Book: Морской князь



Морской князь

Евгений Таганов

Морской князь

© Евгений Таганов, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Однажды восьмилетние сыновья князя Дарника, играясь, поделили его княжество между собой: старшему сыну досталась Степь, младшему – Лес.

Отцу они решили оставить Реки и Моря. Дарник против такого раздела не возражал. Все его подданные только ахнули, когда узнали, как именно князь-отец распорядился своим жребием.

Первая часть

1

Налаженные торговые пути в Таврических степях – вот чем он, князь Дарник по прозвищу Рыбья Кровь, всегда втайне гордился больше всего. Безопасные наезженные дороги с охраняемыми стоянками-вежами, усмиренные степные разбойники, разнообразие продаваемых вещей, появление необычного облика людей, сведения о дальних странах и прямо на глазах богатеющие придорожные жители. Казалось, еще совсем немного – и любая простолюдинка, заплатив пару дирхемов, погрузится с детьми на наемную повозку и отправится навестить родичей за триста верст от своего дома, думая только о приятности самой поездки.

И вдруг эти его любимые торговые пути нанесли ему самое главное поражение в его победоносной жизни. С востока, со стороны его стольного Новолипова, куда направлялся их княжеский поезд, пришла Черная смерть. Разумеется, она приходила в эти края и раньше, но еще никогда не распространялась с такой силой и яростью. Прежде ее как-то останавливали и задерживали широкие реки, опустошенные войнами территории, укрепленные городища, под страхом смерти не подпускающие к себе незваных путников. Теперь же смертоносный мор летел на запад, юг и север, ничем не останавливаемый. Скоротечность самого мора тоже поражала: за версту еще было видно, как жена ухаживает за лежащим на земле пастухом, а подъехав, видели уже и ее, лежащую рядом с ним, хоть еще и живую, но уже в смертельном бреду, с проступающими на коже черными пятнами.

– В Новолипове все мертвые! – крикнул им один из пеших путников, не приближаясь к их походной колонне.

Дарник по давно усвоенной привычке не верил слишком мрачным вестям: кто-то ведь да непременно выжил!

Поверил в размеры беды, лишь когда увидел гонца, посланного к ним навстречу из Новолипова. Тот тоже не стал приближаться к их поезду, а с полусотни шагов сообщил все последние новости. Чума пришла из Хазарии. Но не напрямую, а обрушилась на Словенский каганат кружным северным путем. Прошла вверх по Итилю до самой Булгарии, а оттуда проникла в северные княжества, в Липов и Корояк, потом по рекам спустилась в Гребень и столицу каганата Айдар, по слухам, добралась и до западных словенских княжеств. В Новолипове действительно умерли не все, а только трое из каждых четырех жителей, а четвертый не справляется хоронить остальных трех. Княгини Зорьки тоже нет в живых.

– Тебя, князь, в городе все проклинают. Говорят, что, если бы не было твоих дорог, чума к нам так быстро не дошла бы.

Оцепенев, выслушивал Дарник все это.

– Что будем делать? – спросил Грива, воевода княжеских гридей. – У тебя два княжича. Спасай хоть их. Через полгода чума сама уйдет.

Разговоры на привале-стоянке вышли весьма горячие. Кто-то хотел возвращаться на Днепр-Славутич в союзную хазарскую орду, кто-то – в свои родные городища и селища, кто-то предлагал уносить ноги в северные леса.

Присутствие духа, казалось, сохранилось только у Корнея, напросившегося с князем в поездку хорунжего тайной службы.

– Нельзя никого отпускать, так они быстрее погибнут, ты это понимаешь, а они – нет. Удержи их, – нашептывал он Дарнику.

Но князь словно не слышал.

Когда дружина и валахские купцы-попутчики разъехались в разные стороны, оказалось, что кроме сыновей с князем остались еще двадцать пять гридей и шесть женщин-мамок – считай, одна ватага.

– Мое самое первое войско было еще меньше, – сказал Дарник им, да, пожалуй, и самому себе в утешение.

– Так на север трогаем или на юг? – нарочито бодро уточнил Корней.

– На юг, – ответил ему, чуть подумав, Рыбья Кровь.

Пять оставшихся повозок-двуколок свернули с дороги и двинулись навстречу полуденному солнцу прямо по степным буграм и колдобинам.

Кажется, ничего не могло быть хуже, чем разом потерять княжество, войско, богатые хоромы с баней и перинами, однако чем больше Дарник размышлял, тем яснее понимал, что может быть и хуже. Схорониться в безлюдном месте и полгода переждать для бывалых походников только на первый взгляд представлялось нетрудным. Одежды, и то летней, по две смены, круп и муки на неделю-полторы, наконечников для стрел вроде много, но охота не поле битвы, где можно после собрать все стрелы, через месяц это железное богатство можно и растратить.

– Чему ты улыбаешься? – с беспокойством поинтересовался Корней, когда они уже достаточно удалились от дороги.

– Смотрю на себя со стороны и думаю, как буду выбираться из этой западни. Самое главное, что все равно как-то выберусь. Вот и гадаю как?

Корней, бывший княжеский шут, затем отважный полусотский и, наконец, хорунжий над всеми войсковыми соглядатаями, всегда обожал с князем подобное зубоскальство, но сейчас глядел хмуро, видимо, мысли об отсутствии должных припасов добрались и до него.

Другое заботило Гриву – воеводу объездной княжеской дружины, от которой теперь осталась четвертая часть.

– Будем придерживаться во всем прежнего порядка?

– Да. А почему ты спрашиваешь?

Воевода замялся.

– Так воевать вроде уже вряд ли придется… Как жить будем? Тоже по военному распорядку?

Что можно было сказать на это?

– Как получится, так и будем.

Восьмилетние княжичи тоже не оставляли отца в покое.

– Может, мама еще жива? – Младший Тур едва не плакал.

– Там есть кому о ней позаботиться, – сердито отвечал Рыбья Кровь, недовольный таким проявлением мальчишеской слабости.

– Неужели и все войско там умерло? – Старшего Смугу, сына Черны, больше интересовали ратные дела. – Как же мы теперь от степняков будем отбиваться?

– Нет больше степняков. Только безлюдная степь кругом, – успокаивал его князь.

В свои двадцать четыре года он ощущал себя бывалым зрелым мужчиной. И причиной тому были не только девять лет походов и сражений. Закладка его нрава произошла еще в раннем детстве, когда долгие зимние месяцы он проводил в лесной землянке в обществе матери-изгоя и сундука со свитками на словенском и ромейском языках. Уже тогда, перебирая в памяти летние игрища с двоюродными братьями из родового селища, он накладывал их на подвиги, вычитанные из свитков, и бесконечно побеждал всё и вся в будущей взрослой жизни. Разумеется, всех подробностей своих будущих схваток с арабами на Крите или с кутигурской ордой в Заитильских степях он в детстве представить себе не мог, но твердо верил, что если о чем-то сильно и неотступно думать, то нужное решение всегда будет найдено.

Сейчас, размышляя о ближайшем будущем, Дарник попытался вспомнить свои ощущения и действия, когда он вел по лесам первый десяток парней для ратной службы. Ну чем, кажется, это отличалось от теперешнего положения? Ан нет, отличалось! Тогда ни у кого из них за спиной не было ничего, кроме унылого лесного существования, из которого всем им хотелось куда-то вырваться и чего-то большого и яркого достичь. А ныне все наоборот. Позади блистательная успешная жизнь, а все, что будет впереди, наверняка будет гораздо хуже. Ну подадутся они через полгода к ромеям или хазарам, чтобы стать их наемниками, но вряд ли кто доверит ему снова большое войско. Можно, конечно, вернуться через те же полгода собирать выжившие остатки своего Гребенско-Липовского княжества? Или к своей прежней союзной хазарской орде, что сбежала из Хазарии от навязанной ей иудейской веры в словенские западные степи и где он совсем недавно был всеми почитаемым визирем? Есть еще далекий лесной Липов, с которого он когда-то начинал. Так ведь роковые слова уже произнесены: «Ты со своими торговыми дорогами виновник этой чумы!» После них вряд ли куда сильно вернешься.

Несмотря на общую озабоченность, первый день движения на юг прошел как обычно и даже ночевка была как всегда: с привычными сменными дозорами, сытной вечерней трапезой и выставленным княжеским шатром. Зато на следующее утро даже до самых простодушных и доверчивых гридей стало доходить, что двадцать пять человек – это даже не объездная княжеская сотня, а через два месяца снег ляжет, и что им тогда делать?

– Ватага начинает беспокоиться, – безошибочно определил по угрюмым лицам гридей Корней. – Им надо сказать хоть что-то ободряющее.

– Когда спросят – скажу, – мрачно бросил князь.

На полуденном привале он, впрочем, заговорил с гридями сам, без всяких к себе обращений:

– Что-то я вижу вокруг себя одни кислые лица. Еще немного – и вы все расплачетесь и к маме запроситесь, – Рыбья Кровь обвел насмешливым взглядом расположившихся вокруг гридей. – Наконец-то судьба послала нам настоящее мужское испытание. Это вам не мечом махать, тут удар надо держать не час и не два, а недели и месяцы.

– Ну и как нам быть дальше? – спросил десятский Лучан, обладатель двух медных фалер за храбрость – поэтому и спрашивал: знал, что у него на это прав больше, чем у воеводы Гривы.

– Построим свое селище и перезимуем.

– А чем строить будем? Мечами и щитами? – Лучан не желал отступать.

– Что есть – тем и будем! – отрезал Дарник.

Слова «Тебя, князь, все проклинают» делали свое черное дело. Прямо осязаемо ощущалось, как теряется прежний порядок: кто-то огрызнулся на замечание Гривы, кто-то крикнул Корнею не вертеться под ногами, кто-то невразумительно ответил на вопрос княжеского оруженосца Свиря. Князя эти вольности пока не касались просто потому, что всем была известна его непобедимость в любых поединках один на один и быстрота, с которой он умел выхватывать из-за пояса свой клевец. Тем не менее все шло к тому, что из княжеской дружины им суждено превратиться действительно в братину вольных бойников, где все решает общий круг.

В конце второго дня встретили большую семью степняков, которые на трех повозках и пяти волокушах перевозили свое имущество, гоня перед собой стадо коров и овец. С ними не стали переговариваться, внимательно посмотрели издали друг на друга и молча разошлись в разные стороны.

В небе появились чайки, предвестники Сурожского моря.

Пока гриди разбивали стан на ночевку, князь с Корнеем и Свирем объехал окрестности. В самом деле морской берег находился всего в трех верстах от их стана. Малый земляной обрыв переходил в широкую полосу камыша, за которым сверкала водная гладь. По прямой до обрыва с повозками было не добраться – всюду имелись глубокие рытвины и овраги. Дно многих из них не проглядывалось из-за буйной растительности. Кроме кустарника здесь можно было различить и толстые прямые стволы могучих ясеней и кленов, что Дарник отметил особо. Он уже определил, что именно ему надо отыскать: непересыхающую степную речушку, впадающую в море. Возле нее и следовало ставить зимнее селище. Не отыскав речки в западном направлении, он со спутниками повернул коней назад, чтобы наутро исследовать восточное направление.

В стане его ожидала изрядная заваруха. Гриди, несмотря на сопротивление Гривы, достали из повозок все имущество и аккуратно разложили рядами на земле, чтобы посмотреть, на что им всем можно рассчитывать. Воевода тревожно смотрел на приближающегося князя, отлично зная, как он не любит подобное самоуправство.

«Вот оно, началось», – подумал Рыбья Кровь.

– Ну и правильно, что все достали, – невозмутимо похвалил он. – Теперь это все не княжеское, а нашей братины вольных бойников. Казначея уже выбрали?

К такой княжеской покладистости походники были совсем не готовы, поэтому в ответ лишь озадаченно переглядывались между собой.

– Я думаю, это дело больше всего подходит нашему писарю, – князь жестом подозвал шестнадцатилетнего гребенца Бажена, самого молодого гридя.

Никто не возражал.

– Бери перо и чистый пергамент и все записывай, – приказал князь Бажену. – Да и все свои торбы тоже вываливайте в общую кучу. Общее – так общее.

Чтобы никого не смущать своим присутствием, Дарник удалился из стана, учить сыновей поединкам на палках. Холодное бешенство против собственных гридей стучало в голове и в сердце. Сразу вспомнил все прежние свои княжеские дружины. Свирепых разбойников-арсов, которых ненавидело все дарникское войско, поэтому и верно держались князя, зная, что он им защита от остальных воинов. Потом их сменили рослые красавцы, своим бравым видом поддерживающие слухи о богатстве и пышности Липовского княжества. Следующий набор в княжескую сотню наполовину состоял из гридей-фалерников, а наполовину из войсковых десятских и вожаков, которых он держал при себе, как будущих воевод, на собственном примере приучая как действовать в той или иной обстановке. Эта же объездная дружина большей частью была составлена из выпускников вожацкой школы, дабы они к своим книжным и строевым знаниям добавили весь размах и широту княжеский владений. Поэтому особо с ними и не строжничал, дабы они больше имели собственного разумения. И вот теперь оставшаяся от этой дружины ватага своим «обсчётом» имущества нанесла ему новый чувствительный укол. Не будь рядом княжичей, он плюнул бы на все, вскочил на коня и ускакал куда глаза глядят, а так вынужден досмотреть все это зрелище до конца.

При возвращении князя с сыновьями в стан Бажен подал ему мелко исписанный свиток.

– Зачем он мне? Держи его у себя, – отказался Дарник.

– Они и княжеский ларец с казной к себе перетащили, – тихо сообщил, опасливо оглядываясь на полог шатра, писарь.

В ларце находились золотые солиды, серебряные дирхемы, наградные фалеры и перстни с драгоценными камнями – то, чем князь в дороге мог награждать своих подданных и полезных чужеземцев.

– Ну перетащили и перетащили, – брезгливо скривил рот Рыбья Кровь, не желая даже вникать в это.

Кроме заветного ларца, гриди перетащили к себе также запас княжеских хмельных медов и ромейских вин. И поздним вечером вся братина изрядно приложилась к ним.

Утром всех разбудил поднятый дозорными переполох. Ночью из стана сбежал десятский Лучан со своей женой ромейкой Евлалией, обучавшей в пути княжичей ромейскому языку и обычаям. С собой беглецы кроме двух верховых коней захватили также две вьючных лошади, нагрузив их мешками с провиантом. Когда стали смотреть, что пропало еще, выяснилось, что похищено и содержимое ларца с княжеской казной. Собравшиеся возле повозки с ларцом гриди галдели и шумели, как потревоженный курятник. Но в княжеский шатер никто не спешил.

– А не приходят, потому что сами виноваты, – сказал Корней, заходя в шатер. – Дозорные разбудили ночью свою смену и пошли спать, а смена просто не пошла сторожить. Вот тебе и братина! Кого казнить будем?

Дарник едва удержался, чтобы не расхохотаться. В шатер ворвался взволнованный Грива:

– Я послал четверых в погоню!

– Очень хорошо. – Князь все еще не спешил выходить наружу.

– Виноватые дозорные ждут твоего приговора.

– Пускай ждут, – равнодушно отвечал Дарник.

Вместе с воеводой, Корнеем и княжичами он вышел из шатра. Столпившиеся неподалеку гриди замолчали и выжидательно смотрели на князя. Рыбья Кровь выпил из ковша воды и подал знак княжичам садиться на подведенных Свирем лошадей. Гриди проводили князя изумленными взглядами.

Не успели они втроем далеко отъехать, как их нагнали Корней и Грива. Корней прямо заходился от смеха:

– В жизни не видел таких глупых рож. Умеешь ты, князь, озадачить людей!

Грива помалкивал, стараясь сам вникнуть в скрытый смысл княжеских поступков. Дарник, как будто ничего не случилось, повел их к морю, а затем вдоль восточной стороны побережья. Версты через две он нашел то, что искал: степную речушку, заключенную в обрывистые каменистые берега. Проехав немного вверх по течению, они увидели на одной из сторон оврага селище тавров, состоящее из пробитых в мягком известняке пещер. Над одним из входных отверстий в скале висела на шесте черная тряпка – селище тоже было покинуто.

– Ты что, думаешь строиться рядом? – с испугом произнес Корней.

– На расстоянии версты любая зараза теряет свою силу, – заявил Дарник, вовсе не уверенный в своем утверждении.

Продвинувшись вверх по течению версты на полторы, они и в самом деле углядели утес, который словно сам просился в качестве подходящего места для поселения.

– А вроде ничего, – одобрил Грива, когда они с князем и княжичами, оставив на Корнея лошадей, вскарабкались по заросшему мелким лесом и кустарником склону наверх. – Вот только лодии по этому мелководью вряд ли пройдут.



Это был существенный недостаток, потому что в мыслях Дарник уже прикидывал пару-тройку лодий, на которых можно торговать и пиратствовать по всему сурожскому побережью богатой Таврики.

– Зато и чужие лодии сюда не сунутся, – ответил он воеводе.

При возвращении в стан Рыбья Кровь по-прежнему сохранял полную невозмутимость. Не сел за трапезу к общему костру, а с Корнеем и сыновьями пошел в шатер, куда Свирь понес им и еду. Не успели все как следует перекусить, как в шатер заглянул Грива:

– Князь, тебя гриди зовут.

– Погоня уже вернулась?

– Еще нет.

– Тогда дождемся, пока вернется. – Дарник чувствовал себя хозяином положения.

Хорошо, что даже в шатре всегда было чем заняться. Полдня Рыбья Кровь то рисовал план будущего селища, то учил сыновей ромейскому и хазарскому языкам, то играл с ними в шахматы-затрикий.

К вечеру погоня вернулась ни с чем, и князь вышел к ватаге для серьезного разговора. Чтобы не выслушивать чужие оправдания, заговорил первым:

– Я так думаю, что не получится у нас тут братина вольных бойников. Поэтому давайте возвращаться к старым добрым войсковым порядкам. Я командую – вы исполняете. Или я беру тех, что готов слушаться, и еду дальше…

Гриди, насупившись, молчали.

– Наказывать за кражу я никого не собираюсь. Но больше краж в нашей ватаге не будет, это точно.

– А что будет? – непроизвольно вырвалось у казначея Бажена.

– Победа и слава – вот что будет! А то, может, кто из вас любит быть несчастным? Я ничего делать не буду, только посмотрю на него. Ну, кто?

Гриди усмехались, оглядываясь друг на друга. Несчастным называться не хотелось никому.

– Вот и ладно, – подытожил князь. – И еще одно. Если кто-нибудь в мое отсутствие не послушается воеводу Гриву, будет тут же повешен вместе со своим напарником.

Это было старое еще липовское правило для наведения жесткой дисциплины: наказывать за провинность не только преступника, но и его вполне невинного напарника-побратима.

– А как быть с напарником Лучана? – вспомнил вдруг Корней. – А ну-ка давай выйди.

Из рядов гридей вперед выступил напарник десятского-фалерника гребенец Витко, на его молодом веснушчатом лице не было ни кровиночки.

Рыбья Кровь ответил не сразу, давая всем возможность как следует прочувствовать важность и смертельную опасность момента.

– Я случайно подслушал, как Лучан говорил тебе вчера, что отныне у него вместо тебя боевым напарником будет его жена Евлалия. Было такое?

Витко тупо смотрел, ничего не понимая.

– Было, было, – толкали его в спину более сообразительные гриди.

– Было, – наконец выдавил он из себя.

– Ну, значит, когда вора поймаем, то повесим его с его новым напарником.

– Обязательно! Точно! На первом дубе! – радостно загалдели гриди, очень довольные ловкой придумкой князя, спасшей жизнь их товарищу.

Похоже, начатый не слишком хорошо день полностью переломился в сторону прежнего безоговорочного командования князя.

2

Вот только вновь обретенное равновесие все равно оставалось весьма шатким, особенно после знакомства Дарника с описью Бажена. Сбежавшие на Новолиповской дороге гриди хорошо проредили имущество объездной сотни. Исчезли почти все крупы и мука, одеяла и наконечники стрел, лопаты, кирки и топоры, все вьючные и запасные лошади, пять из десяти повозок-двуколок. Порядком удивила князя пропажа большинства тяжелых конных доспехов и второго ударного оружия в виде булав и клевцов, хотя позже он сообразил, что любое железо для обмена во время бедствия всегда выгоднее золота и серебра. Значит, какое-то практическое разумение эти вожацкие выпускники все же приобрели рядом с ним. Нетронутыми оказались щиты, пики, лепестковые копья, арбалеты и три повозки с камнеметами. Как бы в насмешку в наличии осталось и пятеро водяных часов – главная подарочная вещь для дорожных веж и крепостных городищ. Теперь разве что раздать их каждой паре ночных дозорных, чтобы они не пересторожили лишний час. Не потревожили гриди-отступники и два десятка дарникских знамен, сундучок с книгами, а также мешок со сладостями и сухофруктами – то, что хранилось в княжеской повозке и в повозке княжичей.

Что и говорить, результат описи оказался еще хуже, чем предполагал Рыбья Кровь. Сильнее всего удручало почти полное исчезновение рабочих инструментов: лопат, кирок, ломов, топоров. Как без них строить зимнее прибежище? И как убедить гридей, что не все так плохо, как кажется? Необходимо было, прежде чем вести их на облюбованный утес, сделать какое-то сильное действие, чтобы походники немного взбодрились и обрели былую уверенность и в своем князе, и в самих себе.

И, хорошенько поразмыслив, Дарник первый раз в жизни решил заняться колдовством. Про него и раньше говорили, что он воевода-колдун, раз побеждает в самых безнадежных ситуациях, почему бы сейчас как можно выгоднее это не использовать. Предоставив гридям до конца дня никуда не двигаться: помойтесь, обстирайтесь, залатайте дыры в повозках и сапогах, – князь занялся своими приготовлениями: отказался от принесенной еды, пил только воду, рисовал на земле какие-то знаки и фигуры, подбрасывал в воздух птичий пух, чтобы определить направление переменчивого ветерка. Гриди лишь косились на него, не решаясь ничего спрашивать.

– Мне надо к своим богам обратиться, – сказал он под вечер Гриве так, чтобы это услышали и другие походники. – Никто за мной не смеет следить и подсматривать!

Взяв у трубача бубен, из костра ведро золы, а из собственных вещей узелок с ромейским горючим порошком, он в сумерках отправился прочь от стана.

Отойдя шагов на четыреста, выбрал пологую лощину и разложил в ней небольшой костерок. Когда разгорелось устойчивое пламя, Дарник разделся по пояс, обмазал себя золой и с бубном принялся выплясывать вокруг костра колдовской танец – некую смесь из плясок горцев Крита и кочевников-ирхонов. Иногда падал на колени и припадал головой почти в самое пламя, иногда швырял в костер горсть золы. Попробовал даже что-то гортанное запевать и едва не захлебнулся собственным смехом. Старался не просто так – знал, что половина, если не вся ватага, наблюдает за ним из темноты. Чтобы усилить интерес зрителей, трижды менял быстроту танца. Наконец, в самом конце предоставил дать ответ богу огня: бросил вместо золы в костер ромейский порошок, который произвел сильный взрыв-вспышку, после чего князь распростерся на земле лицом вниз.

При возвращении в стан он то здесь, то там слышал в темноте бег многих ног – это спешили к своим палаткам зрители.

– Ну что? – спросил возле шатра Грива. Из-за его плеча выглядывал Корней.

Дарник не удостоил их ни словом, ни взглядом, показывая, что он все еще во власти потусторонних сил.

Утром с тем же немым вопросом смотрели на князя все походники. Дарник и им ничего не объяснял, просто действовал собранно и целеустремленно, одним этим давая понять, что получил от своих богов верный знак. Приказав складывать палатки, он, захватив двух гридей с двуколкой, отправился прокладывать для повозок путь к утесу. С этим пришлось повозиться достаточно долго, вновь и вновь объезжая всевозможные препятствия. В полдень их догнал гонец, посланный Гривой:

– Прибыли ходоки из придорожной вежи, – сообщил он. – Тебя, князь, хотят видеть.

Оставив двуколку возле утеса, Рыбья Кровь поскакал с гонцом к стану.

Пятеро всадников с двумя вьючными лошадьми расположились в сотне шагов от их палаток и повозок и оттуда вели переговоры с княжеской ватагой.

– Ну ты и колдун! – восхищенно встретил князя Корней. В глазах других гридей читалась та же уверенность в вернувшейся удачливости их предводителя.

Придорожная вежа служила в качестве охраняемой стоянки для походного дарникского войска и торговых караванов. Такие вежи Рыбья Кровь опробовал еще в лесах Липовского княжества. Она обычно состояла из деревянной двух-трехъярусной башни, обложенной иногда камнем, при башне дом-гридница, конюшня, хозяйственные постройки. Все это обносилось валом и частоколом. Гарнизон: две-три ватаги – сорок – шестьдесят гридей, часто с женами и наложницами. Рядом с вежой располагалась сама огражденная жердевым забором стоянка, куда вкатывались торговые и военные повозки проходящих мимо караванов и войск. Со временем возле такой вежи вырастало селище, а то и большое городище.

Вежу Смоль построили год назад. Ее гарнизон составили две ватаги: хазарская и словенская, набранные из необстрелянных ополченцев. Возглавлял ее опытный липовский гридь-полусотский. При первых известиях о Черной смерти он выехал на разведку. Не устерегся и заглянул в одно из зимовий степняков. После чего, вернувшись к Смоли, издали отдал воинам подробные распоряжения и уехал умирать прочь от вежи. Два вожака ватаг пребывали в растерянности и нерешительности, чуть погодя хазары собрались и всей ватагой двинулись на запад к своей орде. Оставшихся словенцев возглавила жена полусотского Видана.

В точном соответствии с распоряжениями мужа она затворила ворота вежи и упредительными выстрелами из крепостных камнеметов отгоняла всех, кто пытался приблизиться к Смоли. Запасов провианта у них было предостаточно, поэтому две недели сидели не высовывая никуда носа. Потом некий путник прокричал им про князя, свернувшего неподалеку со своей дружиной с Новолиповской дороги на юг. Вот и снарядилась Видана с четырьмя гридями на поиски верховного военачальника, дабы узнать, что ей и ее гарнизону делать дальше.

Дарник не уточнял, сколько именно провианта имеется в веже, знал, что его всегда там с запасом. Кроме того, обязательно есть кузня, любой инвентарь для починки ратных доспехов и семена для небольшого крепостного огорода. Было даже слегка досадно, что помощь смольцев подоспела столь рано, а не тогда, когда все у них дошло бы до крайнего голода и отчаяния.

– Может, нам самим стоит перебраться к веже и возле нее строить большое селище? – высказался Грива.

Предложение было весьма здравым, но раз боги «велели» князю двигаться на утес, то переиначивать было уже не с руки.

– Ну да, и будем пугливо отгонять от себя всех проезжих! – возразил Корней, легко предугадывая в данном случае мнение князя.

Действительно: какой прок сидеть, закрывшись, на виду у всех?

– Будем их самих вывозить к нам сюда, – решил Рыбья Кровь.

Прокричали приказ князя Видане. После небольшой заминки оттуда последовала просьба дать им повозки, так как на двух повозках и вьючных лошадях, что есть в Смоли, всего за один раз не перевезешь.

Четыре двуколки освободили от вещей, и Корней с четырьмя гридями отправился вместе со смольцами.

Нечего и говорить, какое радостное и бодрое впечатление произвело это событие на княжескую ватагу. Ни у кого не оставалось сомнений, что именно высшие силы даровали Дарнику столь нужную и своевременную поддержку. Каждый работал теперь будто за троих.

Переезд на утес, разбивка там нового стана, разделение на два постоянных десятка, которые по очереди то долбили каменистую землю, то собирали хворост и заготавливали сено, – все проходило без малейших возражений. Оставалось лишь маленькое опасение, что с ватагой смольцев может что-то не получиться.

Миновали шесть дней, и прискакавший дальний дозорный сообщил, что приближается большая походная колонна во главе с Корнеем. Ее встречать никто не вышел – соблюдали прежнюю осторожность. По приказу князя смольцев на неделю расположили станом у подножия утеса в стороне от двух основных троп, ведущих наверх. Но никому не запрещалось подходить к своим спасителям на восемьдесят – сто шагов и вволю перекрикиваться.

С особым удовольствием смотрели походники на небольшое стадо коров, овец и свиней, прибывшее со смольскими ополченцами. Вот это уже что-то надежное, осязаемое, с чем можно начинать самостоятельную жизнь! Еще более жадными глазами взирали княжеские гриди на появление со смольцами восьми молодых женщин.

Во время любого дальнего похода Рыбья Кровь всегда старался иметь в своей дружине нескольких молодок просто потому, что не любил долго видеть вокруг себя одни мужские лица. Вот и сопровождали объездную княжескую сотню десятка полтора мамок: поварих и прачек – жен или наложниц кого-либо из гридей. Другие воины их постельному счастью не слишком завидовали – во встречных городищах и селищах имелось немало молодых вдов или просто веселых девок для воинского развлечения, поэтому всегда был шанс на приятное мужское похождение. По-иному обстояло теперь, когда все внезапно осознали, что полгода с этим у них точно будет большая нехватка. И уже начинали поглядывать на оставшихся пятерых жен своих соратников, оставшихся в княжеской ватаге, налитыми кровью глазами.

Поэтому восемь смолек (две из которых, правда, были на последних месяцах беременности) явились для гридей настоящим подарком судьбы. Смольские молодки, если и были в этом смысле чуть сдержанней, то самую малость. Собственные мужья от долгого сожительства давно утратили для них большой интерес, и теперь каждая с тайным вниманием рассматривала издали возможных ухажеров.

В VIII веке нравы в черноморских степях не отличались большой строгостью. Для кочевых хазар уложить в постель с гостем-иноземцем свою жену вообще было в порядке вещей. Считалось, что чужая кровь отважного, крепкого здоровьем путника, влившаяся в их род, может пойти только на пользу. Жен степных словен никто к такому не понуждал – они сами вольны были делать свой выбор. Более того, до появления у них одного, двух, а то и трех детей эти словенки сами себя считали полумужними и легко могли уйти к тому, кто готов был о них лучше позаботиться. Конечно, не все мужчины смотрели на это сквозь пальцы, порой дело доходило и до кровопускания нерадивым женам. Но там, где смелых, сильных парней было в несколько раз больше женщин, ревнивцев стремились успокаивать всем «обчеством» – мол, настоящему молодцу никакая жена изменять не будет, а если не молодец, то сиди и не рыпайся.

Вот и простояли неделю две ватаги, не сливаясь в одно целое и в то же время почти все высмотрев и выведав о возможных новых избранницах и избранниках.

– Смотри как бы до смертоубийства дело не дошло, – счел нужным предупредить князя Корней.

И действительно, едва прошли после объединения первые братские объятия и восторги от прибытия навезенных припасов, как уже самые нетерпеливые гриди стали делить между собой новых молодок, не обращая внимания на их мужей.

Гриди объездной дружины представляли собой отборных воинов, все ростом никак не ниже 8 вершков (178 см), что на фоне средне– и низкорослых смольцев особенно бросалось в глаза. Все грамотные, много где побывавшие, готовые через год-два стать сотскими и хорунжими, они даже на войсковых бывалых бойников смотрели сверху вниз, а чего уж говорить об ополченцах из крепостных гарнизонов.

Разумеется, столь бесцеремонное отношение не могло не вызвать сопротивления. Шестеро мужей-смольцев затравленно оглядывались вокруг, сжимая рукоятки ножей и кинжалов. Дарник попытался навести порядок сначала словом, а потом при первой стычке, схватив лепестковое копье, огрел его древком двоих или троих чересчур горячих молодцов.

– Да мы что? Да мы ничего? – оправдывались гриди. – Это наше законное право: добыть себе жену в честном поединке. Пускай, если хотят, берут оружие и выходят на бой, хоть на мечах, хоть на кулаках, хоть на чем угодно!

Все, замолчав, ждали, как рассудит князь, – уж больно неравными выглядели эти предложенные поединки между великанами и коротышками. Но у Дарника имелся заготовленный на это ответ:

– Ну что ж, поединок так поединок. Вот только как уравнять ваши силы?

– А прикажи нам биться одной рукой, мы и одной рукой управимся с ними, – гридь-айдарец Твердята знал, о чем говорил. Глядя на его руки толщиной с ногу любого из смольцев, мало кто сомневался, что он сумеет с каждым из них управиться и одной правой или левой.

– Я думаю, нужно выбрать такой поединок, в котором никто никогда не участвовал, – продолжал рассуждать князь. – И чтобы в нем нельзя было покалечить друг друга… Я объявляю кутигурский бой.

Все полсотни воинов удивленно переглядывались между собой – никто никогда не слышал про такой бой. Дарник приказал подать короткую веревку, а гридю, затеявшему драку, раздеться по пояс и снять сапоги. После чего ему связали за спиной руки. То же сделали и с мужем смольки, на которую положил глаз гридь. По указанию князя на земле прочертили круг сечением пять сажен.

– Итак, будете наносить друг другу удары ногами, коленями и плечами. Можно делать подножки, перекатываться по земле и толкаться. Нельзя бить в пах, кусаться, бить головой и падать на противника всем весом, – Дарник постарался предусмотреть любые возможные ситуации в этом, им выдуманном, кутигурском бою. – Побеждает тот, кто первый вытолкнет или выкатит противника за пределы круга. Кто нарушит правила, тоже считается проигравшим.



Два поединщика под смех и ободряющие крики зрителей вышли в центр круга и озадаченно уставились друг на друга, усиленно повторяя про себя, что им можно, а чего нельзя. Свирь подал сигнал, и гридь первым выбросил вперед ногу, целясь смольцу в живот. Тот увернулся и отвесил круговой ножной «подзатыльник» по бедру гридя. Собравшиеся приветствовали его удар взрывом хохота, после чего смех не замирал уже ни на секунду. Гридь пошел на малыша всей массой и почти протащил его на груди до самой черты, но смолец в последний момент вывернулся, и верзила-гридь едва сам не выскочил за границу круга. Так они и толкались с переменным успехом, никому не удавалось достичь явного превосходства.

Князь приказал принести водяные часы и засечь время поединка. Назначенный срок быстро истек, а бойцы все еще пыхтели в центре круга.

– Нет победы нового жениха, значит, жена остается с мужем, – вынес решение Дарник, и все вынуждены были согласиться, что оно самое справедливое и верное.

Забава пришлась по вкусу не только зрителям, но даже смольцам-мужьям. Они видели, что сила и опытность гридей в данном случае мало что значат и можно если не победить их, то хотя бы остаться в круге до конца поединка.

Как «женихи» не старались, ими в этот вечер отвоевана была лишь одна смолька, два поединка закончились вничью, а в двух, к восторгу смольцев, победили мужья-малыши. На двух беременных смолек никто пока не покушался.

Айдарец Твердята был в княжеской сотне лучшим кулачным бойцом, но, посмотрев первые поединки, предпочел сам не участвовать в этом «хохотании». Зато под конец вспомнил про восьмую, тем более безмужнюю, смольку:

– А мне Видана по нраву. С кем мне за нее биться прикажешь, княже? Только прошу тебя, не со связанными руками.

Вдова смольского полусотского умоляюще посмотрела на князя.

– Наверно, у вас, в Айдаре, привыкли при ухаживании за молодкой разбить две-три неповинные головы, а в нашем княжестве принято просто ухаживать за ней. И постарайся это сделать без своих знаменитых кулаков.

Вместо того чтобы удовлетвориться словами князя, Твердята подскочил к Видане и выкрикнул, указывая на нее:

– Если кто-то осмелится встать между мной и ею, тот станет моим кровным врагом на всю жизнь!

Ну крикнул и крикнул. Рыбья Кровь пропустил это мимо ушей, но на смольцев вызов могучего воина произвел самое неприятное впечатление. Да и вообще, несмотря на благополучный исход первого столкновения между двумя частями своего пополнившегося войска, Дарник не исключал новых столкновений, поэтому приказал разместиться шести женатым смольцам вместе с Виданой отдельным табором на пригнанных ими повозках. Повозки загнали на дальнюю оконечность утеса и выставили для охраны дозор из неженатых смольцев с цепными псами, тоже привезенными из вежи.

Казалось, этот бесконечный, полный событиями и переживаниями день воссоединения в конце концов все же закончится. Но нет, среди ночи Дарника разбудил тревожный шорох. Рука тут же схватилась за кинжал, а слух, зрение и обоняние напряглись, чтобы определить природу опасности. В ноздри пахнуло женским запахом.

– Это я, Видана, – прошептал голос. – Твердята подкормил собак и влез в мою повозку. Можно я в твоем шатре переночую?

– Ну ночуй. – Дарник достал из-под себя запасное одеяло и протянул вдове полусотского. Короткое прикосновение мягкой женской руки заставило его вздрогнуть. Он прислушался. Рядом тихо сопели сыновья, снаружи у входа раздавалось легкое похрапывание оруженосца Свиря, чуть повозившись, затихла и Видана.

Сон был основательно перебит. Полежав неподвижно с полчаса, князь протянул в сторону руку. Пальцы коснулись одеяла Виданы, и в тот же миг их утвердительно сжала горячая женская ладонь…

3

Рано утром Видана, крадучись, покинула княжеский шатер. А Дарник лежал и думал, как ему быть с ней дальше. В Новолипове подобное ночное происшествие ничуть бы не смутило его – одной наложницей больше, одной меньше. Даже перетерпел бы тихую, хоть и весьма ядовитую ревность Зорьки. Здесь же все выглядело по-иному. Чего проще заявить: мне тоже, молодому, нужны женские ласки, поэтому Видана отныне моя, и только моя, наложница? Никто, даже тот же Твердята, и полслова не скажет. Но, достигнув временного удовольствия, он сам себе подложит большую свинью на будущее. Во-первых, рядом восьмилетние княжичи, которые уже сейчас чувствуют себя полноправными князьями с тысячами подданных, – как им объяснить, что какая-то случайная девка заняла место княгини Зорьки? Во-вторых, наложницы хороши, когда их несколько, тогда они только о том и думают, кто из них первая полюбовница, в единственном же виде любая из них тотчас начинает себя чувствовать полновесной супружницей. А ведь даже Зорька не была его законной женой. Привезя из Липова три года назад его сыновей, она просто стала жить в его княжеских хоромах и благодаря своему покладистому характеру и как мать княжича Тура быстро превратилась для его новолиповских подданных в «княгиню Зорьку», хотя все знали, что на севере, в Липовее, продолжает хозяйничать его настоящая жена из наследственных князей – княжна Всеслава. Размениваться же на вдову простого полусотского было как-то уж совсем не с руки. Ну а в третьих, в самых главных, она просто ему не нравилась сама по себе.

Еще накануне Корней доложил о Видане все подробности. В свои двадцати шесть лет она сменила уже трех мужей, дважды рожала, но оба ребенка не дожили и до месяца, последний муж даже несколько раз поколачивал ее за то, что она лезла в его войсковые дела. Среднего роста, крепко сбитая, с задорным курносым носом и беспокойными настороженными глазами, она именно на наложницу Твердяты и выглядела. Но просто так дать ей от ворот поворот тоже было не совсем прилично. Ведь именно ей Дарник со всеми гридями был теперь кругом обязан. Да и руку его ночью никто не заставлял к ней тянуть, сам сподобился.

Явившийся с привычным утренним докладом Корней добавил новую порцию дегтя в сладкий ночной мед. Твердята и в самом деле пытался проникнуть в повозку Виданы, но дозорные-смольцы со своими цепными псами общими усилиями сумели отбиться от него. Дарника одновременно и разозлила, и восхитила ложь ночной обольстительницы. Это же надо: действовать решила сразу и вдруг, чтобы он просто ничего не успел сообразить о нежелательных для себя как князя последствиях.

Разумеется, ночное похождение Виданы не осталось незамеченным в утесном стане, и Рыбья Кровь беспрестанно ловил на себе пытливые взгляды как воинов, так и женщин. Единственный, кто нарочито не смотрел на князя, был Твердята. Видана тоже держалась особняком, но при этом ухитрялась ему совсем по-девчоночьи строить издали глазки, что тоже не ускользало от внимания окружающих. Ну что ж, ты свое за это получишь, зло решил Дарник.

Сразу после утренней трапезы он, не давая никому расходиться, занялся распределением обязанностей.

– Что же ты позволил Видане командовать вами, мужами, как малыми детьми? – обратился он к вожаку смольцев Дулею.

– Да она сама… Она и раньше… Я в веже за главного остался, когда она поехала… – неловко мямлил тот.

– Он не виноват. Я сама стала распоряжаться. Он хороший вожак, – вступилась за Дулея Видана.

– Ты это говоришь сейчас как воевода или как просто вдова полусотского? – холодно спросил князь.

– Я даже не знаю. А какая тут разница?

– Если ты меня перебила как воевода, то тебя сейчас разденут и привяжут на сутки к позорному столбу. Если как вдова, то впредь будешь молчать, пока тебя не спросят.

Лицо Виданы пошло пятнами от обиды, пару раз она открывала было рот, но так ничего и не рискнула сказать.

– Ты же, Дулей, если позволишь еще в своей ватаге кому-то распоряжаться, не только слетишь с вожаков, но год будешь носить женское платье.

Гриди встретили обещание князя дружным хохотом.

– Тем, кто остался без напарника, сегодня же найти себе пару, – продолжал Рыбья Кровь. – Это всех касается, – князь выразительно глянул на Твердяту. – Иначе будете получать наказание в тройном размере. Видана же, раз так любит командовать, будет у нас вожаком женской ватаги, а то, боюсь, мне самому с ними никак не справиться.

После того как все было окончательно распределено, оставалось лишь развести всех по работам, но тут возникла новая закавыка. Оказалось, что всю неделю гриди только о том и мечтали, чтобы не походить на ромейских рабов в каменоломнях. Грива так при всех и высказал:

– Для вчерашних смердов и людин долбить землю сподручнее, чем княжеским гридям.

– А вам что? – слегка нахмурился Дарник.

– Нам дозоры, охота, рыбная ловля, заготовка сена и дров, – как давно обдуманное, перечислил воевода.

Рыбья Кровь чуть призадумался:

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Только тот, кто строит селище, будет в нем и хозяином. Будет занимать лучшие каморы, принимать добытые вами припасы, выдавать вам харчи и ругать вас за утерянные наконечники стрел.

Теперь пришла очередь скрытно поулыбаться смольцам. Сами того не желая, гриди достигли обратной цели: вместо того чтобы возвыситься над ополченцами, приговорили себя к положению бездельников-охотников.

– Почему ты мне не отдал ватагу смольцев? – сразу после сборища упрекнул князя Корней. – Кто я теперь: хорунжий без хоругви, без сотни и даже без ватаги?

– Забудь наши прежние войсковые чины, – спокойно посоветовал Дарник. – Покажи свое превосходство в простой жизни и станешь вожаком.

– И как мне его показать? Лучше всех киркой махать? – пробурчал хорунжий.

– У нас где-то имелась ромейская лебедка, которой мы повозки вытягивали. Достань ее и вытягивай воду из речушки.

Корней озадаченно воззрился на князя, соображая, что тут и к чему:

– И что, мне заявлять это как собственную придумку?

– Ну а чью же еще? – только и ухмыльнулся Рыбья Кровь.

В тот же день, выпросив у князя в помощники Свиря, Корней соорудил из жердей помост, выступающий за край обрыва, а на нем установил лебедку. Один человек, крутя ее ручку, отныне легко поднимал снизу не ведро и не бадью, а целый бочонок воды. Для прежних водоносов с ведрами это стало поистине огромным облегчением.

Вообще-то сию придумку Дарник держал для себя и отдал Корнею с некоторой неохотой. Зато каким удовольствием было видеть, как неприкаянный «хорунжий без хоругви» воспрял духом и уже сам атаковал князя собственными предложениями: где устраивать «гнезда» для ночных дозорных, как приспособить тайную веревочную лестницу с обрыва к ручью, где возвести насыпь камней, чтобы скрыть от посторонних глаз загон для лошадей и скота. Так что в конце концов Рыбья Кровь с общего одобрения отдал ему в постоянное подчинение «полуватажку» из четырех смольцев, двух гридей, писаря и трубача-знаменосца.

Теперь, когда на Утесе (как они стали называть свое селище) имелось достаточное количество лопат, кирок, молотов и ломов, все землекопные работы пошли гораздо веселей. Один десяток смольцев долбил известняк, другой работал по дереву: тесал балки и доски, после полудня они менялись местами, и это вовсе не рвало никому жилы. Гриди, как и хотели, занимались ближней охотой и рыбалкой, но по мере того, как смольцы все глубже уходили под землю, их шутливый тон над ополченцами значительно убавлялся.

А что же Видана? Все ее командирские силы уходили на то, чтобы усмирить пятерых гридских мамок, которые ни за что не хотели слушать какую-то смольскую выскочку. Ограниченное пространство утесного стана позволяло всем, кто там находился, быть невольными свидетелями их перебранок. Рыбья Кровь даже распорядился, чтобы женщины со своим шитьем, прядением, ткачеством и стиркой расположились подальше от основного стана, а свой шатер перенес от их бабьих ссор на противоположный край Утеса. Но и туда иной раз долетали вполне различимые крики:

– Своими смердками и людинками командуй, а не нами!

– Думаешь, под князя легла, так тебе все можно!

– Он тебя обещал голой у позорного столба выставить – он тебя выставит!

В самом деле, выставление в обнаженном виде у позорного столба, как воинов, так и женщин было эффективным наказанием, но на Утесе Рыбья Кровь его намеренно не применял. Во-первых, все и без того не один раз имели возможность видеть друг друга в первородном виде, во-вторых, страх наказания был посильней самого наказания.

Несколько раз Видана в слезах прибегала к нему в шатер, требуя наказать противных мамок. Князь только руками разводил:

– Я же тебе говорил, что самому мне справиться с ними не по силам.

– А можно я при тебе буду: обстирать, что подать, за княжичами присмотреть? – снова и снова просилась полусотская вдовица.

– Тогда тебя бабы вообще затюкают. Завоевывай их уважение малыми шагами – вот все, что я могу тебе сказать. Меня тоже все наследные князья когда-то пригнуть старались, ну и ничего. Теперь я для них лучший друг и союзник.

Пыталась она и чисто по-женски воздействовать на него. Однако после первой ночи в шатре Дарник соглашался встретиться с ней где угодно, только не на княжеском ложе. Вот и приходилось им через день разными путями, захватив по одеялу, пробираться в скрытое тайное местечко вдали от Утеса и уже там изображать пылких полюбовников. Всякий раз Видане казалось, что еще чуть-чуть – и князь сдастся, тем более что идет холодная осень и ему самому не в радость любовные утехи на голой земле. Тут она глубоко заблуждалась: для Дарника противостоять капризам погоды было не меньшим удовольствием, чем сражаться с людьми. Ведь холод, жара, ливень с ветром – это тоже брошенный тебе вызов, который ты должен принять и преодолеть, считал он. Поэтому сам с любопытством ждал, когда Видана первой откажется из-за непогоды прибегать к нему на свидания.

Неприятным довеском ко всему этому был Твердята, который из-за аппетитной вдовицы с каждым днем превращался для Дарника во все большую заботу. Нет чтобы все понять и навсегда отстать от законной княжеской наложницы – он, напротив, вел себя словно для него соперника-князя и не существовало. Пользуясь тем, что в дневное время Рыбья Кровь намеренно не замечал женскую вожачку, он снова и снова оказывал ей всевозможные знаки мужского внимания, чему князь оказался совсем не готов помешать, не мог же он открыто сам или даже через Корнея предупредить зарвавшегося гридя, чтобы тот не лез к якобы одинокой Видане.

Еще в самом начале своего воеводства и княжения Дарник взял себе за правило набирать себе в ближнюю дружину только тех гридей, которых он мог всегда победить в личном единоборстве. Это правило однажды спасло ему жизнь, когда двое арсов-телохранителей из-за шкатулки с золотом напали на него. С большим трудом ему тогда все же удалось справиться с ними. Твердята в общем-то тоже не представлял для него особой трудности в поединке с любым оружием. Зато он являлся лучшим кулачным бойцом дружины и рано или поздно мог предложить князю помериться с ним удалью на кулаках. Пугала не столько ловкость айдарца – Дарник не сомневался, что сумеет увернуться от его сокрушительных ударов, сколько необыкновенно костистый череп Твердяты, по которому сподручней бить молотом, чем голым кулаком, да и его короткая шея со свисающей мощной челюстью надежно прикрывали уязвимое место любого бойца – кадык. Дарник уже заранее чувствовал боль в собственных кулаках, когда придется обрушить на этот костяной панцирь свои удары.

Сами гриди тоже не слишком любили своего задиристого соратника. Недаром дважды направляемый полусотским в полевое войско Твердята вынужден был снова возвращаться простым гридем в княжескую сотню. В третий раз Рыбья Кровь вообще собирался его направить сотским в чисто хазарскую хоругвь, зная, что те особо жаловаться на грубого и злого воеводу не станут, а где-то на ночлеге просто прирежут, как барана. Да вот не успел с этим третьим разом.

Так как прежний напарник-побратим Твердяты оказался в числе тех, кто на Новолиповской дороге покинул княжескую сотню, то после распоряжения князя айдарец выбрал себе напарника из ватаги смольцев. Бедный парнишка по незнанию сначала даже гордился оказанной ему честью, но очень быстро превратился в послушного и забитого слугу для бывалого гридя. По ночам чистил его коня и оружие, таскал ему в палатку миски с едой и даже отдавал часть своей пайки. При малейшем возражении Твердята награждал смольца крепкими тычками в бок, от чего тот потом долго болезненно морщился. Теперь за неимением лучшего это стало хорошим поводом для придирок князя.

– Ты чего своего напарника терзаешь? Смотри, в бою не захочет прикрыть твою спину, – раза три осаживал айдарца Рыбья Кровь.

– Для моей спины самая надежная защита – мои кулаки. – В доказательство Твердята, выставив вперед толстые руки, звучно шлепал себя кулаком по ладони.

На четвертый раз даже сдерзил:

– Не дело князя лезть в споры простых гридей.

За это хорошо бы было огреть его плеткой по голове, да не было в тот момент при Дарнике плетки.

– Слушай, простой гридь, как бы князь не счел твои слова слишком оскорбительными для себя, – едва сдерживаясь, тихо произнес Рыбья Кровь. Окружающие гриди, бросив работу, испуганно смотрели на них, по опыту зная, что такой тон всегда предвестник большого княжеского гнева.

– Да я что, я ничего, – скривился Твердята в извинительной улыбке.

С того дня Дарник стал носить на поясе вместо клевца свой малый меч. Что не осталось незамеченным. Притом все утесцы отлично понимали, что дело тут вовсе не в напарнике айдарца.

– Смотри, не успеешь и моргнуть, как князь снесет твою бедовую голову, – предупредил кулачного поединщика Грива, как рассказал потом Дарнику оруженосец Свирь.

Недели на две Твердята притих, а потом все же сорвался: напарник пролил ему на сапоги миску с ухой, и он стал не бить, а просто мотать из стороны в сторону несчастного смольца, словно вытрясая шубу от пыли.

– Эй! – подходя, гневно остановил его Дарник.

– Ну вот, я опять перед тобой виноват! – Твердята отшвырнул напарника и протянул к князю растопыренные руки. – Ну что, руби мою бедовую голову! Руби! Ну что же ты!..

До этого момента князь думал, что ограничится в подобной ситуации хорошей царапиной по лицу или груди много о себе возомнившего гридя, но вылетевший из ножен меч решил по-своему, режущим ударом обрушившись на руку Твердяты. Миг – и левая кисть айдарца уже кувыркалась по пыльной земле. Набежавшие воины повалили раненого навзничь, быстро перехватывая его левое предплечье ременной удавкой, кто-то уже тащил головешку для прижигания раны. Все при этом оставались взволнованно-спокойны – произошло ровно то, что и должно было произойти. Перевязка, добавление в горячее питье раненому сонных трав и общий вздох облегчения, что чудовищные кулаки уже никому угрожать не смогут.

Часа через два, правда, мамки безошибочно нашли главную виновницу сего происшествия – Видану:

– Это все из-за тебя, бесстыжая! Хапнуть захотела и князя, и Твердяту! По-хорошему выгнать бы тебя в голую степь за это, чтобы знала!..

Чтобы успокоить страсти, Дарник приказал вдовице и в самом деле провести ночь в голой степи, сам при этом подчеркнуто остался ночевать в своем шатре. Разумеется, такое решение было не совсем безупречно по отношению к наложнице, но что поделаешь, князю не всегда приходится быть достойным полюбовником.

На следующий день о происшествии с Твердятой было напрочь забыто: потерял кисть руки – ну и потерял, все же не две руки и не голову, теперь с одной рукой ему самое время в писари перейти.

Корней недоумевал:

– Так ты что, любому вот так можешь руку отсечь и никто тебе и полслова не скажет?!

Дарник отмалчивался, сказать ему было нечего. Никогда ни с кем он не соперничал из-за женщин: даже в отрочестве, когда бежецкие подростки на Сизом Лугу отчаянно дрались из-за той или иной девчонки, он как-то ухитрился всего этого избежать, и вот теперь, уже в зрелые годы, сподобился. Самое главное, что никакого удовлетворения от своего «подвига» он не испытывал, напротив, весьма стыдился, что не сумел выкрутиться из этой мальчишеской западни каким-либо более разумным образом. Да и сама Видана стала ему отныне еще более отвратна как причина собственной промашки. Хорошенько подумав, он, впрочем, понял, что новым мальчишеством будет показывать ей это свое отчуждение, и, преодолевая себя, продолжал бегать к ней в ночную степь на «случку», по-другому он это уже про себя и не называл. Лишь с каждым новым свиданием давая ей понять о своем крепнущем охлаждении.

Жизнь в Утесе между тем постепенно принимала обжитой вид и устойчивый распорядок. За два месяца были выдолблены две глубокие продолговатые с востока на запад ямы, чтобы жаркое южное солнце поменьше попадало в них. Одну яму сверху перекрыли бревенчатым настилом со слоем земли и на ночь сгоняли в нее всех лошадей и скот. Другая яма предназначалась для людей, и в ней в разные стороны выдалбливали зимние каморы. Было еще на Утесе третье природное углубление, в котором поставили обыкновенную бревенчатую баньку, обнесенную валом из камней, дабы укрыть ее от зимних ветров и глаз сторонних путников.

Как Дарник и обещал, первые норы-каморы заняли смольская и женская ватаги. Отдельная нора имелась только у князя с княжичами, остальные ютились в тесноте, спали вповалку на топчанах из досок или прямо на сене, устилавшем каменный пол. Гриди крепились, несмотря на осенний ночной холод, продолжали по-прежнему ночевать в палатках, но уже все чаще подходили к жилой яме поинтересоваться, как идет продвижение их нор.

Питались утесцы достаточно скудно. Пшеничных лепешек выдавали сначала по две в день на человека, потом урезали до одной. Не лучше обстояло и с гречкой, овсянкой и пшеном. Охотничьи трофеи гридей были неважными – на большую загонную охоту не хватало ни людей, ни коней, да и далеко отдаляться от Утеса ни у кого желания не было, а прицельная стрельба из луков издали по оленям и антилопам удавалась с десятого на двадцатый раз. Когда количество потерянных стрел перевалило за две сотни, князь распорядился сдать всем гридям луки и арбалеты и впредь охотиться с одними пращами. А с пращами без должной сноровки результат получался и того хуже, благо что хоть камней кругом было навалом.

Чего хватало, так это рыбы: речной, а больше морской, за которой рисковали отправляться к морю, опасливо огибая покинутое селище тавров. С наступлением осени на юг потянулись необозримые птичьи стаи. Гусей и уток тоже били из пращей и просто камнями с рук. На какое-то время их мясо стало основной пищей дарникцев. Редким лакомством были куриные яйца и молоко шести коров и десятка коз, прибывших из Смоли. Привезенных из вежи полушубков достало лишь на самих смольцев, поэтому все гриди поневоле облачались в добытые звериные шкуры. И скоро на смену их нарядным кафтанам пришли самодельные меховые плащи, безрукавки и шапки.

– Ну точно смерды из дремучего селища, – потешались сами над собой гриди.

Смольцев они уже не цепляли, отдавая должное их усердию и неприхотливости. С женщинами тоже все как-то уладилось: осознав свою завышенную цену, отдельные мамки выработали в себе небывалую капризность и при малейшей ссоре со своим сожителем с гордым видом переходили на другое супружеское ложе, и для всех это составляло теперь едва ли не главный интерес их повседневного времяпрепровождения: кто, к кому и почему? Возобновились даже занятия боевыми упражнениями – а как еще было выявить, кто есть лучший в ратном деле. Князю с вожаками лишь оставалось внимательно следить, чтобы воины не входили в чрезмерный раж и не наносили друг другу ненужных ран.

Однако чем благополучней становилась утесная жизнь, тем сильнее одолевали Дарника неприятные предчувствия. Что будет по весне, когда порядком износится вся одежда, источатся кирки и ломы, придут в негодность другие красивые и полезные вещицы, которых не изготовить своими силами? Ведь рано или поздно появятся купцы с товаром, и что они сумеют им предложить для обмена?

Раньше Рыбья Кровь с трудом постигал воровские нравы тарначей и других хищных степняков. Разумеется, им завидно, что в каменных и деревянных городах жители ходят в красивых одеждах, пьют вино, едят заморские фрукты, покупают много изысканных и добротных вещей. А их родам приходится бесконечно терпеть непогоду в жалких шатрах и юртах, отбивая от волков свои стада, чтобы потом выменивать по десять овец за топор и пять коров за ожерелья для жены. Хитрые купцы давно придумали откупаться от степняков малой мздой за проход своих караванов по их землям. Но не все могут удовольствоваться малым, когда рядом есть большая добыча. Вот и возникают ватаги разных молодцов, чтобы хватануть как можно больше здесь и сейчас, не задумываясь, что могут перестать ходить караваны и исчезнет даже этот малый прибыток.

Ныне, невольно примеривая все это на себя и утесцев, Дарник видел, что и его малому войску уже ничего не остается, как и самим заняться грабежом купеческих караванов. А может быть, даже и пиратством!

На последнюю мысль его натолкнул шутливый разговор с собственными сыновьями. Однажды после чтения «Жизнеописания римских императоров» княжичи объявили отцу, что решили разделить между собой их Гребенско-Липовское княжество.

– Мы решили, что я буду владеть Степью, а Тур – Лесом, – заявил старший Смуга.

– А мне, старому, вы что оставите? – засмеялся Рыбья Кровь.

– А тебе?.. Тебе мы оставим Реки, – нашелся младший княжич.

– Так ведь Реки – это самое главное. Я построю мосты и паромы и буду с вас брать самые большие пошлины.

– А мы через реки будем ездить только зимой, и ты ничего с нами сделать не сможешь, – не остался в долгу и старший сын.

– Хорошо, так и договоримся. – Князь протянул сыновьям руки, и они скрепили свой договор тройным рукопожатием.

Да, пиратством заняться было совсем неплохо, вот только кого сейчас после чумы грабить: испуганных прибрежных рыбаков с ведром рыбы?

Дабы отвлечься от печальных мыслей и хоть немного отдохнуть от людей, Дарник повадился бродить один по окрестностям Утеса. На удивление гридей: почему даже не на коне? – отвечал: я завоевывать свое первое княжество тоже шел пешком.

– Стало быть, у нас будет скорое прибавление княжества? – подначивал Корней.

– Раз никогда убавления не было, значит, будет только прибавление, – отшучивался князь.

Затяжная южная осень с ее ветрами, дождями и первым мокрым снегом уничтожила кругом все зеленые и желтые краски, предельно обнажив окружающий предметный мир, уменьшив земные выпуклости и расширив любые впадины. Прочесывая пятиверстный пятачок вокруг Утеса, Дарник вскоре обнаружил, что они находятся все же не совсем в безлюдном месте. Сначала в трех верстах нашел пещеру монаха-отшельника, вход в которую находился на крутом обрыве и проникнуть куда можно было только по свисающим вниз корням деревьев. Весь заросший наполовину седыми волосами сухонький мужичок в овчинной безрукавке занимался сбором питательных кореньев в своем овраге и даже не повернул головы на крики князя.

В другой раз, пробираясь за подбитой птицей по камышам, Дарник набрел на затопленную странную лодку. Она была без гнезда для мачты, без задранных вверх носа и кормы – вообще, возвышалась над поверхностью воды в самом высоком месте не более чем на полтора аршина. Зато уключины для двенадцати весел были вынесены у нее наружу на специальный брус в целой пяди от борта. Князь тотчас разгадал, для чего это сделано: оттуда гребок весла получался значительно сильнее.

Однажды под вечер, когда Рыбья Кровь уже возвращался с западной стороны назад, ему показалось, что он видел мелькнувшие в голых кустах два круглых ромейских шлема. Было весьма странно: что могут тут делать ромеи в такое время? Решил, что, скорее всего, эти шлемы как военные трофеи принадлежали каким-либо степнякам. На следующее утро, добавив к клевцу и кинжалу пращу, он вернулся на то же место проверить все более тщательно.

Уверен был, что никого там не найдет, кроме разве каких-либо следов, но предосторожности все же соблюдал: то шел в открытую, то надолго затаивался на месте, то, пригнувшись, скрытно перемещался на другое место. Его поиски не пропали даром, нашел-таки место свежей стоянки пяти-шести человек, где на земле видны были несколько следов кованых ромейских сапог. Сделав на одном из одиноких деревьев отметину, Дарник повернул назад. Примерно с версту соблюдал прежнюю осторожность. Расслабился только когда набрел на бивший в неглубокой канаве родник. Вдоволь напился и облегченно откинулся на стенку канавы, так что его полголовы как раз высунулись из канавы наружу.

От смерти его спасла шапка, в которой по краю вдоль меховой опушки были вшиты стальные пластины. Пущенный из пращи камень угодил в такую пластину, и смерть стала не полной, а временной, часа на два-три…

4

Очнулся он от легкого покачивания. Четыре вооруженных воина несли его на жерди, пропущенной сквозь связанные руки и ноги. Голова болталась, словно какой-нибудь инородный придаток тела, и мозги в ней тоже плескались из стороны в сторону, как вода в ведре.

– Смотри, ожил, – сказал рядом хриплый голос. Что-то в этих словах было не то. Через минуту Дарник понял, что сказаны они были по-ромейски.

Еще никогда он не испытывал такой головной боли, казалось, тысячи иголок и крючков раздирают не только сам мозг, но и кости черепа. Мысленно он даже послал самому себе приказ умереть, чтобы прекратить эту пытку-испытание. Мысль о смерти немного приободрила его. Значит, все это рано или поздно прекратится.

Послышались еще какие-то ромейские слова. И Рыбья Кровь полетел куда-то вниз – это носильщики просто бросили его вместе с жердью на землю. Из короткого забытья его вывел ковш холодной воды на голову.

Дарник с трудом разлепил глаза. Вокруг стояло полдюжины молодых ромеев в довольно странных одеяниях. Что в них странного, Дарник, правда, сообразить не мог.

– Может, он по-ромейски понимает? – произнес командирский голос.

– Понимаешь по-нашему?! – Другой дребезжащий голос, сопровождаемый пинком, был обращен явно к князю.

– Ты из дружины гребенского князя? – по-словенски проговорил кто-то третий.

Из горла Дарника вырвался утвердительный хрип.

– Кажется, вы отшибли ему последние мозги, – снова зазвучал ромейский командирский голос. – Пускай лежит отмокает.

На какое-то время Дарника оставили одного. Он сидел связанный по рукам и ногам на голой земле и видел вокруг себя три-четыре десятка ромеев, снующих туда-сюда, что-то перенося, что-то строгая или копая. Невдалеке виднелись свежесрубленные вполне словенские избы. Хотя женщин не было видно и у многих ромеев висели на поясе мечи, на военный лагерь это все же походило мало.

Рыбья Кровь пошевелил кистями затекших рук. Согласно его собственной давнишней придумке, любой узел, если продолжительно дергать, можно было сильно ослабить и даже развязать. Сейчас ему на собственном опыте пришлось убедиться, что это не совсем так – веревки были как каменные. Вся его верхняя одежда исчезла, на нем оставили лишь нижние порты. Хорошо, что светило солнце и было совсем не морозно. Необходимо было обдумать положение, в котором он очутился. Мысленно он похвалил себя за то, что никогда не носил на себе никаких особых княжеских украшений или других отличий. Единственное, что могло его выдать, так это нижняя рубашка из шелка-сырца, что мог вминаться в раны вместе с наконечниками вражеских стрел, а потом с наконечниками извлекаться из ран. Впрочем, такая рубашка могла принадлежать и знатному хорунжему или сотскому. То, что не стоит пока выдавать своего настоящего имени, Дарник решил сразу. Возникло, правда, опасение, что ромеи могут потребовать за него выкуп, как и за сотского. Но сперва надо было понять, кто они и что тут делают. От этого зависело все остальное.

Перерыв на «отмокание» пленника окончился, и к нему снова приблизилась группа ромеев. Дарник разглядел предводителя. Высокий русоволосый бритый мужчина со значком иларха-сотского на нагрудной бляхе.

Слуги поставили два чурбачка-сиденья. Иларх с каким-то толстяком сели, другие остались стоять. Дарник по корабельному значку на груди толстяка понял, что это кормчий-навклир военного корабля. Сразу прояснилось главное – перед ним команда военного корабля, волею случая или кораблекрушения оказавшаяся здесь, в этой части Сурожского моря.

– Как тебя звать? – через толмача-переводчика спросил иларх.

– Клыч, – назвал Дарник имя своего детского друга.

– Ты кто?

– Полусотский князя Дарника.

– Князь тоже с вами?

Дарник закряхтел, якобы от холода, не зная, стоит ли говорить о присутствии князя.

– Сколько у вас женщин? – вдруг спросил кормщик, именно ему принадлежал дребезжащий голос.

– Десять, – осторожно произнес Рыбья Кровь.

– Это рабыни или жены? – Почему-то для толстяка это было очень важно.

Дарник покосился на остальных ромеев, никто из них не усмехался, тоже серьезно ждали его ответа.

– У нас женщина рабыней бывает только один месяц, потом она всегда становится чьей-то женой или наложницей.

– Скольких за тебя нам могут обменять женщин? – нетерпеливо продолжал допытываться навклир.

Ах, вот в чем дело! У ромеев, оказывается, те же трудности, что и у варваров-словен.

– Нисколько. У нас этого даже слушать не станут.

– Это почему?

– Потому что я нарушитель. Ушел из стана без разрешения. А жизнь нарушителя не стоит и медного фолиса.

– Выходит, за тебя не будет никакого выкупа? – Иларх снова взял переговоры в свои руки.

– Придется, видно, его просто повесить, – пробормотал кто-то из приближенных по-ромейски.

– Мой выкуп в моем теле и в моей голове, – Дарник старался говорить отчетливо и не спеша, с радостью отмечая, что толмач перевел его ответ верно.

– Что ты имеешь в виду? – заинтересовался ромейский предводитель.

– Я многое знаю и умею. На рынке в Херсонесе я бы стоил пятьдесят золотых солидов, а в Константинополе – все сто.

– Вот же врет! – Возмущенный навклир вскочил с места и ткнул пленника кулаком в лицо. – Ваши князья и те столько не стоят!

Рыбья Кровь остолбенел не столько даже от возмущения, сколько от изумления. С детских лет не получал он подобного тычка в лицо.

– Сколько воинов в вашем лагере? – Иларх словно не заметил этой вспышки своего соратника.

Было досадно, что ромейские лазутчики оказались гораздо лучше словенских.

– Первая княжеская сотня лучших гридей.

Иларх проглотил «сотню» без возражений, стало быть, лазутчики были не совсем надежны.

– И что она здесь делает?

– Спасается от мора.

– Много ли у вас продовольствия и зимних припасов?

– До весны должно хватить.

– Могут они часть этого продать?

Дарник испугался, что его заставят быть в этом посредником. Еще не хватало, чтобы на Утесе его увидали в качестве жалкого пленника.

– Нет, продавать ничего не будут.

– Почему ты так думаешь?

– Кто же сейчас это продавать будет? Самим нужно все будет. Никто не знает, когда все это закончится.

Ромеи молчали, обдумывая услышанное.

– Дайте ему какую-нибудь одежду, – приказал иларх, поднимаясь.

Немного погодя к князю приблизился плешивый сутулый старичок-слуга и бросил к его ногам большую войлочную кошму и два куска плотной шерстяной материи, при этом не удосужившись развязать пленника.

Если на лицах воинов-стратиотов преобладала простая угрюмость, то лицо старичка-слуги выражало какую-то крайнюю подавленность. И князь догадался, что перед ним такие же отступники, как и он, – команда ромейского корабля, которая, вместо того чтобы идти на зимовку в Херсонес, самовольно ушла в эту малопосещаемую часть Сурожского моря, видимо тоже спасаясь от чумы.

Да и вообще к зимовке ромеи, судя по напяленным на них одеялам и оленьим шкурам, оказались готовы не больше, чем его собственная дружина до прибытия смольцев. Сначала уплыли в безлюдное место, а потом стали думать, как им тут зимовать дальше.

Размышления князя прервал приход кузнеца с тремя воинами. Кузнец надел на левую лодыжку Дарника две железных дужки и намертво соединил их друг с другом, получилось кольцо, к которому была прикована полуторааршинная цепь с пудовым чугунным цилиндром. Затем Дарнику развязали руки и ноги и позволили ему завернуть в материю босые ступни ног, а в кошму, как в кокон, упрятаться самому.

– Пошли, – сказал по-ромейски стратиот со значком пентарха на нагрудной бляхе.

Всей группой они прошли к строящимся избам. Стройкой занимались гребцы-варвары, явно к этому делу не пригодные. Выделялись лишь два улича, выбирающие в бревнах паз. Остальные стесывали с бревен кору и сучки, стараясь придать им ровную круглую форму.

Пентарх отобрал у гребца-хазарина топор, протянул его Дарнику и жестом указал на ошкуренное бревно, мол, выбирай давай паз. Все горе-плотники, приостановившись, наблюдали за князем.

Прежде чем взяться за работу, Рыбья Кровь разобрался со своим одеянием. Еще сидя связанным, он продумал, как это сделать, поэтому сейчас все проделал быстро и ловко. Скинув с себя войлочный прямоугольник, он в четыре удара топором прорубил в его середине квадратное отверстие, затем просунул в него голову, а свисающие с плеч полости обмотал вокруг поясницы подобранным тут же, на стройке, куском веревки. Получилась настоящая теплая одежда со многими отверстиями для выхода во время работы телесного жара.

Все присутствующие весело рассмеялись, улыбнулись даже строгие воины. Теперь можно было приступать и к плотничеству. Последний раз Дарник занимался чем-то подобным, когда в двенадцать лет помогал дяде Ухвату рубить новый хлев для скотины. Хоть ты проси привычный меч и руби бревно мечом. Однако оказалось, руки ничего не забыли. Несколько первых ударов вышли не очень уверенными, но вот лезвие точно трижды вонзилось в одно и то же место, и дело наладилось.

– Работать! – рявкнул подошедший декарх-десятский, и все вернулись к своим занятиям.

Энергичные движения быстро согрели Дарника, и от того, что у него все хорошо получалось, он мало-помалу начал получать удовольствие. Не мешал даже чугунный цилиндр, который легко перемещался следом за своим хозяином.

– Ну кто так делает? – Рядом стоял пожилой улич, критически глядя на расковырянное бревно. Рыбья Кровь присмотрелся – и точно – паз в бревне шел чуть кривовато.

– Так не плотник я – воин, – безобидчиво согласился князь.

– Будешь делать черновую работу, – пожилой указал на новое, свежее бревно и стал ловко исправлять дарникские огрехи. Топор в его руках тюкал совсем легко, зато дерево вело себя как кусок масла и все прежние зазубрины превращались в гладкую ровную округлость.

Дарник отошел к новому бревну.

– Ну что, Малыга устроил тебе выволочку? – К Дарнику с ковшом воды подошел молодой улич, сам отпил и новичку протянул. – Ты откуда?

– Из Липова.

– А это где?

– В верховьях Танаиса.

– А-а, – протянул малый, хотя ясно было, что ему Танаис да и само Гребенско-Липовское княжество ни о чем не говорило.

Декарх застучал в било – дневная работа закончилась. Дарник вместе с другими гребцами потянулся к трапезной – длинному столу и лавкам, сбитым из тонких жердей под открытым продуваемым навесом. На очаге из камней стоял большой котел, из которого веселый готовник наливал в деревянные миски похлебку и передавал подходящим по одному гребцам. Если подходили сразу двое, он одному из них бил черпаком по лбу, заливаясь при этом громким смехом.

Рыбья Кровь внимательно осмотрелся по сторонам. На него, казалось, уже никто не обращал ни малейшего внимания. Стало быть, его судьба пока что определилась: плотничать и делать что прикажут. Взгляд уже различал среди общей массы гребцов несколько отдельных групп хазар, сербов, уличей. С десяток было и самих ромеев, они держались совершенно обособленно, и к ним было такое же более уважительное отношение со стороны стратиотов. Дарник припомнил, что обычно в гребцы направляли на год-два чем-то провинившихся воинов. А гребцам-варварам, набиравшимся по найму, этот год-два давал шанс для дальнейшего свободного поселения в любой части Романии.

Когда князь подошел к котлу, веселый готовник попытался врезать и ему черпаком по голове. Рыбья Кровь резко отпрянул, и черпак прошелся мимо. Налив и передав пленнику-колоднику миску, готовник подождал, пока тот отвернется, и повторил свой удар. И опять не попал – Дарник спиной все «услышал» и вовремя увернулся.

– Вот, дьявол! – по-ромейски выругался весельчак.

Рыбья Кровь не смотрел по сторонам, но и так чувствовал на себе десятки взглядов, прежде всего стратиотов, и уже жалел, что прежде времени показал свой боевой навык. Лучше бы стерпел глупую шутку готовника.

За столом свободное место имелось только рядом с хазарами. Туда Дарник и сел. Едва запустил ложку в похлебку, как сидевший напротив звероподобный хазарин быстро придвинул его миску к себе. Дарник оглянулся. Наблюдавший за их трапезой стратиот демонстративно отвернулся в сторону. Ну раз так, то так. Князь быстро выбросил вперед правый кулак и столь же неуловимо вернул его обратно, словно и не делал никакого выпада. А звероподобный хазарин медленно повалился с лавки на землю. Удар пришелся ему в переносицу, лишив сознания. Никто за столом не вскочил и не засуетился. Даже охранник, глянув на упавшего, снова увел взгляд в сторону. Дарник придвинул к себе миску и приступил к еде, боками ощущая, как свободного пространства рядом с ним стало немного больше – соседи с почтением чуть отодвинулись. Похлебка состояла из разведенной в теплой воде муки, князь с трудом проглотил ее.

Потом их всех повели в сопровождении воинов в землянки, которые представляли собой вырытые в земле ямы, крытые жердями с толстым слоем сена, прижатого сверху другим слоем жердей. Входное отверстие закрывала овечья шкура.

– Сюда, – стратиот слегка толкнул Дарника к одной из землянок.

До чего же они любят, оказывается, толкаться, удивился про себя Дарник. У словен толчки позволительны были лишь среди близких друзей, любое грубое касание чужака могло привести к ответному удару ножом, за что потом даже особо никто не наказывал.

В землянке обитали восемь или девять гребцов-ромеев. В тусклом полумраке видны были вырезанные в земле широкие лежанки, устланные сеном, одеялами и войлочными подстилками. Рыбья Кровь огляделся. Все лежанки были заняты.

– Туда ложись, – указал ему на пол один из ромеев. Кругом засмеялись.

Дарник сделал вид, что не понимает, и, воспользовавшись моментом, когда между двух еще не улегшихся гребцов появилось свободное место, уверенно уселся туда. Кулаки были на изготовку, чтобы немедленно отбить возможное нападение. Но драться никто не полез. Все обитатели землянки, встав, стали молиться по ромейскому обряду. Потом, поворчав и повозившись, оба соседа подвинулись и позволили новичку втиснуться между ними.

Вскоре в землянке раздавалось уже дружное ровное похрапывание. Дарник не спал, обдумывая всего одну мысль: бежать или не бежать. Коней и собак у ромеев, как и женщин, тоже не было. Охрана вряд ли могла слишком тщательно охранять гребцов – ведь деваться им все равно некуда. Бег с пудовым грузом тоже не представлял особой трудности – Дарник не сомневался, что сумеет если не убежать, то спрятаться от преследователей в какой-нибудь ямине или кустарнике.

Другое дело, что ему почему-то совсем не хотелось убегать. Явиться в Утес в голом ободранном виде значило навсегда потерять уважение собственных гридей и ополченцев. Для сотского или хорунжего подобный героический побег был в самый раз, но только не для князя. Сохранилась бы княжеская казна, повел бы речь с илархом о своем выкупе. Выходит, остается только одно: найти иной достойный выход из сложившегося положения.

Размышления князя прервал осторожный шорох многих шагов. Возле их землянки остановилось несколько человек. Чуть помедлив, они один за другим скользнули вовнутрь. У одного из вошедших имелся с собой маленький масляный светильник. Всего вошедших Дарник насчитал пятеро. Они пошли вдоль лежанок, освещая светильником спящих. Князь затаил дыхание и в своей и без того скрюченной позе еще сильнее подтянул к животу ноги. Подойдя к новичку, тот, кто был со светильником, тихо произнес по-хазарски:

– Здесь он!

В следующий момент на Дарника набросили большое покрывало и вверх взметнулось пять палок. Однако первый их удар удался лишь наполовину. Выбросив с силой ноги, Рыбья Кровь сбил двоих из нападавших с ног, после чего змеей перекатился через своего соседа справа. Не учел только своего положения колодника, железный цилиндр мешал двигаться слишком быстро. Нападавшие уловили его движения, и удары палок забарабанили по спине и бокам Дарника, а также по его соседу слева с отменной частотой. То, что мешало, могло и помочь – и князь, схватив двумя руками свою цепь, приложился цилиндром по ноге стоявшему возле лежанки хазарину. Послушался вскрик: то ли сильный ушиб, то ли перелом. Но и сам тотчас получил чувствительные удары палками по рукам и голове. Дарник пришел в бешенство – за всю свою жизнь он не получал столько ударов, сколько сейчас. Увы, накинутое покрывало не давало как следует воспользоваться кулаками и ногами.

И тогда он скользнул с лежанки на пол. Ударов палками сразу стало меньше. Светильник давно погас, а в тесном пространстве с длинными палками не очень-то развернешься. Правда, была опасность получить колющие тычки палками, но гребцы не воины, они просто не догадывались о такой возможности. Наоборот, собственные размахивания и спотыкание об упавшего князя двоих-троих заставили потерять равновесие, и получилась куча-мала из полусидящих-полулежащих тел. Князь времени не терял, наполовину освободившись от съехавшего покрывала, он потянул к себе одного из нападавших и ухватил его за горло. Противник дико забился в смертельном ужасе. На Дарника снова посыпались удары, теперь уже кулаков. Но опять же общая скученность превращала их в простые короткие толчки. Покрывало полностью съехало в сторону. Рыбья Кровь почувствовал, как под ним обмякло тело задушенного хазарина, и занялся другими противниками. Подтянув к себе прикованную ногу, он с силой сделал ею круговое движение. Железное кольцо острой болью ожгло щиколотку, зато пудовый груз сработал как гирька кистеня: пролетел по воздуху и врезался в очередную жертву. Раздался новый болезненный вопль. А Дарник, подобрав чью-то палку, вовсю принялся наносить ею колющие удары. Если до сих пор в землянке слышались лишь хазарские ругательства и угрозы, то теперь их сменили непрекращающиеся вскрики и стоны. Кто-то первым бросился к выходу, за ним второй, третий, пополз и четвертый. Лишь пятый остался лежать на земляном полу.

– Он что, мертвый? – спрашивали в темноте по-ромейски дарникские соседи.

– Да нет, просто без сознания.

– А ты проверь.

– Сам проверь.

– Ну наш словенин и дал жару хазарам.

– Ага, тебе хорошо, ты далеко лежал, а мне пару ребер точно сломали…

Рыбья Кровь молча лежал на прежнем месте. К нему напрямую никто не обращался, так чего и говорить. Тем более что было ясно кто и почему хотел его проучить. Под утро он ненадолго забылся в сне-полудреме, из которого его вывел грубый удар по ноге.

– Давай быстро наверх! – В землянке стояли два стратиота с обнаженными мечами.

Обитатели землянки сидели на своих лежанках и настороженно смотрели на труп хазарина, воинов и Дарника.

– Давайте выносите, – приказал им второй стратиот.

Князь вместе с охранниками выбрался наружу. Вокруг землянки столпилось не меньше тридцати воинов и гребцов. Тут же находились и иларх с навклиром. Из землянки вынесли тело мертвого хазарина и положили на землю. Характерная чернота на шее не оставляла сомнений, какой именно смертью он умер. Тут же на чурбачке сидел хазарин, сломанную ногу которого уже взяли в лубки.

– Твоих рук дело? – спросил у Дарника через толмача иларх, кивая головой и на убитого, и на раненого.

– На меня напали – я защищался, – просто ответил князь.

– Повесить! – коротко приказал иларх и развернулся, чтобы уходить.

– А вот нарушать «Стратегикон Маврикия» не надо! – на хорошем ромейском в спину ему громко и внятно произнес Рыбья Кровь.

По рядам ромеев прошло легкое движение. Иларх изумленно развернулся к пленнику:

– Что ты сказал?

– «Стратегикон Маврикия» предписывает выносить наказание не сразу, а на следующий день.

– Так сегодня и есть следующий день. Убийство ты совершил ночью, а сейчас уже утро, – усмехнулся главный ромей.

– Не выкручивайся, ты понимаешь, о чем я говорю.

Неожиданная грубость и бесцеремонность Дарника возымели свое действие – иларх призадумался.

– В яму его! – приказал он воинам.

5

В яме глубиной в полторы сажени Дарник просидел до вечера, а потом его вернули в прежнюю землянку. За весь день ему бросили две лепешки, а водой послужил идущий полдня мокрый снег.

Снова войдя в ромейскую землянку, Рыбья Кровь сразу ощутил, как в ней что-то неуловимо изменилось. Вскоре он понял, что это изменение касалось окружающих его людей – от них уже исходило не враждебное чувство, а нечто вроде настороженного любопытства.

– На, подкрепись! – протянул ему в темноте горсть чего-то сосед по лежанке.

Дарник попробовал – это был изюм.

– Давно нашего Карикоса никто так не осаживал, – произнес сосед.

Карикос это, наверно, иларх, догадался князь.

– Откуда язык наш знаешь?

– С детства учил, вот и знаю, – неосторожно сорвалось у Дарника.

– Ты что же, знатных кровей?

– Да нет, просто учиться любил.

– А у нас, в Романии, был? – раздалось из другого угла землянки.

– Был в Дикее и на Крите.

– И что ты там делал?

– Воевал.

– Что, и в Дикее воевал? – удивился сосед.

– Два месяца с князем Дарником захваченную Дикейскую крепость в своих руках держали, пока с нами договор не подписали и не послали Крит от арабов освобождать.

– Освободили? – спросил тонкий голос кого-то третьего.

– Мы, наемники, всегда делаем половину работы, чтобы в следующий раз еще позвали.

В землянке дружно рассмеялись.

– Что ж ты такой бывалый наемник, а ни шрамов у тебя, ни отметин? – поинтересовался тонкоголосый.

– А я всегда сзади находился, князю сапоги подавал.

– Точно, что ли? – не поверил дальний сосед.

– Да смеется он, не видел, как он из этого сзади пятерых хазар разбросал, – вынес свое суждение тонкоголосый…

Так состоялось настоящее вхождение князя в сообщество гребцов.

На следующее утро к пленнику перед работой явился помощник иларха, старший декарх Геласий, который подробно его обо всем повыспрашивал. Дарник не таился, придерживался лишь своего полусотского разряда в княжеской дружине. Геласий был наслышан не только о пребывании тысячного словенского войска в Дикее и на Крите, но знал и про осаду болгарской крепости во Фракии, где дарникцы тоже проявили себя вполне достойно. Особый интерес у него вызвали знакомые пленного полусотского в Херсонесской феме. Дарник не сразу сообразил, что они подозревают его в двойной службе: явной на словен и тайной на чиновников в Херсонесе. А сообразив, не стал отпираться, бойко стал вспоминать имена херсонесских купцов. Настаивал только на том, что это были чисто торговые и военные дела в пользу князя Дарника.

Больше ни иларх, ни декархи к боевому новичку любопытства не проявляли. Дисциплинированно во всем подчиняется общему порядку, сам никуда не лезет, и ладно. День за днем отныне работал Рыбья Кровь наравне со всеми, попутно узнавая для себя немало интересного и полезного.

То, что людей в лагере не так уж много, объяснялось тем, что это была команда не могучего дромона, а уступающего ему в размерах среднего судна – биремы, способной забираться далеко вверх по течению равнинных рек.

Вся команда биремы состояла из шестидесяти гребцов, десяти парусных матросов и шестидесяти воинов. Известие о чуме застало их в Ургане, что находился в восточной части Сурожского моря, рядом с устьем Танаиса. Стратиг Ургана, погрузив на четыре биремы и три дромона большое количество продовольствия, отправил их в Херсонес. По пути буря разметала суда в разные стороны. Потом бирема встретила торговое судно, идущее из Херсонеса, откуда прокричали, что чума уже свирепствует и там. Команда заволновалась, и после яростных споров решено было в Херсонес не идти. Направились в западную часть Сурожского моря, намереваясь там перезимовать. Запасов продовольствия на это хватало с лихвой. Легкомысленно не учли лишь отсутствия зимней одежды. Поэтому на ее изготовление пошли все меха и материи, что имелись на судне. С жильем тоже вышла порядочная незадача. Бодро взялись за изготовление землянок для гребцов и деревянных домов для стратиотов на самом берегу моря, однако быстро обнаружили, что зимовать на открытом месте не слишком приятно, поэтому перенесли свой лагерь в распадок чуть подальше от берега, где было не так ветрено. Следом выяснили, что подходящего строительного материала, да и рабочих рук, умеющих утеплять бревенчатые дома, не так уж много. Да и полное отсутствие женщин тоже веселости никому не доставило.

Команда гребцов – основных работников – состояла из двух неравных половин: в большей были сербы, уличи, хазары, в меньшей – проштрафившиеся стратиоты и разорившиеся ромейские крестьяне. Им как христианам полагались некоторые поблажки: их сытнее кормили, давали время молиться, лучшую одежду, и они также могли перейти в разряд стратиотов, стоило им во время сражения или бури проявить себя достойным образом. Инородцы таких возможностей не имели, из-за чего они всегда открыто враждовали с привилегированным меньшинством, что было только на руку архонтам-командирам.

Дарника сперва порядком удивляло: почему его самого и в первый, и во второй раз поместили именно в ромейскую землянку. Поразмыслив, князь пришел к выводу, что это сделано для того, чтобы он не мог сговориться о побеге с единоплеменными уличами и сербами. Ведь, раз он полусотский дарникской дружины, стало быть, умеет формировать и возглавлять любые мужские ватаги. Эта догадка порядком развеселила Дарника, и он в самом деле стал думать, как ему сколотить из бесправных гребцов крепкую воинскую ватагу.

Перво-наперво надо было уменьшить вражду хотя бы между словенами и степняками. Поэтому уже на третий день, улучив момент, князь отозвал в сторону Янара, того самого звероподобного хазарина, который пытался у него отнять миску с похлебкой.

– Свободы хочешь? – спросил его по-хазарски.

– Зачем она мне?

– Затем, что до весны мало кто из гребцов доживет.

– Ты Сакыша убил, моего друга, – угрюмо заметил Янар.

– Забудь об этом. Свободы хочешь? – повторил Рыбья Кровь.

– Хочу.

– Будешь моим главным телохранителем – получишь свободу, – сказав это, Дарник тотчас же отошел от пораженного его словами хазарина. По опыту знал, что изумлять невежественных простолюдинов – самый верный путь к их сердцу. Сначала Янар будет в ярости, потом призадумается, станет приглядываться к поведению Дарника, а там, глядишь, и в самого верного соратника превратится.

Оказывая внимание хазарам и гребцам-ромеям, князь намеренно не стремился сблизиться с уличами и сербами. Терпеливо ждал, когда единородцы по языку сами начнут искать к нему подходы. И дождался – кудрявый улич, по имени Ширяй, тот, что предложил ему в первый день ковш воды, с легким упреком бросил:

– А чего это ты все больше с хазарами и ромеями дружкуешься, а не со своими соплеменниками?

– Потому что знаю, что мои соплеменники не любят выскочек. Вот и не хочу зря стараться, – не затруднился с ответом Дарник. – Да мне не ваша дружба нужна, а ваша любовь и покорность.

– Ишь ты какой!!.. – возмущенно вспыхнул Ширяй. – А зачем они тебе?

– Чтобы лучше работать на ромеев. – И снова Дарник отошел в сторону, чтобы сильнее разжечь любопытство у собеседника от недосказанного.

А потом случилась небольшая потасовка между словенами и степняками, во время которой Дарник, стоя рядом с ними, вдруг набросил себе на голову свою накидку. Сначала остановился один из драчунов, потом второй, третий… И вот уже все они замерли, глядя на непонятное поведение колодочного пленника. Вернее, оно было совершенно понятно: закрытое от стыда за дерущихся лицо, вот только какое право имел этот словенин стыдиться за них за всех? Даже стратиоты, наблюдавшие за дерущимися как за веселым развлечением, и те смотрели на князя с накрытой головой, разинув рты. Вроде бы явное нарушение общего порядка, но как к нему можно придраться?

Когда все вернулись к работе, к Дарнику украдкой приблизился Ширяй:

– Почему ты это сделал?

– Потому что я не хотел, чтобы вы дрались.

– А кто ты такой, чтобы запрещать нам драться?

– Я разве запрещал? – усмехнулся князь. – Я же не сказал ни одного слова?

– Ты всегда теперь будешь так делать?

– Ты хочешь указывать, что мне можно делать, а чего нельзя?..

Но не все шло по задуманному. С первых же дней несколько человек пытались заговорить с ним о совместном побеге. Сначала князь отмолчался из простой осторожности, а позже понял, что чутье его не подвело: в небольшом отряде гребцов полно было доносчиков и тайных подстрекателей. Пришлось поэтому отказаться от прямого сколачивания боевой ватаги, тем более что перед Дарником уже замаячила другая, более соблазнительная, цель.

Их декархию гребцов послали на бирему перекладывать сместившийся на один борт балласт, и князь тотчас же по уши влюбился в сей ромейский корабль. Самое удивительное, что ему уже приходилось плавать на более крупных дромонах, и ничего подобного он там никогда не испытывал: ну пятикратно увеличенная словенская лодия, ну сифоны с ромейским огнем, ну отдельные каютки для иларха дромона и навклира.

Приземистая узкая бирема такой мощи и представительности не имела, зато в ней все было просто и крепко слажено. Всякая вещь, будь то две баллисты, четыре перекидных мостика, два сифона для ромейского огня или запасные весла, была расположена так ловко и уместно, что она ничему и никому не мешала. Люки, ведущие в трюм, заботливо обнесены водозащитными бортиками, сиденья для гребцов представляли собой сундучки, хранящие всевозможные припасы, а железный очаг на корме позволял всегда иметь на борту горячую пищу. Отчетливая сырая линия по внешнему борту вытащенного на берег корабля ясно указывала его осадку всего в полтора аршина, вполне пригодную для хождения даже по небольшим рекам. Словом, всё имело вполне умеренные размеры и не возникало опаски, что можно с управлением такого судна как-то не справиться.

Заметив интерес Дарника к судну, один из ромеев-матросов горделиво похвастал:

– У нас самая быстрая бирема на Русском море. На короткой дистанции никакой дромон не догонит.

– А это для чего? – Рыбья Кровь указал на необычный надводный таран, что шел параллельно носовому подводному тарану.

– Это специальный бивень-шпирок для уничтожения весел противника, – матрос жестом показал, как данный шпирок ломает чужие весла.

Отныне Рыбья Кровь уже ни о чем другом не мог думать, как о захвате великолепного судна. И нет-нет да вспоминал о своем договоре с сыновьями насчет речной, а значит, и морской опричнины – хоть ты избегай слишком сильных пожеланий, ведь они могут и исполняться!

Минул месяц с момента пленения, и Дарника, освободив от колодки, назначили пентархом над пятью хазарами. Со строительством бревенчатых домов для стратиотов и утеплением замлянок было покончено, но иларх с навклиром постоянно находили ту или иную работу для гребцов. Когда в лагере совсем не было никакого занятия, гребцов отправляли таскать камни для оборудования по краям лощины сторожевых опорных гнезд. Впрочем, с наступлением устойчивых морозов большую часть дня гребцы, как и стратиоты, проводили в своих жилищах. Дабы избежать бунта команды, иларх разрешил пустить на изготовление одежды и обуви не только запасной, но и основной парус биремы, и теперь даже гребцы щеголяли в неуклюжих балахонах, сшитых из парусины и собственных одеял.

Наблюдая за жизнью лагеря, Дарник сделал неожиданное открытие: ромеи переносили тяготы зимовки гораздо легче, чем более выносливые уличи или хазары. Сначала он отнес это за счет лучшей одежды и кормежки, но, присмотревшись, понял, что дело не только в этом. Источник их стойкости был в их особой ромейской вере, вернее, в том, к кому именно были обращены их молитвы. Если уличи, сербы и хазары молились своим громовержцам, солнцедержателям и огненосителям, просто выпрашивая у них милости за принесенные богам жертвы или клятвенно обещая новые жертвы в будущем, то Богочеловек ромеев, который раньше представлялся Дарнику чем-то слабым и никчемным, даром что не сумел когда-то самого себя спасти от мучительной человеческой смерти, обернулся вдруг примером несгибаемости и высокотерпения. Получалось, что, обращаясь к нему, христианин поневоле преуменьшал для самого себя тяжесть своих телесных страданий и бесконечно верил, что вот-вот каким-то чудом они прекратятся. Как же хитро и прозорливо это у них придумано, думал Рыбья Кровь.

Не меньшее его одобрение вызывала и воинская дисциплина, присутствующая в ромейском лагере. Никакой распущенности, ни малейших споров и возражений, ни на вершок пренебрежения своими прямыми обязанностями. Ночные караулы, чистка оружия, ношение во время дежурств доспехов – все было на завидном воинском уровне. Точно так же никто из рядовых стратиотов не позволял себе жалоб и сетований: что ждет нас дальше? Как будем возвращаться домой? Останемся ли все живы? Было ли все это по какому-то особому чувству их самосохранения или благодаря впитанному с младых ногтей знанию о тысячелетних ромейских воинских победах, но это вызывало у князя большое уважение.

Понятна стала Дарнику и воздержанность ромеев по отношению к дарникскому войску. Они не боялись его – просто разведали, что там находится укрепленный стан, и решили, что лучше с ним не иметь никакого соприкосновения, и все. Точно так же равнодушно относились ромеи и к зимнику степняков, который они еще в начале осени обнаружили в пятнадцати верстах от берега моря. Мол, мы никого не трогаем и нас пусть никто не трогает.

Но однажды это спокойствие было сильно нарушено. Дозорные обнаружили двух всадников, издали наблюдающих за вытащенной на берег биремой и ее охранниками. Увидели чужаки сам ромейский лагерь или нет, было не совсем ясно, главное, что они не стали приближаться к биреме, следовательно, намерения у них самые враждебные, в этом ни у кого из ромеев сомнений не было. Следы лошадиных копыт по снегу вели в сторону зимника степняков, стало быть, не сегодня-завтра жди прибытия большого конного отряда. А что такое конники с луками для лагеря, не защищенного даже простым земляным валом?! Перестреляют в свое удовольствие, и никакого достойного отпора им не оказать. Размеры зимника, по данным лазутчиков, были неопределенны: с одинаковым успехом он мог выставить и пятьдесят, и двести всадников.

Единодушное решение иларха и декархов немало поразило князя: дождаться ветреной погоды, когда стрелы летят мимо цели, и самим напасть на зимник. А ветреная погода тут чуть ли не каждый день, поэтому все собираемся и в бой.

Рыбья Кровь не мог поверить своим глазам и ушам. Любящие побеждать противника с помощью денег и чужих мечей ромеи повели себя как самые пьяные и хвастливые словене. Днем обсуждали, вечером готовили оружие и доспехи, а утром еще до рассвета уже выступили в поход. В лагере и у биремы осталось не больше десяти человек: хворых и немощных, остальные сто двадцать ровной колонной шагали в глубь степи. Копья и щиты получили и все гребцы, скорее для устрашающего количества, чем для действительной помощи. От того, что с походниками не было ни одной лошади или повозки, процессия выглядела особенно нелепо, чего, впрочем, кроме князя, никто не замечал. Гребцы помимо своих копий и щитов несли еще копья и щиты стратиотов – тем и так тяжело было в своих доспехах.

На Дарника тоже навесили два щита, а его хазары несли корабельную баллисту, меняясь местами каждые двести – триста шагов. К зимнику пришли в середине дня, когда у всех боевого запала значительно поубавилось.

В этой местности оврагов и возвышенностей почти не имелось, поэтому перемещение любых двуногих и четвероногих было видно издалека. И первым делом ромейское войско спугнуло табун лошадей и охранявших их мальчишек-пастухов. Всполошившись, мальчишки погнали табун в зимник.

Князю одного взгляда хватило, чтобы понять, что перед ними не зимник тарначей, а городище тервигов-готов, белоголовых людей севера. Когда-то это было могущественное племя, покорившее все земли на побережье Сурожского моря. Но скудная жизнь в степи не долго удовлетворяла их, да и прибывающие кочевники с востока тоже доставляли немало хлопот. Поэтому основная часть тервигов вскоре ушла далеко на запад и на юг в ромейскую Таврику. Как водится, нашлись упрямцы, которые не захотели поступать как все, и небольшая часть северян осталась там, где была. Не очень стремительные в нападениях, они были несокрушимы при обороне, поэтому все степные племена обходили их городища стороной, рискуя напасть на белоголовых лишь вдали от их укреплений. Это, в свою очередь, еще сильней укоренило привычку тервигов держаться от чужаков всегда в стороне. Однако со временем близкородственные браки вынудили северян все же на покупку у степняков светловолосых словенских рабынь-наложниц, хотя своих дочерей они по-прежнему на сторону замуж предпочитали не отдавать.

Само городище представляло собой круг сечением в шестьдесят саженей, это был простой крепостной вал в пять саженей, без всяких дополнительных оград и башен по гребню. Склоны вала, летом регулярно поливаемые водой, были покрыты кустами и молодыми деревцами, из-за чего само поселение издали походило на обычный степной холмик. Команде биремы пришлось даже сделать крюк в сторону, чтобы увидеть единственные ворота, проделанные в самом низу земляного вала.

Надо отдать должное ромеям – они, не мешкая, сразу устремились к этим воротам, чтобы закупорить конного противника в его городище-ловушке. Потом возникла небольшая заминка: ромеи готовили луки и пращи, разводили костерок для зажигательных стрел, искали подходящую корягу для тарана.

Наверху вала над воротами появились головы его защитников. Князь полагал, что приличия ради иларх вступит в переговоры с тервигами, мол, отдайте нам то-то, и то-то и мы уйдем. Ничуть не бывало. Едва были готовы зажигательные стрелы, как ромейские лучники открыли ими стрельбу навесом в само городище, а также запускали из пращ камни с привязанной к ним горящей берестой.

Дарника лишь развеселили эти их старания. Он однажды осматривал такое вот покинутое поселение белоголовых и знал, что жилища вместе с конюшнями идут там по кругу вдоль внутренней стороны вала и крыты не соломой, не дранкой, а толстым слоем дерна. Так что с поджогом, похоже, ромеи сильно погорячились.

– Чего ты ухмыляешься? – К князю подскочил декарх Геласий.

– Потому что знаю – пожара не будет.

– Это еще почему?

– И ворваться тоже не получится.

– Посмотрим! – зло бросил старший декарх и пошел к уже изготовленному тарану.

Найдя подходящий сухой ствол дерева, ромеи набили на него два десятка железных костылей-ручек, соорудили из щитов укрытие-черепаху и двинулись на приступ. Еще сорок стратиотов, подняв щиты, следовали за ними. Гребцы стучали копьями о свои щиты, изображая тоже намерение вторым накатом ворваться в городище и устроить резню. Тервиги подпустили нападавших шагов на пятьдесят, после чего открыли стрельбу из луков и пращей, которые тоже имелись у них. Ветер действительно мешал точности попаданий, тем не менее четыре-пять стратиотов быстро оказались ранеными.

Все же ромеям удалось донести свой таран до самых ворот и несколько раз ударить в них. Высохшей легкой корягой стучать в них было все равно, что обычным копьем. Два крепких ромея в дополнение к тарану стали рубить ворота двуручными секирами. В этот момент сверху на черепаху тервиги вдруг вылили два ушата с холодной водой, на морозе это было не менее действенно, чем крутой кипяток.

Стратиоты, бросив таран и укрывая себя щитами, двинулись прочь от городища. Попытка Геласия с другой двадцаткой стратиотов поднять таран для нового битья закончилась тем, что с вала в них сбросили кучу увесистых булыжников. Теперь раненым был почти каждый четвертый, и, окончательно оставив корягу, стратиоты дружно отступили назад.

Тем временем матросы установили на треногу баллисту и принялись осыпать ворота камнями. Но в ворота камни попадали через раз, да и удар у них получался слишком слабым, чтобы разбить толстые дубовые доски со скрепляющими их железными полосами.

Попробовали последнее средство: забросили с помощью баллисты внутрь городища три горшка с ромейским огнем. В какой-то момент показалось, что поджог получился, над валом появился отчетливый столб дыма, но мало-помалу он утончился, а потом и вовсе пропал. Если и был там пожар, то его успешно потушили.

Карикос кричал, приказывал продолжать приступ, взбираться прямо на земляной вал, но полсотни тервигов с копьями и топорами, выглядывавшие из-за него скорее с любопытством, чем с яростью, весьма наглядно давали понять, что ничего у ромеев с этим тоже не выйдет. Декархи и стратиоты с опущенными головами стояли вокруг иларха и ничего не делали. Геласий указал Карикосу на небо: еще чуть-чуть, и начнет смеркаться. Пронизывающий холодный ветер дул, казалось, со всех сторон, и ночевать здесь, под открытым небом, было совершенно невозможно.

Кое-как десяток раненых и трех убитых поместили на копья-носилки и тронулись в свой лагерь, каждую минуту ожидая конного нападения сзади. Этот обратный путь в темноте занял вдвое больше времени, и, оттого что на них так никто и не напал, неудача ощущалась еще сильней и бесславней. Чудо, что еще относительно мало блуждали и домой вернулись уже с рассветом.

Весь день все отсыпались и приходили в себя. Вечером иларх потребовал Дарника к себе:

– Ты вчера насмехался над нашей илархией. Уверен был, что у нас ничего не получится. Почему? Говори!..

– Потому что внутри у них все, что может гореть, надежно укрыто толстым слоем земли.

– А ты знаешь, как взять их зимник?

– Знаю, – просто произнес князь.

– Ну?!

– Только сначала скажи, что будет дальше?

– Это уж не твоя забота.

– Я думаю, мужчин вы перебьете, красивых женщин возьмете в наложницы, а детей, стариков и беременных женщин выгоните среди зимы в степь.

Присутствующие ромеи тяжело молчали.

– А ты что предлагаешь? – гневно вскинулся Карикос.

– Я пойду в их зимник и приведу вам женщин и зимнюю одежду.

– Как? Вот так просто? – опередил иларха Геласий.

– А может, ты хочешь просто перебежать на их сторону? – вставил свое слово и навклир.

– Ваши лучники и пращники убили двоих или троих из них. Они могут принять переговорщика, а перебежчика привяжут к хвосту дикой лошади.

– Ладно, ступай! – произнес иларх, и Дарника увели.

6

Утром в ромейскую землянку явился Геласий и сообщил, что разрешение на переговоры Дарника с тервигами получено.

– Теперь надо сводить меня в мыльню и вернуть мне мою одежду, – поставил свои условия князь.

– Может, тебе и твое оружие вернуть? – скривился старший декарх.

– Это тоже обязательно. Или вы привыкли на важные переговоры рабов в рубище посылать? – Рыбья Кровь был сама невозмутимость.

Помощник ушел, и князь даже подумал: а не перегнул ли он палку? Но нет. Вскоре явился оруженосец Карикоса и отвел Дарника в мыльню. От словенских бань она отличалась отсутствием пара – просто закрытая камора с печью и ушатом горячей воды. Оруженосец специально указал, чтобы князь по своему варварскому обыкновению не смел плескать воду на печь – она могла просто развалиться, мол, достаточно, что в мыльне просто тепло. Хорошо хоть вдосталь было воды и настоящего мыла. Жизнь ромейского пленника не так уж безнадежна, как принято думать, посмеивался про себя Дарник, с наслаждением плеская на себя горячую воду. В раздевалке его ждала старая одежда. Ее, правда, никто не догадался выстирать, и она сильно пахла чужим потом, тем не менее князь без брезгливости, а даже с удовольствием влез в нее. Вернули даже его шапку. А дополнительный теплый плащ декарха завершил зимний наряд «важного переговорщика». Оружия, правда, не оказалось, но тут князь решил уступить, не капризничать.

Все гребцы, побросав работу, смотрели издали, как Дарник в новом обличье отправляется в путь. Геласий давал ему на дорогу последние наставления. Он единственный из декархов относился к пленнику с явной симпатией. Но служба есть служба.

– Ты хорошо помнишь, что пообещал? Теперь еще на мече поклянись. – Старший декарх протянул словенину свой меч.

– На чужом оружии клятва недействительна, – заметил Дарник.

Геласий кивнул стратиотам, которые должны были сопровождать пленника, и князю тотчас принесли его клевец и кинжал.

Рыбья Кровь засунул клевец за пояс и обнажил лезвие кинжала:

– Клянусь вести переговоры с тервигским зимовьем в пользу иларха Карикоса и всех его воинов!

Пять стратиотов, данных князю в сопровождение – двое лучников и трое щитников с большими овальными щитами, – восприняли сие поручение без особой радости. Чтобы немного приободрить их, Дарник всю дорогу рассказывал смешные истории, которые случались в его жизни, но никто особо не смеялся.

Хорошее настроение не покидало Дарника, хотя он весьма смутно представлял, как именно ему надлежит действовать. Впрочем, такое с ним уже случалось не один раз: сначала предстоящее дело казалось совершенно невыполнимым, а потом словно из воздуха являлось решение, что именно следует делать.

Из всех прежних разговоров с ромеями о вере и из их религиозных книг Рыбья Кровь вынес и примерил на себя лишь постулат об ангелаххранителях, который сильно напоминал верования его родовичей о потусторонней заботе собственных пращуров. Все верно – свои личные способности у него, Дарника, может быть, и не слишком велики, зато уж его ангел-хранитель трудится не покладая рук. Пусть уж и сейчас как-то постарается. Это ему, ангелу, будет в наказание за недогляд, что позволил гребенскому князю стать пленником жалких морских беглецов.

Варагеса – как позже выяснилось, называлось городище тервигов – они достигли к полудню. Возглавлявшего их маленький отряд пентарха больше всего волновало, что они будут делать, если из ворот им навстречу выскочат несколько десятков конных варваров, которым неведомо, что любые переговорщики – неприкосновенные лица.

– Умрем героями, только и всего! – в своей обычной насмешливой манере успокаивал его князь. Но, когда сквозь тусклый предзимний день стало различимо городище и играющие возле открытых ворот дети, те же сомнения возникли и у него. Больше всего Рыбья Кровь опасался, что если выскочат всадники с луками и топорами, то стратиоты не выдержат и пустятся наутек – тогда их точно всех перебьют. Сильно удручало и отсутствие собственной верховой лошади – для степняков пеший человек это даже не половина, а четвертушка воина, а значит, и переговорщика.

Ромейский отряд заметили с расстояния двух стрелищ. Дети и женщины перед воротами засуетились и побежали в городище. Пройдя вперед еще немного, Дарник сказал стратиотам:

– Ждите здесь. Не садитесь, не разбредайтесь, а стойте, как на смотре! – И дальше пошел один. Старался оказаться перед самыми воротами как можно быстрее, но не успел. Когда до входа оставалось шагов пятьдесят, створки ворот распахнулись, и из городища выехали с десяток молодцов, вооруженных луками и полными колчанами стрел.

– Стой! Или наши стрелы превратят тебя в ежа! – закричал на гортанном ромейском их воевода, коренастый сорокалетний мужчина с рыжей бородой.

Дарник остановился, опираясь одной рукой на рукоятку меча – поза воина, готового защищать свою честь. В другой руке держал специальный полосатый ромейский флажок, предназначенный для военных переговоров. Тервиги окружили его, не решаясь, впрочем, слишком приближаться к незваному гостю.

– Чем ты докажешь, что черная смерть обошла тебя стороной? – спросил рыжебородый.

– Ромейские лазутчики месяц следили за вами и тоже не нашли у вас признаков черной смерти. Разве кто-нибудь будет нападать на зачумленное городище?

– Мы можем сейчас убить и тебя, и твоих людей, – воевода плеткой махнул в сторону стратиотов.

– Будет лучше, если вы убьете нас после того как я поговорю с вашим вождем. Или ты сам расскажешь ему, зачем мы приходили? А он ведь спросит.

На рыжебородого эта уловка, казалось, не произвела особого впечатления.

– Ты недостоин встречаться с нашим вождем. Рассказывай все здесь и сейчас.

– Хорошо, я согласен. – И Дарник, подоткнув под себя плащ, уселся прямо на землю и жестом указал воеводе занять место напротив себя.

Разговаривать верхом с человеком, сидящим на земле, по степным законам считалось верхом неучтивости. Рыжебородый даже сделал невольное движение, чтобы сойти с коня, но все же остался в седле.

– Ладно. Одного тебя мы можем впустить. Только тебе придется завязать глаза.

Рыбья Кровь не возражал. Один из тервигов затянул ему на голове плотную повязку и, придерживая за локоть, повел к воротам. Клевец и кинжал у князя никто не отбирал, что было хорошим знаком. Идти пришлось не очень долго: полсотни шагов прямо, потом с десяток шагов в сторону, небольшой порожек – и вот пленник уже в закрытом помещении. С глаз сняли повязку. Прямо перед Дарником, шагах в пяти, на небольшом возвышении сидел глава городища – седой старец с суровым морщинистым лицом. По сторонам возвышения стояли два помощника: справа столь же старый жрец, но с менее строгим ликом, слева тот рыжебородый воевода, что встретил переговорщика у ворот. Их головы находились на одном уровне с головой сидящего вождя, чтобы давать, если нужно, советы на своем готском языке. Вдоль длинной стены горницы на лавке сидели не меньше десяти пожилых мужчин, да за спиной князя толпились приведшие его воины, готовые в любую минуту накинуться на чужака. Три тусклых окошечка, затянутых бычьими пузырями, не давали разглядеть что-либо более ясно. Короткая стена за спиной вождя была вся увешана мечами, секирами и клевцами. На длинной стене позади старейшин висели круглые щиты, сулицы и пики. Интересно, многие ли понимают по-ромейски, подумал про себя Дарник, в его положении это было непоследним делом.

Приложив одну руку к груди, он поклонился. Вождь в ответ чуть кивнул головой.

– Ну так говори, – нетерпеливо приказал рыжебородый.

– Прошедший по нашим землям лютый мор наделал много бед, – медленно, отчетливо произнося слова, заговорил князь. – Ни одна истребительная война не приносит того, что сделала черная смерть. После нее мир кажется иным и хочется жить по иным, более чистым и справедливым, законам…

Дарник замолчал, дабы присутствующие лучше вникли в сказанное.

– Ну да, и по этим новым справедливым законам ваше войско берет и нападает на нас, – резонно заметил рыжебородый.

По тому, как напряженно и настороженно слушали его присутствующие, князь понял, что не все они хорошо понимают ромейскую речь.

– Ромейское войско ожидало, что к нему навстречу выйдут ваши переговорщики, вместо этого увидело на валу воинов с луками…

По ряду сидящих у стены вдруг прошел взволнованный шепот. Один из молодых воинов подбежал к воеводе и что-то шепнул ему на ухо. Тот, в свою очередь, передал новость вождю. Рыбья Кровь замолчал, ожидая, что будет дальше.

– Как твое имя, воин? – неожиданно по-словенски произнес вождь.

– В детстве меня называли Клыч, – перешел на словенский и Дарник.

– Один из наших торговых людей признал в тебе гребенского князя Рыбья Кровь! Так ли это?

– Все так, – подтвердил Дарник, лихорадочно выстраивая себе новую линию поведения. Радовало лишь то, что теперь о своей безопасности беспокоиться не приходилось – никто князей просто так не убивает.

– Что же случилось с тобой, князь, если ты возглавляешь стаю ромейских бродячих разбойников?

– Я их не возглавляю. Они просто мои союзники, и весьма непослушные союзники. Когда они стали метать зажигательные стрелы и ромейский огонь, я только смеялся и говорил им, что они не подожгут в городище ни одной соломинки. Но вы же знаете ромеев – они мнят себя самыми умными и знающими на свете…

Судя по внимательному и заинтересованному виду старейшин, словенскую речь здесь понимали лучше ромейской, о чем не без гордости сделал вывод Дарник.

– А что случилось с твоей дружиной?

– Моя малая объездная дружина сидит в селище в тридцати верстах отсюда. А сам я пытаюсь договориться с моими союзниками-ромеями.

– Договориться о чем?

– О том, как надо вместе выживать.

– Зачем тебе выживать вместе с ними? – Вопрос вождя был, что называется, не в бровь, а в глаз, но Рыбья Кровь не затруднился с ответом:

– Затем, что у ромеев есть много зерна, у вас много мяса, у моей дружины много семян для весеннего сева. Вместе мы выживем, по отдельности будет тяжело.

– Что же ты хочешь? Чтобы мы гостеприимно открыли ворота тем, кто пытался нас захватить?

– Если вы в степи зимой встречаете замерзающего путника, вы разве говорите: пускай лежит там, где лежит… – Князь нарочно не договорил, чтобы сильнее подчеркнуть свое обвинение.

– Но они ведь не попросились к нам на постой, а захотели вломиться к нам с мечами в руках.

– У ромеев есть письменные законы и письменная мудрость. Они знают, как поступать по закону, но не знают, как поступать по справедливости. Зимой в наших степях они обреченные, несчастные люди. И их безумное нападение на ваше городище ясно говорит, какие они сейчас жалкие люди, разве не так?..

Повисло небольшое молчание. Потом тихо хихикнул один, хихикнул второй, и вот уже вся комната безудержно, самозабвенно хохотала.

– Слухи о твоем уме, князь, весьма справедливы, – отсмеявшись, промолвил вождь. – Первый раз в жизни мне говорят, какие ромеи жалкие, глупые люди, и я готов этому поверить. Я приглашаю тебя разделить с нами нашу еду.

Все зашевелились, двигаясь к двери.

– А тех, снаружи, тоже приглашать? – напомнил вождю рыжебородый.

Вождь призадумался.

– Я на ваше угощение уже заработал, а они еще нет, – легко разрешил недоразумение Рыбья Кровь.

И опять ему в ответ прозвучал еще более дружелюбный смех.

…Через два часа Дарник выезжал из ворот Варагеса на высоком коне, одетый в нарядный, теплый овечий кожух. Правда, пришлось в ответный подарок расстаться со своим княжеским кинжалом, но дело того стоило. Ангел-хранитель и на этот раз сработал как надо.

– А мы уже не думали тебя живым увидеть! – приветствовали его ромеи.

Один из них, самый тщедушный, совсем замерз и едва мог передвигаться. Как только отдалились от городища за пределы видимости, Дарник спешился, отдал несчастному кожух и велел залезать в седло, заодно раздав стратиотам по куску вкусной тервигской колбасы, на которую те набросились, словно стая голодных псов. О своих переговорах с варагесцами Дарник не рассказывал, да ромеи и не спрашивали, понимая, что эти сведения не для их ушей. Но всю дорогу Рыбья Кровь чувствовал на себе их порядком озадаченные взгляды, видимо, они уже начинали догадываться, что таким образом, как он, рядовой полусотский или даже сотский вести себя не может.

Когда под вечер добрались до ромейского лагеря, князь забрал кожух обратно и сам сел верхом. Пентархия подчинялась ему беспрекословно. Так, гордо подбоченясь, и въехал в лагерь, где все мигом окружили свой переговорный отряд. Тут же находились и иларх с навклиром.

Дарник неторопливо спустился на землю.

– Кто слишком соскучился по женщинам, пусть записываются, – намеренно во всеуслышание объявил князь, отдавая повод своего коня ближайшему стратиоту.

Иларх с декархами повели его в главную избу. Разговор получился не слишком длинным.

– Это не разбойники-тарначи, а мирные тервиги-готы. Предлагают для начала, чтобы к ним в городище вошли десять ваших воинов с подарками для женщин: по мешку ячменя или овса на человека, – сообщил ромейским командирам удачливый переговорщик.

– А не жирно ли будет: по целому мешку на человека? – недовольно проворчал навклир.

– Хороших гостей тервиги одаривают более богатыми подарками, чем те сами приносят. Я думаю, что кроме жен ваши воины увезут с собой по мешку сыра с копченым мясом.

– А себе жену ты уже присмотрел? – встрял самый молодой декарх.

– Присмотрел. Но за нее мне нужно отдать десять солидов. Надеюсь, эти деньги я за свои переговоры заработал?

– Ему еще и солиды подавай! – зашелся от возмущения навклир. – Скажи спасибо, что колодку сняли!

На Дарника посыпались расспросы о красоте варагесок, князь отвечал так, чтобы еще больше разжечь общий интерес.

– Ну так что решим? – спросил чуть погодя у декархов Карикос.

– А может, они так заманивают в ловушку? – высказался Геласий.

– Объявим стратиотам, пусть идет, кто сам вызовется, – предложил свое навклир.

– А ты что скажешь? – обратился иларх к Дарнику. Если к тервигам пленный словенин отправлялся негласно повышенным до стратиотского разряда, то теперь его разряд столь же негласно был повышен не меньше чем до стратиотского пентарха, и это отчетливо понимали все присутствующие.

– Пусть идут гребцы, кого не так жалко.

– Своих словен вывести хочешь? – с подозрением произнес навклир.

– Словен мне тоже жалко, пускай лучше степняки первыми пойдут.

– И ты с ними? – снова придрался навклир. – Тебе и награду небось пообещали за первых десять наших трупов.

– Твой труп я им и без награды отдам!

– Ах ты!.. – не мог подобрать подходящего ругательства толстяк.

Но над ним уже дружно смеялись, улыбнулся и иларх.

– Хорошо, завтра утром наберешь десять хазар, – вынес он окончательное решение.

Ночь в своей землянке Дарник провел тоже уже в новом качестве. Ромеи один за другим примеривали его кожух, но тут же с почтением возвращали обратно, принесли миску ячменной каши со стола декархов, с видом знатоков долго изучали его боевой клевец. Ну и, конечно, всех обитателей землянки интересовало: что и как в том городище? Приходилось следить за собой, чтобы случайно не сболтнуть лишнего.

Утром Дарник первым делом подошел к Янару:

– Ну что, готов быть моим главным телохранителем?

– Да пошел ты! – огрызнулся тот.

Выяснилось, что ромеи захотели оставить у себя коня Дарника, мол, там тебе другого дадут, а иларху тоже представительный вид иметь надо.

– Если я появлюсь пешим, тервиги подумают, что я такой хитростью выклянчиваю у них другого коня, – объяснил Дарник иларху, вышедшему его проводить. – Да и кто потянет десять мешков зерна?

– Пусть берет, – распорядился Карикос. – Только чтобы и мне привел коня под седлом.

– Десять солидов.

– В Ургане хороший скакун стоит пять солидов.

– Во время чумы другие цены, – беззастенчиво торговался князь. – И еще ты обещал мне десять солидов за переговоры.

– Обойдешься и пятью, – возразил Геласий и с молчаливого согласия иларха отсчитал Дарнику пятнадцать солидов.

С помощью жердей и ремней хазары соорудили простейшую волокушу и водрузили на нее восемь мешков с зерном. Еще два мешка по распоряжению Дарника положили на двое носилок, которые, сменяясь, должны были нести четверо походников.

Прислушиваясь к шуткам, что отпускали в сторону хазар стратиоты, Рыбья Кровь с оторопью обнаружил причину, по которой ромеи столь легко согласились отпустить с ним именно степняков, – приведенные ими жены предназначались в распоряжение всей команды биремы. Если у князя и были до той минуты сомнения насчет собственных коварных намерений относительно ромейской илархии, то теперь они быстро улетучились – с такими низкими людьми и поступать надо низко.

Наконец все было готово, и хазарская декархия выступила в путь. Рыбья Кровь вел коня с волокушей, носильщики тащили мешки, остальные шестеро плелись по бокам носильщиков. Янар тоже вошел в их десяток; глядя на его свирепое угрюмое лицо, Дарник не мог сдержать довольной улыбки. Сначала все походники были очень довольны, что им выдали по большому морскому ножу и ременной пращи, но потом до них стало доходить, что такого оружия явно недостаточно.

– А нас там не прирежут? – спрашивал сначала Янара, а потом князя беспокойный хазарин по имени Устуш.

– Нет, тервиги не режут, а просто с живого кожу сдирают и спорят между собой, сколько тот проживет, – «утешил» его Дарник и тут же, без перехода: – Ну а жениться из вас каждый готов или есть такие, которые не могут?

Совсем сбитые с толку походники озадаченно смотрели на него. Тяжелая ноша вынудила их отряд сделать несколько привалов. Краем глаза Рыбья Кровь видел, как хазары что-то нашептывают своему общепризнанному вожаку Янару. Тому явно не хотелось напрямую обращаться ко вчерашнему пленнику, а ныне назначенному над ними декарху.

– Скажи, а что мы должны там говорить? – решился он все же на вопрос.

– Что хотите, то и говорите, – пожал плечами князь.

– А если спросят, для чего мы пришли?

– Скажите, что хотите жениться, сладко есть и тепло спать, – с серьезным видом забавлялся Дарник. – Разве не так?

– А что за это с нас потребуют?

– Верной службы.

– А что это за служба? – с трудом подавляя злость, терпеливо допытывался Янар.

– А тебе не все равно? Хуже, чем у ромеев, точно не будет.

На том разговор и закончился. И Янар стал что-то объяснять своим хазарам.

Когда, упрежденные дозорным, навстречу им выехал десяток конных тервигов с луками, во главе с рыжебородым Сигибердом, Дарник строго приказал своим спутникам:

– Быстро все улыбайтесь! – И сам приветливо помахал рукой.

– Это и есть твои хваленые союзники? – скептически глянул на усталых, выдавливающих из себя жалкие улыбки хазар Сигиберд.

– Они мяса уже неделю не ели. – Дарник снял с носилок мешок с зерном и водрузил на седло одного из тервигов: – Держи давай.

С молчаливого согласия воеводы еще трое конников приняли по мешку со вторых носилок и волокуши.

Возле Варагеса их встретила целая толпа женщин и молоденьких девушек, будущих тещ и невест. Некоторые из них попытались смеяться и делать издевательские жесты, но их живо утихомирил грозный окрик Сигиберда.

Теперь их впустили в городище без особых предосторожностей. И даже самым тугодумным хазарам сразу стало ясно, почему обстрел зажигательными стрелами не нанес укреплению тервигов какого-либо ущерба.

Внутри городище представляло собой большую круглую площадь, вдоль которой плотным рядом, одна стена на две избы, шли дома, конюшни и сараи, надежно упрятанные в земляной вал. Вернее, прежде были возведены сами постройки, а уж затем над ними возвели земляной вал. Даже запасы сена и те были под земляным навесом.

Покрытые снегом земляные откосы служили ребятне отличными горками для веселого катания на санках. Вообще все на площади было в бодром, жизнерадостном движении: носились собачонки, шныряли куры и свиньи, женщины и мужчины занимались хозяйственными работами. Прибытие гостей-инородцев лишь на короткое время прервало сей распорядок, но, едва пришельцев увели в дом вождя, все вновь пошло своим чередом.

Осмотрев новоприбывших, вождь тервигов Агилив недоверчиво спросил:

– Не пойму: ты привел рабов или воинов?

– Это гребцы, которые нанялись из Хазарии в Романию. После двух лет службы им обещано беспрепятственное поселение в Константинополе или где они захотят.

– А отчего они сбежали из Хазарии?

– Думаю, от кровной мести. Кто-то может оставаться дома и мстить, а кто-то хочет жить для чего-то другого. – Дарник придумывал прямо на ходу.

– Полагаешь, это достойно настоящего воина – куда-то убегать, не отомстив? – Агилив говорил без осуждения – ему просто хотелось услышать, что ответит гребенский князь.

– Мне об этом трудно судить, так как ни разу не приходилось никому мстить.

– Даже за погибших боевых соратников? – Вождь смотрел на гостя с самым живым интересом.

– Под мои знамена все всегда становились сами, значит, кроме меня, в их гибели винить некого. А самому себе я мстить не умею.

Агилив на это ничего не сказал, только чуть сокрушенно покачал головой.

По его знаку хазар увели трапезничать с молодыми воинами, а вождь со стариками позвали князя за отдельный стол. В отличие от вчерашнего, когда из женщин присутствовала только жена Агилива, сегодня добавилось полдюжины других старух, жен старейшин, что Дарник принял за свидетельство особого доверия к нему, как к уважаемому гостю. Вскоре, впрочем, выяснилось, что кроме доверия была тут и еще одна немаловажная причина. Накануне, когда с трудом, но все же договорились о жениховстве ромейских молодцов, князя спросили про его собственную жену. Он, ни о чем не подозревая, признался, что обе его жены, в Липове и Новолипове, погибли от чумы.

Теперь ему пришлось расплачиваться за свою опрометчивость. Чувствуя, что что-то не так, он принялся красочно рассказывать, как именно он устраивал скоропалительные сватовства в липовских лесах, когда ему срочно понадобилось женить сотню своих гридей. Все весело смеялись и одобрительно кивали головами. Не возражали хозяева и против того, что за ромеев придется выдавать дочек, предварительно крестив их в мужнюю веру. Готовы были в качестве выкупа за невест принять от ромеев вместе с зерном и их золото с серебром. Нашлось лишь одно существенное затруднение перед нынешним большим сватовством – сам липовский князь.

Жена вождя сказала свою речь по-готски, а муж; перевел:

– Пока князь Рыбья Кровь сам не выберет себе жены, все их дочери даже не взглянут в сторону других женихов.

Дарник едва удержался от смеха, сохраняя на своем лице учтивое внимание. Хотел сказать им про Видану, но вовремя воздержался – такая наложница вряд ли добавит ему уважения в глазах обитателей Варагеса.

– Со мной остались два малолетних сына, они не очень обрадуются, что я так быстро забыл об их матери, – попробовал он возражать.

– Со дня ее смерти прошло уже четыре месяца, даже самый любящий отец и муж не может оставаться столько времени без женщины, – снова перевел довод своей жены седовласый Агилив.

– Если не будет твоей свадьбы, не будет и остальных, – резко вмешалась в разговор еще одна старуха, урожденная словенка, ей никакой толмач не понадобился.

Какую власть, однако, имеют у них женщины, недовольно подумал князь. Старейшины молчали, ожидая его ответа. Дарник понял, что деваться ему некуда, – с трудом достигнутая договоренность насчет его «женихов» может вот-вот лопнуть. И так все держится только на том, что он самый известный и почитаемый человек в этих южных степях.

– Есть еще одно важное затруднение, о котором я могу сказать Агиливу только с глазу на глаз, – попросил, все еще не сдаваясь, князь.

По знаку вождя старейшины с женами покинули малую горницу, и они с князем остались одни.

– Так случилось, что у меня совсем не осталось княжеской казны, – без обиняков признался Рыбья Кровь. – Пятнадцать солидов – это сейчас все, что у меня есть.

– Во всем Варагесе не наберется и десяти солидов, – «утешил» его в ответ Агилив.

– А ведь совсем недавно в моей казне было больше двух тысяч солидов, и они никогда не иссякали: одно золото приходило, другое тратилось.

– Ты наш гость, и теперь тебе не надо заботиться об этом.

Дарник принял эту отговорку за простую вежливость гостеприимного хозяина и решил все прояснить до конца:

– Если бы я был один и гостил недолго, тогда можно было и не заботиться. А как посмотрят твои люди на человека, который приводит с собой еще и других нахлебников и требует на них непомерных расходов, ничего не давая взамен? Через неделю они взбунтуются, и будет нехорошо и мне, и тебе.

– Черная дорога не бывает бесконечной, рано или поздно ее сменяет белая дорога. Все, что должно, всегда возвращается.

– Пусть так. Но давай обойдемся хотя бы без этой моей свадьбы, – взмолился Дарник. – Я не смогу даже одарить родню будущей жены.

Агилив молчал, вполне понимая затруднения своего гостя.

– Сделаем так, – решил, наконец, вождь. – В моих кладовых имеется немало красивых вещей, которые много лет лежат без дела. Ты выберешь из них то, что тебе понравится, и расплатишься своими солидами. А после свадьбы я тихонько верну эти монеты тебе. (Дарник сделал протестующее движение.) И не возражай! Когда появится белая дорога, ты мне опять их вернешь. Так будет лучше всего.

– И никто об этом не узнает? – не очень поверил князь.

– Даже моя жена!

Ну что ж, такое заверение выглядело вполне надежным. Это даже в какой-то мере развязывало Дарнику руки на ближайшее будущее.

Вернув за стол старейшин с женами, Агилив поведал им первую часть своего договора с князем – о предоставлении ему своего хранилища для подарков, так как сейчас князю их неоткуда взять. Все нашли такой выход самым лучшим и достойным. Женам старейшин не терпелось узнать, как именно будет проходить сам выбор невесты. Дарник их порядком огорошил:

– Если вы оказываете мне такую честь, то я согласен. Да вот беда: у меня медленное сердце и мне всегда приходится очень долго выбирать себе жену или наложницу. Несколько раз я уже сильно ошибался со своим выбором. Поэтому будет лучше, если вы сами выберете мне жену. Вы мудрые люди, хорошо знаете своих дочерей и внучек. Я приму любой ваш выбор. Только помните, что красоты, скромности и хорошего характера для княжеской жены мало. Выберите так, чтобы и через год, и через десять лет вам за жену гребенского князя было не стыдно…

Рыбья Кровь скромно потупился, внутренне злорадствуя: вот вам! Теперь сами занимайтесь этим тетеревиным токовищем.

Вождь переглянулся со своей женой и старейшинами и получил от них молчаливое согласие.

– Ну что ж, твои слова полны глубокого смысла, как и положено человеку, занимающему столь высокое положение. Мы сделаем, как ты пожелал.

7

Наутро в присутствии всех жителей Варагеса хазарской декархии назначили боевые состязания. Заодно и явившиеся на место ристалища невесты могли присмотреться к своим будущим суженым. Они стояли отдельной цветистой группой человек в пятнадцать, непрерывно переглядываясь, толкаясь и смеясь.

Дарник впервые смог прикинуть общее количество населения городища: примерно семьдесят мужчин, способных носить оружие, в полтора раза больше женщин, стариков человек сорок и больше двух сотен детей и подростков. Судя по девушкам и молодым вдовам, осчастливить они могли не больше тридцати– сорока «женихов». И это все. С одеждой и съестными запасами было проще. Каждая из семей владела двумя-тремя лошадьми и коровами, бараны исчислялись десятками, хватало и свиней с курами. Выделанных овчин, шерстяных тканей, войлока и кож у тервигов тоже имелось с избытком. Необходимо лишь какое-то время, чтобы превратить это в одежду и одеяла для полутора сотен чужаков. Недостаток ощущался лишь в хлебе и крупах, но на это, как раз кстати, были запасы зерна на ромейской биреме.

Приятной неожиданностью для князя стало налаженное в городище изготовление дальнобойных степных луков. Три варагесских мастера снабжали ими не только самих тервигов, но и ближайших соседей. На каждый из этих луков уходило до года работы; составные, многослойные, они способны были посылать стрелы на два стрелища. И пользоваться ими доверяли только самым лучшим стрелкам.

Ристалище находилось вне стен городища, представляя собой большой выпас, утоптанный снег делал его совершенно гладким. Для зрителей принесли козлы, на них уложили широкие доски, и самые уважаемые пожилые люди, включая и старух, расселись на них. Десять хазар соединили с двадцатью молодыми варагесцами, чтобы наглядней видеть, кто на что способен.

Начали для разогрева с конных скачек, чтобы новички смогли немного освоиться со своими скакунами. Потом пошли сами состязания: на полном скаку подобрать с земли копье, сбить кистенем с нескольких столбов деревянные кубики, попасть из лука в движущуюся на санках цель, накинуть на выставленное чучело аркан и попасть в него на скаку сулицей. Дарник ожидал полного провала своих «женихов», но нет, впитанные в степном детстве навыки совсем исчезнуть не могли. До ловкости лучших тервигских парней они, конечно, не дотягивали, но так, чтобы совсем позорно, тоже не было.

В единоборствах все выглядело получше. Мечей у варегасцев почти не было – слишком дорогая вещь, поэтому главным ударным оружием кроме кистеня у них являлись простенькие палицы и клевцы. Для поединков на оружие надели предохранительные чехлы и велели сражаться лишь до первого касания. Начальная военная подготовка у ромеев касалась и гребцов. Поэтому здесь счет у варагесцев и хазар вышел равным: пять выигрышей на пять проигрышей.

В состязании по борьбе восемь хазар проиграли, зато звероподобный Янар победил одного за другим трех лучших тервижских борцов, чем восстановил уважение к своей декархии. Чтобы окончательно растопить сердца хозяев, Рыбья Кровь предложил и своим, и чужим бойцам помериться в кутигурском бою со связанными за спиной руками. Его расчет оказался точен – всем: и участникам, и зрителям – новая забава пришлась по душе – все хохотали не переставая.

Дарника и самого подмывало продемонстрировать свое умение ловить брошенные в него сулицы – это всегда вызывало восторг у любых зрителей. И он уже даже привстал, чтобы выйти вперед, но в последний момент все же передумал – надо было что-то оставить и про запас.

На ристалище наступила небольшая заминка – все ждали главного события: жениховства.

– Ну как, не передумал довериться нашему выбору? – обратился вождь к Дарнику, сидевшему рядом с ним все игрища.

– Давайте, – князь весело махнул рукой.

Агилив громко назвал два женских имени. Из рядов «невест» вышли две девушки лет пятнадцати и, потупясь, приблизились к «жениху». Обе были хорошего роста, отнюдь не худышки, миловидные, светловолосые, в богатых одеяниях и головных уборах.

Рыбья Кровь вопросительно глянул на вождя.

– Последний выбор ты должен сделать сам, – сказал хитрый старик. – Нам за обеих не будет стыдно.

Народ с любопытством тянул шеи, многие даже рты пораскрывали. Князь внимательно посмотрел на девушек. Те, чувствуя его взгляд, тоже подняли на него глаза, мол, скромничать мы тоже будем в меру. Дарник в самом деле не знал, как и быть. Одна больше понравилась ему своим румянцем, другая чуть покатыми плечами.

– Эти девушки так прекрасны, что мне очень трудно сделать свой выбор, – громко объявил он. – Мы сегодня увидели много борьбы, ловкости и силы. Но это показывали свою удаль мужчины. У нас, словен, женам князей и воевод нередко приходится командовать при отсутствии мужа другими мужчинами. Пусть они прямо здесь, перед нами, поборются, покажут, как они крепки в мужском деле.

– Ты хочешь, чтобы они боролись, как мальчишки? – недоуменно воскликнула жена вождя.

– Да. Я хочу знать, как они умеют добиваться своей цели в самых непривычных условиях.

– Уж не смеется ли князь над нами? – подозрительно спросил находившийся рядом Сигиберд.

Агилив молчал, давая возможность высказаться другим.

Пока старики, отойдя в сторону, переговаривались, как быть, к невестам подскочили две их подружки и со смехом стали стаскивать с них головные уборы и верхние шубейки.

– Ну вот, молодые уже готовы это видеть, – кивнул на веселую кутерьму Рыбья Кровь. – Я думаю, это будет самое памятное сватовство в Вагаресе. Или я что-то делаю неправильно?

– Боюсь, как бы все это не кончилось плохо, – вождь не разделял уверенности своего гостя, мол, не дело девчонок заниматься мужской борьбой.

Кто-то из стариков вернулся обратно на свою лавку, остальные последовали его примеру. Ни «да» ни «нет» сказано не было.

– За волосы не тянуть, не царапаться и не кусаться! – К «невестам» приблизился мужчина, распоряжавшийся мужской борьбой.

Оказавшись в одних сарафанах, девушки, как могли, изготовились к предстоящей схватке. Над ристалищем покатился легкий смех – уж очень нелепой выглядела их изготовка. Распорядитель оглядел поединщиц, оглянулся на вождя и ударил клевцом по чугунному горшку. Девушки бросились друг на друга. Смех стал гуще, но соперницы, раззадорившись, уже не обращали на него ни малейшего внимания: хватали, дергали, толкали, лягали одна другую. Визга и крика не было – только громкое сопение и некое тонкое женское рычание. Зрители незаметно тоже втянулись в их борьбу: переминались, притопывали, шевелили в такт с борющимися руками и ногами. Схватка тем временем становилась все активней, к ляганию и дерганью добавились удары свободной рукой – сначала ладонью, а потом и кулаком. Одна, уворачиваясь, потеряла равновесие, а так как вторые руки цепко держали друг друга за одежду, то на землю упали обе. И покатились, пытаясь прижать соперницу к земле. Наконец, одна, изловчившись, перекинула ногу и уверенно оседлала соперницу. Та, сколько ни пыталась, не могла ее скинуть. Над побежденной взлетел для удара крепко сжатый кулачок. Готское «Мама!» разнеслось вокруг.

Распорядитель кинулся вперед и оттащил победительницу прочь. Зрители криками и свистом приветствовали обеих девушек. Но Дарник больше смотрел на проигравшую. С разбитым носом и губой, с мокрыми глазами, она была в неподдельном отчаянии.

– Как ее зовут? – спросил князь у Сигиберда.

– Вальда.

– Не ее, а другую?

– Милида, – чуть удивившись, ответил рыжебородый.

Рыбья Кровь поднял руку, требуя слова. Все выжидающе замолчали.

– Вальда очень красивая и достойная девушка. Она рождена, чтобы быть победительницей. Вот только я не готов, чтобы моя жена меня хоть в чем-то побеждала… – Дарник сделал небольшую паузу. – Поэтому себе в жены я выбираю Милиду. Надеюсь, она меня никогда побеждать не будет, а только я ее. Не будешь? – Подойдя, он взял Милиду за руку.

Сигиберд перевел на готский язык слова князя.

– Не буду, – чуть слышно пролепетала девушка, размазывая кровь по щеке.

В ответ вокруг раздался громкий всеобщий смех. Хохотала молодежь, тряслись от неудержимого хихиканья старики, заливались мелким бисером ничего не понимающие дети, казалось, даже кони и те мотали от удовольствия головами. Даже Вальда кисло улыбалась, все еще не веря, что победа привела ее к проигрышу, – кто ж знал этого коварного и бесчестного словенского князя.

– Ну ты, князь, нас и потешил! – воскликнул, с чувством хватая Дарника за локоть, Агилив. – Если ты воюешь так же, как невест выбираешь, то твоим врагам не позавидуешь.

Потом был свадебный обряд по словенскому и тервигскому обычаю. Вербы, вокруг которой следовало обводить новобрачных, поблизости не было. За нее сошел безлистый куст. Дарник совершенно не помнил те поговорки, которые следовало говорить при этом шествии, но выручила та из жен старейшин, что была словенкой. Несмотря на сорокалетнюю разлуку с родными краями, она все свадебные наговоры помнила слово в слово, князю лишь оставалось повторять их за ней. Тервигский обряд был ненамного сложнее. Там суженые одновременно пили кобылье молоко из одной чаши, затем, закрыв глаза, угощали друг друга сыром, а в конце вместе кресалом зажигали сухую ветошь: жених высекал искры, а невеста подставляла самые тоненькие волокна.

Далее предстояло сватовство остальных женихов. Но, прежде чем приступить к нему, вождь счел нужным задать князю немаловажный вопрос:

– А что будет с нашими дочерьми дальше? Как я понял из твоих слов, вести их вам совсем некуда. Конечно, мы готовы разместить у себя и двадцать, и тридцать крепких, работящих парней, хотя нам такое и было бы в диковинку. Но ты прав – чума дала нам свои законы. И все же: согласны женихи жить у нас или захотят уйти? А если останутся, не откроют ли тайно ворота Варагеса перед другими ромеями?

Для Дарника выбор был очевиден:

– Когда мы ехали сюда, моих женихов тоже терзали мысли, не перережут ли им всем здесь горло. Я дал им слово, что они находятся под моей защитой и что им ничто не грозит. Теперь я готов дать такое же слово тебе, вождь: вашим дочерям не грозит никакое зло. А где и как им придется жить, давай решать все вместе.

– А согласны ли сами женихи со всем этим? – все еще сомневался Агилив.

А ведь он прав, подумал в легком замешательстве князь, вдруг кто-либо из хазар уже решил, вернувшись в лагерь, продать свою столь легко обретенную жену ромеям для общего пользования? Он тут же вспомнил обычай некоторых хазарских племен предоставлять своих жен путникам, случайно забредшим к ним в стойбище.

– Если тещи их не будут слишком допекать, то вы своими зятьями, я уверен, останетесь довольны.

Агилив согласно кивнул головой, удовлетворившись таким ответом, и сделал знак начинать сватовские игрища.

Если в липовских лесах женихи с тяжелыми заплечными мешками просто гонялись за легконогими невестами, а те уж сами решали: дать себя догнать или нет, то здесь это перевели на конную основу. Жених мчался на более тихоходной лошади за невестой и либо приводил ее скакуна за узду, либо не приводил. Из десяти хазар успеха достигли лишь пятеро, остальные после трех разных попыток под зрительские насмешки сошли с забега. Впрочем, такой половинный результат порадовал Дарника больше полного успеха. Он уже держал в голове своих женихов с Утеса и думал об объединении тервигов, ромеев и гридей со смольцами в одно целое, разумеется, под своим началом.

Среди удачливых молодоженов оказался, как ни странно, и Янар. В силу безобразности ему досталась одна из первых варагесских красавиц.

– Мы что же, и в Романию потом своих жен заберем? – улучив момент, поинтересовался он у Дарника.

– Ну сначала ты один год здесь отработаешь за свою жену и еще два года на меня, а там можно будет и в Романию.

И еще одно занимало хазарского вожака:

– Почему все здесь называют тебя князем? Ты что, в самом деле, князь?

– Ну да, а ты первый воевода моей княжеской дружины. – Всем своим видом Дарник словно говорил: а что, я разве тебе раньше это не объяснял?

У бедного Янара голова шла кругом, но он уже не вращал бешено своими черными глазищами, как было совсем недавно, а сосредоточенно сводил воедино слова, интонацию и выражение лица Дарника – ведь скрытый за этим смысл еще надо было растолковать своим соплеменникам.

Посидев немного для порядка на свадебном пиршестве хазар и убедившись, что там все идет как надо, Рыбья Кровь отправился на собственную свадьбу в дом невесты. Размеры горницы и здесь не позволяли вместить более тридцати пирующих одновременно, поэтому постоянно кто-то входил и выходил, с тем чтобы у каждого варагесца была возможность поприветствовать молодоженов. Затраченные четыре солида на подарки из кладовых Агилива оказались настоящим спасением, и, раздавая их новой родне, Дарник чувствовал себя вполне состоятельным женихом. Он насчитал семнадцать новых родственников, после чего сбился со счета. Попробовал также оказать внимание сидящей рядом Милиде, но та, стоило ему взглянуть на нее, всякий раз низко опускала голову, пряча свою вздувшуюся после удара губу. Ну что ж, как говорится, застенчивость лишь красит молодых девушек, и Дарник принялся терпеливо дожидаться конца праздничного застолья.

А ведь я действительно нравлюсь им всем, думал он, снова и снова оглядывая разгоряченные и довольные лица вокруг себя. Кажется, этому следовало только радоваться, однако управленческий опыт подсказывал ему совсем другое. Как славно было вести на геройскую смерть безродных бойников, собравшихся под его знамена именно для такой цели! И как невыносимо бывало, когда победоносное дарникское войско встречали матери и жены убитых и раненых бойников, гридей, ополченцев! Неужели и в этот доверчивый Варагес ему придется возвращаться с такими же плачами и стенаниями? А ведь по-другому никак и не получится…

Из-за стола поднялся отец Милиды, маленький, сухопарый, один из трех варагесских мастеров по лукам, поклонился гостям и сказал несколько слов по-готски, после чего все пришли в движение и направились к выходу – свадебное пиршество было закончено. Ишь ты, порядок как в войске, отметил про себя Дарник.

У тервигов не принято было выделять молодым отдельную горницу, даже глава семьи со своей женой делил камору с несколькими внуками. Однако князю оказали особую честь: всех сестер невесты из девичьей каморы изгнали по другим местам, предоставив ее Дарнику с Милидой в полное распоряжение. За тонкими перегородками все здесь, впрочем, хорошо прослушивалось, но по простоте нравов на это не стоило даже обращать внимания.

Продолговатая камора одним торцом упиралась в земляной вал, в другом торце находилось маленькое окошко, затянутое бычьим пузырем. За боковой стеной слышалось коровье присутствие – там находился хлев. За другой боковиной раздавалась веселая перебранка между укладывавшимися спать тетками и сестрами Милиды. Широкий топчан для трех-четырех девиц был застлан вышитым льняным покрывалом. Судя по тому, с каким восхищением и удовольствием Милида дотронулась до него, его тоже взяли из кладовой вождя. Возле топчана стояли два железных переносных очага, мерцая своими красно-черными углями. Кроме очагов, камора освещалась еще двумя восковыми свечами на дорогой медной подставке.

Пока юная жена оглядывала преображенную спальню, Дарник, отвернувшись, скинул с себя сапоги и шерстяную безрукавку, оставшись в одних портках и рубахе. И вдруг почувствовал сильный толчок – на спину ему вскочил большой цепкий зверек. Одни его гладкие лапки обхватили князя за шею, другие за поясницу. От неожиданности Рыбья Кровь даже не понял, что зверек – это прыгнувшая на него сзади Милида. Над ухом раздался ее радостный смех. Дарник резко крутнулся, и они повалились на топчан. Наверное, схватка с соперницей Вальдой кое-чему ее научила, потому что князю не сразу удалось вырваться из ее цепких рук. Через минуту они уже просто весело барахтались на топчане, не помышляя о какой-либо серьезности. Одно удовольствие было стягивать с нее, сопротивляющейся, одежду, придумывая особые захваты и извороты. При попытке раздеться самому игра приобрела еще большую живость: стоило ему отвлечься на свою рубашку и портки, как Милида тут же натягивала на себя то, что он с нее успел снять прежде. Так и сражались, незаметно перейдя уже к чисто любовным объятиям.

Долгое телесное воздержание, неопределенность своего положения, желание освободиться от тяжелых мыслей сделало его жадно-жестким, хотелось не просто получить наслаждение, а набрать его впрок к следующему возможному воздержанию. Поэтому как мог изнурял и ее, и себя, получая уже не столько сладость, сколько боль и усталость. Краем сознания он понимал, что для пятнадцатилетней девицы, не знавшей до этого мужчины, его любвеобилие совсем не в радость, но ничего не мог с собой поделать. За всю ночь они впадали в легкое короткое забытье лишь несколько раз, все остальное время посвящая богу Яриле.

После одного такого забытья вдруг наступило утро. Сквозь окошко внутрь стал проникать серый полумрак, слышно было, как вся семья уже встала и приступила к своим каждодневным делам. В дверь дважды стучались, и женские голоса окликали по имени Милиду, им никто не отвечал.

Наконец, Милида сама чуть пошевелилась и открыла глаза. Дарник уже давно смотрел на нее, ожидая, каким будет ее пробуждение: испугается, оторопеет, проявит неудовольствие, медленно будет соображать, что к чему? Вместо этого Милида неожиданно улыбнулась какой-то совсем детской улыбкой и тихо произнесла:

– Конезь.

Он не сразу догадался, что так она произнесла слово «князь». Ну что ж, конезь так конезь. Похоже было, что его ночную грубость она приняла как нечто должное.

Когда они вышли в большую горницу, вся семья уже заканчивала утреннюю трапезу. Кроме родителей за столом сидели две старушки, семья старшего сына из четырех человек, семеро других сестер и братьев Милиды. Все они шумно приветствовали молодоженов. Даже не зная готского языка, по смущению Милиды не трудно было понять, о чем именно их семейные шуточки. И снова Дарник был приятно удивлен тем, как здесь ему все нравится. Словно он никогда и не был никаким князем, а примерял сейчас другую жизнь простого людина, и эта жизнь была ничем не хуже княжеской.

Им дали горячей мясной похлебки с ржаной лепешкой и пенного ячменного вина, затем вчерашних медовых пряников и целую миску лесных орехов. Казалось, еще чуть-чуть – и хозяин дома позовет зятька чинить повозку, стругать доски или поправлять покосившуюся изгородь.

Но нет, в дом уже стучался посланный от Агилива Сигиберд. Выйдя с ним наружу, Рыбья Кровь увидал троих из пяти женатиков-хазар, которые и в самом деле уже вовсю помогали своей новой родне по хозяйству. Вид у них был немного растерянный: из четверьрабства у ромеев угодили в полурабство у тервигов.

Агилив встретил Дарника уже вполне по-родственному, сохраняя, впрочем, и прежнее уважение:

– Мои тервиги хотят устроить большую загонную охоту. Как ты думаешь, князь, надо ли еще выжидать или можно уже свободно охотиться?

Дарник полагал, что неплохо было подождать с дальними выездами хотя бы до середины зимы, но как ему, молодому, осторожничать перед умудренным годами стариком. К тому же для хорошей загонной охоты необходимо было не меньше ста верховых загонщиков и двадцать – тридцать отборных стрелков. В Варагасе же даже с хазарской декархией столько людей и лошадей вряд ли набиралось.

– Я думаю, сперва надо разослать дозорных, дабы убедиться, что все в порядке, потом надо объединить твоих загонщиков с моей конной дружиной, тогда уже и охотиться.

– А как быть с твоими союзниками-ромеями? – с чуть заметным беспокойством поинтересовался вождь.

– У них лошадей нет, стало быть, им в этой охоте не участвовать.

– Мне кажется, это будет и справедливо, и правильно, – с облегчением согласился Агилив.

Дарник глазами показал, что хотел бы говорить с вождем наедине, и тот немедленно отослал прочь из горницы двух помощников, которые постоянно находились при нем.

– Я хотел бы купить пять лошадей с седлами для тех хазар, что остались без жен.

– А как же те, кто женился? – улыбаясь в предчувствии шутки, полюбопытствовал Агилив.

– Об их лошадях пускай теперь новая родня заботится. Если продать коней невозможно, дай мне пятерых парней, я приведу коней из своей дружины. Мне надо, чтобы мои хазары покрасовались своими лошадьми перед ромеями. Это будет для моих горделивых союзников хорошим уроком.

Вождь немного подумал:

– Ты хочешь заплатить совсем или с тайным возвратом?

– Боюсь, что с тайным возвратом мне придется платить тебе еще не один раз.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – Агилив был сама щедрость.

Обставить покупку решили со всей торжественностью. На площадь вызвали всех женатых и неженатых хазар, и Рыбья Кровь объявил, что сейчас они направляются навестить команду биремы, и у всех на виду отсчитал Агиливу за пять лошадей для холостяков пять солидов и еще один солид за съестные припасы для ромеев.

– А нам как же? – тотчас же запротестовал Янар.

– А вы будете держаться за их стремя, – невозмутимо произнес князь.

– А как же наши жены? Мы их здесь оставим?

– Как хотите. Если они согласны с вами пройти пятнадцать верст в одну сторону и пятнадцать обратно, то пускай идут.

Слова Дарника были переведены для столпившихся вокруг варагесцев и произвели именно то действие, на которое рассчитывал князь: родственники жен немедленно взялись седлать коней и для зятьев, и для своих дочерей. Милида тоже выразила желание ехать со своим мужем – ну что ж, нашлась подходящая кобылка и для нее. Перед самым выходом их отряд пополнился еще шестью конниками – братьями хазарских жен. У всех у них как бы невзначай кроме непременного кистеня имелся при себе степной лук с полным колчаном стрел. Возглавлял их женатый брат Милиды Рагинар. Видя такое дело, Милида стала что-то возмущенно говорить на своем языке, потом бросилась в дом и чуть погодя вынесла мужу такой же кистень и лук с колчаном, как у брата.

Дарник досадливо поморщился, ему показалось, что Милида хочет устроить ему состязание по стрельбе из лука с другими варагесцами. Он был неплохим стрелком из однодревкового лука среди лесных словен, но показывать свои способности среди здешних мастеров дальней стрельбы хотел меньше всего. Только чуть погодя, когда уже далеко отъехали от городища, сообразил, что состязания здесь совсем ни при чем, что лучники даны им не в качестве почетного сопровождения, а для охраны собственных дочерей от известных любителей рабынь ромеев, да и в наказание, если что, и для вероломных зятьев.

8

Так и ехали, перекинув через седла переметные сумы с колбасами, копченым мясом, сыром и творогом. Да у князя на седле лежал отдельный полушубок для Карикоса – надо же было хоть чем-то оправдать растрату щедро выданного золота. Жены знали по-хазарски и по-ромейски не больше десятка слов, поэтому хазары, не стесняясь, хвастали друг перед другом своими ночными достижениями.

– А нам за их жен тоже заплатят? – К Дарнику подъехал оставшийся холостым Устуш. Его вопрос услышал и Янар, ехавший теперь все время возле князя.

– Еще как заплатят! – ответил ему по-ромейски Рыбья Кровь. – Две стрелы получишь от Рагинара, одну – от меня.

Рагинар, услышав свое имя, обернулся и белозубо улыбнулся – ромейским языком владел еще хуже хазарского.

– Не будь большим дураком, чем ты есть! – по-своему осадил Устуша и Янар.

Когда обиженный холостяк чуть отъехал от них, Янар сам пустился расспрашивать князя. Причем он спрашивал по-ромейски, а Дарник отвечал ему по-хазарски – просто хотел поупражняться в языке, который знал не очень хорошо.

– Мы действительно только отдадим им еду и вернемся назад в Варагес?

– Думаю, что так.

– А если кто-то из моих людей захочет остаться у ромеев?

– Пускай скажет об этом сейчас.

– А ты не будешь их наказывать за это?

– Я за глупость никого никогда не наказываю, просто навсегда прогоняю такого человека прочь. Глупость бывает часто заразна для других воинов.

– При возвращении в Романию они получат хорошую казну и смогут поселиться хоть в самом Константинополе.

– Ты что-нибудь про Сатырскую орду слышал?

– Ну слышал, – Янар был весь внимание.

– Четыре года назад, когда ваш хазарский каган принял иудейскую веру, орда Сатыра из десяти тысяч семей ушла в Словенский каганат. Словенский каган назначил меня в этой орде первым визирем. Я помог им найти землю для поселения, и сейчас они живут там лучше, чем жили в Хазарии… – Рыбья Кровь не стал договаривать, давая Янару возможность переварить услышанное. Пока тот думал, князь преспокойно занимался ехавшей с другой стороны от него Милидой: показывал ей какой-либо предмет и называл его пословенски, а она за ним повторяла, забавно коверкая самые, казалось бы, простые слова.

– Ты для чего мне это сказал? – Чуть поотставший Янар снова догнал Дарника.

– Чтобы ты не был таким же дураком, как твой Устуш. Кем ты будешь в Константинополе? Никем, как бы ты не старался. Кем ты будешь здесь? Это зависит от твоего ума, храбрости и верности мне. Неужели вы до сих пор не поняли, что для вас все со вчерашнего дня изменилось? Отныне вы все мои дружинники и будете делать то, что я скажу. Так своим и передай.

При подъезде к ромейскому лагерю Рыбья Кровь вновь обратился к своим новоиспеченным дружинникам:

– Ну так что решили? Воины вы или подневольные гребцы?

– Какие мы воины, у нас даже оружия с собой нет? – Янар выразительно покрутил полученным от тестя кистенем, мол, какое это оружие против мечей и доспехов стратиотов.

– Ваше оружие пока ваши кони. Не дайте ромеям завладеть ими, только и всего.

– Это сделаем! – Мрачное лицо Янара осветила короткая улыбка, он понял, что хотел от них князь.

Дарник подъехал к варагесцам и с помощью трех языков объяснил им, что они едут не в гости и не пировать, поэтому должны держаться чуть позади. Те в конце концов поняли это. Заодно узнал у Рагинара, как будет по-готски шесть команд: стрелять, не стрелять, напасть, отступить, подъехать и отъехать.

Вот уже и знакомый сторожевой пост на краю распадка. Пятеро вооруженных стратиотов вышли из-за каменистого укрытия, чтобы приветствовать хазар.

– А почему только шесть девок? Где остальные? Опять только декархам все достанется.

– Позови Карикоса, – сказал Дарник пентарху и сделал знак своим спутникам, чтобы те сбросили на землю свои переметные сумы.

– Ты что же, даже сам не хочешь спуститься к нему? – сердито поинтересовался пентарх, послав знаком одного из воинов за илархом. Успокаивало только сдержанное поведение всадников и отсутствие у них доспехов и хорошего оружия. Шестеро варагесцев держались чуть поодаль и ничего враждебного не выражали – просто гости, которым захотелось взглянуть на ромейский лагерь.

Чтобы еще больше развеять опасения стратиотов, князь спустился на землю, перекинул через плечо полушубок для иларха и передал уздечку коня Милиде. Янар знаком спросил, нужно ли им спешиваться, Дарник сделал отрицательное движение рукой.

– Мы посмотрим? – Пентарх нерешительно кивнул на сумы.

– Смотрите, – разрешил князь.

Стратиоты стали развязывать скрепленные между собой торбы и смотреть, что в них. Кто-то украдкой даже пытался отщипнуть сыра, за что пентарх погрозил ему кулаком.

Из распадка наверх поднялись Геласий и навклир Ираклий в сопровождении десяти воинов. Для князя это было неприятной неожиданностью.

– Где Карикос? – без приветствия обратился он к Геласию.

– Пошел бирему смотреть, – Геласий настороженно покосился на шестерых лучников, державшихся на расстоянии.

Рыбья Кровь собирался объявить свое княжеское звание иларху, но не его помощникам, поэтому сказал другое:

– С рабынями не все так просто, как вы рассчитывали. Если кто из стратиотов захочет, тот может пойти и выбрать там себе жену. Ваш священник тогда должен будет покрестить ее и совершить обряд настоящего венчания…

– Ты что, не знаешь? У нас нет священника.

– Во время похода или плавания, согласно стратегикону Маврикия, его обязанности может выполнять старший военачальник… – начал было Дарник.

– Тебя зачем туда посылали? – грубо оборвал его навклир. – Жениться мы и без тебя можем. Все, больше никуда отсюда не пойдешь. Всех коней и женщин в лагерь, – скомандовал он стратиотам.

– За эти мешки вы должны заплатить три солида и еще десять солидов за следующие поставки, – князю важно было донести до них свои требования.

– Тебе, кажется, уже сказали… – сердито поддержал навклира Геласий.

Дарник вздохнул и шагнул к коню. Два стратиота бросились на него. Князь резко присел на корточки, кинув им в руки полушубок, потом выпрямился, вложив в силу кулаков вес своего тела, и оба ромея разлетелись в разные стороны.

– Э! – испуганно вскрикнула Милида.

Дарник оглянулся. Стоявший в трех саженях пентарх, размахнувшись, метнул в него копье. Вот когда пригодились отроческие навыки по перехвату чужих сулиц. Сделав быстрое, почти машинальное движение рукой, Рыбья Кровь ухватил копье позади наконечника. Второе поднятое для броска копье выбил кистенем у другого стратиота Янар. Не ожидавшие такого отпора ромеи на секунду опешили. Дарник опустил копье как случайную палку, повернулся снова к коню, затем с внезапным разворотом, так чтобы противник не успел среагировать, метнул копье назад в пентарха. Бросок был точен – копье угодило пентарху в шею, прямо над кромкой чешуйчатого доспеха.

– Не стрелять! – заорал князь по-готски, видя, как варагесцы уже натягивают луки.

В следующее мгновение вся их ватага скакала прочь.

Эта стычка порядком обескуражила Дарника. Вместо красивого хвастовства собой и своим успехом все получилось прямо наоборот. Для ромеев он по-прежнему не только не князь, а самый низкий предатель, какой может быть, еще и убийца их пентарха, чего они точно никогда не забудут. Ему просто не надо было спешиваться, а спокойно, на расстоянии дожидаться прибытия Карикоса. С ним бы они как-нибудь да сумели бы до всего, до чего нужно, договориться.

Он осторожно глянул на своих спутников. Рагинар перехватил его взгляд, сразу заулыбался и прямо на ходу стал показывать, как князь ловко перехватил копье и с разворота метнул точно в цель. Все остальные тоже с восторгом смотрели на Дарника, вполне разделяя восхищение брата Милиды.

Ничего не оставалось, как воспользоваться всем этим. Переведя коня на шаг, Рыбья Кровь жестом подозвал к себе Янара.

– А ты молодец! – Перегнувшись, князь дружески потрепал Янара за плечо. – А еще не хотел быть главным телохранителем. Быть тебе княжеским полусотским, – и громко добавил по-хазарски: – Слава молодцу!

Возбужденные хазары, подъезжая, радостно хлопали сотоварища по плечу.

– А ну все вместе: слава молодцу! – скомандовал им князь.

– Слава молодцу! – повторили они за ним.

– А теперь и все остальные! – Рыбья Кровь сделал повелительный знак рукой.

– Слава молодцу! – прозвучало из двадцати восторженных глоток непривычное и для половины непонятное, но от того не менее торжественное восклицание.

Жена Янара так вообще бросилась целовать своего доблестного мужа.

Отъехав от лагеря версты на полторы, Дарник приказал поворачивать коней на восток. Он собирался, обогнув лагерь, выехать к морю, а там уже вдоль берега разыскать речушку, ведущую к Утесу. Но не проскакали они и версты, как намерение князя вновь изменилось. После одной неудачи стоило ли доискиваться другой – ведь неизвестно, что ждет его там, на Утесе, может, никого и в живых уже нет, или все в таком состоянии, что лучше их посторонним людям не показывать?

– Ты хочешь напасть на бирему? – на правах законного помощника осведомился Янар.

– Ты прав, поджигать ее мы не будем, она нам самим еще пригодится, – нашел хорошее объяснение своим метаниям князь, и они снова повернули коней, теперь уже точно на Варагес.

В городище их встретили с большим облегчением.

– Что, никто не захотел назад к ромеям? – довольно спросил вышедший из ворот княжескому отряду навстречу Сигиберд.

– Сильно приревновали меня мои союзники к вашему городищу, – сообщил ему Дарник. – Я даже сам не ожидал. Пусть Рагинар тебе сам об этом расскажет.

Рагинар, разумеется, рассказал, и весь вечер Варагес об этом только и судачил.

Князь тем временем обсуждал данное происшествие с Агиливом без лишних ушей.

– Почему все же ромеи напали на тебя? – допытывался вождь уже не так благожелательно, как еще день назад. Его сомнения можно было понять: что это за союзники, которые позволяют с гребенским князем такое? А ведь рано или поздно он непременно узнает, что какое-то время Дарник был у ромеев в качестве пленника-раба.

– Они сказали, что раз хазарская декархия является частью их команды, то и все, что хазары получили: все кони, одежда и женщины – принадлежат всей биреме. К сожалению, иларха Карикоса там не было, только навклир и старший декарх. Я сказал, что не дело собак решать что-то за своего хозяина. Наверно, мне не следовало так шутить, но что сделано, то сделано. В ответ навклир приказал взять меня в заложники, пока хазары не передадут им все, что ромеи требовали. Стерпеть такое было уже свыше моих сил. Жалею лишь, что брошенное мной копье досталось не навклиру, а пентарху, который просто слишком яро выполнял команду навклира.

– Рагинар сказал, что ты собирался поджечь бирему.

– Да, было такое желание, но я решил все же не поджигать ее, – продолжал придумывать Дарник, впрочем не слишком далеко отступая от правды.

– Что же будет теперь дальше?

– Чтобы это решить, мне нужны два совета: один – от тебя, другой – от моей дружины.

Вождь чуть подумал:

– Скажи, князь, а почему ты вообще оказался у ромеев один, без своей дружины?

И снова Дарнику пришлось выкручиваться:

– Таково было условие иларха. Он опасался моих воинов, поэтому согласился принять меня у себя только одного… Так что ты мне посоветуешь?

– Посоветую просто забыть про них. Если же горишь желанием отомстить, то можно изредка посылать к их лагерю большой отряд конных лучников, пугать своим видом ромеев, чтобы они, как только наступит тепло, сели на свой корабль и побыстрей уплыли отсюда.

Если бы Рыбья Кровь не грезил о захвате биремы, то лучшего совета было не сыскать.

– Отличный совет. Стало быть, на двадцать – тридцать конных лучников из Варагеса я могу рассчитывать? – Дарник не столько ловил Агилива на слове, сколько хотел посмотреть, как тот станет отказываться от своего предложения.

И вождь, в самом деле, чуть замялся.

– Боюсь, Сигиберд будет возражать. Уговоришь его – тогда все получится.

На этой неопределенности они с князем и расстались.

Свой день Рыбья Кровь завершил обходом своей хазарской декархии. Прошелся по тем домам, где хазары встали на постой, посмотрел, кто как устроился, для каждого нашел парочку незначащих фраз, обозначивших как бы его княжескую заботу о них. Последним навестил Янара. Его жена Квино, миловидная порывистая худышка, уже вовсю тараторила на смеси хазарско-словенских слов и, к немалому смущению своего мужа, бойко распоряжалась родительским домом, указывая всем, как именно надо принимать словенского князя. Дарник только добродушно ухмылялся, с удовольствием принимая их угощение в виде запеченного гуся, нафаршированного сушеными ягодами и яблоками.

– Все хорошо, – успокаивал он Янара. – Но впредь будешь сам приходить ко мне каждый вечер.

Отдав должное гостеприимному дому, они с Янаром выбрались поговорить наружу.

– Что говорят твои хазары о сегодняшней поездке?

– Им все понравилось: и ты, князь, и кони, и жены.

– Так уж и все? – не очень поверил Дарник.

– Они боялись, что пятерых неженатых ты вернешь в ромейский лагерь.

– Значит, возвращаться в него они уже не хотят?

– Не хотят. – Янар выразительно закивал головой.

– И самое главное: ты на всех из них можешь положиться?

– На всех, кроме Устуша, – честно признался новоиспеченный полусотский.

– Хорошо, – просто сказал на это князь.

– Как ты с ним поступишь?

– Займет место не в дружине, а в войске, только и всего.

Наглядевшись на тесноту, в которой находились женатые хазары, Дарник больше всего опасался, что и их с Милидой опочивальня пополнится дополнительными ночевщиками. Но нет, новая порция общего уважения оставила здесь все как было накануне.

И так же, как и вчера, стоило ему отвернуться, Милида вновь запрыгнула ему на спину. Однако теперь это было вполне ожидаемо и даже желаемо, и вместо прежней суетливости в их схватке появилось что-то и плавно-заученное, словно этой постельной борьбой они занимались не первый месяц. Догадался Дарник и о причине столь непривычного поведения своей суженой. Видимо, ей дословно перевели его слова после поединка с Вальдой, что, мол, князь всегда желает ее побеждать, вот и поняла это буквально. Ну что ж, он совсем не против такого ночного времяпрепровождения.

9

Для поездки на Утес Рыбья Кровь отобрал восемнадцать человек, вернее, не столько отобрал, сколько немного сократил вчерашний отряд: из женщин разрешил ехать с ними лишь Милиде и Квино, хотел поразить утесцев красотой варагесок, не возражал и против шестерки лучников Рагинара. В качестве подарков взял несколько бурдюков с ячменным вином, немного колбас и побольше пирогов с самой разной начинкой – по опыту знал, как самые суровые воины скучают по чему-нибудь вкусненькому. Попытался также купить у своего тестя пару дальнобойных луков для хазар, на что тот протестующе замахал руками и вручил зятю эти луки без всякой оплаты. Остальных восьмерых хазар Дарник попросил в дополнение к кистеням вооружить метательными сулицами.

Так и выехали, ощетинившись всевозможным вооружением, а толстые зимние одежды намекали еще и на наличие под ними боевых доспехов. Пока князь со товарищи навещали ромеев, Агилив разослал во все стороны дальних дозорных, и один из них обнаружил селище дарникцев. Поэтому к Утесу направились не через морское побережье, а напрямик в сопровождении дозорного-проводника.

Ничего толкового на расспросы князя проводник ответить не мог, мол, просто увидел на высокой скале дым и повернул назад в Варагес, так что Дарник до конца не был уверен, что это именно их Утес. Снежная шуба так накрыла все вокруг, что обнаружить какие-то знакомые места не представлялось никакой возможности. Тем не менее с каждой новой верстой Дарник испытывал все большее беспокойство. Вчерашние сомнения вновь охватили его. Он почти был уверен, что один, а то и оба его сына мертвы, а остальные если и живы, то наверняка погрузились в полную зимнюю апатию, когда ничего не хочется делать, а лишь по самому малому обеспечивать себя теплом и пропитанием.

Единственное, что немного утешало его, так это тайник в его княжеской двуколке, о котором не знал даже Корней. Двуколка имела тонкое двойное дно, в котором хранилось пять мечей и пять клевцов – оружие вовсе не наградное, а так, на всякий случай, ведь нередко в пути к княжескому поезду приставали юные беглецы из селищ, мечтающие о военных походах, вооруженные лишь одним топором или толстой дубинкой. Не станешь же для них забирать клевцы у собственных гридей? Для Варагеса, где любой металл являлся большой ценностью, это было настоящее сокровище. Сколько можно пользоваться подачками Агилива? Да и хазарскую декархию как следует вооружить тоже не мешает. Оставалось только надеяться, что его двуколку гриди не пустили на дрова.

Наконец навстречу стали попадаться как будто знакомые места, и скоро Рыбья Кровь уже не сомневался, что они на верном пути. Вот проводник остановился, указывая, на каком месте он вчера остановился, и повернул обратно. Впереди на взгорке дыма видно не было.

– Да, это Утес. Ты молодец! – похвалил Дарник проводника и дальше поехал уже впереди своего небольшого отряда.

Уже видно стало сторожевое гнездо, устроенное на одинокой сосне сбоку взгорка, и малый каменистый вал, закрывающий доступ наверх, а тревоги по-прежнему никто не подымал. А может, чума их скосила, подумал Дарник. Но нет, какое-то людское движение наверху вала появилось. Никем не остановленные конники приблизились к подножию взгорка, откуда наверх вела хорошо протоптанная тропа. Только тут зазвучало железное било, и к каменистому валу высыпало два десятка парней, хоть и без доспехов, но с мечами и сулицами.

– Стоять! Ни шагу дальше! – заорал обладатель самой громкой глотки, гридь Багро. И в сторону всадников полетела сулица, впившись в землю прямо перед конем Милиды, что ехала рядом с князем.

Дарник подал знак, и отряд остановился. Сам он не спешил что-либо объявлять. Снял шапку и просто сидел верхом, не двигаясь.

– Князь Дарник! Князь Дарник, – испуганно прошелестело по шеренге утесцев.

– Вот так на! Княже! – Через вал перебрался Свирь и помчался в сторону своего хозяина. Толпа словен возросла – вот уже и женщины тянули шеи из-за каменной насыпи.

– Это твои люди? – Свирь взял княжеского коня под уздцы и настороженно покосился на чужаков.

– Мои, – коротко объявил Дарник, и хазары с тервигами двинулись цепочкой следом за ним в селище.

– А мы уже и не чаяли! – К княжескому коню подбежал и пошел рядом Грива.

Среди женщин стояла Видана и больше смотрела не на Дарника, а на Милиду и Квино. Кругом раздавались приветственные возгласы:

– Слава князю!.. Один пошел и все сделал сам!.. Нигде не пропадет!.. А исхудал-то, а исхудал-то!.. Несладко, видно, пришлось!..

О чем это они, недоумевал Рыбья Кровь. В глаза бросился хмурый, неулыбчивый Корней.

– А это кто?.. Кто?.. Откуда?.. – спрашивали Дарника гриди и смольцы о его гостях.

– Это мои новые ополченцы. По-словенски почти не говорят, так что вы с ними полегче, полегче, – распорядился князь, слезая с коня.

К нему бросились сыновья:

– Тятя! Тятя!

Тур прижался к отцу, Смуга по-мужски сдержанно стоял рядом и недовольно дергал слишком «нежного» младшего брата за одежду. Оттеснив Милиду, они пошли рядом с князем. У Дарника на глаза навернулись непривычные слезы, он как бы случайным движением руки смахнул их.

На ржание варагесских лошадей ответило ржание утесских коней.

– Значит, не всех лошадей съели? – спросил-похвалил князь Гриву.

– Не, только двух, и тех хромых, – отозвался тот.

За истекший месяц в пещерном селище, по крайней мере сверху, мало что изменилось. Снег все накрыл гладким одеялом, наполнив все вокруг особой зимней пустотой. В дальнем конце селища Дарник отметил скопление повозок и двуколок, похоже, там все тоже было цело.

Хазары и тервиги получили хороший урок гостеприимства у ромеев, поэтому держались настороженно, сбившись в одну кучу. Только Милида отважно следовала за мужем. Квино держалась возле Янара.

Вместе с хозяевами они все спустились во двор-яму и чуть приостановились.

– Твои ополченцы с нами пойдут, или их отдельно кормить будем? – захотел уточнить Грива.

– Все со мной.

Воевода отдал распоряжение женщинам готовить пир в трапезной, а сам повел гостей в гридницкую. Внутри изменений действительно было больше, чем снаружи: целая цепочка новых камор, да еще большая трапезная и гридницкая. Но все было пропитано невыносимым запахом копоти, свежевыделанных кож и сырости. Корней по-прежнему держался позади всех, не стремясь подойди к князю. Что-то тут было не совсем в порядке, только нельзя было понять, что именно. Это вызывало легкое беспокойство.

Князь занял главное место, находящееся в глухом торце гридницкой, слева пристроились сыновья. Дарник знаком указал Милиде и остальному отряду сесть сразу за ними. Все остальные места на широких деревянных лежанках вдоль стены напротив гостей заняли гриди. Как отметил князь, другие смольцы, кроме Виданы, в гридскую не пришли. Стало понятно: гриди за время его отсутствия взяли власть в свои руки.

Когда все расселись, возникло неловкое молчание.

– Есть ли потери?

– Умер от горячки Твердята, – доложил Грива. – Остальные все живы.

Для Дарника это была приятная новость – не надо будет сталкиваться больше с открытой враждебностью покалеченного воина.

– Надия родила девочку, назвали Первуной, – вставила про свою женскую ватагу Видана.

Вдова полусотского села рядом с Гривой, причем очень сильно к нему придвинувшись, стало быть, теперь он ее муж. Ну что ж, тем лучше.

– Это твоя жена или наложница? – кивнул на Милиду гридь Радим самый известный ходок по женской части.

– Жена. – Дарник счел нужным дальше не распространяться.

– А эта? – хищно глянул на Квино Радим.

Князь не ответил, только строго посмотрел на него, и сообразительный Радим тут же выразительно замахал руками, мол, я все понял, прости дерзкого. По шеренге гридей пробежал легкий смешок.

– А это все твои новые родственники? – чтобы что-то сказать, спросил про спутников князя Грива.

– Я же говорил: это мои новые ополченцы.

Снова повисло молчание.

– Почему вы не спрашиваете: где я был, что делал? – нетерпеливо заметил Рыбья Кровь.

– Так ты ж сам говорил: пойдешь расширять наше княжество, – напомнил воевода. – Вот и сходил, привел новых ополченцев. Чего тут спрашивать?

Корней по-прежнему находился в дальнем углу и молчал.

– Хорошо, тогда давайте все к трапезе. – Князь решительно встал.

В трапезную пошли подземным проходом через несколько жилых камор, едва освещенных тонкими лучинами, воткнутыми в стены. Уже входя в трапезную, Дарник позади себя услышал тонкий мужской вскрик.

– Что там? – сердито спросил Дарник у Свиря. Тот метнулся по проходу назад.

Все уже расселись за столом, а оруженосца все не было. Наконец он появился, но сообщил новость не князю, а Гриве.

– Корнея подкололи, – сообщил воевода, склонившись к уху князя.

– За что?

– Видно, за то, чтобы ты его снова главным доносчиком не поставил.

Рыбья Кровь принял этот вызов всегда послушного воеводы, даже не поморщившись.

– Насмерть?

– Да нет пока. В лекарню унесли.

Самым лучшим было делать вид, что все идет как надо.

– Весело тут у вас. Кто подколол, знаешь?

– Кто ж так просто признается, – со вздохом, но прямо глядя в глаза князю, произнес Грива.

Гриди, сидящие напротив, старались избегать смотреть на Дарника. Искренне радовавшийся возвращению князя Свирь, и тот несколько раз опускал глаза вниз. Дарник не мог понять, что происходит. Но особой тревоги не было. Успокаивал досмотренный вид княжичей – значит, с ними здесь обращались должным образом.

Трапеза была отнюдь не праздничная: овсяная каша и рыба. Из напитков: квас да горячий травяной отвар. Когда варагесцы по знаку князя вытащили из своих переметных сум съестные гостинцы, а особенно бурдюки с ячменным вином, это резко поменяло общее настроение. Теперь пришлые ополченцы были самыми желанными гостями. И общее слегка пьяное веселье постепенно захватило как хозяев, так и гостей. Хмель, казалось, не брал только одного князя. Дождавшись подходящего момента, он встал из-за стола.

– Куда ты? – забеспокоился Грива, он тоже был как будто совсем не пьян.

– Сиди здесь, – успокоил его Дарник. – Пойду смольцев проведаю… Сиди, я сказал! – повторил князь, видя, что воевода все же собирается его провожать. Жестом он остановил и Милиду, она тоже хотела последовать за ним. Не мог помешать только княжичам, те уже вперед отца выбрались из трапезной.

Предчувствие его не обмануло: каморы, в которых ютились смольцы, представляли жалкое зрелище. Какие-то замусоренные норы, а не человеческое жилье.

– Чего ж ваши мамки не подметают здесь? – было первое, что он спросил, войдя в одну из них.

– Так ведь нет мамок, – отвечал молодой смолец по имени Витко, один из немногих ополченцев, кто умел читать и писать по-словенски. – Гриди их всех забрали к себе. Князь, ты вернешь нам наших жен?

Три его сожителя с тем же ожиданием смотрели на Дарника.

– Сначала я должен выслушать, что скажут гриди и жены, – князь не готов был сразу что-то обещать.

Дальше – больше! Выбравшись из вонючих нор к коновязям, где хрумкали сено варагесские кони, Рыбья Кровь был окружен всей смольской ватагой, вернее, ее мужской половиной. Жалобы на самоуправство гридей посыпались со всех сторон, мол, сами ничего не желают делать, а к нам относятся как к последним рабам. Помалкивал только Дулей, вожак смольцев. К нему Дарник и обратил свой главный вопрос:

– За что подкололи Корнея?

– Он был не согласен… – начал Дулей и не закончил.

– Не согласен с чем?

Дулей неопределенно оглядел своих смольцев, словно спрашивая у них поддержки.

– Ну чтобы тебя освобождать… Корней хотел это, требовал, а они нет…

– Так вы знали, что я в плену? – поразился князь.

– Ну да. Радим с напарником нашли место, где тебя схватили. Потом к стану ромеев по следам вышли, тебя там издали увидели…

– А потом что?

– Потом все спорили: освобождать или как? Грива с Виданой сказали: он сам колдун, он нам велел не мешать ему одному в поход идти. Если бы хотел, чтобы его освободили, сказал бы ромеям, кто он, и они обязательно за выкупом пришли бы. А Корней ни в какую, говорит: у нас кони, луки и камнеметы. Мы сами потребуем: отдавайте князя или всех издали перебьем…

– Ну?! – Дарник едва мог подавить свой гнев.

– Ну его гриди малость поколотили даже.

В эту минуту из ямы-двора показался один из пирующих гридей, посмотрел в сторону коновязи и спустился назад в трапезную.

– Нам гриди тоже велели тебе об этом не говорить, – уныло промолвил один из смольцев.

Князя так и подмывало узнать, почему они не пытались сопротивляться, но он сдержал себя. И так было ясно, что гриди и по силе, и по организованности намного крепче ополченцев, а бунтовать всей ватагой значило, самое меньшее, быть изгнанными посреди зимы в открытую степь без съестных припасов и коней.

– Хорошо, я сделаю все по справедливости, – пообещал он, желая поскорее остаться один, чтобы лучше обо всем подумать.

Возвращаясь в пещеры, он зашел навестить еще и Корнея, посмотреть, как он там. Лекарней эту камору называли разве что за более опрятный вид, здесь обитала роженица Надия со своей двухнедельной дочкой и еще одна смолька, которая должна была вот-вот родить. Ну и хватило места, чтобы положить подколотого хорунжего. Раненный в спину, он лежал на животе и был без сознания. Пятно крови, проступавшее сквозь обвивавшую торс Корнея материю, указывало место предательского удара.

– Выживет? – только и спросил у беременной Рыбья Кровь.

– Обычно от таких ран не выживают, – прямо ответила она.

– Если выживет, получишь большую награду, – пообещал князь.

Беременная только устало осклабилась, мол, мне бы самой остаться живой после родов.

– Говорят, Первуной назвали, – Дарник обратился к Надии. Та с готовностью приоткрыла сверток, что держала на руках, и с гордостью показала князю дочку.

– К прежнему мужу хочешь? – спросил счастливую мамашу Дарник.

– Как получится, – просто ответила она.

Ее ответ был то что надо. Действительно, все будет так, как получится.

В трапезной пиршество постепенно затихало, несколько человек спали прямо на устланном сеном каменном полу.

– Давай размещай всех нас на ночлег, – сказал Дарник воеводе.

Тот стал распоряжаться. Князь велел, чтобы в княжескую камору помимо их с женой и княжичами уложили еще и Янара с Квино – не следовало красавице-варагеске где-то оставаться без надежной защиты. Постепенно все: и хозяева, и гости – тоже разошлись по ночлежным углам, и Рыбья Кровь с Гривой уединились для вечернего разговора.

– Тебе смольцы уже нажаловались? – Воевода сделал свой ход первым.

– Нажаловались.

– Я не смог остановить гридей. Ты бы смог, а я – нет. Да и мамки не сильно ерепенились.

Против этого возразить было нечего.

– Хочешь вернуть все как было?

– Давать что-то, а потом отбирать – последнее дело, – рассудил Дарник.

– Верно! – обрадовался Грива. – Тогда что будем делать со смольцами?

У Дарника хватило времени хорошо все обдумать, и он уже принял решение:

– Надо им дать что-то такое, чтобы они забыли о своих жалобах.

– Тоже верно. А что дать? – Воевода смотрел на князя как на великого волшебника. И Рыбья Кровь вдруг понял свою главную ошибку. Не надо было выдавать себя перед гридями за колдуна – выиграв на короткое время, он проиграл на более длинном расстоянии. Одно дело, когда есть сомнения – колдун он или просто большой везунчик, и совсем другое, когда все знают, что точно колдун. Такому подчиняются, но никогда сами не помогают: зачем? – он же колдун, сам со всем справится.

– Когда ехал сюда, думал поднять на ромеев одних вас, гридей. Теперь понял, что заберу с собой всех смольцев.

– На ромеев? – опешил Грива.

– Да. Только нужно каждого из них посадить на коня с хорошим луком и двумя колчанами стрел. Три колесницы с камнеметами тоже возьму. С ними все запасы железных «орехов» и «яблок».

– Гриди тут пару раз стреляли из камнеметов, – замялся воевода.

– Ничего, соберешь все, что осталось. Если есть железные гвозди, их тоже давай. Еще нужно не меньше тридцати сулиц и по второму ударному оружию. Если гриди не захотят давать свои луки, мечи и секиры, скажи, что сами тогда поедут воевать с ромеями.

На том они и уговорились. Дарник был рад, что никаких сомнений у Гривы не возникло ни насчет коней, ни насчет оружия.

Ночевка в Утесе вышла в полном смысле походной. Хазар с варагесцами уложили на полу прямо в трапезной, накидав им всевозможных шкур и лошадиных попон. Чуть получше было в княжеской каморе: настоящие перьевые подушки и шерстяные одеяла из смольских запасов. Дарник с Милидой пристроились на одном топчане, княжичи на другом, Янар с Квино на полу. Сыновья рассказали, что больше всего за ними присматривал оруженосец Свирь, поэтому тот тоже был допущен в главную спальню – на полу как раз хватило места и для него. Варагески долго не могли угомониться, все делились по-готски своими новыми впечатлениями, пока князь с Янаром не цыкнули им замолчать и спать.

Дарник все снова и снова переживал нежелание гридей его освобождать. Не мог понять, как такое вообще могло случиться. Сначала валил все на необстрелянность своих чересчур грамотных челядинцев, возвращался к своему колдовству, не забыл и про отрубленную руку Твердяты – может, именно это оттолкнуло от него верную дружину. Наконец его осенило: лучшие и отважные гриди ушли из княжеской сотни еще там, на новолиповской дороге, с ним же остались одни слабаки и боязливцы, те, кто не может сам за себя все решать. Эта догадка приободрила князя, и он уснул немного успокоенным.

Наутро было шумное и веселое пробуждение. Особенно горели восторгом глаза у варагесцев, позже Рыбья Кровь выяснил, что в их жизни это была едва ли не первая ночевка в чужом становище. На выходе во двор князя поджидал Дулей:

– Мы правда идем в поход на ромеев?

– Правда. Пусть собираются как надо.

– А как мы пойдем, пешцами или как?

– Как надо, так и пойдем! – Дарник посмотрел на вожака смольцев так, что тот мгновенно бросился поднимать свою ватагу.

Гриди уже знали о походе и тоже были на ногах. Все на Утесе пришло в движение и в бесконечные вопросы, на которые ответить могли лишь князь и частично Грива. Хазарам и варагесцам было проще, они быстро перекусили остатками вчерашнего пиршества и, отойдя во дворе со своими конями чуть в сторонку, с любопытством смотрели на хлопоты словен.

Самым трудным и беспокойным вышло расставание гридей со своими лошадьми и частью вооружения. То там, то здесь были попытки отдать смольцам что похуже. Рыбья Кровь все видел и слышал, но молчал. Занятые своими скакунами, гриди совсем не обратили внимания, как были запряжены три двуколки с камнеметами и княжеская двуколка с хранящимися в ней шатром и знаменами, а ведь это восемь упряжных лошадей. Свирь и знаменосец Беляй по распоряжению Дарника целыми охапками сносили в них сулицы, колчаны со стрелами и арбалетными болтами. Не забыта была и провизия на три дня вперед.

Двадцать два смольца скоро напоминали украшенные в честь первой весенней вспашки вербы: щиты, шлемы, надетые на зимние шапки, мечи, клевцы, секиры, кистени, арканы, свои и чужие доспехи – все топорщилось и едва держалось, но никто не смеялся, главное было ничего не забыть.

Дарник и сам приоделся: на плечах у него был красный с золотой окантовкой плащ из тонкого двойного ромейского полотна, на голове парадный шлем, соединенный с княжеской короной, на ногах сапоги с золотыми шпорами. Гриди, позабывшие, как может выглядеть их князь, сейчас и сами старались подтянуться, забыть про расхлябанную походку и на лица вернуть готовность слушаться. А вот княжичей переодеть не получилось – из своих прежних парадных одежд они уже выросли.

Когда в дополнение к четырем упряжным и семи верховым лошадям, принадлежащим смольцам, из конюшен вывели еще четырех упряжных и двенадцать верховых лошадей, обнаружилось, что на самом Утесе остается всего четыре лошади.

– А у нас тогда как?! – Грива был в полной растерянности.

Рыбья Кровь ожидал этого и распорядился взять еще двух упряжных лошадей, а четырех верховых вернуть назад в конюшню, мол, шесть лошадей вам для конных сторожевых разъездов хватит за глаза. Этих двух дополнительных упряжных впрягли в двухосную повозку смольцев, которую нагрузили тремя палатками, пятью конными катафрактными доспехами и четырьмя носилками для будущих раненых. Помимо двадцати двух смольцев, с князем отправлялись еще оба княжича, Свирь и знаменосец Беляй.

Выступали действительно как в настоящий военный поход. Впереди на варагесской лошади ехал князь, за ним Свирь вел в поводу княжеского коня с кожаным седлом и нарядным, шитым золотом, чепраком. Следом ехали княжичи и знаменосец с развернутым княжеским знаменем. Далее хазары и варагесцы. За ними катили колесницы и повозка. Замыкали колонну дюжина конных смольцев во главе с Дулеем.

10

Едва с глаз скрылся Утес, как Дарник приказал поворачивать на Варагес, а смольцам немного себя разгрузить: сложить лишнее оружие на повозку, что те с удовольствием и сделали. Дулей недоумевал:

– Мы что, не на ромеев идем?

– И на ромеев тоже, но позже, – шутил князь, весьма довольный, что ему удалось столь просто обескровить предательский Утес. Не мешало, конечно, отполовинить у них еще коров и свиней, но тогда они точно догадались бы, что назад смольцы с князем уже не вернутся.

Чтобы никто в его войске не чувствовал себя в чем-то ущемленным, Рыбья Кровь использовал скучную дорогу как учебу по маневрированию: то приказывал возглавить колонну конной дюжине Дулея, то командовал хазарской декархии занять место сбоку колесниц, то хотел посмотреть, как новоявленные колесничие могут быстро выдвигаться в сторону и разворачиваться к воображаемому противнику камнеметным стволом. Все с большой готовностью и воодушевлением выполняли его команды. Даже варагесцы и те по своей воле с удовольствием повторяли все движения хазарской декархии.

Что касается княжичей, то те попали в полную зависимость от красавиц-варагесок. Квино была всего на год постарше Милиды, поэтому в восьмилетних княжичах обе они нашли себе подходящую компанию. Пока мужчины с важным видом занимались своими взрослыми делами, там, где ехали варагески с мальчишками, все время раздавался дружный смех, от того еще более веселый, что обе стороны с большим трудом понимали друг друга. Когда не хватало слов, в ход шли руки, а то и щипки с толчками.

– Какая веселая у тебя, князь, жена, – заметил Свирь. Ему самому не было еще восемнадцати, поэтому чужой детский задор вызывал в нем некоторую зависть.

– Хочешь, и ты к ним присоединись, – посмеивался Дарник.

Так, в хорошем, бодром настроении они и прибыли в Варагес. Перед тем как войти в городище, Рыбья Кровь перестроил колонну в том виде, в котором она вышла из Утеса, и пересел на своего княжеского коня. Дозорные мальчишки еще за три версты обнаружили их походный поезд, и встречать гостей за ворота городища высыпали все его жители. Развевающееся знамя с золотой рыбой на синем фоне, красный княжеский плащ и парадный шлем с короной сделали свое дело – ни один из варагесцев уже не сомневался в счастливом жребии, выпавшем их городищу. Ничего подобного в Варагесе никогда не происходило. Особенно, как позже выяснилось, все были покорены присутствием малолетних княжичей – значит, князь им полностью доверяет и не сомневается в их надежности! С почтением смотрели и на хорошо вооруженных смольцев, мол, вот они какие, настоящие дарникские воины.

– Это и есть твои знаменитые камнеметы? – поинтересовался у Дарника Сигиберд, заглядывая под полотняный навес колесниц, когда колонна втянулась уже в городище.

– Они самые.

– Значит, все-таки пойдешь на ромеев?

– Еще сам не знаю. Как получится и если твое войско поможет, – отвечал ему князь.

Смольцы, успев за дорогу почувствовать себя настоящей княжеской дружиной, без всяких указаний Дарника вели себя сдержанно и чуть напыщенно, да и как иначе себя вести, имея на поясе меч, а на голове стальной шлем?

Агилив, стоя на крыльце своего дома, внимательно смотрел на прибывших гостей.

– Вот привел тебе загонщиков для большой охоты, – сообщил, поднявшись к нему, Дарник.

– Только для охоты? – испытующе уточнил Агилив.

– Твой совет попугать ромеев был хорош, и я его принял, – напомнил с наигранным смирением князь.

Весть о завтрашней большой охоте еще больше взбудоражила городище. Теперь уже варагесцы выводили своих коней, осматривали их копыта, проверяли луки и сулицы, усердно готовили дополнительные стрелы.

Вначале предполагалось, что все гости будут участвовать в охоте только как загонщики, но потом к Дарнику пробились Янар с Дулеем и сказали, что так будет не очень хорошо: хазарский декарх утверждал, что половина его людей прекрасные лучники, а вожак смольцев высказал опасение, что в итоге загонщикам достанется лишь самая малая часть общей добычи.

– А мы сейчас все это и проверим, – сказал князь и слово в слово передал претензии своих вожаков Агиливу и Сигиберду.

До темноты оставалось еще несколько часов светлого времени, и гостям вместе с охотниками-стрелками устроили общее состязание: укрытый толстыми попонами конь тащил на ристалище санки с мишенью-оленем, а изготовившиеся лучники должны были успеть послать в цель по три стрелы или два болта из арбалета.

По результатам этих стрельб трое хазар и четверо смольских арбалетчиков перешли в разряд стрелков. Рыбья Кровь, хоть и имел два дальнобойных лука – свой, княжеский и подаренный тестем, – от участия в стрельбе уклонился. За него три стрелы из княжеского лука пустил Свирь – хорошо еще, что хоть один раз в саму мишень попал. Тем не менее на правах оруженосца получил право находиться вместе с Дарником среди стрелков.

Новые гости и княжеский наряд подразумевали особо торжественный вечерний пир, но Рыбья Кровь от этого излишества накануне большой охоты посоветовал хозяевам воздержаться:

– Лучше пировать после, а то удачи может и не быть.

Агилив с ним согласился, хоть это и противоречило законам степного гостеприимства. Поэтому, кое-как перекусив по семейным дымам, весь Варагес со товарищи быстро и дружно отошел ко сну.

Несмотря на прибытие дополнительных двух дюжин лошадей, коней для большого охвата территории все равно не хватало. Однако тервиги вышли из положения достаточно просто: забрали лошадей у стрелков, а всем загонщикам посадили за спину «по пешцу», снабженному молотками и железными котелками. При выезде двумя клиньями в степь их по очереди через каждые полверсты ссаживали на землю, с тем чтобы они своим шумом не давали загоняемым животным свернуть с главного направления в сторону. И была у варагесцев еще одна придумка, которую Дарник разглядел, когда уже прибыл на место стрельбы: две длинные на целое стрелище загородки, состоящие из легких рогаток с вертикально закрепленными прутьями с развивающимися лентами. Поставленные клином друг к другу, эти загородки направляли бегущих животных в узкий пятисаженный проход, где их поджидали стрелки.

Первыми еще по темноте в степь выехали загонщики, стрелки же спокойно дождались утреннего света, еще и горячего успели поесть, и, только когда солнце проникло уже через стену на двор городища, двадцать стрелков во главе с князем и Сигибердом пешком двинулись к своей засаде. Там, выстроенные с одной стороны прохода друг за другом, стояли восемь телег, наполненные хомутами и жердями для волокуш. За этими телегами и предстояло прятаться стрелкам.

Сигиберд поставил князя вместе с варагесскими лучниками у самого устья прохода, сам же вместе с хазарами и смольцами разместился у самой последней телеги. Сначала Дарник подумал, что это для того, чтобы как следует оценить ловкость и меткость гостей, но чуть позже он понял, что дело в другом: под надзором князя и хозяева, и гости будут изо всех сил стараться показать себя в наилучшем виде. И воевода хочет проследить за всем этим. Ну что ж, вполне верное решение.

Пока заняли места, приладили себе по росту тележную поклажу и разложили на ней поудобней свои стрелы, настало и время стрельбы. Первым на безжизненной снежной равнине появилось стадо пугливых сайгаков голов в двадцать. Чуть приостановилось, всматриваясь в рогатки с развевающимися лентами, пробежало еще сотню саженей, снова остановилось, чуя присутствие за телегами людей. И наконец решившись, вслед за своим вожаком бросилось в проход. Сигиберд загодя предупредил, чтобы первую дичь пропускали беспрепятственно, поэтому выстрелил из лука только сам уже вдогонку стаду и попал, одна из самок кувыркнулась, потом встала и с трудом с торчащей в боку стрелой двинулась, шатаясь, за своим стадом. Ее не стали догонять – этим полагалось заниматься позже.

Не успели проводить сайгаков взглядами, как вся степь впереди наполнилась всевозможной живностью: косяками тарпанов, стадами джейранов, оленей, кабанов, снова сайгаков, промчалась даже стая волков, и появилась главная степная дичь – зубры. Стрелки работали не покладая рук, в некоторых животных впивалось сразу по две-три стрелы. Сподобился выпустить из лука тестя две стрелы и Дарник: одна прошла мимо, вторая поразила в шею какую-то мелкую антилопу. Вместо охоты мысли князя были заняты прежней головоломкой: что делать со смольцами? И когда он выпустил вторую стрелу, его вдруг осенило: можно же просто перевести их назад в Смоль. Даже было странно, что такая мысль до сих пор не приходила в голову ни ему, ни самим смольцам. Конечно, без тех припасов, что они привезли в Утес, там зимовать будет совсем не сладко, но ведь то же зерно и крупы можно взять и в Варагесе, обменяв на оружие, взятое у гридей. Единственное, что препятствовало, так это расстояние до вежи: смольцы до Утеса добирались два дня, а Варагес как бы не был еще дальше.

Окружающая бойня между тем заканчивалась. Один огромный зубр, раненый, но еще полный сил, неожиданно развернулся и атаковал трех стрелков, стоявших за последней телегой. Те, спасаясь, вскочили на телегу. Резкий взмах косматой головы – и телега вместе со стрелками отлетела на добрую сажень. Один Сигиберд не растерялся, и подскочив сбоку к могучему животному, нанес ему удар по темени обухом секиры. Передние ноги зубра подломились, еще один удар секиры – и мертвый исполин опрокинулся на бок. Это было как завершение всей охоты. К проходу скакали уже загонщики, часть из них, не останавливаясь, помчались по кровавым следам дальше добивать раненых животных. Возле князя остановилась группа всадников – это Янар со знаменосцем Беляем привезли опекаемых ими княжат и Милиду с Квино. Жестом указав всей пятерке оставаться на месте, сам Янар поскакал, размахивая словенским клевцом, за остальными преследователями дичи.

– Ух ты! Как! Ого! Вот! – Княжичам не хватало трех с половиной языков, включая уже и готский, чтобы рассказать о своих охотничьих достижениях.

Но Дарнику, как и всем окружающим, слушать их было недосуг. Стрелки и часть загонщиков уже вовсю занимались свежеванием убитых животных, прямо на месте отрубали головы, сливали кровь, вынимали внутренности. Подходили загонщики-пешцы, тотчас присоединяясь к этой работе. Добычи было столько, что приходилось опасаться хватит ли для нее всех телег и волокуш.

– Хороший удар! – похвалил Рыбья Кровь разделывающего своего зубра Сигиберда. – Не каждому такое по силам.

Варагесский воевода не ответил, только по чуть дрогнувшим в улыбке губам можно было заметить, как ему приятны слова князя.

Те, кто не был занят на разделке туш и снаряжением телег и волокуш, подбирали расстрелянные по полю стрелы. У каждого из лучников на стрелах имелись свои хозяйские отметины, и теперь все они возвращались в колчаны своих владельцев. Тот, кто совершил много промахов, тут же подвергался самым язвительным насмешкам.

– Смейтесь и надо мной, я сегодня тоже один раз промахнулся, – предложил шутникам Дарник. Никто, разумеется, не смеялся.

Сам князь руками поработать не очень рвался, да от него этого никто и не ждал. Три-четыре приказания смольцам, два-три – хазарам, одна-две шутки сыновьям и Милиде, разрешение использовать для волокуши княжеского коня – таким был его вклад в общее дело. Еще он нашел варагесского проводника, что вывел их на Утес, и спросил: не знает ли он, где находится Смоль?

– Полдня пути летом и день пути зимой, – ответил варагесец. Такая разница была, видимо, не из-за трудной дороги по снегу, а из-за короткого времени зимнего дня.

Наконец, все добытое кое-как погрузили и тронулись в городище.

Дарник продолжал обдумывать поездку в Смоль: сколько человек, кого именно, какие с собой припасы? Ведь вполне могло случиться, что брошенная крепостица разорена или даже сожжена, где тогда заночевать и как возвращаться обратно? Люди, конечно, могут и поголодать, а лошадям какой-то фураж обязательно нужен.

В Варагесе уже дымили все печи, семьи готовились к дальнейшей переработке мяса и к вечернему пиршеству. Князь был приятно удивлен, что никто из городища на особо лакомую добычу не претендовал, все главы семей вместе со своими хозяйками и детьми просто по очереди подходили к телегам и волокушам и брали столько туш, сколько могли унести. Из домов на площадь были вынесены столы, на которых тут же производилось сдирание шкур, разделка мяса, мытье кишок для колбас, лучшие куски тут же закладывались в коптильни. Смольцы и хазары работали наравне со своими хозяевами. Рыбья Кровь теперь уже вместе с Агиливом снова оказались не у дел и, чтобы придать себе вид занятости, уединились для якобы важных переговоров.

Сначала разговор не слишком клеился, но потом Агилив набрел на легенду заморского похода Дарника, и князь, не ломаясь и не рисуясь, принялся рассказывать про это свое самое дальнее путешествие. Исчерпав военные действия, остановились на Константинополе. Вождя интересовало:

– Что там тебя, князь, поразило больше всего?

Дарник чуть призадумался. Про «поразило» до сих пор никто его прежде не спрашивал.

– Я ведь там и был-то всего ничего. Даже с дромона на берег не сходил, опасался, что за захват Дикеи ромеи вздумают меня схватить и казнить. Дикейских заложников и тех отпустил, когда мы уже поплыли на Крит, их прямо в море пересаживали с моего дромона на другое судно.

– Ну а все же? – настаивал Агилив. – Первый взгляд всегда бывает важным и многое определяет на будущее.

– Со мной и на дромоне, и на Крите все время был дикейский священник Паисий. Он очень ловко вел беседу про свою самую правильную веру в Иисуса Христа. И вот как раз в Царьграде я понял, почему никогда не буду креститься…

– И почему же? – Величественный старик весь обратился в слух.

– Увидев только часть Царьграда, я все равно увидел не меньше ста тысяч людей. И представил, как все они заходят в храмы и одновременно что-то просят у своего Бога. Я и подумал: ну почему мои молитвы должны быть для этого ромейского Бога важнее молитв ста тысяч других людей? Почему я, молодой, умный и сильный, должен просить себе еще больших преимуществ? По-моему, богов должно быть всегда очень много, не только у целого племени, но и у каждого рода должен быть свой собственный бог, тогда он тебе и близок, и понятен, и если он тебя в опасную минуту не спасает, то, ну что ж, значит, боги других родов и племен оказались более сильными и могущественными…

Агилив молча смотрел на князя, осмысливая сказанное им.

– Мне сказали, что ты на самом деле колдун.

Дарник не возражал:

– Иногда я и сам так думаю.

– Скажи, князь, а есть ли у тебя враги?

Дарник не мог сдержать смеха:

– Зачем мне враги, я и без них хорошо обхожусь…

Уже укладываясь поздно вечером спать в объятиях Милиды, Рыбья Кровь с удивлением понял, что его шутка была недалека от истины, – при большой массе судебных приговоров и военных походов называть кого-либо врагом как-то язык не поворачивался. И это притом, что нет-нет да кто-либо постоянно объявлял ему кровную месть.

Свое намерение съездить в Смоль князь сумел осуществить лишь через неделю после загонной охоты. Пять дней подряд он занимался конными учениями со своим объединенным смолько-хазарско-варагесским войском, добиваясь четкого выполнения самых простых построений. Зимой серьезных работ в городище было мало, поэтому против такого времяпрепровождения никто сильно не возражал. Одновременно Дарник присматривался, как складываются отношения между тервигами и новым пополнением гостей. Слишком тесное сожительство делало свое черное дело: радушие сменялось сдержанностью, а сдержанность – скрытым раздражением. Сначала он хотел купить расположение хозяев, подарив им некоторое количество мечей, секир и клевцов, но, подумав, воздержался от этого. До окончания зимы оставалось еще месяца полтора, и лучше было приберечь эти подарки как можно дольше. Все говорило за то, что смольско-хазарской ватаге надо во что бы то ни стало перебираться на новое место жительства, тогда и с варагесцами отношения непременно станут лучше.

Однако все в городище говорили уже только о походе на ромеев, и отказаться от него уже не было возможности.

Свое обещание Агиливу только попугать ромеев Дарник выполнил с отменной точностью. Его отряд из сорока всадников, вооруженных луками, копьями и щитами, рассыпавшись цепью, просто выехал на край распадка и остановился, давая себя как следует рассмотреть засуетившимся обитателям лагеря. В центре цепи, под развевающимся знаменем, в княжеском плаще в надменной неподвижности находился Дарник. Он даже снял ненадолго свой шлем-корону, дабы у ромеев совсем не осталось сомнений, кто именно перед ними. В лагере звучала медная труба, слышались свистки декархов, из домов и землянок выскакивали стратиоты и гребцы, на ходу вооружаясь. Дождавшись, когда ромеи стали разворачивать в их сторону и заряжать баллисту, Рыбья Кровь все так же невозмутимо взмахнул рукой, и вся шеренга всадников развернулась и потрусила прочь.

Большинство ополченцев не знали что и думать о таком странном набеге, но, видя, как князь довольно улыбается, они и сами себя убедили в том, что все прошло как надо. И по возвращении в Варагес уже всем с восторгом рассказывали, как сильно их войско напугало ромеев. Теперь можно было определяться и со Смолью.

В эту поездку Дарник взял с собой пятерых хазар, двоих варагесцев и Свиря с Дулеем. Помимо десятерых верховых лошадей взяли с собой еще трех вьючных лошадей, нагруженных палаткой и мешками с овсом. Шли на рысях почти без остановок и оказались у Смоли еще засветло. Вежа была как вежа: трехъярусная деревянная башня, обложенная камнем, при ней квадратный двор с двухсаженным тыном да еще подковой окружающие вежу огороды. Все в целости и сохранности, вот только над башней подымался слабый дымок, указывающий на присутствие в крепости чужих людей.

– Мы, когда уходили, ворота толстыми досками забили, – вспомнил Дулей.

– А почему черную тряпку не повесили, – упрекнул Дарник. – Тогда бы точно туда никто не сунулся.

Следов у ворот было совсем немного, и то, в основном, козьи и какие-то маленькие человечьи. Сами ворота оказались заперты изнутри.

– Ну стучись давай, – сказал князь Дулею.

Тот сначала стучал кулаком, потом обухом топора – из вежи не раздавалось ни звука. Дарник указал Янару взглядом на тын. Янар вместе с еще одним хазарином накинули на заостренные концы бревен арканы, ловко вскарабкались наверх и перевалили во двор крепости. Еще через минуту ворота распахнулись и пропустили вовнутрь весь отряд. Кругом царил неприятный разор и запустение. Все идущие вдоль тына постройки зияли отсутствием дверей, а кузня так вообще лишилась половины своей передней стены. Нетрудно было догадаться, что все это пошло на дрова для новых обитателей башни. Причем несколько толстых бревен, специально предназначенных для печного обогрева, оказались нетронутыми. Нижний ярус вежи служил погребом для съестных и военных припасов, поэтому вход в башню находился на втором ярусе, куда вела лестница из тонких досок и брусьев, которую легко было разрушить, чтобы намертво закрыться от противника в самой веже.

Свирь первым взбежал на высокое крыльцо, тяжелая входная дверь была закрыта. Оруженосец вытащил топор и вопросительно посмотрел на князя. Дарник отрицательно покачал головой: кто бы в веже не закрылся, не стоило из-за этого рубить дверь. Судя по следам и мусору, неизвестные гости были немногочисленны и вряд ли воинственны.

– Может, покричать им, чтобы выходили? – спросил у князя Дулей.

Против этого Дарник не возражал.

– Выходите, вам ничего не будет! Здесь князь Дарник! Это наша вежа! – во весь голос прокричал вожак по-словенски, ромейски и хазарски.

Ответом ему было молчание.

– Там дети! – показал на одно из окон глазастый Янар.

Это развеяло последние сомнения.

– Готовьтесь на постой, – дал команду Рыбья Кровь.

Дальше уже распоряжался Дулей. По его указаниям хазары и варагесцы разобрали до конца переднюю стену кузни и из полученных досок стали сбивать две двери: одна предназначалась для одной из гридниц, другая для бани. В конюшне имелся хороший запас сена, которое пошло и на корм лошадям, и на подстилку для людей. У подножия лестницы, ведущей в вежу, разожгли костер, чтобы он в наступивших сумерках не только варил в походном котле овес, но и освещал вход в башню. По хорошему куску колбасы и копченого окорока нашлось и у каждого из походников, так что сетовать на бескормицу не приходилось. Под конец умудрились даже затопить баню.

Предусмотрительный Свирь ради предосторожности под самой дверью башни, открывавшейся наружу, разбросал старые железяки, найденные в кузне. И вот, когда запахи сытной еды стали подниматься прямо к затянутым бычьими пузырями окнам, раздался звон свалившихся с крыльца железяк. Янар со Свирем похватали из костра горящие поленья и, как факелы, подняли вверх. На крыльце стояли три разного возраста девочки, старшей было лет десять, младшей не больше пяти. Страшно худые и замурзанные, в каких-то немыслимых тряпках, они просто стояли и смотрели на десятерых устрашающего вида мужчин. Ополченцы тоже не двигались, боясь спугнуть детей.

Дарник протянул Свирю свою палочку, на которой грел колбасу. Сняв с себя шапку, чтобы девочки увидели его юное улыбчивое лицо, оруженосец осторожно подошел под самое крыльцо и протянул наверх палочку с колбасой. Старшая девочка, нагнувшись, взяла ее, после чего все трое исчезли за дверью.

– У нее что-то с лицом, – сообщил Свирь князю и Дулею. – Вся щека изрезана.

– Это мануши, – уверенно определил смольский вожак.

Манушами называли особых бродячих людей, которые жили тем, что развлекали на дорогах торговых и военных людей своими гаданиями и фокусами. Дабы обезопасить своих женщин от мужских посягательств, мануши с малолетства обезображивали своим девочкам левую щеку так, что все лицо у них словно съезжало на сторону. Разумеется, оголодавших по женщинам и подвыпивших воинов даже такое уродство вряд ли могло остановить, но еще манушские женщины были знамениты тем, что умели напускать на людей любую порчу, так что их неприступность всегда была под двойной защитой.

– Мы что же, будем здесь ютиться, а эти уродки там? – возмутился Янар.

– Я вижу, на тебе давно не было насекомых, – заметил ему на это князь, и хазарский декарх сразу утих.

Так они и определились. Две пары дозорных по очереди всю ночь сторожили двор и лошадей, остальные, помывшись в бане и растопив в гриднице печь, в тепле и удобстве прекрасно выспались.

Утром вечернее знакомство повторилось. Походники жарили на костре свое мясо, со смаком его ели и призывно подымали на палочках вверх, приглашая манушей разделить с ними трапезу. И дверь вежи наконец распахнулась. На крыльцо и на верхние ступеньки лестницы высыпали с десяток детей, три женщины и позади них пожилой мужчина и парень лет семнадцати, все худые и темно-коричневого цвета. Вчерашнее спокойствие князя по поводу захватчиков вежи благотворно сказалось на ополченцах, они смотрели на манушей больше с любопытством, чем с враждебностью. Даже то, что у всех женщин и девочек старше восьми лет была обезображена левая щека, не слишком отталкивало.

– Князь Дарник, ты простишь нас, что мы без спроса вторглись в твою крепость? – на хорошем словенском языке спросила женщина, одетая чуть получше двух своих родственниц.

– А за то, что всю ночь не пускали нас в вежу, прощения попросить не хочешь? – Дулею вдруг вздумалось пошутить.

– Князь Дарник знает, что мать не может впустить в дом чужих вооруженных людей, когда в нем одни малые дети, – уверенно отпарировала главная хозяйка семьи.

– Есть ли на вас насекомые? – Это Дарника беспокоило сейчас больше всего.

– Зимой на нас насекомых не бывает, мы умеем их вымораживать. Может ли князь обещать, что здесь нас никто не обидит? – Мануши все еще сторожились, готовые снова спрятаться в башню.

– Иди уже корми своих детей, – Рыбья Кровь сделал им всем приглашающий жест и строго посмотрел на ополченцев.

Но в особом приказе к сдержанности нужды не было, ополченцы и без того сами расступались, пропуская к костру всю семью и протягивая детям куски жареного мяса и миски со вчерашней овсянкой.

Главную хозяйку манушей звали Сунитой, ее мужа Абхеем, а парня-племянника Ишой, все они, включая детей, прекрасно говорили и по-словенски, и по-хазарски, через какой-то час их присутствие в крепости уже казалось само собой разумеющимся. Выяснилось, что в Смоль они проникли еще осенью, имея с собой лошадь для волокуши и десяток коз. Сейчас от этого достатка остались лишь две козы. Никаких других съестных припасов у манушей не было, зато сохранилось три небольших мешка с перцем, корицей и другими южными приправами, чья ценность была выше равного им по весу серебра.

Князь знал, что из этого бродячего племени совсем никудышные воины, охотники и землепашцы, столь же неохотно работают они и в услужении другим людям, поэтому видел их присутствие в Смоли лишь до тех пор, пока у них при оплате еды не кончатся их мешочки с приправами.

– А еще мы умеем гадать, и за одно это нас везде хорошо кормили и давали сколько угодно материи, – попробовала не согласиться с условиями оплаты их пребывания здесь Сунита.

– Вот и возвращайтесь туда, где вам было так хорошо. Я сам не суеверный и не люблю суеверных воинов вокруг себя, – отвечал ей на это князь.

Однако Сунита не отставала, и, пока ополченцы и мануши были заняты обменом между собой местом ночлега, а Дулей со Свирем составляли список необходимых для поселения в веже вещей, мать-хозяйка раз семь предлагала сама погадать князю за любую самую ничтожную плату. И в конце концов ввела Дарника в такое раздражение, что он положил руку на свой клевец.

– Я же сказал: отстань от меня!

– Неужели неустрашимый князь Дарник боится узнать свою судьбу?

В этот момент все ополченцы и мануши находились во дворе и при слове «боится» тотчас же навострили уши. Князь понял, что надо как-то на это реагировать.

– Хорошо, погадаешь, но сперва я хочу знать, можешь ли ты себе предсказать свою судьбу?

– Могу, – гордо заявила Сунита.

– Тогда говори: в какой день смерть настигнет тебя? – И Дарник весьма недвусмысленно вытащил из-за пояса клевец. Весь его затаенно-свирепый вид говорил, что он в самом деле готов расколоть череп приставучей гадалке.

На дворе повисла звенящая тишина, все понимали, в какую западню угодила главная манушка. Она тоже молчала, но это не было молчанием страха, а всего лишь выразительная пауза перед заготовленным ответом.

– Я умру ровно за тридцать пять дней до твоей смерти, князь.

Дарник сперва даже не понял, что именно она сказала, замахнулся для удара, да в последний момент сумел удержать руку и громко расхохотался находчивости ее слов.

Засмеялись и все ополченцы. Лицо же Суниты из коричневого сделалось серым, она тяжело опустилась на снег и закрыла себе голову платком. Абхей с Ишой подхватили ее под руки и с трудом почти навесу повели в назначенную им гридницу.

Солнце уже давно перевалило за полдень, но это не остановило Дарника: оставив Дулея с четырьмя хазарами в веже, он с остальными ополченцами поскакал в Варагес. Хотелось как можно скорее приступить к новой странице своей жизни, в которой ему предстояло быть полным хозяином самому себе.

Вторая часть

1

Переселение в Смоль самым благотворным образом отразилось на князе Дарнике. После нескольких месяцев подавленного, угнетенного состояния для него наступил период ясности и душевной бодрости. Не подчиняться обстоятельствам, а навязывать обстоятельствам свою волю – это всегда получалось у него лучше всего. Так было и сейчас. Как он и предвидел, тервиги с облегчением встретили его намерение переправить смольцев и хазар в придорожную крепость и с готовностью стали снабжать его всем необходимым. Мясные припасы были получены бесплатно за соучастие в загонной охоте, пять коров с быком – в качестве приданого женатым хазарам, пилы, рубанки, лопаты, кухонные принадлежности – за фунт пряностей от манушей, зерно, крупы, овощи, ткани, шерсть, войлок – за два меча из тайных княжеских запасов. Разумеется, сам Дарник в торговых сделках участия не принимал, для этого он назначил знаменосца Беляя, сделав его своим тиуном-управляющим. Обеспечивать женами смольцев князю тоже не пришлось; узнав, что в Утес им уже не возвращаться, те сами озаботились своей семейной жизнью, и скоро за женами хазар в Смоль отправились еще с десяток варагесок с хорошим приданым в виде телег и отары овец. Пополнились ряды смольских жителей и полудюжиной детей: двумя дочерьми и четырьмя младшими братьями новых смольских жен. Вместе с княжичами и детьми манушей они составили столь шумную детскую ватагу, что Рыбья Кровь распорядился каждое утро выгонять их за ворота вежи.

– Вы должны среди этой детворы занять главенствующее положение, – наказал Дарник сыновьям, едва только в Смоль пожаловали варагесские мальчишки.

– А как? – недоумевали княжичи. – Если мы даже языка их не понимаем. А мануши вообще только своих старших слушаются.

– Не позволяйте себе ни в чем терпеть неудачи.

– Ты нам прежде говорил, чтобы мы не позволяли себе ломать руки и ноги, а теперь говоришь быть во всем лучше всех, – спорил на правах старшего отпрыска Смуга.

– Верховодство вовсе не значит, что вы должны быстрей всех скакать или лучше драться на деревянных мечах. Хотя в этом тоже ни от кого отставать не стоит, – терпеливо внушал отец. – Для начала старайтесь побольше сдерживать себя, не давайте своим капризам подчинить вас. Будьте для всех немного скрытными – потом это обязательно пригодится. Тот, кто всегда прост и понятен, никогда воеводой и князем не становится.

– Если мы будем скрытными, у нас никогда не будет друзей, – младший Тур, оставаясь в тени старшего брата, иногда поражал почти взрослыми суждениями.

– Ты прав, – одобрил его замечание князь. – Друзья должны быть обязательно. Только с ними о своих секретах разговаривайте всегда один на один – так, чтобы никто другой – даже твой брат не слышал об этом. Договорились?

Сыновья лишь удивленно переглядывались между собой: какой же все-таки их отец путаник – то говорит всегда полагаться исключительно друг на друга, а тут, выходит, может возникнуть рядом друг, который ближе брата. Дарник видел их смущение – просто не знал, как еще можно было объяснить им, что каждый человек имеет право на свою полностью отдельную жизнь.

Неудержимо влекло в вежу и варагесскую молодежь постарше. У тервигов, так же как и у словен, пятнадцати-шестнадцатилетним парням положено было забывать о детских игрищах и полностью включаться во взрослую жизнь. А играться ведь все равно охота! Как устоять, когда рядом настоящая княжеская дружина, которая на законных основаниях постоянно занимается боевыми упражнениями и состязаниями? Вот и отпрашивались у родичей на неделю-две подучиться в Смоли у лучших воинов никогда не лишнему ратному делу. Иногда приезжали даже двадцатилетние переростки. Рыбья Кровь против такого обучения не возражал, а дабы придать ему дополнительную ценность, заставлял «учеников» отрабатывать на общих работах: помахай полдня плотницким топором – тогда и меч получишь и в битве стенка на стенку поучаствуешь. Это было как раз то, с чем тервигские воины были совсем незнакомы. Стрелять из-за укрытия из лука или выскакивать с секирой в отчаянную атаку – с этим у них было все как надо, а вот наступать сомкнутым строем, о который разбиваются отчаянные атаки противника, – такому делу приходилось действительно учиться.

Однажды посмотреть, чем их молодцы тут занимаются, приехал с несколькими отцами парней Сигиберд. И остался увиденным крайне недоволен:

– Ты, князь, совсем хочешь их сделать своими гридями, а у нас и так мужчин не хватает.

– Если вы запретите им приезжать, то некоторые из них действительно насовсем сбегут ко мне, а если не запрещать, то скоро им самим это надоест, – отвечал Дарник.

Тервиги-отцы согласились с ним.

Надо сказать, сами военные занятия занимали не так уж много места в жизни Смоли. Поняв на примере Утеса, что нельзя все пускать на самотек, Рыбья Кровь со всей своей энергией взялся не только за налаживание хозяйственной жизни вежи, но и за заполнение ее внутренним содержанием. Каждый день теперь из ворот Смоли выезжали три-четыре телеги на поиски и доставку мало-мальски пригодных бревен. Несмотря на ровную безлесую степь, где-то по оврагам и ручьям все равно росли какие-никакие деревья, хоть порой за ними приходилось проезжать не одну версту. В крепости эти бревна частично превращали в срубы будущих домов, частично в доски – Дарник объявил, что будет возводить при веже целое селище. Те, кто владел каким-то ремеслом, именно им отныне только и занимались, будь то шитье одежды, обуви или изготовление стрел, больших щитов и тележных колес. А наиболее меткие лучники отправлялись верхом на охоту, и, хоть с добычей возвращались не всегда, свежая дичь на княжеском столе не переводилась.

По вечерам в самой веже собирались почти все обитатели крепости, за исключением манушей, которые в башню не допускались. На третьем княжеском ярусе Дарник в одной половине обучал княжичей языку и ромейскому военному делу, а за легкой перегородкой Свирь с Беляем посвящали в тайны словенской письменности неграмотных смольцев. На втором ярусе, обиталище ополченцев, под нескончаемое женское прядение и мужское шитье кожаных доспехов шло еще более веселое обучение словенскому языку хазар и варагесок целой группой смольских шутников. Причем, несмотря на полное отсутствие каких-либо учительских навыков, язык здесь усваивался гораздо быстрее, чем ярусом выше.

Позже сюда спускались князь со смольцами, и начиналось общее развлечение с помощью настольных игр, песен на четырех языках, а то и плясок. Когда и к этому пропадал интерес, слово нередко брал Дарник. Памятую о вопросах, которые ему задавал на Крите священник Паисий, он задавал теперь их кому-нибудь из смольцев. Особенность военной службы в те времена состояла в том, что, приходя на нее, всякий ополченец, бойник или гридь порывал навсегда со своим прошлым. Вспоминать принято было лишь о чем-то из ратных дел, ну разве что-нибудь из своих детских мальчишеских проказ, похожих на военные проделки. Князь же обычно расспрашивал о самых простых вещах: какая была семья, что было дома трудней всего, о чем ты больше всего мечтал?.. Как ни странно, ответы случались самые разные, и оттого, что они были совсем не героические, каждый рассказчик на удивление становился только ближе и роднее всем слушателям. А сам Дарник тоже чуть-чуть превращался в мудрого и заботливого отца, тятю, как называли его сыновья. Скоро уже и хазары со случившимися варагесцами и те требовали: а про меня почему ничего не спрашиваешь, я тоже так хочу? Приходилось опрашивать и их. Заодно были выявлены несколько замечательных краснобаев, чьи рассказы всегда веселили слушателей. Когда же хотелось развлечься еще как-то иначе, вспоминали о манушах.

Рыбья Кровь сильно ошибся, полагая, что приживалы-уродцы будут ему регулярно отмерять на весах золотники своих пряностей за постой и кормежку. Они просто приспособились тайно гадать смольцам и хазарам, получая за это то фунт мяса, то медную монету. Впрочем, князь против этого не сильно возражал – хорошо, когда в жизни вежи есть что-то мелкое, что происходит наперекор воле князя. К тому же всякий раз, встречая во дворе Суниту, он не мог удержаться от улыбки, вспоминая ее находчивый ответ. Точно так же терпимо при дневном свете относились к манушам и ополченцы. Но стоило всем собраться в темной квадратной горнице при свете лучин и светильников с конопляным маслом, как немедленно зарождались всякие страхи и предположения, все самое зловещее и таинственное, что можно было вспомнить об этом племени бродяг и гадателей. Нередко добавлял огоньку в этот костер и князь, забавы ради придумывая манушам что-нибудь про поедание сердца младенцев или выкалывание глаз лошадям, что особенно действовало на кочевников-хазар. И когда кто-нибудь из зрителей в ужасе вскрикивал, Рыбья Кровь разражался неудержимым смехом, и это сразу снимало общее напряжение, так как все понимали, что князь просто «насмешничать изволит».

Очень скоро наступления подобных вечеров все обитатели Смоли приучились ждать с особым нетерпением. Увы, происходили они не слишком часто, ведь князь и о себе помнил, что должен всегда выглядеть самым деятельным и занятым. Поэтому не только устраивал боевые учения, мирил ссорящихся ополченцев, объезжал с дозорными окрестности и проводил разнарядку на работы, но и примерно раз в шесть-семь дней устраивал боевой выезд к ромейскому лагерю, а это означало отсутствие его с дружиной полных три дня: день пути до Варагеса, ночевка там, однодневный набег на ромеев, вторая ночевка у тестя с тещей и еще день пути до Смоли. Да еще надо было так устроить, чтобы это не выглядело чисто княжеской блажью, а имело какой-то весомый результат, что было самым трудным.

Ко второму набегу Дарник подготовился еще более тщательно, чем к первому. Уменьшил свое походное войско до тридцати конников, зато добавил к нему две колесницы с камнеметами. Целую неделю два звена по три смольца обучались на них быстро подъезжать к назначенной точке, круто разворачиваться, делать по два-три выстрела десятифунтовыми каменными «репами» и россыпью однофунтовых «яблок» и сразу уноситься прочь. Стрелять из камнеметов смольцам уже приходилось во время прежней службы в веже, оставалось лишь приноровить их к двуколке-колеснице. Глядя на эту учебу, Янар заметно обеспокоился:

– Мы в самом деле будем воевать с ромеями?

– Нет, только разговаривать, – успокоил его князь. – Ничто так не способствует переговорам, как хорошее оружие.

При подходе к ромейскому лагерю, Дарник разделил и без того малое войско на две части: декархия хазар должна была выйти на край распадка там же, где в прошлый раз, и, ничего не предпринимая, просто вызвать среди ромеев переполох. Сам же князь с двумя десятками конников и двумя колесницами собирался выйти к ромеям с другой стороны в разрез между биремой и лагерем. Было не холодно, но очень ветрено, и это было на руку дарникцам – не давало точно стрелять ни из луков, ни из пращей. Камнеметы же от ветра зависели не слишком сильно.

Услышав сигнал ромейской трубы, свидетельствующий, что хазары уже вышли на свою позицию, Рыбья Кровь пустил свой отряд галопом в сторону тропы, ведущей от лагеря к биреме. Здесь его ждала небольшая неприятность: затяжные оттепели почти съели весь снежный покров, вернув первозданной равнине все ее бугры и выбоины. Одна из колесниц на всей скорости и угодила в одну из таких ямин. Ось переломилась, как тонкая лучина, и грозное орудие стало неподвижным. Князь только выругался и, оставив при колеснице двоих конников, продолжил движение дружины.

Вот уже и бирема. К счастью, на ней никого, кроме пятерых охранников с копьями и одним луком, не было, и на них не стоило даже обращать внимание. Но едва дарникцы достигли пригорка и увидели сам лагерь, как перед ними, откуда ни возьмись, выросла еще одна пентархия вооруженных стратиотов, видимо идущая сменять охрану биремы. При виде скачущих всадников они сбились в кучу, прикрываясь щитами и выставляя перед собой короткие копья. Не останавливаясь, отряд просто обогнул пентархию и выстроился в линию по направлению к лагерю уже за спинами стратиотов. Рыбья Кровь подал знак, и колесница лихо развернулась к лагерю своим камнеметным ложем.

Смольцы и варагесцы, сидя на лошадях, с некоторым недоумением оглядывались на стоящих в пяти саженях от них ромеев. Пяти саженей было вполне достаточно для прицельного броска короткого копья, но стратиоты, застыв на месте, только смотрели на лошадиные хвосты. Любой вооруженный всадник по ромейскому уставу всегда приравнивался по своей мощи к трем пешим стратиотам, а с такой близи дарникцы казались ромеям еще вдвое сильнее, чем были на самом деле.

Дарник снял свой шлем и встряхнул русой шевелюрой.

– Это Клыч, Клыч! – с некоторым облегчением заговорили между собой стратиоты, рассматривая Рыбное знамя в руках знаменосца и поигрывающих кистенями конников.

– Зови Карикоса! – велел Дарник пентарху.

– Может, сам к нему пойдешь, – осторожно предложил тот.

До стоявшей ближе всех мыльни было не больше тридцати сажен. Князь указал колесничим на нее. Камнемет выстрелил, и десятифунтовый камень врезался в мыльню, проломив насквозь ее стену из тонких бревен.

– Скажи иларху, что князь Дарник, владелец этой земли, велит ему немедленно прийти сюда, – повторил Рыбья Кровь. – Сам иди. Твоих воинов никто не тронет.

Пентарх что-то сказал одному из стратиотов, и тот, боязливо пройдя между всадниками, побежал в лагерь.

– Ты воевать к нам пришел или как? – чтобы не молчать, задал сзади вопрос пентарх.

Рыбья Кровь даже не оглянулся. Он смотрел, как на другой стороне распадка декархия Янара развернулась и затрусила прочь от лагеря, стало быть, ромеи опять зарядили с их стороны свою баллисту. Второй выстрел из камнемета «яблоками» разметал пирамиду дров возле мыльни.

– Это тебя твой тервигский тесть так вооружил или как? – сзади раздался еще один дерзкий вопрос.

– Ты как с князем Дарником разговариваешь! – прикрикнул на пентарха по-ромейски Свирь и угрожающе развернул к нему своего коня. Дарник остановил оруженосца легким движением руки.

Рядом с мыльней между тем выстраивался боевой строй ромеев: шестьдесят воинов и сорок гребцов, последние были со щитами и копьями, но без доспехов. Одного камнемета и двадцати луков против этого было маловато, ввязываться же в стрельбу с постепенным отступлением князю не хотелось. Он уже готов был дать приказ отступать без всяких выстрелов, как из-за строя стратиотов вышел Карикос и неторопливо зашагал к княжескому знамени. Такая смелость не могла не вызывать уважения. Дарник с удовольствием отметил, что иларх одет в полушубок, привезенный им Карикосу в позапрошлый раз. Вид у ромея при этом был достаточно изможденный и апатичный – бесконечная зимовка со скудными припасами могла привести в уныние кого угодно.

– То, что ты скрыл свое настоящее имя, не отменяет твою клятву на кинжале служить ромейскому базилевсу. Или ты думаешь иначе? – Иларх остановился в трех шагах от князя, хмуро оглядывая шеренгу конных лучников и колесницу с камнеметом и делая вид, что совсем не обращает внимания на великолепие одежды и доспехов своего недавнего пленника.

Можно было, конечно, напомнить, что клятва давалась лишь о готовности вести переговоры в пользу команды биремы, но стоит ли цепляться к мелочам? А раз Карикос хочет вспомнить о первоначальном договоре, то и это пожалуйста.

– Нет, не отменяет. Зато как князь я сам лучше знаю, как достойнее заслужить благодарность вашего базилевса. И не забудь, что звание словенского князя в императорском кодексе приравнено к званию мирарха… – Рыбья Кровь сделал паузу, ожидая возражений, но иларх молчал. – Твои солиды истрачены. За новые припасы нужны новые золотые монеты или зерно.

– У меня здесь не столичное казначейство и не зернохранилище. И с каких это пор Сурожское море стало твоей землей, мне об этом ничего не известно? Ты разве его завоевал? – Карикос не скрывал тонкой насмешки.

Разговаривай они один на один, князь бы и ухом не повел на такое чванство, но рядом находились Свирь с Беляем и пара варагесцев, знавших ромейский язык, а также четверо стратиотов, которые продолжали топтаться со своими щитами за спинами конников, – все это тоже приходилось учитывать.

– Помня твое ко мне великодушное отношение, я просто хотел наладить с тобой доброе соседство, но ты лишаешь меня этой возможности. Хочешь, чтобы я с тобой действительно говорил как властитель всей сурожской земли, хорошо? Через неделю твоя бирема будет сожжена нашей баллистой, которой твои пешие воины помешать никак не смогут, – Дарник выразительно указал на камнемет, надежно закрепленный на двуколке-колеснице. – Интересно узнать, что ты будешь делать тогда?

Взмах княжеской руки – и конники, развернув коней, стали выстраиваться в колонну за тронувшейся вперед колесницей.

– Эй, погоди! – крикнул в спину Дарнику опомнившийся иларх. – Раз ты приехал договариваться, то давай договариваться.

Князь глянул на Беляя, и тот громким криком остановил движение отряда, после чего Дарник сошел с седла. Спрыгнувший следом за ним на землю Свирь достал из своей переметной сумы волчью шкуру, которую он тут же расстелил на земляном бугре. У хозяйского Беляя тоже нашлась лисья шкура для иларха. Через минуту они уже сидели на виду у ромеев и дарникцев, как добрые переговорщики. Рыбья Кровь сделал повелительный жест четырем продолжавшим оставаться на месте стратиотам, и те с готовностью заняли место за спиной Карикоса. От такого вольного обращения с его воинами иларх даже чуть сердито вспыхнул, но все же промолчал.

Их беседа не заняла много времени. Больше всего ромеи нуждались в теплой обуви и мясном провианте, а также в чесноке и луке, что было подчеркнуто особо. На том и порешили, один из стратиотов по указанию Карикоса сбегал в лагерь и вернулся с десятью солидами, которые по знаку князя передал Беляю.

– А где обещанный для меня верховой конь? – при прощании напомнил иларх.

– Вождь тервигов на это сказал: если ромейские моряки будут ездить на лошадях, то нам придется плавать на их биреме.

Карикос не стал возражать против этого, об убитом Дарником пентархе и не возвращенной хазарской декархии речь вообще не заходила, ведь тогда можно было вспомнить и про приказ иларха повесить драчливого пленника.

Обратно дружина двигалась не так быстро, как к ромейскому лагерю. Сначала сдерживала сломанная колесница. Ось заменить у оставленных при ней ополченцев не получилось, поэтому камнемет с нее просто перегрузили на другую колесницу, а сломанную двуколку просто тащили как волокушу. Пришлось спешиться и шагать рядом с колесницами и самим камнеметчикам. Потом какое-то время искали еще хазарскую декархию. Янар подтвердил, что ромеи действительно готовились стрелять по ним из баллисты. А чуть погодя соединившуюся дружину догнали трое сбежавших от ромеев уличей. От них Дарник узнал, что дела в ромейском лагере совсем плохи. Запасы зерна оказались не столь велики, как прежде считалось, часть уничтожили мыши, часть по недогляду подмокла и сгнила, охота тоже была весьма скудной, у многих зимовщиков появилась болезнь, от которой выпадали зубы.

Слушая их, Дарник уже не сомневался, что бирема непременно будет принадлежать ему. Причем хотелось сделать так, чтобы гордые ромеи сами присягнули ему на верность.

2

В Варагесе князя поджидал дополнительный подарок – посланные из Утеса на его поиски Радим с Баженом. Дарника развеселил такой выбор посланцев: бойкого женского угодника и застенчивого писаря. Отдал должное и тому, что они все же как-то сумели разыскать само тервигское городище, значит, уже молодцы.

– Пришли помогать мне бить ромеев?! – приветствовал он гридей, еще даже не сходя с коня.

– Конечно, только на день опоздали, кажется, – нашелся с подходящим ответом Радим.

Но князь уже не обращал на них внимания, направляясь к Агиливу с Сигибердом с рассказом о своем походе и с просьбой разместить на ночлег еще трех привезенных с собой нахлебников-уличей. Заодно хотел договориться о покупке или изготовлении сорока пар теплой кожаной обувки. Четыре солида за это были прекрасной ценой, еще два солида Дарник передал Сигиберду на съестные припасы для ромеев.

К гридям-посланцам, терпеливо поджидавшим его во дворе, он вернулся только после сытной вечерней трапезы.

– Что с Корнеем? Умер?

– Нет, живучим оказался. Уже поправляется, – Радим продолжал быть веселым и дерзким, зная, что князь ценит смелость больше любой покорности.

Ничто другое об Утесе Дарника пока не интересовало, и он просто ждал, что еще скажут ему посланцы.

– Мы не видели тебя уже три недели. И хотели бы знать, когда увидим? – тихо и как-то очень проникновенно спросил вдруг Бажен.

– Когда появится в вас нужда, тогда и увидите, – князь постарался чуть смягчить свой отказ. – Пришлете здорового Корнея, может быть, и приеду.

– А ловко ты у нас, князь, увел всех лошадей и половину оружия, мы, как простаки, тебе и поверили, – Радим вроде бы и хвалил, и одновременно язвительно упрекал.

Дарник едва удержался от напоминания дерзкому гридю, что все оружие, доспехи и даже кони у них не свои, а княжеские. Гораздо уместнее это будет сказать какому-нибудь постороннему слушателю его жалоб. И было бы совсем хорошо, если бы этот посторонний умник не забыл сказать Радиму, что им еще сильно повезло, что князь вообще не стал их наказывать впрямую, а всего лишь такой маленькой шуткой.

– Если бы вы так не боялись идти на ромеев, сохранили бы и коней, и оружие.

– Нам сказали, что твоя ставка теперь в Смоли… – начал было Бажен, но Радим его перебил:

– Ну да, нас оставил мерзнуть в сырых пещерах, а сам выбрал теплые бревна со слабаками-ополченцами!

Самым лучшим было просто не отвечать на это.

– Вас оставить здесь с ночевкой или поедете в Утес на ночь глядя?

Гриди молчали. Дарник знаком подозвал издали наблюдавшего за ними Свиря:

– Приткни этих молодцов куда-нибудь на ночь, а утром пусть уезжают.

Но в Утесе недаром выбрали Радима в переговорщики. Полдня и одной ночи в Варагесе ему хватило, чтобы, не зная ни одного слова по-готски, охмурить в городище молодую вдовицу с двумя детьми. И наутро князя разбудил громко хохочущий Свирь:

– Ты теперь не сможешь запретить Радиму приезжать сюда, когда ему захочется!

На дворе Дарника поджидал Сигиберд с сорокалетним тервигом, отцом охмуренной вдовы. Тот мог говорить с князем только через толмача.

– Баламер спрашивает, можно ли доверить дочь и внуков твоему Радиму? – перевел Сигиберд слова обеспокоенного «тестя».

В ответ Дарник сказал, что сначала должен переговорить с самим гридем.

– Ты очень сильно вляпался, – принялся отчитывать Радима князь, отведя его подальше от чужих ушей. – Меня попросили княжеским словом поручиться за благополучие твоей зазнобы и двоих ее детей. Ты что делаешь?! Ведь, если с ней будет что не так, полетит и твоя голова, и твоего напарника.

– А я что? Я ничего. Я в самом деле жениться хочу. Без женщины мне никак, – оправдывался любвеобильный гридь. – Никто ее и пальцем тронуть не посмеет в Утесе, если ты об этом.

Ну что с ним таким можно было сделать? Только согласиться. А что там скромняга-писарь? Тот уныло стоял невдалеке у коновязи и робко посматривал, как князя атаковали Беляй со Свирем: позволь, князь, Бажену остаться с нами, он очень просится.

– Он лучше всех знает ромейскую грамоту и, вообще, всегда был против Гривы, – горячо доказывал Свирь.

– Его там скоро все затюкают, – вторил оруженосцу тиун-знаменосец.

– Ну а как его будем забирать: с конем или без коня? – слабо сопротивлялся князь.

– Конечно, с конем. Это же его конь с начала зимовки, – для Свиря все было ясно как день.

– Тервиги наверняка дадут за свою вдову лошадь, вот и Утес останется не внакладе, – нашел выход Беляй.

Тервиги в качестве приданого выделили не просто лошадь, а лошадь с санями, нагруженными одеждой, одеялами, кухонной утварью и мешком ячменя, чья ценность в середине зимы стала выше равного ему по весу мяса. На санях в удобном гнезде среди мягких вещей сидела ошеломленная своей новой судьбой вдова и дожидалась сигнала трогаться в путь. Провожать суженую взялись два ее взрослых брата, взяв к себе на седло по малолетнему племяннику.

– Смотри, чтобы приняли там гостей как надо и чтобы тервиги уехали от вас без всяких обид и на своих лошадях, – напутствовал Радима князь.

Сам Дарник тоже собирался в путь, только не знал куда: в Смоль или в ромейский лагерь. Призванные на совет Янар и Дулей неопределенно мялись, не слишком желая снова влезать в боевые доспехи. Все сомнения разрешил Беляй:

– Жирно будет ромеям каждый день видеть князя. Всю зиму были без обуви и колбас, подождут еще неделю. Может быть, им вообще все это посылать без тебя – со мной или со Свирем? Мы разве не справимся?

– Справитесь, если только не дадите ромеям захватить ваши повозки и лошадей.

Насчет этого Беляй был не очень уверен, поэтому все за лучшее решили к ромеям без князя не ехать, а пока, наменяв на один солид у варагесцев мелких хозяйских вещей, отправляться в Смоль.

Прибавление в его дружине уличей и Бажена и даже жениховство Радима приятно воодушевило князя. Никакая военная добыча, никакие поверженные противники не радовали его так, как просто приходящие в самый обычный день под его крыло новые люди – значит, кто-то нуждается в нем, хочет связать с ним свою жизнь, твердо надеется, что здесь ему будет лучше. И наоборот, когда такого прибавления долго не происходило, все для Дарника словно останавливалось, замирало, теряло смысл, превращаясь в некую полудетскую возню на одном месте.

С вызовом назвавшись ромеям хозяином Сурожской земли, Рыбья Кровь теперь себя им и ощущал – почему бы и нет? Жизнь уже успела его научить: если есть высокая желанная цель, то обязательно найдутся способы ее осуществить. Присутствие четырех столь разнородных поселений в его нынешних крошечных владениях: Смоли, Варагеса, Утеса и ромейского лагеря – служило только дополнительным вызовом. Ну какой Грива, Карикос или Агилив могли бы их объединить? А у него, Дарника, все уже и сейчас получается словно само собой. В ромейском лагере строптивятся, но уступают, в Варагесе почитают и привыкают подчиняться, в Смоли его слово, как прорыв к новой яркой жизни, в Утесе не любят, но растеряны и готовы слушаться. Да и попробуй кто ему воспротивиться! Ведь где-то за мертвой чумной степной полосой продолжают находиться остатки его большого княжества и союзной хазарской орды. Хотя никто про это вслух не говорил, для всех его новых подданных это, разумеется, самый весомый довод. Ну что ж, он против этого тоже не возражает.

А там, где у князя хорошее настроение, веселы и его дружинники. Покачиваясь в седле по дороге в Смоль, Дарник с удовольствием прислушивался, как за его спиной Свирь и Беляй подшучивают над Баженом.

– Сначала ты поживешь в гриднице с хазарами, будешь им носить еду и вместо них ходить в ночной дозор, – серьезно вещал Беляй.

– Да разве ж княжескому гридю можно быть под хазарами? – изумлялся доверчивый писарь.

– А у нас такой порядок, – подхватывал шутку Свирь. – Чтобы все были перемешаны и не прикрывались защитой своих соплеменников.

– А почему тогда хазары не перемешаны среди вас? – нашел несоответствие Бажен.

– Хазар меньше, поэтому служба у них полегче, – выкручивался Свирь.

– А тот, кто хочет быть воеводой, должен пройти самую тяжелую службу, – добавлял Беляй. – Или ты не хочешь стать воеводой?..

А почему бы и в самом деле не перемешать их друг с другом, прикидывал Рыбья Кровь. Но это можно было сделать и позже, пока же у него и своих придумок по укреплению княжеской власти хватало. Пора, например, было вводить охранные знамена, которые он прежде щедро раздавал тем городищам и селищам, что хотели обезопасить себя от бродячих вооруженных ватаг. Само наличие небольшого флажка с золотой рыбой на синем полотнище над этими поселениями заставляло лихих молодцов менять свой требовательный тон на просительный, ведь все знали, что князь Дарник может иной раз стерпеть легкую дерзость или лукавство к самому себе, но только не открытое пренебрежение к заведенному им порядку.

Над Утесом и Смолью такие знамена уже развевались, почему бы не водрузить их над Варагесом и ромейским лагерем? И уже в следующий заезд к тервигам князь прямо предложил Агиливу и Сигиберду подумать об этом охранном обереге, мол, рано или поздно степь вновь наполнится проезжим народом и его знамя будет для Варагеса совсем не лишним.

– А еще это будет означать, что мы твои данники, ведь так? – недовольно отреагировал воевода.

– Или что ты можешь творить у нас свой княжеский суд, – более мягко возражал Агилив.

– Я творю суд только там, где меня просят об этом, – спокойно отвечал Дарник. – А дань я беру лишь тогда, когда могу дать что-то взамен. Какая дань с городища, где живут мои тесть и теща? Это то же самое, что мне брать дань со своего оруженосца.

Но Агилива с Сигибердом его слова не убедили. Тем интересней было Дарнику узнать, что скажут на это ромеи. И, отвозя им обещанную обувь и две повозки с мясным провиантом и мешком лука, он в разговоре с илархом как бы ненароком обронил:

– Еще я хочу дать вам два моих охранных знамени: одно для лагеря, другое для биремы. Чтобы никто чужой не смел на вас нападать.

– Ну да. А потом ты скажешь, что мы твои подданные, – легко обнаружил подвох Карикос.

– А вы и так мои подданные, только пока сами не понимаете этого, – не мог отказать себе в язвительности князь.

– Ромейский военный устав за чужие знамена предусматривает смертную казнь, – сухо заметил на это иларх.

Наверное, ромейский военный устав действительно был чем-то очень важным и грозным, однако почему-то именно после этого разговора в рядах дарникцев при отъезде в Варагес оказались сразу два сильно оголодавших беглеца-стратиота.

Для князя дезертирство природных ромеев явилось настоящим откровением.

– На что вы дальше рассчитываете? – с недоумением спрашивал он их. – Ведь назад в Романию хода для вас уже не будет.

– А и не надо. Мы были на востоке и на юге, теперь хотим побывать на севере и западе, – легкомысленно отвечали двадцатилетние стратиоты, с благодарностью принимая от Беляя по куску солонины. – Мы еще в Херсонесе слышали про тебя, князь. Знаем, что ты никому не отказываешь в службе.

Он и не отказывал, однако видел, что далеко не все разделяют его любовь к увеличению числа подданных. В тот же день, пока весь Варагес рассматривал такую диковинку, как беглецы-стратиоты, Агилив впервые высказал Дарнику свое прямое неудовольствие:

– Позволь, князь, быть с тобой до конца честным и откровенным. Всех наших зимних припасов едва хватает на твою малую дружину, на сто дополнительных ромейских ртов их у нас точно не хватит. Это очень хорошо, что твой Беляй за все расплачивается золотыми монетами, но золото хорошо, когда на него можно что-то купить, а просто так его в рот не положишь. Жители Варагеса уже очень сильно начинают беспокоиться.

Дарник и сам понимал это, только досадно было, что его отчитывают как несмышленыша.

– Раз есть такое беспокойство, то я должен на него ответить. Не мог бы ты собрать всех старейшин и кого ты сочтешь нужным, чтобы я мог говорить с ними? Пусть лишь они сначала хорошо поедят, чтобы были и к тебе, и ко мне добрее.

И вот поздним вечером в большой горнице дома вождя собралось не меньше тридцати старейшин и глав самых уважаемых семей, готовых послушать князя.

– Я знаю, что когда-то племя тервигов было весьма сильным и могучим, – медленно и внятно заговорил Рыбья Кровь, чтобы его слова успевали переводить тем, кто не понимал по-словенски. – Слава тервигов гремела по всему Сурожскому побережью. Я знаю, что вы всегда помните об этом и гордитесь своими великими предками. Потом часть тервигов ушла на запад и на юг в Таврику. Остались те, кто не хотел в своей жизни никаких перемен. Но без перемен жизнь не бывает. Сейчас как раз наступило время перемен. В трудную минуту вы здорово поддержали меня и мою малую дружину, и за это я вам всегда буду благодарен. Вы также проявили большое великодушие по отношению к ромеям, не желая ответно нападать на них. Но, сделав два великих дела, вы почему-то не хотите сделать третьего: стать основой для возрождения моего княжества. А ведь тогда вся выгода будет на вашей стороне. Неужели из-за того, что сейчас вам не так сытно и спокойно как раньше, вы готовы потерять свое новое будущее. Если это так, ну что ж, я найду, как сделать так, чтобы присутствие моих воинов и ромеев больше не беспокоило вас. Зима кончается, и стоянку на одну ночь можно уже устроить и в чистом поле. Никаких обид за это у меня на вас не будет. Поэтому смело говорите, как вы желаете со мной быть.

Князь замолчал и стал неподвижно смотреть в одну точку на противоположной стене. Зато сидевший рядом с ним Агилив ни секунды не оставался в покое: скользил глазами по тихо переговаривающимся варагесцам, ерзал на своем сиденье, крутил головой, шумно вздыхая.

Наконец с лавки поднялся высокий лысый старик и, прокашлявшись, заговорил:

– Ты, князь, верно назвал нас боязливцами, которые не хотят ничего у себя менять. Но причина в том, что нас и так слишком мало, и для нас потерять каждого десятого воина не то же самое, что для большого города. А ведь за любые подвиги и достижения всегда приходится платить кровью. Как быть с этим?

– Эта ваша осторожность мне близка и понятна, – отвечал Дарник. – Я тоже считаю, что после чумы каждая человеческая жизнь стала в десять раз дороже. Поэтому без крайней необходимости не буду убивать даже самых больших врагов. Но тихо сидеть на месте и довольствоваться тем, что у меня уже есть, я тоже не умею. А насчет крови не знаю. Купцы ведь тоже бродят по всему свету и никого не убивают, но для всех они желанные гости. Последних три года я ведь ни с кем сильно не воевал, но от этого моя слава меньше не стала.

Говоря так, князь даже не вспомнил, как совсем недавно собственноручно лишил жизни двух человек, а одного превратил в безрукого инвалида.

– А зачем завлекаешь к себе наших отроков? – крикнул черноволосый тервиг, не поднимаясь с места.

– Надо устраивать на опустевших землях новую мирную жизнь. А чтобы она была действительно мирной, хочу как следует сдружить ваших отроков с моими. Никто еще не придумал для этого лучшее средство, чем войсковая служба. Обещаю, что ни один ваш сын не будет потом, даже если сам захочет, без вашего согласия увезен на чужбину.

Варагесцы задавали еще вопросы, но все они как-то обходили стороной главный вопрос: будут ли они впредь давать нужное содержание его прибавляющейся дружине. Ну раз так, то так, решил Рыбья Кровь и предложил под конец еще одну совместную загонную охоту, на которую тервиги с радостью согласились.

С неменьшим удовольствием в этой охоте три дня спустя приняла участие и вся княжеская дружина, за исключением самого князя с княжичами. Желая таким образом наказать варагесцев, Дарник сослался на легкое недомогание (подвернул на ступеньке ногу) и остался с сыновьями в веже.

Однако его намерение проучить прижимистых тервигов закончилось едва не полным разрывом с Варагесом – так, как никто и предположить не мог. Сама охота прошла с еще большим успехом, чем в прошлый раз, зато при переработке дичи в самом городище случилась драка между одним из смольцев и двумя варагесскими парнями. Причем пострадавшей стороной вышли варагесские молодцы: одному из них смолец выбил глаз, а другому – передние зубы.

Агилив немедленно послал за Дарником – своих дружинников князь мог судить лишь сам. Встревоженный таким оборотом Рыбья Кровь, забыв про подвернутую ногу, прямо в ночь поскакал в городище.

И наутро на площади Варагеса во всей красе состоялся дарникский суд. Понять, кто прав, кто виноват в этой драке, было весьма затруднительно, поэтому князь поступил просто: на перекладину ворот перекинули две веревки, и смольца вместе с его ни в чем не повинным напарником поставили на крошечные чурбачки с петлей на шее и связанными за спиной руками. Сам виновник происшествия, ловко балансируя на чурбачке, вскоре сумел освободиться от веревки и выбрался из петли. Его напарник был менее удачлив и, оступившись, повис в удавке. Хотя по знаку князя Свирь тут же перерубил веревку и напарника быстро откачали, урок для новой дружины и варагесцев был преподан со всей наглядностью. Зрителям оставалось только гадать, дал бы знак князь, если бы в петле находился сам драчун, или нет, заодно вспоминали и обещание Дарника никого просто так не убивать, да и само наказание лишний раз убедило всех присутствующих, какой иногда грозной бывает верховная княжеская власть. Целую неделю после этого весь Варагес ходил слегка притихший.

А прибытие новых подданных между тем продолжалось: по двое, по трое гребцы, не дожидаясь приезда княжеской дружины, бежали своим ходом в Варагес, благо уже имелась наезженная колесницами дарникцев колея. В городище их кормили, предоставляли ночлег, а на следующий день со своими сопровождающими отправляли в Смоль. О чрезмерных на это расходах речь уже не заходила.

Наступил март-сухий, любимый месяц князя – не только потому, что двадцать пять лет назад именно в эту пору родился и он, и – шестнадцать лет спустя – оба его сына, но, главное, из-за стремительного увеличения светового дня, что всегда вызывало у Дарника самые смелые ожидания на предстоящее лето. Кругом не только все таяло, но успевало подсыхать, и на первую траву из Варагеса и Смоли уже вовсю выгонялись коровы и овцы. Снег сохранялся лишь в оврагах и рытвинах, и на солнце ополченцы порой с удовольствием раздевались до рубашек.

Нагрузив палатками две колесницы, Рыбья Кровь нет-нет да и пускался теперь в дальние поездки с одной-двумя походными ночевками. Хотелось встретиться хоть с кем-то выжившим после столь сильного мора. Тервигские проводники вывели его дружину на два ближайших зимника тарначей. Черные тряпки по-прежнему развевались над ними, а вокруг царило полное запустение. Хотя многие предполагали, что чума уже не страшна, никто из ополченцев не рвался сильно приблизиться к покинутым селищам.

Однажды во время одного из таких дальних рейдов глазастый Янар заметил вдали тоненькую струйку дыма. Пришпорив лошадей, дружина помчалась туда. В крошечном распадке они обнаружили землянку, крытую поверх жердей толстым слоем земли, а в ней неопределенное существо с большим животом, укутанное в наряд из мешковин и рваных плащей. В существе Рыбья Кровь с изумлением признал жену беглеца Лучана, бывшую учительницу княжичей ромейку Евлалию, беременную на девятом месяце. Самого Лучана нигде не было, вместо лошадей два седла, а несколько серебряных фалер – это все, что нашли от княжеской казны.

– А где остальное? – требовательно спросил князь.

– Я покажу, я покажу, – испуганно причитала по-ромейски Евла.

И действительно отвела к приметной куче камней возле большого засохшего дуба, где был зарыт завернутый в мешковину ларец с золотом и серебром.

Дарника разбирало сильное любопытство: что и как с ними произошло?

Чуть осмелев, ромейка рассказала, как они во время бегства на третий день сбились с пути и, совершив порядочный круг, вернулись на то же место с дубом и кучей камней, мимо которого уже проезжали. Тут им пришлось прятаться от ватаги тарначей, везущих на волокушах на запад своих жен и детей. Позже они с Лучаном наткнулись на брошенную телегу с мешками ячменя. Оставлять такие припасы они не решились, а просто схоронились с ними в наспех вырытой землянке. Сумели заготовить даже немного сена для лошадей, но потом их все равно пришлось пустить на мясо. В середине зимы Лучан сломал ногу. С помощью двух палок она наложила ему на ногу лубок. Но кость долго не срасталась, потом вообще нога загноилась. Неделю назад он умер.

Князь приказал все украденное имущество вместе с ромейкой и остатками зерна погрузить на колесницы и везти в Варагес.

3

Удивительное возвращение казны против ожидания принесло Дарнику одни неприятности. В Варагесе испугались, что теперь князь у них вообще все скупит, смольцы с подачи Беляя и Бажена сразу раскатали губы на непременную раздачу им первого в их жизни жалованья, глядя на них, о том же размечтались и хазары, еще большее волнение возникло по этому поводу среди смольских жен.

На вопрос Дарника: «Где вы собираетесь тратить эти солиды с дирхемами?» – никто ничего вразумительного сказать не мог, но все хотели наград здесь и сейчас.

На Утесе это событие вообще ухитрились перевернуть с ног на голову, заговорили, что князь еще осенью договорился с Лучаном и Евлой о вывозе казны, дабы не платить гридям их жалованья. И что перед ромейским пленом он уходил «гулять» в степь не просто так, а носил своим сообщникам нужные вещи и продукты. Через Радима, который регулярно наведывался теперь в Варагес с мелким товарным обменом, это стало известно смольцам и хазарам, а потом и тервигам.

Косвенно эти пересуды подтвердила сама Евла – отмытая и переодетая в тервигскую женскую одежду, она пустила про себя слух, что была прежде наложницей князя Дарника и что будущий ребенок от него. И в это немедленно все поверили. Сначала князь лишь посмеялся над подобными предположениями, но потом к нему с тем же вопросом обратилась Милида, уже выучившись составлять простые словенские фразы:

– Евла твоя наложница?

– Нет, не наложница, – сердито бросил Дарник, раздражаясь от того, что его вынуждают в чем-то оправдываться.

И в следующее посещение Варагеса он строго спросил у ромейской выдумщицы:

– Почему ты всем рассказываешь, что беременна от меня?

– Потому что я всегда этого очень хотела, – с обезоруживающей прямотой призналась Евла.

К дарникскому войску она пристала еще во время «Дикейского сидения», после которого два десятка дикеек по своей воле отправились со словенами в морской поход освобождать Крит от арабов. В условиях полной невозможности женщин к самостоятельным путешествиям, что в таврических степях, что в Романии, всегда находились отдельные особы, готовые прилепиться к какому-либо отважному десятскому или полусотскому, только чтобы посмотреть дальние земли и испытать необыкновенные приключения. Судьба таких наложниц, как и словенских «мамок», обычно складывалась неплохо – воины умели ценить их за смелость и веселый нрав, так что их женская неприкосновенность в походном стане была защищена лучше, чем в обычной городской жизни. Если даже «муж» погибал в бою, то непременно находился кто-то согласный стать вдове новой опорой. Через год-два такая пара благополучно оседала в каком-нибудь гарнизоне и вела уже вполне нормальную супружескую жизнь.

Евла была дочерью богатого дикейского суконщика, умела читать, считать и писать. Говорила, что отец ее использовал даже как счетовода при расчетах с ткачами. За пять лет путешествий с дарникцами у нее сменилось три мужа. Дважды при рождении детей она пробовала стать чинной домохозяйкой в какой-либо сторожевой веже. Но дети, не дожив до года, умирали, и она снова «становилась на крыло», находя склонного к бродячей жизни «мужа».

– Я расскажу твоим сыновьям такое о ромейской жизни, чего они никогда не узнают от учителей-мужчин, – заявила она год назад Дарнику.

Он поприсутствовал пару раз на занятиях Евлы с княжичами и согласился взять с собой в эту злополучную поездку на Истр-Дунай, которая закончилась пещерным Утесом.

Тогда она была полнотелой молодкой с чистым гладким лицом, не лишенной некоторого чисто ромейского изящества, сейчас же перед ним стояла готовая вот-вот разродиться баба с бесформенной фигурой и обмороженными щеками и смела еще признаваться ему в своих симпатиях.

– Но разве не ты подговорила Лучана украсть казну – сам бы он никогда не стал? – нашел Рыбья Кровь ей новое обвинение.

– Да, я. – В ее серых прищуренных глазах не было ни тени страха или раскаяния.

– Хочешь, чтобы я приказал тебя повесить?

– Кого? Меня? Мать твоего будущего ребенка?! – Евла словно и не сомневалась в своей безнаказанности.

– Ладно, наложница, посмотрим! – усмехнулся он, восхищенный ее бесстрашием.

Через два дня после этого разговора Евла родила в Варагесе здоровую девочку, и вопрос об отцовстве Дарника временно был позабыт. Князь молодую маму не навещал, она тоже не доискивалась его внимания, и тервиги сочли за лучшее относиться к ромейке как к хорошей гостье. Заложив свое еще дикейское серебряное ожерелье с мелкими сапфирами, Евла успешно устроилась в городище и с жильем, и с кормежкой.

Сомнения же Дарника относительно казны успешно разрешил Корней, прибыв, наконец, в Варагес в сопровождении Радима. Худой, желтый, он едва держался в седле, тем не менее излучал удивительную внутреннюю силу и душевный подъем. Не склонный проявлять дружеские чувства к кому бы то ни было, Рыбья Кровь радостно и осторожно приобнял старого сотоварища. А на намеки Радима, что теперь в Утесе еще на одну лошадь стало меньше, тут же распорядился за коня Корнея отдать две лошади.

Уже первый разговор с бывшим хорунжим тайной службы показал, насколько князю до сих пор не хватало человека, с которым ему хотелось бы и необходимо было советоваться.

– Раздавать просто так дирхемы, конечно, смысла нет, а вот наградить, кого ты считаешь нужным, точно надо, – с ходу предложил Корней, словно думал об этом не один день.

– Во-первых, наградные фалеры положены за ратные подвиги и хороши в присутствии большого войска, – возражал ему Дарник. – А раздавать сто дирхемов на пятьдесят человек и оставить в шкатулке только двадцать солидов и снова превращаться в нищего князя – кому от этого будет хорошо.

– Назови это просто: «За доблесть и смекалку, проявленную в самую трудную зимовку», – нашел выход хорунжий. – А войско у тебя сейчас совсем не маленькое. И если ты еще пригласишь на награждение ромеев, то будет вообще хорошо.

Так и решили сделать.

Карикос, когда князь предложил ему приехать с отрядом стратиотов в Варагес, лишь чуть уточнил:

– Так приехать или прийти?

– Смотря сколько ты захочешь взять с собой людей.

– Я думаю, двух декархий будет достаточно.

Приезды князя в ромейский лагерь приняли к этому времени уже вид некоего ритуала. Двадцать – тридцать конников в сопровождении двух-трех колесниц с камнеметами появлялись то с одной стороны лагеря, то с другой и сразу начинали маневрировать вблизи сторожевых постов ромеев: рассыпавшись цепью и опустив пики, делали короткие броски в ту или другую сторону, или во время мирного товарного обмена половина всадников внезапно срывалась с места и перемещалась к другому сторожевому посту, а то вдруг все дарникцы вообще оказывались возле слабо охраняемой биремы. Всякий раз среди стратиотов возникала легкая паника.

– Зачем ты это делаешь? – разгневанно вопрошал тогда Карикос.

– Вы же делаете воинские маневры, почему мы не можем? – невинно оправдывался Дарник.

– Но мы же не врываемся при этом к вам в дом?

– Так ведь скучно совсем без дела. Да и твоим воинам полезно быть начеку.

Несмотря на столь основательную свиту, Рыбья Кровь продолжал в лагере держаться настороже: не допускал, чтобы к его конникам подходило более пяти-шести стратиотов, да и сам предпочитал общаться с илархом на отшибе, не углубляясь в сам лагерь. Делал это скорее не из-за повышенной осторожности, а чтобы держать в нужной готовности собственную дружину.

Устроившись в каком-нибудь недоступном холодному ветру месте, они с Карикосом усаживались на деревянные чурбачки и час-другой о чем-либо говорили. Иларх, со временем убедившись, что его никто не собирается побеждать, вскоре вообще стал придерживаться в этих беседах покровительственного тона, почему-то решив, что княжеская сдержанность проистекает из-за преклонения Дарника перед ромейской более высокой культурой. Заодно он частенько старался выпытать у князя что-либо секретное из их «варварской» жизни, давая Дарнику возможность в ответ щедро пользоваться скрытой словенской насмешливостью, совершенно незнакомой чересчур серьезным ромейским грамотеям.

– Как ты будешь определять ущерб, нанесенный чумой твоему княжеству? – спрашивал, например, притворяясь сочувствующим, Карикос.

– Я прикажу, чтобы каждое выжившее селище прислало камешки по количеству умерших мужчин. Сосчитаю и буду знать.

– Но ведь у тебя не было переписи, и ты не знаешь, сколько было мужчин до этого?

– Ты прав, наверно, не стоит считать и умерших, – с серьезным видом соглашался Дарник.

В другой раз иларха интересовала связь князя с дальними селениями:

– Каким образом и как скоро ты узнаешь, что происходит там во время разливов рек?

– Мы считаем, что чем реже доходят плохие вести, тем лучше. Иногда, пока они дойдут, там все уже само как-то исправляется. Зачем зря беспокоиться?

– А если там созреет большой бунт? Или ворвался могучий враг, от которого можно защититься, только собрав все силы?

– Мы считаем глупым делать ставку на одну большую решающую битву. Если враг пришел, он тоже на что-то рассчитывает. Пускай добудет себе какую-то награду за свою отвагу. Потом пройдет время, и он сам отступит.

– А если захватит часть вашей земли, будет жить на ней и управлять?

– Если он справедливый властитель, то так тому и быть. А если не справедливый, то жители сами подымутся и позовут меня освобождать их.

Особенно развлекался Дарник, когда иларх спрашивал, почему бы ему не принять христианскую веру.

– Разве ты в трудную минуту не призываешь к себе на помощь души предков, духов ваших лесов и рек или что там у вас еще? Так не лучше ли молиться вечному главному Творцу, чем всем этим мелким идолам?

– А разве в вашем Евангелии не говорил Христос о нас, словенах: «Нехорошо взять хлеб у детей и бросать псам»?

– Где это такое сказано? – не на шутку загорячился иларх, даже послал слугу за Священным Писанием и протянул его князю: – На, найди!

Князь полистал Евангелие от Матфея… и нашел нужное место, даром еще в отрочестве намертво запомнил его.

Карикос с удивлением вгляделся в написанные слова, но тут же торжествующе вскричал:

– А ты дальше что, не прочитал? «Она сказала: так, Господи! Но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их. Тогда Иисус сказал ей в ответ: о, женщина! Велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему. И исцелилась дочь ее в тот же час». Это же не о псах, а о силе веры, которая всем позволяет уповать на милость Божью.

– Ну да, только все равно «псы едят крохи, которые падают со стола господ их». Это вы-то наши господа?! Ромейские семьи, которые оскопляют своих сыновей, чтобы те нашли выгодную службу евнухов, или те из ромеев, кто носит в парадных носилках богатых женщин и мужчин? Да даже ты здесь разве во всеобщем бедствии не кормишь стратиотов вдвое лучше, чем гребцов, которые делают всю работу? Неужели ты думаешь, что я за все это когда-нибудь стану уважать тебя и таких, как ты?!

От такой неожиданной отповеди иларх не знал что и сказать. Позже, в следующий приезд Дарника, все же подготовил свой ответ:

– Насчет богатых и бедных ты говорил как самый последний неуч. Ведь даже у вас есть знатные люди – те же наследные князья. Забота о своем потомстве – одно из главных человеческих достоинств. Поэтому, если твои предки не умели ничего толкового делать, ленились и все проматывали, то тебе только и остается смотреть на богатых людей с завистью: почему все им, а не мне, а давай я все отберу и по-честному разделю среди таких же потомков бездельников…

Дарник не спешил возражать, ждал, что последует дальше.

– Я слышал, что словене раньше в голодный год своих немощных стариков отводили в лес на съедение волкам и медведям, – продолжал торжествовать Карикос. – Наверно, для вас это тоже справедливо: зачем кормить тех, кто ничего уже не делает. Так что счет равный: вы убиваете стариков, наше простонародье, чтобы выжить, оскопляет в своих семьях одного из сыновей.

– Когда ты прав, тогда ты прав, – с улыбкой признавал в таких случаях князь, что вызывало у тридцатилетнего иларха совершенно счастливый мальчишеский смех.

Поэтому и приглашение в Варагес было принято им как что-то приятное и должное, несмотря на предостережения навклира и декархов о словенском коварстве.

И вот в полуверсте от ромейского лагеря останавливаются пять варагесских телег, к которым шествуют разместиться двадцать стратиотов в легком вооружении, а самому иларху подводят верховую лошадь, и все это движется в сторону тервигского городища. Еще с десяток телег были задействованы, чтобы привезти в Варагес почти в полном составе гарнизоны Смоли и Утеса, не забыв при этом и женщин. Всех женщин разместили в городище, а для гостей-мужчин выставили в чистом поле полторы дюжины шатров, палаток и крытых кожаными полостями шалашей. Впрочем, все это оказалось без надобности, ибо две ночи и полтора дня никто в Варагесе не спал.

В первый день все только съезжались, устраивались в палаточном стане и с любопытством присматривались друг к другу. Чтобы как-то всех расшевелить, устроена была небольшая кутигурская борьба, в которой участвовали несколько пар привыкших к ней поединщиков. Это действительно растопило общую настороженность. А пляски под бубен и дудки варагесских женщин сняли последнюю напряженность. Дабы еще больше всех заинтересовать, было объявлено, что завтра все, кто захочет, смогут проявить свою удаль. Впрямую о каком-либо сватовстве не говорилось, но потолкавшись среди женатых хазар и смольцев, ромеи с гридями быстро уяснили, чем внешний вид замужних женщин отличается от незамужних и вдов, и могли мотать себе это на ус.

Потом состоялось само награждение фалерами с заранее подготовлеными здравицами, которые по написанному громко зачитал голосистый Беляй, сначала по-словенски, потом по-ромейски. Всего было роздано пятнадцать медных и две серебряные фалеры. Последние достались Агиливу и Карикосу. Агиливу – за великодушие и щедрость, иларху – за проявленную сдержанность и мудрость.

– А мне обязательно надо носить ее на груди? – с едва скрытой язвительностью чуть позже поинтересовался у князя Карикос.

– Да хоть на своего слугу нацепи, – Дарника в этом смысле было не прошибить.

Одна из медных фалер была вручена Гриве, что растрогало воеводу гридей до слез.

– Теперь я смогу ездить вместе с тобой? – с надеждой спросил он у князя.

– Я тебя позову, когда надо будет, – неопределенно пообещал Дарник.

Помимо мужского награждения было еще и женское – для всех жен смольского гарнизона. На него ушли все перстни, золотые цепочки и браслеты, что имелись в заветном ларце, а также десяток дирхемов, которые женщины тоже могли носить на себе как украшения.

– Это чуть запоздалые подарки князя и его дружинников своим женам, – объявил Беляй.

Каждый из женатых дарникцев брал у него подарок и вручал своей жене. Князь до этого сомневался, стоит ли это делать перед всем честным народом, но, видя какое волнение, ревность и зависть простенькие украшения вызывают у остальных женщин городища, понял, что Корней был прав и здесь.

– А про меня ты почему забыл? – шутливо упрекнул Рыбья Кровь своего знаменосца и тоже при всех вручил целую горсть висюлек с драгоценными камнями Милиде.

После этого приступили к большому пиру. Хмельных медов и пенного ячменного вина у варагесцев оставалось не слишком много, поэтому никто сильно пьяным не был, зато все, особенно ромеи, ели как на убой и хмелели от сытной еды больше, чем от меда.

То, что ни у кого из гостей не изымалось оружие, было слегка рискованно, но риск себя оправдал – ножи обнажались, лишь чтобы отрезать кусок мяса, а мечи и секиры вообще больше путались в собственных ногах. Наутро отдельные мечи приходилось искать и возвращать владельцам. Не выставлялись также дозорные, вот только коней и женщин поздно вечером увели в городище и заперли за ними ворота.

Всю ночь горели в палаточном стане костры, и группы разомлевших мужчин перебирались от одного кострища к другому в поисках интересных компаний и веселых разговоров.

Князь с Корнеем тоже ушли ночевать в Варагес.

– Ну что, понравилось? – спросил у Дарника хорунжий. – Вроде все прошло как надо.

– Не считая того, что завтра еще двадцать ополченцев захотят жениться и попросят у меня для своих невест подарков.

– Ну и подаришь. Я даже знаю, где найти эти подарки, – загадочно пообещал Корней.

На следующий день празднество было продолжено. Скакали кони, летели в цель стрелы, сходились стенка на стенку воины, вооруженные большими щитами и палками вместо мечей, дружно разворачивались колесницы, показывая мощь своих камнеметов. И так все было завлекательно, что никто не мог остаться в стороне. Вот уже и гриди с ромеями меряются силами в простой борьбе и кулачном бою, и варагесцы с хазарами состязаются в конном мастерстве, подбирая с земли стрелы на полном скаку. Ну а чтобы уж совсем добить варагесцев с ромеями и смольцами, было показано, что есть такое словенский катафракт и его отличие от ромейского. Радима по приказу князя обрядили в полный воинский доспех, защищавший не только всадника, но и коня, дали ему в руки двухсаженную пику, чья пятка была закреплена на аркане, перекинутом через грудь коня, и выставили напротив двухгодовалого бычка. Короткий стремительный забег – и пика со всем вложенным в нее весом и скоростью коня врезается в бычье туловище. От удара сам конь оседает на задние ноги, древко пики разлетается на части, зато ее наконечник пронзает быка насквозь.

– А покажи себя, как ты умеешь, – подзуживал князя на ухо Корней. – Очень нелишне будет. Не надо копья ловить, а хотя бы на двух мечах, как ты умеешь.

Но Дарнику было не до этого. Наблюдая за состязаниями, он вел неторопливый разговор с Карикосом. Тот снова и снова заводил речь о возвращении ему сбежавших гребцов.

– Предав меня, они точно так же предадут и тебя. Тот, кто хоть раз сдался в плен, уже никогда не станет хорошим воином.

– Я знаю, – отвечал ему Рыбья Кровь.

– Зачем же тогда принимаешь?

– Пускай хоть немного порадуют себя свободой и сытной жизнью.

– Может быть, когда начнется навигация, ты собираешься вернуть их мне? – подзадоривал князя иларх.

– А почему бы и нет? – в тон ему усмехался Дарник.

Карикос только недоверчиво косился. Воспользовавшись подходящим моментом, князь спросил о том, что давно интересовало его:

– А что тебе будет, как ты думаешь, за то, что твоя команда ослушалась приказа и не пошла на зимовку в Херсонес?

Лицо иларха заметно помрачнело.

– Если бы у меня были хорошие связи в Константинополе, отделался бы небольшой ссылкой на войну с арабами. А так не знаю…

– Что, могут и казнить? – посочувствовал Дарник.

Ромейский начальник лишь тяжело вздохнул.

– А если тебе меня привезти в Херсонес в качестве пленника?

– А что, было бы хорошо! – радостно вспыхнул от такой возможности Карикос. – И ты вот так просто позволишь везти себя в качестве пленника?!..

– Не просто, а с причитающимися мне как князю почестями.

Иларх внимательно посмотрел на князя, и его восторг улетучился.

– Само собой. Но зачем тебе это надо?..

– Я же вручил тебе серебряную фалеру, неужели позволю, чтобы моего доброго союзника кто-то посмел сильно обидеть. В общем, ты как следует все это обдумай, а мы позже поговорим подробней, – заключил князь, оставив иларха крайне озадаченным подобной возможностью.

Говоря так, Дарник не слишком лукавил, и его план был вовсе не таким безумным, как казался. Ведь он уже выкидывал похожую штуку, когда позволил ромейскому войску осадить себя в Дикее. Тогда все закончилось долгими переговорами, в результате которых вместо позорного плена его полторы тысячи бойников отправили воевать на Крит. Почему бы не осуществить нечто подобное снова. Романия уже пятьсот лет в окружении варваров, желающих отщипнуть хоть кусочек от ее богатого тела. Все чаще ей приходится прибегать к помощи наемных воинов. Сейчас, правда, его дружина слишком мала, но было бы предложение, а под свое имя он и после чумы полторы тысячи головорезов соберет.

Состязания молодцов на ристалище между тем естественным образом перешли в очередное жениховство, что заняло еще полдня. Помимо ополченцев и гридей, в этом деле захотели поучаствовать и трое стратиотов. Ну поучаствовали и поучаствовали, так нет же, двоим из них удалось добиться расположения своих невест и их родни.

Глядя на это, Карикос лишь злорадно ухмылялся. Однако Рыбья Кровь живо согнал ухмылку с его лица:

– Сперва мы должны крестить невест в ромейскую веру, а потом провести обряд венчания по ромейскому обычаю.

– Это невозможно, – отвечал иларх. – Где вы возьмете ромейского священника?

– Согласно вашему морскому уставу, командир корабля вправе выполнять в исключительных случаях все необходимые религиозные обряды, – невозмутимо напомнил ему князь.

– Может быть, и так, но мне для этого необходимо иметь хотя бы Евтологий, а его нет даже на биреме.

На биреме, возможно, и не было, а вот в княжеской колеснице евтологий был – Дарник еще с дикейских времен мечтал устроить каким-нибудь ромеям подобную шутку. Знак Свирю – и нужная обрядовая книга уже в руках у Карикоса.

Столпившиеся вокруг иларха стратиоты хранили нейтралитет, им самим интересно было, как их военачальник выкрутится. Карикос не выкрутился: сначала крестил обеих невест, а потом как надо прочел по евтологию весь нужный чин венчания.

Но на этом дело не закончилось. Рыбья Кровь потихоньку объяснил иларху, чем для ромеев может обернуться надругательство над прибывшими к ним варагесками, и, хорошенько подумав, Карикос сам приказал оставаться подженившимся стратиотам в тервижском городище до отплытия биремы в Херсонес.

Помимо стратиотских в тот вечер играли еще полтора десятка других свадеб, и там уже все было просто и гладко.

4

После прошедших празднеств в отношениях с ромеями наметились сильные перемены. Дарник в их лагерь больше не ездил, вдруг почувствовав сильное отвращение к любого вида словесным играм с Карикосом. Спокойно посылал туда с десятком конников Дулея или Беляя, зная, что никто уже не посмеет покуситься на их коней и оружие. Одновременно он устроил тайную заставу, охраняющую выход из бухточки, в которой находилась бирема. Сильное береговое течение с востока на запад в сочетании с небольшим ручьем, впадавшим в море, намывало здесь длинную песчаную косу, идущую параллельно берегу. У самого устья ручья находилась бирема, а в двух стрелищах на запад был выход из бухточки. Тут-то среди густого кустарника и затаилась застава из двадцати дарникцев при двух камнеметах. Ее целью было следить за тем, что происходит в ромейском лагере, и при попытке отплытия биремы задержать ее до подхода основной дружины.

