный дождь. Я убежала на конюшню, зарылась в сено и проплакала всю ночь. Мне было страшно и голодно. А утром я увидела, как к ящику с питоном подошел наш новый хозяин. В руках у него была живая курица. Он открыл крышку и бросил птицу своему любимцу. Директор души не чаял в Жако, который, в отличие от нас, никогда не голодал. Представляете?.. И вот тогда я поклялась, что обязательно отомщу этому бессовестному человеку за смерть мамы. Я убежала из его цирка и выступала в других шапито. Надеюсь, вы представляете, чего пришлось натерпеться юной гимнастке и сироте? За меня некому было постоять. В цирке, поверьте, царят самые низменные страсти… Но прошли годы, и я сдержала слово. Что ж до двух приставучих «артюхов»[39], то туда им и дорога. Не прошло и суток, как каждый из них стал домогаться меня, угрожая донести на меня в полицию. Естественно, я понимала, что это пустые слова (ведь тогда они пошли бы на каторгу вместе со мной), но и в покое они бы меня уж точно не оставили. Видит бог, у меня не было иного выхода. Вот и все, господа. История, закончилась.

Она достала новую папиросу и закурила.

В печной трубе завывал ветер. В лампе чуть слышно потрескивал фитиль. Желтое пламя тревожно билось под зеленым колпаком и отражалось в зеркале еле живым огоньком, трепещущим, точно прилетевшая на огонь бабочка.

Ардашев и Поляничко молчали.

Примечания

1

Золотник – русская мера веса, равнялась 4,26 грамма (здесь и далее прим. авт.).

2

Штандглаз (устар.) – аптечное оборудование.

3

Мазу держать (бильярдный жаргон) – делать ставку на того или иного игрока.

4

«Папаша» (бильярдный жаргон) – шар № 15 (прим. авт.).

5

Абриколь – удар битком сначала о борт, а затем в прицельный шар (прим. авт.).

6

Кикс – неудачный удар кием по битку, когда наклейка соскальзывает с шара («осечка»).

7

Два семишника (бильярдный жаргон) – шар № 14.

8

Расписаться (бильярдный жаргон) – эффектно забить последний шар в партии.

9

Раскатать партию (бильярдный жаргон) – закончить партию серией точных ударов, каждый раз выводя свой шар на нужную позицию.

10

Потушить (бильярдный жаргон) – забить в лузу.

11

Туз (бильярдный жаргон) – шар № 1, который при игре в малую русскую пирамиду имеет 11 очков.

12

Жиро (итал., уст.) – перевод векселя, индоссамент, передаточная надпись на векселе.

13

Индоссатор – лицо, на имя которого переводится вексель.

14

«Летучая мышь» – керосиновая лампа, фонарь.

15

Синенькая – банкнота достоинством пять рублей.

16

Зелененькая – банкнота достоинством три рубля.

17

Миттельшпиль (нем.) – середина игры.

18

Ревенант (от фр. Revenant) – призрак, дух.

19

Дивертисмент (от фр. divertissement) – развлечение, увеселение.

20

Реомюр – термометр.

21

До 27 мая 1918 года всех жителей Бакинской и Елисаветпольской губерний, исповедующих магометанство (как шиитов, так и суннитов), в просторечии называли бакинскими татарами или персидскими татарами, независимо от религиозных или языковых различий.

22

Шимоза – взрывчатое вещество в виде плотной мелкозернистой массы, используемой для артиллерийских снарядов (по имени японского изобретателя Шимонозе). В просторечии так часто еще называли и японский снаряд.

23

Фунт – мера веса, равная 32 лотам или 96 золотникам, что составляет 0,409 кг.

24

Peur (фр.) – страх.

25

Еxitus letalis (лат.) – летальный исход.

26

Крез (595–546 гг. до н. э.) – последний царь Лидий (ранее существовавшая страна в Малой Азии). Считается, что именно он первым начал чеканить монету. По этой причине в античном мире Крез слыл баснословным богачом.

27

Раус (нем.) – наружный балкон на балагане.

28

Шамберьер (шамбарьер) – (фр.) – манежный бич.

29

Берейтор (нем.) – помощник дрессировщика, помогает не только на репетиции, но и во время представления.

30

Шпрехшталмейстер (нем.) – инспектор манежа, ведущий представление.

31

Брандмайор (нем.) – начальник пожарной охраны города.

32

Гурта (нем.) – роль подпруги с двумя устойчивыми поручнями по бокам.

33

Писта (фр.) – край манежного настила, не дающий лошади нарушать правильность наклона и темп бега. Перед началом представления шталмейстеры (униформисты) разравнивают и подгребают к краю опилки, формируя писту.

34

Пассировщик (фр.) – ассистент, помощник, как в обычной, так и в конной акробатике, расставляющий препятствия, как для лошади, так и для наездника.

35

Лонжа (фр.) – веревка, которая крепится к поясу акробата; предохраняет от падения (страховка).

36

Крайцер (нем.) – приспособление для чистки клеток хищных зверей в виде длинного металлического прута с прикрепленным к концу поперечным скребком.

37

Зонт (жарг.) – одномачтовый цирк шапито.

38

Корд де парель (фр.) – воздушно-гимнастический снаряд – вертикально натянутый канат под куполом цирка без страховочной сетки.

39

Артюх (жарг.) – то же, что и «цирковой», т. е. артист цирка (прим. авт.).


Купить книгу "Поцелуй анаконды" Любенко Иван

home | my bookshelf | | Поцелуй анаконды |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу