Book: Без лица



Без лица

Хари Кунзру

БЕЗ ЛИЦА

Вспомни, как быстро я умею меняться. Все будет так, как было в тот день, когда я впервые говорил с тобой под большой пушкой Зам-Замой… В образе мальчика, одетого как белые люди, когда я впервые пришел в Дом Чудес. А во второй раз ты обернулся индусом. В кого воплотишься ты в третий раз?

Редьярд Киплинг. Ким

Благодарности

Благодарю моих родителей, Рави и Хилари Кунзру, Саймона Проссера, Хэмиша Хэмилтона, Джонни Геллера, Ханну Гриффитс, Кэрол Джексон, Кертиса Брауна, Джеймса Флинта, Зади Смит, Джесс Клеверли, Снеха Соланки, the Borg (www.metamute.com), Розмари Гоуд, Джона Брэдшоу, Пенни Уорбертон, Элейн Пайк, Гастона и Франсуа, сотрудников восточного и индийского отделов Британской библиотеки, Google и всех остальное кто помог мне фактами, мнениями, деньгами и любовью во время создания этого романа.

Х. Кунзру
Без лица

ХАРИ КУНЗРУ, английский писатель индийского происхождения, несмотря на свою молодость, уже вошел в обойму лучших писателей Старого Света. Роман «Без лица» был признан в Англии лучшим литературным дебютом 2002 года.

Роман, в котором злоключения и унижения героев в правильной пропорции соединяются с юмором повествователя… Кунзру можно назвать современным Киплингом.

GQ

Кунзу — автор, наделенный огромным талантом, и его текст производит впечатление исключительно сильное, что редко бывает с первыми романами… Богатый, яркий и мастерски выдуманный.

Esquire

Пран Натх

Время действия: три года после начала нового столетия. Красная пыль, что некогда была плодородной горной почвой, дрожит в воздухе. Она оседает на всадника, который медленно продвигается по оврагам, избороздившим равнины к югу от гор. Пыль сушит горло, тонкой пленкой покрывает одежды, забивает поры розового потного английского лица.

Его зовут Рональд Форрестер, и пыль — его специальность. Точнее сказать — борьба с пылью. Членам Европейского клуба в Симле[1] не надоедает эта шутка: Форрестер — лесник[2]. Пару раз он пытался объяснить это подчиненным-индусам, но они не поняли юмора. Индусы полагают, что имя пришло к нему вместе с работой. Лесник-сахиб[3]. Как инженер-сахиб или мистер судья.

Форрестер-сахиб борется с пылью. Семь лет он провел в горах, высаживая защитные пояса молодых деревьев и добиваясь исполнения запретов на вырубку леса и нелицензированный выпас скота. Даже сейчас, в отпуске, работа следует за ним по пятам.

Он делает глоток солоноватой воды из фляжки и напрягается в седле, когда камни из-под копыт катятся по крутому, сухому склону. День клонится к вечеру, жара спадает. Небо испятнано иссиня-черными тучами, которые пригнал муссон, — со дня на день начнется сезон дождей. Он хочет, чтобы это случилось поскорее.

Форрестер приехал в эту страну именно потому, что здесь не было деревьев. На службе, посиживая на веранде правительственного бунгало, он полагал, что отсутствие деревьев сделает его путешествие тихим и спокойным. Теперь все вокруг ему не нравится. Безотрадная страна. Единственные растения здесь — пучки острой желтой травы и чахлые терновые кусты. В этом пейзаже он чувствует себя неловко, не на месте.

По утрам, когда солнце раскаляет его палатку, Форрестер видит сны. Сны о деревьях. Полки гималайских кедров шагают по долинам и по взгорьям. Этакие хвойные «красные мундиры»[4]. Баньяны, разметав корни-щупальца, черной листвой застят синеву неба. Дубы причудливых форм и плакучие ивы видоизменяются на грани сна и яви, пока он ворочается в постели. И он просыпается — потный, утомленный, раздраженный. Он едва успевает побриться, как пот и пыль уже снова сбегают со лба красными ручейками. Форрестер знает: кроме себя, винить некого. Все говорили ему, что он выбрал дурацкое время для путешествий на юг.

Если спросить, что он здесь делает, Форрестер затруднится с ответом. Возможно, он приехал из упрямства, потому что в это время года все остальные едут на север, в прохладу предгорий. Он провел в седле три недели. В поисках чего? Чего-то такого, что заполнило бы брешь.

Более опытный человек сказал бы, что эта брешь имеет форму женщины, и посвятил бы свою жизнь в Симле охоте на невест — на чаепитиях и матчах поло. Вместо этого Форрестер, неуживчивый, молчаливый, скачет по оврагам — воплощенная пустота, обернутая в хаки, видящая сны о деревьях, пустота, ждущая чего-то, что заполнило бы ее.

То, чего он ждет, находится от него не более чем в миле. Когда опускается солнце, Форрестер замечает вдали отблески металла и ярко-розовое пятно. Он останавливается и смотрит. За последние полтора дня он не встретил ни одной живой души. Постепенно он различает целый отряд. Скорее всего, это — землевладельцы-раджпуты[5]. Они ведут за собой верблюдов и сопровождают занавешенный паланкин, подпрыгивающий на плечах четверых носильщиков.

К тому времени как процессия оказывается на расстоянии оклика, солнце уже почти погрузилось за горизонт. Форрестер ждет. Его лошадь бьет копытами по берегу высохшего русла реки. Носильщики паланкина останавливаются немного поодаль и опускают свой груз. Головы их обмотаны огромными розовыми тюрбанами, у них ухоженные длинные усы. Они смотрят на потеющего англичанина, как покупатели на молодого бычка. Восемь пар черных глаз, любопытных и бесстрастных.

Из-за спин неожиданно выныривает худой мужчина средних лет, одетый в набедренную повязку-дхоти и неопрятную белую рубашку; под мышкой у него зажат черный зонтик. Его внешность кажется неуместной посреди оголенной земли. Очевидно, что здесь он главный, и он, похоже, раздражен тем, что его слуги остановились, не дождавшись его указаний. Протискиваясь вперед, он приветствует Форрестера по восточному обычаю. Форрестер собирается заговорить на хинди, но мужчина здоровается с ним по-английски:

— Похоже, будет дождь, а?

Оба поднимают глаза к небу. Как бы в ответ, увесистая капля воды разбивается о лицо Форрестера.

* * *

Внутри паланкина жарко и тесно. Запахи пищи, грязного тела и розовой воды смешиваются с другим запахом, острым и горьким. Рука Амриты снова протягивается к маленькой сандаловой коробочке с пилюлями. Она смотрит на руку так, как смотрела бы на змею, скользящую по каменному полу, — отрешенно, на грани отвращения. Да, это ее рука, но только сейчас, только на время. Амрита знает, что она — не тело. Это кто-то другой, играющий коробочкой, и ключиком, и шариками липкой черной смолы.

Глухой удар. Остановились. Голоса снаружи. Амрита радуется. Ей девятнадцать лет, это ее последнее путешествие, и любая отсрочка — повод для праздника. Она глотает еще одну пилюлю опиума, чувствуя на языке горечь смолы.

Как это бывает каждый год, ветер долго дует с юго-запада, перекатывая груз густого воздуха по равнине, чтобы затем крепко ударить им по горам. Теперь висячие гроздья облаков созрели настолько, что не выдерживают собственной тяжести и падают.

Итак, дождь.

С невообразимым напором он обрушивается на горы. Застигнутые на открытом месте пастухи и дровосеки, накинув платки на голову, бегут в укрытие. Затем дождь обрушивается на подножия гор, заливая костры, сминая крыши, вызывая улыбки у тех, кто выбежал из дома — поприветствовать воду, которую ждали так долго.

Наконец дождь приходит в пустыню. Форрестер слышит собственные слова: «Да, самое время, чтобы разбить лагерь». Возможно, Моти Лал оскорблен его бесцеремонностью, но Форрестеру не до него. Его глаза прикованы к паланкину. У вышитой занавески суетится служанка. Обитательница паланкина не осмелилась даже выглянуть наружу. Форрестер гадает, больна ли она или просто очень стара.

Вскоре дождь становится размеренным. Набухшие капли шлепаются в пыль, как маленькие бомбы. Стреноженные верблюды нервничают и ворчат. Слуги бегают взад-вперед, распаковывая поклажу. Пока Форрестер спешивается и расседлывает лошадь, Моти Лал непрерывно болтает. Моти Лал здесь не начальник, о нет, всего лишь доверенное лицо семьи. Ему выпало сопровождать молодую госпожу к дяде в Агру. Крайне необычно, да, но на то есть причины.

На что этот чертов идиот намекает? Форрестер спрашивает, откуда они пришли. Мужчина называет маленький городок, по меньшей мере, в двухстах милях к западу от их стоянки.

— И вы прошли весь этот путь пешком?

— Да, сэр. Молодая госпожа сказала: только пешком.

— Но почему вы не поехали на поезде? Агра отсюда в сотнях миль.

— Таковы особые обстоятельства. Понимаете?

Форрестер не понимает. В этот момент он гораздо больше озабочен тем, чтобы успеть поставить палатку, — похоже, ливень усиливается с каждой секундой. Моти Лал поднимает зонт и держит его над англичанином, пока тот вбивает колышки. Стоит, не обеспечивая при этом никакого укрытия. Форрестер ругается вполголоса, но все это время в его голове крутится единственная мысль: так, значит, она молода.


Дождь сочится сквозь крышу и капает ей на колени. Амрита запрокидывает голову и высовывает язык. Снаружи темно, и ей становится холодно. Чтобы избавиться от этого ощущения, она вспоминает, как в самую жару ходила по крыше отцовского хавели[6]. Она явственно чувствует прикосновение обжигающего воздуха к рукам и лицу. Она слышит глухие удары, с которыми выбивают ковры, и свист метелок — это служанки выметают песок с пола. Но жара ведет к мыслям об отце, о том, как она шла вокруг погребального костра, а жрец бросал в него гхи[7], чтобы пламя горело ярче. И она возвращается в темноту и холод. Капли воды падают ей на лоб, на скулы, на язык. Теперь уже дождь льет сплошным потоком. Промокшие занавески неуклюже шлепают. За ней никто не приходит. Никто даже не объяснил ей, что случилось. Без матери и отца она теперь — госпожа. Только бы ей хватило сил отстоять свои права.

Амрита отпирает свою коробочку, заслоняя ее от воды. Ее доставят к дяде, и это будет конец. Дядя пишет, что уже нашел ей мужа. Старуха-служанка говорит: по меньшей мере, ты приедешь с хорошим приданым. Ты намного богаче других девушек. Ты должна благодарить Бога.


За полчаса пыль превращается в грязь. Несмотря на палатку, Форрестер вымок насквозь. Он взбирается на вершину холма и озирает пустыню, покрытую путаным узором долин и кряжей. Укрыться негде. Когда ветер ударяет его по шлему, он вдруг понимает, что, пожалуй, сглупил. Красно-коричневый мир стал серым, вода плотной завесой затемнила горизонт. Он стоит в самом эпицентре, и ни одного деревца в поле зрения. Он — самое высокое, что есть в этом пейзаже. Оглядываясь на палатку, поставленную на дне глубокого оврага, он задается вопросом: сколько продлится буря? Индусы, пытаясь соорудить себе убежище, все еще возятся с веревками и колышками. Удивительно, но паланкин стоит там, где его оставили.

Вскоре мутный ручей пробегает по оврагу, разделяя армейскую палатку Форрестера и укрепления индийцев, сделанные из брезента и бамбука. Носильщики, похожие на стаю унылых птиц, жмутся друг к другу, съежившись на корточках, и курят биди[8]. Моти Лал поднимается на холм, чтобы вовлечь Форрестера в новую беседу, затем следует за ним по пятам вниз по склону и приседает у входа в палатку. В конце концов Форрестер вынужден сдаться и заговорить:

— Так кто именно ваша госпожа?

Лицо Моти Лала мрачнеет.


Она всегда была неуправляемой, еще до того, как умерла ее мать. Но, как бы она себя ни вела, отец не обращал на нее внимания — ростовщик, он был слишком занят, чтобы волноваться о том, что происходит за пределами гроссбухов в матерчатых переплетах. Когда слуги сообщали ему о том, что девочка запустила чашкой в носильщика, что она отказалась от еды, что ее видели у Ворот кремации, где она говорила с женщиной из племени биканери, он пожимал плечами. По утрам служанка вычесывала из ее волос столько песка, будто она провела ночь в пустыне.

Девочка навлекала позор на семью. А поскольку господин предпочитал этого не знать, ее воспитание целиком ложилось на плечи старшего клерка. Сначала Моти Лал прибегал к словам. Затем, найдя лепешку липкой черной смолы в ее шкатулке, он вытащил девчонку во внутренний двор и побил резной палкой, которой обычно отпугивали обезьян. Три дня Амрита просидела взаперти в своей комнате. Оторвавшись от обдумывания земельной сделки, господин рассеянно поинтересовался, кто это плачет в его доме. Узнав, что плачет его дочь, он удивился. Она что, хочет чего-нибудь? — спросил он.

Как только засов отодвинули, Амрита исчезла; вернувшись, путано рассказывала о деревьях и стремительно несущейся воде. Моти Лал так и не смог выяснить, кто приносил ей наркотики. Постепенно она потеряла интерес ко всему остальному. Просто легла в постель и перестала разговаривать. Как будто удалилась в другой мир. Ему пришлось трясти ее за плечи и бить по щекам, прежде чем до нее дошла весть об отце…

Его убийца использовал кусок проволоки, аккуратно обмотанный вокруг шеи. Тело нашли на куче мусора за пределами городских стен, подошвы ступней были обращены к небу, как две бледные рыбы. Никто не выразил удивления. Ростовщики не пользуются популярностью в обществе. «Ты понимаешь или нет, — кричал на нее Моти Лал, — теперь ты совершенно одна!»


Амрита знала: близится потоп. Земля утонет, но, подобно первочеловеку Ману[9], она сама переплывет океан и спасется. Она складывает ладони лодочкой и видит, как крохотная рыбка извивается и переворачивается в дождевой воде. Этой рыбкой Господь дает ей знак, и, хотя она продрогла до костей, маленькая рогатая рыбка означает, что она уцелеет.

За ней по-прежнему никто не приходит. Вода заполняет паланкин, пропитывая занавески и подушки, непрерывным потоком бежит по деревянной раме. У Амриты нет шали. Тонкое сари облепляет кожу и не защищает от холода. Она и не ждет, что кто-то придет. Моти Лал ненавидит ее и желает ей смерти. Он и не должен ей помогать. Ей самой нужно что-то предпринять, но что? Потоп неизбежен.


Когда пришло время отправляться в путь, Моти Лал приказал запереть дом и упаковать ценные вещи в сундуки, чтобы доставить их на конечную станцию железной дороги. Лавочники сидели у своих весов и сплевывали сок бетеля в сточную канаву, показывая друг другу пальцами на имущество убитого кашмирца-ростовщика: ковры, весы. Волы помахивали хвостами, погонщики почесывались. Все было готово. И тогда девчонка отказалась ехать.

Когда Моти Лал ударил ее, она легла на пол и сказала, что покончит с собой. Моти Лал снова ударил ее и сказал, что ему наплевать, что она с собой сделает, но он дал слово ее дяде доставить ее в Агру для бракосочетания. Она сказала, что у нее нет в Агре никакого дяди, а брак ничего для нее не значит, потому что она скоро умрет. Моти Лал бил ее до тех пор, пока у него не заболела рука. Когда ее лицо распухло и зуб зашатался в десне, она сказала, что согласна, но только не на поезде. В конце концов он сдался.

Моти Лал сдался, и теперь он идет по стране, неделя за неделей, пот струится с его лысеющей макушки, в паланкине лежит неподвижная Амрита, и к ней приходят видения. Каждый день, просовывая ноги в пыльные чаппалы[10], он все больше убеждается в том, что это абсурдно. Он, уважаемый человек, занимающий положение в обществе, имеющий аттестат об образовании, тащится по пустыне, как нищий. Каждый день он приседает для утреннего испражнения, и одна и та же мысль всплывает в его голове: ее воля сильнее, чем его воля. Этой девчонке плевать на собственную смерть. Она будто издевается над ним.

Она, все чаще думает Моти Лал, заслуживает того, чтобы ее оставили тут, в холоде и под дождем. Тогда он сможет спокойно сесть на поезд, зная, что все уже позади. Сейчас же его изумляет, что эта дрянная и упрямая девчонка не позаботилась даже о том, чтобы перетащить свою клетку в укрытие, туда, где сухо. Вода хлещет с невиданной силой, вырываясь из неба, как кровь из открытой раны.


Форрестер понимает, что наступил конец света. Вода движется с невероятной скоростью, как будто гигантская рука толкает ее вниз. Она обрушивается на пустыню, ломится сквозь узкие трещины в почве и наконец достигает оврага, где Форрестер стоит на коленях, пытаясь воткнуть колышек от палатки обратно, в раскисшую мокрую почву. Он поднимает глаза, и огромная белая стена возникает перед ним.

— О, Господи… — начинает он. Затем стена поглощает его.

* * *

Паланкин раздавлен, как детская игрушка. Амрита улыбается. Верблюды ревут и напрягают мышцы в своих путах, поворачиваясь так и эдак в отчаянных попытках освободиться. Людей и тюки засосало внутрь потока. На мгновение Моти Лал удерживает свой зонтик, стоя очень прямо посреди взбаламученной пены. На его лице — удивление. Затем поток подхватывает его, и зонт скользит прочь по поверхности. Пока легкие Моти Лала наполняются водой, он озабоченно думает о том, как дорого ему обойдется замена зонта.

Затем он тонет.

На этом все должно закончиться. Но маленькие чудеса вплетены в узор каждого крупного события. Форрестеру удается за что-то зацепиться. Белая вода ревет вокруг него, но голова остается на поверхности, рот и нос открыты для дыхания. Когда маленькие руки хватают его за запястья и помогают выбраться из потока, он перестает понимать, что происходит. Его сознание плывет по воле волн.



Он карабкается по склону и, задыхаясь, падает на четвереньки. Постепенно он осознает, что находится в каком-то сухом и темном месте, и поднимается на ноги. Вход в пещеру. Прикосновение маленьких пальцев. Он отшатывается, затем собирается с духом и позволяет кому-то взять себя за руку. Его ведут дальше. Он снова падает, его ноги еще не вполне слушаются приказов. Он пытается дышать медленнее. Когда в темноте вспыхивает огонь, он решает, что уже умер.

Богиня-мать стоит перед ним в отсветах костра. Вид ее ужасен. Ее тело вымазано в грязи. Спутанные волосы свисают на лицо. Она абсолютно нага. Стоя на коленях, он краснеет и отводит глаза, трепеща перед темными кончиками грудей, изгибом живота, маленьким треугольником внизу. Она куда более реальна, чем девушки, населявшие его ночи в горах.

Форрестер понимает: это мираж. Он умер во время потопа. Теперь перед ним какое-то явление, вроде тех, которые обычно вызывают с помощью верчения столов и спиритических планшеток. Но она кажется реальной, эта богиня. Вылепленная потоком из сырой глины. Неужели он ее создал, изваял в бессонные ночи блужданий по пустыне? Такое возможно — если человеку чего-то недостает, он может призвать это «что-то» к жизни.

Она делает шаг по направлению к нему и начинает расстегивать его рубашку. Он чувствует усилия пальцев на пуговицах, и прикосновение мокрых волос к щеке, и чистый густой запах женщины, и грязи, и масла для волос. Его руки скользят по ее телу и касаются кожи, исцарапанной камнями и ветками; он понимает, что вовсе не создал ее. Она откидывает волосы назад, смотрит прямо на него, и Форрестер, содрогнувшись, понимает: все наоборот. Он не создавал ее. Это она создала его. У него нет и никогда не будет другого смысла, чем тот, что она вкладывает в него.

Она стягивает с него одежду, потрескивающий огонь сушит его кожу, и он больше не удивляется тому, что находится в этом теплом пыльном месте, где медные горшки для воды и связки хвороста аккуратно уложены вдоль стен. Снаружи беснуется буря, а в пещере маленькие ладони округляются вокруг его бедер, тянут его, и Форрестер, сплетаясь с девушкой ногами, падает на пол.


Потоп пришел и смыл весь мир, кроме Амриты. Вода встряхнула и ощупала ее, выпутала из сари, подталкивая со всех сторон, как огромный грубоватый пес. Затем отпустила — и она выбралась на берег, дрожа от обжигающего прикосновения ветра к голой коже. Мимо нее проносились в тусклом свете люди, животные, пожитки — все вещи усопшего мира, сметаемые в забвение.

Это старый мир, а она — мать нового. Она вглядывается в мокрую темноту и вытаскивает из потока мужчину с жемчужной кожей. Он дышит часто, как младенец. Грубый, тяжелый звук его дыхания возбуждает ее.

Амрита тащит жемчужного человека вверх, и свод пещеры смыкается над ними. Он падает на пол. Амрита смотрит по сторонам. Здесь есть все, что им может понадобиться. Так что мать мира присаживается на корточки с кремнем и трутом, зажигает огонь и смотрит на свою находку. У него вообще нет цвета, лицо и волосы чисто вымыты и прозрачны, как молоко. Амрита освобождает его от тяжелой и мокрой одежды фиранги[11]. Он беспомощно поднимает руки, чтобы ей легче было снять с него рубашку, опирается на ее плечо, перешагивая шорты цвета хаки.

Теперь он обнажен и, несмотря на беспомощность, очень красив. Амрита проводит рукой по его бедру, по стрелке волос, ведущей вниз от его пупка. Мало-помалу его руки начинают возвращать ей прикосновения, и вскоре она делает то, о чем всегда мечтала.

Их секс неискушен и неистов, больше похож на борьбу, чем на секс; они катаются и терзают друг друга на утоптанном земляном полу. Все происходит быстро, и затем они долго лежат, сплетясь ногами и руками, тяжело дыша. Небывалое ощущение близости тел заставляет их начать все заново. Еще дважды они катаются и царапают друг друга, затем лежат без движения — без сил, блаженно… После третьего раза огонь начинает гаснуть, и пот с пылью окрашивает их кожу в одинаковый буро-красный цвет. Цвет земли.

Они лежат, пока огонь не гаснет окончательно. И тут крошечная искорка мелькает в сознании Форрестера. Затем она разрастается во что-то большее, угрожающее. Он подыскивает этому имя и не может найти. Возможно, это — неназываемое нечто потерянного человека, единственное предназначение которого исполнено. Форрестер смотрит на девушку и понимает: он только что изменил все в своей жизни и не знает, к чему это может привести.

Поэтому Форрестер выходит из пещеры и спускается к воде, которая обрела форму быстрой красной реки. У него кружится голова. Протирая глаза, выпрямляя спину и пытаясь справиться с паникой, он видит нечто узнаваемое: огромный кедр плывет по затопленному оврагу. Форрестер делает шаг, поскользнувшись, падает, грязевой поток подхватывает его и уносит прочь. Последнее, что видит Амрита, — ветви кедра, и среди ветвей — тело в полосках грязи, плывущее вниз по течению, продолжая путешествие, которое она прервала несколькими часами раньше.

________________

В 1918 году в Агре проживает триста тысяч человек — плотно прижатых друг к другу вокруг изгиба реки Джамна. Широкая и ленивая река течет на юго-восток, где в конце концов соединяется с Гангом и впадает в Бенгальский залив. Этот город вырос здесь пять столетий назад, когда моголы, пришедшие с севера, обосновались в этом крае, чтобы строить гробницы, рисовать миниатюры и замышлять новые, еще более кровавые войны.

Если бы вы могли освободиться от силы тяжести и посмотреть на мир с небес, вы увидели бы Агру как нагромождение прессованных кирпичей и песчаника. К югу клубок спутанных улочек разбивается о военную решетку Британского барачного городка (для официальной корреспонденции грубо сокращенного до «Бараков»), Он составлен из геометрических элементов, как детский конструктор; рациональные авеню, строевые плацы и, разумеется, казармы для солдат. На севере это армейское пространство зеркально отражается в Гражданских линиях — рядах побеленных бунгало, в которых живут административные работники и их жены. Жесткость этой второй решетки стерта и смягчена временем, былая стройность планировки тихо увядает на индийской жаре.

Центральная точка Агры — это Форт, кольцо брутально-красных стен в милю длиной, охватывающее мешанину дворцов, мечетей, водонапорных башен и общественных мест. Железнодорожный мост, проходящий возле Форта, доставляет в город пассажиров со всех концов Индии. Хлопотливая толпа на станции Форт никогда не исчезает, даже в ранние утренние часы. Толпа — это часть великого замысла железной дороги, воплощенная в жизнь имперскими дизайнерами, часть театра величиной с континент. Как и сто три тоннеля, пробитые в горах до самой Симлы, и двухмильный пролет моста через Ганг в Бихаре, и стосорокафутовые сваи, вбитые в грязь Сурата, толкотня на вокзале провозглашает власть британцев — технологов, под контролем которых — вся Индия.

Агра — оживленный город, но на нем лежит печать смерти. По большей части это вина моголов, которые всерьез беспокоились о загробной жизни и о том, что теряется при переходе из одной в другую. Они повсюду оставляли за собой гулкие мечети, эти прохладные памятники своему отсутствию. За изгибом реки, если смотреть от Форта, находится Тадж-Махал. Несмотря на массивную мраморную красоту и облегчение, которое дарят палящим днем его холодные полы и сумрак внутренних помещений, это место предназначено для меланхолии ценой в сорок миллионов рупий и невесть какого количества человеческих жизней. Император Шах Джахан любил Мумтаз Махал, и вот боль его утраты высится на краю города, одетая в труд бесчисленных рук, окруженная регулярным садом, который все еще служит местом свиданий для начинающих любовников. Почему-то у милующихся здесь парочек несколько подавленный, задумчивый вид.

Сегодня над городом нависла смерть. На этот раз — не осада и не голод, а эпидемия инфлюэнцы, прокладывающая себе путь на восток от американского военного лагеря, на задворках которого она мистическим образом зародилась. Покидая Агру, эпидемия заберет с собой треть населения города: треть всех этих базарных сапожников, гончаров, шелкопрядильщиков и чеканщиков; треть женщин, отбивающих белье о плоские камни речного берега; треть от шестисот рабочих рук на хлопковой фабрике Джона; треть заключенных, плетущих циновки в городской тюрьме; треть крестьян, везущих товары на рынок; треть носильщиков, между сменами спящих на вокзальной платформе; треть мальчишек, играющих в крикет на спекшейся грязи во дворах своих многоэтажных домов. Раджпуты, брахманы, чамары[12], джаты[13], бании[14], мусульмане, католики, члены Арья-самадж[15] и прихожане Англиканской церкви — никто не устоит перед одной и той же цепочкой: усталость, потливость, лихорадка и темнота.

Количество летальных исходов по всему миру превосходит даже бойню, развернувшуюся в Европе. Здесь смерть поднимается миазмами над клубком улиц возле Драммонд-роуд — этот квартал ювелирных лавок носит имя Джохри-Базар. А теперь, подобно пилоту Рою[16], оставляющему шлейф черного дыма над далеким Лондоном, отвесно падайте вниз, где стоит просторный, внушительный дом, отсеченный от уличного шума высокими кирпичными стенами. Переберитесь через парапет, утыканный осколками стекла, на низкую плоскую крышу, где некий мальчик откинулся на чарпаи[17], равномерно двигая рукой внутри пижамных штанов.


Его зовут Пран Натх Раздан. Пран Натх Раздан не думает о смерти. Базары могут опустеть, коридоры Томасонского госпиталя — принимать все новые десятки трупов — все это не будет иметь к нему никакого отношения. Ему пятнадцать, и мир его уютно очерчен стенами родного дома. Будучи единственным сыном выдающегося судебного адвоката пандита[18] Амара Натха Раздана, он со временем унаследует состояние из многих сотен тысяч рупий и в будущем станет владельцем крыши, на которой сейчас лежит, равно как и многих других двориков и садов, прохладных комнат с высокими потолками, комнат для прислуги и суперсовременного туалета в европейском стиле. Далее, за пределами дома, есть у его отца и другие дома, пара деревенек, фирма по производству обувной ваксы в Лахнау и доля в шелкопрядильном концерне. Когда бы он ни задумался о будущем, оно выглядит многообещающим.

Вздохнув, он смотрит на шатер из шелковой пижамы. Многообещающе. Ему приятно, что его все любят. Отец не хочет слышать о нем ни одного дурного слова. Слуги улыбаются, когда тащат наверх воду для его ванны. Когда тетки приезжают погостить, они так и норовят ущипнуть его за щеку и воркуют, как взволнованные голуби. Пран Натх! Такой красивый! Такой бледный! Совершенный кашмирец! Разве нет?

Пран Натх и впрямь хорош собой. Его волосы отливают медью. В глазах есть капля зелени. У него высокие и выступающие скулы, и на них, как на дорогом барабане, натянута кожа. Не коричневая и даже не пшеничная, а белая. Кожа Прана Натха — источник гордости для всех родных. Ее белизна совершенна. Это не тот отвратительный блеклый цвет с синими кляксами, который бывает у ангрези[19] только-что-с-корабля, а идеальный молочный тон, подобный мрамору, из которого ремесленники высекают затейливые перекрытия, там, у Таджганджа. Кашмирцы с гор всегда были светлокожими, но у Прана Натха — исключительный цвет лица. Это, кудахчут тетки, свидетельство превосходной фамильной крови.

А кровь имеет первостепенное значение. Разданы, как кашмирские пандиты, принадлежат к одной из высших и наиболее привилегированных каст Хиндустана. Пандиты известны по всей стране благодаря своей интеллигентности и культуре. Их часто приглашают на службу государственными министрами, и говорят, что именно кашмирский пандит положил на бумагу первые Веды. Семейный гуру Разданов может прочесть на память их многовековую родословную, начавшуюся раньше, чем мусульмане заполнили собой горную долину и пандитам пришлось уйти оттуда и поселиться на равнинах. Кровь, придающая жесткость бугру под пижамой Прана Натха, — кровь высшего качества.

Пран Натх на крыше не один. Чоли[20] на девочке-служанке задралась, оголяя полосу гладкой темной плоти и линию позвоночника. Она потеет, эта девочка, ее кожа блестит на солнце. Она держит метлу в руках и глубоко вдыхает запах сырого лука, наплывающий из спальни господина. Под застиранным хлопковым сари угадывается изгиб ягодиц, из-за которого Пран развязал пижаму. Боже, как ему хочется… поймать ее и завалить на подушки. Конечно, поднимется шум, но отец сможет все уладить. В конце концов, она всего лишь служанка. А он…

Гита не подозревает об опасности. Ее взгляд прикован к обезьянке, и думает она о том, что было бы, если бы обезьянка вдруг заговорила. А что, если ее прислал принц, чтобы присмотреть за Гитой? И она внезапно вырастет до невероятных размеров, посадит Гиту на мохнатое плечо и унесет во дворец, где будет свадьба с певцами и танцорами? Если принца нет, пусть обезьянка превратится в хорошенького мальчика, который приходит убираться к толстому аптекарю-бании. Если она не умеет менять обличья, тогда наверняка это говорящая обезьянка, которая сможет предсказать ей будущее. Ну а если обезьянка — не предсказательница, тогда она сделает еще что-нибудь, чтобы отвлечь Гиту от болей в спине, просто поможет ей, вместо того чтобы сидеть вот так, почесывая огненно-красный зад и раскатывая взад-вперед губы над отвратительными зубами. Гита выпрямляется и вытирает лоб рукой. Впереди еще столько работы.

Это что касается девочки Гиты. Что касается обезьяны, та не намерена менять обличье. Основной интерес у нее вызывает крепкий луковый запах, щекочущий ноздри. Лук съедобен. Обезьяна сидит на осыпающейся стене и искоса смотрит на тень за открытой дверью, пытаясь определить, опасна ли она.

Эта тень — горничная Анджали, которая пытается остаться незамеченной. Какая удача, что она пришла. Что-то подсказало ей, какая-то тяжесть в висках, что сегодня надо бы последить за дочкой. Полюбуйтесь только на этого грязного мальчишку! Она читает его мысли. Ну нет! Если хотя бы волосок упадет с головы маленькой Гиты, парень за это поплатится. И это не пустая угроза. Горничная Анджали знает кое-что о Пране Натхе Раздане. Она знает гораздо больше, чем он сам. Одно его прикосновение к девочке, и она все расскажет. И тогда…


Анджали выросла на краю пустыни, в доме ростовщика. Будучи на несколько лет старше его дочери, она стала ее служанкой, как только научилась заплетать волосы и обращаться с утюгом. Она видела, как молодая госпожа отошла от мира, и ухаживала за ней все то время, пока та безразлично лежала в кровати. Слуги поговаривали, что сумасшествие Амриты священно и приоткрывает завесу над иллюзорной природой мира. Некоторые женщины старались притронуться к ее одежде, когда приносили чай. Но Анджали была не из таких. Девушка путала ее. Пытаясь заставить Амриту выпить глоток воды или съесть пригоршню дала[21], она держалась как можно дальше от кровати, чтобы злые духи не перепрыгнули на нее с одержимого тела. Узнав, что ей предстоит сопровождать Амриту по пути в Агру, Анджали первым делом отправилась к хироманту, который велел ей остерегаться воды.

Возможно, этот совет ее спас. После наводнения выжили только она и двое носильщиков — по крайней мере, так они думали. В поисках других уцелевших они бродили по оврагу, пока не обнаружили разбойничью пещеру, возле которой сидела Амрита, одетая в рубашку-хаки и шорты. Тело англичанина они вытащили из грязи несколькими милями южнее. Нетрудно было догадаться, что произошло.

Амрита бормотала невнятные слова о деревьях и о воде. Анджали закутала ее в сари и привела в порядок, непрерывно твердя заговоры, чтобы оградиться от дурного глаза. В кармане рубашки нашелся непонятный документ с фотографией мертвого англичанина. Она сунула бумагу в свои юбки. Когда они наконец достигли Агры в вагоне третьего класса, Анджали, не теряя времени, рассказала шокирующую новость слугам нового господина. Ей было все ясно: девушка осквернила себя. Конечно же, ее отошлют прочь.

Пока что Амриту заперли в комнате наверху. Сам дядя совещался с братьями и кузенами. Затем один из них призвал Анджали и подарил ей серебряный браслет, украшение для носа и тяжелые серьги. Анджали поняла, что нужно держать язык за зубами. Родные нашли Амрите мужа и не потерпят никаких препятствий для брака. Если бы кто-нибудь спросил ее, Анджали сказала бы, что у этой пары плохая судьба. Она часто видела девушку обнаженной. Она хорошо изучила ее тело. У нее было родимое пятно на животе, прямо посередине, под грудью. Понятно, к чему это, шептала она садовнику-мали[22]. Невеста умрет молодой.

Женихом оказался очень серьезный молодой человек по имени Амар Натх, который недавно начал юридическую практику и был членом различных обществ, проповедовавших о пользе гигиены, традиций, чистоты культуры, а также обществ в защиту коров и ратовавших за соблюдение религиозных обычаев. Недавно он опубликовал статью в «Пионере»[23] по вопросам утраты кастовости из-за заграничных путешествий, резко критикуя саму идею ухода с индийской почвы.



Во время учебы у Амара Натха оставалось слишком мало времени на то, чтобы приобрести простейшие жизненные навыки. При первой встрече со своей невестой он выдавил из себя несколько слов, а затем уставился на собственные ботинки и смотрел на них до тех пор, пока спутники невесты не попросили прервать чаепитие. Амрита не сказала ничего. На ее лице играла тень странной, улыбки. Она была очень красива, и это помогло делу. Амар Натх был послушным сыном, а его пожилые родители беспокоились о том, что сын не проявляет интереса ни к чему, кроме книг и незыблемости национальных устоев. Они приняли объяснения ее дяди, и процесс сватовства продолжался как положено.

Благоприятный час был определен, и церемония совершена должным образом. Жрец правильно прочел мантры, улыбка невесты, пока ее украшали драгоценностями, была скромной и застенчивой. Сласти были розданы невероятному числу родственников, жених выглядел более или менее эффектно, когда прибыл во главе свадебной процессии. Одна только вещь категорически не понравилась Анджали: сапфиры в ожерелье невесты. Сапфиры — коварные камни, способные как отразить, так и усилить вредоносные лучи Сатурна.

Амар Натх был польщен усердием супруги на брачном ложе. Анджали, вошедшая в его дом вместе со своей госпожой, бодрствовала допоздна, слушая вздохи удивления и приглушенные игривые звуки, долетавшие из окна до крыши, на которой она лежала. Как позднее заметила Анджали в разговоре с продавцом бетеля, она готова была ручаться, что этот серьезный мальчик не ожидал от своей молчаливой невесты такой манеры исполнения супружеских обязанностей. На ее счастье, он оказался совершенно неискушенным. Любой другой заподозрил бы неладное. Но, кроме того, Амар Натх и его семья были слишком надменны для того, чтобы слушать болтовню евнухов или слуг. Надежно разместив новобрачную в доме, жених вернулся к изучению вопроса о спорных территориях и значимости изучения персидского для юного джентльмена. Так прошли девять месяцев или, может быть, чуть меньше; пока молодой муж посещал общественные собрания, молодая жена все полнела. Анджали опутывала ее изысканной сетью рассуждений и слухов, пока однажды громкий крик не отозвался эхом во внутреннем дворике. У Амриты начались роды. Губительные силы сапфира и родимого пятна вступили в действие.


Задолго до того, как Пран Натх появился на свет, послали за астрологом. Его усадили под опахалом на тенистой веранде; там он и сидел, попивая сладкий чай и не выпуская из рук футляра с таблицами.

Он ждал очень долго.

Он допил чай. Аккуратно положил футляр на стол перед собой. Угостился фруктами, осторожно очищая их острым ножом. Отказался от чая. Встал и потянулся, удовлетворенно чувствуя, как позвонки с хрустом становятся на места. Отказался от лайм-соды. Крики роженицы разносились по всему саду.

Позднее астролог отправился на короткую прогулку. Нюхал жасмин, наслаждался тенью деревьев. Садовник как раз поливал клумбу нежных белых лилий, и астролог остановился, чтобы похвалить работу. Мали сиял от гордости. Затем оба помолчали, слушая, как хрипы и рыдания из родильных покоев становятся все более мучительными.

Когда солнце нырнуло глубоко за крыши, астрологу предложили прилечь и отдохнуть. Он согласился, но задремать не смог. Несмотря на то что все его благосостояние зависело от рождений и их значения, само событие всегда тревожило его. Кровь и боль. Это было нечто женское, недоступное мужчине — даже тому, кто обучен ведической астрологии Джйотиш, для кого прозрачны были все небесные и земные таинства. Астролог привык думать о рождении как о математическом событии, величественном шествии планет и созвездий сквозь ясно определенные дома и координатные углы безвоздушного пространства. Эта агония, эта беготня служанок, кутерьма и ужас, которые, без сомнения, царили в комнате наверху, — все это было крайне неприятно. Нехорошо было от одной мысли о том, как жестоко сражаются планеты, воздействуя на матку этой несчастной женщины. Астролог всегда представлял себе звездное влияние чем-то эфирным, легковесным.

Затем наступила зловещая тишина. В сгущающейся тьме он напрягал слух, но слышал лишь бесконечный треск насекомых и скрежет попугаев, ссорящихся в листве деревьев. И ничего больше. Ничего человеческого. Вскоре служанка принесла масляную лампу и поставила на стол перед ним. В тот же миг мотыльки стали биться о стеклянные бока светильника.

— Ребенок родился, — сказала служанка с непонятным, торжествующим выражением лица. — Мальчик. Мать умерла.

Астролог безропотно кивнул. Затем посмотрел на часы, открыл футляр, вытащил перо и бумагу и сел за работу.

Карта получалась странной и страшной. Звезды искажали сами себя, принимая пугающие формы. Рисунок влияний, лишенный равновесия, был перекошен в сторону страстей и перемен. Такое распределение аспектов казалось астрологу невозможным. Силы действовали во всех направлениях, пагубные качества Луны и Сатурна предрекали всевозможные катаклизмы. Это была карта смены форм. Карта, полная лжи. Он то и дело сверял результаты с каталогом, покрывая расчетами лист бумаги в коричневых пятнах.

Будущее мальчика было туманным. Астролог не мог предсказать ничего из обычных вещей — продолжительность жизни, брачные перспективы, богатство. Рисунки рождались только для того, чтобы померкнуть, когда он начинал размышлять над следующим значением конъюнкций. Планеты словно летели сквозь дома, колеблясь между благоприятными и вредоносными положениями. Грозди возможностей возникали и распадались. Никогда прежде чтение карты не заводило его в такой тупик.

Возможно (хотя он не рискнул бы поклясться), через хаос вел какой-то путь. Если так, то это был, несомненно, причудливый путь. Как могут столько иллюзий вести к обратному, к рассеянию иллюзий? Он поднял глаза к освещенному квадрату окна над головой. Этого ребенка ждут страдания и потери. Сможет ли он сказать об этом отцу? Отцу, который в эту минуту оплакивает жену. Вокруг лампы на столе высилась горка из обугленных мотыльков. Астролог подумал о мертвой женщине и содрогнулся.

Когда служанка вернулась, она застала его над новой, аккуратной картой, рисующей новорожденному утешительное будущее — долгую жизнь, множество сыновей и удачу в делах. Разорванные куски первого гороскопа астролог убрал с глаз долой, в футляр.


Когда астролог принес ему карту новорожденного сына, пандит Раздан был удовлетворен, хотя всем известно, что астрологи говорят то, что от них хотят услышать. Но Анджали было не обмануть. Как только она увидела белокожего младенца, она поняла, что звезды над ним — дурные.

Дитя пищало и пускало пузыри, рассыльный мчался за жрецом, а повитухи сжигали кровавые простыни в саду. Казалось, никто не уделил покойной должного внимания и не испытывал ничего, кроме желания побыстрее избавиться от ее тела. Эта девушка была аномалией, раздражителем для хорошо отлаженного домашнего уклада. Теперь, по негласному уговору, с ней обходились как с видением, временным феноменом, который попросту улетучился.

Анджали тоже думала, что смерть Амриты — к лучшему. Удивительно еще, что она продержалась так долго. Казалось, семейство вне себя от радости по поводу рождения сына. Такой большой! Такой здоровый! Но Анджали, глядя на него, не могла удержаться от мысли о том бледном мужчине с фотографии. И все было бы терпимо, если бы ребенок не вырос в такого монстра.

________________

Это стало очевидно, еще когда Пран Натх был совсем маленьким. Он впадал в неописуемую ярость, стоило кому-то попробовать его наказать. Хорошую одежду он изорвал в лохмотья, целую комнату игрушек вдребезги расколотил. Родным подарки заменяли общение с ребенком, отец редко говорил с ним — и то лишь в форме кратких наставлений, подобных отрывкам из книги по ведению домашнего хозяйства. Держи волосы в чистоте. Заучи различные способы начать письмо.

Когда Прану исполнилось шесть лет, к нему был нанят учитель, согласившийся применить тройственную программу морального, интеллектуального и физического обучения, описанную Амаром Натхом Разданом в статье «На пути к процветанию индусской педагогики». Учитель уехал через неделю, оберегая лодыжку, сломанную при невыясненных обстоятельствах. Следом пришел отставной сержант, впавший в депрессию, когда обнаружил, что бережно хранимые им в тайнике любовные письма сожжены дотла; за ним последовал бенгалец с косоглазием и алкоголик из Синдха — большой поклонник Китса, два или три запуганных университетских студента и даже англичанин, который сбежал после первого же урока.

Анджали объясняла эти неудачи дурной кровью и была готова грудью отстаивать свою точку зрения, хотя поначалу у Прана Натха были и защитники. Но со временем всех их отталкивали его высокомерие или непривлекательные розыгрыши. Были и те, кто утверждал: мальчик совсем не глуп. Но они видели, что ум его направлен в основном на разрушение. А если на поиск чего-то нового, то еще более отвратительного, чем прежде. Талант к мимикрии — еще одно потенциально положительное качество — служил ему для жестоких пародий на хромоту чоукидара[24] или на то, как сын дарзи[25], мальчик с заячьей губой, ест дал. Люди пытались вразумить его, но проще было бы накормить обезьяну солью. Один за другим они соглашались с кухаркой: мальчик — настоящее проклятие.

И тем не менее он был единственным сыном. Все, что он говорил или делал, по определению было совершенным. Кроме того, поскольку отец его постоянно запирался в своем кабинете и не было ни матери, ни брата, мальчик всегда был предоставлен сам себе. Домашние предпочитали жить прикусив язык. Да и Пран Натх не обращал внимания на их неодобрение и был абсолютно убежден, что занимает центральное положение в этом мире. Этому способствовало восхищение всей его обширной семьи. Но спустя несколько лет даже они начали отворачиваться от него. Одна за другой тетки умирали или переставали наносить визиты. Дядю по отцовской линии хватил удар; поговаривали, что виной тому Пран Натх, взвывший однажды ночью голосом дикого животного под дядиным окном.

________________

Так что, когда Пран протягивает руку к дочери Анджали, он не подозревает, что мир его гораздо более хрупок, чем он думает. Великие силы напряжены и готовы вступить в действие. В воздухе, пропитанном запахом сырого лука.

К концу Великой войны выдающийся судебный адвокат — пандит Амар Натх Раздан — гордится авторством 276 статей, которые появлялись в печатных изданиях начиная с памфлетов Общества кашмирской молодежи и заканчивая национальными газетами. Его интересы широки и многообразны. В политическом аспекте он — сторонник осторожного национализма и выступает в защиту разграничения идентификаций всех сообществ. В вопросах религии он придерживается взглядов консервативного крыла Сообщества кашмирских пандитов, уравнивая социальный и моральный статус и резко порицая любое ослабление кастовых ограничений. Что касается важнейшего вопроса индивидуального здоровья, он — стойкий и плодовитый поборник строгой гигиены, которая, на его взгляд, должна быть подкреплена местными распоряжениями властей, а то и оплачиваемым штатом контролеров, жалованье которым начислялось бы из казны Департамента здоровья. В области этикета он оплакивает упадок формальных канонов традиционной вежливости. В области языка он — яростный противник сниженной лексики или неверного словоупотребления, непристойностей, сквернословия и сленга. В сфере литературы он предпочитает современным писателям древних. В живописи и пластических искусствах — аналогично. Еда, считает он, должна быть простой и питательной, в приготовлении ее следует избегать прихотливости, инноваций или чрезмерной жирности соуса. В вопросах одежды его девиз — индивидуальная скромность и недопущение слишком дерзких комбинаций из узоров, особенно безрассудного сочетания клеток и полосок.

В целом мнения пандита Раздана воспринимаются слушателями вежливо и внимательно. Если же порой на судебном заседании соперники-адвокаты или люди из публики клюют носом или закрывают глаза во время его замечательно подробной заключительной речи, это приписывается жаркой погоде, тяжелой пище или каким-то другим столь же понятным причинам.

Зоркий наблюдатель, тот, например, кто следил за публикациями пандита Раздана на протяжении нескольких лет, мог бы заметить некий лейтмотив, пронизывающий все его статьи. Этот же лейтмотив, пожалуй, более очевиден тем, кто стирает его одежду, подметает его полы и готовит его пищу — питательную и без лишних соусов. Пандит панически боится грязи. Грязь — его главный враг, неприятель, с которым он сражается ежедневно в каждом аспекте своей жизни. Поддержание непроницаемых границ между собой и мирской грязью постепенно оттянуло на себя большую часть его энергии, времени и любви.

Когда приходит эпидемия инфлюэнцы, кажется, будто сама вселенная бросила Амару Натху Раздану вызов. Большего ужаса нельзя было придумать. Первая жертва, которую он видит, — житель его же улицы, лежащий на краю дороги, в окружении плачущих родных. У трупа искаженное, иссиня-черное и распухшее лицо. Позднее, когда рушатся общепринятые системы соблюдения приличий, он видит умирающую англичанку, которую выносят из дома в Гражданских линиях. Ее лицо имеет тот же иссиня-черный цвет, все признаки расы стерты болезнью. Коллапс категорий ужасает его почти так же, как сам факт смерти.

По ночам пандит видит сны о заражении. Распухшие лица и звуки кашля преследуют его на улицах, где сами дома и лавки, кажется, перетекают друг в друга, теряют целостность, пораженные своими собственными необратимыми архитектурными болезнями. Люди во сне ужасны и неопределенны. От взгляда или прикосновения они сливаются, превращаясь друг в друга: женщина — в мужчину, черный — в белого, низкий — в высокого. Кажется, что эпидемия сотрет все мыслимые различия, превращая мир пандита в одну кошмарную недифференцированную массу.

Из запертой спальни пандит Раздан зовет доктора и продолжает звать до тех пор, пока тот не приходит. На докторе надета белая маска, он отказывается ступить за порог. Он продает пандиту какие-то дорогие лекарства и советует держаться подальше от грязного воздуха и людных мест. Предупреждение излишне. На большую часть публичных мероприятий и процессий власти уже наложили запрет. Работа суда приостановлена генеральным ордером районного офицера здравоохранения. С сообщением об этом к пандиту отправили младшего клерка, но Раздан отказался впустить того в дом.

Однажды утром, во время водных процедур, в критический период продленных еще на час, пандит Раздан испытывает головокружение. Он пытается справиться с приступом паники, сжимающим грудную клетку, однако чем больше он борется, тем хуже ему становится. В конце концов пандит вынужден вернуться в постель и ждать, пока не ослабеет это ощущение. Оно усиливается. Через час у пандита разыгрывается головная боль, столь острая и столь болезненная, что нельзя отделаться от мысли — это весть о неминуемой смерти. Через два часа, несмотря на несколько выпитых стаканов воды, он чувствует жар и лихорадку. Когда он проводит пальцем по верхней губе, палец увлажняется.

С течением времени паника усиливается. Боль в голове распространяется дальше, окутывая руки и ноги. Пандит чувствует начало новой барабанной дроби в основании позвоночника. Беленые стены и открытые ставни его спальни как будто отражают кризис, насмешливо видоизменяясь на пороге восприятия, словно и они оживлены лихорадкой. Около полудня он начинает звать слуг на помощь.

У пандита Раздана есть последнее противогриппозное средство — мера, которую он приберегал на тот случай, если дела зайдут слишком далеко. Спустя час или около того он впускает к себе несколько человек, несущих корзины лука и эмалированную ванну. Позабыв о скромности, господин обнажается и залезает в нее. Молоденькая служанка выбегает из комнаты, приходится всячески уговаривать ее вернуться к работе. Лук мелко рубят и высыпают в ванну. Сюда принесли практически весь лук, какой только нашли на сабджи манди[26], и почти вся прислуга занята тем, что крошит его. Постепенно тонкие конечности пандита Раздана скрываются под луком, только голова и кончики коленей торчат наружу. Лук плотно утрамбован, все тело пандита измазано луковой мякотью и соком. Наконец, вокруг ванны крепко натягивают белые простыни, сложенные под его головой. Пандит превратился в луковую мумию, крепко спеленутую, истекающую потом. Слуги — слезы ручьем из глаз — один за другим покидают комнату и захлопывают дверь, чтобы лекарство творило свои чудеса без помех.

Теоретическая основа лукового лекарства проста. Лук, как известно, горячий и огненный овощ, заставляющий тело плакать и потеть, чтобы противостоять влиянию инфекции. Силы одной сырой луковицы достаточно для того, чтобы отпугнуть нежелательных собеседников и очистить внутренности едока от всех родов сырости или разлитой желчи. Испанка — одна из самых влажных болезней. Значит, лук — действенное оружие против нее. Пандит Раздан надеется вывести болезнь из тела, сжигая паразита в очистительном овощном огне. Для усугубления эффекта он жует пригоршни своего лекарства, отчаянно борясь с паникой, непрерывно растущей внутри его дрожащей плотской оболочки.

Вот как Амар Натх предпочел встретить свою болезнь: отдельно взятый ипохондрик лицом к лицу встретился с воплощением самых худших своих страхов, которое явилось в ожерелье из черепов. Пандит теребит свою грудь, воображая помутившимся сознанием, что может выщипать возбудителей гриппа из своего тела, как клещей. Он непрерывно потеет, и стены мерцают, и лихорадка заставляет его тело вибрировать, как молоток, ударяющий по металлической струне.

В отдалении он слышит крик, грохот перевернутой кровати. Голос его сына, голос Анджали, энергично бранящих друг друга. Он поворачивает голову, пытаясь разобрать, что они говорят. Но звук доносится с другой стороны мира. В луковой ванне пандит Амар Натх Раздан ведет свое последнее дело.

________________

Гита, рыдая, бежит по лестнице, ведущей во двор, а ее мать (олицетворяющая фатум, судьбу, справедливость, карму и все прочее) лупит Прана по спине тростью. Тот сгибается пополам, а она умело целится своим орудием в колени и локтевые суставы, и каждый меткий удар приносит Прану неожиданную и мучительную боль.

Победа Анджали стремительна и абсолютна. Стесненный пижамными штанами, которые перекрутились вокруг его лодыжек, Пран не способен сопротивляться. Он пытается заползти под спасительную раму чарпаи. Анджали осыпает его отборными проклятиями, ловит его ухо пальцами, за годы шелушения гороха и рубки окры[27] превратившимися в тиски, и тащит Прана к отцу.

Она стучится в дверь. С той стороны доносится неясный хлюпающий звук.

— Господин? Господин, вы там? Как вы?

Ответа нет. Она нетерпеливо дергает за щеколду, дверь распахивается. На Анджали обрушивается луковое зловоние такой силы, что из глаз ее ручьем бегут слезы. Идет тридцатый час луковой ванны. Теперь ясно: пандит Раздан определенно, решительно болен. Он потеет и дрожит, как во время припадка. Над белой простыней торчит его голова, похожая на голову недоношенного младенца, — с воспаленно-красными глазами, покрасневшей и неприятно сморщенной кожей. Пандит выглядит так, будто его замариновали. Что в каком-то смысле похоже на правду.

— Я умираю, — тихо говорит он.

— Может быть, оно и так! — бесчувственно констатирует Анджали, натягивая паллу[28] своего сари на лицо. — И я думаю, что знаю причину.

Здесь выражение лица пандита Раздана становится заинтересованным, и он кивает, показывая, что она может продолжать. Исполненная значимости момента, Анджали поднимает руку к небесам.

— Этот дом, — произносит она нараспев, — во власти проклятия.

Хозяина дома сотрясает жестокий приступ кашля.

Какое-то время служанка молчит. Как сказать больному человеку, что его единственный сын, сын, которого он холил и лелеял пятнадцать долгих лет, по сути дела — просто ублюдок бескастового поедателя отбросов? Англичанина, да еще неведомо какого. Дар такта и чувствительности дается немногим, и Анджали не входит в их число. И она открывает рот. А начав, она ничего не упускает: ни одна догадка не оставлена при себе, включая самые грязные. Служанка порочит память Амриты с хорошо продуманной, но мнимой деликатностью, избегая лишь того, что может вызвать у рогатого мужа желание защитить покойную жену. В итоге, когда она рисует отвратительную, не слишком преувеличенную картину проделок Прана, она подводит адвоката к неоспоримому выводу: мальчик проявляет все признаки испорченной крови.

Большинству людей этого было бы достаточно, но Анджали, начав, не в силах остановиться. Она развивает тему межрасовых связей и всех ужасающих последствий этого. Не говорил ли сам господин, что именно из разбавленной крови непременно проистекают скверна, смешение, загрязнение, размытость и всевозможная порча, нарушающие все догмы ортодоксальной религии. Немудрено, что Агра страдает от испанки. Анджали не удивилась бы, если бы во всей эпидемии, во всех двадцати миллионах смертей по всему миру был виновен Пран. Этот мальчик… он насквозь прогнил. Под конец она выкладывает козырь: потрепанный документ с фотографией. Рональд Форрестер, IFS[29].

— А теперь скажите, на кого он похож, — требует она.

Руками, покрытыми коркой лука, адвокат Раздан берет снимок. На него смотрит лицо Форрестера. Он узнает этот нос, эту аккуратную форма рта. За исключением кожи, лицо могло бы принадлежать индийцу. Мужчина с фотографии как будто улыбается ему далекой, подмигивающей улыбкой, которая действует на его лихорадку, как кислота на металлическую пластину, растравляя нанесенную смертельную рану. Впервые с того момента, как Анджали притащила Прана Натха в комнату, отец поворачивается, чтобы посмотреть на него.

Мальчик стоит на коленях, из царапины на его виске течет кровь. Взъерошенный и жалкий, он вызывает смутное отвращение. Наконец Раздан осознает, почему избегает его. Он всегда думал, что это из-за матери. Она любила разговаривать… сама с собой. Как ему казалось. Когда он входил в комнату, он чувствовал, что прерывает ее беседу. Теперь он знает, с кем она говорила. Вот с этим… Но было еще одно обстоятельство. Несмотря на публичные выступления в пользу чистоты, со времени ее смерти он время от времени наносил тайные визиты в освещенные комнаты верхних этажей у базара. Там он просил женщин вести себя определенным образом, трогать его в таких местах, которые он даже себе самому не может назвать из-за смущения. Теперь ясно: этот ублюдок всегда был непрошеным напоминанием о матери, которая посеяла в его сознание преступное зерно, гнилостный признак порабощенности плотью.

Нет. Все еще проще.

На мгновение ясность сознания возвращается к нему. Пандит понимает: служанка говорит правду. Пран Натх и фотография — две версии одного образа. Это не его сын. На этом месте что-то ломается. Вся его методичная жизнь рассыпается, как перевернутый вверх дном деревянный поднос с литерами у печатного пресса. Он обесчещен. Навеки. Все напрасно. Здесь дыхание покидает его тело в долгом разочарованном вздохе.

— Отец? — жалобно взывает к нему Пран Натх.

Ответа нет. И не будет.

________________

Они не стали дожидаться даже, когда остынет тело адвоката, чтобы вышвырнуть Ирана вон. Слуги тащат его прямо ко входной двери и выбрасывают на улицу.

Пран лежит в пыли, чувствуя, как от одежды несет луком. Вокруг него собирается толпа. Ее привлекли беспрецедентные события, развернувшиеся перед их глазами. Чоукидар размахивает своей латхи[30], а Анджали патетически повторяет речь о смешении рас, добавляя, что дурной мальчишка, известный всей округе, только что стал причиной преждевременной смерти пандита Раздана. Затем дверь с треском захлопывается, и через нее с тяжелым металлическим скрежетом протягивается засов.

Пран встает на ноги и стучится в дверь — знакомую дверь со всеми ее железными заклепками и петлями, обшарпанную, с осыпающейся голубой краской. Толпа охотно изучает его в поисках признаков английского происхождения, указывая друг другу на чужеродные черты, которые вдруг кажутся столь очевидными.

— Пожалуйста! — просит он. — Впустите меня!

Чоукидар из-за двери рычит:

— Убирайся вон!

— Пожалуйста! Откройте!

Нет ответа.

— Мой дядя, — кричит мальчик дрожащим голосом, — приедет и выпорет вас! Тогда вы пожалеете…

Здесь засов отодвигается обратно. Голубая дверь приоткрывается, образуя узкую щель. Из-за двери на миг появляется чья-то рука и швыряет в пыль маленький квадратик цвета сепии. Затем дверь снова захлопывается. Пран подбирает фотографию и продолжает барабанить по двери кулаками, плача и угрожая. В смятении он оборачивается к толпе, но оказывается лицом к лицу с людьми, у которых нет причин любить его. Эти люди — продавец сластей, старуха из соседнего дома, торговец галантерейными товарами, помощник аптекаря — смотрят на него без всякого сочувствия с одинаковой волчьей улыбкой. Он, увы, не вспоминает сейчас о том, что сыграл с ними столько злых шуток.

Из толпы по дуге взмывает кусок коровьего навоза, который горячо и влажно ударяет его по затылку. Пока Пран стряхивает дерьмо с шеи, другой такой же снаряд попадает ему в лицо. Он делает выпад, и шайка мальчишек бросается врассыпную, подвывая в притворном страхе. Взрослые снисходительно смеются. И тут же Пран растягивается на земле, запнувшись о чью-то подставленную ногу.


День он проводит, скрываясь от людей в окрестностях своего дома, и в голове у него пусто, как в школьной тетради. Тем временем вереница посетителей стучится в голубую дверь. Это члены общины, которые услышали о трагической смерти Пандита Раздана и пришли засвидетельствовать почтение. Похоже, что все они уже знают о бесчестии Прана. Он бросается к ним, умоляет о помощи, но большинство не хочет даже смотреть ему в глаза. Одного за другим посетителей впускают в дом, и дверь наглухо закрывается. Он не в силах этого понять. Он — Пран Натх Раздан: красавец, сын и наследник. Все, что с ним происходит, похоже на дурной сон.

Когда наступает ночь, лоточники вывешивают над товарами масляные лампы. В воздухе царствует запах древесного дыма — люди готовят пищу. Аромат еды просто пронизывает воздух. Пран очень хочет есть и просит у лоточника немного пакоры[31]. Карманы у него абсолютно пусты. Неужели никто не одолжит десяток-другой рупий ему, наследнику миллионов? Некоторое время Пран бродит поблизости, недалеко от дома, надеясь, что кто-нибудь его пожалеет. Напрасные надежды. Он бродит по округе. Избитое тело болит. От одежды, покрытой коркой грязи, поднимается вонь сухих экскрементов. Стоя на углу под высокой стеной особняка, он вжимается в нее, чтобы пропустить похоронную процессию. Кучка плакальщиков с фонарями следует за погребальными носилками, которые несут полдюжины людей в белых масках. Тело того, кто так долго был его отцом, туго обернутое полосками хлопчатобумажной ткани, усыпано лепестками календулы. Пара толстых жрецов семенит впереди, торопясь побыстрее покончить со всем этим.

За спиной мальчика раздается хриплый голос:

— А, гадкий полупропеченный кусок хлеба? Пришел попрошайничать на мой угол?

Голос звучит резко, насмешливо. Пран смотрит вниз и видит нищего старика с высохшими ногами. Этот человек сидел здесь всегда. Его вытянутое лицо шершаво от грязи, кожа цвета угля усыпана оспинами от какой-то детской болезни. Он сидит перед чашкой, сделанной из апельсиновой кожуры; в чашке пара мелких монет. Пран прячет от него глаза. Однажды, повинуясь импульсу злобного озорства, он схватил монеты попрошайки и убежал. Тогда это казалось ему очень забавным. Сейчас он переминается с ноги на ногу и смотрит на землю и на пару культей, выставленных в мир немым укором.

— Вспоминаешь, как украл мою чашку и смеялся, потому что я не мог догнать тебя?

Пран издает горлом некий уклончивый звук.

— Теперь моя очередь смеяться, — говорит нищий.

Пран кивает. Похоже, что попрошайка настроен поболтать, так что Пран решается задать вопрос, не идущий у него из головы:

— У вас, случайно, не найдется какой-нибудь еды?

Попрошайка смотрит на него с изумлением и тихо произносит несколько строк из молитвы. Пран принимает это за ответ.

— Я не ел с утра… — тихо говорит он.

Нищий смеется так громко, что прохожие оборачиваются. Он смеется, и хлопает себя рукой по бедру, и барабанит культями по настилу.

— Он хочет есть! — кричит он. — Он голоден! Вы слышали? Он хочет есть!

Прохожие улыбаются. Некоторые смеются: «Он хочет есть…»

— Когда приедет мой дядя… — начинает Пран, но нищий хохочет еще громче. — Что мне делать? — растерянно спрашивает Пран.

Нищий согнулся от смеха.

— Дядя… он тебя накормит…

Когда попрошайка наконец обретает контроль над собой, он изгибает губы в гадкой усмешке:

— Иди к своим и ешь с ними.

— Кто это — мои?

Нищему это кажется еще более забавным.

— Ты найдешь их в Клубе телеграфа. Ладно, маленький ублюдок, я научу тебя. Когда набьешь живот, не забудь обо мне. Договорились?

________________

Клуб почты и телеграфа Агры — не самый роскошный в городе. Это обычное здание в викторианском стиле, функциональная коробка красного кирпича, к фасаду которой приспособлен каменный портик. Внутри витает неистребимый запах жареной пищи, от которого никак не удается избавиться, сколько бы уборщики ни терли и ни полировали. Уборщики трут и полируют усердно, обезжиривая поверхности, натирая воском полы, смахивая пыль, пока у них не начинают болеть руки. Ничего не помогает. Здесь по-прежнему стоит запах пищи, жаренной в гхи, — густой безошибочно узнаваемый запах Индии.

Членов клуба объединяет многое. Женщины разделяют друг с другом увлечение хлопчатобумажными платьями с цветочным узором, которые, пусть и не лучшего качества, всегда чисты и отглажены, даже в жаркую погоду.

Кроме того, женщины Клуба почты и телеграфа носят шляпы. То же делают и мужчины. Даже когда на небе тучи. Даже, издеваются некоторые, в помещении. Видели, как жена полковника артиллерии делала это. Жена политического резидента в Бхаратпуре клянется, что однажды видела, как несколько этих (под этими она подразумевает членов Клуба почты и телеграфа Агры) играли партию в бридж — в шляпах. В помещении. После наступления темноты. Солнце давно уже опустилось, а они все сидели, качая топи на головах, как будто летним утром катались на лошадях. Жена резидента любит рассказывать эту историю. Ее друзьям нравится слушать. Только чхи-чхи[32] так могут — носить шляпы ночью! Эту историю всегда встречают смехом. Но, невзирая на шутки, мужчины и женщины Клуба телеграфа носят шляпы при любой возможности: экстравагантные, дорогие шляпы с широкими полями, гарантирующие, что их лица всегда-всегда закрыты от солнца. Солнце — определенно Плохая Вещь.

Для членов Клуба почты и телеграфа Агры большая часть жизни проходит по категории Плохих Вещей. Таково, по меньшей мере, мнение жены резидента и ее друзей, которые считают членов клуба раздражительными, обидчивыми и высокомерными. Практически невозможно говорить с ними, не вызвав у них обиды по тому или иному поводу. На самом деле с ними никто и не хочет разговаривать, кроме разве что Ронни, Клайва, Питера и некоторых других мужей — им приходится работать вместе. Если ты что-то значишь на железной дороге или, разумеется, на почте и телеграфе, чхи-чхи практически не избежать. Что же касается (напоминают друг другу леди, потягивая чай в более престижном и более эксклюзивном Клубе Управления гражданских служащих) их ужасного акцента, ужасной раздражительности и абсурдной манеры постоянно говорить о родине — они просто зануды.

Родина, родина, родина! Милая Англия! Все знают, что никто из них ни разу не был даже близко к Англии. Кому-то это покажется милым. Но в конечном счете эти люди, скорее, отвратительны. Они украдкой жуют бетель, их девушки бегают за рядовыми и сержантским составом и частенько сидят на корточках, а не как положено в креслах, когда думают, что их никто не видит. Если кто-то стоит восемь анн[33], это всегда будет видно. Кровь берет свое.

Брр, эти ужасные, ужасные черно-белые полукровки…

Но в Клубе почты и телеграфа Агры ужасные черно-белые собираются для того, чтобы обменяться собственными представлениями об отвратительности — о том, как отвратительны туземцы, отвратительны индийские привычки и манеры, а также о жесткости, в которой они (мужья) держат своих подчиненных и с которой они (жены) наказывают своих слуг, если те у них есть. Местные жители хитры, ненадежны и склонны к злодейству. Их сладострастие вошло в поговорку. Какой контраст с родиной, с северной чистотой английских обычаев и манер! Они-то, англоиндийское сообщество, знают, к чему привязано их сердце. Они знают, какую половину себя ценить. Они носят шляпы и читают по-английски все, что удается достать, о родине, избегают солнца как чумы и страдают, когда в их коже вырабатывается меланин. Разумеется, они не называют его так. У них есть другие имена. Грязь, неухоженность. Ах, у нее такая неухоженная кожа! Никто к ней и близко не подойдет. И этот ее нос. Такой плоский и широкий. Не как у тебя.

Только внутри клуба они могут быть самими собой. Они могут танцевать и играть в хаузи-хаузи[34] и не обращать внимания на враждебные взгляды местных и насмешливые перешептывания младших офицеров, направляющихся к Клубу Управления гражданских служащих, в двери которого никогда не впустят ни одного англоиндийца. На какое-то время их уши могут отдохнуть от неуклюжих шуток и плохих стишков. Таких, например:

Одна леди по имени Старки

Полюбила индийского Дарки[35],

Результатом грехов

Стало девять сынков,

Двое черных, два белых, пять хаки.

Вот, к примеру, человек по имени Гарри Бегг. Сколько раз он слышал это? И каждый раз убеждался: это так несправедливо. Оттенок его кожи, точный оттенок его кожи, вытравлен в мозгу Гарри Бегга, как серийный номер. Кожа Гарри имеет цвет конверта из манильской бумаги. Или чуть темнее. У него очень даже неплохой почерк, если сравнивать с другими. Он хорошо ладит с девушками, хотя, разумеется, большинство из тех, с кем он гуляет, бросят его не раздумывая, если какой-нибудь младший клерк или английский рядовой проявит к ним интерес. Одна или две уже сделали это. Чертовски несправедливо. Ведь дела не всегда обстояли так. Скиннер, тот Скиннер, который основал Бенгальских уланов[36], тоже был таким, как Гарри. Более того — лорд Робертс[37], командовавший войсками во время бурской войны. Даже лорд Ливерпуль[38], да-да, тот Ливерпуль, который был премьер-министром, — он тоже был таким. Его бабушка по материнской линии была родом из Калькутты. Это написано в книгах по истории. Любой может посмотреть. Когда-то смешанный брак был, можно сказать, обычным делом — во времена Кампании[39], до того, как биологи и евангелисты заставили всех бояться черной крови.

Когда неопрятный белый мальчишка заговаривает с ним, Гарри, слегка сутулясь, будто от груза своей манильской кожи, как раз выходит из клуба. Огни мерцают, и он отправляется на встречу с Дженнифер Кэш, у которой тонкие черты и лицо цвета пергамента. Может быть, этим вечером ему удастся почувствовать себя приличным человеком. Пока они никуда не ходят, могут появиться другие мужчины — другие, более белые. Дженнифер так легко увести от него. Одна лишняя нашивка. Зарплата в фунтах, а не в рупиях. Все это так хрупко. Но этим вечером он полон надежд.

И тут маленький ублюдок все портит.

Мальчишка делает шаг вперед и самым непринужденным образом хватает его за рукав.

— Хелло! — говорит он на приторном базарном английском. — Я тоже черно-белый, как и ты. Я хочу есть. У тебя есть какая-нибудь еда?

Кожа у парня, пожалуй, светлее, чем у Гарри, хотя трудно сказать точно из-за слоя грязи. У него английское лицо, лицо, которое можно даже назвать красивым — в другом месте, при других обстоятельствах. Его приятная внешность и белизна кожи вызывают у Гарри ярость. Двадцать три года раздражительности и ношения шляп, двадцать три года попыток подняться над цепким болотом черноты стремительно подступают к горлу. Его тошнит от надменности в этом лице и самодовольно-просительного выражения на нем. Гарри рычит:

— Убери от меня свои грязные лапы, ты, гомик!

Мальчишка отшатывается. Гарри смотрит на него широко раскрытыми глазами. Самое ужасное, что они, вероятно, одной крови. Может быть, Гарри немного удачливее его, правильнее говорит по-английски и обладает подобием хороших манер. И тем не менее одна кровь. Гарри и уличный мальчишка наполнены ею примерно до одного уровня, как два стакана чая. Это последнее, что он хотел бы испытать по дороге к Дженни Кэш, в этот прекрасный вечер, когда он чувствует себя таким благородным и белым — белым, как снег, белым, как теннисная туфля, белым, как золоченый ангелок в этом чертовом пушистом небе. Пропади он пропадом, маленький паршивец!

В левой руке Гарри держит ракетку для бадминтона в деревянном футляре. Слегка качнув ею в руке и примерившись к весу, он без раздумий, с треском бьет мальчишку по голове, сшибая с ног. Он ударяет по поверженному телу еще несколько раз, пинает его со всей ненавистью. Гарри смутно осознает, что кричит «К черту! К черту! К черту!». Оглянувшись, он видит, как несколько человек из клуба остановились на безопасной дистанции и наблюдают за ним с неприкрытой смесью любопытства, ужаса и жалости в глазах. Какие-то местные жители, похоже, намереваются подойти к нему, и он, размахивая ракеткой, как саблей, приказывает им держаться, черт побери, подальше и не лезть не в свое дело.

Пока Гарри объясняется с туземцами, ошеломленный мальчик, спотыкаясь, пускается наутек — так быстро, как только может. Он оглядывается один раз, затем его лицо, обиженное и злое, исчезает в толпе. Гарри опускает ракетку и вытирает пот со лба грязным носовым платком. Еще не успев начаться, этот его вечер загублен.

________________

И снова Пран стучится в обшарпанную голубую дверь особняка. Чоукидар открывает, и за ним Пран успевает увидеть знакомый дворик, залитый лунным светом. Затем дверь снова захлопывается.

Нищий попрошайка только что не катается от хохота, видя, как Пран, шатаясь, идет к нему. Огромный рот раскрывается широко, показывая невероятно красную глотку, больше похожую на рану, чем на горло. Хорошенький маленький принц, поет он фальцетом, передразнивая девушек-танцовщиц. Смотри, как красивы его одежды! Смотри, как сверкает его кинжал, когда он проезжает мимо!

Лицо Прана все в грязи, залито слезами и кровью. Его одежда разорвана и смердит. Все тело болит. Когда он слышит издевательскую песню нищего, внезапный гнев охватывает его, совсем как некогда, до беды. Он подбегает к попрошайке и пинает его чашку. Несколько крошечных монеток тонут в грязи.

— Они тебя не покормили? — издевательски спрашивает нищий, ловко уклоняясь от ударов Прана.

— Ублюдок! — огрызается тот, всхлипывая.

— Такова моя судьба, — равнодушно признает нищий. — Твоя тоже, если я правильно помню.

— Я голоден! Го-ло-ден! — Пран уже почти кричит. — Ты понимаешь, идиот?

— Может быть, тебе попытать счастья еще где-нибудь? — размышляет нищий с выражением лица, означающим, по его представлению, отеческую заботу.

Пран свирепо смотрит на него. Нищий произносит, очень медленно, некий адрес на ювелирном базаре.

— Иди туда, сделай то, о чем тебе скажут, и тебя покормят, — говорит он. — Ручаюсь за это.

— Я должен тебе доверять?

— Или да, или нет, — говорит нищий, пожимая плечами. — Если быть честным, ты должен сказать спасибо, что я с тобой вообще разговариваю, черно-белый засранец. Посмотри на себя. Ты ведь совсем провонял.

С этим не поспоришь. Пран удрученно опускается на землю.

— Со мной там случится что-то плохое?

Нищий размышляет об этом с минуту.

— Да, — говорит он наконец. — Может случиться.

— Вот видишь! — Пран в отчаянии.

— С другой стороны, — раздумывает калека, — кто знает? Может быть, это плохое и есть хорошее.

— Что? Как это? Как это понимать?

— А никак. Немного философии. — Нищий ухмыляется, обнажая корешки разрушенных зубов.

Несмотря на все усилия, Прану не удается больше ничего из него вытянуть. Нищий расчесывает свои струпья. Он выбирает вшей из свалявшихся волос. Он выкрикивает невероятные непристойности продавцам пищи, которые убирают свои товары. Один из них вместо ответа грубо чиркает большим пальцем по зубам.

— Господи всемогущий! — неожиданно выкрикивает нищий, ни к кому определенно не обращаясь. — Ты прав! Ты действительно справедлив!

Пран сверлит его испепеляющим взглядом:

— Ты благодаришь Бога за такую жизнь? Ты псих!

— И ты должен благодарить Бога! — предлагает нищий. — Ведь ты жив. Он дает тебе такую возможность!

Он вращает глазами и, задохнувшись, отхаркивается в пыль. Затем, одним волнообразным движением, перебрасывает высохшие ноги назад, к зловонной канаве, идущей вдоль края улицы, приседает над ней и выдавливает из себя продолговатый кусок дерьма. По завершении операции он ложится на помост и засыпает. Мускулы его уродливого рта расслабляются и обретают поразительную гладкость, спокойствие, которое можно было бы даже описать как благородное.

Боль в кишках заставляет Прана бодрствовать. Он втягивает и мнет живот, надеясь как-то убедить себя, что это пространство может заполниться самостоятельно. Через некоторое время он встает и оглядывается в поисках монет, которые упали из чашки попрошайки, но не может их найти. В последней надежде он роется в мусоре возле заколоченных прилавков, но не находит ничего такого, чего бы уже не съели другие голодные дети или ловкие покрытые язвами неприкасаемые собаки, которые шныряют вокруг в поисках съестного. Удрученный, он ложится рядом с нищим, который храпит басом.

Он старается не думать о том, что случилось с ним. Его отец мертв. Не столь важно, что на деле он не был его отцом. Его отец был англичанин с фотографии, но он тоже мертв. Делает ли это его самого англичанином? Он не чувствует себя англичанином. Он индиец, кашмирский пандит. Его родословная насчитывает века. Он знает, кто он. Он чувствует это.

Голодный и измученный, он старается проанализировать проблему. Ты то, что ты чувствуешь. Или если не так, то ты должен чувствовать себя сообразно тому, что ты есть. Однако если ты — нечто, чего ты не знаешь, как это понять? Каково это ощущение — что ты не тот, кем, по собственному мнению, являешься? Если его матерью была его мать, а отцом — странный англичанин с фотографии, тогда, логически рассуждая, он половинка на половинку, черно-белый. Но он не чувствует ничего общего с этими людьми. Они ненавидят индийцев. Они ненавидят его, это уж наверняка. Он вспоминает взмах бадминтонной ракетки и лицо человека, который пинал его и ругался. Он не таков, как эти люди. Он не думает, что Англия — его дом. Дом — здесь. Здесь, по ту сторону голубой двери.

Он долго плачет и в конце концов забывается беспокойным, непрочным сном.

А город полной жизнью бурлит вокруг него. Неприкасаемые собаки продолжают сопеть в кучах мусора и сточных канавах. Полицейские, воры, гуляки, перевозчики нечистот, тонгаваллы[40], вокзальные носильщики и другие достойные люди занимаются своими ночными делами на улицах, которые местами почти так же оживленны, как днем.

________________

Утром Пран просыпается растерянный и замерзший. Над ним неясно вырисовываются тощие ягодицы. Возле его головы рикши и лоточники уселись в ряд над сточной канавой, сплевывая, сплетничая, очищая зубы и облегчая кишки. Он отдергивает голову на безопасное расстояние и с ужасом вспоминает, где он.

Нищий все еще спит; задумчивая муха ползет по его веку. Пран ежится, обхватив себя руками, и толкает калеку ногой:

— Поднимайся. Уже утро.

Нищий не двигается. Пран снова толкает его. Ничего. Он нагибается и трясет попрошайку за руку. Рука холодная и твердая. Он отступает на шаг, начиная понимать, что произошло. Иногда инфлюэнца приходит очень быстро.

У него нет времени на траур по старику, потому что в этот момент к двери особняка Раздана подъезжает тонга. Наружу выходит строго одетый человек, на нем ачкан[41] и вышитая шапка. Борода аккуратно подстрижена. На выдающемся фамильном носу сидят очки в проволочной оправе. Пран Натх бросается к нему, все его существо исполнено радости:

— Дядя! Дядя!

Пандит Бхаскар Натх Раздан, младший брат умершего адвоката, оглядывается и смотрит с выражением отвращения:

— Убирайся прочь от меня, подлая тварь!

Пран Натх останавливается как вкопанный. Дядя выглядит крайне взволнованным и прижимает шелковый носовой платок к лицу.

— Чоукидар! — кричит он. — Чоукидар, где ты?

Чоукидар появляется в дверном проеме. Серые усы дрожат от возмущения.

— Чоукидар, — приказывает пандит, — видишь этого паразита? Чтобы я его больше не видел. Не хочу, чтобы он болтался возле дверей, покрывая имя нашей семьи позором. Сделай так, чтобы он не возвращался.

— Да, сэр! — говорит чоукидар и, как положено старому солдату, встает по стойке «смирно».

Пран Натх не хочет, чтобы его снова били. Он убегает не разбирая дороги, его глаза полны слез. Теперь ясно, что это правда. Он один на целом свете.

Мыча и всхлипывая, как помешанный, он бежит в узкие улочки. Люди расступаются, когда он, спотыкаясь, движется в их направлении. Он останавливается, чтобы посмотреть, как фудвалла[42] делает джалеби[43], выдавливая спирали сахарного теста в огромную сковороду пузырящегося масла. Поджарившиеся завитки он поднимает половником, макает в карамельную глазурь и снова обжаривает. Макает и обжаривает, макает и обжаривает. Очень аппетитно. В отчаянии Пран бросается к сластям, хватает полную пригоршню и бежит прочь. За спиной он слышит ругань продавца, но несется вперед так быстро, как только может. Вскоре гневные крики стихают вдалеке. Удача. В безлюдном переулке Пран набивает рот джалеби, облизывая сок с пальцев, не заботясь о том, что сажа и грязь могут тоже попасть вовнутрь. Сахар приносит ему краткий прилив возбуждения.

Подкрепившись, Пран чувствует себя достаточно уверенно для того, чтобы двинуться на поиски адреса, который дал ему нищий. Нужный дом расположен в конце особенно узкой и зловонной улочки с оспинами из мусорных куч и луж неизвестного происхождения.

Сама дверь — очень прочная, она обита железом и толстыми квадратными гвоздями; двери такого типа невозможно взломать. Пран стучит. Еще и еще. За дверью слышен звук шаркающих шагов, и с другой стороны смотрового отверстия появляется глаз.

— Мы закрыты, — говорит бесстрастный голос.

— Я хочу есть, — говорит Пран.

— И что? — говорит голос. — Ты полагаешь, что это дает тебе право стучать в неприемные часы?

— Мне сказали, что, если я приду сюда и сделаю то, что вы скажете, вы меня покормите.

Пауза. Долгая. Равная вечности для Прана.

— Кто сказал?

Пран молчит. Он никогда не спрашивал у нищего, как его зовут.

— Я не знаю, — бормочет он.

Похоже, что человек за дверью размышляет над этим. Слышен звук кашля, затем звяканье ключей и лязганье отодвигаемого засова. Дверь распахивается, и Пран видит перед собой человека размером с быка. На нем лишь клетчатая набедренная повязка. Очевидно, он только что покончил с утренними омовениями, и все его тело лоснится от масла. Его густые волосы блестят так же, как и роскошные черные усы, образующие фантастические завитки по обеим сторонам лица. Маслянистый огромный живот надвигается на Прана. Человек прислоняется к дверному косяку и закручивает кончик уса.

— Что ж, давай на тебя посмотрим, — говорит он и заходится в приступе кашля.

Пран смотрит на него. Огромный человек мрачнеет.

— Повернись спиной, маленький идиот! Покажи, что у тебя там есть!

Пран смущенно поворачивается к нему задом.

— Снимай! — кричит человек, достаточно резко для того, чтобы оторвать еще один кусок легкого. После мучительных усилий он наконец отхаркивает мокроту под ноги Прану.

Пран возится с завязками своих штанов, затем спускает их, обнажая дюйм или два ягодиц с синяками.

— Еще! Больше… Больше! — рычит человек.

Пран, дрожа, подчиняется. Человек дышит с присвистом и кашляет еще какое-то время, затем издает хрюкающий звук, который можно считать более или менее одобрительным.

— Неплохо. Ну заходи.

Пран следует за ним во двор, полный женщин. Там есть женщины, стирающие одежду, женщины, чистящие рис, женщины, крошащие овощи и сбрасывающие отходы в кучу. Вокруг верхнего этажа проходит балкон, он тоже полон женщин: других женщин, бегающих взад-вперед из комнаты в комнату, болтающих друг с другом в дверях. Здесь несколько молодых девушек перегнулись через балюстраду, они развешивают огромные шелковые квадраты сари на веревке, которая тянется через весь двор. Громадный человек прокладывает себе путь через женский термитник со скучающим, но гордым видом быка в поле, полном первотелок.

Пран никогда не видел такого количества женщин в одном месте. Все они кажутся ему юными и необычайно красивыми, некоторые частично обнажены. Мысли мальчика путаются от голода, и это место представляется ему много лучшим, чем улица. Он решает, что, если судьба ему поможет, он готов оставаться здесь долго. Только бы его накормили…

Тут он осознает, что девушки говорят о нем. Группа на балконе выкрикивает что-то. Что-то нелестное о размере его детородного органа. В ответ нижний этаж бушует: Прана оценивают. Здесь, там, везде… Он отчаянно краснеет и спешит за большим человеком, который скрывается в коридоре, отходящем от одной из сторон двора. Не замечая насмешек, градом сыплющихся из всех углов, человек удаляется широким шагом. Бросив быстрый взгляд назад, на дворик, Пран трусит за ним.

К его радости, Прана сажают в комнату перед тхали[44], полным риса и дала. Не теряя ни секунды, он торопливо запихивает пищу в рот, пока другие обитатели комнаты обсуждают его самого. Он ничего не понимает и ест, ест. К большому человеку, теперь одетому в свежевыстиранную курту-пижаму[45], присоединилась женщина. В то время как он внушителен и плотен, она похожа на лишенный плоти скелет. Ее лицо состоит из одних скул и глазниц, у нее хрупкие руки-прутики, отягощенные опасно тяжелым грузом пальцев в золотых кольцах. Толстая красная линия отмечает ее пробор, и рот ее испачкан кроваво-карминным соком бетеля. Можно сказать, что ею заинтересовался бы только прозектор. Пару раз она протягивает руку, чтобы ущипнуть и потереть кожу Прана, оценивая ее текстуру, как оценивала бы кусок ткани у портного. Пран слишком занят едой, чтобы обращать на это внимание.

Ни мужчина, ни женщина не утруждают себя лишними объяснениями. Объективный наблюдатель (к несчастью, как это часто бывает, отсутствующий) мог бы различить в их глазах особую искорку, когда они смотрят на мальчика, сидящего перед ними. Под слоем уличной грязи мальчик все еще очень хорош собой. Мужчина и женщина кажутся необычайно довольными и, когда он завершает еду звучной отрыжкой, сияют так, будто он только что рассказал им что-то очень смешное.

— Зови меня Ма-джи, — говорит женщина доброжелательно.

— А я Балрадж-борец, — говорит мужчина. Глаза его блестят. — А кто ты?

Пран называет им свое имя и, по просьбе Ма-джи, рассказывает историю того, как он оказался на улице и как добрый попрошайка объяснил ему, где их найти.

— Так, значит, ты, можно сказать, одинок? — задумчиво говорит Ма-джи.

Пран кивает. Если его семья не изменит своих убеждений, он действительно совершенно одинок.

— А этот нищий ничего не сказал о той работе, которую мы тут делаем? — спрашивает Балрадж.

— Нет, вообще ничего. А что вы делаете? — Ему и вправду очень интересно, почему под одной крышей живет столько молодых привлекательных женщин.

— У нас что-то вроде благотворительной организации, — туманно объясняет Ма-джи. — Мы даем приют этим бедным девочкам, а они делают кое-какую простую домашнюю работу и, понимаешь ли, легкую работу другого рода. — Она качает головой, чтобы подчеркнуть символическую природу этой занятости.

— Обычно мы не берем мальчиков, — замечает Балрадж. — Но в твоем случае мы можем, пожалуй, сделать исключение. Да, сможем… Конечно, тебе придется делать то, что тебе скажут, и принимать любые трудности с улыбкой.

Пран искренне обещает сделать все, что в его силах. Он уже рисует себе жизнь, состоящую из погони за поцелуями и других стимулирующих игр, в которые вплетаются мелкие поручения — пойти, принести или постоять на страже, когда Балрадж окажется не в форме. Разумеется, это выглядит намного лучше, чем блуждание по городу. Похоже, что удача улыбнулась ему.

— Попробуй мой особый ласси[46], — вкрадчиво говорит Ма-джи, похлопывая Прана по щеке, и передает ему металлический стакан. — Он очень хорош.

Пран выпивает йогуртовый напиток залпом. Мужчина и женщина довольно улыбаются и встают. Ма-джи и Балраджу пора идти по своим делам, но они советуют мальчику прилечь, прежде чем он приступит к вечерней работе. Они встают, закрывают дверь и оставляют его в одиночестве. Вскоре Пран чувствует чрезвычайную, непреодолимую усталость и, свернувшись на чарпаи, крепко засыпает.