Меньше появлялся князь и в Варагесе. Зачем, если все и так с тервигами проговорено? Снова, как и осенью, в Утесе притомился он от постоянного вокруг себя многолюдства, невозможности долго оставаться одному. Поэтому повадился со строгим видом разъезжать по окрестностям Смоли в сопровождении Свиря, которому настрого было приказано держаться от хвоста княжеского коня на почтительном расстоянии, либо, выпроводив всех с третьего яруса вежи, садился за чтение и перечтение своих немногочисленных ромейских книг, или, развалившись на топчане и уставившись в потолок, прикидывал каким будет предстоящее лето. Если он долго не появлялся во дворе, Милида воспринимала это как призыв к ее женским ласкам и сама поднималась к нему. И не было случая, чтобы князь воспринял ее приход с неудовольствием. Ее прыжки к нему на спину быстро сошли на нет после того, как она в середине зимы забеременела. Теперь их любовная игра превратилась в небольшую паузу-заминку, когда Милида вопросительно смотрела на мужа и тотчас радостно бежала к нему, стоило ему чуть лукаво улыбнуться.

Была и еще одна причина княжеской хандры: он как-то поймал себя на том, что безумно завидует Корнею, хотя завидовать тому не было абсолютно никакого резона.

Обещание хорунжего найти новые подарки для будущих невест дарникцев обернулось созданием целой похоронной команды, в которую Корней сумел вовлечь четырех гридей и одного стратиота – последний нужен был ему, главным образом, для передачи издали нужных сообщений, согласно сигнальному языку ромейских моряков.

– Ну ты что, совсем дурной!? – разозлился Рыбья Кровь, узнав, что задумал хорунжий.

– Но нам же нужна и хорошая казна, и зерно.

– Живым не останешься!

– Помнишь, как ты на Крите всем советовал относиться к себе как к давно умершим? Я запомнил. В Утесе чуть не умер, так чего мелочиться, будем считать, что умер.

– А как ты гридей на это подбил? – продолжал удивляться князь.

– Пообещал каждому по серебряной фалере и по месту сотского в твоем большом будущем войске.

– А стратиота?

– Поймал его на том, как он рассказывал о борьбе с чумой в Константинополе.

Взяв с собой колесницу со съестными припасами, палатку, две телеги и изготовив себе под руководством стратиота лицевые маски с длинным носом-клювом, похоронная полудюжина двинулась в путь. Телеги они оставили в полутора стрелищах от вежи, украсив их черным флажком на длинном шесте, так чтобы и неразумные дети поостереглись к ним подходить, сами же с колесницей поскакали дальше. Задумка Корнея была проста: объехать все ближайшие зачумленные селища, забрать из них весь металл и зерно, а сами селища вместе с трупами сжигать.

Через три дня похоронщики прибыли с первой добычей, сгрузили ее на телеги, просигналили, что у них все живы, и снова растворились на горизонте. Так они и ездили на протяжении полутора месяцев. Скоро на телегах уже не было свободного места, и корнейщики соорудили рядом с ними высокий помост из жердей, дабы переместить туда часть мешков со съестной добычей.

Первое время Дарник места себе не находил от беспокойства, все ждал, что что-то нехорошее обязательно случится. Один раз похоронщики отсутствовали целых две недели, и князь даже отдал распоряжение подогнать колесницу с камнеметом и сжечь издали на всякий случай и телеги, и помост. Янар, тоже переживающий за хорунжего, с которым уже успел сдружиться, обратился за советом к гадалке Суните, живущей теперь со своим семейством в одном из новых домов за пределами крепости. Главная манушка уверенно заявила, что Корней жив. И на следующее утро он действительно появился. Правда, на одну лошадь в его команде стало меньше, но количество самих похоронщиков не уменьшилось.

В самой Смоли между тем готовились к посевным работам: приводили в порядок старые участки, расчищали новые, выторговывали у тервигов посевное зерно, распределяли сами земельные участки. То же самое происходило и в Варагесе, и Смоль по призыву родичей покинула вся тервигская молодежь. С некоторой оторопью Рыбья Кровь обнаружил, что его дружина велика лишь по списочному составу у писаря Бажена. Сорок беглецов из ромейского лагеря, откормившись, выглядели вполне браво, но можно ли было полностью на них положиться – ядовитые слова Карикоса о беглецах, склонных к повторному предательству, заронили в душе князя сильные сомнения. Более-менее он мог опереться разве что на пятнадцать хазар Янара и дюжину уличей; сербы и ромеи, судя по всему, еще не отказались от возвращения на свои южные горы, да и многим из них он сам лично обещал, что не будет заставлять их сражаться против оставшихся с илархом стратиотов. А тут еще Корней убрал из-под княжеской руки целую полудюжину конников. Кругом выходило, что надо ставить под свои знамена ватагу гридей – только с их помощью он мог хотя бы менять заставу у ромейского лагеря. На Утесе призыв князя был встречен с великой радостью и облегчением: разъезжать на возвращенном коне и сидеть с камнеметом в засаде все лучше, чем ковырять сохой каменистую землю у своих пещер, да и о будущем уже не приходилось задумываться – колдун-князь непременно куда-нибудь да вывезет.

Слегка беспокоило Дарника лишь молчание Карикоса. Приезжающих к нему дарникцев он неизменно расспрашивал о здоровье князя, но тем и ограничивался. А ведь все ближе подступает май-травень, когда в Таврике открывается летняя навигация, – неужели иларх не вспомнит даже о своих беглецах-ромеях?

Наконец Беляй и в самом деле привез послание от иларха. К удивлению князя, текст послания был с секретом, вроде бы все знакомые буквы – только сведены они в какие-то непонятные слова. Понадобилось не менее двух часов, прежде чем Дарник разобрался, что тут к чему: непривычный сам по себе текст оказался просто разбит на неузнаваемые слова. «Приравненному к мирарху шутка ли слова о плене можно вместо плена почетное посольство». Вот, оказывается, что придумал его «союзник», – плыть с ним на биреме в Херсонес как послу Словенского каганата. Предложение было вполне разумным, но уж чересчур каким-то правильным и скучным. Отвечать на него не хотелось, тем более что и повод для этого подходящий – ведь он, варвар, мог и не расшифровать сию писанину.

Любопытства ради Рыбья Кровь предложил прочитать послание своему ближнему окружению. Свирь и Беляй, добросовестно попыхтев, вскоре отступили. Бажен потел полдня и все же осилил сам текст, при этом ничего в нем не поняв, Дулей с Гривой сдались, даже не пытаясь что-то разгадывать. Зато княжичи Смуга и Тур, заглядывая друг другу через плечо, разбили текст на нужные слова в каких-либо полчаса, чем немало порадовали отца.

Вообще, Дарник все чаще замечал, как ему с княжичами становится все более интересно, как, подсказывая им какие-то правила княжеского поведения, он и сам их лучше усваивает. Закрывшись с сыновьями в веже, он уже не только обсуждал с ними ромейские книги и военное дело, но больше говорил об искусстве княжеского управления – что надо знать, чтобы быть хорошим князем. А чтобы сказанное лучше закреплялось, Дарник требовал все как следует записывать. Так однажды у них совместными усилиями родились Десять правил управлять людьми.

1. Оставайтесь всегда спокойны. Это всегда будет показывать, что вы знаете, как поступить, даже тогда, когда вы этого не знаете.

2. Умейте восхищаться чужими успехами. Это незаметно и вас самих заставит делать успехи.

3. Никогда не говорите всего, что думаете. Слишком много правильных слов способны обижать людей. Не надо по пустякам показывать свое превосходство.

4. Умейте просить. Иногда следует попросить что-то очень большое, что человек сделать не может. Через день можно просить этого человека о малом, и он тут же с готовностью это сделает. Можно также начинать просить человека с самого малого. Если он помог вам с чем-то незначительным, то более охотно выполнит и просьбу поважнее.

5. Умейте слушать. На свете нет людей, которым бы нравилось, чтобы к ним относились пренебрежительно. Поэтому будьте терпеливы с ними. И если есть в их словах что-то полезное, обязательно хвалите их.

6. Постоянно учитесь говорить. Старайтесь с людьми разговаривать в уважительном, дружественном тоне и чаще подчеркивайте, как они для вас важны.

7. Умейте шутить. У большинства людей жизнь лишена радостей, поэтому они всегда тянутся к тем, кто может хотя бы на словах дать такую радость. Но шутите над людьми по-доброму. Злая шутка может сделать ваших друзей вашими врагами. А даже добрая шутка подскажет человеку впредь все делать лучше.

8. Управляйте своей жизнью. Не мечитесь по жизни в разные стороны. Всегда думайте о том, чего вы хотите достичь через десять лет, через год и через месяц. И никогда не сворачивайте с намеченного пути.

9. Умейте любить женщин. В жизни любого мужчины бывает не меньше десяти женщин. Поэтому не сосредотачивайте на одной женщине слишком много внимания, помните, что ваша любовь необходима будет и другим женщинам.

10. Как можно больше путешествуйте. Путешествия расширяют понимание самой жизни. Это то, что учит воспринимать все иначе. Незнакомые страны, города, обычаи, развлечения, люди. Время вашей жизни измеряется успехами, событиями и путешествиями. Это то, ради чего стоит жить и о чем вы всегда будете вспоминать.

Про любовь женщин для девятилетних мальчишек Дарник вставил специально. Слышал, как они не раз спорили, которую из их матерей князь ценил больше, да и хотел хоть немного обезопасить сыновей от сильных первых страстей в их жизни.

– А можно мне кому-нибудь это показать? – было первое, что спросил младший Тур, когда они начисто переписали себе по окончательному списку.

– Ты что, совсем дурак! – сердито оборвал его Смуга. – Это же княжеское учение, не для всех.

Оба с нетерпением смотрели на отца, ожидая его окончательного приговора.

– Если вы это кому-нибудь покажете, это будет означать, что вы хотите с этим человеком поделиться своей княжеской властью. А княжеская власть никогда на две половины не делится. Пройдет время – и тот, с кем вы поделились, обязательно придет и заберет вашу власть целиком. Так что сами думайте: надо это вам или нет.

Княжичи лишь хмуро переглядывались. Что такое княжеская власть, для них было еще не до конца понятно, но расставаться с ней все равно не хотелось.

5

– Ромеи переносят на бирему весла! – Крик прискакавшего с заставы на двух сменных лошадях гонца раздавался по всему второму ярусу вежи.

Дарник только-только нежно приобнял Милиду, чтобы порадовать себя простым мужским полуденным удовольствием. В полном соответствии с первым правилом управленческого списка, он сделал вид, что как раз этого сообщения и ждал, любовно щелкнул молодую жену по носу и в три-четыре движения быстро оделся. Досадно было, что гонец застал его не в Варагесе, а в Смоли. Тут как ни поспешай, а прибудешь к заставе не раньше утра.

Столпившимся во дворе воинам не приходилось ничего объяснять. Ромеи сделали что-то непозволительное и теперь должны были быть за это наказаны. И похоже, одними маневрами тут дело не ограничится. Уже через несколько минут в Утес и в Варагес летели новые гонцы, а еще через час из Смоли выступил сам княжеский отряд: тридцать смольцев, хазар и уличей. Два десятка сербов и ромеев остались в веже в качестве гарнизона. Шли налегке, нагрузив себя лишь запасными колчанами со стрелами и малыми кожаными щитами, все тяжелое вооружение давно находилось в Варагесе. В двуколке с конскими попонами тряслись княжичи – уговорили-таки отца взять их с собой.

В городище прибыли за полночь, палатки с сенными тюфяками уже ждали их. Быстро выпить горячей похлебки и спать! Второго гонца с заставы не было, что слегка встревожило князя. К середине ночи из Утеса подъехали полтора десятка гридей, зато, судя по спокойствию, царящему в городище, на ватагу молодых варагесцев рассчитывать не приходилось. Ну что ж, пусть так – князь решил не придавать этому большого значения. Главное, что все пять колесниц с камнеметами и хорошим припасом камней были в наличии, а также два десятка больших щитов для пешцев и восемь катафрактных доспехов.

Утренние сборы не заняли много времени. Все заранее было настолько расписано, что в установленном порядке выезжали не только полуватажки конников, но и колесницы. Настоящим подарком для князя стали двадцать взрослых варагесцев во главе с Сигибердом, догнавших их колонну, когда городище уже исчезло из вида. У всех тервигов были с собой луки, кистени и даже мечи, а их переметные сумы раздувались от непомерных запасов еды.

– Не возражаешь, если и мы с вами? – гордый своей помощью, вопрошал воевода.

– Так ведь там и убить могут, – скрывая свою радость, напомнил Дарник.

– О нас, стариках, никто и жалеть не станет, – хорохорился Сигиберд.

– А что в торбах, надеюсь, не еда?

Разумеется, там была еда, но как сказать об этом легкомысленному князю?

– Ты ее есть не будешь, – чуть смущенно нашелся воевода.

Окружающие князя конники весело расхохотались, тоже довольные варагесским пополнением.

Наконец-то гридям довелось показать себя во всей красе. Семеро пересели на колесницы в качестве главных камнеметчиков, тут же с видом знатоков проверяя готовность главной ударной силы, еще восемь в катафрактных доспехах гарцевали на запасных лошадках, ведя в поводу боевых тяжеловозов, обряженных в полный конный доспех. В свою очередь, два десятка ополченцев из-за нехватки коней, уцепившись за стремя, трусили за лошадьми своих напарников-побратимов, время от времени меняясь с ними местами. Помимо двуколки с попонами в составе походной колонны находилась еще одна двуколка с лопатами и кирками на случай, если понадобится возводить земляное укрепление. Укрытые таким же полотняным навесом, как и камнеметные колесницы, они издали тоже представляли порядочную угрозу.

Чуть поколебавшись, взял Рыбья Кровь с собой из Варагеса и сыновей – пора было им принимать участие в первом настоящем деле. Впрочем, в то, что столкновение состоится, князь верил с трудом – укрыться девяноста ромеям от его камнеметов и конных лучников было просто негде. Хотя кто знает этих победоносно воюющих тысячу лет стратиотов, может быть, они до сих пор специально убаюкивали его своей нерешительностью и миролюбием, а сами внутренне готовились для решительной схватки. Да и чувство правоты полностью на их стороне – ну захотели они плыть в свою Романию, кто им может в этом помешать?! Особенно худо придется, если они засядут в своем корабле как в крепости. Не разрушив биремы, их оттуда не выковырять.

Посланный вперед гонец вернулся с хорошей вестью: заставу дарникцев ромеи не обнаружили, проплыв по своей бухточке одно стрелище, они вернулись назад и грузят на бирему все свое имущество.

Княжичи, наскучив поездкой в двуколке, сидели теперь за спинами у Свиря и Беляя, что нисколько не мешало им время от времени обрушивать на отца требовательные вопросы:

– А мы их в плен брать будем?..

– Сразу на них наскочим или сначала из луков постреляем?..

– А если они отбиваться будут, мы их всех побить должны или не всех?..

– А бирему у них мы заберем или нет?..

– А если они тебя убьют, кто нашим войском командовать будет?..

Ближайшие конники напрягали слух, дабы услышать, что скажет князь, но тот лишь отшучивался:

– Как вы сами решите, так я и сделаю.

– А мы с тобой будем или как?.. Где нам находиться скажешь?..

Лишь на это последовал вполне серьезный княжеский ответ:

– Вы будете в запасе. С коноводами и вьючными лошадьми больше чем на триста шагов к ромеям не приближаться. Пусть они вас издали принимают не за детей, а за запасную ватагу. Возьмете пики и будете все время держать их только стоймя. Понятно? Чтобы противник видел – вдали стоят настоящие воины. И мотайте себе на ум: кто, как и что делает. Я потом подробно спрошу.

Наконец показались взгорки, окружающие ромейский лагерь. Свернув в сторону, дарникцы соединились с заставой. Теперь в их рядах было почти восемьдесят воинов, пять колесниц с камнеметами и сорок дальнобойных луков. Разобрав с колесниц большие щиты, пики и сулицы, укрыв упряжных лошадей кожаными попонами, посадив за спины конников пешцев и оставив с коноводами вьючных лошадей, войско двинулось вперед.

Тревожно трубили трубы ромейских сторожей, но это лишь подхлестывало дарникскую дружину. Привычным маневром она вошла клином между ромейским лагерем и биремой. Но если раньше все выглядело как имитация опасности, то теперь атака была самой реальной. И стратиоты это мгновенно поняли. Забегали, засуетились, стали выкрикивать какие-то команды, которых никто не слушал.

Бирема стояла уже полностью готовая к отплытию, на нее сносили последнюю мешковину и остатки зимних одежд, как доказательства, на что именно были потрачены основной и запасной паруса. Три колесницы развернулись прямо на пляже, ложами на бирему. Остальные две занимали позицию на небольшом взгорке. Там же конники ссадили на землю двадцать пешцев, которые стали выстраиваться рядом с колесницами.

Большинство ромеев были уже на судне и живо бросились разбирать свои луки с колчанами стрел, сложенные на палубе и в трюме. Часть стратиотов оставалась еще на берегу без всякого оружия. Одни из них кинулись на бирему, другие в панике бросилась в лагерь. Дарник подал знак, и хазары поскакали с арканами хватать и вязать их.

Сам князь вместе с катафрактами и знаменосцем держался чуть в стороне на самом видном месте. Все взгляды дарникцев были сосредоточены на Беляе, ожидая от него сигнала: приготовить луки. Вместо этого знаменосец подал знак смольцам, уличам и варагесцам спешиться и отвести лошадей в тыл. Варагесцы послушались наполовину, отъехали в тыл вместе с лошадьми.

Возле биремы повисло напряженное затишье – никто не спешил первым выпускать боевую стрелу. Карикос, находившийся на судне, после небольшой заминки спустился по трапу навстречу князю.

Пока он шел, хазары привезли к Дарнику пятерых связанных стратиотов.

– Заберите их пока с собой, – распорядился князь, и хазары вместе с пленниками отъехали к варагесцам.

– Что ты хочешь? – Иларх угрюмо снизу вверх смотрел на Дарника. – Неужели тебе все мало? Романия никогда не простит тебе нашей гибели здесь.

– Гибели не надо. Нам нужны честные союзники, – выказывая свои добрые намерения, князь даже сошел с коня на землю.

– Ты получил мое послание? Прочитал?

– Прочитал.

– Так в чем дело? Поднимайся на бирему и поплывем, – иларх сделал широкий приглашающий жест.

Князь молчал, всем своим видом показывая, что отвечать на подобные шутки, да еще при соратниках ему не по чину.

– Зачем тогда ты здесь? Проводить нас хочешь? – продолжал в своем напористом тоне Карикос.

– Верни на берег весла, – совсем буднично попросил Рыбья Кровь.

– То есть как?! – изумился иларх.

– Поплывешь, когда на это будет разрешение.

– Чье разрешение, твое?

– Я все сказал. – Князь неторопливо поднялся в седло. – Десять выстрелов моих камнеметов по биреме – и она уже никогда никуда не поплывет. Да тебе же и лучше. Никто в Таврике про твою зимовку и не вспомнит. Еще и фалеру за доблесть получишь. Скажи стратиотам перейти с носа на корму, мы сначала по носу стрелять будем.

– Э-э, подожди! – чуть растерялся иларх. – Я сначала с командой переговорю.

– Переговори, – Дарник не возражал.

– Назад моих людей можно? – указал Карикос на захваченных пятерых стратиотов.

– Нельзя.

Поднявшись на бирему, иларх исчез в окружившей его толпе стратиотов.

Дарник тем временем чуть перестроил свои ватаги. Все пять камнеметов направлены были исключительно на судно. В промежутках между ними стояли пешцы с большими щитами, за ними и за колесницами прятались спешившиеся конники. Катафракты вместе с князем переместились на пляж в сорока шагах от носа биремы в качестве ударного кулака, готового врезаться в строй стратиотов, если те вздумают пойти на вылазку. По носу судна должны были стрелять «репами» и «яблоками» три камнемета. Оставшиеся два были заряжены железными «орехами», способными одним выстрелом смести бросившихся в атаку ромеев.

– Они заряжают баллисту, – крикнул один из камнеметчиков.

Баллиста, закрепленная на носу биремы, и в самом деле стала разворачиваться в сторону дарникцев.

Вместо иларха на берег спустился один из пентархов. Быстрым шагом приблизился к группе катафрактов и остановился саженях в пяти от князя.

– Мы решили весла не отдавать. А ты поступай как знаешь.

Спокойно развернувшись, пентарх зашагал обратно. По напряжению, с которым он шел, нетрудно было догадаться об ожидании им стрелы в свою спину.

Наступило время растеряться Дарнику. Такой безумной отважности он от своих союзников совсем не ожидал. Прощай надежда поплавать по южным морям!

Вдруг от группы коноводов с княжичами, что продолжала находиться на некотором отдалении, раздались громкие крики.

– Конники! Конники! Смотри! – закричал кто-то из колесничих.

Дарник вместе с катафрактами быстро поднялся на береговой взгорок.

С восточной стороны ромейского лагеря показался крупный конный отряд: высокие тонконогие кони, двухсаженные пики с лентами, стальные округлые шлемы, серые плащи, скрывающие своим чуть пухлым видом массивные доспехи, и полное отсутствие каких-либо знамен. Отряд двигался быстрой трусцой и подобно недавнему маневру дарникцев из походной колонны разворачивался в широкую линию. Но еще сильнее Дарника поразили восемь или десять колесниц с камнеметами, которые тоже разъезжались в свою особую шеренгу. Это было то, чего Рыбья Кровь всегда боялся больше всего: что кто-либо рано или поздно переймет его придумку с боевыми колесницами.

Одного взгляда было достаточно, чтобы определить, что в отряде не меньше двухсот всадников. Судьба одарила князя в ту минуту полным оцепенением: он не вскинулся, не закричал, не отдал команду – просто продолжал сидеть на коне и безучастно смотреть на готовящуюся атаку вражеского войска. Позже все это расценили как необыкновенное присутствие духа. При этом боковым зрением Дарник успел увидеть и вертящих головами тервигов, ищущих куда им спасаться, и гридей, разворачивающих в сторону противника колесницы, и скачущих к отцу княжичей, и поднимающих на судно трап стратиотов.

То, что конники лишь выстраиваются, но не нападают, тоже было понятно, как желание обратить в бегство дарникцев, не затрачивая лишних усилий, ведь страху просто надо успеть дозреть.

– Это же Мирко! – воскликнул вдруг Беляй, который продолжал находиться рядом с князем.

Князь в недоумении глянул на него. Знаменосец указал рукой на трех отделившихся от линии конников всадников, которые скакали прямо к ним.

Действительно один из них был Мирко, десятский сербов, оставшихся охранять Смоль. Но и в том всаднике, что скакал посередине, было тоже что-то очень знакомое.

– Воевода Борть! – первым узнал Грива, возглавлявший катафрактов.

Действительно это был толстяк Борть, липовский наместник князя. Если бы Дарник увидел сейчас вместо старого боевого товарища ромейского императора, он бы удивился этому гораздо меньше. Добрая тысяча верст отделяла стоявшую у берега бирему от его первой княжеской столицы.

Последний раз Бортя он видел три года назад, когда тот приезжал за письменным разрешением жене Дарника, княжне Всеславе, открепиться от мужа и вторично выходить замуж за кого ей заблагорассудится.

– Здоров будь, князь! – Борть в полусотне шагов спрыгнул с коня, бросил повод своему оруженосцу и зашагал к Дарнику, давая тому возможность как следует оценить происходящее. Следом за воеводой к дарникцам двинулось и пришлое войско.

Мало кто из окружающих сейчас князя воинов прежде видел и знал знаменитого липовского наместника. Умница Борть не мог этого не учитывать, поэтому остановился в пяти шагах в почтительном ожидании. И Рыбья Кровь уже сам соскочил с коня и бросился обнимать старого соратника. Борть был всего лишь тремя годами старше Дарника, но уже успел превратиться в зрелого мужчину с большими залысинами. А прежняя его дородность из недостатка стала достоинством, явив всем на обозрение весьма представительного воеводу.

– Что тут у вас? – Борть кивнул в сторону биремы. – Подчиняться не хотят?

– Весла не хотят отдавать.

– Ну так сейчас сделаем, – воевода обернулся на своих приблизившихся воинов: – Потепа, забирай весла!

Потепой был улыбчивый молодец с аршинными плечами, которому не приходилось один приказ повторять дважды. Махнув рукой своей ватаге, Потепа вместе с ней на лошадях въехал прямо в воду, отвел от себя два наставленных на него копья стратиотов и с бесстрашным видом перевалил через борт биремы. Его ватажники поступили точно так же. Через минуту все они были на борту ромейского судна и, расталкивая стратиотов как покупателей на каком-либо торжище, деловито приступили к изъятию весел: просто вытаскивали их из уключин и выбрасывали за борт, где другие бортичи подбирали их и относили на берег.

Мужества стратиотов хватило сегодня лишь на одно сопротивление словенскому князю, сейчас их решительность полностью улетучилась. Некоторые, правда, старались как-то спасти весла, просто цепляясь за них руками, но напористости Потепы со товарищи противиться не было никакой возможности, они без всякого гнева просто отжимали им пальцы и продолжали выбрасывать весла. Когда ближний борт был уже пуст, приступили к дальнему. Там сопротивления уже вообще не осталось.

Да что ромеи?! Дарник сам был поражен столь вызывающей бесцеремонностью бортичей, чувствуя себя довольно неуютно от того, что не сам до всего этого додумался и что его самого слегка отодвинули в сторону.

Столпившиеся и перемешавшиеся на берегу дарникцы и бортичи с удовольствием наблюдали за происходящим на биреме.

– Ну а дальше что с твоими ромеями? – спросил Борть, когда последнее весло оказалось за бортом.

– Да ничего, пусть плывут теперь куда хотят, – Дарнику, несмотря на досаду, как и всем вокруг, было весело.

Борть махнул рукой своему Потепе, и тот вместе со своими ватажниками преспокойно попрыгал с биремы в воду, благо весенняя вода была уже совсем не холодной.

– С этими что? – спросил, подводя к князю пятерых пленных стратиотов, Янар.

– Развязать и отпустить.

Больше никаких команд не последовало. Князь махнул рукой своим, Борть – своим, и общее войско, не обращая больше никакого внимания на бирему, направилось в ромейский лагерь размещаться на ночную стоянку, не забыв, разумеется, прихватить с собой и весла.

Пять отпущенных стратиотов, стоя на берегу, уныло дожидались, когда им подадут с биремы трап, чуть погодя к ним присоединились еще трое ромеев, сумевших ускользнуть от хазарской ватаги.

6

– А куда ж ты свои знамена дел? – первым делом хотел прояснить Дарник.

Пока войско расставляло палатки и разжигало костры, они с Бортем сидели, уединившись в избе иларха для обстоятельного разговора. Ромеи, уходя отсюда, не стали ничего ломать и портить, поэтому в наличии был и стол с лавками, и пара широких топчанов. Перед собеседниками стоял лишь кувшин с ячменным вином – обоз Бортя с хмельными медами еще не прибыл. Компанию военачальникам составляли оба княжича, которые, затаившись, чтобы не прогнали, сидели на топчане в углу горницы.

– Было три знамени и все пришлось раздать по дороге. Было бы больше, раздал бы и их. Всем охота в безлюдье и пустоши обрести хоть какую-то княжескую опору.

– Просто так раздал и все? – не поверил князь.

– Ну почему просто так? Взамен забрал с собой три ватаги безусых ополченцев. Все по-честному.

Дальше пошел рассказ, как Борть со своим войском отправился искать князя.

– В Липовской земле осталась примерно третья часть от того, что было.

– Что Всеслава?

– Всеслава пережила мор, но два месяца назад умерла от обычной горячки.

– Это она тебя послала в путь?

– Нет. Недели две было спокойно, а потом народ и тиуны решили: нужен князь. Я и поехал.

– А в других местах что?

– В Гребень меня не пустили, – по-простому докладывал наместник. – Сказали: князь Дарник от нас давно отрекся, и они уже пригласили к себе на княжение сына словенского кагана из Айдара. Не дали даже у себя через Малый Танаис перебираться. Мы потом выше по течению на плотах переплывали. Надо бы как-то наказать их за это…

Дарник счел лучшим на это не отвечать.

– В Новолипове выжил лишь каждый пятый, – продолжал Борть. – Там уже хозяйничают ромейские купцы из Ургана. Перед нами они стелились, как могли. Я до сих пор боюсь пить их вино, что они дали мне для тебя. Надо бы его на твоих ромеях сперва испытать. Новолиповский наместник сказал, что еще в конце лета ты вышел из Ракитника на Славутиче к ним, в Новолипов. А раз не дошел, стало быть, искать твои кости где-то посередине пути надо. Вот в Смоли твои кости и нашли. Они, я вижу, у тебя в полном порядке. Еще на полсотни битв хватит. В Смоли сказали, что у тебя здесь серьезная стычка с ромеями, я и помчался…

Наместник замолчал, полагая, что полностью все рассказал.

– Что в Айдаре у кагана?

– По слухам, те князья, что выжили, потихоньку приходят в себя. Если хочешь, пойдем в Айдар и поставим тебя там новым словенским каганом? Самый лучший момент. – Борть говорил совершенно серьезно.

«А что, если и в самом деле?» – Дарник несколько мгновений разминал в голове эту возможность.

– Думаю, трон ромейского императора в Царьгра-де подойдет мне еще больше.

Наместник шутки не принял, внимательно разглядывал княжичей, которые все еще дичились его.

– Полагаю, тебе надо возвращаться в Липов. Оттуда мы все начинали, оттуда лучше будет все начинать заново. В северных лесах полно земель, которых мор совсем не коснулся, – Борть словно предлагал князю вкусный медовый пряник.

– А что, если я напишу распоряжение выбрать тебя новым липовским князем? – предложил Рыбья Кровь. Интересно было услышать, что на это скажет толстяк.

– Я бы с превеликой радостью, – расплылся в улыбке наместник. – Да вот только рожей не вышел.

– А чего рожей? В Липове меня уже четыре года не видели. Наверно, забыли, как и выгляжу?

– Ну да, тебя забудешь! Каждый год твоего отсутствия только веса тебе прибавляет. Моя вершина – это от лихих людей отбиваться да стычки между гридями улаживать. Остальное все твое.

– А что остальное? – притворился непонимающим князь.

– Ну все эти ваши княжеские выкрутасы: кого и как судить, с кем и как говорить, я не по этой части. С княжной мы ладно правили: она – свое, я – свое, а без нее мне одна головная морока. В общем, не своеволь, а езжай и правь. А я могу хоть тут без тебя покомандовать. Это как раз по мне…

Соблазн был велик, весьма велик! Все не только привычное, но и важное, крупное, не то что несчастная бирема с упирающимися стратиотами. Судя по всему, упреков за трусливое бегство от чумы тоже не предвидится. Однако эта легкость и доступность одновременно и отпугивала. Подчинив себе всю Таврическую степь, он должен возвращаться и прятаться в свое бывшее лесное княжество-недомерок.

Словно услышав княжеское желание переменить разговор, к ним в дверь просунулась голова Свиря:

– Князь, к тебе Карикос просится.

Раз просится, почему бы не принять?

Иларх вошел в свое бывшее жилище при полном параде: в красном плаще с золотой застежкой, с мечом и кинжалом на поясе. Князь указал гостю место на лавке у стены, чуть подальше от стола. Снаружи послышались громкие приветственные крики.

– Кажется, мой обоз прибыл, – определил Борть.

Действительно, чуть погодя Свирь и оруженосец наместника внесли в избу два кувшина: один с хмельным медом, другой с ромейским вином, копченого гуся, поджаренные пшеничные лепешки и целое блюдо с изюмом, сушеными яблоками и орехами. Теперь можно было и пировать.

Пока оруженосцы уставляли яствами стол, Карикос помалкивал, давая князю возможность задавать вопросы. Дарник же сам с любопытством ждал, какими будут самые первые слова иларха. Борть внимательно посматривал то на одного, то на другого и тоже не лез с непрошеными речами. Когда Свирь разливал мед и вино, Рыбья Кровь кивнул ему на иларха и княжичей, и оруженосец все понял правильно: налил третью чарку ромею, а полусонным княжичам принес одеяла и подушки. После чего жестом согнал Карикоса с лавки, подвинул лавку к княжескому столу и указал иларху снова сесть. Борть не мог удержать ухмылки от этой немой жестикуляции.

Едва за оруженосцами закрылась дверь, два словенина подняли свои серебряные кубки и вопросительно посмотрели на ромея. Тот, подчиняясь застольным правилам, тоже поднял свой кубок. Все трое выпили. После чего князь руками разодрал гуся, один кусок положил перед собой, второй передал Бортю, третий – Карикосу.

– Осенью этот ромей чуть меня не повесил, – сообщил Рыбья Кровь по-словенски наместнику, но сопроводил свои слова столь выразительными движениями рук, что иларх не мог их не понять.

– Я слышал об этом, – по-ромейски подыграл Борть князю. – Мирко по дороге мне все рассказал.

Дарник с удивлением отметил, что наместник говорит на ромейском весьма прилично: когда только успел, раньше способностей к языкам за толстяком не замечалось.

– А потом он дал мне возможность отправиться в Варагес, где я почти вернул свое княжество. – Эти слова тоже прозвучали по-словенски, причем, понял или нет их Карикос, осталось неизвестным.

– Да, если бы ты не попал в Варагес, все могло бы сложиться совсем по-другому, – подтвердил по-ромейски Борть, доказав, что буквально слово в слово понимает, чего именно ждет от него Дарник.

– Что мне теперь с моими воинами делать?! – не выдержав их игры, хриплым от гнева и обиды голосом спросил иларх. – Хочешь, чтобы мы на биреме ночевали?

– Эй! – позвал князь. И в избу тотчас вбежали оба оруженосца.

– Для иларха освободите отдельный дом, для его стратиотов дать палатки с подстилками и одеялами! – распорядился Дарник. – Сам пока не спеши, выпей и поешь. Вино ваше, ромейское, – князь сам наполнил кубок ромея.

Они бражничали до глубокой ночи, мирно переговариваясь на ромейском языке. Ни о каких военных делах не упоминали ни слова, просто развлекали друг друга смешными историями: Дарник – о гадании ему манушки Суниты, Борть – о разоблаченных им тиунах-ворах, Карикос – о найденных им у валашских торговых кораблей контрабандных товарах. Затем Свирь повел иларха в отведенную ему избу, а князь с наместником прошлись по ночному лагерю. Палатки, шатры и шалаши между избами и землянками были выставлены в совершенном беспорядке, но обращать на это внимание как-то совсем не хотелось.

– А ведь ты не просто так забрал у них весла, – вспомнил вдруг Борть. – Неужто снова хочешь пуститься в большое плавание?

– Ну от тебя точно ничего не утаить, – рассмеялся в ответ князь.

На этом они и расстались. Князь направился в избу к княжичам, а оруженосец повел наместника на предназначенный ему ночлег.

Прислушиваясь к ровному дыханию сыновей, Дарник долго не мог заснуть. Словно вернулись добрые старые времена с сотнями воинов, десятками повозок, особыми ночными звуками большого военного стана. Что со всем этим теперь делать, представлялось плохо разрешимой задачей.

Утром все три военачальника встретились вновь. Первым из своей избы выбрался князь – просто хотел посмотреть, как все выглядит до общей побудки. Рассматривал шатры, палатки, колесницы и обозные двуколки, с удовлетворением отметил троих не спящих дозорных бортичей и двоих собственных гридей – за последних решил не забыть похвалить Гриву. Скользнув взглядом по ромейским избам, заметил у одной из них Бортя – тот как добросовестный воевода тоже встал пораньше с проверкой. Едва обменялись дружеским рукопожатием, углядели еще и вылезшего наружу полусонного Карикоса. Рассмеявшись, замахали ему руками: присоединяйся давай.

Так втроем и продолжали лавировать между полусотней человеческих пристанищ, наблюдая, как стан просыпается и приступает к своему дневному существованию. Позже к ним попытался присоединиться Сигиберд, но князь остановил его вопросом:

– Ты вчера случайно или намеренно не выполнил мой приказ спешиться и отвести лошадей назад?

– Я подумал, что сподручней будет потом налететь на конях свежими силами, – смущенно проговорил варагесский воевода и отстал от их троицы.

Внимательно заглядывая встречным бортичам в лица, Рыбья Кровь пытался разглядеть в их глазах некий скепсис: ну что, славный князь, где твоя хваленая дружина, если даже наш лесной отряд многочисленней и боевитей ее? Но нет, все получалось совсем наоборот: на своего воеводу бортичи почти не смотрели, зато князя пожирали глазами с почтением и восторгом.

Чтобы не тратить зря времени, Борть подвел Дарника с Карикосом к повозке, где находились клетки с голубями. Тут же при них написал на крошечном лоскутке пергамента четыре слова: «Князя нашли. Все хорошо», закрепил их маленькой булавкой на лапке голубя и подбросил его в воздух. Набрав высоту и немного покружив на месте, голубь направился в северную сторону.

– Днем с такой же запиской пошлю второго голубя для надежности, – пояснил наместник.

Дарник о голубиной почте до сих пор лишь слышал, но никогда не пользовался.

– Неужели долетит? – не поверил он.

– Ратай говорит, что долетит, – заверил Борть и тут же представил Дарнику своего лучшего оружейника – худого длиннорукого парня с черными от металла руками.

– Если ястреб не собьет, то почему бы и не долетит, – невозмутимо рассудил тот.

– Он у нас еще особые самострелы делать умеет, и наши камнеметы бьют в полтора раза дальше твоих, князь, – соловьем заливался наместник, хвастая оружейником, словно своим конем.

Рыбья Кровь его восторгов не разделил:

– Ты мне лучше надежного управляющего дай, а оружейника я у тебя потом заберу.

– Будет тебе и управляющий. Ну посмотри, посмотри, – настаивал толстяк.

Стали смотреть. Первым делом Ратай достал странного вида арбалет. На его ложе был насажен продолговатый короб из бересты.

– В Липове говорили, что ты, князь, рассказывал о восточных самострелах, стреляющих десять раз подряд не перезаряжая, – объяснял оружейник. – На десять у меня не получилось, только на три, – он аккуратно вложил в арбалетный короб три болта с двухгранным наконечником и кожаным оперением.

Собравшиеся вокруг бортичи освободили место для стрельбы и поставили в полусотне шагов мишень в пол-человеческого роста. Ратай опер ствол арбалета на специальную подставку-полукопье и трижды выстрелил. После каждого выстрела он, уперев ствол арбалета себе в грудь, специальным рычагом одним движением заводил тетиву в зарядное положение и нажимал курок. Все три болта вылетели из арбалета с частотой лучных стрел и достаточно точно попали в цель. Впечатлен был не только князь, но и Карикос.

– Сколько таких штук у тебя? – поинтересовался Рыбья Кровь.

– Пока только пять.

Дальше были показаны другие придумки чудо-мастера: камнемет со стальным луком, который действительно стрелял в полтора раза дольше княжеских, клевец с малым шипом, приделанным к плоскому бойку, им было еще удобней, чем большим клювом, зацепить лезвие меча противника, дабы выбить его из рук, железный шар с четырьмя заточенными вершковыми шипами – сильно раскрученный на длинной металлической цепочке шар своими шипами мог рвать все живое, включая кожаные щиты, толстые ватные кафтаны и даже кольчуги.

И снова, чем больше Дарник слушал Бортя, тем меньше чувствовал себя князем, и это уже начинало его раздражать.

– А не пора ли навести в нашем стане больше порядка, – как бы невзначай вставил он, дождавшись перерыва в словах наместника.

– Хорошо, хорошо, обязательно, – пообещал Борть. – Только сначала давай моим липовцам сделаем небольшой смотр.

– Хочешь устроить боевые состязания?

– Это в другой раз. Сперва только смотр. Надо чтобы ты кое-кого наградил. По дороге сюда пять человек точно заслужили медные фалеры. И будет хорошо, если они получат их из твоих рук.

Против этого трудно было возразить.

– Давай тогда сюда и шестого – Потепу. Мне понравилось, как он действовал вчера на биреме.

– Как скажешь, – легко согласился толстяк и призвал всех липовцев как следует привести себя в порядок и построиться.

Зрелище получилось замечательное. По одну сторону ровного поля за пределами лагеря выстроились под Рыбным знаменем (подарком князя) ровными прямоугольниками двести пятьдесят липовцев, где-то за ними прятались еще три ватаги новичков-союзников и два десятка мамок, а по другую зрительской толпой расположились дарникцы, включая варагесцев и ромеев, которые уже довольно смело перемещались по всему словенскому стану.

Липовские ополченцы и бойники производили впечатление не только на тервигов и ромеев, но и на сильно поизносившихся княжеских гридей. Все в хороших одеждах, вытянувшиеся во весь рост, четко выполняющие команды своих полусотских. То, что с ними были не столь бравые новички и жены старших бойников, придавало всему их войсковому составу особую уверенность и завершенность – не на двухдневную разведку выехали, а сами готовы решать, кого к себе принимать и как себя вести.

Рыбья Кровь зачитал список награжденных (когда только писарь Бортя успел его подготовить!) и вручил все шесть медных фалер под одобрительный железный оружейный стук бортичей. Каждого из награжденных приветствовал еще и звук медной трубы.

Едва князь вознамерился удалиться, как труба зазвучала вновь, и к нему подошел Борть.

– Хочу речь сказать. Ты, князь, позволишь? – Наместник весело глянул на Дарника.

Получив разрешение, Борть подался чуть в сторону и встал так, чтобы быть всем видимым, и повелительно поднял руку. Всё вокруг смолкло. К наместнику подошел оруженосец и вручил ему большую шкатулку.

– Мы находились в пути почти месяц, – начал Борть. – Очень печальным было наше путешествие. Могил и непогребенных костей видели больше, чем живых людей. У нас была только одна цель: найти князя Дарника. И вот мы его нашли. Вы знаете, что князь Дарник очень любит награждать своих воинов и воевод серебряными и медными фалерами. Когда-то, лет пять назад, мы, его старые соратники, попытались его самого наградить серебряной фалерой. И знаете, что ответил князь Дарник? Он сказал со своей известной всем скромностью: увы, я достоин лишь золотой фалеры. И мы не просто так целый месяц скакали, чтобы найти его, а чтобы заодно привезти ему специально изготовленную в Липове золотую фалеру. Вот она. – И наместник эффектным движением достал из шкатулки золотую фалеру с пятью драгоценными камнями: четыре по четырем углам ее квадратной формы и пятый самый большой красный рубин в центре.

Борть отдал шкатулку оруженосцу и не поленился пойти вдоль строя воинов и зрителей, чтобы все могли рассмотреть редкую награду вблизи. Рыбья Кровь остался дожидаться его там, где стоял, ощущая себя словно вдруг выскочил голым из бани на всеобщее обозрение. Однако даже рассердиться на наместника за подобную выходку как-то не получалось. Толстяк вернулся назад и под приветственные крики вручил фалеру князю.

– Это еще не все, – продолжал Борть, жестом снова подзывая к себе оруженосца со шкатулкой. На этот раз он достал из нее новенькую княжескую корону: золотой обруч с двенадцатью острыми зубчиками. – Много лет назад липовским кузнецом князю Дарнику уже была изготовлена простая железная корона, покрытая золотой эмалью. Но время прошло, и теперь наш славный город вручает князю свою новую корону. Она называется: «Бери и владей нами».

Если кто из присутствующих плохо понимал словенскую речь, то жесты и драгоценные вещи говорили о смысле происходящего достаточно выразительно.

– И где ты, поросенок, всему этому научился, – сердито шепнул князь Бортю.

– Не кочевряжься, а бери и носи, – таким же шепотом отвечал ему наместник, надевая на голову корону.

Взрыв восторга и приветствий получился что надо.

– Это еще не значит, что я вернусь в Липов, – улыбаясь, сквозь зубы пообещал Дарник.

– А куда ты денешься? Конечно, вернешься, – еще шире улыбался в ответ Борть.

Когда возвращались в лагерь, князь, улучив момент, сказал рядом шагавшему наместнику:

– И все-таки еще раз тебе говорю: в Липов я не поеду.

– Тогда отдашь мне моего племянника, – невозмутимо ответил толстяк.

– Какого еще племянника? – сразу даже не сообразил князь.

– А все равно, что Смугу или Тура.

Дарник совсем как-то подзабыл, что действительно и Черна, и Зорька являлись двоюродными сестрами Бортя.

– И что ты с ним будешь делать?

– Не я с ним, а он со мной, – поправил наместник. – Ему, княжичу, править, а мне ему подчиняться.

– Но ведь ты корону привез мне, а не княжичам?

– А почему ты решил, что я привез только одну корону? – сказал и довольно рассмеялся наместник.

– А ну покажи! – не поверил Рыбья Кровь.

Борть сделал знак своему оруженосцу, и тот тотчас откуда не возьмись подал князю детскую золотую корону, мало чем отличавшуюся от новой короны Дарника.

– Ты меня сразил, так сразил, – честно признался князь, испытывая уже не досаду, а странное удовольствие от того, что нашелся кто-то, кто может так напрямую управлять и подшучивать над ним.

7

Удача, как и беда, не приходит одна. В тот же день, не успели дарникцы с бортичами как следует окружить свой стан малым земляным валом и «гнездами» из мешков с песком для колесниц с камнеметами, как к ним прибыли три всадника: одним из них был Корней, а два других – староста с помощником из Айдарского княжества.

– Вот, хотят поселиться всем городищем на нашей земле, – представил своих спутников Корней.

Городищу Петуну за истекший год дважды крупно повезло: сначала они сумели закрыться от чумы в своих стенах, соорудив на своей речке и ближней дороге глухие засеки, а потом во время осеннего пожара, возникшего по неосторожности хозяек и уничтожившего половину городища, потеряли не больше десятка коров и ни одного человека. В тесноте и скудости кое-как сумели перезимовать. В конце зимы до них, однако, добрался айдарский тиун с требованием выплатить полную подымную подать. Ничего не хотел слышать о том, что от пожара количество «дымов» в два раза сократилось. Возмутившись такой несправедливостью, петунцы прогнали тиуна, который, уезжая, пообещал после весенней распутицы непременно вернуться к ним с княжеской дружиной и как следует наказать за непослушание. А так как в Петуне сгорели не только дома, но и часть тына, то решено было, не дожидаясь княжеских гридей, перебираться на другие земли. Спустившись всем своим табором на юг, повстречали похоронщиков Корнея, который и обнадежил, что князь Дарник им в своем покровительстве не откажет.

– Много ли вас? И какая вам от меня нужна помощь? – спросил у переселенцев Рыбья Кровь.

– До пяти сотен народа и столько же голов лошадей и коров. А надо нам место для поселения, земля для пашни и пастбища для скотины, – перечислил староста петунцев. – А еще узнать, какую сам возьмешь с нас подать?

– В первый год ничего, а со второго года по три пуда зерна с дыма.

– А если по два пуда?

– Можно и по два. Но тогда вы будете давать по сорок молодцов с весны до зимы для моего войска.

Староста покачал головой:

– Нет, тогда лучше по три пуда.

На том и порешили. Дарнику было немного смешно от осторожности петунского старосты: ну кто удержит этих сорок молодцов, когда они сами сбегут в поход с его войском?

Вместе с Бортем, старостой и его помощником князь поехал выбирать место для городища. Выбирали недолго. Петунцы не прочь были поселиться поближе к княжеской ставке, дабы получить от этого дополнительную выгоду: и торжище, и защиту, и веселое многолюдье. Там, где находилась тайная застава дарникцев против ромеев, как раз и нашлось такое место. Густой высокий прибрежный кустарник напоминал петунцам их прежние лесные урочища, рядом имелись большие луга и для пашни, и для выпасов, а близость моря давало хорошие виды на дополнительное рыбное пропитание. О свирепых зимних ветрах Рыбья Кровь предпочел не упоминать.

Сами переселенцы находились в это время возле Варагеса и прибыли к месту своего поселения уже к следующему полудню. Понятно, что встречать их вышли все дарникцы с бортичами, не отсиживались в палатках и стратиоты.

Бесконечной вереницей тянулись повозки, волокуши, стада коров, овец и свиней. Конников почти не было, все взрослые брели рядом со своими повозками, девушки закрывали платками свои лица, подростки и дети держались возле скотины, чтобы подальше от взрослых.

Народ в основном был высокий и худощавый, на встречающих дарникцев смотрели с пытливой настороженностью, больше всего засматривались на конные фигуры князя и Бортя. Если одежда петунцев еще была более-менее целой, иногда даже нарядной, то на остатки обуви больно было глянуть, многие шли просто босиком, другие на привязанных к голым подошвам дощечкам.

– У меня в обозе пар тридцать запасных сапог имеется, – обратился к князю Борть. – Возражать не будешь?

Когда в мешках привезли сапоги и попробовали их раздавать просто так, петунцы запротестовали, сразу стали предлагать что-то взамен: то овцу, то пяток куриц, то сверток хорошей кожи, чем здорово расположили к себе дарникцев. В тот же вечер началось бесконечное хождение туда-сюда самостийных торговцев. Дарнику даже пришлось дать устное распоряжение, что за какие-либо обиды переселенцам будет самое суровое наказание.

Столь быстрое увеличение новых подданных заставило и самого князя построже посмотреть на самого себя, каким-то образом освободиться от занозы, которая с момента прихода липовцев не давала Дарнику покоя. Этой занозой был ромейский навклир. И как-то в минуту отдыха Рыбья Кровь спросил у своих главных помощников, как ему быть с человеком, который полгода назад ударил его по лицу?

– В самом деле, спускать такое нельзя, – сказал Борть. – Но, с другой стороны, как сейчас поднимать по этому поводу шум? Как это расценят? Стоит ли вообще вдруг ни с того, ни с сего заострять на этом общее внимание?

– Ты не понимаешь, – принялся растолковывать ему хорунжий. – Рано или поздно кто-то из ромеев обязательно похвастается, мол, князь Дарник был сперва у нас рабом, которого наш навклир колотил как хотел.

– А ты-то сам хочешь его наказывать? – обратился наместник к Дарнику.

– Сам не хочу, но княжеское достоинство требует, – невесело усмехнулся Рыбья Кровь.

– Ладно, выручу, так и быть, твое княжеское достоинство, – пообещал Корней. – Пущу слух, что решено навклиру отрубить правую руку, которую он когда-то посмел поднять на князя.

– И что будет? Вся команда биремы вой поднимет за своего кормчего, – возразил Борть.

– А кем решено: мной? – полюбопытствовал Дарник.

– Зачем тобой? Тайным войсковым советом, – веселый тон хорунжего вовсе не исключал серьезности его слов. – А заодно будет сказано, что если навклир поднимет шум, то его просто тихо прирежут. Рядом возникнет маленькая драка, и чей-то нож случайно угодит ему в бок. Так что выбор здесь у него простой: или рука, или жизнь.

– А дальше что? – не понимал конечного замысла Борть.

– А дальше один из моих ромеев-доносчиков даст из сочувствия навклиру коня и недельный харч. И пускай он уматывает берегом моря в свою Таврику. А ты, князь, делай большие глаза и говори, что ты знать ничего не знаешь ни про какой тайный совет.

– А я действительно про него не знаю, – под общий смех согласился Дарник.

Через два дня навклир из ромейского лагеря исчез. Карикос ходил злой и потерянный. Ромей-доносчик сообщил Корнею, что иларх думает, что навклир удрал в Таврику, чтобы первым донести на него, иларха.

– Ну ты и пройдоха! – выразил по этому поводу на «тайном совете» одобрение Корнею Борть.

– Фалеру, сам понимаешь, я тебе за это вручить не могу, – признался Дарник.

– Ничего, потом за совокупность моих подлостей дашь мне сразу серебряную висюльку, – совсем не огорчился хорунжий.

Новые обстоятельства между тем вызывали уже большие затруднения. И без переселенцев в ромейском лагере собралось почти четыре сотни молодых здоровых мужчин, которые хотели сладко есть и пить и утруждать себя лишь тяготами военной службы. Несколько десятков мешков зерна и круп, добытых Корнеем в опустевших селениях, могли в качестве добавки к мясной пище поддержать объединенных дарникцев и бортичей недели две, а что делать потом, было совершенно непонятно. Еще «похоронщики» привезли с собой в Бирему – так теперь назывался ромейский лагерь – пять больших повозок с железным инвентарем, оружием и доспехами. При хорошем обмене это тоже могло дать весомую часть продовольствия, вот только с кем торговать? В Варагесе все давно было подчищено, да и на петунцев едва ли приходилось рассчитывать.

– Надо ехать в Новолипов и менять там, – рассудил Корней.

– Да и неплохо бы было взять с этой твоей столицы хорошую подать, – вторил ему Борть. – Раз количество едоков у них сильно сократилось, то они сами захотят платить тебе подать не дирхемами, а харчами.

– Вот вы этим и займитесь, – разрешил им Рыбья Кровь, удивляясь сам себе, что такой простой выход из своего плачевного положения не приходил ему в голову раньше.

Но сразу возникли другие трудности: как убедить новолиповцев, что их князь жив и здоров, коли он сам в свою столицу не едет, да и по какой, вообще, причине к ним не едет?

– Скажите: обустраиваю новое морское городище и что сам решаю, когда к ним ехать, а когда нет, – наказывал своим помощникам Дарник. – Можете мою печать взять или письменное от меня послание – там, надеюсь, мою руку признать еще есть кому?

– А что, если мы твоего Тура с собой возьмем, – предложил Корней. – Сын княгини Зорьки – вернее ничего нет.

– Хотите, чтобы он расплакался на могиле своей матери?.. Тогда уж лучше Смугу. – И Дарник рассказал им, как княжичи поделили между собой Гребенско-Липовское княжество.

Корней пришел от этого рассказа в полный восторг, да и Борть благодушно ухмылялся в свои пшеничные усы.

– Стало быть, решено: Тур едет в Липов, а Смуга забирает себе Новолипов, – подвел итог наместник. – А самому тебе что останется?

– Мне тоже немало: море, реки, горы, владей – не хочу!

– А ты и рад! Лишь бы быть только походным князем. Ну так берем с собой Смугу или нет?

– Нет, княжичи остаются со мной. Берете знаменосца, Гриву и моих гридей, если не поверят, возьмете еще камнеметы, тогда точно и поверят, и послушаются.

Сказано – сделано! Уже на следующее утро из ромейского лагеря под предводительством Бортя и Корнея выехали двести всадников в сопровождении пяти колесниц с камнеметами и пяти двуколок с дорожными припасами. Помимо бортичей, добрую четверть походников составляли княжеские гриди, смольцы, варагесцы, петунцы и даже несколько ромеев во главе с Карикосом – всем хотелось посмотреть дарникскую столицу.

Как ни странно, жизнь в Биреме с отъездом половины обитателей вовсе не утратила своей живости. Если прежде сюда наезжали лишь холостые воины из Смоли и Утеса, то теперь целым потоком пошли женатые молодцы вместе со своими женами, к ним затем добавились такие же семейные пары из Варагеса и петунского стойбища. Женщины сполна вознаграждали себя за унылое зимнее домоседство не столько желая что-то выменять или прикупить, сколько оценить других женщин и себя показать. Оставшиеся без иларха стратиоты уже совсем освоились с жизнью среди словенского люда, ходили повсюду без мечей и охотно предлагали себя в качестве работников – собственные запасы продовольствия на биреме почти закончились, а тут хотя бы покормят.

Попытались перебраться в Бирему и Милида со своей подругой, женой Янара, обе уже были на середине беременности и представляли собой весьма забавную парочку, разгуливая по лагерю со своими выпуклыми животами. Выпрашивая у мужа деньги, Милида активно принялась скупать все нужное и ненужное на биремском торжище и так этим стала досаждать Дарнику, что он отослал обеих подружек в Варагес к их мамам. Янар не возражал, тоже предпочел держать сильно раскомандовавшуюся жену на отдалении.

Зато с отъездом Милиды в Бирему прибыла со своей крошечной дочкой Евлалия и пристроилась в главные помощницы к Свирю – ведь кто-то должен стирать княжеские портки. Вовсю теперь важно разгуливала среди своих соплеменников-ромеев, уча их тайнам поведения словен. С Дарником у нее установились весьма своеобразные отношения. Еще когда они встречались в Варагесе, князь нет-нет да и заигрывал с ней, спрашивая: ну как там у тебя, наложница, дела, когда снова на мое ложе вернешься?

– Да вот потеплей станет, буду с тобой в степь убегать, живым от моих ласк не уйдешь! – отвечала самозванка.

Теперь это тепло наступило, и уже Евла вовсю атаковала его:

– Ну и когда, мой господин, в степь меня позовешь? Скучаю я без этого.

Казалось, нет ничего проще: протяни только руку и обоюдное любовное любопытство будет удовлетворено. Однако осенний опыт отношений с Виданой весьма основательно предостерегал: убытка от этого будет гораздо больше, чем прибытка. Никто не поймет, если он заведет себе в полюбовницы эту раздобревшую коренастую бабу с красноватыми нездоровыми щеками. Ну а на словах-то почему и не порезвиться?

– Да вот получше отъемся, опыта с другими молодками наберусь, тогда можно будет мне, робкому, и на твои жаркие объятия рискнуть.

– А трава сейчас в степи мягкая, ласковая. Смотри, чтобы совсем не выгорела, – отвечала она.

И расходились в разные стороны придумывать новые игривости такого же рода.

Да и то сказать, главной заботой сейчас для Дарника были княжичи, ведь надо было принимать какое-то решение относительно их. Еще осенью он видел в сыновьях большую обузу, казалось, если бы не они, то он вольной птицей улетел бы хоть на край света. Точно так же не боялся он и зимой оставить их и в Смоли или в Варагесе, смольцы и варагесцы как-нибудь да не дадут их в обиду, даже при уплывшем на биреме князе. Будут и сами друг другу поддержкой и опорой. Предложение Бортя относительно липовского вокняжения кого-либо из сыновей поставило Дарника в тупик. Если бы наместник просил обоих сыновей, он бы доверил их ему, не задумываясь, – в Липове мальчишек уж точно никто не тронет. Но Борть просил лишь одного из княжичей, и очень понятно было почему – двоих наследников престола быть не могло. Сразу вспомнилось, как он готовился уходить из своего лесного селища в воинскую жизнь вдвоем со своим другом Клычем и как тот в самый последний день отказался от этого похода. Как же жутко ему было уходить в неведомые края совершенно одному, не имея с собой ничего, кроме краюхи хлеба, однодревкового лука и клевца! А ведь тогда ему было полных пятнадцать лет, а не девять, как его сыновьям!

Пару дней поломав над этим голову, он призвал к себе сыновей и объявил им:

– Помните, я говорил вам: будьте всегда осторожны со своими желаниями, потому что они очень часто исполняются. Так вот: воевода Борть хочет одного из вас взять на княжение в Липов, а второй, очень может быть, пойдет на княжение в Новолипов. Что вы на это скажете?

Княжичи молчали, веря и не веря услышанному, – ведь отец такой шутник, что мог и проверку им устроить.

– А кто куда? – выдавил, наконец, из себя Смуга.

– Ну вы же уже все распределили: кому Лес – тому в Липов, кому Степь – тому в Новолипов.

– И мы там будем править? – уточнил Тур.

– Пока при моих наместниках, а лет с семнадцати и самостоятельно, – князь чуть помолчал: – Я не слышу, что вы мне ответили?

– Нам нужно поговорить, – сказал Смуга и, к полному изумлению Дарника, увел брата из княжеской избы.

Довольно скоро они возвратились.

– Мы согласны, – объявил старший брат.

– Значит, ты едешь в Новолипов, а Тур – в Липов, – уточнил отец.

– Да. Только ты нас еще лучше научи, как нам там быть.

Законное требование, вот только как его осуществить? Сыновья сами ему подсказали:

– Хотим еще десять твоих правил управления людьми.

Ну ладно, стали по одному правилу в день добавлять к прежней десятке. Иногда сыновья теперь и сами задавали важные вопросы. Больше всего их беспокоило, что они являются не выборными князьями, а наследными, стало быть, второго сорта. Отец старался их разубедить:

– Все как раз наоборот. Быть наследным князем гораздо лучше и надежней. Сколько было в Словенском каганате случаев, когда упоенные большой победой воины выбирали своего воеводу князем, а через два-три года эти избранные князья вдруг куда-то пропадали так, что о них никто потом и не вспоминал. Любая его крупная ошибка – и все начинали говорить: да, побеждать он умеет, а вот в мирных делах ничего не понимает – и выбирали себе в князья другого воеводу или приглашали князя со стороны. Потому что выбранный князь всегда одиночка, за которым следят ревнивые глаза его приближенных, за спиной же наследного князя весь его знатный род, который никогда не позволит своему родовичу слишком сильно упасть.

– Но разве ты сам за последний год не упал? – въедливо спрашивал Тур. – И все равно из Липова тебя ищут, из Новолипова ждут Смугу, а меня ты посылаешь с дядей Бортем.

– Разве вы не слышали, как самый большой наш город Гребень отложился от меня, да еще неизвестно какие вести привезет из Новолипова ваш дядя Борть.

– Но тебя все равно почитают больше всех наследных князей, разве не так? – нетерпеливо дополнял брата Смуга. – Значит, у тебя есть свой секрет?

– Секрет самый простой. Надо иметь очень важную цель и бить в нее со всей мощью и никогда не терять ее из виду, тогда и люди за тобой пойдут.

– А какая у тебя была цель? Да, какая? – в два голоса вопрошали княжичи.

– «Мир на дорогах». Я провозгласил ее еще десять лет назад. Нет ничего хуже, когда ты не можешь покинуть родовое селище, потому что кругом тебя поджидает смертельная опасность. Однажды я просто вышел из дома и пошел куда мне вздумается, и ко мне стали приставать другие парни, которым хотелось того же. Зная, что нас нельзя остановить, нас иногда нанимали, чтобы мы шли и разбивали другие войска, ну что ж, мы делали и это. Даже когда кругом был мир, люди боялись высовываться из своих городищ, и тогда я предлагал им вооруженную охрану: пожалуйста, выбирайтесь из своих нор и ищите себе большей пользы и лучшей судьбы. Поэтому и никакие наследные князья и не могли ничего сделать против меня: их цель была слишком маленькой, а моя слишком большой.

– А какая их была цель? И почему она маленькая? – От нетерпения сыновья едва могли усидеть на месте.

– Они чтят раз заведенный порядок и не хотят выходить за его пределы. Они готовы ответить на брошенный им вызов, но сами вызов никому не бросают. Да, они собираются иногда в поход, но поход этот всегда очень маленький и никогда не достигает ничего большого. Ну разобьют они чужую тысячу воинов, ну разграбят какой-нибудь город, и все. Скорее назад, скорее похвастать, какие они бравые молодцы…

Позже, вспоминая это свое краснобайство, Дарник уже самого себя корил за слишком ретивый свой вызов насчет большой цели, ибо ответ пришел быстрее, чем он мог ожидать.

От Смоли до Новолипова было четыре дня пути да денек еще от Биремы до Смоли, поэтому первых гонцов из своей столицы князь ожидал не раньше, чем через неделю. И через неделю, наскучив сидением в Биреме, он с княжатами выехал в Смоль навстречу Бортю и Корнею, заодно и проверить готовность вежи к сторожевой службе.

Крик «Едут!» застал его на третьем ярусе смольской башни. Князь распахнул восточное окошко и выглянул наружу. По новолиповской дороге скакали десять всадников, ведя за собой в поводу десять сменных лошадей. Красно-желтый плащ Бортя невозможно было не узнать. «Его дружина разбита», – испуганно подумал Рыбья Кровь и бросился по лестнице вниз встречать в воротах беглецов.

Лицо соскочившего с коня Бортя было устало и сосредоточенно.

– Всё в порядке. Добрый обоз идет сзади, – развеял он тревогу князя.

Они направились в княжескую горницу вежи, где наместник объяснил свою безостановочную двухдневную скачку:

– В Новолипов прибыл ромейский дромон с мирархом из Таврики и хазарским визирем. Тебя разыскивают. Дромон уже поплыл сюда с Корнеем и Карикосом на борту. Я помчался, чтобы тебя об этом предупредить.

– Зачем я им нужен?

– Затем же, зачем и всегда: в поход тебя сватают.

– Куда?

– За Итиль. Снова на кутигуров. Все говорят о большом их нашествии, которое ты должен остановить.

8

Более подробный рассказ мало что добавил к этому известию. Новолипов действительно потихоньку возвращался к своей прежней жизни, дороги еще были пустынны, но первые торговые суда уже стояли у причалов. Весть о невредимости князя и княжичей там восприняли как должное. Удивились только, почему он сам не приехал. О выдаче податей съестными припасами тоже не возражали. Поэтому перегруженный обоз и тянется еле-еле.

Появление двухмачтового военного дромона всех в городе слегка озадачило, ведь рядом ромейский Урган, ему туда надо плыть, а не в Новолипов. Но ромейский кормщик ничего не перепутал, мирарху из Херсонеса надо было именно в дарникскую столицу.

– Бедный Карикос чуть в портки не наложил от страха, думал, это его разыскивают, – с удовольствием вспоминал Борть. – А мирарху Леонидасу нужен был только ты. Сначала подробно расспросил меня о твоем кутигурском походе, но это так, для затравки разговора, он откуда-то знает об этом походе больше меня, просто сверял то, что известно ему, с моим словами. С ним был хазарин Самуил, тот только молча слушал, но мне показалось, что из них двоих он более главный. Интересовались: осталось ли твое войско и сколько его.

– Ну и что ты сказал?

– Войско есть, но о его численности знает только князь.

– С Карикосом они разговаривали позже тебя или раньше?

– Сначала со мной. Карикос сперва все прятался от них. Пока Корней не сказал ему: не бойся, я не дам тебя в обиду и представил им Карикоса, как твоего лучшего друга.

– А дальше что? – рассмеялся Дарник.

– Ну вот для надежности и сам поплыл с твоим илархом на дромоне.

– Так что они толком хотят от меня, ты не узнал?

– Собирают общее ромейско-хазарско-словенское войско и хотят, чтобы ты его возглавил, раз уже ходил за Итиль и бил там кутигуров.

– Надо послать в Новолипов гонца, чтобы они нам оружия прислали.

– Уже сделано. Шесть больших повозок с мечами, доспехами и луками едут вместе с харчами.

– Может быть, ты еще и хорошую казну из Новолипова прихватил?

– Зачем из Новолипова? Им сейчас самим дирхемы нужны. Я из Липова тебе казну привез.

– Как привез? – изумился князь. – И до сих пор молчал?!

– Ты не спрашивал, а мне было жалко с твоим серебром расставаться, думал себе притаить.

– И сколько?

– Четыре тысячи дирхемов. Но думаю, тебе хватит и двух тысяч, остальное Туру. Княжичу без казны тоже никак.

– Ну ты и лис! – с нескрываемым восхищением воскликнул Дарник.

Таким уж был его наместник: никогда сразу до конца не открывался, самый сладкий пряник припрятывал напоследок.

Однако надо было поспешать в Бирему – дромон по воде двигался быстрей груженых повозок по колдобистой дороге. Вечер и полночи скакали до Варагеса, там немного приснули и по утреннему холодку вместе с ватагой хорошо вооруженных тервигов сделали еще один бросок на Бирему.

В княжескую ставку прибыли буквально за два часа до появления херсонесского дромона и, как могли, даже подготовились к встрече. На самом высоком взгорке выставили княжеский шатер, а в нем весь нарядный походный набор: укрытые скатертями и накидками стол, скамейки, сундуки, на столе серебряные и золотые блюда и кубки, пируй – не хочу. Всем велено приодеться, включая стратиотов и петунцев. Женщины те вообще носились по лагерю как угорелые – слыханное ли дело: целое чужеземное посольство плывет.

Дромон действительно был могуч и представителен. Сто двадцать весел загребали размеренно и слаженно. На носу и корме возвышались квадратные башенки для баллист и лучников. Выдвинутые над бортами четыре сифона с ромейским огнем ясно указывали, что с таким чудовищем шутки плохи.

Не затруднив себя заходом в их бухточку, дромон пристал к берегу с наружной стороны песчаной косы. Там их уже поджидала команда биремы. Входя в воду, стратиоты подставляли свои плечи высоким гостям и одного за другим относили их на берег.

Надо было куда-то, хоть в Варагес, отослать часть биремских стратиотов, запоздало спохватился Рыбья Кровь. Сейчас перед ним, если сложить обе судовых команды, было около четырех сотен ромеев против полусотни бортичей, десяти ополченцев, пятнадцати хазар, двадцати тервигов и полусотни забывших прихватить с собой оружие петунцев.

Веселый Корней уже вел чужеземное посольство к княжескому шалашу. Мирарха сопровождала рослая парадная декархия в шлемах, украшенных синими султанами. На их фоне сам Леонидас, тридцатилетний не слишком мускулистый мужчина, выглядел вполне заурядно. Идущего позади него дородного хазарина Самуила сопровождали два чернокожих здоровяка, вооруженных кривыми мечами. Последним шел Карикос, не вполне уверенный в том, что ему можно присутствовать на этой встрече.

Обменявшись с гостями вежливыми приветствиями, Дарник пригласил их в шатер. Размеры шатра указывали, что с телохранителями туда входить не стоит. По знаку мирарха и хазарина их стратиоты и негры остались снаружи. С ними чуть задержался и Карикос, но князь вопросительно глянул в его сторону, и просиявший от радости иларх тоже поспешил в шатер. Таким образом, получилась встреча три на три: по одну сторону продолговатого столика уселись Дарник, Борть и Корней, по другую – Леонидас, Самуил и Карикос. Да сбоку на сундуке затаились княжичи послушать важное-княжеское.

– Прежде чем начать основной разговор, я хотел бы сделать тебе, князь, подарок, – мирарх развернул небольшой матерчатый сверток, который держал в руках, и протянул Дарнику небольшую книжицу. «Жизнеописание словенского князя», прочитал Рыбья Кровь на обложке. – Эта книга была написана два года назад, и в Константинополе и Херсонесе продано уже сто пятьдесят ее копий.

Дарник держал книгу в руках, раздумывая, будет ли приличным сейчас ее раскрыть и посмотреть, о чем там внутри.

– Она написана отцом Паисием и рассказывает о тебе, князь, – пояснил Леонидас, чем окончательно озадачил хозяина шатра.

– Я читал, все наши князья умрут от зависти, – тихо по-словенски обронил сидящий рядом Корней.

– Очень рад твоему подарку, – сказал Дарник и, не открывая, положил книгу на стоящий позади себя сундук.