________________

Пран спит и видит сны о стране, состоящей из сотен и тысяч лепешек чапати[47] и банок йогурта, стране, населенной овощными девушками — у них пальцы из окры, груди из баклажанов и дерзкие глаза из зеленого горошка. Их отношения с Праном запутанны, но восхитительны, и блюдо за блюдом проходит мимо в обеденной гармонии, пока нищий, который мертв, не начинает скакать вокруг, хватая порции сотоварищей Прана, заталкивая их в свой красный от бетеля рот. Это досадно, но Пран полагает, что здесь хватит на всех, и готов честно делиться, пока нищий не начинает ощипывать руки и ноги самого Прана (что уже чересчур) и не превращается в конце концов в Ма-джи, которая с помощью девочки-служанки одевает Прана во что-то вроде шелкового костюма.

У него болит голова и нет ни малейшего представления о времени. Он предполагает, что сейчас вечер, потому что едва видит комнату вокруг. Все освещение составляют пара свечей и красная лампа, тревожно пульсирующая в углу. Пран странно чувствует себя, словно от мира его отделяет несколько слоев ватина. Его конечности тоже из ваты или состоят из субстанции, которая отказывается реагировать на неистовые команды, посылаемые мозгом. Недоумение его только усиливается, когда он видит себя в зеркале: он одет в просвечивающую робу из розового шелка с каким-то цветочным узором.

— Держи голову ровно! — рявкает на него Ма-джи, и Пран обнаруживает, что его челюсть зажата между пальцами-тисками, в то время как что-то — нет, не может быть! — но да! — румяна — наносится на его щеки, и линии черного карандаша обводят его глаза.

Пран пытается вывернуться, но его держат крепко. Попробовав увернуться от палочки для макияжа, он моментально получает пощечину. Ма-джи зовет Балраджа, который приходит, кашляя, как больной слон, и локтем захватывает Прана в жесткий замок. Когда Пран протестует, Балрадж делает что-то с его шеей, а Ма-джи шипит — тоном, шокирующе не похожим на ее прежний мягкий голос: «Заткнись, дурак!»

Вскоре его отпускают — временно, чтобы он мог посмотреться в зеркало. В этих легких одеждах, с широко расставленными глазами, зрачки которых увеличены каплями белладонны, он абсолютно не похож на грязного мальчишку, вошедшего в дверь из переулка. Под нос ему суют еще один стакан особого ласси. Он мотает головой, но Балрадж заставляет его открыть рот, и Ма-джи вливает в него все до последней капли. Они уходят, заперев за собой дверь, и Пран остается один.

Он пытается думать. В ходе размышлений, которые постоянно прерываются и заходят в тупик, он заключает, что Ма-джи и Балрадж задумали что-то недостойное. Каковы именно их цели, его затуманенный мозг вычислить не в состоянии. Ему становится страшно. Очень. И он понимает — еще понимает: нужно бежать.

Двигаясь, как будто он плывет сквозь сироп, Пран исследует окно на улицу и обнаруживает, что оно не заперто, но расположено на высоте трех этажей, и поблизости нет ничего, за что он мог бы ухватиться, если он как-нибудь выберется наружу. Даже если бы там были какие-нибудь перила, его водянистое бессильное тело вряд ли удержится на них. Он обдумывает возможность позвать на помощь, но шум базара заглушает все. Никто не услышит. Бежать через дверь? Надежно закрыта и прочна. Он оглядывается в поисках полезных предметов. Оружие? Нет. Веревки? Нет. Может быть, ему удастся разорвать простыню и использовать ее. Простыня. Хорошая идея. Очень хорошая.

Пран стягивает с кровати простыню и готовится разорвать ее на полосы. Это поношенный и засаленный квадрат ткани с рисунком из батика, едва различимым в тусклом свете. Что это за узор? Пран переворачивает его в руках, ощупывая ткань. У нее необычная текстура. Достаточна ли ее прочность? Как смешно, что вся его жизнь зависит сейчас от простого куска материи. Материальность, вещественность трепещут в его пальцах с такой остротой, что у него захватывает дух. Как если бы внутри этой маленькой вещи, этого ничтожного куска ткани обнаружились миры — целые вселенные смысла.

Пран осознает, что додумался до чего-то важного, но в эту минуту не имеет представления о значении своего открытия. Ему кажется, что все изменилось. Мир неожиданно пришел в движение. Зачем его одевали таким образом? У них должна была быть причина.

Затем Пран переживает минуту, в которой ему чудится ответ, и он таков: вторая порция особого ласси как-то с этим всем связана. Только сейчас он понимает, что второй особый ласси — крайне и весьма особый. Тут он слышит, как поворачивается дверная ручка, и в комнате появляется некая фигура. После этого он уже ни в чем не уверен.

В последующие дни особый ласси играет постоянную и все большую роль в жизни Прана. Его заставляют пить ласси, по крайней мере, три раза в день, так что в результате он не может сказать с уверенностью, что из того, что с ним происходит, реально, а что — галлюцинации. В основном все это настолько неприятно, что ему безразлично, как именно обстоят дела в реальности.

Когда он впервые просыпается, мрачный и измятый, после ночи смятения, он обнаруживает, что его переместили в маленькую грязную комнату, в которой есть только чарпаи и эмалированный ночной горшок. Пол здесь покрыт слоем пыли, и грязное крошечное окно открывает вид на часть потрескавшейся стены примерно в пятнадцати футах от него. В отсутствие чего-либо другого квадрат стены и диагональная трещина, которая плетет свою паутину из правого верхнего в левый нижний угол, становятся основными объектами его интереса. Часы разглядывания трещины, часы подогретого ласси. Они теперь единственные свидетели того, как трещина превращается в речное русло, в пчелиные соты, в яму, из которой выбираются крохотные скелеты, в запутанную сеть крикетных щитков и бит, в портрет короля с бледно-голубым лицом и шафранными волосами, в муравьев, и в рынок, и в декорации к бесчисленным эпическим драмам любви и победы.

Порой его фантазии прерывает какой-нибудь посетитель. Большую часть времени это Балрадж. Его ритуал всегда один и тот же. Бренча ключами, борец отпирает дверь, вваливается в комнату, угрюмо смотрит на Прана воспаленными глазами, затем поворачивается и тщательно запирает дверь за собой. Иногда он приходит с едой или очередным стаканом ласси. В другой раз он приходит, чтобы привязать Прана к кровати и избить его. Он делает это кожаным ремнем, кашляя и пыхтя во время своих трудов. Кажется, что для него это одновременно и обязанность, и удовольствие, которые он исполняет методично и неспешно. Пран визжит и кричит, но Балрадж игнорирует эти крики, ударяя сильно и ритмично, пока его утомленное дыхание не превращается в низкий булькающий стон; после этого он останавливается, сплевывает на пол и уходит.

Приходят иные люди, различной степени реальности. Притаскивается нищий, чтобы посмеяться. Заходит пандит Раздан, чтобы покачать головой и отчитать его за грязные привычки и дурную компанию, с которой он связался. Мать тоже приходит, конец ее сари накинут на лицо, ее тяжелые серебряные украшения музыкально позвякивают в такт движениям. Она никогда ничего не говорит, просто стоит в углу, угасая и вспыхивая, как пламя свечи, пока Пран задает ей злые вопросы. Приходят и другие фигуры, с зияющими вонючими ртами, с кривыми ножами в руках. Они нагибаются и начинают освежевывать его, стягивая кожу со спины, как тесную куртку. Иногда они приходят с его родителями или одеты в их одежды — дородные мужчины, закутанные в свадебные сари с золотой каймой или втиснутые в аккуратные ачканы. Их розовые лица, похожие на спелые фрукты, вспучиваются над высокими воротничками. Девушки из дворика приходят по три, по четыре, чтобы склониться над его кроватью и поиграть с ним. Это единственные визиты, которыми он наслаждается, хоть они и завершаются всегда разочарованием.

По временам он скребет стену ногтем. Щербатая стена покрыта рисунками — картинами его сновидений. Все они составляют ритм дневного света и темноты, жары и холода, сменяясь все быстрее. Когда он не ковыряет стену и не принимает посетителей, он лежит и смотрит в пространство, глотая воду из бутылки, которую Балрадж ставит на подоконник раз в день. Бутылка невелика, и, хотя Пран старается растянуть ее надолго, к вечеру она всегда пуста. Ночь означает пересохшее горло и чувство ужаса, когда исчезает последний глоток ласси.

Рано или поздно мир снаружи темнеет. И Прану кажется, что уличный шум, который просачивается в душную комнатушку, доносится из другой страны.

Однажды Балрадж не приходит. Вместо него приходит Ма-джи в сопровождении тощего, нервозного с виду мужчины, который стоит, подпирая дверь, со стиснутыми кулаками, будто ожидая, что Пран вот-вот на него бросится. Пран лежит, свернувшись клубочком на кровати, его колени подтянуты к подбородку. Он смотрит на новых посетителей с некоторым любопытством. Он не видел Ма-джи с тех пор, как она одевала его для первой ночи. Она еще больше похожа на мертвеца. Зайдя в комнату, она прижимает надушенный платочек к своему носу и кривит лицо. Пран согласен, что запах нехорош. Его ночной горшок вот уже несколько дней никто не выносил.

Ма-джи протягивает Прану стакан ласси:

— Пей.

Пран пьет. Знакомый солено-кислый вкус напитка царапает его горло.

— Балрадж умер, — напрямик говорит Ма-джи.

Впервые на своей памяти, может быть в первый раз в жизни, Пран улыбается от всей души. Мускулы его лица принимают новое, незнакомое выражение. Ма-джи поднимает руку, как если бы хотела ударить его, но не бьет. Резким, стремительным движением она поднимается и уходит.

Когда дверь за ней закрывается, Пран достает из тайника кровати фотографию своего английского отца и смотрит на нее, впитывая в себя линии лица, форму глаз и рта. Этому противостоят тысячи воспоминаний о другом его отце — ибо он не может называть Амара Натха иначе: отец разглядывает свои ногти, совершает пуджа[48] в храме, моет подмышки, зовет слугу, чтобы что-то поднять. Маленький квадратик плотной бумаги — ничто по сравнению с грузом этой памяти. Но куда все это девалось? А фотография — вот она. Пран обращается с ней так, будто это волшебный предмет, будто его будущее каким-то образом содержится в химикалиях и бумаге, пронизанных энергией добра и зла. Он поворачивает фотографию снова и снова, разглядывая, как серебрение под определенным углом отражает свет. На этот краткий миг серебро становится белизной, той ослепительной белизной, которую новый отец подлил в его жизнь. Он проводит часы, наклоняя карточку так, чтобы она ловила свет, повторяя это так и этак, снова и снова, каждый раз испытывая трепет, благоговейный страх перед иллюзией, которую порождает мельчайшее движение его рук.


Что происходит со временем? Что происходит с Ираном? Как долго он уже в этой комнате? Достаточно долго для того, чтобы задать себе эти вопросы. И он задает их себе. Время остановилось, время движется, время несется.

Вот раздается звук отодвигаемого засова, знакомый, как крик муэдзина с ближайшей мечети, знакомый, как трещина на ночном горшке или колонна муравьев, которые так долго уже используют левую стену вместо караванного пути между одним муравьиным мегаполисом и другим. Он не поднимает глаз.

Две высокие женщины смотрят на Прана из дверного проема. Ма-джи топчется у них за спиной, ломая руки; пальцы проворачиваются сквозь пальцы, как извивающиеся личинки насекомых. Женщины оценивают обстановку. Затем, не дрогнув от ужасного запаха или густой, хоть режь ножом, атмосферы отчаяния, которая застоялась в крошечной комнате, они ставят Прана в вертикальное положение и полуведут-полунесут вниз по лестнице.

Гости свечного пламени? Апсары?[49] Сколько раз Пран мечтал об этом. Но запах розовой воды, но прерывистое от усилий дыхание, крепкие пальцы, стиснувшие его плечи, — все кажется реальным.

Как и шуршание шелка. Ма-джи, словно пойманный в клетку мангуст, верещит о деньгах. Одна из женщин поворачивается к ней и говорит укоризненно: «Вам очень неплохо заплатили».

Вот и все. Плеск воды. Шуршание шелка. Исхудалое тело Прана тщательно растерто. Его вибрирующие чувства атакованы самой новизной другой комнаты, нового места. Он одет в чистые одежды, накормлен чем-то давно забытым, с ним поговорили как с человеком. Все позади. Дело пойдет на лад.

Одна маленькая загвоздка.

Одежда. Шуршание шелка. Тяжелая чадра, нависающая над его лицом. Новый мир видится ему через хлопковую решетку, вшитую в чадру. Это пурда[50]. Женская одежда.

— Ну же, моя дорогая, — говорит одна из его новых хозяек, — мы отправляемся в путешествие.

Рухсана

Толпа на платформе вокзала Форт пульсирует, как единое тело. Клерки с засаленными воротничками, разносчики чая и сластей, попрошайки, продавцы газет, карманные воры, сиплые британские томми[51] — сплошь тропическая потница и грязные песни; аккуратно одетые бабу[52], коротко остриженные низшие чины, которые вскоре выкинут бабу с зарезервированных ими мест; недовольные мэм-сахибы[53], ведущие за собой вереницы носильщиков с сундуками на головах; крестьянские семьи, спящие по три поколения в ряд, используя багаж вместо подушек; напыщенные черно-белые кондукторы, пробивающиеся вперед, чтобы проверить поездную ведомость или назначить купе; все обитатели различных столовых и залов ожидания — первый, второй, третий, пурда[54], вегетарианский и невегетарианский; индуисты, мусульмане, англичане — все вращаются вместе вокруг единого центра, в котором, неподвижно и важно сидя в своей конторе, великий магистр этого невидимого колледжа, его высокомерное величество Начальник Станции, снабженный усами и чувством собственной значимости, проверяет время прибытия почтового-в-город или экспресса-из-города и передает эту сакральную информацию подчиненным, которые подхватывают и протоколируют ее — втрое, вчетверо или в головокружительно более высокого порядка число раз грандиознее, чем существа низшего ранга могут в действительности уразуметь. И это только перечень людей. Животные — неприкасаемые собаки, шныряющие между человеческими ногами; перепуганные певчие птицы, клетки с которыми стоят одна на другой в вагоне третьего класса; одинокая царственная корова, жующая мусор; запахи — пищи, жаренной в гхи, угольного дыма, пота, вагонной смазки и мочи; шумы — гомон лоточников, ругань, выкрикиваемые имена, пронзительный рев парового свистка, рассекающий эту гигантскую кучу-малу из плотно упакованного человечества. Здесь столько шума, что иногда впору молиться, чтобы избыток жизни сошел на нет, мир чтобы рухнул, пространство распахнулось и оставило за собой свободное место — совсем немного места, только чтобы было где дышать и думать.

Посреди всего этого, просачиваясь сквозь толпу пустотелым трио, движутся Пран и его новые хозяйки. Закутанные в бурки[55] до пят, они смотрят на мир через плотные хлопковые решетки и благодаря этому — услуга за услугу — уклоняются от любопытства зевак. Пран отвык от ходьбы и часто спотыкается, ноги его не слушаются. Спутницы крепко держат его под локти.

Две высокие женщины шагают осторожно, но при этом свирепо вращают бедрами, стараясь не прикоснуться к окружающей их человеческой гуще. Они идут вдоль поезда, мимо третьего и второго классов, мимо вагона кондукторов и вагона-ресторана к первому классу. Найдя свое купе, которое обозначено машинописной запиской, они поднимаются по металлическим ступеням, отодвигают защелку на двери из темного дерева и входят в застоявшийся, спертый воздух с запахами пота и разогретой обивки. Носильщик ставит два маленьких чемодана на полку, получает деньги, кланяется, отбывает. В тот же миг через окно просовываются руки, предлагающие орехи, требующие пожертвований. Эти руки все еще торчат в окне, когда поезд оживает и медленно катится вдоль платформы; они исчезают, только когда он набирает скорость, превосходящую скорость бега. Затем появляются желто-коричневые поля, вспыхивающие и уносящиеся прочь, сырые и необработанные: ощущение перемен.

— Теперь ты можешь поднять паранджу, — ласково говорит одна из женщин.

Пран не шевелится.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

Он смотрит из окна прямо на солнце. Он открывает и закрывает рот, но не может подобрать слов.


День переходит в вечер. Окна плотно закрыты во избежание холода. Приходит человек принять заказы на еду, кричит через запертую дверь, затем возвращается с металлическими коробками для завтрака, в коробках — дал и чапати. Он оставляет их снаружи, в коридоре.

Пран пробует еду на вкус, но не может сказать, что это такое. Ни один из окружающих его объектов не имеет имени. Все это лишь вещи, фантомы глаза и уха. Что-то важное в его мозгу утратило связь с миром и отказывается распознавать настоящее. Всем своим смещенным сознанием он обращен куда-то в прошлое, воображая, что лежит на крыше большого дома, слушая шуршание метлы в руках у служанки. Однако тело его продолжает подмечать, что происходит в реальности. Неровность рельсов, зуд заживающего пореза на лбу, боль и опустошение многих недель, проведенных лежа в клетке: все эти вещи просачиваются вглубь, стучатся в дверь, приглашают его сделать шаг наружу, в настоящее, которое неизвестно.

Час за часом Пран сидит, уставясь в темноту за чумазым окном. Постепенно ощущение движения успокаивает его. Постукивание поршней, похожее на метроном, напор вытесняемого воздуха; все это говорит о переменах, прогрессе. Что-то медленно начинает затвердевать в Пране. Возвращается дар речи. Так, значит, он путешествует. Происходит что-то новое. Все еще есть надежда. Женщины тем временем спорят.

— Как мы ее назовем?

— А ты что думаешь?

— Зия?

— Тахина?

— Нур?

— Рухсана.

— Кого назовете? — спрашивает Пран.

Женщины смеются, это искренний скрежещущий смех, обнажающий мшистые зубы и змеиные языки.

— Малышка, — говорят они, — разумеется, мы имеем в виду тебя. Рухсана, новая хиджра наваба[56] Фатехпура.

Украдкой Пран оглядывает себя, свое тело, благонравно укутанное черным. Он смотрит через вагон на пару слишком высоких женщин с их сиплыми голосами, крепкими челюстями и излишне подчеркнутой походкой. Женщины улыбаются ему в ответ. Затем он вспоминает еще кое-что — очень неприятную вещь, которую все знают о хиджрах. Они евнухи.

Непроизвольно он прикрывает ладонью пах. Две хиджры пристально наблюдают за ним. Их улыбки становятся еще чуть шире, как будто они знают, о чем он думает.

Чик-чик.

А поезд безостановочно движется на север, через Дели, через Панипат, через Амбалу в Пенджаб, страну пяти рек и бесчисленных каналов. Он слушает, как поют рельсы, и вскоре начинает мечтать о клетке, которую только что покинул, о муравьях, о трещине на стене, мерцающей странными и прекрасными видениями. В конце концов ночь превращается в утро, и туманное оранжевое солнце оживает, набухая над желтыми фермерскими полями. Он поднимается и смотрит на мальчишек, присевших у кромки поля; на женщин, которые моют волосы у колодцев или, покачивая бедрами, несут на голове медные кувшины с водой; на мужчин, которые подгоняют ворчливых буйволов и бредут за плугами через рисовые поля по щиколотку глубиной; все они останавливаются на миг, чтобы посмотреть на поезд, пока тот сверхъестественно быстро рассекает их неторопливый мирок.

Раджпур… Лудхиана… Джаландхар… и вот появляется еще одна платформа, в поле зрения вплывает указатель, на нем написано: «ЛАХОР». Суматоха с чемоданами, опущенные паранджи. Прана хватают за руку, и он делает шаг вниз, из вагона.


За станцией, в окружении глазеющих мальчишек, подле шофера в униформе — стоящего по-солдафонски прямо — ждет автомобиль. И не просто какой-то автомобиль. Поблескивающая тварь, припавшая к земле в пыли лахорского рынка, подобно металлическому пришельцу, — не что иное, как звезда грядущего парижского автосалона. Она импортирована из Франции с астрономическими издержками, движима (мадам и месье) мотором V-12, содержит в себе патентованную четырехколесную тормозную систему, способна развить неземную скорость восемьдесят миль в час, представлена в соблазнительном кремовом цвете с красной внутренней отделкой — «Испано-Сюиза Н6».

— Для нас? — потрясенно спрашивает Пран у хиджр. И это действительно для них.

Шофер укладывает чемоданы в багажник, дает высокомерный гудок и запускает огромный мотор. С ревом, подняв облако пыли и спугнув мальчишек, брызнувших по сторонам, они трогаются и мчатся по оживленным улочкам.

Сердце Прана скачет под душной буркой, чувство движения вперед укрепляет его надежду, что, может быть, ему еще удастся убежать от слепой судьбы, щелкающей ножницами у его промежности.

Когда Лахор уступает место открытому загородному пространству, Пран замечает на обивке автомобиля знак голубя и полумесяца. Этот же знак повторяется на эполетах шофера и изящно инкрустирован на деревянной приборной панели. Плоские поля поднимаются и превращаются в волнистые холмы. Крестьяне останавливаются по обочинам, чтобы посмотреть на них, затем поприветствовать по восточному обычаю, опустившись на колени или перегнувшись в поясе, пока рычащий шлейф пыли пересекает их поля.

Когда они проносятся через маленький городок, эффект тот же — лавочники соединяют ладони, люди отходят в сторону, чтобы дать им дорогу. Затем, спустя еще какое-то расстояние, одна из хиджр трогает Прана за плечо.

— Вон дворец, — говорит она.

Перед ними, в конце длинной прямой дороги, вдоль которой с равными интервалами выстроились необычные белые статуи, виден обширный массив, тревожный мираж, состоящий из зубцов и розового цвета. Плавная подъездная дорожка из гравия ведет к великолепному ряду ступеней, попеременно черных и белых. «Испано-Сюиза» катится мимо них к боковому входу, спрятанному под обрисовавшейся леденцово-полосатой стеной, на которой стоит огромная фигура полуобнаженной женщины с трезубцем. Здесь шофер выпрыгивает из автомобиля и открывает дверцу.

________________

С другой стороны ворот доносится плеск фонтана и звонкий женский смех, но Прану не дозволено продолжить путь в этом направлении. Вместо этого его ведут по новым ступеням, в башню, на открытый воздух; здесь его встречает прохладный ветер и ошеломительный вид на холмы.

Хваджа-сара, главный хиджра Фатехпура, сидит под балдахином, неотрывно глядя через розовые зубцы дворца на сухие зимние поля внизу. Иссохший, завернутый в богатое, вышитое золотом сари, он делает затейливый пан[57]. Перед ним стоит инкрустированный медный поднос с ингредиентами, каждый из которых лежит в отдельной круглой миске. Хиджра выбирает мягкий лист, притрагивается к нему — щепотью этого, крупинкой того; немного сладкой кокосовой халвы, штрих лайма. Затем, разбросав поверх несколько сочных красных кусков бетеля, он тщательно сворачивает все это в узелок и, слегка прищелкнув пальцами, заправляет за щеку. Пран наблюдает за этим, переминаясь возле лестницы.

— Стань ближе, дитя. Дай мне взглянуть на тебя.

Он делает несколько шагов вперед. Хваджа-сара внимательно изучает его.

— Что ты есть, Рухсана? — спрашивает он сюсюкающим голосом. — Мальчик или девочка?

— Мальчик.

— Правда? Ты уверен? Посмотри, какую одежду ты носишь.

Сконфузившись, Пран оглядывает свое тело, завернутое в бурку. При этом ему на глаза попадается неприятная вещь. На подносе, среди мисочек с ингредиентами для пана, лежит длинный, острый изогнутый нож. Следуя направлению его испуганного взгляда, Хваджа-сара поднимает нож и проводит искривленным пальцем по острейшему лезвию.

— Можно мне уйти? — хрипло шепчет Пран. — Я хочу уйти. Меня привели сюда против моей воли.

Похоже, это была ошибка. С шелковым шорохом Хваджа-сара вскакивает на ноги, взмахивает кривым ножом.

— Воля? — шипит он и брызжет на лицо Прана красным соком бетеля. — Воля? Твоя воля ничего не значит.

— Пожалуйста… — Голос Прана прерывается.

— У тебя нет права просить! Ты ничто, понимаешь? Ничто!

Хиджра делает пару пассов ножом на уровне пояса. Для такого древнего создания он удивительно ловок. Пран начинает чувствовать слабость в ногах.

— Ну, — угрожающе шелестит Хваджа-сара, — так кто ты?

— Пран Натх… — начинает Пран, но его останавливает пощечина.

— Нет! — шипит Хваджа-сара. — Еще одна попытка. Кто ты?

— Я…

Снова пощечина.

— Нет! Еще!

Это продолжается до тех пор, пока Пран (после безуспешных «Пожалуйста!», «Перестаньте меня бить!» и даже «Рухсана») не бормочет:

— Я — ничто.

— Хорошо. Теперь — кто я?

— Вы Хваджа-сара.

Еще одна пощечина.

— Я не знаю! Я не знаю!

— Вот так. Теперь хорошо. Умница.

Пран растерян. Это похоже на учебу наоборот. Для Хваджа-сары меньшее означает большее — в смысле познаний.

— Помни: ты ничего не знаешь. Ты сам — ничто. Теперь, Рухсана, сколько на свете полов?

— Два?

— Дурак! Тысячи! Миллионы! — Хваджа-сара на глазах оживляется, кружа по крыше, как престарелая танцовщица.

Перепуганный Пран не может отвести глаз от лезвия, которое неприятно вспыхивает в свете лампы.

— Некоторые, — говорит Хваджа-сара, — умеют так сильно себя жалеть!

Он поет пронзительным фальцетом:

О, это смертное тело не отпустит меня,

Оно никогда не даст мне уйти,

Шелковые нити

Надежно привязывают его к моей душе.

— Какой идиотизм! Ты жалкий трус! Все, что нужно для счастья, — один надрез, простой надрез! — Он взмахивает ножом. — Это лезвие — ключ, Рухсана. Он открывает дверь в бесконечность тел, в волшебную бесконечность полов. Как только ты избавишься от нити, что тянет тебя к земле, ты сможешь подобно богине Кали танцевать и летать!

Как потрепанная летучая мышь, Хваджа-сара мечется по крыше, исполняя собственную вариацию свободы для сумеречных холмов и полей. Он пьян от собственной мудрости.

— Ты можешь думать, что ты единичен. Ты можешь думать, что ты не способен к переменам. Но мы переменчивы, как воздух! Освободи себя, освободи свое тело, и ты сможешь стать мириадом! Армией! Для этого нет имен, Рухсана. Имена — это глупость языка. Зачем пытаться остановить реку? Зачем пытаться заморозить облако? Ты думал об этом? Миг — и ты становишься равным Богу.

Он замирает посреди пируэта и вновь шаркает к Прану, выставив нож:

— Идея очень хорошая, поверь. Ты не должен бояться.

Пран невольно стискивает руками промежность и отодвигается мелкими шажками, пока не ударяется бедром о низкую зубчатую стену. Хваджа-сара ковыляет к нему, буравя Прана пронзительным взглядом обведенных углем глаз на подрумяненном, иссохшем лице. Дрожа от возбуждения, странное существо предпринимает попытку успокоиться, со взмахом длинных волос, с порханием руки становясь ею, затем, кашляя и выпрямляясь, становясь им, затем расслабляясь во что-то другое, более сложное и ускользающее, «я» без указания на род.

— К сожалению, прежде чем избавить тебя от тирании пола, нужно позаботиться о других вещах. Но запомни главное: ты — Рухсана. Иными словами, ты — ничто. Тебя привели сюда, чтобы ты оказал услугу государству Фатехпур, и ты выполнишь свою обязанность без нытья. Сделаешь это — получишь награду. — Он взмахивает ножом. — Не сделаешь — умрешь. Теперь иди за мной, и я покажу тебе лицо нового хозяина.

________________

Через путаницу коридоров Пран следует за Хваджа-сарой в большой зал.

Люди здесь одеты богато, тюрбаны с расточительной россыпью драгоценных камней и тяжелые ожерелья многозначительно поблескивают в желтом свете. Но никто, даже брат правителя, который, позевывая, сидит со своими иностранными приятелями возле дальней стены колонного зала, не может затмить наваба. У того на шее семь жемчужных нитей, а на пальце — рубин величиной с перепелиное яйцо, подаренный одному из предков императором Аурангзебом[58]. Несмотря на то что наваб Мурад — Слуга Господа, Отец и Мать Народа, Защитник Истинной Веры и Щит Княжества — все еще молод, глаза его утоплены в череп, а лоб глубоко изрезан морщинами. Вокруг него — душная атмосфера, которую он, как пыльный ковер, создает в этом зале. Он кажется почти призрачным, и его тоска придает оттенок траурности этому собранию.

Декламируя новейшую газель, официальный придворный поэт Мирза Хуссейн чувствует настроение публики и тут же находит проникновенное отражение в строках, написанных к этому случаю:

Каждый уголок двора сокрыт тенями,

Только сердце мое остается гореть сквозь ночь.

Шепот одобрения проходит по мушайре[59].

Как долго, думаешь ты, о Мирза, продержаться

 Утратив надежды, отрекшись от всех услад?

Мирза завершает финальную строфу, согласно обычаю называя в ней себя, и публика угадывает последнее слово, проговаривая его вместе с поэтом. Раздаются одобрительные возгласы слушателей. Мирза принимает аплодисменты легким наклоном головы. Это момент близости к совершенству, рождающий мимолетную улыбку на лице наваба. Он созвал эту мушайру, ибо любовь к поэзии, как он чувствует, — одна из немногих хороших вещей, которые остались у него, бесправного правителя со времен утраты настоящих ценностей. Его придворные, похоже, чувствуют то же, что и он. Только англичане в форме, сидящие в последнем ряду, невозмутимы. Англичане, о розовые лица и накрахмаленные мундиры которых иллюзия великого могольского прошлого разбивается вдребезги, как упавшее зеркало. Англичане и Фироз, его младший брат, щелчком пальцев подзывающий слугу и недовольно теребящий целлулоидный воротничок рубашки лондонского покроя.


Хор, произносящий «услад», — первое, что слышит Пран, когда Хваджа-сара ведет его через последний дворик на мушайру.

— Через миг ты, ничтожный, увидишь наваба, — шепчет хиджра. — Что бы ни случилось, ты должен быть тих и неподвижен. Ты понял меня?

Пран кивает. Они появляются в зале через одну из арок и останавливаются в тени, около слуги, который стоит очень прямо, удерживая на одной руке поднос с острыми закусками. Какой-то человек изможденного вида начинает читать стихи на безупречном, возвышенном урду:

Почему же должна ты покинуть чертог моего сердца?

Почему же должна ты бежать из этой гавани,

                                           безопаснейшей для тебя?

— Это наваб, которому ты теперь принадлежишь, — шепчет Хваджа-сара.

Пран изучает меланхолические глаза, птичьи жесты, которыми наваб сопровождает свое чтение. Один печальный куплет следует за другим, Хваджа-сара бормочет что-то одобрительное.

— Очень хороший поэт, — выдыхает он.

Пран смотрит на представителей знати. Они представляют собой впечатляющее зрелище — великолепная одежда, ястребиные черты лица, гордая осанка. Он непроизвольно поднимает руку к лицу, чтобы погладить воображаемый героический ус.

Как случилось, что я блуждаю вдали от своего сада

И в эту ловушку как будто уже попал?

— А вон там, — говорит Хваджа-сара, — человек, для которого тебя привезли в Фатехпур.

Пран следует за взглядом хиджры. На них внимательно смотрит пожилой мужчина с бородой, выкрашенной хной, и в одежде, еще гуще усыпанной драгоценными камнями, чем у соседей. Хваджа-сара делает жест в сторону Прана, и мужчина кивает.

— Этот?

— Нет, это диван, к которому ты должен проявить максимум уважения. Я имею в виду человека сзади, толстого англичанина.

Несколько иностранцев клюют носом на тростниковых стульях — единственных стульях в комнате. С ними — элегантный индиец, одетый в европейский костюм. Его глянцевитые черные волосы напомажены и зализаны назад. Большинство мужчин молоды и носят мундиры Гражданской службы. Один из них смотрит на Хваджа-сару и морщится, как от боли. Рядом с ним, уронив голову на грудь, сидит багровый мужчина средних лет. Видно, что он глубоко и беспросветно спит.

— Этот?

— Да, этот. Это, дитя мое, ненавистный майор Прайвит-Клэмп, британский резидент. Он очень могуществен и очень глуп. Несмотря на то что он уже замаринован в джине, судьба нашего возлюбленного княжества — в его руках. К счастью, маленькая Рухсана, у него есть слабость.

— Слабость?

— Да. Он любит красивых мальчиков-девочек. Таких, как ты.

________________

После окончания мушайры Прану дают поесть и облачают в голубое шелковое сари.

— Ну, — говорит Хваджа-сара, — время пришло. Кое-кто хочет на тебя посмотреть. Идем.

С зажженной лампой в руке он ведет Прана вверх по лестнице из кованого железа в ту часть дворца, которая украшена искаженной версией французского барокко.

А затем через высокие двойные двери Пран проходит в комнату, где почти в полной темноте сидят несколько мужчин. Их лица освещены только парой масляных ламп. Пран узнает выступающую бороду и крючковатый нос дивана. Второе лицо принадлежит тощему придворному — очки в проволочной оправе под высоким тюрбаном. Третье — лицо молодого светловолосого англичанина, который выглядел таким беспокойным на мушайре. Его мундир расстегнут до пояса. Он жадно курит сигарету.

— Господи Иисусе! — восклицает он при виде Прана. — Ты серьезно? Это безумие. Ты не можешь заставить меня сделать это.

Речь адресована дивану, который пожимает плечами. Молодой придворный смеется.

— Нижайше прошу вашего прощения, мистер Флауэрс, — говорит он, — но мы все можем.

— Ты свинья, Фотограф, — шипит англичанин. — Ты делай что хочешь, но я должен…

— Ты должен? — вежливо спрашивает придворный.

Англичанин стонет и опускает голову на стол.

— Щелк-щелк, — говорит Фотограф с усмешкой.

— Иди к дьяволу, — отвечает тот невнятно.

Хваджа-сара поворачивается к Прану:

— Познакомься с мистером Джонатаном Флауэрсом, уважаемым членом первоклассной Индийской политической службы[60]. Он — один из лучших младших офицеров майора Прайвит-Клэмпа. Если майор Прайвит-Клэмп спросит тебя, ты должен сказать, что он привел тебя сюда и спрятал в зенане. Ты понимаешь?

Пран кивает.

— Господи Иисусе, — повторяет англичанин; похоже, он вот-вот заплачет.

Диван хмуро смотрит на Прана:

— Это он? Я надеюсь, он стоит этих денег. Где, ты сказал, ты его взял?

— В Агре, — заискивающе говорит Хваджа-сара.

— Отлично, — удовлетворенно говорит Фотограф. — То, что нам нужно.

— Хозяин борделя уверяет, что его как следует обучили.

— И он, конечно, красавчик…

— Я взял лучшее из того, что у них есть.

Губы Прана внезапно пересыхают. Он переводит взгляд с одного лица на другое. Сдвоенные диски очков Фотографа; лощеные щеки Флауэрса; камень в тюрбане дивана — неприязнь отражается от них. Что ждет его?

Флауэрс снова произносит, на этот раз жалобно:

— Но вы не можете заставить меня сделать это.

Фотограф качает головой:

— Мистер Флауэрс… Как долго уже вы состоите в Политической миссии? Восемь месяцев? Девять? У вас здесь комфортабельная жизнь. Разумеется, вы никогда не раздумывали, принимать ли гостеприимные приглашения принца Фироза — поло, охота, теннис, вечеринки с особыми фильмами. Вы человек холостой. Естественно, у вас есть желания. Но ваш способ развлечений был, согласитесь… несколько своеобразным. Вам, похоже, не помешает очередное напоминание.

Он достает большой конверт из манильской бумаги и вытягивает оттуда пачку фотографий. Пран не может различить, что на них изображено, но Флауэрс очевидно впечатлен. Он издает жалобный стон и начинает биться лбом о столешницу. Диван с отвращением смотрит на это и бормочет на урду что-то о мужчинах, не-мужчинах и маленьких девочках.

— Щелк-щелк, — говорит Фотограф, с гордостью глядя на то, что, несомненно, является делом его рук. — Согласен, сэр, это выглядит антисанитарно. Вы уверены, что у правительства Индии нет никаких законодательных актов, направленных против подобного? Хотя вы, ребята, и едите, и подтираетесь одной рукой[61]. Я полагаю, это как-то взаимосвязано.

— Хорошо, хорошо, — стонет Флауэрс. — Только уберите эти чертовы фотографии подальше. Я сделаю это.

— Естественно. Вы скажете майору Прайвит-Клэмпу, что доставили сюда мальчика. Он будет ждать в Китайской комнате. Потрудитесь сказать именно то, что вам велено. Благодарю вас.

Флауэрс поднимается из-за стола. Фотограф идет за ним:

— Я составлю вам компанию, мистер Флауэрс. Мне нужно взять оборудование.

Диван безапелляционно сплевывает на пол.

________________

Пран не знает, что ему думать о разговоре в зеркальной комнате. Непохоже, чтобы его благополучие сколько-нибудь серьезно заботило этих людей. Может быть, они приняли его за кого-то другого. Вероятно, ему следует уйти. Он тихонько высказывает это предположение Хваджа-саре, который дает ему оплеуху и говорит, что, если он попытается сделать нечто подобное, его затравят собаками. Пран, подумав, решает, что рисковать, пожалуй, не стоит.

На обратном пути к зенане в одном из коридоров дворца раздается какой-то шум. Хваджа-сара прячет Прана, затянув его за статую мраморного дискобола, и в ту же минуту мимо проносится абсолютно обнаженная европейская девушка на велосипеде, на руле которого опасно балансирует зеркало. На лице Хваджа-сары написано отвращение.

— Видишь, с чем нам приходится бороться? — бормочет он — больше самому себе, чем Прану. — Почему этот щенок думает, что способен управлять Фатехпуром?

По возвращении в зенану он садится на корточки у низкого стола, уставленного разнообразными горшками и закупоренными склянками. Длинные, как у обезьяны, пальцы орудуют пестиком и ступкой, подсыпая понемногу из одного контейнера, затем из другого и смешивая результат в единый красный порошок. Пран шуршит своим сари, нервно переминаясь с ноги на ногу. Может быть, спрятаться? Или спуститься наружу по внешней стене?

— Что за ребенка они мне привезли? — ворчит Хваджа-сара. — Почему я все должен делать сам?

Он (она?.. оно?..) вытаскивает из складок одежды маленький мешочек. Когда она (оно?) погружается в объемистую черную шаль, ее пол стирается, отступает на задний план, оставляя за собой лишь нейтральное, неопределенное существо. Пран задается вопросом: может ли Хваджа-сара стать невидимым? Сейчас, за исключением рук, перед ним всего лишь неопределенная кучка тряпок. Он? Оно?

А пока что ловкие, как у карточного шулера, пальцы вытаскивают маленькую жемчужину, бросают ее в ступку и размалывают.

— Это готовится аша, напиток принцев. Я смешал, — говорит евнух, — в этой чашке тридцать семь ингредиентов, и это отняло у меня больше времени, чем должно тратить на кого-либо, не принадлежащего к королевской семье, не говоря уже о существе без матери-отца вроде тебя. Теперь пей. Ну же…

Пран колеблется, вспоминая последствия особого ласси Ма-джи. Но при взгляде на изогнутый нож в руках евнуха он решается и пьет. Будь что будет… Аша на вкус острая и горьковато-сладкая. Отнюдь не противная. Отнюдь.


Китайская комната, вопреки ожиданиям Прана, вовсе не декорирована фарфором и шелками. И изображений драконов или женщин с зонтиками здесь нет. Нет и окон. Все абсолютно черное. Стены, пол, потолок и те немногие предметы мебели, которые находятся в комнате, либо покрыты лаком, либо окрашены в тот же смолисто-черный цвет. Простой деревянный стул стоит перед столом. На столе разложены письменные принадлежности, несколько старых словарей и стопка маленьких плиток с китайскими иероглифами на одной стороне и английскими буквами на другой; то, что, скорее всего, осталось от какой-то словесной игры. В центре, занимая главное место в декорациях, стоит обширная кровать. Она выглядит зловеще.

Пран тем не менее не испытывает уныния. Аша греет его изнутри, вызывая острое, почти животное ощущение благополучия. Он расхаживает по комнате, чувствуя, как его походку стесняет сари. Его уверенность угасает только в последний момент, когда он слышит возню ключа в двери, запертой на два замка.

Флауэрс входит в комнату в сопровождении майора Прайвит-Клэмпа. На лице майора — выражение блаженной радости. Он смотрит на Прана.

— О, мой мальчик, — хрипло говорит он. — О, мой дорогой-дорогой мальчик. Как я могу тебя отблагодарить? — Он повторяет это, обращаясь к Флауэрсу. Заметно, что оба пьяны в дым.

— Не думайте об этом, майор.

Майор мгновенно приходит в волнение.

— Красавец, — бормочет он. — О, мой бог… Ты никому ведь не скажешь, правда? — и он снова глядит на Прана.

— Разумеется, нет. Послушайте, старина, я оставлю вас. Потом кто-нибудь зайдет и заберет его.

— Очень хорошо, — говорит майор. — Спасибо, Флауэрс.

Флауэрс торопливо выходит и закрывает дверь. Двое остаются наедине.

Майор Прайвит-Клэмп — мужчина средних лет. У него тот тип песочно-рыжеватых волос, который встречается у многих северных европейцев, и часто он сливается с песочно-рыжеватой кожей, так что граница между одним и другим забавным образом смазана. Эту окраску подчеркивают военные усы в палец толщиной. На майоре надет тот же парадный мундир, что и во время мушайры; на груди — медали в память о военных кампаниях; лакированные туфли вульгарно поблескивают в приглушенном свете. Тесная красная куртка и брюки хорошо смотрелись бы на человеке помоложе — и, вероятно, на самом майоре в далеком прошлом. Однако годы не были добры к нему, поскольку состояли из дней, утопленных, как некий герцог, в бочке с портвейном. Алкоголь не украсил его внешность. За время службы майор, подобно многим имперским воинам, дюйм за дюймом передвигал вперед час первой «закатной» рюмки джина и дырки на брючном ремне. С тех пор как он был отчислен из армии на политическую службу, этот час прочно закрепился в районе девяти утра.

— Мой дорогой мальчик, — повторяет он, освобождая мясистый двойной подбородок от удушающей запонки воротника. — Они привезли мне тебя.

Затем радость по поводу счастливого случая окончательно переполняет его. Размахивая руками, словно сошедший с ума дирижер, он бросается через всю комнату.


Из соображений деликатности стоит уделить это время краткому обзору истории и географии княжества Фатехпур — предметов увлекательнейших, но по большей части обойденных вниманием со стороны пенджабских ученых. Фатехпур — это узкая полоска, двести миль в длину и около шестидесяти в ширину, состоящая преимущественно из сельскохозяйственных земель, хотя к востоку они уступают место каменистой равнине. К юго-востоку, со стороны, ближайшей к Большой Магистральной дороге, лежит болотистая местность, испятнанная маленькими озерами, ставшими домом для обширного племени диких птиц. Озера Фатехпура, когда-то считавшиеся наименее плодородной частью княжества, сейчас играют жизненно важную роль в социальной и политической жизни государства. Наличие возможности хорошо поохотиться — при том, что добыча может исчисляться тысячами особей, — означает, что влюбленные в спусковой крючок британские чиновники и другие полезные особы всегда мечтают заполучить приглашение пострелять. Естественно, подобные приглашения проще всего достать у тех, кто ведет дела в Фатехпуре, и этот факт хорошо (пусть и негласно) известен в кабинетах губернатора, Государственном агентстве Пенджаба и других подобных местах.

Основной населенный пункт Фатехпура — собственно город Фатехпур. Несмотря на то что он находится на некотором расстоянии от торговой артерии — Большой Магистральной дороги, проходящей на юг княжества по пути в Пешавар из далекой Калькутты, — Фатехпур все равно получает определенную выгоду. Его ткачи некогда производили особый вид клетчатой хлопковой ткани, популярной в Северной Индии. Конкуренция с фабричными тканями из Манчестера разрушила этот бизнес, но город кипит до сих пор. Другие подопечные наваба, смесь мусульман, сикхов и индусов-джатов, рассеяны по множеству крошечных деревень. Их благосостояние вполне удовлетворительно, по крайней мере в сравнении с крестьянами из менее удачливых мест, таких как опустошенный голодом Бихар или пострадавшая от наводнения Восточная Бенгалия. Таким образом, у навабов всегда есть возможность взимать высокие налоги и продолжать пользоваться скупой привязанностью своего народа.

Правящая династия может нарисовать свое фамильное древо до самых корней, но его основание произошло всего каких-то двести лет назад. В стране, где многочисленные монархи-раджпуты способны проследить свою родословную до солнца и оставались на одной и той же территории на протяжении тысячи и более лет, это делает навабов Фатехпура смехотворными выскочками.

История первых лет существования княжества полна неясностей, хотя известно, что спустя 1122 года после перехода пророка Мухаммеда из Мекки в Медину и спустя два года после смерти Завоевателя Мира, императора Аламгира, мелкий могольский генерал по имени Алауддин Хан оказался брошенным на произвол судьбы в пенджабских холмах — в компании своей лошади. После того как он запутался в интригах Делийского суда, его сослали в Пенджаб с миссией умиротворения сикхов, которые, несмотря на целый каталог приманок, включающих пытки и обезглавливание их девятого гуру, необъяснимо отказывались обратиться в ислам и признать власть Моголов.

Путешествуя верхом по холмам, генерал Алауддин обнаружил, что потерял вкус к войне. Будучи дипломатом по натуре, он никогда всерьез не наслаждался боем и всегда пытался минимизировать свое в нем участие. Это стало относительно легко делать благодаря развалу могольского правительства после смерти Старика. Приказы не доходили до мест. Дели, по слухам, был охвачен жестокой борьбой за власть, а армия Пенджаба давным-давно перестала быть единым целым. Оказавшись в изоляции от других командиров, Алауддин ограничивался эпизодическими перестрелками и налетами на караваны. На протяжении нескольких месяцев он и его люди довольствовались тем, что бродили по плодородной сельской местности, освобождая крестьян от запасов зерна и скота.

Это была здоровая жизнь на свежем воздухе, и можно представить, как генерал, подобно многим поколениям британских солдат после него, наслаждался свежестью пенджабского утра и обильными запасами дичи. В тот день, когда он осознал, что война больше не для него, он набрел на хижину отшельника. Святой благословил его и пригласил войти, высказав предположение о том, что, если Алауддин не хочет больше воевать и не хочет возвращаться, чтобы принять участие в оргии предательств и отравлений в Дели, ему стоит основать собственное княжество. План выглядел разумным, и посему (скрестив пальцы от сглаза) Алауддин Хан разрушил хижину отшельника, объявил это место Фатехпуром («городом победы») и сделал себя его навабом.

Первый век Фатехпура был тревожным. Его земля неудачно расположилась на традиционном пути вторжений из Афганистана, и только благодаря выплате изрядной дани персидскому Надир-Шаху, а позднее поколениям мародерствующих афганцев, сикхов, остаткам могольской армии и маратхам навабы ухитрялись сохранить если не гордость, то хотя бы свою территорию в неприкосновенности. Когда королева Виктория была провозглашена императрицей Индии, одиннадцатый наваб присутствовал на торжествах и в конце концов добился того, чтобы его княжество признали в качестве государства, достойного залпа из одиннадцати орудий. Этим он гарантировал себе, что впредь его потомки будут занимать одно из первых мест в великом списке старшинства, который управляет всеми официальными мероприятиями в Британской Индии — от непритязательнейшего чаепития в Ассенизационном департаменте до надменнейшего королевского приема.

И в эти дни, по прибытии на непосредственно управляемую британскую территорию (в нескольких милях пути) или другие королевские земли, наваб Фатехпура высылает вперед слугу, чтобы убедиться, что одиннадцать орудий готовы к салюту. Если не готовы, визита не будет. Как бы велика ни была эта честь, она, о чем никогда не забывает наваб Мурад, намного меньше, чем двадцать одно орудие, обеспеченное сказочно богатому и влиятельному Низаму из Хайдарабада, — хотя и отрадно больше, чем девять, причитающихся ближайшему навабу из Лохара, еще одного пенджабского мусульманского княжества, с которым наш наваб поддерживает вежливое соперничество.

Строительство нового дворца, на некотором расстоянии от того, что сейчас представляет собой город Фатехпур, было наиболее амбициозным проектом, предпринятым династией Хана. Этому же проекту государство обязано усиленным присутствием британцев. Благодаря «огромным и неоправданным» затратам, которые повлекло строительство (эти слова принадлежат сэру Персивалю Монткриффу, первому резиденту), в правительстве Индии радостно пришли к заключению о том, что навабы вскоре продемонстрируют собственную неспособность управлять, таким образом, давая Британии возможность аннексировать Фатехпур «на благо народа». Соответственно тринадцатый наваб был вынужден мириться с постоянным административным вмешательством. Несмотря на то что наваб Мурад все еще правитель, он не может завязать шнурки на ботинках без согласия представителя королевской власти. Отсюда вывод — майор не на шутку влиятельный человек.


Даже с учетом того, что аша притупляет чувства Прана, его переживания все еще болезненны. Будто поваленное дерево молотит его по спине. Но все это происходит словно на расстоянии, и сигналы боли, долетающие до его мозга, похожи на праздничные открытки: краткие, запоздалые и милосердно оставляющие в тени реальные чувства отправителя. Его голова втиснута в пыльные черные простыни, так что он не может видеть багрового лица мужчины, который трудится за его спиной. Однако он осознает, что ритм ударов прерывается ритмом шлепков по ягодицам и регулярными охотничьими выкриками в полный голос. По мере того как возбуждение майора нарастает, «Ату!» сменяется «Оп! Оп! Оп!», и кровать стонет от усилий сохранить структурную целостность.

Возможно, у кого-то появится соблазн рассмотреть ситуацию в политическом аспекте. В конце концов, это первый прямой контакт Прана с системой имперского управления. Садисты, матери уязвимых девочек-служанок или люди с явной склонностью к возмездию предпочтут назвать это космической справедливостью. Согласно традиции последствия поступков этой жизни будут ощутимы только в следующей, когда быстрая межинкарнационная сверка перемещает нас по эволюционной счетной доске вниз, к бабочке-большеглазу, собаке и рыбе, или наверх, к брахманности[62] и итоговому выходу из цикла действий и страданий. Учет деяний Прана происходит с необычайной скоростью.

Пьяный, слабый сердцем и хронически одышливый майор не годится на роль сексуального гиганта. Время от времени ему нужна передышка, и именно в одну из таких пауз Пран замечает, что в неприметной черноте дальней стены Китайской комнаты приоткрылась крышка люка. Спустя мгновение объектив складной фотокамеры высовывается из отверстия вместе с рукой, придерживающей маленький металлический лоток с порошком магния. Как по сигналу, майор решает продолжить свои действия, но, вспотев от сексуального усердия, принимает внезапное тактическое решение и освобождается от своего мундира, отбрасывая его прочь с энергичным «Улюлю!». Именно в тот момент, когда встревоженный Фотограф изготовился сделать снимок, обзор ему закрывает мундир; нога Фотографа соскальзывает с табуретки, и смесь для вспышки рассыпается по всему его ачкану.

Ощущение свежего воздуха в подмышках — тот самый стимул, который нужен майору, чтобы закончить его труды, и он достигает кульминации с душераздирающим воплем. По мере того как его мозг наполняется отрезвляющими гормонами, майор начинает оценивать ситуацию критическим взором. Что он тут, черт побери, вообще делает? Неуверенность разрастается в угрызения совести, угрызения совести — в чувство вины, а вина — в панику. Он застегивается так быстро, как только может, и покидает поле битвы. Будучи хорошо воспитанным человеком, на полпути к двери он решает, что должен отблагодарить парнишку каким-нибудь жестом. Рукопожатие выглядит не вполне уместным.

— Ты хорошо поработал, мой мальчик! — хрипло возвещает он. — Продолжай в том же духе!

Когда дверь закрывается, ослепительная вспышка озаряет открытый люк, как траншею под ночным артобстрелом. Мимолетный образ Фотографа, в отчаянии пытающегося стянуть с себя тлеющую одежду, затемнен клубами дыма, который опускается на Прана, окутывая его одеялом едкого сумрака.

________________

Когда действие аша выветривается, Прана охватывает чувство отвращения. Ошеломленный, опечаленный и оскверненный, он лежит на постели, пытаясь нарастить защитную оболочку вокруг того, что только что произошло. Через какое-то время пара хиджр появляется сквозь дымку. Они ведут его назад в зенану, где Фотограф, с дырой во всю грудь на парчовом ачкане, спорит с диваном.

— Ты неумеха! — бушует диван. — Что нам теперь делать?

— Он ничего не видел, — вставляет Фотограф, робко теребя подпаленную бороду. — Я в этом уверен. И мальчиком он доволен. Мы просто договоримся с Флауэрсом еще раз привести его.

Хваджа-сара суетится вокруг них, выталкивая придворных, умоляя спорщиков приглушить голоса. Прану указывают на небольшой альков, где он падает на соломенный тюфяк и уплывает в беспокойный сон. Теряя и обретая сознание, он слабо пытается составить хоть какой-нибудь узор из того, что с ним случилось, понять, как же гордый сын, еще недавно лежавший на крыше отцовского особняка, дошел до такого. Свернувшись клубком, он утешительно закладывает руку между бедер. По крайней мере, это пока в безопасности. Что касается остального, ни в чем нет ни малейшей уверенности.

На следующее утро хиджры отправляют его работать. Он метет полы, и кайма непривычного сари волочится за ним по полу, а чоли высоко задирается над его спиной. Он полирует медную посуду, драит сковородки и выбирает камешки из риса. Пол — первое, что он когда-либо мел. Кастрюли — первое, что он когда-либо скреб. Ступни, которые он гладит (ступни хиджр, с серебряными браслетами на щиколотках и длинными загнутыми ногтями), пошевеливают пальцами, чтобы напомнить ему: все в жизни стало с ног на голову. Он исполнен стыда, но не может найти слова для жалобы. С каждым взмахом метлы Пран Натх Раздан уменьшается в размерах. На его месте, тихая и покорная, возникает Рухсана.

День за днем Пран ждет, когда его снова позовут в Китайскую комнату. Повестка не приходит, и на несколько недель его существование ограничено крошечными, стесненными пространствами комнат для евнухов. У него нет доступа ни в мардану, мужское крыло, ни собственно в зенану. Он — Рухсана, болтающаяся между мирами.

Время идет. По ночам Пран лежит без сна в своем маленьком алькове, лишенном дверей, возле спальни Хваджа-сары. Он хочет составить план побега. Ситуация выглядит безнадежной. В предрассветные часы он слушает пронзительные всхрапывания престарелого евнуха и пытается думать. Куда идти, если сбежать? Ему придется преодолеть немало миль по стране, без денег и друзей. Каковы гарантии, что где-то еще будет лучше, чем здесь? Ночь за ночью он прокручивает этот цикл, как молитвенное колесо, в окружении тяжеловесной неподвижности Фатехпура.

Во дворце незримо пульсирует некая меланхолия. Определяется основной ритм жизни зенаны, сердцебиение, лежащее в основе всех прочих мелких фибрилляций: визиты наваба. Они нерегулярны и внезапны, но ритуал всегда один и тот же. Первый знак — бегущий со всех ног гонец, который тормозит в дворике хиджр. Сразу же кто-то спешит в комнату с гонгом — помещение в верхнем этаже, зарешеченное окно которого смотрит вниз, на дворик у входа в зенану. Ударяют в огромный гонг, и маленькая комната, выступающая в роли резонатора, извергает низкую густую отрыжку звука. Звук вибрирующе распространяется по всему крылу, заставляя его обитателей оживиться и совершить поспешный туалет. К тому времени как появляется сам наваб в сопровождении нескольких чобдаров[63] и телохранителей, воцаряется выжидательная тишина.

Прану, тайно подглядывающему через решетку комнаты, худой мужчина в богатых одеждах вовсе не кажется похожим на правителя. Шелка, джодхпурские туфли, усыпанные каменьями, нити жемчуга и перстни размером с перепелиные яйца кажутся менее достоверными знаками власти, чем элементы какого-нибудь особенно дорогого маскарадного костюма. Телохранители лишь усиливают ощущение несоответствия. Несколько огромных патанов[64], великанов с бородами, окрашенными хной, возвышаются над навабом, заставляя его выглядеть еще тщедушнее, чем он есть. Пока хозяин пребывает в зенане, патаны стоят на страже у входа, почесываясь и кокетничая с хиджрами, а хиджры строят глазки в ответ.

На обратном пути наваб еще меньше похож на правителя. Он никогда не задерживается в зенане и обычно покидает ее торопливо, почти бегом. На лице его царит безвольное и болезненное выражение. Патаны незаметно пихают друг друга локтями, хиджры смотрят в пол, и уныние, нависшее над дворцом, становится еще немного тяжелее.

Пран начинает отчаиваться. Он пойман в ловушку Фатехпура; он попал не в сердце его, но в его кишки, как желчный камень или нечто, проглоченное по ошибке. Он совершенно одинок и лишен кого-то, кому было бы до него дело. Когда однажды вечером он узнает, что Флауэрс снова собирается привести майора в Китайскую комнату, он разбивает зеркало и глубоко погружает один из осколков в свое запястье.

Кто-то слышит грохот. Вскоре вокруг суетятся хиджры, перебинтовывают Прану руку и поят его горячим чаем. На мгновение он думает, что его уложат в постель или позовут хакима[65], но вместо этого его бросают на кровать в Китайской комнате, куда, как и прежде, Флауэрс приводит майора Прайвит-Клэмпа и закрывает дверь. Пока Пран одурело смотрит вверх с постели, майор пьяно клонится к нему, бормоча «Мой красавчик», мрачнеет и валится на пол в обмороке. С признательностью Пран утрачивает контроль над собственным сознанием. Его будит Фотограф, который, просунув голову сквозь люк, кричит, чтобы Пран снял брюки с майора. Услышав шум, майор приходит в себя и замечает Фотографа прежде, чем тот успевает закрыть люк. Ошарашенный и временно утративший память, Прайвит-Клэмп нашаривает дверную ручку и, шатаясь, выходит в коридор, который тут же путает с сортиром. Спустя несколько минут, существенно облегчившись, майор отправляется на поиски водителя.


На следующий день Флауэрс сообщает, что майор ничего не помнит о подробностях вечера.

Но Пран — он помнит. Из бессвязных речей майора он, слово за словом, вылавливает некие сведения, и они западают ему в душу. Вот уже десять лет, как умер отец наваба, а у Фатехпура как не было, так и нет наследников. Может ли наваб сделать своим наследником другого?