По бритому лицу Леонидаса пробежала чуть заметная тень, видимо, он рассчитывал на более восторженный прием своего подарка.

Князь широким жестом пригласил гостей к трапезе и первым пригубил кубок с ромейским вином. Гости не заставили себя упрашивать, вежливо выпили и по чуть-чуть попробовали то, что было на блюдах. Пользуясь моментом, Смуга соскользнул со своего места, добрался до сундука за спиной отца и вместе с ромейской книгой вернулся к брату. Все сидящие за столом сделали вид, что ничего не заметили. По-хорошему мальчишек стоило изгнать из шатра, но теперь они являлись полноправными княжескими наместниками-наследниками, поэтому имели право знать все.

– В этой книге говорится, как ты с малым войском переправился через Итиль и разбил в Заитильских степях тридцатитысячное кутигурское войско, – заговорил мирарх. – Теперь там находится стотысячное кутигурское войско, которое собирается переправиться через Итиль и обрушиться на хазарского кагана и на Таврику. Мы знаем, что ты хороший полководец и всегда добиваешься победы в самых трудных условиях. Что тебе надо, чтобы разбить это кутигурское войско?

Княжичи уже не столько слушали взрослых, сколько жадно впитывали содержание подаренной отцу книги, чем слегка отвлекали внимание отца.

– Стотысячное степное войско бывает только в испуганных головах глупых лазутчиков, – неторопливо, чтобы Борть с Корнеем тоже понимали его ромейский, отвечал Дарник. – Сто тысяч конников со всеми запасными, упряжными и вьючными лошадьми это не меньше ста пятидесяти тысяч лошадей. Уже через два часа в том месте, где они остановятся, не останется ни одной не выщипанной травинки. Двадцать тысяч конников, ну тридцать тысяч самое большое может находиться в таком войске. И еще: нашествие степняков может быть грозным, только когда их войско вбирает в себя воинов побежденных племен. Насколько я знаю, кутигуры никаких союзников к себе не принимают, поэтому после первых же десяти сражений оно исчезнет само по себе. А если они будут оставлять гарнизоны в захваченных городищах, то это произойдет еще раньше. Поэтому до Таврики им никак не добраться, растеряют всю силу на хазарской земле.

– Ну а все-таки, если кутигуров тридцать тысяч, сколько и какого войска нужно, чтобы их победить? – мягко настаивал на своем Леонидас.

– Нужны четыре тысячи пешего войска, две тысячи конников и триста больших повозок.

Мирарх обменялся с Самуилом удивленными взглядами.

– И этого будет достаточно? – уточнил хазарский визирь. – Разве пешцы равноценны быстрым конным лучникам?

– Они в пять раз ценнее конников. Особенно когда будут стоять за повозками и из луков и арбалетов уничтожать лошадей степняков.

– Зачем же тогда две тысячи конников?

– Они нужны как хороший запас конного мяса для пешцев. Ведь неизвестно, сколько может продлиться преследование кутигурского войска. Когда съедим первую тысячу коней, повернем обратно и будем есть вторую тысячу.

Смешливый Корней, скрывая свою улыбку, сделал вид, что чихает, и закрыл лицо ладонями. Но гости внимали словам Дарника со всей серьезностью.

– Какое количество воинов ты, князь, можешь поставить под свое знамя? – Мирарх снова взял разговор в свои руки.

– Если ромеи выставят две тысячи стратиотов, то я наберу столько же, остальное за хазарским каганом.

– А если хазары дадут три тысячи воинов, ты сможешь собрать тоже три тысячи?

– Тогда еще три тысячи придется добавить ромеям, – князь вел свои собственные подсчеты.

– Могу ли переговорить с тобой, князь, наедине? – попросил Леонидас.

Дарник не возражал. Оставив сотрапезников за столом, они вышли из шатра. Разговаривать отошли к коновязи, где были только лошадиные уши.

– Я вижу, что у тебя, князь, все уже хорошо продумано. Говори то, что ты хочешь сказать.

– В этом походе нет большого прока, – не стал увиливать Дарник. – У хазар на Итиле достаточно судов, чтобы не дать кутигурам переправиться на правый берег. Я только не понимаю, зачем ромеи хотят в этом участвовать. А насчет «хорошо продумано» ты прав. Я хочу предложить ромеям другое. Арабы теснят вас по всему Ромейскому морю. В их руках уже Кипр, Крит и другие ромейские острова, не говоря уже о Палестине и Сирии. Я могу сделать так, чтобы Романия вернула их обратно.

– Это каким же образом? – чуть заинтересовался мирарх.

– Мне нужны две ваши биремы без команды и полсотни горшков с ромейским огнем. Я войду с ними в Нил и опустошу его берега. Арабам понадобится половина их флота, чтобы настигнуть и разбить меня. А ромейский флот тем временем будет освобождать свои острова.

– Но это же будет для тебя верная смерть?

– Не думаю. Я наемник. Когда арабы меня обложат со всех сторон, я просто заключу договор, что дальше буду воевать на их стороне.

– Против Романии? – улыбнулся Леонидас.

– Я надеюсь, они подберут мне какую-нибудь другую страну на западе Ромейского моря. Говорят, ваш Старый Рим очень красивый город.

Мирарх чуть подумал:

– Все это очень интересно, но давай вернемся к этому, когда ты вернешься из Заитильских степей. Пока что нам нужен твой поход туда.

– Но без ромейского войска я туда не пойду.

– А если ты получишь это войско?..

– Это вряд ли! Вы ведь воюете только на тех землях, которые прежде принадлежали вам.

– А если все же получишь?

– Я не понимаю, зачем это нужно ромеям? Хазария ваш извечный соперник, и кутигуры просто ослабят ее вам на пользу.

– Если ты так любишь наниматься на войну, то знай, после успеха против кутигуров хазары могут послать тебя в морской поход на Персию. Если жив останешься и там, тогда и на Нил на наших биремах поплывешь, а там и в Рим. Мы можем дать тебе заказов на военные походы на десять лет вперед.

Но Рыбья Кровь уже не слушал, для него ясно стало главное: помогая хазарам, ромеи рассчитывали на помощь хазар против багдатского халифа – в этом вся причина.

– Кто будет оплачивать мое войско: Самуил? – спросил он напрямик.

– Самуил, но через меня. Все вокруг должны быть уверены, что мы с хазарами несем расходы на равных.

– А зачем такие уловки?

– Это всех обезопасит и придаст хазарам уверенности, что они воюют не одни.

Такая откровенность понравилась Дарнику, и он счел нужным ответить на нее своими сведениями:

– А ты знаешь, что хазары казнят тех своих наемников, которые потерпели поражение?

– Да я что-то такое слышал. Но, если в нашем войске будут ромеи, хазары не посмеют этого сделать.

– В нашем войске? – удивился князь.

– В Херсоне стоит двухтысячная мира, которая готова присоединиться к тебе.

– Уж не ты ли поведешь ее? – с подозрением поинтересовался Дарник.

В ответ Леонидас лишь утвердительно улыбнулся, мол, не ты один такой бесстрашный военачальник.

Они вернулись в шатер.

– Мы почти договорились с мирархом, – объявил остальным переговорщикам князь. – Две тысячи воинов будут из Таврики, две тысячи моих бойников и две тысячи дадут хазары, – Дарник вопросительно посмотрел на Самуила.

Внешне хазарский визирь походил на давнишнего знакомого князя воеводу арсов-разбойников Голована, имел такую же огромную голову, вросшую прямо в плечи, только у Голована голова казалась большой за счет вздыбленных волос, которые невозможно было пригладить, у Самуила же голова была просто полуторных человеческих размеров с большими залысинами среди коротких полуседых волос.

– Смотря какие воины тебе понадобятся, – уклончиво произнес визирь.

– Которые не меньше двух раз побывали в сражении.

– Такие воины стоят дорого, – уклончиво сказал Самуил, и разговор сам собой перешел на оплату всего похода. Визирь предложил вести счет в арабских дирхемах, и окончательно стало ясно, кто платит.

Для затравки князь потребовал по двенадцать дирхемов на каждого воина, по двадцать пять на вожаков и полусотских, по сто на сотских, триста хорунжим, тысячу себе и десять тысяч на воинские припасы.

Самуил с такой суммой не согласился, и они с князем начали азартно торговаться.

– Война без потерь не бывает, значит, двенадцать дирхемов на одного воина увеличатся в два или три раза, – говорил хазарин.

– Я это тоже учитываю, – парировал Рыбья Кровь. – Каждый походник, вернувшись, должен суметь купить себе дом, а это стоит не меньше пятнадцати дирхемов. Ты хочешь, чтобы бойники мне сказали: почто я дешево продаю их доблесть? И не забудь, что нужен еще задаток: по три дирхема выдать им в день выхода в поход.

– Это еще почему?

– Он волен их оставить своей семье или наложнице или взять с собой, чтобы иметь возможность самому что-то купить. Без звона серебра в своем кошеле человек чувствует себя маленьким и ничтожным. Мне такие воины не нужны.

– Все равно двенадцать дирхемов на человека это слишком много. Семь самое большое. Ведь у них еще будет военная добыча.

– От кутигуров? – едва не хохотал Дарник. – У них наконечники стрел из камня и кости, доспехи из кожи, а главное оружие – булава в виде камня, надетого на короткую палку. Пара тысяч маленьких степных лошадок – будет вся наша добыча. Одиннадцать дирхемов – самое маленькое.

– Восемь.

– Десять. И не спорим об этом.

– Но это будет касаться только твоих воинов, с ромеями и хазарами у нас будет другой договор.

– Если мои воины узнают, что ромеям платят больше, они могут взбунтоваться.

– Больше стратиоты не получат, – заверил Леонидас, мрачно наблюдая за их торгом.

Потом перешли к припасам. Самуил заверил, что необходимое продовольствие и фураж: будет доставлен, когда войско выйдет к Итилю, мол, до Итиля будь добр снабди свое войско сам. Там же на Итиле к ним присоединятся и две тысячи хазар.

Дарник не возражал, но твердо настаивал на выделение задатка в двадцать тысяч дирхемов и для воинов, и для припасов, так как часть походного снаряжения придется прикупить еще здесь, до прибытия на Итиль.

Когда все немного выдохлись от этих споров, Рыбья Кровь неожиданно объявил:

– А по припасам ромейского войска мы поговорим завтра.

– Ты считаешь, что мы не сумеем сами подготовиться к дальнему походу? – с вызовом спросил Леонидас.

Гостей пошел провожать один Корней, заодно чтобы показать, где ромеям следует выставлять свои палатки, что имелись на дромоне. Стоя у шатра, Дарник с Бортем смотрели, как они проходят по их стану.

– О чем он говорил с тобой, когда вы выходили? – поинтересовался Борть.

– Объяснил мне, откуда и почему появилось это глупое намерение идти на кутигуров. А я хотел предложить ему вместо этого морской поход в южные моря.

– Он от этого отказался, а ты согласился идти на кутигуров.

– Ничего подобного. Я просто хотел узнать, насколько все это для них важно. Основные переговоры завтра.

– Я должен на этих переговорах присутствовать? Ведь я ни слова не сказал.

– Ты и Корней очень хорошо молчали, поэтому будьте обязательно.

– А княжичи? Мне кажется, их присутствие раздражало ромеев и этого хазарского головастика.

– А то ты не знаешь, почему я позволяю им здесь присутствовать.

Вернувшись в шатер, Дарник все же отчитал сыновей:

– Вы что, не могли просто так сидеть и слушать, надо было вам за книгу хвататься!

– Так неинтересно было, что вы там говорили, – промямлил Тур.

Смуга молчал, но ясно было, что он согласен с братом.

– Ну а завтра что, гулять отправитесь?

– Не, придем, – пообещал старший княжич.

– А зачем, раз неинтересно?

– Ну так надо же.

– Ага, придем, – подтвердил обещание брата Тур.

Прогнав сыновей наружу, Дарник занялся ромейским подарком. Больше всего его впечатлили слова Леонидаса о ста пятидесяти копиях книги. Обычно в ромейских писчих мастерских один человек вслух громко и внятно читал какое-то повествование, а десять писцов красивым почерком записывали за ним. Стало быть, повествование о нем вслух читали и записывали не меньше пятнадцати раз. И, торгуясь с Самуилом, Дарник снова и снова пытался представить этих терпеливых писцов, переписывающих одно и то же. Каким же увлекательным и в то же время важным должно было быть это повествование, чтобы писцы не думали, что занимаются никчемным и глупым делом!

Взяв книгу в руки, он со всех сторон оглядел ее и только потом с некоторой опаской открыл.

«1. Свое прозвище Рыбья Кровь словенский князь Дарник заслужил за то, что никто никогда не мог сильно разозлить его, – так начиналось жизнеописание. – Среди словен, склонных к горячности и драчливости, он действительно всегда выделялся своим спокойным характером. Все его соратники говорили, что он родом из самой простой семьи лесных землепашцев, при этом они утверждали, что, когда Дарник стал их воеводой, а произошло это, когда ему было всего 15–16 лет, он уже хорошо говорил и читал и на словенском, и на ромейском языках. И кроме того, с ним всегда находились свитки на ромейском языке. Отсюда можно сделать вывод, что происхождение князя Дарника самое высокое, ведь даже не все словенские князья умеют читать на ромейском языке.

2. Его познания в географии и истории окружающих народов тоже очень обширны. Причем склад его ума таков, что он легко отличает сказочные сведения от истинных. Телом он весьма крепок и ловок и в поединке на парных мечах или на лепестковом копье, как словене называют меч, насаженный на длинное древко, он не знает себе равных…»

Дарник пролистнул несколько страниц, чтобы найти, где сказано про кутигуров.

«18. К месту сбора в Черном Яру союзных воевод князь Дарник опоздал. Вернее, он до этого уже сплавал на хазарском судне на левый берег Итиля и оставил там своих лазутчиков. Булгарские, гирканские и аланские воеводы в его отсутствие решили, что не будут переправляться на левый берег Итиля, а постараются не дать кутигурам переправиться на правый берег реки.

19. У князя Дарника было только полторы тысячи воинов, и с ними он стал переправляться на левый берег. Всем остальным воинам, что находились в Черном Яру, стало стыдно, и они, не слушая своих воевод, стали переправляться следом за словенами. На левом берегу их уже поджидало кутигурское войско из тридцати тысяч конников. Оно не спешило нападать, дожидаясь, когда к ним переправится как можно больше войск противника. Однако Дарник переправлял не только воинов, но и свои боевые повозки, поставив их стеной, за которой укрылись словенские лучники. Когда кутигуры пошли вперед, было уже поздно, пешие лучники беспрепятственно поражали своими стрелами и метательными копьями их коней. Когда же кутигуры все же стали сильно наседать, князь Дарник приказал поджечь сухую траву. Ветер был от реки, и быстрое пламя обратило кутигурскую конницу в бегство…»

Прочитанное произвело на князя странное действие. Во-первых, оно почти точно воспроизвело, как все было на самом деле, во-вторых, как-то ясно показало, что снова так ни за что не получится. Оказывается, он совсем забыл об этом травяном поджоге, который помог ему тогда. Бодро рассказав Леонидасу о том, какой он великолепный наемник, Дарник как бы и избавился от этого своего будущего, и захотел чего-то другого, но только не этих скучных побед над кутигурами.

Так ничего и не придумав, пораньше лег спать, желая к утру обрести свежую и ясную голову. Но до утра не дотянул, проснулся посреди ночи от внезапной новой мысли и уже больше не засыпал, развивая эту мысль дальше и глубже. С младых ногтей ему не давало покоя желание придумать и осуществить какую-нибудь большую Правду, которую никто раньше не мог придумать. Одно время ему казалось, что, провозгласив «Мир на дорогах», он такую правду себе придумал. Чума уничтожила ее, зато сейчас, похоже, еще более грандиозная Правда рвалась из него наружу.

Когда в его шатер прибыли Леонидас с Самуилом (уже без Карикоса), Рыбья Кровь встретил их уже как следует подготовленным:

– Я тут немножко подумал, о нашем вчерашнем разговоре и понял, что просто так идти в этот поход мне не интересно. А будет интересно, если раз и навсегда закроет для степняков этот проход с востока на запад. Ведь такие их нашествия происходят каждых сорок – пятьдесят лет. И я хочу убрать главную причину этих нашествий…

Присутствующие слушали его внимательно и с некоторым недоумением.

– А главная причина в полной нищете степняков. Какие бы большие стада коров и овец они не имели, им всегда суждено быть бедными и презираемыми жителями богатых городов. И это притом, что жизнь у степняков очень суровая. Всего-то и надо, чтобы немного помочь им стать богаче. Но эту помощь им можно оказать лишь сообща, объединив усилия Романии, Словенского и Хазарского каганатов…

– И каким же образом? – первым не выдержал длиннот Дарника Леонидас.

– Подписать два договора: один с фемой Таврики, другой с Хазарским каганом. Что Херсонес обязуется каждый год покупать десять тысяч саженей ткани по определенной цене, а Хазария – беспошлинно пропускать эти ткани через свои земли.

– А кто соткет эти ткани, сами кутигуры? – скептически поинтересовался Самуил.

– Нет, для начала их соткут двадцать ромейских ткачей на своих двухрамных ткацких станках, я их просто привезу и поселю в Заитильских степях.

– И какой во всем этом будет смысл? – Голос мирарха был полон несогласия.

– А смысл, что кутигуры станут равными среди равных. Им станет выгодно продавать овечью шерсть по хорошей цене, только и всего.

– Это пустые мечты, в действительности это невыполнимо, – продолжал возражать Леонидас.

– Ты только дай мне два таких договора и пришли двадцать ткачей со станками, а о том, чтобы их все выполняли, я уж позабочусь сам. В общем, это мое единственное и окончательное условие. – И Рыбья Кровь поднялся из-за стола, показывая, что все переговоры закончены.

Переглянувшись между собой, Леонидас и Самуил тоже поднялись и, вежливо поклонившись князю, вышли из шатра.

Борть и Корней смотрели на Дарника, что называется, дурными глазами.

– Ну срезал, так срезал! – Липовский наместник был в полном восхищении.

– И заодно двум главным странам войну объявил! – с неменьшим восторгом отметил и Корней. – Только нарушьте потом договор – уж я вам тогда!..

– А какая война, с кем? Уже не с кутигурами? – не могли взять в толк княжичи.

– Но ведь ты сам понимаешь, что это полная чепуха, – чуть успокоившись, подбил общий итог переговоров Борть. – Никто никогда такого не делал.

– Значит, так, готовьтесь к захвату дромона, – чтобы еще сильней добить своих воевод, приказал Дарник. – Мне как раз нужно было еще второе судно.

– Да он шутит так! – Корней толкнул в бок замершего в остолбенении от слов князя Бортя.

Действительно, насчет дромона это была шутка, чего не скажешь о двадцати ткачах с их двухрамными станками.

В конце этого долгого, наполненного напряженным ожиданием дня к Дарнику снова пожаловал мирарх, на этот раз без Самуила.

– Мы хорошо подумали и пришли к выводу, что твоя идея не так уж плоха. Осталось в этом убедить только херсонесского стратига и константинопольский сенат. Что еще ты хотел сказать по припасам моей миры? И вообще, что еще?

Вместо ответа князь протянул ему пергаментный свиток, где он расписал, что и сколько ему нужно и на что он готов потратить задаток от Самуила. Мирарх проглядел его, не сдерживая изумленных восклицаний, но оспаривать ничего не стал, спросил про другое:

– А почему именно ромейские ткачи и их станки?

– Потому что на них ткачество в два с половиной раза быстрее, чем на наших однорамных станках.

– Но ведь можно еще изготовлением пергамента и войлока там заняться.

– Все верно, но в этом нам помощь от ромеев уже не понадобится, – ответил князь.

На следующее утро дромон снялся с якоря и поплыл на юг, следом за ним на восток в хазарский Калач на Танаисе двинулась бирема Карикоса, увозя с собой Самуила.

9

Весть о странном походе быстро облетела весь дарникский лагерь и прилегающие городища. Сперва это восприняли как некую шутку-небылицу, мол, кто идет воевать на врага, чтобы потом обеспечить его постоянным доходом, потом стали говорить, что князь Дарник собирается захватить как можно больше пленных и заставить их на себя работать, чтобы сказочно от этого обогатиться, а кончилось дело тем, что пошел слух о необходимости всего лишь охранной службы по содержанию пленников-рабов и по перевозке товаров с Итиля до Новолипова и Таврики, и все это за очень хорошую плату, и что если сейчас на это не согласиться, то после придется кусать локти с досады, когда князь найдет себе других охранников. О том, что сначала нужно разбить кутигуров, как-то совсем не думалось, тем более что общим достоянием стали слова Дарника о кутигурских стрелах с костяными наконечниками и их каменных булавах.

Прибытие большого обоза с припасами из Новолипова только еще сильнее возбудило общее волнение. В поход рвалась уже не только молодежь, а даже седовласые отцы семейств: если не в строй, то хотя бы возницей на повозке.

Корней насмешничал:

– Зря ты каждому ополченцу пообещал от похода новый дом, все уже замечтали о целых стадах и табунах, серебряных блюдах и шелковых платьях.

Тридцать больших четырехконных повозок были нагружены зерном, оружием, доспехами, одеждой, сапогами, палатками, камнеметами и походными котлами. Возглавлял обоз сотский Зыряй, ставший теперь по старшинству наместником Новолипова. Ему не терпелось доложить князю обо всем, что произошло со столицей за истекший год, и получить указания, как быть дальше.

– Ты все делал правильно, – успокоил князь после доклада Зыряя и, построив все войско, присвоил ему разряд хорунжего с правом выставлять над своим домом и шатром собственное знамя.

Нечего и говорить, каким счастливым носился с этой минуты по Биреме новоиспеченный хорунжий. Насчет Смуги у него тоже не возникало сомнений: разумеется, только в Новолипов и в княжеские хоромы, а он при княжиче будет верным тиуном-воеводой. Рыбья Кровь попробовал возражать: слишком близко Новолипов находится от ромейского Ургана и устья Дона-Танаиса, откуда всегда можно ожидать нападения хазарских судов, не лучше ли перенести столицу сюда, в Бирему. Но Борть с Корнеем поддержали Зыряя:

– В Новолипове прямая речная дорога с Липовым. Да и близость ненадежных соседей будет только способствовать воинской готовности.

И князю пришлось согласиться с воеводами.

С собой Зыряй расчетливо захватил из Новолипова золотых дел мастера, который в два дня изготовил для Смуги княжескую корону, ничем не уступающую короне Тура. И оба княжича принялись гордо расхаживать в золотых обручах с зубчиками по Биреме, сопровождаемые каждый двумя плечистыми телохранителями.

Насчет похода Зыряй заверил князя, что Новолипов сможет выставить две сотни ополченцев и бойников со всеми полагающими им повозками, колесницами и катафрактами. С той же целью во все прежние крепости и городища княжества Корнеем были направлены десятки гонцов с требованием присылать в Бирему если и не полностью оснащенные ватаги и сотни, то хотя бы коней, повозки, зерно, наконечники для стрел и сулиц. А в Липов была выпущена еще пара голубей с посланием-призывом: «Князь собирает войско в Турусе». Туруса была самым восточным владением Дарника: пограничная крепость рядом с хазарским Калачом. Именно здесь, в Калаче, словен с ромеями должен был через месяц-полтора дожидаться Самуил.

Вместе с обозом в Бирему перебралось из Смоли семейство манушей. Среди собирающегося в поход воинства для них сразу наступила урожайная пора – всем хотелось узнать свою ближайшую судьбу. Гадание Суниты в общем-то было благосклонным: каждому второму ополченцу и бойнику она предсказывала великую славу и богатство. Как узнал Корней, некоторые гадали и на князя, которому тоже обещана была Сунитой слава и богатство, но с одной поправкой: назад в Бирему Дарнику не суждено будет вернуться.

– Ну и отлично, – отмахнулся князь. – Это место связано у меня не с самыми приятными воспоминаниями.

Не меньше ходило всевозможных разговоров и о подаренной ромеями книге. Если бы Дарник разрешил ее прочитать десятку грамотеев, а те пересказали ее содержание всей Биреме, слухов наверняка бы поубавилось. Но князь не выпускал книгу из шатра, дозволив, кроме княжичей, познакомиться с ней еще Бортю, Зыряю и Сигиберду, вернее, им вслух книгу прочитали княжичи, сразу переводя ее на словенский язык. Корней, который прочел «Жизнеописание» еще на дромоне, настойчиво советовал:

– Ну давай перепишем ее на словенский язык, надиктуем пару десятков копий и отправим в подарок каждому нашему князю. Это настолько сделает тебя несокрушимым, что уже никто против и пикнуть не посмеет.

– Все верно говоришь, – ответил хорунжему Рыбья Кровь, – только мне этого не хочется. Книжная слава ограничена только тем, что в ней написано, ни на вершок больше. Устная слава и поцветистее и поживей и нравится мне гораздо больше.

Выделенный Бортем тиун-управляющий оказался большим докой в хозяйственных делах, и Дарник смог полностью переключиться на военные приготовления. Его главным помощником в этом стал Ратай, едва ли не ежедневно озадачивая князя новыми придумками. Так, оценив грозный вид прибывших крепостных повозок, он предложил сделать их намертво закрепленные дощатые стены съемными, чтобы при образовании крепостного круга внутренняя стенка снималась и использовалась отдельно как дополнительная защита: хочешь – рядом с повозкой, хочешь – для защиты коновязей, хочешь – для перемещения по ратному полю.

Последнее заинтересовало князя:

– Как именно все это будет?

– Два ополченца просто несут эту стенку перед собой, ставят на штакетины-опоры, потом снова несут вперед или назад, а два лучника из бойниц стреляют.

– А два ополченца будут только носильщиками?

– При полном сближении с противником они достают клевцы и мечи и вместе со всеми рубятся в рукопашной.

Для Дарника это были рассуждения парня, никогда не участвовавшего ни в одном сражении.

– Очень гладко на словах, но, когда рядом все орут и падают мертвые соратники, очень трудно определить, когда нужно что делать.

– Ну для этого вожаки и существуют, чтобы вовремя давать команду, – невозмутимо отвечал Ратай.

Для лучников у полевых бойниц им было придумано отдельное облачение: тяжелый шлем с маской-личиной, широкий стальной ошейник, полностью закрывающий шею, и зерцало, кованый прямоугольник, защищающий всю грудь. Один комплект этих доспехов оружейник привез из Липова. В рукопашной в таких доспехах было несподручно, а у бойницы с луком – в самый раз. Испытания показали, что даже с двух сажен стрелы с калеными наконечниками из дальнобойного лука оставляли на этом железе лишь слабые царапины.

– А плечи, живот, спина, ноги – они будут без доспехов? – придирался больше для порядка Рыбья Кровь.

– При отходе за спину можно закинуть большой щит, а плечи, живот, ноги – ну да, они будут без железа, иначе лучник становится совсем неповоротливым. Ты же сам, князь, когда-то распорядился, что все доспехи не должны весить больше пуда, а это мое железо – я взвешивал – тянет лишь на тридцать фунтов.

– Бери и делай, – соглашался Дарник.

– А трехзарядные арбалеты?

– Бери и делай, – уступал Князь.

– А железные кругляши на цепочке?

– Бери и делай, – сдавался Рыбья Кровь.

– А крюк на длинном ремне – им конник легко может на скаку выдирать из седла чужого конника. У меня есть, я сейчас покажу.

– Не надо показывать: бери и делай! – устало отмахивался великий и непобедимый.

И уже в четырех кузнях: в Биреме, Варагесе, Петуне и Смоли – весь световой день стучали молоты и молотки, седельщики и шорники готовили седла и упряжную сбрую, столяры строгали и собирали двухаршинные колеса, а из брусков и досок большие повозки. Одна за другой проходили загонные охоты, накапливая запасы колбас, вяленого мяса и копченостей. Выделенные артели добывали сетями целые бочки морской рыбы, половина которой потом сушилась на солнце. Ежедневные состязания распределяли будущих воинов по пяти категориям: пешцев-лучников, пешцев-щитников, катафрактов, легких конников и колесничих – кто на что лучше способен. Не забывали и про коней, все они: и свои, и мирян – тоже проходили проверку на пригодность к военной службе, им устраивали скачки и на скорость, и на выносливость, приучая к грохоту железа над их головами.

Тяжелее всего обстояло дело с катафрактами и колесничими. За короткий срок добиться от них нужного результата было весьма затруднительно. Но все равно князь гонял их беспощадно, стремясь хотя бы не слишком опозориться перед стратиотским воинством, тихо подозревая, что Леонидас не преминет привести с собой своих тяжелых конников.

Однако, как бы Дарник не был занят, на первом месте у него все равно оставались княжичи, он не только повсюду таскал их с собой, но по два-три часа в день уделял им внимание с глазу на глаз: пояснял, что в «Жизнеописание» правда, а что выдумка отца Паисия, рассказывал и о многом другом, не забывая добавлять нужные пояснения.

– Но ты говорил, что твоя мама скрыла от тебя, кто был твой отец, может быть, он в самом деле был князь, случайно появившись в ваших лесах? – дознавался у отца Смуга.

– Вот поэтому я маму и не спрашивал, вдруг действительно князь, – чуть грустно улыбался Дарник. – Просто мне уже в вашем возрасте хотелось подчиняться только своему нраву и не быть никому ничем обязанным.

– А как же ты тогда ромейский язык выучил? – любопытствовал Тур.

– От деда нам с мамой достался целый сундук словенских и ромейских свитков. В трех словенских свитках было указано, как наши слова пишутся по-ромейски. Я это выучил, даже не зная, как ромейские слова произносятся, и стал разбираться с остальными ромейскими письменами. Потом я познакомился в соседнем селище с ромеем Тимолаем, и он меня научил, как все правильно говорить и читать на их языке.

Задавали сыновья и более взрослые вопросы. Начинал обычно Смуга:

– Расскажи про своего первого убитого.

– Моим первым убитым был разбойник по имени Рваный. Во время поединка он попытался от меня убежать, и я очень неудачно зацепил клевцом его по ноге. Раздробил ему щиколотку. С собой его тащить было некуда, оставлять в лесу тоже нехорошо, и тогда я приказал другому разбойнику Кривоносу добить его. Тот испугался, что я убью его, и добил Рваного.

– Но это не ты убил, а когда сам? – Туру, как всегда, хотелось узнать все до конца.

– Потом была схватка моей ватаги с купеческой ладьей. Но там мы стреляли из луков, в каждом из убитых торчало по три-четыре стрелы, поэтому сказать, кого убила именно моя стрела, было трудно. И вообще убивать с помощью стрел это всегда какое-то ненастоящее убийство, почти как на охоте: тебе хочется не столько убивать, сколько хорошо попасть, и ты получаешь удовольствие от того, что попал.

– Ну а когда первый раз мечом убил? – Смуга ревниво подхватывал вопрос младшего брата.

– Это уже на купеческой ладье. Обиженные нами смерды на конях догнали нашу ладью и захватили нас в плен. Моих ватажников повели на суд в их селище берегом, а меня с Быстряном повезли на ладье. Быстрян был настоящим русом, мечом владел лучше меня. Ему, как и мне, не хотелось быть в селище повешенным или утопленным, поэтому мы выжидали удобный момент. На ладье было много ромейского вина. Течение само несло куда надо нашу ладью, поэтому все только сидели и пили. Нам с Быстряном тоже дали вина. И когда на ладье все, кроме кормщика, заснули, мы взялись за ножи и топоры наших охранников. Устроили настоящую резню, убив девять человек. Я после целый месяц сам себя боялся, мне снова и снова хотелось браться за топор и чтобы кровь и куски человеческого мяса разлетались в разные стороны. Потом это как-то во мне успокоилось, и с тех пор я всегда старался лишь управлять своим войском, сам не сражаясь.

В другой раз сыновей интересовало:

– Как именно тебя назначили князем?

– В этом не было ничего особенного. Моим бойникам просто захотелось большей славы. Липов находился чуть в стороне от торговых путей, и им управляли разбойники-арсы. Я немного победил их и стал воеводой Липова.

– А как это немного?

– Немного – это значит не до конца. Если бы до конца, то липовцы сказали бы мне спасибо и прощай. А так они выбрали меня своим воеводой. Мне тогда было пятнадцать лет, хотя всем я говорил, что восемнадцать и что просто у меня пока борода еще не растет. Ну а когда пошли новые походы и новые победы и соседний князь тоже не сумел нас победить, ну бойники и захотели превратиться в княжеских гридей. Значит, я должен был стать их князем.

Большая часть «Жизнеописания» была посвящена «Дикейскому сидению» и походу на Крит, чему отец Паисий был непосредственным свидетелем. Это тоже сильно разжигало любопытство княжичей.

– А как ты, сидя в осажденной Дикее, мог знать, что ромеи уступят и подпишут с тобой договор на критский поход?

– Романия великая страна. У нее было столько всяких побед, что такая мелочь, как победа над моей тысячью бойников, для нее была скорее насмешкой, чем настоящим достижением. Так как я себя в Дикее вел тоже весьма осмотрительно, то ромейским чиновникам выгоднее было выдать мое сидение за некое недоразумение, чем за военную осаду. Вот и поплыл я потом на пяти дромонах на Крит.

– А что означает: «знатные жители, взятые в Дикее в заложники, вместе с женой стратига Дикеи Лидией ни в чем недостатка не испытывали и больше походили на гостей словен, чем на заложников»? – зачитал непонятное место из «Жизнеописания» Тур. – Они действительно были твоими гостями?

– А ты бы их казнил, если бы с тобой не подписали договор? – нетерпеливо добавил Смуга.

– Наверное, казнил бы, но тогда это стало бы моим проигрышем.

– А почему в конце книги сказано, что ты в Таврике тайно крестился и твое крестное имя Петр? – повторил Тур вопрос, который уже до этого задавали князю его воеводы.

– Я думаю, что без такой придумки отца Паисия эту книгу никто в Царьграде не стал бы размножать, – для Дарника это было единственное возможное объяснение.

Устные разговоры изредка переходили у них в письменные упражнения. Прежние Десять правил управления людьми постепенно дополнились новым десятком:

11. Большая цель всегда делает тебя самого больше. Раз поставив ее перед собой, ты потом можешь совсем о ней не думать. Она сама будет время от времени прорываться в твою голову и твое сердце, тебе только останется немного помогать ей.

12. Любой человек любит оказывать воздействие на окружающий мир. Но так как добрые дела мало бросаются в глаза, то злыми делами обратить на себя внимание гораздо проще. Отсюда враждебные завистливые речи про более удачливых людей, желание урвать себе лучший кусок, отказ в помощи своему соседу. Поэтому главное призвание князя – собирать и направлять эту злую силу людей в нужное ему русло.

13. Убивая других людей или посылая их на казнь, не вини себя за это. Если бы они не были ни в чем виноваты, боги не послали бы тебя их убивать.

14. Никогда не тяготись своей жизнью. Считай свою жизнь самой яркой и блистательной из всех возможных. Получай от своей жизни полное удовольствие, несмотря ни на что.

15. Не бойся быть неготовым к большому сражению. Если бы военачальники ждали, когда у них к битве все будет готово, ни одна битва никогда бы не началась. А ввязавшись в битву, бей со всей мощью и никогда не останавливайся на полпути.

16. Учись выбирать себе помощников. Без них ты со своей целью не справишься. Выбирай не тех, кто во всем с тобой соглашается, а тех, для кого их дело важнее твоего несправедливого окрика. Но во время битвы за любое неподчинение карай смертью, невзирая на твою любовь к этому человеку.

17. Во время суда будь строг и великодушен. Люди обращаются к твоему суду не из-за того, что сами не знают законов, иначе они написали бы эти законы на своих свитках и делали все как там написано. Им еще хочется знать, как важно то или иное преступление не в пределах их селища, а в пределах всего княжества. И тебе всегда нужно видеть, кто преступник. К слабому и бедному будь великодушен, к сильному и богатому строг и безжалостен. Потому что сильные и богатые должны уметь лучше отвечать за свои поступки.

18. Не будь мелочен. Не давай мелким увлечениям и пристрастиям подчинить тебя. Не строй себе лишних препятствий и стен. У тебя и так хватит преград, которые стоит преодолеть. Обращая внимания на каждую мелочь, ты никогда не дойдешь до цели.

19. Внимательно слушай других людей. Научись выводить их в разговоре на то, чего ты не знаешь. Лишних знаний никогда не бывает. Рано или поздно любое знание тебе понадобится.

20. Не старайся прыгнуть выше головы. Иди к своей цели не скачками, а неторопливыми уверенными шагами. Люди должны видеть, что жизнь под твоим началом для них становится все лучше и лучше.

Эти правила, как и предыдущая десятка, были набело написаны на трех пергаментах, два из которых княжичи тут же захоронили в собственных тайниках, а третий Дарник поместил в свой походный ларец, дабы тоже всегда иметь его под рукой.

Между тем две недели, отведенные для плавания дромона в Херсонес, миновали, а от ромеев не было ни слуху, ни духу.

– А что будем делать, если они вообще не появятся? – спрашивал Корней.

– Я думаю, будем наказывать за невыполненные обещания, – вместо князя отвечал ему Борть.

– А кого в первую очередь: ромеев или хазар? – косясь на отмалчивающегося князя, задавал следующий вопрос хорунжий.

– Я думаю, все решит простой жребий. Наш князь подбросит ромейский солид, и, где окажется лик ромейского императора, туда и двинем, – ерничал на правах старшего родственника липовский наместник.

А ватаги бойников и ополченцев продолжали потихоньку прибывать. Весть о походе всколыхнула всю Таврическую степь. После полной горя и лишений зимы тем, кто потерял свои семьи, хотелось обрести в жизни новую опору, веселых сослуживцев, влиться в общее молодечество и осмысленные мужские действия. Вместе с бортичами общее количество войска достигло пяти сотен. Железных и даже кожаных доспехов на всех не хватало, поэтому шили толстые кафтаны, набитые шерстью и конским волосом, и войлочные плащи, не пробиваемые стрелами с костяными наконечниками. Недостаток мечей, клевцов и железных палиц восполняли топорищами, насаженными на длинное древко, и боевыми цепами, когда-то хорошо проявившими себя при обороне повозочного стана. Стрелы, сулицы и пики изготовляли целыми снопами.

На шестнадцатый день по отплытии дромона в Бирему прискакал дальний дозорный с Новолиповской дороги:

– Ромеи идут!

– Какие ромеи? – изумился князь, ожидая прибытия ромеев лишь со стороны моря.

Оказалось, нет – четыре конных тагмы Леонидас послал по суше через Таврический перешеек. Возглавил конницу старший комит Макариос, статный молодец с завитыми русыми волосами, который все время переговоров мирарха с Дарником оставался на дромоне, стало быть, был вторым после мирарха архонтом в их военной мире.

– Мы с Леонидасом поспорили, кто поспеет первым, значит, я выиграл, – со смехом сказал Макариос выехавшему ему навстречу князю.

Четыре конные тагмы – это восемьсот всадников, из них двести катафрактов, а также шестьдесят более легких, чем у словен, повозок со снаряжением и припасами. Трехсотверстный путь они проделали за восемь дней, устали до полного изнеможения, но были горды своей малой победой над плывущими по морю пешими тагмами миры.

Дарнику прежде почти не приходилось встречаться с ромейской конницей, поэтому он смотрел на ее походную колонну во все глаза. Да, слухи об упорядочности ромейских пограничных войск не были преувеличением. Глядя на цвета плаща, конского чепрака и султана на шлеме, а также на знаки различия, легко было определить, к какой тагме принадлежит тот или иной стратиот и в каком он чине. По новому, недавно принятому, уставу, в ромейской коннице было не два, а три вида конников: легковооруженные курсоры-лучники, средневооруженные дефензоры с большими щитами, дротиками и чуть прикрытыми железом лошадьми, и тяжеловооруженные катафракты, почти полностью закрытые вместе с лошадьми доспехами, с малыми щитами, пикой на плечевой петле и луком. Сами катафракты ехали не на запасных лошадях, а на повозках или за спинами легких курсоров, в то время как их высоченные кони шагали на привязи за повозками, неся на себе лишь груз своих конных доспехов.

По просьбе Макариоса ромеям указали место для походного лагеря, и они принялись выставлять свои палатки в виде большого правильного квадрата.

– И скажи своим воинам, чтобы они пока что не ходили по нашему лагерю, – была вторая просьба комита. Ее тоже исполнили.

Это было то еще зрелище: стоящие по кромке нового ромейского лагеря дарникцы, с открытыми ртами взирающие на слаженные, выверенные действия своих союзников по возведению лагеря-фоссата.

Когда оборудование фоссата было завершено, запрет на гостевание был снят, и под приглядом специальных команд в фоссат были допущены те из дарникцев, кто был при мече и в более-менее чистой одежде. Из словенских воевод гостями Макариоса оказались лишь Корней и Зыряй. Дарник с Бортем предпочли сами принимать комита чуть позже в княжеском шатре.

Несмотря на всю свою улыбчивость и кажущееся простодушие, Макариос ничего существенного им не сообщил, мол, Леонидас все сделал как надо, даже в Константинополь отправил почтовое судно, но это так, для чиновничьего сообщения, все полномочия мирарх получил из столицы еще раньше.

Впрочем, ждать мирарха долго не пришлось. Уже наутро по обоим лагерям разнеслось:

– Паруса! Паруса появились!

К Биреме с попутным ветром подплывали шесть больших дромонов – почитай весь флот Херсонеса.

10

Полученный накануне дарникцами урок при оборудовании фоссата пошел впрок. Никто из словен не помогал высаживаться на берег ромейской пехоте. Просто стояли чуть в стороне и наблюдали за высадкой. Ромейские конники тоже не проявляли особого рвения. Больше хвастались своим опережающим присутствием в Биреме, чем участвовали в разгрузке дромонов, оно и понятно: любой конный стратиот всегда смотрел на пехотинца чуть свысока.

Дарник с воеводами тем временем встречали мирарха, сошедшего на берег одним из первых.

– Все ли удалось из задуманного? – спросил князь после обмена обычными приветствиями.

– Даже больше, чем было задумано, – с улыбкой отвечал Леонидас.

Загадочность его слов прояснилась позже, когда в княжеском шатре мирарх вручил Дарнику свиток с торговым договором. Помимо десяти тысяч саженей шерстяных тканей, в Херсонесе обязались принимать из княжеских заитильских мастерских три тысячи квадратных аршин пергамента и десять тысяч аршин войлока.

– Странно, почему не сто тысяч? Могли и на двести тысяч написать, – по-словенски тихо съязвил князю Корней.

– Я свою часть нашей договоренности выполнил, а как выполнил свою часть ты? – В голосе мирарха звучал обвинительный тон. Ничего удивительного – рядом находился Макариос, верно успевший шепнуть ему о малом количестве словенского войска.

– Я не люблю кормить войско, что стоит просто так и ничего не делает. Едва мы тронемся в путь, как соберутся все две тысячи, – заверил ромеев князь, не слишком в этом уверенный.

Самому ему не терпелось посмотреть на ткачей с их станками. И под предлогом, что ему нужно сделать нужные хозяйственные расчеты сколько и чего в этом ткачестве может потребоваться, он попросил мирарха показать ему привезенных ткачей за работой. Леонидас удивился этой просьбе, но не стал отказывать. В тот же день, пока ромейские пешцы разбивали свой отдельный от конницы фоссат, воеводы с архонтами собрались посмотреть на причуду князя Дарника.

Двадцать двухрамных ткацких станков выставили прямо на площадке посреди лагеря. Двадцать мужчин-ткачей тоже были в наличии, не удосужились только привезти на дромонах готовую пряжу. Зато в Петуне пряжа для одной закладки нашлась, и ткачи взялись за дело. У некоторых работа получалась хорошо, у некоторых не очень, но разобраться что тут к чему с непривычки было трудно. К князю между воевод протиснулась Евла со своей пятимесячной дочушкой, по хазарскому обычаю привязанной за спиной матери.

– Половина из них не ткачи, а непонятно кто, – пословенски сказала она Дарнику.

– Ты в этом уверена? – усомнился князь.

Евла решительно двинулась к ткачам и стала выводить самозванцев из-за станков.

– Уважаемый мирарх слишком доверился тому, кто набирал этих бездельников, – обратилась Евла по-ромейски к Леонидасу. – Их грубые руки не годятся для этой тонкой работы. Мой отец владел в Дикее мастерской на тридцать ткачей, я как-нибудь разбираюсь в этом.

Ее дерзость, наличие за плечами младенца и спокойствие воевод обескуражили мирарха и архонтов.

– Наказать их, – указал Леонидас на выведенных Евлой ткачей.

Те испуганно кинулись к ногам князя, вопя, что им посулили хорошую плату, а не сказали, что придется действительно работать. Судя по их виду и выговору, это были не совсем чистые ромеи, а смесь с хазарами или тервигами или еще с кем и вполне могло случиться именно то, что они говорили. Не станет же мирарх так по-мелкому мошенничать.

– Раз ты привез их мне на службу, то и отдай их мне, – попросил за лжеткачей Рыбья Кровь.

– Из-за их обмана под сомнением оказалась и моя честность, – мирарх продолжал жаждать ловкачам хорошей порки.

– А ты, смелая, что скажешь? – перевел общее внимание на Евлу князь.

– С их руками им самое место в словенских землекопах, – бойко отвечала та. – За неделю я смогу найти и обучить тебе десять новых ткачей.

– Так и сделаем, – заключил Дарник, очень довольный ромейской опрометчивостью, и дал знак бойникам увести горе-мошенников. Леонидас не возражал.

В тот же день князю удалось еще раз утереть нос мирарху, когда стали осматривать ромейские и словенские припасы. При виде широких и тяжелых повозок, прибывших из Новолипова, Леонидас усомнился в их полезности, мол, слишком тяжелые: две легкие ромейские повозки лучше одной такой громадины. На что Рыбья Кровь предложил четырем стратиотам из свиты мирарха перевернуть эту словенскую повозку. Те силились-силились, но сумели лишь на несколько вершков приподнять один край. А час спустя, уже в кавалерийском фоссате, Дарник, подойдя к пустой ромейской повозке, в одиночку одним сильным рывком опрокинул ее набок.

– Ну и что? – пожал на это плечами мирарх.

– Повозки – главная защита нашего походного лагеря, – разъяснил князь. – Они должны стоять как неприступная стена, тогда с малыми силами можно отбиваться от любого количества врагов. Если их легко перевернуть, то легко и в лагерь ворваться.

Ответить на это мирарху было нечего. Позже, прослышав о происшествии, к Дарнику пробрался неуемный Ратай:

– Я знаю, как сделать ромейские повозки устойчивыми. Надо просто с внутренней стороны вбивать в землю два-три длинных кола. Они не дадут повозке сдвигаться.

– Смотри ромеям об этом пока не проговорись, умник! – строго наказал ему князь.

Получив два мелких выигрыша, можно было уже не так чувствительно реагировать на преимущества ромеев во многом остальном: в доспехах, припасах, воинских порядках и боевой выучке. Одно наличие запаса сена в фоссате чего стоило. После дневного изнурительного марша хочешь не хочешь, а бери косу и запасай на ночь своему коню свежее сено. Конечно, сплошь и рядом это правило нарушалось, особенно когда прямые боевые действия не велись – тогда допускалось и возле лагеря пустить лошадей пастись, но ведь правило все равно существовало. И так у стратиотов было во всем: не шуметь у вечерних костров, ночевать только в своей палатке, днем по фоссату без дела не шататься.

Однако в этой расписанности что и как надо делать заключалась и своя слабость. Больше всего Дарника возмутило намерение ромеев и впредь во время похода размещаться в своих отдельных фоссатах.

– Этим вы вдвое ослабите нашу общую силу, – гневно доказывал он Леонидасу. – Какие в голой степи два или три лагеря? Отвлекая один лагерь малым приступом, кутигуры всей силой навалятся на другой, и его не станет.

– Так написано в нашем военном уставе, – оправдывался мирарх. – И с этим ничего нельзя поделать. Когда переправимся в Заитильскую степь, тогда, может, и соединимся вместе.

– Да поздно тогда будет. Нам, пока мы туда дойдем, только и есть время научиться с походного марша строить общий стан.

Мирарх с архонтами лишь отрицательно качали головами. И князю ничего другого не оставалось, как показать, что из этого может получиться. Отрядив две конных ватаги изображать кутигуров, он устроил пробный поход для двух сотен бортичей. По сигналу трубы в открытую степь тронулись двадцать катафрактов, сорок легкоконников, шестьдесят пешцев-щитников, сорок лучников, тридцать камнеметчиков на десяти колесницах и двадцать походных повозок. Повозки с колесницами двигались двумя колоннами, между ними ехала конница, пешцы и лучники вышагивали с внешней стороны повозочных колонн. Но вот появились «кутигуры», вместо луков вооруженные пращами-ложками: аршинными палками, на конце которых была закреплена чаша для метательных снарядов. Чтобы не наносить ненужных ранений, в чашки были положены не камни, а деревянные кругляши с детский кулачок. Сорок пращ резко махнули по воздуху, и сто двадцать кругляшей обрушились на походную колонну, потом еще сто двадцать и еще.

Конница в середине колонны тотчас спешилась, и всадники накрыли коней своими кожаными и войлочными плащами. Пешцы со стороны нападения сейчас же выстроили стену щитов, из-за которой лучники стали бросать в «кутигуров» такие же деревянные кругляши, только без пращ-ложек, поэтому до «противника» их снаряды не долетали. Повозки тем временем принялись особым порядком разъезжаться по сторонам. Та колонна, что была со стороны «кутигур», лишь извернулась полукольцом, другая отъехала от нее на сотню шагов и тоже превратилась в полукольцо. Еще какое-то время – и оба полукольца соединились в полное кольцо. Упряжных лошадей распрягали и уводили в центр окружности, легкоконники снимали с повозок внутренние стены и устанавливали их в промежутки между повозками. Там же, в промежутках, развернулись наружу ложами своих камнеметов и колесницы.

По водяным часам построение повозочного лагеря заняло полтора часа. Не все, конечно, прошло гладко: кони, в которых попали кругляши, артачились, вырывались, опрокидывали возниц, с непривычки и бортичи суетились больше нужного, да и круг получился не совсем ровным. Но для опытных военачальников проделанная работа была ясна и убедительна.

– А не лучше, если конные лучники будут ехать снаружи повозок? – задал вопрос Леонидас. – Им ведь и удобней стрелять и могут навстречу неприятелю выдвинуться.

– Конечно, могут, – отвечал ему князь. – Особенно когда кутигур там будет не сорок человек, а десять тысяч. Ну а теперь давай проверим, как твои молодцы будут под обстрелом сооружать свой фоссат.

Мирарх только хмуро и несогласно сопел.

Окончательные сборы в поход заняли еще пять дней. За это время ряды дарникцев пополнились еще двумя с половиной сотнями ополченцев и бойников, прибывших с запада и севера. Многие из них вооружены были лишь секирами и копьями. Таких Дарник тут же отдавал петунцам на их строительные работы за харчи и малое железо: серпы, лопаты или пилы – все это тоже могло пригодиться для будущего товарного обмена с кутигурами.

Среди пополнения оказалась и целая ватага гридей из объездной сотни, сумевшая тоже где-то благополучно перезимовать. Обучавшись ранее два года в вожацкой школе, все они немного знали ромейский язык, что теперь имело едва ли не первостепенную важность, поэтому все княжеские гриди, включая и некоторых обитателей Утеса, были назначены вожаками и сотскими словенского войска. В дополнение к этому Сигиберд помимо варагесской ватаги привел с собой еще семьдесят ополченцев из двух других тервижских городищ, о которых варагесцы прежде Дарнику ничего не говорили, так что в словенском войске образовалась отдельная тервижская сотня.

Одновременно с этим князь немного проредил состав стратиотов, доказав Леонидасу, что вовсе не обязательно брать в трудный дальний поход всех этих слуг, поваров и брадобреев, что обычно находились в ромейском войске.

– Но ты же берешь с собой своих мамок, – возражал ему на это мирарх.

– Наши мамки, что твои лекари. У женщин выхаживать раненых всегда получается лучше, чем у мужчин. И на глазах у женщин самые слабые воины всегда стараются выглядеть более мужественно. Так что от мамок пользы больше, чем от брадобреев.

И почти сотня невоенных ромеев отправилась в Херсонес восвояси. Причем Рыбья Кровь настоял, чтобы дромоны уплыли из Биремы еще до ухода в поход объединенного войска – не хотел после себя оставлять здесь, на берегу, шесть сотен ромейских моряков.

Вместо же слуг князь посоветовал за каждым архонтом закрепить опытного бойника-оруженосца, причем словенским воеводам оруженосцами назначить стратиотов, а архонтам – словенских бойников.

– Это заставит командиров даже в своей палатке вести себя строго и осмотрительно, чтобы слухи о его капризности или изнеженности не слишком распространялись среди инородцев.

Но к такому нарушению воинского устава мирарх оказался и вовсе не готов.

На сии перестановки Дарника надоумил Корней. Когда решено было Смуге отправляться княжить в Новолипов, Рыбья Кровь сильно обеспокоился этим: доверить Тура Бортю он мог со спокойной душой, а вот Смугу Зыряю не очень. Подумывал даже отправить со старшим сыном в Новолипов Корнея, но тот сильно воспротивился:

– Сам не любишь сидеть на месте, думаешь – я люблю? Да я тут же в Таврику оттуда сбегу. Упустить возможность увидеть, как ты потерпишь первое поражение с этими твоими хвалеными ромеями, – ни за что на свете! Да чего ты волнуешься? Отряди со Смугой Свиря, он за княжича все глаза Зыряю повыбьет. Когда ты пропал из Утеса, он еще как твоих княжичей пестовал и в обиду не давал!

Так двадцатилетний Свирь был приставлен к Смуге в качестве дядьки-воспитателя.

Потерпев неудачу насчет оруженосцев с ромеями, князь, однако, не успокоился и изложил свой замысел воеводам. Те пожали плечами: инородца так инородца, и живо разобрали себе в оруженосцы хазар, тервигов и сербов. Себе в оруженосцы Рыбья Кровь выбрал ромея Афобия, одного из тех, что сбежали в Варагес из команды биремы. Афобий очень хотел отправляться с князем на восток, но при этом боялся влиться в ромейское войско – знал, что рано или поздно родные архонты накажут его за бегство от Карикоса.

Отправлялась на войну и Евла. Она не только подобрала и выучила работать на двухрамных станках новых ткачей, но и нашла среди варагесцев и петунцев подходящих мастеров по войлоку и пергаменту, да еще с десяток мамок уговорила захватить с собой в поход прялки. Как такой командирше было отказать? Единственное, что беспокоило князя, так это то, что Евла рано или поздно все же проникнет к нему в шатер на княжеское ложе и тогда уже все удовольствие от похода окажется испорченым. Раздумывая как быть, он решил в Турусе или Калаче непременно найти себе наложницу, которая своим присутствием защитит его от посягательств ретивой ромейки.

На этом постельные переживания князя отнюдь не закончились. Узнав, что Евла тоже идет в поход, настоящую семейную ссору устроила Дарнику Милида. Ее познаний в словенском языке для этого уже вполне хватало. Все и в Варагесе, и в Биреме, как следует присмотревшись к предприимчивости Евлы, давно уже пришли к выводу, что она никогда не была и быть не могла княжеской наложницей, и только одна Милида продолжала время от времени ревновать к ней Дарника.

– Я тоже хотеть ехать с тобой в поход, – заявила жена, приехав в Бирему проведать мужа. – Я не хотеть Евла быть там твой наложница.

– Ты видела, какая она страшная стала? Меня воины перестанут слушаться, если она станет моей наложницей. Разве она может сравниться с тобой?

Такое объяснение вполне улестило Милиду.

– Мне сказать, что ты сюда никогда не вернуться? Я хотеть ехать с тобой, – тем не менее настаивала она.

– Ты через месяц или два будешь рожать. Тебе нельзя рисковать жизнью княжеского сына или дочери.

– Скажи Завей, чтобы он меня потом привезти к тебе в Хазар земля.

Это было совсем неплохое предложение, особенно если там, в Заитильской земле, у него что-то получится.

– Молодец! – похвалил он жену. – Хорошо сказала. Завей даст воинов, и тебя привезут ко мне.

– Клянись! – Она вытащила у него из ножен кинжал.

– Клянусь! – Дарник поцеловал лезвие кинжала и вернул его в ножны.

Милида просияла счастливой улыбкой.

Попрощаться с князем приехал в Бирему и Агилив.

– Как мы будем здесь без тебя? – Тервигский вождь выглядел порядком расстроенным.

– Варагес никто не посмеет обидеть, ведь с вами останется моя жена.

– Я не об этом. Привыкли мы к тебе. Всё боялись, что юнцы с тобой уйдут, а уходят взрослые мужи. Как так? Может, хоть ты Сигиберда назад в городище вернешь?

– Да как же его вернешь? – как можно мягче отвечал Рыбья Кровь. – Хороший воин и воевода, а всю жизнь в Варагесе просидел. Четырех сыновей и двух внуков вам оставил. Ну не хочет он в своей постели умереть. Его выбор.

Агилив только вздыхал и при прощании выпросил для Варагеса охранное Рыбное знамя.

С сыновьями последние дни перед отъездом Дарник почти не разговаривал – слишком испереживался за них до этого и теперь мог думать только о том, как бы они поскорей разъехались по своим столицам и перестали, наконец, его мучить своей детской беззащитностью. «Почему им хотя бы не двенадцать лет?» – с досадой сожалел он.

Когда двум тысячам ромеев и девяти сотням дарникцев стало ясно, что сборы закончены и завтра уже сам поход, все три стана вдруг охватило сильное беспокойство и испуг. Ромеям было проще, их священник намеревался устроить молебен и всех стратиотов этим успокоить, другое дело дарникские идоло-солнце-огнепоклонники. Эти вдруг принялись настойчиво требовать и у князя, и у воевод больших жертвоприношений своим богам, и лучше, если это будут человеческие жертвы. Общее волнение усиливали своими гаданиями мануши. По сведениям Корнея, их семейство купило телегу с двумя лошадьми и, несмотря на княжеский запрет, собиралось ехать вслед за войском. Но что особенно разгневало Дарника, так это гадание Суниты по просьбе любопытных стратиотов на Леонидаса: Сунита предсказала мирарху скорую погибель. Разумеется, для истинных христиан такие гадания ничего якобы не значили, тем не менее вся ромейская мира пришла в сильное смущение от такого предсказания.

И на тридцатое или сороковое стенание ополченцев, обращенное к нему, Рыбья Кровь зло бросил:

– Хорошо, будут вам человеческие жертвы!

На возвышенном месте соорудили виселицу и под нее на деревянные чурбачки со связанными руками и петлей на шее поставили на высокие чурбачки Суниту и ее сестру, которая тоже промышляла гаданием. Худые сорокалетние страшилы с обезображенными щеками простояли на чурбачках не слишком долго: сначала сорвалась сестра, а потом и Сунита. Мужу и детям главной гадалки Дарник приказал дать десять дирхемов, погрузить на телегу и выпроводить за пределы Биремы с громким объявлением их вне закона.

Дарникцы расходились по своим палаткам в полном удовлетворении: если их боги и такой жертвы не примут, то вообще непонятно, чем их можно улестить.

На следующее утро, перед самым выходом в путь, княжеский казначей раздал ополченцам и бойникам по три дирхема задатка, а сотским и воеводам по десять дирхемов. Как князь и предполагал: одни запрятали монеты в свои кошели, а другие поделились с теми, кто пришел их провожать.

Затем трубы зазвучали вновь, и войско тронулось в путь, выстраиваясь в полутораверстный походный поезд.

Третья часть

1

Порядок движения был таков: в центре походного поезда ромеи, в голове и хвосте дарникцы. Это позволяло стратиотам чувствовать некое свое главенство, а Дарнику давало возможность, присматривая за «своими», видеть и что творится у союзников. Продвигались не очень спешно: 25–30 верст в день, вместо обычных сорока. Надо было как следует втянуться в этот бесконечный марш и дать возможность догнать себя тем, кто еще хотел присоединиться к их войску. Ну а главное, больше времени оставить на всевозможные боевые упражнения. Каждый день князь к своему головному отряду присоединял сотню из хвостовой части, дабы увеличение вечернего повозочного стана шло более-менее ровно. Ромеи же продолжали строить свои квадратные фоссаты, хорошо еще, что объединяя в них кавалерию с пехотой.

Через три дня на развилке дорог, ведущих из Новолипова в Гребень, их поджидала новолиповская дружина, приведенная туда заранее посланным княжеским гонцом. Вместо обещанных Зыряем двух сотен в ней оказалось полных три, причем должным образом оснащенных, с тридцатью большими повозками и десятью камнеметными колесницами. Зыряй предлагал свернуть здесь всему войску на дневной отдых на юг, к Новолипову, вместо этого Дарник приказал поворачивать на север, к Гребню. Борть довольно улыбался: ему ясно было, что задумал князь, Корней тоже догадывался, один только Леонидас недоумевал:

– Зачем нам делать такой крюк?

– Это все же как-никак мой город. Возьмем пополнение и пойдем дальше, – говорил Дарник.

– Пускай это пополнение само нас догоняет.

– Не уверен, что тогда оно будет в должном составе, – уклончиво пояснял князь.

Богатый, многолюдный Гребень, славящийся торговлей лошадьми, он присоединил к своим землям силой оружия. Вернее, не столько присоединил, сколько стал в нем гостевым князем, призванным защищать город от любых неприятелей и изредка вершить в нем свой княжий суд. Дабы сорвать с Гребня больше податей, Дарник обязался со своей дружиной туда никогда не входить, но получать постойную мзду, как если бы он с дружиной зимовал в самом городе.

Через два дня объединенное войско под Рыбным знаменем вышло к изрядно испуганному Гребню. Город располагался по обеим сторонам Малого Танаиса. Нижний ярус городской стены был из камня, верхний из толстых бревен и имел еще дощатую крышу, по которой гребенцы к приходу объединенного войска успели раскатать мокрые кожаные полости на случай зажигательных стрел, что Дарнику совсем не понравилось – брать город приступом он не собирался, да и разрушать его издали камнеметами радости было мало. Все трое ворот, выходящих на юг, были наглухо заперты. В бойницах стены виднелись многочисленные головы гребенцев.

– Как-то тебя не очень ласково встречает «твой» город, – заметил по этому поводу князю Леонидас.

– Он меня всегда так встречает, – в тон ему невозмутимо отвечал Дарник.

По его приказу объединенное войско растянулось вширь вдоль стены, в полутора от нее стрелищах, так, чтобы была видна его многочисленность и оснащенность. Одновременно Рыбья Кровь приказал возводить две большие пращницы, способные закидывать за раз по десять пудов камней на два с половиной стрелища, на случай если гребенцы надумают и дальше быть малосговорчивыми.

Отдав все нужные распоряжения, сам князь в сопровождении лишь одного знаменосца выехал вперед и, подойдя к воротам на сто шагов, спешился, присел на валявшуюся поблизости корягу, достал кинжал и принялся играть в мальчишеские «ножики»: то так, то этак подбрасывая и вонзая кинжал в землю.

Когда возводимые пращницы приняли вполне определенный и понятный вид, ворота чуть приоткрылись и из них наружу выскользнул гарнизонный гридь в шлеме, кольчуге и с клевцом за поясом, судя по виду десятский, а то и сотский. Он осторожно приблизился к князю, готовый остановиться по первому окрику.

Дарник продолжал самозабвенно метать кинжал.

– Здрав будь, князь Дарник! – приветствовал гребенец, остановившись в тридцати шагах от князя.

Рыбья Кровь и бровью не повел.

– Ты что, не знаешь, кто должен выходить и приветствовать князя? – вместо Дарника ответил Беляй.

– А что хочет князь, просил узнать наместник? – все более робея, проговорил посланник.

– Сейчас брошу! – пригрозил Беляй. Он переложил уздечку в левую руку, которой придерживал стоящее на земле княжеское знамя, и весьма выразительно достал из заспинного колчана внушительную сулицу.

Десятский понятливо кивнул и поспешил к воротам.

Ждать выхода отцов города пришлось недолго – они давно уже были в сборе, только опасались выходить, но князь не оставил им выбора.

Ворота снова приоткрылись, выпустив наместника Гостивита с помощником и писарем. Без доспехов, в нарядных дорогих кафтанах, они как бы подчеркивали свою мирность и покорность князю.

Дарник не стал затягивать свое безразличие, встал, спрятал кинжал, но навстречу не шагнул, ждал, когда городские мужи сами приблизятся. Затем, сделав приглашающий жест, он пошел впереди них к воеводам и Леонидасу, поджидавшим их у линии воинов.

– Здрав будь, князь, и вы, воеводы! – Гостевит чинно, с соблюдением своего достоинства поклонился высоким гостям. За ним помощник и писарь.

– И ты будь здрав со своими людьми, наместник! – вежливо, без всякой надменности кивнул переговорщикам князь.

– Почто, князь, с таким большим войском пожаловал?

– В поход иду. Разжиться бойниками и лошадьми у вас хочу. Подати год не платили, так забуду о них. Выбирайте что вам лучше: четыреста бойников и двести лошадей или триста бойников и триста лошадей. Да скажи им, что получат за поход по десять дирхемов на ратника и по двадцать дирхемов на сотского.

– Разве ты, князь, не знаешь, совсем людишек в Гребне не стало, мор две трети выкосил, – Гостевит осмотрительно подбирал слова.

– Если бы не знал, просил бы больше. Ну так решайте… И про повозки и припасы, конечно, не забудьте, – с некоторой даже ленцой в голосе произносил князь.

– Надо бы это дело с городскими старшинами обсудить.

– А чтобы вам быстрей решалось, прикажи выкатывать нам по бочке хмельного меда каждый час. Часы у вас есть или, может, тебе княжеские одолжить?

– Есть, есть! – усиленно закивал наместник и приготовился уже было уходить.

– И еще одно! – Голос Дарника заставил переговорщиков остановиться. – Два месяца назад Гребень нанес обиду моему воеводе Бортю, а значит, и мне, не пропустив его малую дружину переправиться на правый берег по мосту. Тоже можешь выбирать: или тебя с помощником сейчас прямо здесь на земле разложат и всыпят по тридцать плетей, или писарь принесет из города виру: двести дирхемов Бортю и четыреста дирхемов мне. А гребенцы со стены пусть посмотрят, что вы цените больше: городскую казну или свои спины.

Рыбья Кровь подал знак, и хазарская декархия из охранной ватаги с двух сторон окружила переговорщиков. Гостевит с помощником беспомощно смотрели друг на друга. Князь преспокойно ждал их решения.

– Сходи, принеси, – выдавил из себя наместник писарю. Тот почти вприпрыжку направился к городским воротам.

– И про бочку меда не забудь! – крикнул вслед ему Корней.

– Как, вообще, твоя жена и дети поживают?.. – участливо, как будто ничего не произошло, принялся расспрашивать Дарник гребенского наместника.

Вскоре писарь с двумя увесистыми мешочками серебра появился вновь, а из городских ворот и в самом деле два гридя выкатили бочку с хмельным медом. Гостевит с помощником были отпущены, а князь приказал всем располагаться на суточную стоянку – быстрее все подготовить у гребенцев все равно не получится.

Остаток дня Дарник просидел в одиночестве, сказав Янару, что у него сильно разболелась голова, – просто не было желания разгуливать по лагерю и выказывать всем свое бодрое настроение. Предстояло расставание с Туром и Бортем, что тоже не улучшало его общее самочувствие. Немного побросав игровые кости, что обычно успокаивало его, он попросил Афобия принести чистых пергаментов и чернил и спустя час набросал для княжичей еще десять правил управления, что называется, на каждый день:

«21. Важно, чтобы подчиненные уважали тебя, а не боялись.

22. Не обещай, если не уверен, что исполнишь обещание.

23. Не проявляй надменности, держи себя просто, но с достоинством.

24. Не устраивай часто больших пиров – этим своего молодечества не докажешь, а достоинство можешь уронить.

25. Не делай долгов – это заставит тебя заняться грабительством и отвернет от более достойной жизни. Становись богатым постепенно.

26. Не злословь о тех, кого нет рядом, и удерживай от этого других.

27. Суметь воспользоваться хорошим советом другого – умение не меньшее, чем давать хороший совет самому себе.

28. Старайся, чтобы в споре слова твои были мягки, а доказательства тверды. Старайся не досадить другому спорщику, а убедить его.

29. Правильно мыслить более ценно, чем много знать.

30. Нет ничего хуже нерешительности. Лучше худшее решение, чем колебание или бездействие. Ошибку простят, а твою неуверенность – никогда».

Написанным князь остался доволен: хоть какой-то дополнительный совет сыновьям. Конечно, вряд ли они будут этими записями как-то пользоваться, ну а вдруг?!

Не поленился и дважды переписал «Правила» на другие пергаменты.

Поднявшийся в лагере шум заставил князя выглянуть из шатра. Наличие оруженосца-ромея всем было хорошо, вот только мигом докладывать о том, что вокруг происходит, как Свирь, Афобий не мог. Пришлось посылать за Корнеем.

– Гребенцы слишком впрямую восприняли твои слова о бочках меда, третью уже выкатили, ну воинство и приложилось попробовать.

К княжескому шатру спешил с той же жалобой и Леонидас:

– Ваш мед слишком крепок для моих стратиотов. – Давать по малому черпаку, остальное все под крепкую охрану, – распорядился о бочках Рыбья Кровь.

Он вернулся было снова в шатер, но в покое его уже не оставили. Узнав, что княжичей в шатре нет, туда напросилась с важным докладом Евла. Важности ее слов было на медную монету, а вот достать из тельной сорочицы грудь и начать кормить свою дочь Ипатию – на целый золотой динар.

– Тебе что, для этого другого места не нашлось? – больше удивился, чем возмутился, князь.

– Ну а как еще я могу показать тебе свою грудь, – Евла и не думала оправдываться. – Ну и как, красивая у меня грудь?

– По одной трудно судить, показывай обе, – смехом предложил Дарник.

Продолжая кормить дочь, Евла развязала тесемочки и вывалила наружу вторую грудь, мол, как мой господин только пожелает.