— Он хочет усыновить мальчика, но для этого ему нужно одобрение британцев. Они не любят его, потому что говорят, что он против Раджа и хочет построить мусульманский халифат и убить всех неверующих.

— А он хочет?

— Конечно. Британцы предпочитают принца Фироза, потому что он носит галстук и пообещал им построить заводы. Окончательное решение — в руках страдающего одышкой майора Прайвит-Клэмпа.

Так, значит, именно майор Прайвит-Клэмп обладает полномочиями, чтобы определить порядок наследования. Все становится на свои места.

Щелк-щелк.

________________

На несколько недель Пран предоставлен самому себе. И все это время напряженно пытается понять, что происходит вокруг него. Постепенно политика дворца проясняется. Принц Фироз окружает себя постоянно меняющимся набором европейцев — около дюжины человек в каждый отдельно взятый момент. Иногда среди гостей появляются британские чиновники, но большую часть времени это женщины свободного поведения и плейбои, обеспечивающие покоям принца состояние бесконечной вечеринки. По сравнению с этим трудно придумать что-либо более контрастное, чем фракция наваба. Эти придворные посещают богослужения и приглушенными голосами говорят о махди[66], который в один прекрасный день сметет врагов ислама и развеет их по ветру, как облако пыли. Они обсуждают святые места на Ближнем Востоке и вступление на афганский престол эмира Амануллы. По вечерам, когда джазовый граммофон соревнуется с криком муэдзина, напряжение становится почти осязаемым, и хиджры бегают по делам с низко опущенными головами, опасаясь за свое будущее.

Затем Флауэрс присылает сообщение о том, что Прайвит-Клэмп снова хочет видеть Прана. К отчаянию заговорщиков, майор отказывается прийти в Китайскую комнату. Вместо этого он просит, чтобы мальчика доставили к нему в британскую резиденцию. Территория резиденции охраняется. На составление плана нет времени. Хваджа-сара неохотно упаковывает Прана в один из автомобилей наваба и шипит, чтобы тот делал все, что ему скажет майор, а по результатам отчитался. На этот раз фотографий не будет.

Резиденция находится в некотором отдалении от городских стен Фатехпура. Как подобает старшему представителю королевской власти, майор Прайвит-Клэмп живет достойно. Его просторный двухэтажный особняк в тюдорском стиле расположился на нескольких акрах земли, добросовестно лелеемых отрядами садовников и засаженных английскими цветами. Где-то в глубинах сада бродит миссис Прайвит-Клэмп. Еще где-то скрыт ряд кабинетов, периодически используемых секретарями и младшими государственными служащими. В одном из них, в который не может заглянуть жена, майор Прайвит-Клэмп организовал встречу со своим юным посетителем.

Прана высаживают на благоразумном расстоянии от задних ворот, и хиджра ведет его к боковому входу. Майор отзывается на стук хриплым голосом. Он возвышается за столом в своем замечательном мундире, пуговицы которого сейчас расстегнуты. На его голове надета мятая корона из зеленой гофрированной бумаги — воспоминание о религиозном празднике, который отмечали сегодня британцы. Майор потеет, и дешевая краска начинает стекать с короны, пачкая ему лоб. Перед ним — стакан и полупустая бутылка отечественного виски «Хайлэнд Пэддок», произведенного в Калькутте знаменитой фирмой братьев Банерджи.

— Содовая закончилась, — комментирует майор, когда за Праном закрывается дверь.

Пран гадает, не значит ли это, что он должен принести содовой. Он вопросительно смотрит на дверь. Майор трясет головой:

— Нет-нет. Я и так уже чертовски пьян.

Пран продолжает стоять. Странно… он охвачен смущением.

— Я неплохой человек, знаешь ли, — говорит майор, вытирая свой луковичный нос тыльной стороной ладони. — Я не какой-нибудь там дегенерат.

Затем он взрывается, стуча кулаком по столу:

— О боги, боги! Как я должен с тобой беседовать? Ты посмотри, в какой маскарадный костюм они тебя засунули! Ты должен быть парнем, а не девчонкой, черт возьми!

Похоже, он пытается собраться с мыслями.

— В тебе есть английская кровь. Точно говорю. Где… нет-нет, я передумал — я ничего не хочу знать.

Он наливает себе большую порцию виски.

— Счастливого Рождества, — говорит он. И снова, как бы проверяя слова: — Счастливого Рождества.

На некоторое время он замолкает, затем, к удивлению Прана, говорит:

— У меня для тебя есть подарок.

Возле окна, на потрепанном плетеном стуле, лежит большой сверток в коричневой бумаге. Майор нетерпеливым жестом приказывает Прану открыть его. Внутри обнаруживается набор английской одежды: короткие штаны, белая рубашка из хлопковой ткани, шерстяные чулки до колен с подвязками, чтобы удерживать их наверху. Там же лежат галстук и берет, оба довольно старые, украшенные одинаковым узором из голубых и винно-красных полосок.

— Теперь, по крайней мере, ты не будешь выглядеть как циркач. Ну, чего ты ждешь? Надевай.

Несколькими минутами позже Пран одет как английский школьник, только без ботинок. Голые доски пола шершавы под ногами. Одежда пришлась впору, хотя воротник туговат.

— Хорошо, — бросает майор, его глаза блестят. — Очень хорошо. У нас больше не будет этих языческих одеяний. Это были мои цвета, понимаешь. Цвета школы. Нужно было играть, по крайней мере, в одной ведущей спортивной команде, чтобы получить такой галстук. — Он ждет, пока эти слова осяду!’. — Я играл в четырех.

Пран кивает, чтобы показать, что впечатлен.

— Хорошие были деньки, — продолжает майор. — Волнующие. Мир вдохновлял нас. Стань прямо.

Пран встает, гадая, к чему это все ведет. Прайвит-Клэмп наливает себе еще одну порцию, вдвое большую, чем в прошлый раз. Его рука дрожит. Виски расплескивается на изрезанный сафьян стола.

— В тебе есть белая кровь, — говорит майор, делая взмах стаканом в сторону Прана. — И немало, если судить по твоей внешности. Если тебя подучить, ты, может, и поймешь. Дело в том, мальчик, что нужно научиться слушать голос твоей крови. Она зовет тебя через всю черноту и велит тебе окрепнуть в решимости. Если ты прислушаешься к тому, что в тебе говорит белое, ты не ошибешься.

Майора осеняет идея. Ругаясь и бормоча, он начинает искать что-то на столе, затем тяжело поднимается и направляется к полке с книгами. Опершись о стену, он находит то, что искал: тонкий голубой томик. Он бросает его Прану:

— Читай. Страница сто двадцать шесть.

С глубоким выдохом он возвращается в свое кресло. Книга оказывается сборником стихов, потрепанным и испачканным чернилами. Он выглядит как школьный текст. Он пришел сюда из того же слоя жизни майора, что и галстук с беретом. Пран раскрывает книгу на указанной странице и начинает читать вслух:

Горела палуба под ним…[67]

Майор Прайвит-Клэмп фыркает от негодования:

— Это еще что такое! Следи за собой, парень! Давай-ка еще раз. И помни: ты читаешь по-английски…

Пран делает глубокий вдох:

Горела палуба под ним.

Один средь мертвых тел

Стоял мальчишка…

— Нет. Нет. Стой прямо, мой мальчик. И читай всю эту чертовщину так, как если бы ты верил всему этому. Что я и пытаюсь тебе растолковать. Ты должен внимательно слушать меня! Вслушивайся, что говорит тебе кровь! Читай. И стой прямо.

Пран стоит прямо и читает:

Горела палуба под ним.

Один средь мертвых тел

Стоял мальчишка. Вокруг него

Весь мир окутал дым.

Майор подпрыгивает в кресле:

— Милостивый боже! Этот недоумок не чувствует разницы между «вкруг» и «вокруг»! Нет! Так не пойдет, мой милый. Все сначала!

Весь первый урок не прекращаются крики: «Все сначала!»

Пран начинает все сначала. Майор начинает на него кричать. Пран останавливается.

— Все сначала! Каша у тебя во рту, что ли? Вперед!

Майор Прайвит-Клэмп ведет тяжелый бой за английский язык. Так продолжается, пока майор не достигает кульминации. «Ату!» — кричит он и тискает себя под столом, постанывая и подпрыгивая на вращающемся стуле. К тому времени как Пран добирается до последней строфы, майор откидывается на спинку стула, на его лице в зеленых подтеках появляется отрешенное выражение.

— Можешь идти, — каркает он. — Хорошая работа, мой мальчик. Продолжай в том же духе.


— Поэзия? — рявкает диван. — Что ты имеешь в виду под поэзией?

Пран начинает «Уже корабль…». Кулак дивана опускается на столешницу. За ним в темноте зловеще мерцают зеркала.

— Это твоя вина, — рычит он на Фотографа. — Тебе дали простое задание.

— Почему это — моя? Во всем виноват мальчишка. Он плохо старается в постели. Что там с его фокусами в Агре? Хозяин борделя учит их делать кое-что… По крайней мере, мне говорили, что их там учат. Может быть, он попытается сделать что-нибудь в этом роде?

— А мы не можем заменить его, использовать какого-нибудь другого мальчишку? Я уверен, что этот не отвечает нашим требованиям.

Флауэрс подпирает голову руками:

— Он говорит, что этот ему нравится.

— Что ж он к нему тогда не притронулся?

— Откуда мне знать? Он мне ничего не рассказывает. Все, что я знаю, — это что он хочет, чтобы мальчик приходил раз в неделю. На самом деле старый лицемер набрался хладнокровия, чтобы сказать мне, что заинтересован в развитии умственных способностей этого мальчишки.

— Умственных способностей?

— Он так сказал. Он что-то подозревает. Вчера он назвал меня дегенератом — перед всеми остальными! После этого, боюсь, моя карьера может быть разбита вдребезги.

Похоже, ни у кого нет времени на Флауэрса или его карьеру.

Хваджа-сара подходит к вопросу с практической стороны:

— По крайней мере, можно разработать план того, как установить фотокамеру в его кабинете.

— Может, написать письмо? — нервно спрашивает Фотограф. — Думаете, не сработает?

— Нам нужна фотография, — говорит Диван. — Это единственное, чему верят эти ангрези.


Так или иначе, Пран начинает посещать майора Прайвит-Клэмпа каждую неделю. Он надевает школьную форму, декламирует стихи и смотрит, как тот трясется под столом. Пран «раздувает», и «звенит», и получает приказ продолжать в том же духе. Постепенно его английское произношение улучшается, и он выучивает волнующие отрывки из викторианских поэтов — о воинской доблести и священном долге держать клятву. Поэзия сбивает его с толку жесткостью, возвышенным насилием и ритмами езды верхом, но он смутно догадывается, что стихи каким-то образом связаны со значимостью Прайвит-Клэмпа и значимостью англичан в целом, так что с удвоенным усердием он уделяет внимание поэзии, надеясь раскрыть ее тайну.

Тем временем заговорщики пытаются придумать способ внедрить Фотографа в резиденцию, однако, после того как его, ползущего между цветочными клумбами, искусала одна из собак миссис Прайвит-Клэмп, он отказывается снова идти туда. В любом случае, доказывает он, с тех пор как майор (который, по утверждению Флауэрса, снедаем чувством вины за свои пьяные выходки) не притрагивается к Прану, а только подпрыгивает, дергается и издает охотничьи крики, там нечего фотографировать. Их план рушится.

________________

А жизнь дворца продолжается. Наваб все так же то размашисто шагает в зенану, то крадучись выходит обратно, раздавленный и несчастный. Довольным он выглядит только тогда, когда взбирается на любимую белую кобылу по пути на один из нередких парадов, проходящих на фатехпурской площади. В дни парада в его походке появляется упругость, он отдает распоряжения слугам и высокомерно размахивает кнутом.

Чтобы старший брат не перещеголял его с военными парадами, принц Фироз начинает свою долю спектакля. Он предпочел бы провести большую часть года в Европе, но война и политика финансовых ограничений майора Прайвит-Клэмпа словно сговорились задержать его в Индии. Поэтому Фироз крайне зол, но держит себя в руках, сухо заявляя, что если Магомет не может ехать на Ривьеру, то пусть Ривьера приедет к Магомету. Гостям его дома, похоже, нравится перемена декораций. Несколько лет назад принц обустроил свои покои в модном тогда Jugendstil[68]. Теперь в них раздается гулкое эхо: девушки ездят на велосипедах, спортсмены играют в лакросс[69]. Все эти занятия наносят тяжелый урон интерьеру и ведут к отвратительной встрече с майором Прайвит-Клэмпом, который в очередной раз отклоняет просьбу выделить средства для очередной реконструкции.

Фироз, еще более расточительный, чем его брат, является очевидным фаворитом чиновников Раджа. Несмотря на все автомобили, песни и мундиры, наваб остается могольским князем — тем типом традиционного монарха, который мало интересуется ирригацией, топографической съемкой или рациональным распределением сельскохозяйственных ресурсов. Для британских составителей отчетов очевидно, что наваб с большим удовольствием ест из металлического тхали, поставленного на пол, чем из тонкого мейсенского фарфора, который извлекается на свет божий, когда они обедают во дворце. Они подмечают страсть в глазах наваба, когда тот декламирует какой-нибудь куплет на фарси или поворачивает так и эдак эмалированную вещицу. Они знают, что в глубине души он считает их всех досадной, но временной помехой, а восемьдесят лет господства Британии на его земле — всего лишь эпизодом в истории, разворачивающейся под полумесяцем ислама.

С другой стороны, Фироз одержим манией новшеств. И, хотя это тоже тревожит британцев, настроенных более на прошлое, чем на будущее, идеи Фироза (как они понимают) соответствуют прогрессивному духу времени.

Днем гости дома развлекаются поло, теннисом и охотой. Охота — единственное занятие, в котором могут одновременно принимать участие все фракции дворца, от самых чопорных британцев до расслабленных денди, от яростнейших могольских придворных до самых робких девиц из богатых семей. Отстрел дикой птицы на озерах Фатехпура — другая отдушина, сложный ритуал, утихомиривающий страсти, которым подчинена жизнь в стенах дворца. В Фатехпуре вечеринка со стрельбой — всегда веселье. Таким образом, и Пран получает возможность поприсутствовать на охоте и впервые увидеть знаменитую миссис Прайвит-Клэмп.

Миссис Прайвит-Клэмп дважды выигрывала Женский кубок Аннандэйла и стреляла повсюду, от Гилгита[70] до Бхаратпура[71]. Тем не менее время от времени она обязана страдать на оскорбительном чисто женском пурда-стрельбище. Это сооружение расположено на благоразумном расстоянии от других, мужских, полигонов на берегу Султан-Джхиил, крупнейшего из фатехпурских озер. Стрельбище скрыто от любопытных глаз (как утиных, так и человеческих) с помощью хитрой системы ширм. Внутри все оборудовано так же хорошо, как и на других королевских полигонах. Брезентовые стулья, вешалки для жакетов и шляп, ящики с прохладительными напитками и стол, пронумерованные отделения которого набиты дробью и патронами. Здесь все готово к тому, чтобы сделать утреннюю стрельбу приятной и комфортной. Религиозные затруднения возникают только с заряжающими и поисковиками, так как мужчины из дворца не могут этого делать. Вместо них в стадо запущены специально обученные горничные и несколько ворчливых хиджр.

Для Шарлотты (Чарли) Прайвит-Клэмп находиться в окружении толпы ребят в сари — ненамного легче, чем ее отцу было бы смотреть на женщину в брюках. Тем не менее ноша англичанки в Индии тяжела, и не в правилах Шарлотты увиливать от ответственности, особенно когда на карту поставлена Наша Цивилизирующая Миссия. Когда вся компания добирается до озер и позиции распределены, Чарли не жалуется при виде того, как мужчины и европейские дамы взволнованно спешат на свои места, а ее супруг дружески потягивает виски с приезжим полковником из кавалерии Ходсона[72]. Вместо этого она скрежещет зубами и пытается завязать беседу с Зия Бегум и Амина Бегум, младшими женами наваба. Ни одна из них не имеет определенной точки зрения на погоду. Ни одна из них в действительности не говорит по-английски так, чтобы об этом стоило упоминать. Шарлотта опасается, что день будет долгим.

Пран, со своей стороны, испытывает скорее благоговение, когда видит, как суровая мэм-сахиб средних лет широко шагает рядом с двумя дамами из дворца. Даже Зия Бегум, известная злобным нравом, выглядит запуганной и слабой возле этой атлетической фигуры, чей потрепанный топи возвышается, по крайней мере, на полтора фута над подпрыгивающими головами компаньонок. Когда командный голос миссис Прайвит-Клэмп звенит над тихим озером, Пран спрашивает себя, не потому ли майор предпочитает мальчиков, что боится ее. Неблагоразумным было бы предлагать такой женщине поучаствовать в половом акте.

Сексуальные сношения занимают невысокое место в рейтинге приятных способов времяпрепровождения Чарли Прайвит-Клэмп. Уж, разумеется, не такое высокое, как стрельба по уткам или верховая охота с собаками. У них с Гасом нет детей, и ей никогда не приходило в голову рассматривать это ни как разочарование, ни как оплошность. Ее материнские инстинкты направлены, по большей части, на пару двенадцатизарядных Purdey[73], которые она держит под мышками. По прибытии на стрельбище она какое-то время слоняется снаружи, вдыхая влажный утренний воздух и поправляя подкладку на рабочем плече. Заряжающий, дворцовая горничная, которая морщится от ее кухонного урду и выглядит так, будто больше привыкла к косметике, чем к патронам, — определенно, чистый убыток. Тем не менее, если повезет, величественная амазонка сможет добыть пару-другую серых уток, беззаботно пролетающих над головой.

Пран расстраивается, узнав, что ему придется искать и приносить упавших птиц. Он начинает волноваться еще сильнее, когда Ясмин заталкивает его в узкую плоскодонку и отталкивается шестом, выводя лодку на воду перед стрельбищем.

Тем временем с первых минут охоты Прайвит-Клэмпы на раздельных стрельбищах получают удовольствие от отличного утреннего спорта. Султан-Джхиил — место отдыха для всех видов мигрирующей водной дичи, и весьма немногим ее представителям удастся уцелеть. Сегодня на озеро пришла смерть. Шилохвосты и горные гуси гибнут в огромном количестве, но уткам достается больше всего. Смерть пришла в равной степени к чиркам, красноголовым ныркам, кряквам и широконоскам, и вскоре лодка Прана заполнена грудами пернатых трупов. И разумеется, на пурда-стрельбище Чарли оставила далеко позади двух других дворцовых дам, которые никак не могут сосредоточиться, когда эта амазонка рядом с ними орет на лебезящую горничную и снабжает свое выступление бегущей строкой комментариев, которые смутили бы даже пьяного ирландца. Непрерывные «Ура!», «К черту!», «Промах!» и «Вот так-то!» заставляют Зия Бегум задуматься, почему англичане посылают на войну сыновей, а не жен. Где-то неподалеку майор, всегда более расслабленный, чем его супруга, стреляет равномерно, флегматично, с довольным хрюканьем принимая выкрики своего заряжающего «Ахароши авистрел, сахиб!» и косясь на Картера из Ходсонов, чтобы убедиться, что тот заметил его последний боевой подвиг. Картер неизменно все замечает, но стоически изображает обратное.


Для майора кровопролитие этого дня — передышка, редкий случай в жизни, которая кажется ему все более затруднительной. Огастес Прайвит-Клэмп — человек, чье существование когда-то было понятным и контролируемым, чем-то, что можно повертеть в руках и изучить со всех сторон. Он помнит: жизнь была подобна фляжке на бедре или ружью, ствол которого так приятно греет его руку через защитную кожаную перчатку. Если бы вы открыли его досье в Индийском управлении, там было бы написано только одно: успех. Алкоголь и содомия в деле не фигурируют. Так почему майор выпивает свое первое виски в девять утра? Почему он отрекается от верной жены ради растления мальчика-полукровки? Почему он часами сидит в своем кабинете, думая (согласно традиции несостоявшихся мужчин) о револьвере, запертом в ящике прямо у него под боком?

Под палящим солнцем северо-западной границы такое было бы невозможным. Там юный Прайвит-Клэмп, только что прибывший в Индию, только что взваливший на плечи груз Королевского наказа, смотрел вверх, на снежные шапки гор Пир-Панджала[74], и верил, что оказался на небесах, которые никогда больше не покинет. Гарнизон Абботабад был изумительным местом для юного офицера — особенно если его приписали к старшему здесь полку, Личному Принца Альберта Виктора Первому Пенджабскому Кавалерийскому. До Пешавара, Пинди и Симлы было подать рукой, и, хотя городок сам по себе ничем выдающимся не отличался, Офицерский клуб стал чем-то вроде сине-алого братства, где С. О. (старший офицер) не только терпел энергичные игры в задиристых петушков (игры, после которых у мирного населения недоставало пожитков, зато в изобилии наблюдались подбитые глаза, сломанные столы и стулья — а ежемесячные счета самого игрока мучительно возрастали), но и поощрял их. В этих райских условиях холостой офицер познал мучительную и благородную страсть — охоту на кабанов.

Кабаны и патаны (двухметровые солдаты-пуштуны) заполняли руки и сердце Прайвит-Клэмпа. На вежливые расспросы супруги С. О. о планах по поводу женитьбы он застенчиво отвечал, что таковых не имеет, перенося ее любопытство со стоическим, но траурным выражением лица, как раненый, подвергающийся хирургическому вмешательству в полевых условиях. Это была его типичная реакция на подобную тему, так как общение с дамами он полагал подвигом.

Невидимая корпорация престарелых сводников, управляющая социальной жизнью городка, полагала, что такой приз, как молодой нимрод, не должен улизнуть из рук. С единственной целью — окрутить Огастеса — организовывались чаепития; его вынуждали терпеть частые и мучительные пикники, на которых юные леди «рыболовной флотилии», только что из Саутгэмптона[75], пытались поймать его на крючок своими парасолями, большими глазами и хорошо срежиссированными приступами головокружения. П.-К. ставил их на ноги, отряхивал с них пыль и энергично доставлял назад, к компаньонкам, разочаровывающе целыми и невредимыми.

Когда сводничающие интриганы были уже близки к тому, чтобы сдаться и объявить его ненормальным, Огастес встретил Шарлотту Лэйн. Если это была не любовь с первого взгляда, то, по меньшей мере, восхищение. Впервые он заметил ее, когда она преодолевала сложную канаву в качестве гостя на турнире «Пешавар Вэйл Хаундс»[76]. На ПВХ загоняли шакалов по лучшим землям Индии. Прайвит-Клэмп был важным гостем и всегда считал, что смотрится очень даже неплохо в своем алом мундире с бледно-голубым воротничком. Эта девушка потрясла его тем, как хорошо она справилась с прыжком. Когда лошадь вытянулась по направлению к дальнему берегу, она пригнулась к ее шее и плавно откинулась назад в седле при приземлении. Он не удержался от мысли о том, что прыжок был хорош, о чем и сообщил ей тем же вечером в клубе.

Период ухаживаний, рожденный под знаком лошади, был заколдован изначально. К охоте они добавили поло, игру «заяц и собаки» и натягивание палаток на колышки — все это были поводы для встречи, всегда якобы неожиданной; затем они стояли где-нибудь, засунув руки в карманы, раскачиваясь взад-вперед на подошвах своих ботинок. Ни тот ни другая не умели как следует танцевать, но Прайвит-Клэмп был в восторге, обнаружив, что юная леди стреляет так же хорошо, как ездит верхом. Когда он увидел, как она уложила черную антилопу из 275-го калибра с расстояния полутора сотен ярдов, он решил, что должен влюбиться. Она была высокой и поджарой, с большими руками и копной светлых волос, обычно упрятанной под топи «бомбейский котелок». П.-К. оценил это все в значительной степени так же, как оценил бы хороший аллюр или точеный сустав у пони для игры в поло. Ему никогда не приходило в голову задуматься о том, как Шарлотта выглядит под одеждой. Понадобилось немало уроков Джонни Бэлкомба по прозвищу Дверь на сцену, прежде чем он понял, как, куда и когда пытаться ее поцеловать.

Первый поцелуй оказался весьма неудачным. Гас более или менее подготовился, как всегда готовился к любому виду ближнего боя, и заранее был весьма напряжен. В качестве опорного пункта он выбрал кресло-качалку на задней веранде Абботабадского клуба: отсюда открывался внушительный вид на приличествующий случаю романтический горный пейзаж. Кроме того, отсюда можно было отступать по двум направлениям — в сад или в бильярдную. Он совершил попытку поцеловать Шарлотту ночью, на последней стадии предотъездной вечеринки штатского приятеля по поло, который менял место службы. Несмотря на преимущество внезапности, а также на то, что противник (в лице Шарлотты) был предварительно подпоен несколькими стаканами слегка крепленого крюшона, Гас был разбит наголову. Смягчив ее позицию несколькими фразами о красотах дикой природы и ароматах вечера, он вообразил, что достаточно ясно выразил свои намерения, и предпринял фронтальную атаку — столь мощную и столь плохо скоординированную, что его лоб крепко впечатался в переносицу Шарлотты. Крюшон выплеснулся на новое платье, за ним последовало несколько капель крови. Оба окаменели. Гас немедленно отозвал свои войска, но Шарлотта, отправленная матерью в Индию как раз для таких вещей, не готова была так легко сдать позиции. Она вцепилась в шею Гаса и снова притянула его вниз. Там было немало дыма, сигналов тревоги и возвратно-поступательных движений, но к концу действа стороны пришли к взаимопониманию. Неделю спустя они объявили о своей помолвке и еще через три месяца должным образом обвенчались в англиканской церкви Пешавара.

Первая брачная ночь была ужасной, как и предвещал первый поцелуй. После нескольких травматических падений у стен цитадели Гас предпринял попытку форсировать события и был окончательно и решительно сброшен с седла разъяренной Шарлоттой, которая восприняла все это мероприятие как произвол и неприкрытое мошенничество. Новобрачные простили друг друга, поскольку ни один из них не был злопамятен, и принялись играть в «старую-деву-в-постели». В последующие недели наблюдался некоторый прогресс, но они никогда не считали это делом первостепенной важности, и к тому времени, как супруги Прайвит-Клэмпы, годом позже, отправились в Кашмир, они уже жили целомудренно, как брат и сестра.


Снова и снова: последнее, что отпечатывается в угасающих утиных глазах, — это сверкающее легкое озера Султан-Джхиил и черные штрихи стрельбищных валов, расставленных вокруг него по дуге.

Лодка дрейфует и постепенно оказывается вблизи от стрельбища британских офицеров. Более острые глаза, чем у них, — возможно, глаза духов, которых крестьяне временами видят среди озерного тростника, — могли бы различить алчное выражение на лице майора Прайвит-Клэмпа. Оно зеркально повторяется на других лицах, наиболее точно — на лице Шарлотты Прайвит-Клэмп: особая твердость рта и блеск в глазах, которые как будто усиливаются в момент нажатия на курок. У наваба это выражение проявляется в жестоком изгибе губ, когда он разряжает одно ружье и берет следующее из рук заряжающего. Даже девицы Фироза — более привычные к тому, чтобы их толкали и тискали на танцполах, в туалетах ночных клубов или в темных уголках сада во время вечеринки, — обнаруживают, что странным образом взволнованы тяжелой отдачей в плечо, весомостью горячего ствола в руках. Но никто не чувствует этого глубже, чем майор, для которого эта разрядка заменяет собой все остальные — как единственная передышка между позывами, столь могущественно и проблематично вскипающими внутри.


Первые дни брака были самыми счастливыми в жизни Прайвит-Клэмпа. Он чувствовал, что находится на пике человеческого существования и может смотреть в будущее и видеть в нем вечность, состоящую из патанов и — бок о бок с женой — охоты на кабанов. Вполне естественно, что несчастье обрушилось на него именно тогда. Дело в том, что молодой и красивый офицер страдал лицевым тиком.

Настолько замечательным и был этот лицевой тик, что благодаря ему Прайвит-Клэмп постепенно приобрел репутацию пронзительно-умного человека. Не вполне заслуженно, конечно, но Прайвит-Клэмп не предпринимал никаких усилий для того, чтобы опровергнуть ее. Да и кто предпринял бы, находясь на его месте? Один из тех ничтожных недостатков, простить который обязан был бы любой, кроме самого сифилитического драматурга эпохи Возрождения. И все же этого оказалось достаточно, чтобы изгнать П.-К. из абботабадского рая и погрузить в болото неуверенности, из которого он так и не смог больше выбраться.

Поводом к падению стал разговор с неким мистером Виггсом. Виггс был нежеланным гостем в клубе Дали, потому что навязывал всем разговоры о политике. Как и женщины, политика была абсолютно запрещенной темой. Но Виггс, учившийся на юриста, полагал, что термин «политика» подразумевает только политику различных партий, тогда как его коньком было зло националистической агитации, ставшее основной темой бесед в клубах и гостиных по всей Индии. С технической точки зрения он был прав. Однако под «политикой» любой офицер Первого Пенджабского Кавалерийского понимает «все, что я считаю скучным» — каковому определению монолог пресловутого мистера Виггса идеально соответствовал. Когда он требовал, чтобы все без исключения мятежники, распространители крамольных памфлетов и выбившиеся в люди бабу были вывезены для пожизненного пребывания на Андаманские острова, его мнение звучало здраво, но воспринималось с каменным равнодушием. Слушатели по всей длине стола подвергали анализу состояние ногтей и морщили щеточки усов в единой гримасе холодности. Прайвит-Клэмп, сохраняя глубокое и мрачное выражение лица, не заметил даже, что изложение Виггса подбирается к концу. Он был слишком поглощен мечтами о викторианском бисквите, так редко встречающемся в Индии.

И вдруг чихнул.