Последний раз любовными утехами с Милидой князь занимался аж три месяца назад, поэтому сказать, что он остался полностью равнодушным к прелестям ромейки, было нельзя. Чтобы не проиграть в этом обмене колкостями, ему оставалось лишь нагло рассматривать ее грудь, в надежде, что она смутится и все спрячет. Вместо этого, покормив дочь, Евла переместила ее себе за спину, но грудь не прикрыла, а еще больше приоткрыла сорочицу, показывая сочно-белую шею и плечи, что особенно ярко выделялись на фоне простоватого, покрытого красной коркой лица ромейки. Дарника начало охватывать предательское возбуждение. Выручили голоса подходящих к шатру княжичей. В одно мгновение сорочица ромейки запахнулась, и даже верхняя завязочка завязалась.

Князь не удержался и принялся громко, до слез хохотать. Продолжал хохотать и когда вошли сыновьям, и когда выскользнула из шатра Евла, и когда в шатер испуганно заглянул один из телохранителей.

– Чем она тебя так насмешила? Что-то сказала? – изумленно спрашивали княжичи.

– Еще ка-ак ска-аза-ла! – Хохот Дарника переходил уже в икоту.

Едва он успокоился, как из Гребня пожаловали городские тиуны сообщить, что будут триста воинов и триста лошадей, и договариваться о повозках и припасах: чего именно желает княжеская светлость?

Княжеская светлость особо не привередничала: большая повозка и легкая двуколка на каждых двадцать воинов, с лопатами, кирками, пилами, рубанками и ножницами для стрижки овец, зерна, круп, колбас и сыра для всего гребенского отряда на две недели, полсотни запасных больших щитов, тридцать палаток, три шатра для сотских и десять пудов наконечников стрел.

– Воинов наверняка самых никудышных для меня отбираете? – не удержался напоследок от язвительности Дарник.

– Нет-нет, хороших воинов с доспехами и оружием! – испуганно заверили князя казначеи. – По жребию.

– А добровольцы есть?

– Есть, но мало, – признался самый смелый из тиунов.

Другого и трудно было ожидать.

На следующее утро центральные южные ворота раскрылись, и из них стало выезжать-выходить гребенское войско: сто конников, сто пятьдесят пешцев и полсотни возничих с коноводами. С ними пятнадцать тяжелых двухосных повозок и пятнадцать легких двуколок. На привязи за конниками и повозками следовала сотня запасных лошадей.

Гребенцы смотрели на весело встречавших их словен и ромеев не особо приветливо, многие еще помнили, какой урон пять лет нанесли им дарникцы. Тогда князь тоже не стал брать Гребень приступом. Просто приказал разобрать по бревнышку полсотни домов в окрестностях города, погрузил их на повозки и повез с собой на юг. Так как гребенская дружина ничуть по численности не уступала княжеской, то бросилась в погоню, намереваясь вернуть дома назад. Дарник на это и рассчитывал: выпряг из повозок лошадей и дал гребенцам захватить посреди степи свой груженный бревнами обоз. После чего преспокойно окружил победителей, которые не могли стронуться с места с захваченной добычей. Большой перевес в лучниках да десяток колесниц с камнеметами делали положение гребенцев безнадежным. Князь прекрасно это понимал и хотел лишь немного попугать бравых мстителей и после сдачи в плен забрать в качестве трофеев их мечи. Но кто-то из княжеских вожаков чего-то не понял, ринулся вперед, за ним последовали остальные дарникцы и устроили гребенцам самую настоящую резню.

Однако сейчас Дарнику было не до чужих настроений. Поручив прием пополнения Корнею, сам он прощался с Туром и Бортем, передавая им свой договор с ромеями насчет покупки сукна, войлока и пергамента.

– Ты при всем этом присутствовал и знаешь, как поступить, – пояснил князь наместнику, – если ромеи попытаются нарушить этот договор, а меня под рукой не окажется. Не волнуйся, меня уничтожить не так просто. Копию договора я себе тоже оставил. Это так, на всякий случай.

– «Как поступить» – это наказать ромеев мечом? – слегка ёрничал толстяк. – Мне с Туром захватывать всю Таврику или только половину.

– А это уж как решит Властитель Леса, – шутил, чтобы развеселить младшего сына, Рыбья Кровь.

Тур молчал, слезы постепенно накапливались в его глазах.

– Как надо, так и решит! – пришел на выручку младшему брату Смуга.

– Вот держи! – вручил Дарник Туру свиток с последними Десятью правилами.

Внимание княжичей сразу переключилось на пергамент.

– А мне? – потребовал Смуга.

– Будет и тебе, – пообещал князь. Чтобы еще больше отвлечь Тура от переживаний, Дарник отозвал его в сторону и рассказал о тайных знаках, которые тот должен всегда расставлять в своих посланиях отцу из Липова.

Наконец Борть, спросив у князя разрешения глазами, дал команду садиться в седла. Дарник крепко обнял сына, потом подхватил его и широким круговым движением буквально закинул на коня. Тур весело рассмеялся от такого полета и горделиво посмотрел на старшего брата: я уже князь-наместник, а ты еще только через два дня.

Сто конников в сопровождении пяти полностью крытых двуколок, лишь в одной из которых находился камнемет, направились к воротам Гребня. Среди этой сотни половина была от прежней липовской дружины (две сотни бортичей перешли к князю), другую половину составляли смоличи, гребцы с биремы, петунцы и даже четверо тервигов – те, кто пожелал увидеть лесную столицу Гребенско-Липовского княжества.

Само объединенное войско отходить от стен Гребня не спешило. Тронулись в путь, лишь когда с левого берега Малого Танаиса тайком вплавь перебрался один из телохранителей Бортя и сообщил, что туричи (теперь их полагалось звать только так) благополучно и даже с приветствиями молодому князю пересекли Гребень и хорошим маршем идут по липовской дороге.

– Когда войдете в Липовскую землю, пусть Борть пошлет мне еще одного гонца, с запиской от княжича Тура, – распорядился Дарник, отправляя телохранителя в обратный путь.

2

Через два дня на развилке дорог, ведущих в Новолипов и с востока на запад, состоялось прощание со старшим княжичем с теми же самыми атрибутами, что и с Туром: пергаментным свитком с последними Правилами, наказом о тайных знаках в записках и шутками насчет разгрома ромейской Таврики. Ритуал прощания чуть не испортил Корней, заметив, что Заитильский край есть тоже Степь и разве Смуге не интересно увидеть новую землю, которая вскоре тоже присоединится к его владениям?

Даже Дарник оторопел от такого предложения, княжич вместе с Зыряем тоже молчали, вопросительно взирая на князя. Один Свирь, казалось, был занят рассматриванием своих только что полученных нашивок сотского.

– У Смуги сейчас более важная задача, – вышел из положения Рыбья Кровь. – Наше войско – это только первый удар, княжичу надо в Новолипове подготовить второй завершающий наше завоевание удар.

– Так на Таврику готовиться или за Итиль? – рассудительно по-взрослому уточнил Смуга.

– Слова о походе на Таврику – это прикрытие, восточный поход тайный и более главный, – столь же серьезно растолковал князь.

– А меня как Тура забросить, – попросил напоследок княжич.

– А запросто, – сказал Дарник и новым круговым движением забросил сына в седло.

И, отъезжая с полусотней бойников в сторону южной столицы, Смуга усиленно размышлял о поставленной отцом задаче. А Дарник про себя вздыхал: какой же сын еще ребенок!

Свирь специально отстал от колонны новолиповцев, чтобы выразить князю свое возмущение:

– Ну какая Таврика, какой Заитильский край?! Зачем мальчишке глупыми сказками голову дуришь?

– Потому что подготовка к скорой войне быстрее всего поставит Новолипов на ноги, – чуть смущенно объяснил Дарник.

– Тебе, кажется, преждевременно разряд сотского присвоили. Сразу князя учить взялся. Быстро ускакал отсюда! – Корней должным образом отчитал Свиря.

Позже хорунжий уже сам извинялся перед князем:

– Ну что я такого особого сказал?! Думал, Смуга скажет: пускай тятя там сперва все завоюет, а я потом возьму все под свое крыло. Ты же сам его учил, что он всегда должен уметь отвечать на самые неожиданные вопросы.

– Ладно уж, умник. Быстро ускакал отсюда!

И Корней с довольным смехом, что князь не сердится, мгновенно умчался прочь.

На перекрестке к объединенному войску присоединились поджидавшие князя полторы сотни новых ополченцев. Но они только восполнили тех, кто ушел с Туром и Смугой. Порасспросив новичков, кто они и что умеют, Дарник с досадой понял, что и без того невысокое качество дарникского воинства ухудшилось еще больше. Раньше он всегда старался придерживаться правила: к двум третям опытных бойников добавлять лишь треть необстрелянных ополченцев. Сейчас все было прямо наоборот: на четверть бойников приходилось аж три четверти ополченцев.

Вскоре случилась и настоящая неприятность. Не успели сделать от перекрестка один дневной переход, как наутро воевода гребенцев доложил об исчезновении аж: пятнадцати своих воинов. Горячий Корней рвался устроить за ними погоню и показательно повесить беглецов перед всем войском.

– Хочешь – посылай, – Дарник особо не возражал, но потребовал, чтобы погоня сама вернулась не позже чем через день.

Через день она и вернулась, никого, разумеется, не настигнув.

И тогда князь собрал всех триста гребенцев для отдельного разговора.

– Я понимаю, что большинство из вас находится здесь не по своей воле, – сильным, но вовсе не грозным голосом обратился к нерадивым воинам Рыбья Кровь. – Я понимаю, что многие из вас до сих пор скорбят и не могут прийти в себя от утраты родичей во время мора. Я даже понимаю, что никто из вас не любит меня и считает виновником многих бед Гребня. Все это так и по-другому быть не может. Я когда-то насчитал сто пятьдесят врагов, которые объявили мне кровную месть, потом, правда, сбился со счета и дальше уже не считал. Так вот, добрая половина из этих врагов превратилась потом в моих верных соратников. Я даже толком не знаю, почему это произошло. Но уверен, что в конце похода это случится и с вами. У вас просто не будет другого выхода, как полюбить меня и стать моими надежными воинами. Конечно, найдутся и такие, которые из своей гордыни всегда будут говорить, какой я злодей и князь-выскочка. Порасспросите моих ветеранов, наверняка и среди них найдете таких.

Князь слегка перевел дух.

– Вы, наверно, уже знаете о цели нашего похода: раз и навсегда прекратить нашествия степняков из-за Итиля. А ведь Гребень тоже всегда на пути их нашествий. Стало быть, вы раз и навсегда и его закроете от этих нашествий. Какое мне дело до этих великих дел – может себя спросить каждый из вас. И будет прав, если у него сердце величиной с орех, а мужество величиной с горошину. Но я призываю вас подумать о том смехе и презрении, которые ждут ваших беглецов через год, когда в Гребне и во всей Словении узнают о победе нашего войска. Как они сами от стыда за собственную глупость начнут кусать свои локти. Каждый человек рождается на свет, чтобы стать великаном, а не карликом. Со мной вы станете такими великанами, без меня останетесь ничтожными, обреченными всегда завидовать великанам карликами.

– А если никто из нас не вернется живым из Заитильских степей? – послышалось из глубины гребенских рядов.

Князь рассмеялся:

– Посмотрите на меня, я разве похож на того, кто хочет погибнуть?

– Ты же собираешься там жить и шерсть у кутигуров покупать? – раздалась еще одна недоверчивая реплика. – Значит, и нам там навсегда остаться.

– Могу напомнить, сколько у меня было столиц: Липов, Ракитник, Гребень, Новолипов, Бирема. Ни в одной из них я не задерживался больше года. Так зачем думать, что в Заитильских степях я останусь на всю жизнь?

Гребенцы молчали, переваривая в своих головах услышанное.

– В общем, совсем маленьких дитятей среди вас нет, думайте и мотайте на ус, – с этими словами Дарник сел в седло и, выражая спиной к карликам полное презрение, удалился.

То ли его златоустство, то ли еще что было тому виной, только больше беглецов из гребенских сотен не случалось.

Между тем пополнение дарникского войска продолжалось. По одной-двум ватагам к ним присоединялись степняки: хищные тарначи и мирные орочи, а при переправе Малого Танаиса в его нижнем течении под знамена князя встали две сотни единокровных словен-бродников. Эти были уже настоящими разбойниками, идущими на войну за легкой поживой, их зачислять в опытные бойники можно было не глядя.

Притирка дарникцев с ромеями тем временем шла полным ходом. Два лагеря по-прежнему выставлялись обособленно, но никто не мешал гостеванию союзников друг у друга. Не избежали этой участи и князь с мирархом. Не только в лагерях, но и на марше они частенько держались друг возле друга, ведя разговоры не только о военных, но и о других делах.

Больше всего Леонидаса удивляло, как безразлично относится Рыбья Кровь к своему «Жизнеописанию».

– Неужели ты не понимаешь, что стал знаменит не только в Константинополе и Херсонесе, но и в дальних западных и восточных землях? Все книги такого рода, как правило, тут же переводятся на арабский язык в Дамаске и на латинский в Риме.

– А про хазарский язык почему забыл? – подначивал ромея Дарник.

– Иудейские визири не заинтересованы развивать хазарскую письменность, а сами иудеи поголовно владеют и ромейским, и арабским, и словенским языками. Кстати, Самуил повез себе в каганат аж двадцать копий твоего «Жизнеописания». Не удивлюсь, если в Калаче тебя встретят толпы твоих новых поклонников.

– Ну и зря.

– Объясни почему?

– Когда устно о ком-то рассказывают, это всегда намного лучше. Каждый может домыслить все, что ему захочется. А когда то же самое выложено на пергаменте, домысливать уже нечего, и все становится унылой неправдой. Как вообще любого человека можно подвести под какое-то одно слово. Ведь, что бы ты ни делал, ты всегда успеваешь подумать о двадцати других вещах, прикинуть и то, и это. А на пергаменте будет намертво сказано, что ты сделал это из-за чего-то одного. Даже странно, что ты, умный ромей, веришь всему тому, что отец Паисий написал про осаду Дикеи.

– А что там сказано неверно? – с интересом спрашивал Леонидас.

– Например, что я деликатно относился с стратигессе Лидии из-за того, что почитал ее высокое положение и она была мне выгоднее нетронутой, чем тронутой.

– Ну и?.. – Мирарх так увлекся, что потянул уздечку не с той стороны и невольно отъехал от князя на пару шагов.

– А то, что в этот момент у меня была в наложницах хазарка Адаш, которой ваша мраморная стратигесса в подметки не годилась.

– Разве у вас, идолопоклонников, многоженство не в обычае? Значит, не только в этом причина, – Леонидасу хотелось показать свою проницательность. – И почему мраморная? Выглядела слишком неприступной?

С кем, как не с мирархом, было поговорить на войне о женщинах, не со своими же подчиненными, в конце концов? И Рыбья Кровь с удовольствием расписывал свои отношения с достопочтимой стратигессой, правда, каждый раз убедившись сперва, что поблизости нет словен, понимающих по-ромейски. В ответ получал не менее подробный отчет Леонидаса о его любовных похождениях. Что лучше этого могло скрепить настоящее мужское доверие? Оба были молоды, предприимчивы, хороши собой и полны интереса к жизни.

Видя веселые беседы князя с мирархом, воеводы с архонтами тоже повели себя подобным образом: ромеи рассказывали словенам о премудростях своего воинского устава, а воеводы архонтам – об особенностях полевого сражения с повозками и камнеметами. Стратиотским конникам по душе пришлись пращи-ложки, многие изготовили себе эту игрушку и развлекали себя прямо на марше стрельбой камнями по воронам и галкам. А дарникцам – султаны из конского волоса на шлемах ромейской кавалерии. Князь против такого новшества не возражал, тем более что такой хвост считался хорошей защитой шеи от рубящего удара. Пробить в шлеме маленькое отверстие и пропустить в него пучок конских волос ничего не стоило. И скоро дарникских конников издали уже ничем нельзя было отличить от ромейских. И так же, как у стратиотов, цвет султанов у каждой сотни был свой собственный.

Узнав, что Дарника больше всего беспокоит необстреленность словенских ополченцев, мирарх тоже порядком встревожился: как же тогда быть?

– Надо им дать почувствовать вкус крови, – мрачно изрек на это князь.

– Как это?!

– Перед переправой на левый берег нападем на какое-нибудь хазарское селище.

– Ты, наверно, смеешься? – изумился Леонидас, успевший за время знакомства привыкнуть к княжеским шуткам, произносимым с самым серьезным видом. – Так тебе хазары и позволят!?

– А если сделать так, что хазарское селище будет само виновато?!

– Нет, ты точно сошел с ума! – Мирарх верил и не верил князю. – Да уже одно то, что твои ополченцы переправятся через огромную реку, когда пути назад не будет, сделает их всех бесстрашными воинами. Ты же сам говорил – кутигуры пленников не берут.

– Ты, наверно, прав, – смиренно соглашался Рыбья Кровь, заставляя союзника сокрушенно качать головой: ох уж эти варвары!

Помимо больших войсковых забот, появилась теперь у князя и забота маленькая – Евлалия. Почувствовав некоторую слабину Дарника, она отныне едва ли не каждый день, подождав, когда он окажется один, являлась к нему в шатер. После нескольких пустых фраз о делах неизменно следовало:

– Хочу немного тебя посмешить. – И руки великовозрастной шалуньи начинали распускать завязочку тельной сорочицы, дабы порадовать князя видом своей груди. В таких случаях Дарник всегда сожалел, что взял к себе в оруженосцы Афолия, – любой словенский услуживец давно бы сообразил, как воспрепятствовать этому безобразию, Афобий же ни за что не решался вторгаться в шатер во время присутствии у князя представительницы женского пола. Хорошо, что всегда находился кто-то, кто возле шатра спрашивал у охранников-телохранителей: – Князь сильно занят или нет?

– Входи! – кричал тогда ему из шатра Дарник и действительно смеялся, глядя как Евла прячет свое молочное достояние.

Как бы он потом не хмурился и не досадовал, но эта забава ему весьма нравилась. Порой даже думал, а не сойтись ли с Евлой в самом деле, выговорив у нее обязательное условие не слишком показывать их связь на людях, однако понимал, что сделать это никак не получится, – бойко разговаривающая по-словенски ромейка не даст себя загнать ни в какие рамки, а наличие крошечной дочурки всегда надежно защитит ее от любого княжеского наказания.

Попытки Евлы «обесчестить» князя, разумеется, не остались незамеченными его ближним окружением, а потом и всем словенским полком. Если в глаза Дарнику никто не решался об этом говорить, то за глаза над «великим и непобедимым» потешались кто как мог. Самой же Евле все доставалось полной мерой. Когда шутки бывали особенно злыми и оскорбительными, она не выдерживала и бросала в ответ:

– Стану княжеской наложницей, я это вам хорошо припомню!

Корней докладывал Дарнику обо всем этом и снова и снова настаивал:

– С этим надо что-то делать!

– Ничего делать не надо, – отмахивался от хорунжего князь. – Пускай посмеются. Главное, чтобы в лицо мне не хихикали.

Сказал – и сглазил. В тот же вечер один из бойников-ветеранов, широко ухмыляясь, спросил у идущего мимо Дарника:

– Князь, а не пора ли нам уже твою собачью свадьбу справлять?

Дарник остановился и пристально посмотрел на весельчака.

– Да я просто так, пошутить хотел, забудь, не сердись! – спохватившись, заканючил бойник.

– Два дня, – бросил Рыбья Кровь телохранителям-янарцам и двинулся дальше.

«Два дня» означало, что бойник со своим напарником, оба в голом виде, в одних сапогах (ноги должны быть целы), будет два дня идти на привязи за обозной повозкой, таща на спине узел со своей одеждой и доспехами. Таким было дарникское наказание за драки, мелкое воровство, сон в дозоре, ну и конечно, за недостаточное уважение к княжескому званию.

Эти наказания понравились и ромейским архонтам – скоро уже и голые стратиоты (без напарников, разумеется) плелись за своими повозками, вызывая смех сотоварищей, – все же это было и лучше и легче, чем наказание плетьми.

Хазарский Калач между тем был все ближе и ближе. Высланные вперед дозорные доложили, что видели у причала среди хазарских судов аж три ромейские биремы, а рядом с городской стеной большое скопление хазарских войлочных юрт. Но Дарник не стал направляться прямо к хазарскому городу – направил походный поезд к северу, к своему Турусу, располагавшемуся, как и Калач, на левом берегу Танаиса, только в тридцати верстах выше по течению. Но не смог отказать себе в удовольствии прокатиться вместе с Леонидасом и небольшой охраной посмотреть с правого берега на хазарский город. С высокой, холмистой правобережной гряды на Калач со всеми его садами и красными черепичными крышами открывался хороший вид.

– Калач должен быть благодарен тебе, мирарх, – любуясь городом, сказал князь своему спутнику. – Я дал зарок, что если твое войско не придет, сжечь его. Один раз сжег его всего наполовину, теперь бы сжег полностью. Причем прямо с этого места.

Действительно, за счет высоты холма, на котором они стояли, три стрелища до городских кварталов были вполне доступны для больших Пращниц.

– В твоем «Жизнеописании» сказано, что твое войско прошло мимо Калача, никого не трогая, – усомнился в его признании мирарх.

– Так это был уже второй поход. В первый мы хорошо его потрепали и захватили Турус.

Еще день пути – и на правом берегу реки они вышли к сторожевой веже, близнецу Смоли, охраняющей паромную переправу через Танаис, затем увидели и сам Турус во всей его неказистой красе: чахлые деревья, полсотни деревянных домов, обнесенных валом и одноярусной деревянной стеной. Выдающимися здесь были лишь три трехъярусные вышки в середине городища, камнеметы которых могли разворачиваться в любую сторону, бухта, вдававшаяся прямо в городище, да паром через Танаис на лебедках, способный перевозить по две груженых повозки за раз.

Немедленно по прибытии объединенного войска началась его переправа на левый берег: лошадей переправляли вплавь, воинов – на лодках, повозки – на пароме. Все удовольствие заняло половину дня. Чтобы не заходить в само городище, Дарник приказал себя везти на лодке ниже по течению, туда, где в чистом поле собиралось само войско; сославшись на занятость, не принимал и турусцев, поручив Корнею выслушивать отчет о делах городища.

Главное, что интересовало князя: есть ли пополнение с верховьев Танаиса? Голубиная почта не подвела – на лодиях и плотах приплыло больше двухсот человек и, по слухам, плыли еще. Таким образом, обязательство перед ромеями и хазарами почти полностью исполнилось: в словенском строю находилось уже восемнадцать сотен воинов.

С одной из липовских ватаг прибыло послание от Тура. Сын кратко описывал, как его замечательно встретили в Липове. Малозаметная точка у четвертого слова свидетельствовала, что это так и есть. Ну что ж, хоть за младшего княжича теперь не приходилось волноваться.

На следующий день в Турус с большой свитой прибыл Самуил. У него тоже все было готово: полторы тысячи копий находились в Калаче, еще полтысячи должны были присоединиться в городе Ирбене на берегу Итиля. На переговорах с князем визиря сопровождал высокий худой хазарин с лицом опытного воина.

– Это тархан Амырчак, он поведет наше войско, – представил его князю Самуил. Увы, по-ромейски и пословенски тархан знал лишь несколько слов. Конечно, Дарник с Корнеем могли объясняться и на хазарском языке, но тогда вне разговора оказались бы Леонидас с Макариосом, поэтому все говорили на ромейском.

Рыбья Кровь ошарашил союзников требованием после присоединения хазар две недели потратить на дополнительную подготовку всего войска.

– Уже середина лета, – возмутился Самуил. – Ты что, зимой воевать с кутигурами собрался?

– По-моему, ромеи со словенами уже научились взаимодействовать, – поддержал визиря Леонидас.

О самих кутигурах сведения были разноречивыми. Возле реки видели только их редкие разъезды. Углубляться же далеко в степь хазарские лазутчики не рисковали, предпочитали плавать на лодках по реке и изучать следы, оставленные кутигурской конницей вдоль берега. Купцы с низовьев Итиля сообщали, что основная орда кутигур ушла на восток.

– Пока вы найдете ее в степи, как раз и научитесь взаимодействовать, – продолжал настаивать Самуил.

В конце концов, договорились не делать крюк к Калачу, а прямо идти к Ирбеню и уже там встречаться со всем хазарским войском.

Затем Самуил устроил настоящий смотр объединенному войску – оно и понятно: кто платит, тот должен видеть свой товар. На словах визирь остался довольным тем, что увидел. Особенно удивило его наличие в походном войске мамок, долго расспрашивал, каково их участие и как им удается выживать среди такого скопища молодых парней. Не оставил без внимания и мелькнувшую в окружении князя Евлу – кто-то уже успел донести Самуилу и об этом.

– Ты прав, князь, не каждая наложница годится для твоего ложа, – похвалил Самуил разборчивость Дарника по-словенски, дабы это было недоступно ушам мирарха с комитом. – Если хочешь, я могу предоставить тебе ту, которая достойна опочивальни самого хазарского кагана.

Дарник был заинтригован:

– Прямо здесь и сейчас?

Визирь сделал знак, и один из его помощников бросился выполнять поручение. Не успели военачальники выпить по второму кубку вина, как в княжеский шатер привели женщину с накинутым на голову шелковым покрывалом.

Повелительным жестом Самуил отослал из шатра всех лишних, остались только Дарник с Корнеем, Леонидас с Макариосом и сам визирь с молчаливым Амырчаком.

– Открой свое лицо, красавица! – приказал Самуил по-ромейски.

Красавица сняла с головы покрывало. Нежное детское лицо с огромными черными глазами и красивыми чувственными губами, казалось, никогда не обжигало солнце и не огрублял ветер. Уже только смотреть на него было наградой. От лица взгляд сам собой скользил вниз и в просторной одежде угадывал и стройность, и изящество, и желанную округлость. Все это дышало таким сладострастием, что захватывало дух.

– Эсфирь говорит и по-ромейски, и по-словенски, умеет также писать и читать по-ромейски, – продолжал нахваливать визирь.

От имени девушки Дарник вздрогнул, оно что-то ему напоминало. И, напрягши память, он вспомнил. Так называлась одна из книг Ветхого Завета. Как иудеи привели свою девушку к какому-то царю в наложницы и сказали ей скрывать, к какому роду-племени она принадлежит. Что там было дальше, князь сейчас помнил плохо, но этот начальный посыл отложился в его голове накрепко.

– Ну так как, князь, годится она для твоего ложа? – Довольный произведенным впечатлением Самуил нисколько не сомневался в успехе своего сватовства.

– Увы, такая красавица заставляет мужчин думать, что они вряд ли оправдают ее ожидания, – с сожалением вздохнул Дарник. – Мне бы что попроще.

– Да ты что?!.. – Корней был само возмущение от такого княжеского отказа.

– Мой главный помощник моложе и смелей меня, – перевел внимание Самуила и Леонидаса на хорунжего князь. – В случае моей смерти именно ему возглавлять мое войско. Если ты не сочтешь для себя за бесчестье, пусть Эсфирь взойдет в его шатер.

Самуил был явно разочарован таким ответом князя, но и впрямую отказать тоже не решался. Затруднение разрешила сама Эсфирь. Подойдя к Корнею, она протянула ему маленький пестрый платочек.

– Вот и выбрала, – под общий смех произнес Леонидас.

По знаку Самуила девушка накинула на себя покрывало и вышла из шатра, стрельнув напоследок на хорунжего взглядом.

– Ну а?.. – Корней сделал вопросительное движение, не зная, то ли ему следовать за наложницей, то ли оставаться на месте.

– Ее отведут в твой шатер, – успокоил его Самуил, позвал своего охранника и на иудейском языке отдал ему распоряжение.

Их пиршество продолжилось дальше.

– Что ты такое им сказал! – час спустя разорялся хорунжий, когда гости покинули княжеский шатер. – Ну какой из меня военачальник?! Кто меня слушаться будет? И не умею я со всем этим справляться, как ты!

– Не будешь, не будешь, хватит кликушествовать! – успокаивал его Рыбья Кровь. – Мне уже и пошутить нельзя?

– Ну и шуточки у тебя! – не утихал Корней. – А с этой мне что делать? В твой шатер переправить или как?

– Ты что, отказываешься от нее? Самуил тебе этого никогда не простит, – посмеивался князь.

– Так ты в самом деле: ее – мне?! А гриди что скажут? А сам что будешь?..

– Как всегда, мучиться буду. Если, конечно, ты в Ирбене не расстараешься и не найдешь мне тоже наложницу, только такую, чтобы не слишком о ней думать.

– Все равно я ничего не понимаю в твоих взбрыкиваниях, – твердил свое Корней.

3

– Ну что, ноги волосатые или бородавки по всей груди? – Такими словами наутро встречал князь входящего к нему в шатер хорунжего. Вид у того был неважный: глаза сонные, губы припухлые, движения неустойчивые, разум запаздывающий.

Лицо Корнея расплылось в блаженной улыбке:

– Я завидую сам себе. Уже из-за одного этого стоило идти в твой дурацкий поход.

– Ты хоть в седле держаться сумеешь? Через час выступаем.

Мимика на лице хорунжего означала: не уверен, что удержусь, но буду стараться.

Больше в этот день Корней к князю не являлся. Проезжая вдоль поезда, Дарник каждый раз видел хорунжего, трусящего на коне возле закрытой двуколки и не видящего ничего вокруг, кроме этой повозки, в которой находилась его драгоценная зазноба.

– Я не очень понял, кто у них главнее: тархан или визирь? – пожаловался Леонидас, когда им случилось пересечься с князем на марше. – Самуил вел себя так, будто Амырчак его оруженосец.

Визирь с тарханом уехали в Калач еще в ночь, чтобы хазарское войско поспело к Ирбеню не позже дарникского.

– Я думаю, на поле боя они поменяются местами: тархан будет посылать воинов на смерть, а визирь сидеть в обозе и считать свои дирхемы, – предположил Дарник.

– Зря мы согласились идти на Ирбень, – посетовал мирарх. – Надо было все-таки нам сначала в Калач, а потом вместе с хазарами к Итилю. Неизвестно что за войско нам дадут.

Дарник был вполне согласен с мирархом. Начинать знакомиться с хазарами уже за Итилем было конечно нелепо. Впрочем, какая разница, если кутигуры изменили свои намерения и подались в другие края?

Видимо, похоже размышлял и Амырчак, потому что два войска встретились все же не в Ирбене, а на день раньше в открытой степи и полтора дня следовали бок о бок, приглядываясь и оценивая друг друга.

Главное отличие бросилось в глаза еще издали: как истинные степняки хазары гнали с собой большое количество мелкого скота: овец, коз и ослов, под охраной полусотни собак. Чтобы эта живность не замедляла движения, время от времени легкие конники подхватывали овец и коз себе на седло и рысью отвозили их на пару верст вперед; когда же войско нагоняло эти свои живые мясные припасы, новым броском их перемещали дальше.

И Дарника, и Леонидаса порядком удивило большое количество хазар-пешцев, они всегда полагали, что у хазар сплошь одни конники. Точно так же, как у словен, длинные овальные щиты пешцев везли на повозках, сами же пешцы ходко шли налегке в своих мягких остроконечных полусапожках. Была у хазар и своя тяжелая кавалерия, укрытая с головы до ног чешуйчатыми доспехами из сдвоенных кусочков бычьих кож.

Встреча с хазарами произошла прямо на марше, при этом никто даже с коней сходить не стал, так и продолжали движение: воины шли параллельными колоннами, а две предводительские свиты поехали рядом, стремя у стремени.

Самуила с Амырчаком уже не было, его место занял другой помощник-толмач, носитель сверкающих военных доспехов и обладатель черных, сверхпроницательных глаз.

– Меня зовут Буним, – первым делом представился он по-словенски и по-ромейски главным архонтам. – Тархан решил, что совместный поход до Ирбеня будет полезен и вам и нам.

Дарник глянул на мирарха, мол, говори ты.

– Мы с князем сами жалели, что не предложили это вам, – дипломатично заметил Леонидас.

Так у них и пошло: говорили в основном ромей и Буним. Князь с тарханом только понятливо переглядывались: давайте, ребята, обсуждайте, решать главное все равно не вам.

После нескольких малозначительных расспросов мирарх осторожно спросил, не покажет ли тархан, как можно управлять такой беспорядочной толпой. Буним перевел его слова Амырчаку. Тот сразу оживился и спросил, что именно князь с мирархом хотят увидеть: остановку на привал или отражение появившегося врага?

– Конечно, второе, – попросил Леонидас.

Тархан, не оборачиваясь, сделал явно хорошо понятный его подчиненным знак правой рукой. К нему немедленно подлетели два сотских из сопровождающей свиты. Три коротких слова, и сотские бросились через хазарскую колонну, туда, где имелось свободное, ничем не ограниченное пространство.

Глянув на князя, Амырчак сделал приглашающий жест, и обе предводительских кавалькады потрусили за сотскими на это свободное пространство. Едва они остановились, как зазвучала труба, и из хаотично двигающейся толпы отделились две сотни всадников. Развернувшись в три линии, они замерли, дожидаясь новой команды. Вновь раздался звук трубы, и волна за волной три линии понеслись в сторону от походной колонны, выдерживая ровный зазор между собой саженей в десять – двенадцать. Но не только это. Видно было, что и в линиях образовались свои зазоры, каждых три всадника скакали чуть отдельно от остальных. Пронзительно запищали свистки десятских. Вся линия остановилась как вкопанная. В каждой троице два крайних всадника спрыгнули на землю, передав уздечку своего коня тому, кто был посередине, а тот, быстро развернувшись, вместе с их конями поскакал назад.

Вторая линия поступила точно так же, и третья тоже. Через несколько минут впереди стояли полторы сотни спешенных хазар. В каждой паре у одного воина был большой овальный щит, который он держал боком, чтобы закрывать и себя, и напарника. А у напарника в руках был дальнобойный лук, из которого он готов был начать прицельную стрельбу на полтора стрелища.

Дарник с Леонидасом с изумлением посмотрели друг на друга – такой слаженной выучки не было ни у ромеев, ни у словен. Вот тебе и дикие степняки! Оба, разумеется, отметили и сохранность отведенных в тыл лошадей, и оставленные в линиях пешцев проходы, по которым может мчаться в атаку тяжелая кавалерия, и знающих каждый свой маневр рядовых воинов.

Хотелось чем-то особенным отметить этот замечательный показ, и Дарник широким жестом сбросил с себя расшитый золотой княжеский плащ, привезенный для него из Новолипова Зыряем, и протянул его Амырчаку. Мрачное лицо тархана осветилось непривычной улыбкой. Воины и из свит, и те, кто видел все из колонны, разразились восторженными криками гордости за своего тархана.

Правда, оставалось неясным, все ли полторы-две тысячи хазар способны на такое, но Дарник старался на этом не заострять внимание. Главное, что за хазарский полк объединенного войска можно было более-менее не беспокоиться.

Иначе смотрели теперь на хазар и воеводы с архонтами. Уже различали в их общей толпе дружные тройки всадников и пешцев, готовых выполнять любую команду своим утроенным усилием и порывом.

– Это совсем недавно у нас так повелось, с тех пор как у тысячских и сотских появились свои помощники, – сообщил военачальникам Буним.

Рыбья Кровь пропустил его слова мимо ушей и разобрался в них, только когда поздно вечером перед отходом ко сну ему не подсказал что тут к чему Корней:

– Этот толмач намекает, что без их иудейского ученого руководства сами хазары на такое вряд ли способны.

– Ну если это их придумка, то и молодцы, – одобрил князь. – Ты вот лучше расскажи, что тебе Эсфирь говорит насчет меня и вообще насчет всего?

– Да баба как баба, дело ей до нашего геройского надувания щек?! Про тебя она, конечно, спрашивала. Беспокоилась, что у тебя, наверно, с женщинами в постели плохо получается, – и, хохоча от своей замечательной шутки, хорунжий кинулся вон из шатра, пока князь в него чем-либо не запустил.

Ирбень встречал тройное войско испуганно и угодливо. Десятитысячный торговый город сильно опасался разнузданности одичавших от дальней дороги воинов. Опасения горожан были не беспочвенны. Дирхемы, выданные перед походом дарникцам и ромеям, жгли им руки и требовали доброй гулянки. Лучшим выходом было побыстрей всех их переправить на левый берег могучей реки, но, несмотря на все старания поджидавшего войско в Ирбени Самуила, сделать это быстро никак не получалось: не приплыли все необходимые для переправы суда, не подошла еще полутысяча хазарского войска, да и пополнить дорожные и воинские припасы тоже было необходимо.

Чтобы избежать большого воинского разгула, Рыбья Кровь с одобрения Леонидаса и Амырчака все три дня, что войско находилось под Ирбенью, до предела наполнил боевыми учениями и состязаниями, требовалось не только приучить инородцев хоть как-то понимать княжеские команды, но и выявить самых метких стрелков и метателей сулиц, наиболее умелых поединщиков и стойких бойцов для пехотных наступательных «стен». Князь по-своему сдержал свое обещание мирарху насчет «запаха крови» – трижды на ристалище перед глазами пяти тысяч воинов сходились стенка на стенку по двести воинов, вооруженных вместо мечей одинакового размера палками. Шлемы, щиты и доспехи защищали от палок лишь отчасти. Помимо ушибов, случались выбитые зубы, сломанные руки и ребра, сильные головные контузии. Двое ромеев и трое хазар в этих боях были даже убиты. Зато зрители неистовствовали, глядя на эти почти настоящие сражения: горели глаза, из глоток вырывался рев, руки сами приходили в движение и только строгая стража не позволяла многим из них самим выскочить на ристалище.

Понятно, что после таких многочасовых занятий до ирбенских трактиров и гостевых домов с веселыми девками добиралась уже не буйная толпа, а вымотанные поденщики, собравшие в кулак остатки своих сил, чтобы чуток развеяться в другой обстановке.

Больше всего о продлении подготовки просил Ратай. Еще у Гребня он придумал новое «убойное» оружие: соединять железные «яблоки» и «репы» камнеметов попарно прочной проволокой, железной цепочкой или веревкой из конского волоса. И всю дорогу продолжал опытным путем выявлять лучшее сочетание размеров снарядов и материала для их сцепления. Некоторые из этих испытаний на вечерних стоянках действительно поражали: выпущенные из улучшенных липовских камнеметов сцепленные «яблоки» легко перерубали с пятидесяти шагов дерево толщиной с детскую шею. А ведь были еще и Пращницы с двухпудовыми камнями, которых тоже можно были соединить железной цепью! Вот и бегал чудо-оружейник по всем ирбенским кузням, заказывая там нужное себе железо.

Не простаивали и войсковые плотники, спешно закупая у ирбенцев доски и бруски и превращая их в повозочные щиты и запасные колеса.

Помимо продовольствия войсковым тиунам приходилось закупать и оружие, мечи были слишком дороги, но клевцы, секиры и железные палицы – в самый раз. Самуил недовольно бурчал, но все же выдавал необходимые им суммы, трагическим голосом сообщая князю, что окончательная расплата уменьшилась на столько-то и на столько-то.

Пример дарникских мамок оказался заразительным. За три дня в Ирбени хазарскими сотскими и ромейскими илархами были раскуплены все продаваемые молодые и не слишком молодые рабыни, а также все веселые девки из гостевых домов. И дирхемы на это тоже были взяты из хазарской казны, что доводило уважаемого визиря вообще до полного отчаяния.

Видя такое дело, Дарник о рабыне-наложнице для себя Корнею уже и не напоминал. Впрочем, хорунжий, как показалось князю, не забыл об этом и сам. Перехватил как-то с утра Дарника на ристалище и, довольно ухмыляясь, сообщил:

– Твоя зазноба уже ждет тебя в твоем шатре.

– Убью – если пошутил, – пригрозил Дарник и, чуть освободившись, направился к своему походному жилищу.

– Попробуй только не одобрить мой выбор, – вслед ему крикнул весельчак, даром что начинал свою службу в дарникском войске в качестве княжеского шута.

При подходе к шатру князь увидел группу незнакомых людей, одетых в ромейскую одежду: двоих рослых бритых мужчин лет тридцати и женщину лет сорока, по виду служанку. Тут же находился немного смущенный вожак княжеской охраны Янар. Незнакомые ромеи низко поклонились князю. Дарник ответил сдержанным кивком и прошел в шатер. После яркого полуденного солнца легкая тень шатра была как полумрак. Стоявшая посреди шатра высокая женщина в ромейской одежде смотрела в упор на князя.

– Здрав будь, князь! – по-словенски с сильным ромейским акцентом произнесла она.

– Здрава будь и ты! – Дарник не мог никак вспомнить, где уже видел ее.

– Ты меня не узнаешь? – перешла на ромейский гостья. – Я так сильно изменилась?

– Лидия, ты! – догадался наконец он.

Это в самом деле была та самая дикейская стратигесса, что пять лет назад целых два месяца провела у него в плену. Когда-то гордое, красивое лицо ее чуть поблекло, в нем появилась какая-то мягкость и уже не такое холодное презрение ко всему окружающему. Фигура оставалась все такой же стройной и статной, пахло от нее восточными благовониями одновременно восхитительно и отталкивающе.

– Я привезла тебе подарки, – она указала на столик, на котором лежало несколько книг, одна из них была его «Жизнеописанием», остальные с незнакомыми названиями.

– А как?.. – Князь все еще не мог поверить в происходящее – ни о каком ромейском посольстве ему никто не сообщал. Тогда каким образом она здесь?

– Я просто приехала повидать тебя… Одна, – уточнила гостья. – Захотела доказать, что путешествовать женщине по Словении и Хазарии так же безопасно, как и по Романии.

Теперь он вообще уже ничего не понимал. Завтра или послезавтра ему переправляться на левый берег, а тут какое-то безумное гостевание взбалмошной стратигессы.

– Князь здесь? Занят? – послышался снаружи голос одного из сотских.

– Афолий! – громко позвал Дарник. Оруженосец тут же явился. – Размести стратигессу Лидию и ее людей в отдельной палатке.

– Да-да, я понимаю, ты сейчас очень занят, – поспешила оправдать Дарника Лидия.

– Вечером встретимся, – пообещал князь и поспешил из шатра к поджидавшему его сотскому.

Невдалеке дожидался, пока князь освободится, еще и зловредный Корней. Как только сотский отошел, хорунжий был тут как тут.

– Я свое обещание держу, прямо из Константинополя заказал для тебя наложницу.

Дарнику с трудом удалось добиться от него более вразумительного ответа.

– Тебе же мирарх обещал кучу поклонниц, вот первая из них. Взяла и поехала. До Ургана из Константинополя на торговом судне, потом до Калача на почтовой биреме, а тут уж до Ирбеня на повозке и рукой подать. Кто ж ее, такую знатную, тронуть осмелится, если даже ты в Дикее не тронул.

– Она говорит, что просто повидать меня приехала, – все никак не мог определиться со своей гостьей князь.

– Ага, повидаться! – продолжал зубоскалить Корней. – Она что, должна прямо тебе сказать: бери меня к себе в наложницы и делай со мной что хочешь? Не дождешься! Но именно за этим она к тебе и приехала. У тебя, между прочим, уже и выхода нет. От моей Эсфири отказался – войско кое-как проглотило, но еще от этой откажешься – кто ж тебя слушаться тогда будет?!

И Дарник понимал, что его хорунжий прав как никогда. Вот только…

– Я же тебе заказывал наложницу, чтобы о ней не надо было думать?

– А то ты много о ней в Дикее думал, – хорунжего было не прижучить. – Я уже даже об Эсфири почти не думаю. Ты об этой Лидии точно на второй день тем более забудешь.

Насчет Дикеи хорунжий сильно ошибался, Дарник хорошо помнил, какой занозой сидело в нем тогда поведение стратигессы, так что ему едва не пришлось ее повесить. При воспоминании об этом князь слегка повеселел. Ведь, что бы сейчас ни выкинула его гостья, через два дня его войско все равно переправится через Итиль и там уже будет то, что будет.

Появлением бывшей заложницы дело не ограничилось, в тот же день прибыл гонец из Новолипова с посланием от Смуги. Старший княжич хвастал, что занимает теперь в княжеских хоромах отцовскую спальню и каждое утро Зыряй приходит и докладывает о том, что произошло в городе со вчерашнего дня. Точка возле четвертого слова свидетельствовала, что и со вторым сыном все в порядке.

Возвращаясь в свой шатер, Рыбья Кровь гадал, будет ли там Лидия или нет. Служанка, балагурящая у входа с Афолием, не оставляла насчет этого сомнений. Князя запоздало удивило, как это его верные янарцы и охранники княжеского знамени допускают присутствие в шатре чужеземной женщины, а вдруг она там ядовитого зелья ему в постель или в питье подсыпет?

Зелье в виде фруктов и зеленых приправ к мясным блюдам и в самом деле ждало его на столе, а еще прилегшая с книгой в руке на его ложе стратигесса. Впрочем, при виде Дарника Лидия сразу встала и быстро переместилась на лавочку у стола, готовая откушать с князем вечернюю трапезу. Это так сильно напоминало чинный семейный ужин, что у Дарника даже промелькнуло желание позвать сюда потрясти голой грудью Евлу. Неужели невозмутимое выражение и тогда не слетит с лица высокородной ромейки?

Холодная утка с черносливом была хороша, терпкое ромейское вино приятно кружило голову, а голоса охранников, не допускающих в княжеский шатер поздних посетителей, окончательно свидетельствовали, что никакого другого выхода у князя просто нет. Ему оставалось лишь смириться и со стороны понаблюдать, как все свершится на самом деле.

За трапезой Лидия мило рассказывала, каким успехом пользовалось в Константинополе, в котором она жила последних два года, «Жизнеописание словенского князя», и как часть этой славы перепала и на нее. Хотя отец Паисий прямо и не называл знатную дикейскую заложницу по имени, все знакомые без труда выяснили, кому именно выпала эта честь.

После еды Лидия с тем же величавым видом подала ему полотенце и полила ему водой на испачканные руки. «А что дальше?» – задавал себе вопрос Дарник.

Дальше он прилег на закрытое покрывалом ложе, а стратигесса подвинула к ложу свою лавочку, взяла в руки книгу, которую она утром подарила Дарнику, подвинула ближе подсвечник с тремя свечами и собралась вслух читать. Книга называлась «Одиссея» и была написана то ли тысячу, то ли полторы тысячи лет назад. Князь слушать отказался, тогда Лидия принялась пересказывать ему содержание книги, мол, это почти про тебя и таких, как ты. Пересказ его заинтересовал, и он попросил прочитать ему то место, где Одиссей со своим сыном Телемахом убивают сорок женихов Пенелопы.

…Пить из нее Антиной уж готов был вино, беззаботно, –

нараспев читала Лидия.

Полную чашу к устам подносил он, и мысли о смерти

Не было в нем. И никто из гостей многочисленных пира

Вздумать не мог, что один человек на толпу их замыслил

Дерзко ударить и разом предать их губительной Кере.

Выстрелил, грудью подавшись вперед, Одиссей, и пронзила

Горло стрела, острие смертоносное вышло в затылок…

По мере того как она читала, дыхание Дарника учащалось, руки чуть подергивались в такт убийствам, кровь приливала к голове. Взяв Лидию за руку, он пересадил ее к себе на ложе, чтобы самому тоже видеть эти необыкновенные слова. Три восковые свечи почему-то горели с разной скоростью. Вот погасла одна, быстро таяла вторая, и только третья горела ровно и упрямо. Когда у чтицы пересыхало горло, он подавал ей в кубке вино, Лидия чуть отпивала, благодарно кивала и продолжала свое чтение:

…Очи водил вкруг себя Одиссей, чтоб узнать, не остался ль

Кто неубитый, случайно избегший могущества Керы?

Мертвые все, он увидел, в крови и в пыли неподвижно

Кучей лежали они на полу там, как рыбы, которых,

На берег вытащив их из глубокозеленого моря

Неводом мелкопетлистым, рыбак высыпает на землю…

Погасла и вторая свеча. Лидия посмотрела на лежащего Дарника:

– Устал слушать?.. Тебе нравится?

– Еще не знаю. У меня медленный ум, я не доверяю быстрым восторгам. Завтра скажу.

– Как же хорошо написано! – Она устремила свои глаза к верхушке шатра – туда, где в складках материи билась невидимая бабочка.

«А дальше что?» – снова подумал князь. Он любил и ценил эти моменты перед первыми любовными объятиями, считал их даже более интересными, чем сама телесная близость. Там-то уже все понятно и обычно, а до первого поцелуя все трогательно, неочевидно и всегда кружит голову, чего после поцелуя уже не бывает никогда.

– Я думаю, про циклопа тебе тоже понравится, – сказала она, словно это для нее было гораздо важнее, чем присутствие рядом полного любовного желания мужчины.

Ему очень хотелось, чтобы она первой сделала какое-либо встречное движение, произнесла игривое слово, да просто прикоснулась к нему рукой. Но, увы, от этой действительно мраморной ромейки такого вряд ли дождешься. Тогда он сам потушил свечу и потянул ее к себе на ложе. Опасался, что сейчас она скажет: «А почему после такого чтения ты себя так ведешь?» Или что-то в этом роде. Но нет, Лидия молчала. Тогда он слегка поцеловал ее в губы. Она опять не возразила. Правда, сама ответила лишь на пятый или шестой его поцелуй. Он решил считать это прямым поощрением и принялся раздевать ее. Никакого неудовольствия снова высказано не было, а несколькими движениями она даже помогла ему справиться с этой задачей.

Конечно, за такую безучастность ее хорошо было бы как следует проучить. Но три месяца воздержания не позволяли ему быть слишком привередливым. К счастью, женское естество в конце концов победило в Лидии великосветскую патрицианку, и к рассвету в их любовных утехах наметилось сильное продвижение вперед.

Рано утром Лидия позвала к себе свою служанку Зиновию и, приказав ее закрывать от князя широким покрывалом, стала прямо в княжеском шатре, не смущаясь присутствием Дарника, обтирать себя влажной губкой. Ну что ж, наверно, в знатных домах Константинополя так было принято.

Поджидавший князя возле шатра Корней не смог отказать себе в редком удовольствии:

– Ну что, ноги волосатые или бородавки по всей груди?

И ловко увернулся от княжеского кулака.

4

Прибытие пяти сотен хазар задерживалось, но ждать дальше уже не было никаких сил, и войско начало переправляться через Итиль. Широкие двадцативесельные хазарские торговые суда трудились без передышки, через каждое пересечение реки гребцы менялись, тем не менее переправа через верстовую водную гладь заняла весь долгий летний световой день. Последние повозки переправляли уже при свете луны.

Князь с Леонидасом переправились с первой партией войска. Высланные еще раньше лазутчики не обнаружили на левобережье ни одной живой души и все равно высаживаться на теперь уже кутигурский берег было слегка тревожно. Корней возбужденно бегал по судну всю дорогу и, как только на берег спустили его коня, с ватагой дозорных ускакал в открытую степь, твердо намереваясь захватить в плен хоть одного кутигура.

Дарник же первым делом написал на клочке пергамента короткую записку: «Переправился через Итиль. Все хорошо», поставил у четвертого слова точку и попросил Ратая отправить послание с одним из шести оставшихся липовских голубей.

Под ночь застава Корнея вернулась, на двадцать верст вокруг не найдя ничего, кроме старых кострищ и оставленного после ночевок кутигур мусора. Тем не менее походный лагерь выставляли по полному военному чину.

Во время утренней поверки обнаружилось отсутствие семнадцати стратиотов в ромейской мире и пятерых ополченцев среди дарникцев (гребенцы все были на месте). Сколько не переправилось хазар, Амырчак сказать не мог – у них такой строгий учет воинов не велся. Леонидас от своих дезертиров пришел в сильное расстройство. Дарник, как мог, утешал его:

– Да никакие они не предатели. Посмотри на реку – какие тут возможности побывать на далеком севере или на юге за Хвалынским морем! Если бы мне было двадцать лет и меня заставляли каждый день подчиняться твоим архонтам, я бы тоже сбежал с купцами в дальние края прокатиться.

Мирарх все равно не понимал:

– Но это закроет им дорогу и в Херсонес, и в Константинополь! Всегда найдется кто-то, кто рано или поздно узнает их. И их крепко накажут.

Князь только посмеивался над этими страхами, зная по себе и по своим соратникам-ветеранам, насколько дальние странствия могут быть притягательнее унылого домашнего очага.

Не меньшее развлечение ему доставили и собственные сотские, которые в тот же день в полном составе явились к князю с требованием окончательно назначить войсковых хорунжих. До этого сначала двумя, а затем тремя и четырьмя хоругвями они командовали понедельно по очереди – без реального боевого дела князь затруднялся выбрать среди них четырех постоянных хорунжих, вернее, просто хотел понаблюдать, как у них получается командовать не сотней, а пятисотенным отрядом. Но теперь действительно пора было определяться.

– Из вас, двадцати, половина достойна быть хорунжими, по крайней мере в походе вы с хоругвями справляетесь хорошо. Поэтому сейчас здесь останутся десять человек, из которых по жребию будут выбраны четверо хорунжих. – И Дарник по именам назвал десятерых, которым следовало тянуть жребий.

Так и сделали. Но, когда четверо хорунжих были выбраны, возник еще один вопрос: старшинство между ними.

– Хотите узнать, кому возглавлять войско в случае моей смерти? – в лоб спросил новоявленных хорунжих князь.

Они чуть смущенно переглянулись между собой. Вернее, трое посмотрели на четвертого – Гладилу, который был постарше и успел повоевать в войске другого словенского княжества.

– Нет, нам просто хочется знать, чем будет командовать хорунжий Корней и кем ему быть без тебя? – решительно произнес Гладила, ничуть не стесняясь присутствующего в княжеском шатре Корнея.

– Хорунжий Корней будет моим воеводой-помощником, сам выберет себе по ватаге из ваших хоругвей, а, может, также по ватаге из ромеев и хазар. А после меня?.. А после меня ему придется взойти на мой погребальный костер – кто ж еще меня будет веселить в замогильном мире?

Хорунжие посмотрели на Корнея серьезными запоминающими взглядами – всем им не шибко нравился этот вездесущий княжеский любимчик, и, получив насчет него столь исчерпывающие указания, они остались ими вполне довольны.

– Ну а старшим хорунжим быть тебе, Гладила. Всю неделю будешь управлять всем войском, пока я со своей ромейкой отдохну как следует.

Бывшие сотские заулыбались, и трое уже совсем не завидовали четвертому: поднимать, вести и останавливать на ночевку все войско – тут опростоволоситься легче легкого.

– Ты что такое им наговорил?! – напустился Корней на Дарника, едва хорунжие покинули шатер. – Они меня и в самом деле сожгут заживо и порадуются этому.

– Хочешь сказать, что ты не настолько мне предан, чтобы быть сожженным вместе с моим трупом?! – от души потешался Рыбья Кровь. – А я думал, что предан.

– Да иди ты! – не способный что-либо принимать близко к сердцу хорунжий аж на целый день обиделся за такую шутку на «великого и непобедимого».

Князя, в свою очередь, эти переговоры побудили прояснить отношения с Леонидасом и Амырчаком. Пока что все решалось между ними по общему согласию, но на захваченной противником земле согласовывать общие решения уже не годилось. В то же время, имея самый малый полк, все решать одному тоже было как-то не с руки. Требовалось что-то еще, что заставило бы всех окончательно признать его первенство. Поход к Гребню для этого был хорош, но мелковат и бескровен. К тому же Амырчака с Бунимом там не было.

По сложившемуся порядку, на военных советах в объединенном войске присутствовали шесть человек – по двое от каждого из полков. Теперь Рыбья Кровь представил седьмого:

– Это – Гладила, мой старший хорунжий. Я подустал все делать сам, он освободит меня для более важных дел.

Леонидас с Амырчаком восприняли это спокойно, зато Буним с Макариосом заметно напряглись – ведь их уравняли со вчерашним сотским. Корней, несмотря на свои надутые губы, как всегда, все подмечал и потом непременно выскажет по этому поводу свои наблюдения. Можно было переходить к главному:

– Меня сейчас больше всего беспокоит недостаточное подчинение воинов общему порядку. Полагаю, что нельзя делать так, чтобы наказание в трех наших полках было по-разному. В словенской земле князь – это не только воевода, но и судья. Поэтому я хочу, чтобы вы согласились, что всех воинов буду судить только я.

Леонидас переглянулся с Макариосом, Амырчак внимательно слушал перевод Бунима. Гладила, не все понимая по-ромейски, косился на Корнея, чтобы вести себя как он.

– А что будет с наказанием смертью? – спросил Буним.

Князь был готов к этому вопросу:

– Наказанные смертью всю ночь проведут связанными в ожидании казни, а наутро по просьбе Леонидаса или Амырчака я заменю им смертную казнь на другое наказание.

Тархан тут же согласился с этим, Леонидас, чуть поколебавшись, – тоже.

– А еще Корней пустит по всем трем полкам слух о моей кровожадности, – продолжал Дарник. – Что всякий поход я начинаю с казни двух-трех человек для наведения в войске должного порядка.

– А эти казни будут? – перевел для ромеев слова Амырчака Буним. – Тархан думает, что это правильное решение.

– А как именно Корней пустит этот слух? – заинтересовало Макариоса.

– Да уж как-нибудь пущу, – нехотя проворчал воевода-помощник.

Насчет самого похода у архонтов возражений тоже не имелось. Все согласились с князем, что лучше всего двигаться на юго-запад вдоль левых рукавов Итиля до самого Хвалынского моря, а дальше уже действовать по обстоятельствам.

О предполагаемых закупках у кутигуров шерсти и кож никто не вспоминал, щадя самолюбие князя. Дарник это прекрасно понимал, но вовсе не собирался возвращаться в Хазарию и Словению с поджатым хвостом, твердо намереваясь все же где-то на Итиле или на море обосноваться и, если ничего не выйдет с шерстью и войлоком, «осчастливить» своими набегами все хвалынское побережье.

Середина лета превратила окружающую равнину в выжженную пустыню, но вдоль реки оставалась хорошая зеленая кромка растительности, называемая по местному тугаями, где было вдоволь и травы, и камышей, и кустарника с деревьями. Дарник очень хотел, чтобы по самой реке его сопровождало хотя бы с десяток хазарских судов. Но оставшийся в Ирбени Самуил отказал ему в этом. Оказалось, что в полной власти Хазарского каганата здесь находится лишь основное правое русло Итиля. Все многочисленные левобережные рукава и речные ответвления принадлежали племени тудэ, которое подобно танаиским бродникам никому не желало подчиняться и благодаря своим войлочным юртам, закрепленным на бревенчатых плотах, и стремительным лодочкам из тюленьих шкур было среди непроходимых тугаев вездесуще и неуловимо. По неписаному закону, хазары даже рыбу могли ловить, только стоя на своем правом берегу, поэтому девять из десяти рыб на их столы поставляли именно тудэйцы.

Имея уже за плечами опыт общения с камышовыми народами, Дарник весьма надеялся подружиться и с этим независимым племенем. Но те, глядя из своей водной растительности на двигавшееся мимо огромное войско, не выражали особого желания даже показываться походникам на глаза. Впрочем, когда на стоянках воины закидывали в воду свои бредни и сети, им тоже никто не препятствовал – пусть полакомятся свежей рыбкой.

При внимательном рассмотрении обнаружилось, что дорога, по которой они шли, прежде была большим торговым трактом, где-то еще виднелись остатки караван-сараев и малых саманных городков.

– Сто лет назад тут проходил большой шелковый путь на восток, – объяснил Дарнику и Леонидасу Буним. – Когда арабы завоевывали Персию, здесь все процветало.

– А потом что, степняки все уничтожили? – скорее сообщал, чем спрашивал князь.

– И это тоже. Но арабы вскоре снова наладили Южный путь, и необходимость в Северном пути отпала.

– А разве хазарам для себя нельзя было его наладить? – по-ромейски деловито осведомился мирарх. – Или хазарам лень этим заниматься?

– Вот разобьем кутигуров, наверно так и будет, – неосторожно сорвалось у толмача-помощника.

Одного этого признания князю хватило, чтобы окончательно раскусить загадку с их таким непривычным походом, – оказывается, вот откуда уши растут! И сразу ценность собственного города-крепости на этом пути для него возросла многократно.

Уже на третий день дали о себе знать и кутигуры. В хвосте походного поезда вдруг громко залаяли хазарские псы, бросившись в сторону от овечьего стада. И на глазах всего войска из какой-то ямины в одном стрелище от повозок и бредущих воинов выскочили два кутигурских лазутчика в косматых одеждах на легких поджарых лошадках и стремительно умчались в открытую степь. Целый день утомительного движения не позволил лучшим хазарским наездникам догнать их. Зато все войско получило хороший урок: противник о нас знает, нас видит и наверняка уже оценил наши силы.

Сразу возникла необходимость усилить дозорную службу. За это взялся Корней. Подобрал себе сотню самых быстрых конников, в том числе из хазар и из ромеев, и превратил их в дальнюю дозорную цепь, прикрывающую войско во время движения со стороны степи. Двигаясь на расстоянии двух-трех верст от поезда, каждая пара дозорных должна была не только смотреть по сторонам, но не терять из виду другие пары впереди и позади себя. Чуть позже воевода-помощник добавил к этому еще более дальние рейды сторожевых застав на десять – двадцать верст в глубь степи. Иногда эти заставы находили даже свежие следы ночевок кутигурских лазутчиков, но не более того. Зато немного успокаивало, что на следы стоянок крупных отрядов заставам наталкиваться не приходилось.

Двигались, несмотря на зной, достаточно ходко, не меньше чем по тридцать – сорок верст каждый день, чем князь, да и остальные военачальники немало гордились. Никаких гарнизонов за собой не оставляли, что было и хорошо и плохо: хорошо, что позволяло сохранять численность войска, плохо, что появление в тылу кутигурской орды отсекало их от любой связи с каганатом. Хотя нет, быстро связав плоты, можно было раствориться в камышовых заводях и надеяться, что тудэйцы отнесутся к тебе по-дружески.

Переложив на Гладилу основные лагерные заботы, Дарник и в самом деле высвободил себе немало свободного времени. Едва походный поезд останавливался на ночную стоянку, он, коротко переговорив о делах с Леонидасом и Амырчаком, еще засветло уединялся в свой княжеский шатер, дабы послушать новую часть бесконечной «Одиссеи». В их отношениях с Лидией в продолжение времени мало что менялось. Новым было лишь появление в княжеском шатре большой бочки с водой, куда освежиться от несусветной жары сначала влезала Лидия, тщательно пряча под накинутым на плечи покрывалом свои прелести, а после ее омовения запрыгивал Дарник, в пику стыдливой ромейке не стесняясь разгуливать по собственному шатру голышом. Затем следовала трапеза, чтение книги и при потушенных свечах уже сами любовные утехи. Нарушить этот порядок князю никак не удавалось. При его попытках до бочки, до трапезы или до чтения заключить стратигессу в любовные объятия он неизменно наталкивался на столь возмущенный укор в ее глазах, что, в конце концов, вынужден был отступить. Ну и ладно, пусть будет так, решил он и стал играть по ее правилам.

Удивляло полное отсутствие милой женской теплоты в ее разговорах с ним, никаких воспоминаний о славном «Дикейском сидении», ни признаний, когда он полюбился ей, ни даже рассказов о собственном детстве. Только расспросы, как у него, князя, прошел походный день, подробные рассказы о жизни императорского двора в Константинополе да бесконечное восхищение поэзией «Одиссеи», чтобы Дарник, не дай бог, что-то не так оценил, как надо, что лишь мешало князю воспринимать саму книгу.

Хорошо еще, что Лидия совершенно не умела ездить верхом и весь день тряслась со своей служанкой в закрытой княжеской двуколке. При этом она умудрялась совсем не жаловаться на тяготы походной жизни, что вызывало у Дарника определенное уважение. Как-то, чтобы доставить ей какое-то развлечение, князь захотел приставить к стратигессе Евлу, дабы та научила Лидию хоть немного словенскому языку.

– Еще чего! – возмутилась начальница ткачей и мамок-прядильщиц. – Она мне жизнь испортила, а я ее учи?!

Рыбья Кровь даже не сразу понял, что речь идет вовсе не о каких-то старых столкновениях Евлы с Лидией в Дикее, а о том, что стратигесса сейчас заняла княжеский шатер. Увы, наставлять еще одну женскую особь на нужный путь у него не было ни сил, ни желания. Впрочем, и сама Лидия учить словенский язык охоты не выражала:

– Весь грамотный мир говорит по-ромейски, а неграмотные варвары меня ни с какой стороны не интересуют, – был ее ответ.

И князь понял, что даже такого небольшого улучшения его ночной походной жизни ему не видать. Впрочем, заботы дневной жизни уже основательно теснили несуразицы ночных удовольствий.

Догнавшие их на второй день Заитильского похода пять сотен хазарского пополнения оказались вовсе не хазарами, а горским племенем луров, едва говоривших по-хазарски. Повозок у них не было, лишь дополнительная сотня вьючных лошадей, нагруженных походными котлами, одеялами, кожаными и войлочными полостями.

– А как вы ночевать собираетесь? – удивленно спросил у их старшего сотского князь.

– Постелив на землю конскую попону, под голову седло, а сверху накрывшись плащом.

– А если дождь?

– Тогда еще кожаной полостью.

Из-за этой своей походной неприхотливости луры и на словен с ромеями смотрели как на людей изнеженных и хлипких. На вечерних стоянках они тут же повадились ходить малыми ватагами среди палаток и шатров словенского или хазарского стана, все рассматривая и со смехом громко обсуждая увиденное на своем языке. В ромейский фоссат их не пускали, что несколько раз приводило к легким стычкам. Задирали они и словен, но если безусые ополченцы кое-как спускали им эту бесцеремонность, то бывалые бойники сразу хватались за клевцы и кистени. Горцы с шутками отступали и шли искать более податливых союзников.

– Надо с этим что-то делать, – говорил Леонидас, втайне довольный, что войсковой суд – обязанность теперь князя.

– Казнями тут не поможешь, – сокрушался Буним. – Взбунтуются и все уйдут. Они такие.

Рыбья Кровь не стал дожидаться для своего суда подходящего повода, а однажды, когда стоянка случилась чуть раньше обычного, собрал все пять сотен кунов, чтобы поговорить с ними. Худые, горбоносые, темноликие, они стояли полукольцом перед князем, некоторые в самых вызывающих позах, мол, мы тебе не ромейские стратиоты, чтобы стоять навытяжку. Понятно было, что никакие правильные слова на них не подействуют.

– Вы все ведете себя так, словно лучших воинов, чем вы, и на свете не существует, – обратился к ним Дарник на хазарском языке. – А есть среди вас тот, кто лучше всех сражается на мечах? Могу ли я увидеть его?..

После небольшой заминки из толпы вперед вытолкнули высокого жилистого бородача с черными блестящими глазами. Он стоял, неподвижно глядя на князя.

– А с двумя мечами ты управляться умеешь?

Бородач самодовольно повел плечами и усмехнулся, мол, кто ж этого не умеет?

Дарник протянул руки, и Корней подал ему четыре палки, что использовались в игровых боях вместо мечей.

– А давай я проверю, как ты умеешь с ними управляться. – Князь скинул плащ на руки Афобию и вышел с двумя палками в центр свободного полукруга. Бородач с готовностью стал напротив него. Оба были почти одинакового роста и стати. Лишь плечи у горца были пошире и помощней.

Корней дал отмашку клевцом, и они принялись сражаться. Сначала их удары были осторожными и осмотрительными, всякий раз наталкиваясь на отражающий удар противника. Бородач наносил свои удары последовательно: правой – левой, правой – левой. Не отступил и тогда, когда Дарник взвинтил темп. Перед князем действительно был отличный поединщик, вот только правой рукой лур владел много лучше, чем левой, а Рыбья Кровь еще в раннем отрочестве сумел выравнять ловкость в обеих руках. И когда он просто остановился перед противником и стал быстро-быстро наносить удары двумя палками одновременно, тот против такого приема оказался совершенно не готов. Палки князя стали попадать ему по плечам, предплечьям, бокам. По голове ни тот ни другой из соперников старался не бить. Недовольный гул пошел по толпе зрителей – никому из луров не хотелось, чтобы проигрывал их лучший боец.

Привлеченный шумом, к их ристалищу подъехал с декархией телохранителей Леонидас. Чуть позже со своими охранниками и Бунимом пожаловал Амырчак. Подтянулась и большая группа бортичей с тервигами. То, что Дарник собирался сделать небольшим показательным уроком, неожиданно превращалось в общевойсковое зрелище, многократно усугублявшее любой проигрыш. Уже раздавались крики, приветствующие мастерство князя. Дарник понял, что вместо восхищения получит от луров лишь их затаенную злобу. Сделав шаг назад, он опустил руки, показывая, что бой закончен.

– Ты очень хороший воин. Я очень рад, что ты в моем войске, – сказал князь, надеясь хоть как-то умилостивить гордых горцев.

Враждебный гул луров перешел в глухое ворчание. Свирепо вращая глазами, стал что-то выкрикивать и сам бородач.

– Он говорит, что на палках дерутся только дети, – перевел сотский луров. – На настоящих мечах он еще никому никогда не проигрывал.

Не проигрывал и Дарник. Только видеть, как он сражается парными мечами, могли во всем войске не больше десяти человек. Плохо было лишь то, что последний раз он упражнялся месяц назад с княжичами, и то тоже на палках.

Но делать нечего – надо было принимать вызов. Афобий подал княжеские парные мечи. Однако от них пришлось отказаться – слишком были хороши и могли дать князю некоторое преимущество. Поэтому янарцы Дарника вытащили и передали поединщикам обычных четыре липовских меча: узкие однолезвийные, более легкие, чем широкие обоюдоострые ромейские мечи, они имели еще то преимущество, что ими можно было сражаться тупой стороной, не оставляя на мече ненужных зазубрин от ударов меча противника.

Рыбья Кровь скинул пропотевшие от палочной забавы кафтан и рубашку, оставшись по пояс голым, обнажил свой торс и бородач.

– До первой крови! – объявил всем Корней.

Князь уже сожалел о своей опрометчивости: а ну как ранен будет не лур, а он? Как воспримет войско его неудачу?

Получив в руки настоящее оружие, бородач весь подобрался, напружинился и прибег к новой тактике: выставив на всю длину левую руку он стал ею угрожать колющими ударами, а правый меч держал чуть позади, на изготовку для быстрого завершающего укола. В этом была и своя слабость, которой Дарник не преминул воспользоваться. Сделав малый выпад вперед, он правой рукой отбил выставленный меч лура в сторону, а своим левым мечом прочертил царапину на его левом предплечье, легко уклонив ответный укол бородача правым мечом.

– Поединок окончен! – провозгласил Корней.

Но бородач был с этим не согласен. Смахнув с руки кровь, он принялся громко по-своему что-то кричать, явно взывая к продолжению поединка. Князь, не обращая на его вопли внимания, пошел к коню. Комок земли, брошенный взбешенным бородачом ему в спину, остановил Дарника. Бородач делал вызывающие и оскорбляющие жесты. Тихое неистовство, как про себя он это называл, охватило князя. Развернувшись, он пошел продолжать поединок. Тянуть с обманными движениями не стал: три быстрых удара по мечам и четвертый, завершающий, укол в сердце.

Не успело мертвое тело боевого лура рухнуть на землю, как из рядов горцев выскочили два молодых парня с обнаженными мечами. Остановившись в двух шагах от Дарника, они принялись угрожающе ему кричать на своем языке. Подскочившие к ним сотский с десятским попытались их утихомирить.

– Что они хотят? – спросил сотского князь.

– Это два его брата. Они хотят отомстить за его смерть.

– Хорошо, пусть берут мечи и выходят.

– Кто из них первым?

– Пускай сразу оба, – тихое неистовство продолжало стучать в сердце Дарника.

– Сразу оба? – Сотский подумал, что ослышался. – С двумя мечами?

Рыбья Кровь знаком приказал телохранителям подать еще два меча. Два лура были не такие крупные, как их старший брат, но их было двое… с четырьмя мечами…

– Ну ты уже все доказал, больше не надо! – попробовал воззвать к княжескому здравому смыслу Корней.

Вместо слов Дарник так глянул на него, что воевода-помощник отшатнулся на безопасное расстояние.

– До первой крови! – провозгласил он, жестом приказывая братьям бородача обнажить свои торсы.

Едва луры изготовились, как Дарник стремительно атаковал того, кто был помладше, тот, резко отшатнувшись, оступился и едва не упал. Дарник, не оглядываясь, быстро присел на корточки. Бросившийся на него с колющими ударами средний брат не ожидал такого подвоха и, споткнувшись о князя, перелетел и через него, и через собственную голову. Сильно оттолкнувшись ногами, Дарник сделал длинный нырок вперед и вонзил свои мечи в обоих противников: младшему достался укол в живот, среднему укол в шею. Агония длилась недолго. Пока князь поднялся с земли и отряхнулся от пыли, все было кончено.

Зрители, оцепенев от быстроты случившегося, молчали.

– Тебя тоже задели, – заметил Корней, вытирая тряпицей кровь, что сочилась из глубокой царапины на спине князя, которую во время его нырка успел оставить меч младшего брата.

Дарник взял у Афобия кошель, в котором было то ли пятнадцать, то ли двадцать дирхемов, и протянул его лурскому сотскому:

– Устрой хорошую тризну по своим воинам, они были великими храбрецами.

Князь не стал надевать ни рубашку, ни кафтан – так в полуголом виде и сел на коня, чтобы всем была видна кровь на его спине – хоть какое-то утешение для луров.

Леонидас поехал рядом с Дарником, дабы выразить ему свое восхищение:

– Я и не предполагал, какой из тебя хороший поединщик!

– Он же обещал троих казнить, вот и казнил! – бурчал позади них по-ромейски воевода-помощник.

5

Миновала неделя, заканчивалась и вторая. Скоро по расчетам должно было появиться Хвалынское море. Голая степь вокруг постепенно сменялась песчаной пустыней, что совсем никого не радовало. Из-за жары теперь проходили не больше двадцати пяти верст в день. Облегчение приносила лишь ночная прохлада. Палатки уже никто не ставил, ночуя, как луры под открытым небом.

– Поймали, поймали! Ведут, ведут! – в одно утро разнеслось по всему дарникскому стану, не успели еще все как следует проснуться.

Рыбья Кровь, уже одетый, вышел из шатра. По беспалаточному стану к нему двигалась большая ватага всадников и пешцев. Помимо своих ближних и дальних дозорных, во время походного марша Корней завел еще ночные секреты против нежелательных лазутчиков. Сейчас один из таких секретов в сопровождении целой толпы любопытных воинов вел к князю своего пленника: маленького сорокалетнего мужичка словенского вида в овчинной безрукавке и шапке и в остроконечных степных сапожках.

– Мне нужен князь Дарник, – сказал мужичок, когда его подвели к шатру.

– Князь Дарник перед тобой, – сообщил ему один из сопровождающих.

– А не врешь? Князь Дарник постарше должен быть. – За такую дерзость мужичок сразу получил хороший тумак от своего стражника.

Рыбья Кровь знаком приказал развязать пленника.

– Я к тебе от кутигур. Гонец я от них.

– Зови архонтов, а этого в шатер, – приказал князь Янару.

«Зови воевод» касалось только словенских хорунжих, «зови архонтов» означало совет главных военачальников.

Янар отдал распоряжение, а сам остался сторожить пленника в шатре. Лидия не прочь была тоже поприсутствовать при допросе переговорщика, но на ее вопросительный взгляд Дарник отрицательно покачал головой, и стратигесса с неприступным видом выскользнула из шатра.

Пока ждали прихода архонтов, князь расспрашивал мужичка о незначительном: кто он и что он? Мужичка звали Олята, он был тиуном булгарского купца, ходившим на лодии из Булгар в Персию. На обратном пути их лодию захватили кутигуры, в живых оставили только Оляту и его двенадцатилетнего сына, и теперь он был у кутигур на службе. На вопрос, много ли у кути-гур овец, гонец отвечал утвердительно. А есть ли поблизости большая кутигурская орда – отрицательно. Имеется лишь малое войско конников в пятьсот, не больше.

Когда пришли военачальники, Олята заговорил сам, не дожидаясь вопроса:

– Кутигурские переговорщики хотят встретиться с князем Дарником.

– А почему именно со мной? – не спеша произносил Рыбья Кровь, давая время переводить допрос на ромейский и хазарский языки.

– Потому что шесть лет назад им приходилось встречаться с тобой, и они помнят это, – отвечал Олята, с любопытством разглядывая советников князя.

– О чем они хотят со мной говорить?

– Про то мне неизвестно. Я только должен договориться о твоей встрече с Калчу.

– Кто такой Калчу?

– Их тысячский.

Далее Олята выдвинул условия переговоров: по двое человек встречаются на конях в открытом месте, сзади на расстоянии трехсот шагов могут находиться пятьдесят конников охраны, но никаких повозок, никаких двуколок – это Олята настойчиво повторил несколько раз, видимо, камнеметы дарникцев намертво врезались в кутигурские головы, что было совсем не удивительно. Выпроводив из шатра переговорщика, архонты принялись высказывать свои опасения. Буним вообще считал, что пока встречаться нет необходимости, если переговоры так важны, кутигуры вспомнят о них и позже, тогда удобней будет говорить с ними с более выгодной позиции. Но князь с ним не согласился: чем быстрее мы узнаем их предложения, тем лучше. Амырчак предложил собрать в кулак всех катафрактов, а также пару сотен легких конников, которые в случае опасности быстро примчат князю на помощь. А Корней сказал, что выстроит цепочку из своих парных дозорных от князя к катафрактам, чтобы тревога была поднята мгновенно. На том и условились.

Через час Рыбья Кровь с Олятой, Афобием и полусотней охранников уже выезжал в открытую степь. Из доспехов на князе были лишь гладкий нагрудник и наспинник, сверху прикрытые длинной вышитой рубахой, на голове праздничный шлем с княжеской короной, из оружия – клевец и три метательных ножа. Позади с тремястами катафрактами притаились Макариос с Корнеем; Леонидас, Гладила и Амырчак приводили в готовность остальное войско. Когда переговорщики отъехали на две версты от стана, Олята достал из-за пазухи маленькую трубу и затрубил в нее.

Чуть погодя ему издали ответил невидимый охотничий рог. Сделав князю знак остановиться, Олята поскакал вперед. Скоро его уже не было видно. Дарник терпеливо ждал. Наконец впереди показалась темная полоска движущихся всадников. Примерно в полуверсте они остановились. Если остроконечные шлемы словен зрительно всегда делали их чуть выше ростом, то меховые одежды кутигур издали превращали их в коренастых крепышей, хотя Дарник хорошо помнил, что телосложения они в основном не богатырского, да и толстяки среди них редкость.

Вот от полусотни конников выехал Олята и призывно замахал рукой. Князь с Афобием отделились от охранников и поехали вперед. Олята остался на месте, а вместо него навстречу Дарнику выехали двое кутигур. Из оружия при них были булавы и кистени. Каких-либо доспехов под овчинными мехами видно не было.

Кони всей четверки шли шагом, и встреча произошла почти точно между двух полусотен охранников.

Плоские, безволосые лица кутигур в обрамлении волчьих шапок-капюшонов придавали им сходство с неживыми куклами.

– Будь здрав, великий князь, – на плохом хазарском языке произнес тот, кто остановился на четверть корпуса впереди своего то ли помощника, то ли телохранителя.

– И ты, Калчу, будь здрав, – вглядевшись в лицо и осанку всадника, Дарник с изумлением заподозрил, что перед ним женщина. Посмотрел на второго переговорщика – тот был несомненным мужчиной, а Калчу?..

– Ты удивлен, что я женщина, – проговорил, вернее, проговорила главная переговорщица. – Удивлю тебя еще больше, показав это! – Калчу сняла с правой руки матерчатую рукавичку и показала кисть, на которой не хватало трех средних пальцев.

Князь смотрел на ее руку, ничего не понимая.

– Шесть лет назад ты приказал мне и еще сорока нашим женщинам отрубить по три пальца на правой руке.

Редкий случай – Дарник не знал, что ему сказать, не извиняться же, в конце концов?

Их лошади беспокойно переступали на месте. Калчу жестом спросила, не лучше ли им сойти на землю. Он утвердительно кивнул и первый вылез из седла. Кутигурка была на полторы головы ниже его ростом, но это почему-то давало ей некоторое преимущество – как быть жестким против такой маленькой да еще изуродованной по его приказу.

– Твое войско идет в Хемод? – спросила она.

Хемодом назывался далекий восточный город, в котором, по слухам, жили люди с песьими головами.

– Нет, мы просто хотим наладить северный торговый путь из Хазарии в империю Тан.

– И поэтому с вами еще и словене, и ромеи?

– Они тоже заинтересованы в этом пути.

– Значит, вы все-таки идете в Хемод, – сказала Калчу.

– Если там живут люди с песьими головами, то мы действительно идем туда, – он улыбнулся, показывая, что это шутка.

– Вы идете на помощь аборикам?

– Я не знаю, кто такие аборики, – честно признался князь.

– Аборики – те, кто живет в Хемоде, – пояснила переговорщица, пристально глядя ему в глаза, словно выводя его на чистую воду.

Глупо было как-то оправдываться, и он перевел разговор на свое:

– Я хочу купить у кутигур десять тысяч овец.

Как Дарник и ожидал, это немного сбило Калчу с ее обличительного тона.

– Зачем вам десять тысяч овец?

– А если у вас наберется двадцать тысяч овец, я их тоже куплю.

– Великий воин стал купцом? – теперь пошутила, вернее, съязвила она.

– Великий воин знает, как сделать кутигур богатыми и живыми.

– А зачем это нужно ему самому?

– Я хочу, чтобы и мой народ был богатым и живым.

– Ты говоришь как аборик, – сделала еще один обвинительный вывод Калчу.

– Я могу поклясться на своем клевце, что я не знаю, кто такие аборики.

– Хазары снова заплатили тебе, чтобы ты воевал с нами?

Разговаривать с упрямой, не желающей слушать чужие доводы женщиной было свыше его сил.

– Продай мне двадцать тысяч овец и ни один кутигурский воин не погибнет!

– Нам нужна твоя помощь, князь Дарник, – вдруг попросила она.

Теперь был сбит с толку уже Рыбья Кровь.

– Какая моя помощь?

– За нее ты получишь столько золота и серебра, сколько сам скажешь.

Он молчал, ожидая продолжения.

– Нам нужен ты и твои метательные машины, чтобы взять Хемод. За это мы дадим тебе и золото, и овец.

Дарник чуть подумал.

– Если бы мне понадобились чужие метательные машины, я бы тоже нанял чужих воинов и пообещал им большую награду. А после взятия нужного мне города я бы спокойно перебил этих нанятых чужих воинов.

– Мы можем дать заложников.

– Даже ста заложниками иногда можно пожертвовать.

– За сто твоих воинов с машинами мы дадим тебе тысячу наших заложников.

Князь был в затруднении, его знания хазарского языка не хватало, чтобы выяснить все, что он хотел.

– Олята все знает? – спросил он.

Калчу помахала в воздухе рукой, и к ним тотчас же прискакал Олята. Вопросительно посмотрел на тысячскую, та утвердительно ему кивнула.

И, отойдя с князем чуть в сторону, Олята рассказал Дарнику все, что знал.

Главный город абориков Хемод находился в низовьях Яика. Аборики были племенем особым, жили сами по себе, не пуская к себе чужаков. Ни богатых, ни бедных у них не было. Это был город ремесленников: кузнецов и ювелиров. Каждую весну они отправляли вдоль Яика на Рипейские горы большой отряд добытчиков, а осенью те спускались на плотах по Яику с горючим черным камнем, всевозможной рудой, золотом, самоцветами и поделочными камнями. Впрочем, главным достоянием Хемода были даже не золото и самоцветы, а белое железо – сплав разных металлов, не ржавеющий в воде и не уступающий лучшей стали по твердости. Если обычное железо и золото у абориков шло в обмен на товары из дальних стран, то белое железо они не продавали никому. Со временем его накопилось столько, что им хемодцы покрывали не только крыши домов, но и сами дома, а также городскую стену, из-за чего зажигательные стрелы врагов не могли им причинить ни малейшего урона. Хорошо получались у них и камнеметные машины, из-за которых к городским стенам противнику невозможно было подступиться. К каким-либо завоеваниям аборики не стремились, им достаточно было той земли, которую можно было объехать из Хемода на коне за один день. Имея богатство, тайные знания и неуязвимость, они чувствовали себя выше всех хазарских и арабских купцов, на окружающие племена кочевников вообще смотрели как на ничтожных животных. Чтобы чувствовать себя великими воинами, они придумали себе жестокое развлечение – охоту на людей. Просто чтобы немного отдохнуть от своих кузниц, выезжали раз-два в месяц из города на закованных в белое железо лошадях и убивали всех, кто попадался под руку. Разумеется, быстрых степных конников им было не догнать, но у конников имелись семьи, юрты и стада, которые не всегда двигались достаточно быстро, они и становились добычей безжалостных кузнецов. На время окрестности Хемода пустели, но потом необходимость в металле снова привлекала к нему степняков. Возобновлялась мирная торговля, однако, как только кочевники теряли осторожность, хемодцы снова повторяли свою охоту на людей.

Для Дарника все это было обычными купеческими россказнями, дабы запугать возможных торговых соперников.

– Дальше-то что? – нетерпеливо спрашивал он. – Кутигурской орде что от этого?

– Этой весной аборики напали на одно из их стойбищ, убили много стариков и женщин и захватили в полон триста кутигурских детей.

– И что?

– Каждый день они выводят из городских ворот по одному ребенку и жестоко убивают его: сначала отрубают руки и ноги, потом вспарывают живот и отрубают голову. И все это делают на глазах их родителей. Вдоль городской стены у них стоят высокие колья, на которых насажены головы замученных детей.

Как ни был крепок и привычен к казням князь, но от этого рассказа ему стало не по себе.

– Ну а орда что? Не могут пойти на приступ и, несмотря на потери, ворваться туда?

– Пробовали много раз – не получается. Поэтому так на тебя и надеются.

Дарник расспросил Оляту о городских укреплениях. Оказалось, что Хемод стоит на острове посреди Яика, а луки и камнеметы абориков настолько сильны, что подступиться к стене совершенно невозможно. Князь вспомнил о карте, что видел у Бунима.

– Но до Яика отсюда десять дней пути. Ты хочешь сказать, что за две недели, что мое войско в пути, ваши дозорные успели доскакать до Хемода, получить от своего кагана нужный приказ насчет меня и вернуться обратно?

– Когда через каждые двадцать верст находится стойбище с запасными лошадьми, хороший гонец покрывает пятьсот верст за три дня.

– Ну а эта Калчу, она как здесь?

– Она прибыла сюда вместе с гонцом от стен Хемода. Среди захваченных детей находится ее дочь.

От всех этих сведений голова шла кругом.

– Ты хочешь сказать, что, если я соглашусь, она сама поведет нас туда?

Олята не ответил, весь его вид говорил: ну что ты спрашиваешь о столь очевидном?

Рыбья Кровь подошел к Калчу, которая, сидя на земле, дожидалась, когда князь наговорится с кутигурским пленником.

– Я соглашусь, если ты и твои пятьдесят воинов поедете со мной в мой стан.

Переговорщица ничуть не удивилась его требованию.

– Взамен пускай твои пятьдесят воинов перейдут к моим людям.

– Нет, я заложников вам давать не буду.

– Разве, чтобы что-то получить, не надо что-то отдать взамен? Будет нехорошо, если мои люди подумают, что великий князь решил слукавить.

У Дарника тоже были свои знаки команд воинами на расстоянии, и, когда он особым образом помахал в воздухе рукой, к их группе прискакал один Янар.

Князь коротко переговорил с ним на ромейском. Янар согласился сам с двадцатью хазарами идти к кутигурам в заложники, если только это ненадолго.

Калчу против обмена пятидесяти кутигур на двадцать хазар не возражала. Еще несколько мелких уточнений – и Янар вместе со своей ватагой в сопровождении кутигурского провожатого двинулся в степь, а полсотни кутигур направились к дарникскому стану следом за князем и тысячской. Оставшаяся тридцатка дарникцев трусила чуть в стороне, с опаской посматривая на вооруженных заложников.

За версту от стана среди своих сбившихся в кучу дозорных Дарника уже поджидал Корней.

– Это что, ты уже и пленных взял?! – только и мог он сказать.

6

На военном совете разгорелись жаркие споры.

– Какое нам дело до их детей? С какой стати мы должны в этом участвовать? – возмущался Буним. – Очень хорошо, что они там застряли. У нас есть хорошая возможность здесь без помех закрепиться, и, если кутигуры пойдут зимой по льду на правый берег, нам удобно будет ударить им в спину. Как эти аборики, захватим их обозы и семьи.

– А что, если помочь не кутигурам, а аборикам, ударить орде в спину возле Хемода, враг моего врага – мой друг, – нашел неожиданный выход Макариос. – Аборики еще нам и заплатят за то, что мы освободили их от орды этих вонючих дикарей.

– Мы хотели закупать шерсть, вот и будем закупать шерсть, – рассуждал Корней. – Можно продать кутигурам немного клевцов и наконечников для стрел, чтобы они и дальше осаждали Хемод и никому не мешали.

– Только как бы потом эти наконечники в нас не полетели, – Гладила уже привыкал подавать на советах свой пока еще робкий голос.

Амырчак был скорее «за», чем «против», помочь кутигурам:

– Если Хемод находится на Северном торговом пути да еще на главной переправе через Яик, то нам рано или поздно все равно придется столкнуться с ними. Но я не уверен, что это надо делать с кутигурами. Устроив резню аборикам, они спокойно перебросятся потом и на нас.

Леонидас говорил как всегда перед заключительным словом Дарника:

– Если все-таки будем помогать кутигурам, надо установить с ними такой порядок, чтобы ближе, чем на полмили, они ни к нашей походной колонне, ни к нашим лагерям не подходят.

Теперь все ожидали, что скажет князь.

– Каждый из вас по-своему прав, но выпроваживать добровольно пришедших к нам заложников уже не с руки. Это была моя ошибка. Когда я позвал их сюда, я никак не думал, что они так легко согласятся. До Яика четыреста верст. Пока мы туда дойдем, победят либо аборики, либо кутигуры, либо наши заложники своим поведением вынудят расторгнуть мой с ними устный уговор.

Недовольных таким решением не было, все советники одобрительно цокали языками и кивали головами: князь – умница, свое дело крепко знает.

– Мои советники тоже согласны помочь кутигурам с осадой Хемода, – сообщил князь Калчу, вместе со своей полусотней расположившейся в центре дарникского стана. – Только хотят, чтобы твоя тысяча не скрывалась, а следовала рядом с нашим войском на расстоянии в четыре стрелища.

– Хорошо, только наше войско пойдет не рядом, а позади вашего, – ответила тысячская. – Воины спрашивают, можно ли им оставить при себе оружие и надо ли привозить им сюда свои съестные припасы?

– Скажи им, что кормить их здесь будут как всех, ничего им привозить не надо. Из оружия пускай оставят при себе свои ножи, все другое в конце дня лучше сложить на повозку, которая будет ехать с ними.

– Не сейчас, а в конце дня? – уточнила чуть удивленная Калчу.

– Пускай они немного привыкнут, что здесь их никто трогать и задирать не будет.

Тысячская перевела слова князя своей полусотне и, судя по их возгласам, те тоже остались довольны таким раскладом. После чего один из кутигур был послан сообщить их войску о приказе Калчу присоединяться сзади к войску князя Дарника.

Присутствие кутигурской полусотни заложников вызвало огромный интерес у всех союзников, в дарникский стан потянулись и ромеи, и хазары, и луры. Всем интересно было не только рассмотреть, но и потрогать кутигур руками. Их длинные стрелы со свистками, пики с хвостами, железные и действительно каменные булавы вызывали самый живой интерес. Отдав приказ начинать походное движение, Рыбья Кровь специально подзадержался возле заложников и дождался, чего хотел: один из дарникских полусотских достаточно бесцеремонно захотел посмотреть, какие доспехи находятся у кутигурского воина под овчинным кафтаном, за что кутигур его оттолкнул так, что словенин едва не упал.

– Привязать к повозке! – распорядился князь.

Полусотского вместе с его оруженосцем тут же привязали на поводке к одной из повозок, но если полусотский как младший воевода был оставлен в одежде, то его оруженосец раздет догола, а всю его одежду, как водится, вместе с оружием завязали в большой мешок, который оруженосцу предстояло до конца дня тащить на спине. Причем эта повозка должна была двигаться все время на виду у заложников.

На круглых бесстрастных кутигурских лицах по этому поводу трудно было прочитать какие-либо чувства, но уж недовольства от такой расправы над их обидчиком там точно не было.

– Можно мне посмотреть на твое войско? – попросила Калчу.

Князь не возражал, и, едва войско тронулась в путь, она поехала бок о бок с Дарником, внимательно все разглядывая.

«Может быть, это и есть главная цель ее добровольного пленения, – подумал Рыбья Кровь, – узнать нашу силу и возможности изнутри».

Вскоре к ним присоединился Леонидас, ему тоже хотелось получше рассмотреть необычную воительницу, степную амазонку, как он ее назвал. От его внимания не ускользнула изуродованная рука Калчу.

– Интересно, в какой битве ей так по руке попали? – вслух прикинул он, зная, что кутигурка не понимает по-ромейски.

– Шесть лет назад она была у меня в плену, и ей эти пальцы отрубили по моему приказу, – Дарник не упустил случая подразнить мирарха.

Тот изумленно посмотрел на князя, потом вопросительно оглянулся на едущего позади Корнея. В ответ воевода-помощник лишь выразительно развел руками: ну да, отрубили сорока пленницам по три пальца – с кем не бывает!

– И она как на это… простила тебе? – Любопытство прямо распирало ромея.

– Откуда я знаю, сам спроси у нее, – пожал плечами Дарник.

Леонидас знаком подозвал к себе стратиота из охраны, знающего хазарский, и через него спросил у Калчу:

– Князь сказал, что твои пальцы отрубили по его приказу, это так?

– Он сделал это, чтобы я больше никогда не могла сражаться против него, – спокойно ответила Калчу.

– А ты никогда не хотела ему отомстить за это? – был следующий бесцеремонный вопрос мирарха.

– Из-за этой раны я перестала быть воином, зато сумела стать тысячской.

– А твой муж, он как к этому относится?

– Мой муж тогда тоже попал в плен к князю Дарнику и был отпущен вместе с нами. Пальцы у него все остались целы. Но его вместе с другими пленниками-мужчинами наши тарханы приговорили к смерти. Князь Дарник все рассчитал очень хитро и точно.

– А почему именно три пальца, а не всю руку? – Этот вопрос предназначался уже Дарнику.

– Я боялся, что без руки кутигуры женщин тоже казнят. Но у меня же мягкое сердце. К тому же я полагал, что из-за этих трех пальцев они не станут больше посылать в бой остальных своих женщин. Так потом и случилось, – Рыбья Кровь постарался ответить предельно правдиво.

Мирарх недоверчиво смотрел то на Калчу, то на Дарника, не в силах свести воедино их явную теперешнюю приязнь друг к другу.

Проехав вдоль всего поезда и оставив у головного отряда Леонидаса, мудрый палач и его не менее мудрая жертва направились в хвост войска в сопровождении всего лишь десятка телохранителей, чтобы взглянуть на новое прибавление войска.

– Тебя, кажется, давно никто в плен не брал, – неодобрительно бурчал за спиной Корней. Дарник его не слушал.

В полуверсте от тылового хазарского охранения двигались кутигурские конники, по пять всадников в ряд, почти за каждым из них в поводу шла или вьючная, или запасная лошадь. У многих конников помимо пик и луков имелись короткие метательные копья – словом, в вооружении они мало чем уступали стратиотам и бортичам. Хазарский сотский из тылового охранения заметно нервничал от такого опасного следования за собой, но ничего не поделаешь – приходилось как-то с этим мириться.

При виде своей тысячской рядом с Дарником и десятью княжескими телохранителями под Рыбным знаменем, кутигуры насторожились, подтянулись и смотрели только на Калчу и князя. Казалось, только подай тысячская знак, как они всей силой ринутся на горделивую дарникскую свиту. Дарник искоса поглядывал на свою спутницу: нет ли у нее такого соблазна? Но Калчу хранила полное спокойствие, и, объехав весь кутигурский отряд, княжеская кавалькада повернула обратно.

– У тебя здесь не больше пяти сотен воинов. Почему не тысяча? – поинтересовался у Калчу Дарник.

– Еще пять сотен со свежими лошадьми разбросаны на пути к орде.

– Почему орда не уйдет от Хемода? Может быть, тогда аборики не будут так убивать ваших детей?

– Мы пробовали уходить, но наши лазутчики сказали, что казни детей все равно продолжались. Как мальчишки любят отрывать лягушкам лапки, так и аборики любят отрубать лапки нашим детям.

– А менять детей не пробовали?

– Мы предлагали им за каждого ребенка по три наших мужчины или две женщины, они отказались. Детей им нравится казнить больше.

Когда они вернулись в дарникский строй, Дарник велел позвать к себе Ратая и, все так же продолжая движение вместе со своей гостьей на лошадях, попросил оружейника придумать, как лучше всего взять город, расположенный на острове посредине реки. Заодно призвали на помощь Оляту, чтобы выяснить больше подробностей о Хемоде.

В этот вечер князю было не до чтения «Одиссеи». Лидия засыпала на ложе одна, а Дарник с Корнеем и Ратаем в сажени от нее увлеченно обсуждали быстрое взятие аборикского железного города. Предлагали от самого сказочного варианта: сделать ниже по течению запруду и затопить Хемод до самого простого: загонять в реку большие повозки и уже по ним идти на штурм городских стен. Вспомнили и про плоты, и про пустые бочки, на которых можно закрепить настилы из тонких ветвей, и ночных пловцов, которые, держа во рту тростинки, могут скрытно подплыть в мертвое пространство под самую стену. Не забыли и про пятьдесят горшков с ромейским огнем, что имелись у стратиотов в обозе, хотя если там действительно дома и стены обшиты железными листами, то вряд ли и огонь что-то сделает. Больше всего князю понравилось предложение Ратая закапывать ночью возле городских ворот камнеметы в землю, с тем чтобы встречать ринувшихся на вылазку абориков хорошими залпами железных орехов.

– Что, они со стены не увидят, что ты там что-то закопал? – возражал Корней.

– Да пускай видят, подумают, что это мы для них волчьи ямы приготовили, – доказывал свое оружейник. – Самое важное для нас – до последнего скрывать возможности наших пращниц и камнеметов.

Как следует разогрев свое воображение, но ни до чего конкретного не договорившись, разошлись, чтобы несколько часов поспать. Но что-то продолжало беспокоить князя, и перед тем, как забраться к стратигессе под бочок, он залез в свой княжеский ларец и извлек из него три свитка с правилами управления для княжичей. Так и есть, четвертое правило гласило: «Умейте просить. Иногда следует попросить что-то очень большое, что человек сделать не может. Через день можно просить этого человека о малом, и он тут же с готовностью это сделает». Выходит, то, что он совсем недавно придумывал для забавы, догнало и подчинило его сейчас.

На рассвете в шатер робко заглянул Афобий. Дарник тотчас открыл глаза, будто и не спал.

– Сидит эта, там, – неуверенно, стоит ли это докладывать князю, сообщил оруженосец.

Рыбья Кровь надел портки и рубаху и вышел из шатра. В пяти саженях от входа, на земле, скрестив ноги, неподвижно сидела Калчу и смотрела на восходящее солнце. Князь присел рядом с ней на корточки.

– Почему не спишь?

Она словно и не слышала. Он повторил свой вопрос.

– Может быть, сегодня убьют мою дочь.

– Ну мы идем, идем, ты разве не видишь?

– Надо взять камнеметные машины, запасных лошадей и ехать в два раза быстрей.

Дарник уже и сам думал о том же.

– Одних камнеметов мало. Мне нужны и воины, которые пойдут на приступ.

– У тебя будет пятнадцать тысяч наших воинов, – сказала она, поднимаясь с земли, – тебе надо только сделать пролом в стене.

«Вот она, ее маленькая просьба на следующий день, которую я с готовностью выполню», – подумал он.

– Десять дней пути за два дня все равно не пройдешь.

– Их можно пройти за пять дней, и пять детей останутся живы.

Вера Калчу в то, что он примчится и тут же возьмет неприступный город, просто поражала. Каково же будет разочарование их орды, если у него это не получится, и какие могут от этого быть последствия – об этом лучше было не думать.

– Даже лучшие мои воины такой скачки не выдержат.

– Отбери тех, кто выдержит, а мы отберем тех коней, которые выдержат, – это было даже не требование, а откровенное обвинение в его воеводской непригодности.

– На две тысячи воинов отберете?

– Отберем на тысячу. Больше тысячи ты таких воинов все равно не найдешь, – был ее ответ.

Калчу как в воду глядела – Дарнику удалось набрать в передовой полк ровно тысячу конников, правда, на тридцати колесницах с камнеметами и двадцати двуколках с припасами было еще больше ста человек.

Среди воевод и архонтов решение князя о выделении передового конного отряда вызвало целую бурю возражений.

– Наше войско и так невелико, дробить же его еще больше – хуже не придумаешь! – кликушествовал Буним.

– Они дойдут такими измученными, что от них все равно не будет никакого толку! – говорил Макариос.

– Князю лучше оставаться с главным войском, а малый отряд пусть ведет кто-то другой, – высказал осмотрительное суждение Гладила.

– Ну да, оставишь ты князя с главным войском, – только усмехнулся Корней. – Хорошо бы у кутигур заложников побольше взять, так, на всякий случай.

Затем говорили главные архонты.

– Князю не стоит соглашаться идти через пустыню, пусть идет вдоль реки и вдоль моря. Если кто будет отставать, мы подберем, – дал добрый совет Амырчак.

– Делать так – это чистое безумие. Но именно поэтому это мне и нравится. Князь, если ты откажешься брать меня с собой, ты нанесешь мне самую большую обиду, – попросил Леонидас, и это решило дело.

Амырчак тоже не прочь был отправиться с передовым полком, но тогда весь их поход подвергся бы слишком большому риску, поэтому на него, а также на Макариоса и Гладилу возложили командование над главным войском. Неожиданностью для Дарника оказалось желание отправиться с передовым полком Бунима. Князь даже, отведя толмача-помощника в сторону, попытался его от этого отговорить:

– В Хемоде нас может ждать большая ловушка. Если останутся в живых десять человек из ста, то это будет очень хорошо.

– Самуил сказал, что самое безопасное место в этом походе за твоей спиной, так что я знаю, что делаю, – улыбаясь, словно маленькому ребенку, произнес Буним.

– Твой зад просто не выдержит такой скачки.

– Ничего, ты привяжешь меня в сети между двумя лошадьми, и я прекрасно доеду, – был непреклонен в своем решении отважный иудей.

Сборы передового отряда заняли добрых полдня. Пятьдесят прибывших кутигурских коноводов придирчиво осматривали всех – и своих, и дарникских лошадей: подковы, лошадиные спины, седла, наличие каких-либо ран – при малейшем сомнении лошади тут же возвращались в стан.

Дарникские полусотские во главе с Ратаем не менее тщательно готовили повозки и снаряжение каждого воина: палаток не брали, кроме камнеметов, старательно уложили железные части для восьми пращниц, много всяких веревок, цепей, сетей, землекопных инструментов, два десятка бочек, конные доспехи только для князя и знаменосца, больших щитов не больше полусотни, луки и арбалеты самые лучшие, про пращи и пращи-ложки тоже не забыли, из второго ударного оружия брали лишь кистени и клевцы, продовольствия всего на неделю.

Дарник ожидал, что Калчу начнет возражать против дополнительных заложников, но нет, легко согласилась: триста так триста. Однако воспротивились Гладила с Макариосом: слишком много, не устережем. Поэтому ограничились двумястами.

С набором воинов вышло не слишком гладко. Многие, на кого рассчитывал Дарник, предпочли остаться с главным войском, а другие сами просились в его отряд. Стратиоты и гребенцы осторожничали, Леонидасу едва удалось набрать две сотни ромеев, столько же хазар собрал и Буним, зато луры рвались к князю всеми пятью сотнями, бортичи и бродники тоже полными землячествами, старички-тервиги и те не хотели отставать.

Наконец, когда полуденное солнце чуть смягчило свой жар, передовой отряд выступил в путь: легкой рысью следом за Рыбным знаменем поскакала сотня дозорных Корнея, за ней в два ряда двуколки. За каждыми десятью повозками двигались сотня-две всадников: стратиоты мирарха, три сотни Калчу, хазары Бунима, бортичи, бродники, тервиги. Замыкали походную колонну три сотни луров.

7

Этот свой набег-бросок Рыбья Кровь запомнил на всю жизнь. Десятидневный путь был пройден за шесть суток. Большую часть пути шли ночью по холодку. После каждых двух-трех часов быстрого движения делали часовые привалы, воины просто валились на землю и засыпали, но сильно будить никого не приходилось: легкое прикосновение – и воин сразу же поднимался и в полудреме садился в седло. Часто спешивались и час-другой шли рядом с конями, чтобы и им отдохнуть, и себя размять. Долгий отдых бывал только в полуденную жару, тогда спали по три-четыре часа, укрыв головы от солнца шалашиком из щита и плаща. Костров тоже не жгли – зачем тратить драгоценное время отдыха? Перекусывали прямо на ходу сухарями и согретым под седлом вяленым мясом или рыбой.

Единственное послабление было сделано, когда совершенно случайно выяснилось, что кутигуры и луры, а также многие хазары и даже ромеи не умеют плавать, и это притом, что предстоит штурмовать город посреди реки.

– Немедленно всех в воду!!! – сердито приказал Дарник, и в долгий дневной перерыв словене и бродники со смехом загоняли всех непловцов в воду – сначала в реку, а когда пошли берегом моря, то и в море. И к шестому дню почти все степняки и горцы могли проплывать по полстрелищу, а некоторые, к своему полному восторгу, так и целое стрелище.

Сначала старались идти каждый в своей сотне и спать укладывались тоже отдельными отрядами, но уже на второй день этот порядок нарушился и никого не удивляло, если кто в полудреме заехал в чужие ряды или спать повалился совсем в другой сотне. Леонидас возмущался этим, князь же скорее одобрял – ему нравилось это незаметное превращение разноплеменных парней в единое воинство.

Одни лишь воеводы с архонтами вели строгий и ревнивый учет тех, кто не выдерживал и отставал он общей колонны, дабы прийти в себя и дождаться главного войска. Возникло целое негласное соревнование, чьи воины самые выносливые. Но тут ни у кого явного преимущества не оказалось, отставали, выбившись из сил, даже кутигуры с лурами. Зато, как ни странно, хорошо держались ромеи, старички-тервиги и хазарские толмачи-иудеи.

А еще это непрерывное круглосуточное движение врезалось князю в память любовными событиями. На второй день он заметил, как в крытой повозке, выделенной Калчу, тысячская занимается любовными утехами с молодым кутигуром. И не смог чуть позже сдержать своего праздного любопытства:

– Интересно, кто из вас кого соблазнил: ты – его или он – тебя?

– Он – меня, – улыбаясь, ответила Калчу.

– А может, все-таки ты – его?

– Если молодые девушки влюбляются в старых вождей, то почему молодым парням не влюбляться в женщину, которая тоже повелевает многими воинами. Пройдет время, и все друзья с завистью будут слушать его рассказы, как он занимался со мной любовными играми, – она немного помолчала, потом выставила ему на обозрение свою обезображенную руку. – Если ты про это, то разве не знаешь, что женщины-калеки в любви гораздо лучше женщин-красавиц?

В тот же день Дарник с возмущением обнаружил в своем отряде Евлу. Переместив свою шестимесячную Ипатию со спины на грудь и укрывши голову хазарской меховой шапкой, ромейка стала похожа на малорослого коренастого кутигура с тонкой шеей и плоской спиной.

– Ты как сюда попала? – гневно обрушился на нее князь. – Кто тебя взял? Кто твой полусотский?

Дарникцы вокруг Евлы мгновенно разъехались в разные стороны, словно и знать ее не знают и понятия не имеют, как она среди них оказалась.

– Да успокойся ты, чего так волнуешься?! – отвечала ромейка, ничуть его не пугаясь.

– Ты ж, дура, своего ребенка уморишь!

– Мой ребенок, что хочу, то с ним и делаю.

От такой ее наглости он не сразу нашел что сказать.

– Быстро вышла из войска и жди, когда тебя Гладила здесь подберет.

– Они-то подберут, только что они при этом про тебя подумают?..

Обругав ее еще несколько раз, он, чуть остыв, распорядился, чтобы дальше Евла с ребенком ехала только в двуколке с припасами.

Распорядился – и на сутки забыл про нее. До самого разговора с Леонидасом о Лидии. До этого они с ним о стратигессе почти не говорили. Даже когда возле Новолипова хвастались друг перед другом своими любовными похождениями, князь ухитрился не сказать мирарху, что все же у них с Лидией в Дикее было. Обошелся полной неопределенностью, мол, с вашими знатными дамами бывает такое, что лучше и не вспоминать. Теперь эта неопределенность сполна аукнулась Дарнику.

– А вы верно с ней тайно обвенчались в Дикее? – вдруг ни с того ни с сего спросил у князя мирарх на коротком дневном привале.

– Это она тебе так сказала? – слегка удивился Дарник.

– Ну да. Просто я стал ее стыдить, как это она, знатная патрицианка, примчалась сюда к тебе и стала твоей простой наложницей.

Князь удивился еще больше:

– А разве она не без твоей помощи попала в Ирбень? Как вообще узнала, что мы направляемся именно туда?

– В Константинополе среди знати трудно сохранить такие новости в тайне. Ей стоило доплыть лишь до Танаиса, а там уже ясно было, куда ей двигаться дальше. Так было венчание или нет? Я имею в виду не по ромейскому, а по словенскому обряду. Она сказала, что вы поклялись быть вместе, как только она сумеет развестись со своим мужем-стратигом. Но назад твое войско поплыло не через Константинополь, а пошло через Фракию, потом у нее долго не было возможности приехать в твою Словению. Это ее женские выдумки или что-то такое действительно было?

– Ты хочешь сказать, что она просто в открытую лжет? – увиливал Дарник, желая сильнее разговорить мирарха.

– Когда я спросил, на что она дальше рассчитывает, Лидия сказала, что не сомневается, что ты непременно станешь большим восточным царем или императором, и наш василевс будет принимать тебя с ней в Константинополе как равный с равными.

Князь внимательно прислушивался не столько к словам, сколько к голосу Леонидаса, пытаясь различить в нем какое-то осуждение или насмешку над глупыми женскими мечтами, но нет, в своем восхищении предприимчивой патрицианкой мирарх был, кажется, совершенно искренен. Наверно, в этом и была разность их оценки человеческих поступков – ромейского и словенского – то, что одному представлялось правильным, практичным, обоснованным, для другого выглядело расчетливостью, себялюбием и тщеславием. Выходит, столь симпатичная ему бабья блажь Лидии, с ее придуманным поклонением тем архонтам, кто хоть немного похож на бравого Одиссея, вовсе и не блажь, а хорошо продуманная стратегия! Ну что ж, прием на равных с василевсом можно когда-нибудь и устроить, что же касается остальных их отношений, то тут могут быть и некоторые неувязки…

На следующей, уже ночной стоянке Дарник приказал Афобию привести Евлу к своей колеснице, где он время от времени уединялся, чтобы просто поваляться на сложенном в ней княжеском шатре. Ромейка ожидала новой порции княжеских наставлений, поэтому при виде стоявшего и молчавшего возле двуколки князя сначала ничего не поняла и недоуменно огляделась, в сильном лунном свете не видно было ни мирарха, ни Корнея, даже Афобий куда-то исчез. И тут до нее дошло. В подтверждение своей догадки она быстро дотронулась до предплечья Дарника. Прикосновение сказало ей то, что не сказал князь. Распустив узел со спящей Ипатией, она передала ему дочь и полезла под полог колесницы. Потом приняла от него дочь обратно и отодвинулась в глубь повозки, давая место Дарнику.

Поспешность, с какой она хотела угодить и себе, и князю в любовных ласках, слегка мешала, но была при этом предельно открытой и трогательной. Евла словно наверстывала упущенное и хотела испытать все и сразу. Несколько раз ему даже хотелось сказать ей: обожди, не суетись, все успеем и попробуем. Но не говорил и подчинялся ей, не столько получая свое наслаждение, сколько радуясь ее лихорадочному восторгу и упоению. А еще был шепот любовных словенских слов: оказалось, что он здорово по нему соскучился, да и когда он был у него в последний раз: тервижка Милида, ромейка Лидия, молчаливая словенка Видана. За все время Евла лишь однажды выдохнула по-ромейски: мамочка, все остальные слова были словенскими, с легким ромейским акцентом, придававшим им особо милую выразительность. И надо было мне до сих пор столько выделываться – досадовал он сам на себя.

– А я знала, что что-то все равно будет, – снова и снова повторяла она. – Бог услышал мои молитвы!

В эту ночь он еще дважды садился на коня и дважды возвращался на свое маленькое лежбище: два на два с половиной аршина, где он вытянуться в полный рост мог только наискосок. Теперь же они отлично помещались там втроем. Даже кормление грудью Ипатии превращалось в некий дополнительный любовный обряд. Удивляло, что и с дочерью Евла говорила не по-ромейски, а по-словенски.

– Раз она здесь живет, значит, это должен быть ее первый язык, – объясняла Евла.

С каждым его приходом их объятия становились все более слаженными и приятными.

В ранней молодости ему приходилось любопытства ради считать, сколько любовных подвигов у него может получиться за ночь. Сейчас такой подсчет был невозможен – их любовные утехи не делились уже ни на день, ни на ночь. Все подчинялось ритму походных остановок. Дарник удивлялся сам себе: крайняя физическая истощенность от нескончаемой скачки вовсе не мешала ему снова и снова загораться любовной страстью, словно в нем одновременно было два разных тела: одно – до предела усталое, избегающее малейших лишних движений, другое – пылкое и ненасытное, готовое себя тратить и тратить. Права, наверно, была Евла: как забота о дочери давала ей новые силы, так и ему взорвавшаяся в теле страсть приносила особую выносливость.

Эти его исчезновения под пологом повозки, сопровождаемые всем понятными звуками, не остались незамеченными окружающими воинами. Корней, ухмыляясь, докладывал:

– Народ интересуется, чем ты таким питаешься, что на все это еще способен?

– Чего не сделаешь, чтобы послужить своим воинам наилучшим примером! – отшучивался князь.

Леонидас, тот тоже отмечал:

– Ты бы полегче с этими любовными утехами, а то до Хемода живым не доедешь. Сам же говорил, что во время похода тебя к женщинам всегда тянет меньше, чем дома.

– Я просто солгал. Ты даже не представляешь, как я люблю все время лгать, – улыбаясь своему мужскому счастью, говорил ромею Рыбья Кровь.

От их любовной неудержимости встревожилась, в конце концов, и Евла.

– Я боюсь, что все это у нас не к добру. Такое бывает только перед большой разлукой или перед чьей-то смертью. А у тебя разве такого предчувствия нет?

– Вот и проверим на прочность наших ангелов-хранителей! – В этом своем новом странном состоянии он готов был бросить вызов не только людям, но и богам.

8

О приближении Хемода возвестили черные дымы на горизонте.

– Это от их печей для выплавки металла, – объяснил князю Олята.

Миновав берег моря, они уже полдня поднимались на север вдоль правого берега Яика. Большая полноводная река в конце лета сильно обмелела, обнажив много маленьких песчано-галечных островков. Тугаи здесь были не столь пышные, как на Итиле. Чахлая растительность шла лишь по самой кромке воды.

Высланные вперед дозорные вернулись с ордынскими воеводами. Те, сдержанно поприветствовав князя и мирарха, глянули на камнеметные колесницы, коротко переговорили с Калчу и умчались восвояси.

– Что-то не так? – спросил Рыбья Кровь у тысячской.

– Поехали готовить нам встречу.

– Что случилось? – Князю не нужны были явные признаки, чтобы понимать, что не все в порядке.

– Каган с основной ордой ушел на север, – неохотно призналась Калчу.

– Ну и правильно. Коней чем-то кормить ведь надо, – вошел в положение князь. – Сколько осталось?

– Пять тысячских.

– А сколько ушло с каганом?

– Двенадцать.

– Вот вам и несметная орда, – сказал позже Дарник мирарху с Бунимом. – Всего-то и было, что восемнадцать тысяч, сейчас осталось пять. Как бы не пришлось дожидаться всего нашего войска.

Кутигурский стан встретил союзников приветливо, но без больших восторгов. В котлах кипело баранье мясо, по чашам разливали кобылье, козье и овечье молоко, на блюда выкладывали сыр и творог. Только до еды у походников мало у кого дошло. Заползали в указанные юрты, под повозки, под боковую тень от юрт и погружались в глубокий сон. На ногах держались только главные архонты – хотели прежде видеть противника. О нем напомнил звук дальней трубы.

– Начинается, – мрачно обронила Калчу.

По просьбе князя ему и десятку его спутников дали кутигурские шапки и кафтаны и подвели кутигурских коней – не стоило выдавать прежде времени появление нового войска.

Короткая двухверстная езда – и вот они у цели похода – Хемода. Действительно, остров, вернее, три острова и город на среднем из них, действительно весь покрыт белым металлом, из-за чего там, где на нем отражается солнце, почти нестерпимый блеск, действительно башен у города нет, да и стена не слишком высока, зато посреди города десятисаженная сторожевая вышка, с которой прекрасное наблюдение, наверно, до самого кутигурского стана, действительно в самом узком месте между воротами и берегом не менее двадцати сажен воды, действительно вдоль стены стояли длинные жерди с чем-то круглым наверху, очень похожим на детские головы. Чего прежде Дарник не мог представить, так это подъемного моста, который, по рассказу Оляты, от ворот достает до самого берега. Оказалось, что с берега к единственным воротам ведут мостки на железных сваях, а уже на них откидывается подъемный мост от ворот. Рыбья Кровь прикинул на глаз, сколько в таком городе могло находиться жителей, если там все дома в два-три яруса, получалось четыре-пять тысяч. Стало быть, воинов они могли выставить не больше полутора тысяч. В то, что каждый мужчина Хемода мог быть воином, князь не слишком верил: какому ювелиру после возни с крошечными камушками захочется портить себе руки тяжелым мечом или двуручной секирой!

Кавалькаду переодетых дарникцев сопровождали полсотни конных кутигур, еще полсотни пеших кутигур поднялись им навстречу с земли, вернее, из вырытых в земле окопов. Несколько безлюдных окопов были вырыты и дальше в сторону ворот. Помимо этих траншей и куч вырытой земли, на полого спускающемся к воде голом берегу были лишь остатки торговых столов разрушенного торжище да полтора десятка крупных, на десять пудов, валунов, выкрашенных белой краской.

– Что это такое? – спросил у Оляты Дарник.

– Какие-то их ритуальные камни.

Присмотревшись, можно было заметить, что камни шли от реки в три ряда. Самый дальний от ворот ряд камней находился как раз рядом с тем местом, где остановились дарникцы. До городской стены отсюда было полтора стрелища, вполне безопасное расстояние, даже для хороших степных луков, хотя Дарник и заметил, как конные кутигуры не остались целой группой, а рассредоточились в редкую цепочку. Жалко было немного кутигурских коней – долетевшая сюда на излете стрела абориков могла их чувствительно поранить.

Возле ворот тем временем происходило целое действо. Подъемный мост был опущен, из него на берег выехали два закованных вместе со своими огромными лошадьми в белое железо всадника. На головах у них были круглые шлемы с вытянутым вперед прямым клювом-забралом. Так вот почему их называют песьими головами, понял Дарник. На поводке у всадников были два больших пса тоже в кольчужном одеянии из белого железа. Еще два таких же пса были с двумя пешими лучниками. Если всадники съехали с мостков на берег, то лучники остались там стоять, с возвышения им стрелять было гораздо удобней. Чтобы лучше все видеть, Леонидас послал коня вперед, следом за ним шагов на двадцать приблизилась к мосту и вся их кавалькада. Дарник заметил, что Калчу тревожно огляделась вокруг, но не стала ничего говорить.

На мостки вывели раздетого мальчика лет десяти. Следом за ним шел палач с широким топором и тремя помощниками. Один из помощников тащил железное ведро, из которого поднимался легкий дымок. Два других помощника установили вертикально щит из досок и быстро привязали на него в распятом виде мальчика. Явно было, что это зрелище больше предназначалось кутигурским отцам и матерям, чем собственным женщинам и детям, которые могли наблюдать из бойниц крепостной стены.

Вот палач размахнулся и отрубил ребенку правую кисть руки. Его помощник тут же поднес головню и прижег рану. Несмотря на расстояние, крик мальчика был отчетливо слышен. Охранение с собаками чуть расслабилось, повернулось к кутигурам вполоборота, чтобы не пропустить саму казнь. Поэтому не сразу среагировало на выскочившего из замаскированной канавы кутигура с луком в тридцати шагах от места казни. Впрочем, его первая стрела предназначалась не палачам, а жертве. Направленная в самое сердце, она мгновенно прекратила мучения мальчика. Вторая стрела вошла в шею палача. Третью стрелу кутигуру спустить не удалось – спущенные с поводка четыре пса набросились на него. Какое-то время он, отступая, отбивался от них луком и кинжалом, ранив двух псов, его конным сотоварищам издали даже показалось, что смельчака можно спасти. На выручку ему помчались два десятка кутигурских конников. Остальные, впрочем, не тронулись с места.

К Дарнику пробрался Ратай.

– Это пристрельные знаки, – указал он на белый камень у ног князя. – Нам лучше немного отъехать.

Но его совет запоздал. Лучники на мостках выстрелили в кутигура-лазутчика. Из двух крепостных бойниц навстречу мчавшимся конникам полетели мелкие камнеметные камни, а камни побольше ударили из-за стены в сторону конников-наблюдателей.

Смотреть за тем, что стало с отважной двадцаткой, было уже недосуг, первый же дальний камнеметный выстрел пришелся по назначению: два человека в княжеской свите были убиты, три коня покалечено. Один из десятифунтовых камней проломил грудь оруженосцу Бунима, второй размозжил голову Леонидасу.

Следующие дальние выстрелы были не столь результативны, потому что гостевая кавалькада быстро отъехала подальше. Два ромея-телохранителя несли тело мирарха. Буним был сам не свой, шептал какие-то непонятные слова над повисшим в седле оруженосцем. Корней ругался на Ратая: раньше не мог предупредить? Князь, как обычно в трудных ситуациях, вертел головой в разные стороны, силясь что-то придумать. Придумывалось только убраться прочь и потом уже что-то делать.

Леонидаса Дарнику было по-настоящему жаль, они уже успели неплохо сдружиться, и теперь не очень понятно было, как управлять ромейскими тагмами. Пророчество манушки Суниты сбылось самым нехорошим образом: до начала боевых дел. Хорошо еще, что свидетелями были и Буним, и ромейские телохранители, и все видели, что мирарх по собственной воле первым выехал на пристрельную точку. Теперь уже и никаких сомнений не оставалось: помогать кутигурам – не помогать? Помогать! И со всей мощью и натиском!

Оставив кутигурским коноводам лошадей, князь вместе с Бунимом, Корнеем и Ратаем вернулся туда, где они стояли при обстреле. Только теперь они нырнули в один из окопов. Аборики уже ушли, подняв за собой мост. Несколько убитых кутигур лежали по всему полю, две раненые лошади силились встать и падали, издавая жалобное ржание. Военному совету архонтов это, впрочем, не сильно мешало.

– Надо ночью убрать эти пристрельные камни, – сказал Дарник Ратаю.

– Хорошо, уберу, – согласился тот.

– Как ты их уберешь?! – рассердился на легкомысленную самонадеянность оружейника князь. – Конями или быками таскать будешь?

– Зачем таскать? Просто закопаю там, где они лежат.

Дарник даже слегка оторопел от столь простого и верного решения.

– Хорошо, умница, – не забыл тут же похвалить находчивого парня. – Как ты предлагал, будем закапывать камнеметы. Хорошо, что здесь и так все перекопано. Четыре камнемета закопаешь уступом с двух сторон от моста, два будут стрелять, а два будут на случай, если аборики вздумают выскочить забрать своих убитых. Вот только удивляюсь, как собаки не почувствовали этого затаившегося кутигура?

– Я уже спрашивал, – сообщил Корней. – Сильно вывозился в коровьем навозе и еще какой-то пахучий травяной сок добавил.

– Ну и камнеметчиков намажешь тем же, – наказал Ратаю князь.

– Казнь у них ровно в полдень. Как эти стрелки столько времени неподвижно сидеть в ямах смогут, – резонно заметил уже пришедший в себя после пережитого Буним.

– Меня больше волнует, как они после из ям выберутся, – вторил ему Ратай.

– Кутигур выдержал, пускай и они выдержат. А выбираться им лучше не от города, а к городу. Нырнут в воду – и только их и видели. Вплотную к стене они будут в большей безопасности… – Дарник остановился, явно чего-то недоговаривая.

– Что еще? – тотчас насторожился Корней.

– Хорошо бы еще заранее к мосту пустить двух-трех пловцов с соломинками и метательными ножами. Было бы очень здорово, если бы они захватили кого-нибудь живого: или ребенка, или какого аборика. Нужен очень яркий первый результат, чтобы кутигуры полностью нам поверили. Тогда и на приступ пойдут без колебаний.

Все молчали, представляя себе, как все это хорошо… и невозможно.

– Ну а чтобы аборикам было не до поимки наших купальщиков, ты к завтрашнему полудню соберешь четыре пращницы, – указание предназначалось уже только Ратаю и его подмастерьям. – Так, чтобы их оставалось только принести сюда, поднять и сразу после первого выстрела зарытых камнеметов начать стрелять по стенам.

– А телеги в воду будем загонять, – вспомнил прежние разговоры «тайного совета» Корней.

– Если время ночью останется, то загоняйте. Только не наши, а кутигурские телеги возьмите, штук восемь, не больше. Посмотрим, как они в воде будут.

Затем они все с осторожностью отступили и на конях вернулись в кутигурский стан поесть и пару часов поспать.

Вечером Дарник продолжил свои осадные изыскания. Только вместо Бунима с ними была Калчу и кутигурский лазутчик. Ни о каком затоплении города и речи быть не могло. Окружающие пологие берега указывали на то, что при повышении уровня воды даже на две сажени, река затопит все на версту вокруг, а в Хемоде ее будет самое большое по колено.

Лазутчик отвел их на две версты выше по течению, там, где русло реки было особенно широко, со многими отмелями и имелся вполне пригодный брод и для пешцев, и для повозок с большими колесами, что было очень хорошо, так как не нужно было сооружать плоты для перевозки камнеметов. Переправившись по броду на другой берег, они подъехали к Хемоду с левобережной стороны. Здесь находился еще один кутигурский стан, примерно на тысячу воинов, который просто стерег, чтобы аборики не могли высадиться на своих лодках для пополнения фуража. До острова с левого берега было сажен семьдесят, поэтому кутигурские дозоры у реки тоже прятались в вырытых траншеях. По словам Калчу, на восточной стороне у абориков тоже имелись камнеметы, только они пускали их в ход значительно реже – запас камней и железных «реп» у них тоже, видимо, был небесконечен. Зато на острове у стены проходила полоска земли, заросшая высоким бурьяном.

В самом узком месте от берега к острову прямо в воде была вбита свая из белого железа, от которой к стене города над самой водой была натянута железная цепь, препятствующая прохождению торговых судов. Понятно стало, что любые суда могли проходить мимо острова лишь с правого берега, и то при поднятом там подъемном мосте.

При виде этой цепи Дарника с Ратаем одновременно осенила одна и та же мысль.

– Свой мост? – спросил один.

– Ага, только из чего? – ответил второй.

– А бочки зачем взяли?

– Точно, на бочках будет в самый раз.

– Какие бочки? – взмолился ничего не понимающий Корней. – Ну скажите мне? Умру, если не узнаю!

– Вдоль этой цепи можно навести целый мост из бочек и жердей, – объяснил Ратай.

– Я это понял, но как его навести, если они будут стрелять из камнеметов.

– А ночь зачем?

– Ну и сколько человек пройдут по этому мосту: двадцать – тридцать? – не сдавался Корней.

– Зато они могут принести к стене таран, – дал новое объяснение оружейник.

– Вы оба просто сошли с ума, – осудил их чисто мальчишеский азарт воевода-помощник.

Еще левый берег хорош был тем, что тут было больше кустов и росла высокая ракита, на которую Дарник не преминул взобраться – так ему хотелось посмотреть на Хемод чуть сверху. С высоты шести сажен ему за городскую стену заглянуть не удалось, зато увидел, что скрывается за трехсаженными заборами соседних с городом островов. А скрывались за ними два маленьких пастбища: на северном острове паслись полсотни коней, на южном десятка три коров. В отличие от выжженных лугов на берегах реки, там была ярко-зеленая трава. От среднего острова, где собственно находился сам город, их отделяли совсем узкие речные протоки, которые занимали аборикские лодки. А еще он заметил, что заборы были очень тонкими, листы железа были закреплены то ли на деревянном, то ли железном каркасе, издали было не разобрать. Это открытие, можно сказать, обрадовало князя дважды: во-первых, город оказался в два раза меньше, чем он ожидал, и мог от силы выставить семь-восемь сотен бойцов, во-вторых, заборы можно было легко сокрушить, переправить на острова большие отряды воинов и штурмовать город с твердой земли, закидав узкие протоки и аборикские лодки мешками с песком.

Спустившись на землю, он рассказал Корнею и Ратаю, как и что им предстоит теперь делать. Калчу разговаривала с кутигурским тысячским и в планы осады посвящена не была. Лишь перевела для тысячского, что князь хочет поставить с этой стороны реки пять малых камнеметов и два больших и завтра пришлет сюда две-три сотни своих воинов.

Вернувшись по броду на правый берег, они поехали к городу вдоль реки, отмечая для себя места, где наиболее скрытно можно подобраться с этой стороны к Хемоду. Но главное потрясение Дарника со товарищи ждало, когда они, оставив коней, совсем близко подкрались к городской стене по береговому бурьяну. Заходящее солнце, как в стекле, отражалось на ее металлической облицовке. Лишь в одном месте виднелся какой-то темный прямоугольник. Стали в него внимательно всматриваться и увидели, что один из листов белого железа там по какой-то причине отвалился. Но почему на его месте темный, почти черный прямоугольник?

– Это дерево, – предположил Ратай.

– Не может быть! – не хотел верить в такую удачу князь.

– Точно дерево! – настаивал оружейник.

– Дерево с железом покрепче камня будут, – не разделял их радости Корней.

– Никакого моста! – обратился к князю Ратай.

– Никакого тарана! – на том же птичьем языке отвечал ему князь.

Воеводе-помощнику не стали ничего объяснять, как тот ни просил.

– Хорошо, что я не тебя старшим хорунжим назначил, – лишь издевался над ним Дарник. – Гладила и тот понял бы, что тут к чему.

По возвращении в кутигурский стан князь вызвал к себе Оляту.

– Чего ж ты не сказал, что стена Хемода деревянная? – обрушился с упреком на него Рыбья Кровь.

– Так ты не спрашивал, я думал, это и так понятно, – оправдывался мужичок. – Через железо его все равно не зажечь. Иначе бы кутигуры и сами справились.

Воевода-помощник обо всем догадался, лишь когда Ратай собрал сотню бортичей и наказал им брать с собой топоры, пилы и веревки и отправляться с сотней кутигуров вверх по течению пилить, где найдут, деревья и кусты, связывать между собой и собирать их в одном месте, дожидаясь от него, оружейника, дальнейшей команды.

– Ты хочешь сделать на воде завал возле стены и с его помощью поджечь саму стену! Ничего не выйдет, этот завал на воде просто не загорится или загорится, но слишком слабо, – высказал Корней свои сомнения князю.

– Забыл, что у нас есть еще тридцать горшков с ромейским огнем, он даже в воде горит? Поджарим абориков по первое число.

– Заодно и всех кутигурских детей.

В самом деле, в своем желании ярко, быстро, малой кровью и до прибытия основного войска победить сильного противника князь совсем упустил из виду детей.

Ничего не оставалось, как послать за Калчу и спросить, что она думает по этому поводу. В подробности пожара входить не стал, просто объявил, что через день-два спалит Хемод со всеми, кто там находится.

Тысячская выслушала его с каменным лицом. Дарник даже подумал, что она не совсем все поняла.

– Может, тебе надо посоветоваться с другими тысячскими?

– Все уже давно сказано, – сказала Калчу, поднимая на князя совершенно мертвые глаза. – Я знала, что такое может случиться. Просто надеялась на большое чудо. Мне еще шесть лет назад говорили, что ты не только великий воин, но и великий колдун.

– Ну так что?

– Делай, как считаешь нужным. Если ни один аборик не ускользнет из этого пламени, никто из кутигуров никогда не упрекнет тебя в смерти наших детей.

Подошедший к князю после разговора с Калчу Корней не стал даже вопросов задавать, поняв по Дарнику, что разрешение на уничтожение всего и всех получено, только попросил:

– Давай отправляйся спать. Ты завтра нам нужен свежим и бодрым, мы с Ратаем сделаем все как надо, – и добавил, видя, что князь не спешит его слушаться: – Ну дай ты мне самому хоть что-то сделать!

Вот с этим можно было и согласиться. Однако сначала Дарнику пришлось еще заглянуть к ромейской тагме, где стратиоты приготовили своему мирарху погребальный костер. Будь это в Романии, Леонидаса хоронили бы совсем иначе, но в чужой земле, столь далеко от дома, полагался только костер, дабы никто потом не мог осквернить могилу знатного ромея. Перед тем как костер был зажжен, князь обратился к стратиотам с короткой речью:

– Он был очень смелым и дерзким во всех своих поступках, мирарх Леонидас. Не боялся ни жестоких сражений, ни изнурительной дороги, ни смертельных пророчеств. Я всегда думал, что знаю и умею на войне все что нужно, но именно Леонидас научил меня в этом деле и тому, чего я не знал. Нам всем надо брать пример с его бесстрашия и отваги.

По знаку комита Ираклия, занявшего место мирарха, костер был зажжен. Князь не стал дожидаться конца всей церемонии, ушел как только почувствовал, что ромеям лучше остаться здесь одним.

До своего возка он добрался, когда уже совсем стемнело. Евла уже слышала и про казнь мальчика, и про смерть главного ромейского архонта, но не стала что-либо говорить, просто повернула его к себе спиной и, сильно придавив рукой, мгновений десять не давала ему пошевелиться, на одиннадцатом мгновении он уже крепко, беспробудно спал.

Утром подскочил, когда солнце поднялось уже на добрую четверть, с полным ощущением, что проспал что-то очень важное. Немного успокоился, когда увидел сладко спящего под колесницей с камнеметом Ратая. Один из бортичей сказал, что оружейник совсем недавно вернулся от стен Хемода, провозившись там всю ночь.

Князь послал Афобия найти Корнея, но оруженосец вернулся ни с чем: никто не знал, куда делся воевода-помощник. Зато команда Ратая уже с утра работала в полную силу, заканчивая связывать из кривоватых ивовых жердей раму и коромысло второй пращницы. Шла работа и в других местах, подвозились на низких кутигурских телегах камни для метания, на деревянные рамы в несколько рядов натягивали бычьи и лошадиные шкуры, два десятка хазар наполняли обычные мешки шерстью и овечьими шкурами. Для чего это, князь спрашивать не решился, предпочитая за лучшее дождаться объяснений от главного оружейника.

Появились Буним и комит Ираклий, доложились о прошедшей ночи. После утренней трапезы они направились на ристалище перед воротами Хемода. Все поле до самых мостков было в комьях свежевырытой земли, словно здесь потрудились полсотни гигантских кротов. Крашеные камни исчезли, как будто их и не было. Дарник как не всматривался, определить, где именно вкопаны камнеметы, с точностью не мог. Зато маленькие колышки безошибочно указывали, где находился третий, самый дальний, ряд пристрельных камней и докуда можно было без опаски подходить. Но сидеть в окопе и ждать полудня не имело смысла, поэтому Дарник занялся другим: поехал к броду посмотреть, как на левый берег переправляются пять колесниц с камнеметами и две колесницы с железными частями пращниц. Еще здесь готовили маленькие плоты для переправы: на двух бочках закрепляли настил из веток кустов. Людей эти плотики не держали, зато если положить на настил оружие и доспехи, а самому плыть, толкая плот, то было в самый раз. Дарникцам активно помогали кутигуры Калчу. Убедившись, что тут все нормально, князь поскакал еще выше по реке – проверить, что там с будущим завалом. Гора срубленных кустов и тонких деревьев уже лежала на воде, сдерживаемая от преждевременного заплыва веревками от береговых пеньков. К этой горе добавить бы еще три раза по столько да дать денька три подсохнуть листве – в общем, сомнения насчет того, что это будет хорошо гореть, даже политое ромейской горючей жидкостью, были большие. Где Корней, тут тоже никто не знал.

Когда Рыбья Кровь вернулся к главному ристалищу, там уже произошли заметные изменения. У черты безопасности стояли шесть двуколок, нагруженных целыми копнами мешков с шерстью и овечьими шкурами. Позади них на земле лежали подготовленные рамы и коромысла двух пращниц, их оставалось только поднять, закрепить растяжками, и можно было стрелять. Еще две рамы с коромыслами продолжали связываться. Здесь вовсю уже командовал Ратай под пристальным наблюдением кутигурских воевод. Воеводы-помощника по-прежнему нигде видно не было.

– Где Корней? – спросил у Ратая князь.

Тот, весь сосредоточенный на своей работе, чуть рассеянно махнул рукой в сторону ворот Хемода:

– Там!

– Он с камнеметчиками?! – оторопел Дарник. Не хватало еще за два дня к Леонидасу потерять еще и Корнея.

– Не совсем с камнеметчиками – с арбалетчиками, – нехотя признался оружейник. – Мы ночью кое-что поменяли.

Оказалось, поменяли не «кое-что», а почти все. Вместо четырех камнеметов закопали в землю лишь два. И еще запрятали по всему полю двенадцать арбалетчиков во главе с Корнеем и удальцом-бортичем Потепой. В воду загнали шесть кутигурских телег, по три с каждой стороны мостков. А вместо двух-трех пловцов к подъемному мосту отправили десять самых бывалых бродников. Кроме того, Корней именем князя взял у комита Ираклия один из горшков с ромейским огнем, намереваясь сжечь мостки, вернее их деревянный настил у самых ворот.

– Ну и что вы наделали?! – рассердился князь. – Сразу раскроете аборикам все наши секреты!

– Поэтому он и решил сам туда идти, сказал: князь меня все равно убьет за самоуправство, – рассудительно сказал Ратай. – А по-другому и нельзя было. Всю ночь аборики стреляли в нас горящими факелами, видели, что мы там чего-то копаем.

– А если они на вылазку пойдут? Проверить, что вы там накопали?

– Очень хорошо, если пойдут. Поэтому я и это!.. – Оружейник сделал широкий жест в сторону пращниц, возов с шерстью и выезжающих на позицию пяти колесниц с улучшенными липовскими камнеметами.

Князю оставалось только сидеть в окопе и быть молчаливым свидетелем. С городской стены эти их дальние приготовления наверняка были хорошо видны. Пращницы и колесницы с навесами с двухсот саженей хорошо рассмотреть затруднительно, особенно если не знаешь их предназначения, а возы с мешками можно было расценить как прикрытие для спешенных лучников-кутигуров. Правда, никакого заметного движение на городской стене не происходило. А что, если аборики не будут дожидаться полудня, а выпустят из ворот полсотни пешцев прямо сейчас, чтобы проверить, кто там спрятался на