Этот чих привлек к нему внимание мистера Виггса, который нервно оглядывался в поисках союзников среди неожиданно отстраненных членов клуба. Он заметил задумчивое выражение на лице чихнувшего молодого человека и счел, что, по крайней мере, один собрат оценил тонкости его аргументации. Прайвит-Клэмп, глупая марионетка судьбы, поднял глаза и встретился взглядом с Виггсом. Полагая, что не лишним будет подать какую-нибудь реплику, он сказал: «Да, пожалуй что так» — и сочувственно подмигнул ему.

Этим все решилось. К ужасу Прайвит-Клэмпа, мистер Виггс (занимавшийся чем-то кошмарным в Дели) захомутал его в курительной. Он сказал — тоном, исполненным мглы и тайны, — что таланты лейтенанта Прайвит-Клэмпа расходуются понапрасну. Прайвит-Клэмп, знающий, что не проливает из них ни капли, счел должным не согласиться. Он просто сказал: «Спасибо огромное, старина» — и, как только позволили приличия, сбежал. Откуда ему было знать, что в уединении своей гостиной мистер Виггс (который, несмотря на отсутствие успеха в обществе, был влиятельным человеком) решит «протянуть ему руку помощи»? Как он мог предвидеть, что это намерение немедленно воплотится в письме, содержащем абзац о «молодом человеке, наделенном острыми политическими суждениями и подлинным пониманием проблем региона»? Кто мог предсказать, что получатель письма, некий полковник Брайтмен, занесет имя сообразительного молодого человека в памятную записку, которая со временем попадет на стол не кому иному, как сэру Дэвиду Хэндли-Скотту? Кто мог подумать, что сэр Дэвид сделает краткую паузу над этим именем и, поняв, что это — тот самый парень с ПВХ, отметит его красным карандашом?

Но все это случилось. Тремя месяцами позже Прайвит-Клэмп был повышен до капитана и откомандирован в Индийскую политическую службу, на один из наиболее желанных постов во всей империи. Для любого другого человека это был бы праздник. П.-К. был против.

Это была кабинетная работа.

Должно быть, произошла какая-то ошибка. Но, как бы он ни жаловался, сколько бы раз ни ходил к С. О., ни писал в Лондон, ни напивался, проклиная Виггса — несносную свинью, замаскированную под пуделя, — никто не принимал его всерьез. Люди либо думали, что он шутит, либо списывали все на внезапный кризис неуверенности в себе.

Ничего не оставалось делать. В возрасте двадцати девяти лет капитан Прайвит-Клэмп вошел в мир бумажной волокиты и заговоров Симлы, оказывая поддержку дьявольски сложным торговым отношениям между властью короны и сотнями туземных штатов. В Индийской политической службе значение имели только две вещи: протокол и хитрость. Неспособность воткнуть кинжал в спину нужному человеку в нужное время, тщательно соблюдая все каноны старшинства и традиции, могла привести к ужасным последствиям. Один промах, одно неуместное слово, и у вас уже был «инцидент». Все это приводило его в замешательство, и, хотя в его жизни по-прежнему были поло, кабаны и ПВХ, Прайвит-Клэмп обнаружил, что работа преследует его, как неприкасаемая собака, упрямо завывая даже посреди самой упоительной погони или из глубин долгожданной чукки[77]. Не прошло и года, как первые морщины прорезались на его лице, а привычки, связанные с виски, приобрели регулярность.

В довершение всех неприятностей сочетание скуки и секретности в новой работе отдалило Прайвит-Клэмпа от жены. Шарлотта была прямолинейной женщиной, и ей было очень трудно понять, что именно Гас делал со всеми этими бумагами, которые угрюмо притаскивал каждый вечер в их бунгало. Расспросы порождали в нем отчаяние. Как объяснить, что он живет в страхе, то и дело проверяя наличие сначала одного, затем другого торопливо исписанных листков, распиханных по карманам его мундира?

Шарлотта предпочла примириться с неизбежным и отдалась уготованному ей делу — стала Бара мэм-сахиб, терроризирующей слуг и по два раза перепроверяющей конторские книги кухарки. Мали приходилось прикладывать все усилия к тому, чтобы хрупкие английские цветы росли в жару. Дарзи приходилось детально копировать костюм хозяина, расходуя при этом меньше материи, чем нужно, чтобы прикрыть спину ребенку.

Годы шли, полого склоняясь к закату. Несмотря на отсутствие у Прайвит-Клэмпа способностей к бумажной работе и несмотря на репутацию ИПС как конторы, где могут блистать только самые талантливые, это была все та же бюрократия, где несомненная пунктуальность и внушительные кипы бумаг, высящиеся по сторонам стола, удерживали его карьеру в нужном русле. Догадайся он сразу, постарался бы, наверное, опаздывать на работу и бездельничать всякий раз, когда начальник проходит по коридору. К сожалению, это не приходило ему в голову, и досье Прайвит-Клэмпа оставалось образцовым.

В конце концов его отправили младшим офицером в один из крупнейших раджпутских штатов. К отчаянию верховной власти, махараджа этого государства питал слабость к сексуальным причудам, и против него была возбуждена целая серия исков об изнасилованиях. Прайвит-Клэмпа незамедлительно втянули в подробности частной жизни махараджи, где фигурировали танцовщики аргентинского танго, борзые собаки и некий полковой шорник в Джайпуре. Гас был шокирован. Чем глубже он погружался, тем хуже все выглядело. Англичанки. Английские породы собак. Ему пришлось держать под рукой французский словарик, чтобы расшифровывать отчеты. Когда Прайвит-Клэмп обнаружил, что его работа состоит не в том, чтобы задать парню хорошую трепку, а в том, чтобы замять дело, его обуял приступ отчаяния, и он ударился в гигантский пьяный разгул.

Вероятно, это было неизбежно. Они с Шарлоттой перестали обмениваться чем бы то ни было, кроме самых примитивных шуток. Ящик виски был хорош, его привез однокашник прямо из Глен-где-то-там-или-где-то-еще. Объем работы в этом году почти не оставил ему времени для кабанов. Поэтому, набив голову cuissade, frottage и soixante-neuf[78], он добрался до туземного борделя. И здесь проницательная мадам, увидев, что он не испытывает истинного интереса к ее девочкам, оставила его наедине с мальчиком.

Начало войны пробудило лучик надежды в их сердцах. Если Отечество в крайней нужде, капитану, разумеется, удастся избежать кабинета! Однако в ответ на письмо, в котором Прайвит-Клэмп предлагал свои услуги на европейском театре военных действий, Лондон продвинул его по службе, отправив в Фатехпур. Он разорвал депешу и написал новую, на этот раз с просьбой о Палестине, которая, по его расчетам (будучи на полпути к Европе), могла оказаться хорошим компромиссом. Но в ответ пришел приказ незамедлительно появиться в Фатехпуре, на новом месте службы.

Таким образом, в жизни майора Прайвит-Клэмпа появился Фатехпур.

Заспиртованный в отечественном виски, он перестал бороться с собственными сексуальными склонностями. Он бросил лот в новые глубины, позволив Флауэрсу — человеку, которого он презирает как представителя худшей разновидности кабинетной крысы, — свести его с красивым мальчиком. В мыслях он зовет его Клайвом. Клайв вызвал в его груди столько противоречивых эмоций, что майор едва знает, с чего начать. Несомненно, он испытывает романтические чувства. В его желании, говорит он себе, нет ничего от эксплуатации. Одна из немногих вещей, засевших в его голове относительно древних греков, — это достойная восхищения традиция любви между взрослым мужчиной и мальчиком. Собственные двусмысленные страдания предстают перед ним в улучшенном свете. С тех пор, как он знает наверняка, что в жилах юноши течет часть белой крови, в нем крепнет чувство наставничества, желание быть для ребенка проводником среди житейских опасностей и ловушек.

Некоторую проблему создает нежелание Клайва говорить. Майор чувствовал бы себя лучше, если бы мальчик не производил такого впечатления, будто находится здесь не по своей воле. В воображении майор рисует поездки в горы. Он мог бы даже научить юнца стрелять! Однако, хоть он и подозревает, что в этом деле замешано большинство его подчиненных из ИПС и практически вся дворцовая знать, необходимо сохранять все в секрете. Проходит неделя за неделей, и чувство вины все сильнее мучает майора. В его сознании пышным цветом расцветает пропитанное виски подозрение, что он делает что-то нехорошее.

На улице становится все более жарко, и Прайвит-Клэмп все реже заставляет Клайва поворачиваться спиной и все чаще — читать вслух. К собственному удивлению, прожив жизнь, практически лишенную текстов, майор охотно обращается к печатному слову. Разумеется, у него нет никаких отношений с нудной высокопарной чушью (Толстой еще какой-то! Сплошной большевизм!), которую так любят парни из ИПС. Майору больше по вкусу «Увеселительные прогулки и развлечения Джоррокса»[79]. Годится также хороший стишок — что-нибудь с четким размером, пробуждающее сентиментальность. Он часто просит Клайва почитать «Ганга Дин»[80] или «Атаку легкой кавалерии»[81], пока занимается чем-то педагогическим в своих штанах.

Со временем благородная выдумка Прайвит-Клэмпа начинает соответствовать реальности, и прекращается даже возня в штанах. Произношение Клайва улучшается, а майор довольствуется тем, что туманно созерцает своего протеже, когда тот декламирует стихи, стоя по стойке «смирно». «О да, — бормочет майор. — Добавь звучности. Вот так».

________________

Над Фатехпуром сгущается атмосфера кризиса. Шарлотта занимается организацией большого приема в саду британской резиденции. Во дворце свита наваба ведет подготовку к параду и церемониальному дарбару[82], в то время как слуги Фироза отрабатывают последние штрихи программы развлечений, составленную так, чтобы продемонстрировать вкус их хозяина, глубокомыслие и способность управлять другими.

Все это — дань высокому гостю. Сэр Уиндэм Брэддок, ИПС, кавалер ордена Индийской империи 2-й степени, резидент Его Величества в Объединенных провинциях Пенджаба, — имперский полубог. Его поездки по двадцати пяти княжествам, находящимся под его опекой, всегда сопровождаются тьмой подарков, развлечений и дарбаров по неписаному протоколу. Неписаному, но именно поэтому изысканному, редкому, почти эфирному, в платонической форме политиканства. На этот год сэр Уиндэм оставил Фатехпур на самый конец сезона. Приближается жара — время, когда англичане становятся более раздражительными и анемичными. Как сэр Брэддок. Похоже, придется ублажать его еще усерднее, чем обычно. Автомобили носятся туда и обратно, подвозя припасы из Лахора. Серебро отполировано, стекло отмыто до блеска. Мелочи? Но от мелочей зависит порой так много.

В лагере наваба царит отчаяние. Уже, конечно, слишком поздно. Уже невозможно заставить Прайвит-Клэмпа ходатайствовать за них. Фироз унаследует трон, и вскоре их ожидает европейский кошмар в виде производственных линий и ухмыляющихся физиономий. Диван не может сдержаться и ударяет Прана по лицу, рассекая ему губу. Пран растягивается на полу пышно украшенной комнаты, наблюдая, как возле его головы капли крови множатся на зеркальной поверхности.

Друзья принца Фироза делают все возможное, чтобы успокоить его. Дон Мигель Де Соуза, чье похмелье уже сжимает с утра его виски, уверен, что все сложится как нельзя лучше. Фироз не верит своим глазам. Лучше? Легко ему говорить, этому испанцу или кто бы там он ни был, пресыщенному имуществом на трех континентах, и у кого миллион голов его скота поедает траву на далеком Мату-Гросу. Лучше? Знает ли он, как на самом деле ненадежно финансовое положение Фироза?

Сам Де Соуза предполагает, что, если Фироз собирается продолжать себя так вести, придется заказать себе «устрицу прерии» — сырое яйцо в бренди. Может помочь. Или это уже чересчур? В ответ на это Фироз, хорошо прицелившись, запускает в него бокалом. Де Соуза уворачивается. Одна из женщин, известная «восточная» танцовщица, вскрикивает и выбегает. Фироз замечает, что она слишком взвинчена. Кого-то посылают следом, чтобы вернуть ее, пока она ни во что не влипла.

В темноте последнего часа перед рассветом наваб, чьи глаза склеены сном, отдает шоферу приказ подготовить автомобиль. Он вносит тяжкий груз своих печалей в занавешенный задний отсек и едет по ухабистой дороге, скользя из стороны в сторону по банкетке, отделанной кожей.

У смятения в Фатехпуре есть предыдущие слои, целый «наполеон» вины, уходящей корнями в прошлое. Однажды летом старый наваб потратил больше обычного и обнаружил себя стесненным в средствах. Случилось это, когда ему захотелось купить нешлифованный рубин, увиденный у какого-то раджпутского ювелира, — огромный рубин, излучавший свет сам по себе. По политическим причинам заем должен был сохраняться в секрете, поэтому наваб обратился к постороннему человеку, банкиру-индусу из касты чаранов. Условия были выгодными, рубин перешел из рук в руки; затем его должным образом оправили и вставили в тюрбан, который нынешний наваб по-прежнему носит по официальным поводам. Это символ тайного стыда. Стыда потому, что были другие кредиторы, множество других кредиторов, а чаран жил в далеком Меваре. Стыда потому, что старый наваб взвесил свои обязательства и нарушил условия долга, полагая, что за этим не последует ничего. Стыда потому, что тот чаран следовал старым, прочным традициям своей касты и, когда осознал, что ему не заплатят, смешал яд и совершил ритуальное самоубийство. На смертном одре он притянул к себе сына за воротник на расстояние шепота и проклял семью, которая навлекла такой позор на его собственную.

Предсмертные проклятия — самые действенные. Однако какова была суть проклятия? Вот в чем вопрос. Только родственники чарана знают наверняка. Ходят слухи, что династия наваба обречена на вымирание в этом поколении. Все признаки налицо. Астрономы отметили нездоровую конъюнкцию Луны и Венеры. Разумеется, есть и менее доступные публике явления, которые высвобождаются из развязанной пижамы только в потаенном свете зенаны. Холодные пальцы судьбы сомкнулись на вялых яичках наваба, задерживая сперму, ослабляя эрекцию, которая должна была бы обезопасить будущее Фатехпура. Говоря языком поэзии, рок крепко держит его за яйца, обернутые в шелк.

Наваб держит путь в безвестную горную деревушку, и его проблема свернулась между ног, как маленький больной зверек. Когда небо светлеет, большой британский автомобиль рокочет по разъезженной скотопрогонной тропе, ведущей к хижине единственного святого, живущего нынче в пределах Фатехпура. Здесь Гордый Правитель, Покоритель Тьмы и Истинный Меч Ислама простирается перед слепым бедняком, притрагивается к его мозолистым ступням и просит снять проклятие.


Рассвет еще едва брезжит, но Шарлотта Прайвит-Клэмп уже тоже на ногах. Ей хочется с утра пораньше успеть прокатиться верхом, пока не начались дневные хлопоты. Она пускает Брэндивайна быстрым кентером[83] и вскоре возвращается, умытая и готовая к чхоти хазри[84] еще до того, как повар появится в кухне. Это лишь временная задержка. Вскоре прибывает достаточное количество чая и тостов, и Бари-мэм присматривает за тем, как распаковывают чашки и блюдца, столовые приборы и тарелки: первый этап подготовки к завтрашнему официальному приему на открытом воздухе. Ей предстоит накормить и напоить на лужайке двести человек. Несомненно, придется потрудиться. Однако она — эксперт в устройстве таких приемов и более чем готова выполнить задание.

Подготовка шла бы уже полным ходом, если бы не Фироз, который ни с того ни с сего прибыл с эскортом из богато одетых даго[85] и неким затейливо обернутым подарком, который он настоятельно просил отдать Гасу. Гас, чертов дурак, забаррикадировался в своей комнате вместе с ведром, выглядит как жертва железнодорожной катастрофы и отказывается впустить даже прислугу, чтобы помогли ему одеться. Таким образом, вкрадчивый принц оказывается на попечении Чарли, и она вынуждена бросить все дела, чтобы разносить содовую с лаймом и поддерживать непринужденную беседу. Дополнительно нанятые помощники тем временем охотно сбавляют темпы работы. Вот зануда!

Солнце взбирается все выше, и диван обнаруживает, что для салюта не хватает пороха, а красный ковер слегка протерся, и его следует заменить. Затем он вспоминает об обременительной склонности леди Брэддок к клептомании и приказывает убрать все мелкие предметы из залов для публики в безопасное место.

Никого, очевидно, не удивит, что умы обитателей зенаны занимает вопрос «Что надеть?». Рассыльных срочно отправляют за новыми и дефицитными косметическими средствами. Легион портных-дарзи столпился во внешнем дворе. Они шьют так, будто от результатов зависит их жизнь — о чем их в некотором роде и предупредили. Весь этот хаос имеет место быть, несмотря на то, что в действительности женские наряды никто не увидит. Смысл подготовки к торжественному случаю для женщин зенаны заключается больше в действии, чем собственно в результате. Улучив момент, Хваджа-сара зажимает подбородок Прана между пальцами, покрытыми коркой перстней, изучает разбитую губу и сообщает энергичным голосом, что пришло время сосредоточиться. Выбора нет, и дважды никто повторять не будет. Ему дадут только одну, последнюю, попытку. Если он соблазнит Прайвит-Клэмпа и у них получится приемлемая фотография, Пран получит деньги и разрешение уйти. Если нет, пользы от него больше не будет, и тогда… Тишина между этими словами повисает в воздухе, серая и тяжелая. Пран сознает, что шансов уцелеть у него все меньше.

Он был бы еще менее счастлив, если бы столкнулся с неким любителем погулять по дворцу. Жан-Лу бродит по коридорам умышленно бесцельной походкой. Он подозревает, что у него есть соперник. Жан-Лу ненавидит соперников. Соперники Жана-Лу часто получают порезы. Так что он оглядывает дворец и ищет симпатичного мальчика, одетого в британскую школьную форму. Жан-Лу предчувствует, что тот скоро уже не будет таким хорошеньким…


Тем же утром, позднее, наваб выходит из хижины, и на сердце у него становится много, много легче. Наставник заверил его, что, несмотря на прошлые злодеяния семьи, Аллах не хочет, чтобы он потерял свой трон. Они сидели рядом, и старик положил ладонь на пораженную дьяволом часть тела. Слепец заверил Мурада, что вскоре его потенция вернется. Правитель увозит с собой маленький газетный кулек, в котором содержится смесь неких волшебных ингредиентов. Он получил инструкцию: представлять себя тигром. Если наваб будет следовать этому совету, вскоре он почувствует, как созидательная сила предков потечет по чреслам. Наставник машет ему вслед и нагибается, чтобы поднять золотые мухары[86], рассыпанные благодарным правителем перед его дверью.

Солнце достигает зенита, и майор Прайвит-Клэмп говорит «Как мило» и «Как хорошо», разворачивая обрамленную репродукцию портрета короля-императора в розовых тонах. Хороший, надежный подарок. Сразу можно понять, на чьей стороне лояльность дарителя. Принц Фироз хочет передать пламенные извинения, искренние извинения. Разумеется, майор сможет отыскать в своем сердце возможность простить и забыть прошлый вечер. Прошлый вечер? Что имеется в виду? Помрачение ума. Достойный сожаления недостаток вкуса. Майор хрипло хмыкает и передает подарок слуге. Фироз отбывает, и все его сомнения остаются при нем. Если бы он только не был так пьян накануне!

Во второй половине дня Фироз отчасти отвлекается, просматривая новые киношедевры Корнуэла Берча. «Мулат и девушка», «Три маленькие негритянские служанки», «Сельский жеребец», «Годива джаза» и свежие серии «Большого посыльного», которые он поставляет особенно разборчивой аудитории. Но принц Фироз более заинтересован в следующем проекте Берча. Фильм про охоту. Фильм про охоту на тигров.

________________

Свет гаснет. Темнота сажает кляксы в углах, переходах. Некая оранжевая точка на мгновение вспыхивает в тенях внешнего дворика зенаны. Портные давно закончили работу. Все должны спать. Но Жан-Лу все еще бродит. Он бросает окурок на пол, расплющивает его подметкой двуцветного ботинка ручной работы. За день все стало яснее. Наверняка маленький глупец прячется в зенане. Да вот же он идет, сонно шаркая вниз по ступеням, направляясь в отхожее место, подбирая юбки на ходу. La mignonne![87] Жан-Лу весьма признателен. Он уже было начал скучать.

Теперь до развязки не более пяти минут. Из укромного набедренного кармашка извлекается бритва, она блестит в раскрытом виде, вращаясь в ловких пальцах. Этот прием называют марсельским захватом. Пран почесывает задницу и тащится мимо, не думая ни о чем, кроме своего мочевого пузыря. Жан-Лу идет быстрее, настигает его, подходит сзади — но неожиданно слышит голоса, видит свет. Группа людей спешит в их сторону. Он съеживается за колонной.

Ничего не подозревающий отряд состоит из наваба и пары заспанных факельщиков. Наваб поторапливает их, поскольку чувствует непривычное возбуждение в чреслах. Он едва замечает маленькую хиджру, падающую ниц в приветствии, когда правитель проходит мимо. У него есть более интересные темы для размышлений. Сейчас эти бабы кое-что увидят. Они увидят его Великолепие! Прочь с дороги! Как радостно — кричать в темном дворике и видеть, как в суматохе и смятении отпираются двери. Неожиданный визит правителя и владыки — лучший способ держать всех в тонусе.

Лилу Бай, младшую жену, будят самым грубым образом. Наваб застывает в обрамлении дверного проема. Все взоры обращены к нему. Несомненно, волшебный травяной сбор от святого наставника возымел заметный эффект. Да какой! Видишь? Не член, а дамасский кинжал. И Лила Бай, трепеща, чувствует, куда он метит. Она не успевает попросить о пощаде: наваб уже взгромоздился на нее. Сегодня он уверен: все будет волшебно. Это — высший класс. Это не просто эрекция, это убийство. Кроме всего прочего, лекарство делает его очень шумным. Без слов. Он рычит. Он обнаруживает, что вынужден рычать, во все горло извергать глубокие рыки, которые растягивают челюсти и заставляют вибрировать грудную клетку. Это ненормально. Но оно работает. На самом деле. На самом деле. На самом деле. Оно работает. И затем, с могучим ревом, наступает королевская кульминация, каждая капля которой в политическом смысле идет на вес золота. Он пригвождает младшую жену к постели, часто дыша в углубление между шеей и плечом. Она благодарно ласкает его спину. Наваб собирается с силами, произносит речь о том, что она никогда больше в нем не усомнится, пару раз хлопает ее по щекам и выходит, весьма довольный собой. Так теперь будет всегда. Всегда!!!

Вах!

________________

Кто это отечески улыбается, сидя на слоне? Это сэр Уиндэм Брэддок, он улыбается и машет рукой. Леди Орилия тоже улыбается и тоже машет рукой. Маленькие смуглые люди тоже улыбаются и машут руками. Они размахивают бумажными Юнион-Джеками[88] и глазеют на разукрашенного слона, шествующего по улицам их города. За слоном марширует оркестр и с отчетливым гнусавым подвыванием играет «Британские гренадеры». Сэр Уиндэм морщится. Сколько он уже живет в Индии, а все не может привыкнуть к туземным оркестрам.

Улицы переполнены. Люди сидят рядами на крышах. Они взобрались на навесы и свесили ноги с подоконников. Сэр Уиндэм нервно озирается. Раскачиваясь в хауде[89], он чувствует себя незащищенным. Он вглядывается в окна и пристально разглядывает распухшую, плотную человеческую массу, которую сдерживает полицейский с латхи. Наваб организовал хорошую публику. Скорее всего, повестка с тремя подчеркиваниями[90]. Как и все местные царьки, этот, вне всякого сомнения, не чурается принуждения.

Если бы это было возможно, сэр Уиндэм отменил бы все. Ситуация в Пенджабе ухудшается. Но именно в этих обстоятельствах отменить поездку было бы невозможно. Встречу готовили несколько месяцев. Он должен пройти через все это, даже если езда верхом на слоне заставляет его чувствовать себя пустой бутылкой на высокой стене. Он — представитель королевской Власти, и народ должен видеть королевскую Власть, чтобы не испытывать страха. Вот и все. Конец дискуссии. Он гадает, стало ли уже известно о вчерашних событиях. Его разведка поработала с людьми с почты и телеграфа, и те сказали, что, вполне возможно, какие-то сообщения, переданные в Фатехпур прошлой ночью, имеют отношение к выступлению Дайера в Амритсаре[91]. Возможно? Бездари. Это означает — более чем наверняка, черт возьми. Так что, кем бы ни были местные члены конгресса в этом закусанном блохами княжестве, они уже все знают. То есть можно ожидать проблем. Отличный день для начала государственного визита.

Сэр Уиндэм не знает в точности, что произошло в Амритсаре. Был организован какой-то митинг — в нарушение запрета на публичные собрания. Дайер жестко вмешался. Двести человек убитых, сказано в первых репортажах. Кровавое было дельце. Однако все знали, что оно будет. Даже местные жители.

Улыбаться и махать рукой.

Напротив него леди Орилия сохраняет неизменное выражение лица. Капельки пота выступают на ее высоком белом лбу. Леди Орилия держится стойко. Он наклоняется вперед и касается ее колена.

— Минти? — спрашивает он нежным голосом.

Она не отвечает. Очевидно, у Минти один из ее дней.

Улыбаться и махать рукой.

Сэр Уиндэм годами учился понимать свою жену. Минти никогда ничего не говорит прямо. Нужно обо всем догадываться. Сейчас, к примеру, она явно раздражена и, как он предполагает, перепугана. Когда она в таком настроении, лучше оставите ее одну. Вот как сэр Уиндэм организовал свое понимание жены. Заголовки из двух слов. Колонка для каждого из ее разнообразных состояний, на всем протяжении от почти спит до истерического припадка.

По крайней мере, им удалось не пустить Ганди в Пенджаб. И большинство других заводил находятся под предварительным арестом за пределами государства. Были приняты серьезные меры. В такие времена отреагировать просто. Вопрос хладнокровия.

Улыбаться…

Неожиданно раздается какой-то стук, треск. Что-то взрывается. Что-то рассекает воздух. Сэр Уиндэм инстинктивно пригибается. Леди Орилия делает то же самое, и шляпа слетает с ее головы. На мгновение их головы оказываются очень близко, они почти утыкаются друг другу в колени. Сэр Уиндэм не сомневается в том, что произошло. Кто-то в толпе запустил гранату Миллса. Попытка покушения. Но похоже, что ни его, ни Минти не задело, и махаут[92] вопросительно смотрит на них через плечо, упершись пятками за ушами своей живой горы.

Хауда пахнет свежей краской и слоновьим навозом. Сэр Уиндэм осторожно выпрямляется. Шум снаружи не стихает. Черт… Фейерверк. Кто-то запустил фейерверк. Несколько человек танцуют в толпе, подняв руки над головой. Между ними освободилось пространство, и в этом просвете искрит и подпрыгивает ряд хлопушек. Его сердце все еще громыхает. Сэр Уиндэм беззвучно проклинает себя за пугливость. Минти возится со своей шляпой, пытаясь закрепить ее на волосах перламутровой булавкой. Она не хочет на него смотреть. Поддерживает порядок. Еще одно из ее обычных состояний. Сэр Уиндэм выравнивает край собственного топи и решается бросить взгляд назад. Проверить — заметил ли кто-нибудь из служащих его трусость. Со слона, идущего следом, Бизи насмешливо отдает ему честь. Черт. Значит, не позднее чем через неделю все это будет рассказано в каждом клубе и в каждой гостиной Лахора. Фортескью[93], прячущийся от хлопушек. Черт, черт, черт.

Улыбаться и махать рукой.

Он напоминает себе о работе, которую нужно делать. Больше это не повторится. Он больше не покажет, что испуган. Хауда качается из стороны в сторону, и он обнаруживает, что охвачен физическим стыдом, слабостью на дне живота, которая лишь усугубляется дрожью и покачиванием массивных слоновьих бедер, влекущих его ко дворцу. Он садится еще прямее, ощущая тяжесть медалей, висящих на его груди.

Он должен делать свою работу. Он должен улыбаться и махать рукой. В данный момент эта процедура может показаться смехотворной, но она жизненно необходима Британскому проекту в Индии. Сэр Уиндэм объяснял это не раз за множеством обеденных столов — необходимость вести попугайскую жизнь. Его расточительные путешествия, подарки, осмотр достопримечательностей, охота. Ничего из этого, объясняет он, не предназначено ему как индивиду. Если вы по ошибке примете уважение, оказываемое вам как официальному лицу, за нечто, имеющее отношение к вашей личности или талантам, вы рискуете попасть в ложное положение. Сойти с рельсов. Обзавестись манией величия. Нет, вы находитесь здесь только как проекция, картинка в волшебном фонаре, изображающая вице-короля, который сам по себе не больше чем картинка волшебного фонаря, изображающая короля-императора.

С этим просто нужно смириться. С чрезмерностью.

Процессия пересекает город и выходит на площадь возле отвратительного дворца, напоминающего свадебный торт. Это первый визит сэра Уиндэма в Фатехпур, и от вида гигантского сооружения ему становится еще хуже. Здание выглядит бредовым и попросту декадентским. Приблизившись к нему, он может поклясться: оно колышется. Оно похоже на огромный розовый нарост. Минти тоже смотрит на него, одной рукой придерживая шляпу, будто поймав ее на сильном ветру. В первый раз за все путешествие муж и жена встречаются глазами. Разделенный миг ужаса, моментально приглушенного. Лицом к лицу с воплощением безудержного безумия, обуздывать которое в Индии — их работа.

На площади их ждет еще один сюрприз — новый оркестр. Военный. Духовой. Одетые в серые куртки и — неужели? — да, розовые килты, они хрипят что-то пронзительное и угрожающее, отдаленно напоминающее «На лодке к острову Скай»[94]. Оркестр, шагающий в процессии, усиливает громкость, и некоторое время оба мотива борются друг с другом, а хауда возвышается горным пиком над взбаламученным потоком шума. Сэр Уиндэм уверен, что некоторые музыканты пользуются возможностью добавить собственные трактовки мелодии, небольшие вибрации и ухающие барабанные ритмы, возникшие будто ниоткуда. Какое-то время кажется, что каждый играет что-то свое, до тех пор, пока, с последними вздорными уколами меди, оркестр в процессии не замолкает — тогда трубачи, подобно злорадному осиному рою, распространяют свое победоносное и непревзойденное жужжание над горячим строевым плацем.

Салют. Двадцать одно орудие приветствует его. Приветствует его, Уиндэма. Но не Уиндэма как Уиндэма, а Уиндэма как тень короля-императора. Эта тень непроизвольно вздрагивает от шума, пытается сдержать дрожь внутри — мурашки под подкладкой мундира. Затем мурашкам противодействует небольшая судорога гордости. Он, Уиндэм, равный по орудиям любому махарадже.

Из окна верхнего этажа Пран смотрит, как Брэддокам помогают спуститься из хауды возле Слоновьих ворот дворца. На высокой платформе их ожидает делегация. Наваб стоит в окружении отборных охранников и слуг, на нем — необычный костюм из голубой и белой ткани с пейслийским узором. Он задрапирован нитями жемчуга, а также лентами и звездами различных орденов, которые уполномочен носить. Его белый шелковый тюрбан увенчан огромным кроваво-красным рубином. Диван принаряжен так же цветисто, принц Фироз элегантен в щегольски скроенном утреннем костюме. Рядом с ними стоят майор и миссис Прайвит-Клэмп. У майора свекольное лицо над повседневным белым мундиром, супруга стоит так же по-воински, как и ее муж, очень прямая, одетая в летнее платье. Все обворожительно улыбаются гостям.

Наклонившись, чтобы спуститься с хауды, сэр Уиндэм замечает их ботинки. Под всем своим великолепием и наваб, и диван надели простые черные комнатные туфли. Немыслимо! Ибо протокол гласит:

Уполномоченные носить мундир надевают повседневный мундир белого цвета. Не имеющие таковых полномочий надевают утренний костюм. Лакированные ботинки должны быть надеты на всех индийских джентльменах, если они одеты не в утренние костюмы.

Обычные черные туфли. Пока официальные лица исполняют небольшой танец, стремясь в правильном порядке пройти по узким ступеням слоновьей платформы, сэр Уиндэм пытается прочесть их лица. Это преднамеренно? Они что, смеются над ним? Какие у них могли быть на это причины? Он осознает, что кто-то задал ему вопрос. Принц Фироз, желающий поддержать светскую беседу. Сэр Уиндэм переспрашивает.

Все сидят на весело разукрашенной трибуне, и фатехпурские войска маршируют мимо в своей руританской униформе. Розовые. Почему вокруг столько розового? Прайвит-Клэмп перегибается к нему и говорит что-то пренебрежительное об их строевой подготовке. Наваб перегибается к нему и говорит что-то гордое об их облачении. Сэр Уиндэм по-прежнему думает о туфлях. Наконец у него лопается терпение, и он оборачивается к заднему ряду, чтобы прошептать в ухо Визи:

— Их туфли. Думаете, они что-то этим хотят сказать?

В этот же момент он жалеет о содеянном. Лицо Визи поначалу ничего не выражает, затем его озаряет с трудом скрываемое развлечение. Чертово студенческое остроумие.

— Их туфли, сэр?

— Ох, не берите в голову!

Парад заканчивается. Подаются прохладительные напитки. Сэр Уиндэм потягивает лайм-соду и говорит «Да, очень» людям, столпившимся вокруг него. Эта толпа особенно энергична. Никто никому не дает вставить и слова. Над беседой царит какая-то особая атмосфера, некая живость, которая заставляет его чувствовать себя неловко. По крайней мере, публичная часть мероприятия закончилась. Больше неоткуда ждать опасности.

Они перемещаются в диван-э-ам для дарбара. Между колоннами огромного зала развешаны вышитые полотнища. Легкий бриз веет по мраморному полу, охлаждая горячие английские щеки, вызывая на потных лицах легкие улыбки. Когда они занимают свои места, до ушей сэра Уиндэма долетают обрывки беседы.

— Я дам вам имя моего лондонского портного, — говорит Визи принц Фироз.

— Это было в Бордерсе, — говорит Минти миссис Прайвит-Клэмп. — Или на той теннисной вечеринке в «Уединенном уголке»?

— Наваб-сахиб предпринял много больших программа реформаций, — говорит диван.

Тишина. О, так вы это мне? Простите великодушно. У него ужасное произношение.

— Лох-Инверари, — говорит миссис Прайвит-Клэмп. — Я уверена, это было на обеде в Лох-Инверари.

— Это было бы очень мило, — говорит Визи.

— Да, очень, — говорит сэр Уиндэм, устраиваясь на кресле а-ля Людовик Шестнадцатый, тщательно копируя свободную позу наваба: одна нога поднята на табуретку для ног, руки отдыхают на золоченых подлокотниках.

Он чувствует взгляды дворцовых женщин с верхней галереи. Невидимые женщины за резными мраморными ширмами. Время от времени он видит там тени, улавливает отзвук едва слышимого шепота.

Одного за другим ему представляют местную знать. Казначей, военные и судебные члены Совета государства, домашний казначей, уполномоченный по общественным работам. Сэр Уиндэм пожимает руки или отвечает адабом[95], округляя ладонь и поднимая ее ко лбу. Рядом с ним наваб — обнимает, кивает, жмет руки. За ним невидимые подчиненные переминаются с ноги на ногу. Позвольте представить вам старшего офицера Медицинской службы, главного инспектора полиции, суперинтенданта тюрьмы, главу Департамента лесов и озер. Индийские джентльмены в лакированных туфлях.

Когда проходит последний младший коммерческий министр, временно прикрепленный к Акцизному департаменту, Визи подает сэру Уиндэму телеграмму.

— Только что из Симлы, — шепчет он.

В телеграмме говорится о том, что Дайер без предупреждения открыл огонь по толпе во время политического митинга и что количество жертв в настоящий момент оценивается в пять сотен человек. Сэр Уиндэм аккуратно сворачивает телеграмму и незаметно засовывает в карман.

________________

Следует соблюдать определенный баланс гостеприимства. На своем и чужом поле. Так что после дарбара происходит ритуальный обмен прощаниями, и стороны ненадолго расстаются перед исполнением ответного визита. Сэр Уиндэм (не сам по себе, а Англия в его лице) собирается принять наваба в резиденции. Затем будет легкий завтрак для двухсот человек на задней лужайке. Непростое дело.

Прибытие наваба медленно и степенно. Оно предварено дюжиной сопровождающих лиц. Завершается пятьюдесятью королевскими конными гвардейцами Фатехпура. В этом сезоне на них надеты розовые брюки, голубые туники и (инновационный штрих) выкрашенные в розовый цвет меховые киверы. Несколько английских цветков, борющихся за жизнь в клумбах вдоль подъездной дорожки, покрываются красной пылью, когда возле них разворачивается автомобиль. Случайные ура-патриоты сбились в кучу возле ворот, удерживаемые чоукидарами в униформе цвета хаки. Затем шофер отдает честь — четко, как часовой механизм. Дверь автомобиля открывается, нога (в обычном черном ботинке) касается гравия — и наваб выходит из машины.

У подножия лестницы стоят два адъютанта в форме, две пары каблуков щелкают синхронно (как они это делают?), до тысячной доли секунды. Адъютанты сопровождают наваба половину пути — всего одиннадцать ступенек, — затем его приветствует Визи (не сам по себе, а как Старший политический офицер Государств Пенджаба) и сопровождает на протяжении оставшихся десяти. Нечетное количество ступеней в свое время стало предметом для длительного обмена меморандумами. Чтобы развеять опасения, связанные с возможными политическими последствиями того или иного разделения ступеней, пришлось прибегнуть к третейскому суду Симлы. Наверху стоит сэр Уиндэм. Он ведет наваба по недлинному пути между передней верандой и гостиной, где предлагает прохладительные напитки — еще лайм-соды? — и получает отказ. В этом моменте есть потенциал интимности (беседа, взгляд в глаза, негромко сказанное «Ну, как вы тут поживаете?»), разбавленный присутствием шести чобдаров наваба. Трое сопровождающих несут жезлы в форме павлиньих перьев, еще трое — хвосты яков, довольно искусно оправленные в серебро; все они держатся сурово, сообразно торжественности случая. Сэр Уиндэм стоически игнорирует их, делая вид, что откашливается.

— Ваше высочество, если вас не затруднит следовать за мной…

В сад. Когда они останавливаются на задней веранде, рябь аплодисментов проходит по толпе. Оба, наваб и сэр Уиндэм, позволяют себе улыбнуться. И помахать рукой.

Сэр Уиндэм нервничает. Он с трудом переносит соседство других людей. Почему все говорят одновременно? И все друг на друга смотрят! В Фатехпуре определенно есть что-то нездоровое. Это видно по людям, которые пришли на прием. Сколько камер! Громкий американец постоянно вмешивается в беседу, чтобы заснять что-то на кинопленку, кричит сэру Уиндэму, чтобы он повернулся или принял нужную позу, будто он — манекен. Какой-то фатехпурский дворянин в абсурдном желтом костюме и дымчатых очках постоянно сует ему в лицо еще один аппарат. Похоже, присутствуют и все сорта европейского сброда — они слишком много пьют и парами ускользают в дом. Мимо идет белый мальчик, неуместно одетый в школьную форму. Какого черта он тут делает?

— Я знаю, — говорит наваб с неожиданно вульгарной ухмылкой на лице, — вы, наверное, размышляете о тихом топоте маленьких ножек.

Сэр Уиндэм переспрашивает.

— Тишина. Нет топота. Отсутствие моего сына, столь горячо желаемого.

— О да, — говорит сэр Уиндэм, все еще озадаченный. Сын? Затем он припоминает частичку вызубренного прошлым вечером. Нет сына. Навабу пора уже стартовать, в смысле сына. В службе разведки думают, что он бесплоден.

— Что ж, сэр Уиндэм, — продолжает наваб, — возможно, вскоре вы не будете разочарованы!

За их спинами возникает какая-то суета: принц Фироз уронил стакан и расплескал шампанское по всему утреннему костюму. Наваб улыбается. Его охватывает внезапное желание ускользнуть с приема и попрактиковаться на одной-двух новых наложницах. Воистину он годами не испытывал ничего подобного.

— Да, — говорит сэр Уиндэм, отвлекшись на Визи, который подает ему сигналы, — очень.

— ГГРРРХХХХАУУУУУ! — рычит наваб.

Люди оборачиваются. Сэр Уиндэм испытывает временное замешательство, не в силах подобрать правильный ответ.

Пран оглядывает лужайку, пытаясь определить, откуда этот шум. Он робко гуляет среди гостей и старательно делает вид, что развлекается. Неожиданно Фотограф крепко хватает его за руку:

— Так, Рухсана, нужно идти работать.

Прежде чем он успевает ответить, их оттесняет в сторону дон Мигель Де Соуза — в компании двоих восхитительных друзей, чьи имена вылетели у него из головы. Как три баржи, они тяжело шагают сквозь толпу гостей, распевая мелодии из мюзиклов с истерическим рвением людей, не ложившихся в постель с позапрошлого вечера. В их кильватере Фотограф подталкивает Прана по направлению к майору Прайвит-Клэмпу. Окопавшись в позиции, дающей выгодный обзор бара, майор занят беседой с Визи.

— Любимый трюк зверя, — делится сокровенным майор, — это мчаться галопом, со всей дури, к колодцу или что там у вас, потом резко вильнуть в сторону…

Его веселье натужно. На самом деле он чувствует себя далеко не лучшим образом. За весь день ему ни разу не удалось выпить. Его начинает потряхивать. Стабилизировавшись относительно Визи, он на мгновение закрывает глаза. Когда он снова открывает их, все гости, каждая поверхность в саду покрыты розовыми и серыми насекомыми.

— Жутко интересно, старина, — говорит Визи, похлопывая майора по спине, — но наше дело — служить.

Прайвит-Клэмп кивает. Они и на Визи тоже есть. Ползают по всему телу. Он нетвердо шагает к бару. После четвертого бокала шампанского насекомые чуть сбавляют темп.

— Женщина, — сообщает майор какому-то парню в серебристом пиджаке, — может поймать кабана на площади, но чтобы убить его в джхау[96] — на это нужен мужчина.

— Невероятно! — мурлычет Жан-Лу.

В доме Де Соуза и девушки пытаются приободрить принца Фироза. Фироз убежден, что все пропало. «Не унывай, старина! Возьми немного веселящего порошка!»

Принц делает пару яростных понюшек, и это придает ему еще большую решимость, чем когда-либо. Да, решимость! Даже если его проклятый братец сотворил немыслимое и сумел посеять жизнеспособное зерно, этот ребенок никогда — видит Бог, он говорит серьезно! — никогда не сядет на трон Фатехпура.

— Может быть, тебе лучше немного успокоиться? — предлагает встревоженный Де Соуза.

Мимо проносится диван. Он ищет наваба, который как сквозь землю провалился. Минуя группу заговорщиков, краем одежды он выметает пузырек из руки Де Соузы.

— Эй! Ты рассыпал весь кокс!

Имельда (ведь это Имельда, не так ли?) не в том настроении, чтобы терпеть подобные подлые выходки. Она снимает туфлю и прицеливается (плохо) в удаляющуюся голову дивана. Кремовая туфля на шпильке проплывает мимо тюрбана, закладывает элегантную петлю над верандой, в сад и сильно ударяет Жана-Лу по затылку. В нем моментально включаются рефлексы уличных драк (или ты быстрый, или ты мертвый, э?), и он разворачивается на каблуках в поисках обидчика.

Диван вынужден спросить у Чарли Прайвит-Клэмп:

— Видели вы его высочество?

— Нет, я, черт возьми, никого не видела! — с этими словами она снимается с места, с очень сердитым выражением на лице. Потому что, хотя у высокого положения есть определенные привилегии, и без иерархий не было бы прогресса, и вы можете сказать, что в некоторых обстоятельствах умение закрыть кое на что глаза — признак добродетели… Все-таки есть определенные границы, и есть вещи, которые не следует терпеть, кто бы их ни совершал.

Видя, как к нему спешит миссис Прайвит-Клэмп, сэр Уиндэм заметно бледнеет. Он угадывает подобные ситуации за пятьдесят шагов. Минти опять взялась за старое. Он скручивает последнюю телеграмму в маленький шарик — телеграмму, в которой сообщается, что число жертв в Амритсаре возросло до восьми сотен, а местная пресса еще вдвое увеличивает эти цифры, — и пытается перейти в нападение.

— Могу ли я вам чем-то помочь? — спрашивает он, и голос его отягощен дипломатичностью, тактом, мастерством.

Чарли не находится с ответом. Именно этого сэр Уиндэм и добивался.

— Нет, — говорит она в конце концов, пытаясь придать голосу твердость. — Вы не видели Гаса?

— Я думаю, он разговаривает вон с тем американцем. С кинематографистом.

Чарли рассеянно кивает и отходит.

— Гас? Гас!

— Чарли?

— Ради всего святого, что ты тут делаешь?

— Они повсюду, Чарли. Абсолютно везде.

Чарли не обращает внимания. Он нередко несет чушь в этом роде.

— Гас, — шипит она, — заткнись и слушай. Эта… эта Брэддок! Я застала ее в спальне, она нагло прибирала к рукам одну из моих любимых кашмирских шкатулочек. Ну знаешь, эти, из папье-маше, которые мы купили в тот раз в Гулмарге. Какое нахальство! Когда я вошла, она даже не обеспокоилась ничуть. Ни капельки. Она просто сказала: «Как мило!» — и кинула шкатулку в сумочку. Я не знала, что сказать. Так вот, Гас. Что ты собираешься предпринять по этому поводу? Гас!

Гас взмахивает руками, будто отбивается от чего-то.

— Мазь, — слабо произносит он, — может быть, она с этим справится.

В доме только что случилось нечто удивительное. Редкая вещь. Одно из тех совпадений, о которых многие люди мечтают, но немногим доводится испытать это счастье на себе. Минти повстречала наваба. Официальные знакомства — это одно. Человек, представленный формально, часто воспринимается лишь как роль, которую он играет. Здесь же дела обстоят иначе. Она неспешно идет к саду с потяжелевшей сумочкой. Он широким шагом пересекает зал, направляясь к автомобилю. Минти Брэддок уже не молода, но у нее особая манера держаться. Наваб обращает внимание на длинные руки, высокий белый лоб, маленький и аккуратный изгиб ее губ. Минти обнаруживает, что слегка шокирована его пристальным взглядом. Этот яростный молодой правитель с крючковатым носом и темными глазами — и столько драгоценных камней! Особенно вот эта брошь. Абсолютно невозможно устоять. Когда он подходит к ней, берет ее руки в свои и произносит необычайный, бессловный гортанный звук, она понимает, что сделает все, о чем он попросит.

— ГРРОУУ! — говорит наваб в основание шеи Минти.

— О, ваше величество! — шепчет Минти, совершенно забыв протокол. — О!

— Минти?

Не может быть. Черт побери. Жалобный голос мужа. Старина муж стоит за плечом наваба, шевеля усами в смущении, делая вид, что кашляет в стиснутый кулак. Наваб резко оборачивается и, в порыве вдохновения, яростно трясет руку сэра Уиндэма:

— Отличная работа, сэр. Просто отличная работа.

Сэр Уиндэм, привычный к похвалам, основания для которых не вполне очевидны, рефлекторно говорит спасибо.

— Увидимся позднее, на охоте, — добавляет он, но обнаруживает, что разговаривает с удаляющейся спиной наваба.

Раздается рев автомобильного мотора, и правитель Фатехпура покидает вечеринку, разбрызгивая гравий по сторонам.

________________

Во второй половине дня послеобеденное похмелье по всему Фатехпуру не может помешать приготовлениям к охоте. Светового дня хватит еще на несколько часов, но у всех в голове только одна мысль — о ночи в лесу.

Впрочем, не у всех. Есть отклонения. Чарли обнаруживает, что Гас еще более беспомощен, чем обычно, и не в состоянии ничего для себя собрать. Сэр Уиндэм в гостевой спальне не может привести Минти в чувство, даже после того, как освободил ее сумочку от звенящих трофеев — коробочек, зажигалок, портсигаров и украшений из слоновой кости. Наваб пропадает в зенане, хотя крики, рычание и нервный женский смех дают хихикающим слугам некоторое представление о его местоположении. В своей гардеробной принц Фироз никак не может выбрать между английским пиджаком с поясом и немецкой охотничьей курткой, которую маркграф Штумпфбургский подарил ему в прошлом году. Нерешительность в выборе одежды для Фироза всегда признак стресса, и в конце концов он решает проблему, выбросив оба предмета из окна.

Некоторым охотникам несколько труднее собраться, чем другим. Хваджа-сара процеживает что-то зеленое и мутное через муслиновый мешочек. Пран вынужден ждать, сидя в своем алькове. Он одет в новехонький костюм белого охотника, его гольфы натянуты до колен, а слишком большая шляпа затеняет глаза настолько, что он вынужден вытягивать шею назад, чтобы видеть окружающий мир. Он пытался рассказать Фотографу кое о чем — например, о том, что юноша в серебристом костюме, похоже, пытается его убить и что другая сторона проявляет не меньшее рвение, чем партия наваба, чтобы сделать компрометирующие фотографии майора. Никто не удосуживается выслушать. Пран нервно болтает ногами, и каблуки стучат по каменному сиденью. Он нисколько не рад предстоящей охоте.

Жан-Лу наверху, во дворце, помогает Имельде, Де Соузе и шведской экзотической танцовщице покончить с остатками кокаина. Большинство из них предприняли попытки приодеться по-охотничьи. По крайней мере, у всех есть по ружью. Это важно. Они любят ружья, эта компания. Ружья и кокаин.

В назначенные пять часов автомобили выстроились в линию. По краям сцены наблюдается некоторая странность. Мужчины бегают повсюду, вглядываясь в окна машин. Некий модно принаряженный охотник страдает от внезапного и жестокого кровотечения из носа, в то время как его визжащую спутницу насильственно разлучают с оружием. Вот Хваджа-сара незаметно приказывает слуге с подносом прохладительных напитков предлагать их строго определенным людям и не предлагать другим. Вот шоферы стоят возле дверей, затем бегают вокруг машин, заводят моторы и прокручивают колеса в пыли. Пран обнаруживает себя плотно прижатым к Фотографу в последней машине конвоя. Во время длинной, перетряхивающей все кости поездки в леса Фатехпура он дремлет, пока этот благородный человек читает ему лекцию о чести княжества и сказочном вознаграждении, которое выпадет на его долю. Нужно только помочь убедить этого англичанина поддержать линию наследования наваба.

Когда Фотограф расталкивает его, остальная часть конвоя уже исчезла. Их автомобиль остановился на поляне, и шофер стоит рядом, покуривая биди. Пран выбирается из машины, распрямляя сведенные судорогой ноги. Перед автомобилем дорога — и без того уже узкая, разъезженная колея — иссякает, упираясь в ничто. Он вглядывается в зеленую темноту. Густой, дышащий мир. Фотограф пренебрежительно смотрит на эту картину, водрузив очки на переносицу.

— Идем, — говорит он, и Пран замечает под деревьями крестьянина, тощего и темного, который приветствует их.

Он поднимает различные футляры с фотографическим оборудованием и уравновешивает у себя на голове, показывая жестами, что нужно следовать за ним в темноту. Фотограф немедленно снимает с плеча винтовку и выставляет перед собой, как посох. На нем охотничий костюм из толстого шетландского твида и твидовый тюрбан в цвет. Пара патронташей по-бандитски перекрещивается на его груди. Пран видит застывшее выражение его лица и на какой-то ужасающий миг представляет себе, что весь план соблазнения может оказаться обманом, и его привезли сюда, чтобы убить.

В свете масляного фонаря они пробираются по высохшему руслу ручья. Примерно через полчаса, как раз когда Фотограф начинает хрипеть и вытирать лоб рукавом, запах готовящейся еды перекрывает терпкие запахи леса, и они прибывают на новую опушку.

Люди в набедренных повязках расселись вокруг огня, черпая рис и жидкий дал с больших стальных блюд. У них плотная и темная кожа. Люди из племени. Пара женщин присела на корточки поодаль, их уши, щиколотки, руки и носы оттянуты под тяжестью серебра; они оттирают кастрюли и шепчутся друг с другом. Желтоватые белки глаз постреливают по сторонам, затем, с безличным любопытством, останавливаются на вновь прибывших. Женщины натягивают паллу своих сари на голову и снова смотрят в сторону, смиренно сосредоточившись на земле. Фотограф начинает раздавать указания, и мужчины неспешно встают, чтобы выполнить их.

За ними видны две большие кучи, укрытые ветками. Обойдя костер, Пран идет по направлению к ним, и его встречает богатый, глубокий, резкий звук. Рык. Пран оказался лицом к лицу с парой тигров в клетках. Они лениво смотрят на него, высунув языки, и влажные их глаза, кажется, едва отмечают его присутствие. Он поворачивается к Фотографу за объяснениями. Все ухмыляются, глядя на него, будто только что удачно сострили.

— Когда ангрези приходят на охоту, — смеется Фотограф, — есть вещи, которые не стоит пускать на самотек.

Один из туземцев подтанцовывает ближе к клетке, просовывает руку через прутья и фактически поглаживает широкую бархатистую морду. Тигр трется о его руку, как кошка.

— Вы не превысили дозу? — спрашивает Фотограф. — Вам еще тащить их к мачанам[97].

— Нет, сэр. Нет. Они как раз достаточно бодры для стрельбы. В любом случае, эти иностранцы не поймут разницы.

— И то правда, — хмыкает Фотограф и устраивается поудобнее, чтобы ждать.


На некотором расстоянии от них, в глубине леса, основная часть охотников занята легким ужином. Корзины с едой. Ведерки для охлаждения вина. Складные столы распакованы и застелены белыми скатертями. Принц Фироз расхаживает среди иностранцев и выглядит в большей степени иностранцем, чем его гости. Он не может успокоиться. Время от времени он бросает взгляд на пьяного майора, который блуждает вокруг стоящих автомобилей с куриной ножкой и фляжкой в руках, верхняя часть его тела совершает непроизвольные резкие движения. Неужели? — да, похоже, что он говорит сам с собой. Жан-Лу легко с ним справится. Если после этого идиотского случая с порнографическим фильмом майор не составит правильную рекомендацию, значит, его нужно будет убедить. Берч притащил целую гору оборудования и в этот момент, вероятно, устраивается в подходящем месте. Все должно быть хорошо. Если только этот ненавистный брат не сказал правду. Если только, боже упаси, он не сумел загнать один из своих недоразвитых сперматозоидов достаточно глубоко в одну из жен, чтобы оплодотворить ее. Фироз считает, что это невозможно. И все же… и все же кое-какие сообщения его источников в зенане вызывают тревогу. Черт. Лучше бы он выбрал другую шляпу. В этой есть что-то такое индийское. Черт.

Диван тоже думает о фотографии. Он не доверяет Фотографу, которому пришлось напомнить о том, что работать предстоит в темноте. Как твоя машина будет видеть? Ох, он об этом не подумал. Конечно, если бы этот полоумный сделал хороший снимок в первый же раз, ничего этого не понадобилось бы. И майор, похоже, не в себе. Может быть, болен? Наваб-сахиб тоже повел себя странно. Как только они выгрузились из машин, он бочком-бочком подошел к леди Брэддок и сделал очень непристойную вещь. Эдак потерся об нее. Разумеется, у всех хватило такта сделать вид, что они ничего не заметили, но сэр Уиндэм, похоже, сердится. Его жена, добрая английская леди, должна была суметь остановить наваба и не позволять ему ласкать ей грудь — даже если он выше ее по статусу.

Сигнал дан, и вся компания перемещается на слонов, чтобы проехать последние несколько миль до охотничьих угодий. Трава превращается в лес, и отряд спешивается, чтобы еще немного пройти к тому месту, где, по мнению королевского егеря, вероятность приманить тигра наиболее высока. Сам егерь, древний слуга с экстравагантно завитыми усами, возглавляет группу. Под хрупкой кромкой берега пролегает сухое русло реки. Только один рукав в излучине все еще наполнен довольно свежей водой. Здесь неровным полукругом на деревьях укреплены деревянные мачаны. Это большие и прочные платформы, лежащие на нижних ветках. Они оснащены табуретами и постельными принадлежностями.

— Никто, — кричит наваб, впервые за несколько часов вразумительно, — никто не должен терпеть лишения, будучи гостем владыки Фатехпура!

Слышны жидкие аплодисменты.

— Пожалуй, подходящее место для тигра. — Визи обращается к дивану со сведущей ухмылкой человека, которому в свое время доводилось стрелять по большим кошкам.

Диван вежливо соглашается. К сожалению, он не может выразить достаточный охотничий энтузиазм — по большей части потому, что уже знает, что случится. Примерно через пару часов после полуночи сэр Уиндэм уложит крупного самца, который чудесным образом окажется на два дюйма длиннее, чем тигр, которого застрелил его предшественник три года назад. Если все пойдет точно по плану, кто-то из оставшихся англичан возьмет второго. Такая степень предопределенности может разочаровать кого-то из гостей. Тем не менее их хозяева придерживаются той точки зрения, что политика требует от спортивной честности определенных жертв. Прежде всего, сэр Уиндэм должен ассоциировать Фатехпур с успехом. Даже в отсутствие столь предопределяющего замысла некий недостаток спонтанности был бы неизбежен: последний по-настоящему дикий тигр был застрелен здесь в 1898 году, и в последние годы семья правителей импортировала животных из Ассама, где они водились в избытке.

Три тонконогих теленка привязаны в стратегических позициях вокруг водоема. Егери делают длинные ножевые надрезы на их спинах, достаточно глубокие для того, чтобы вызвать кровотечение. Телята скребут копытами землю и испуганно мычат, будто понимают, что теперь их запах соблазнительно разносится по лесу. К тому времени, как все охотники заняли позиции и веревки подняты наверх, наступает темнота. Все устраиваются поудобнее и начинают ждать.


Пран спит. Его будит Фотограф, который выглядит так, будто сам только что проснулся. У него хриплый и вялый голос, и выглядит он обеспокоенно.

— Поторопись! — шепчет он. — Мы опоздали.

Огонь костра превратился в кучку тлеющих красных угольков. Мужчины ушли, и тигры вместе с ними. Фотограф собирает свои вещи, а затем они оба пускаются рысью сквозь заросли. Кустарники и лианы вцепляются им в одежду, тянут за щиколотки, как дети-попрошайки. Пран не понимает, к чему такая спешка, не понимает ничего об этом спотыкающемся беге вслепую, кроме одного: все, что касается его жизни, связано сейчас воедино в этот акт, в этот марш-бросок по липкой, сопротивляющейся темноте. Эта мысль заставляет его смеяться, и он бежит, задыхаясь и хихикая, легкомысленный, истерически-беззаботный.


Охота на тигра требует двух основных качеств: тишины и терпения. Если при перемене ветра запах охотника долетает до его жертвы, любой зверь, кроме самого голодного людоеда, будет держаться от этого места подальше. Аналогичным образом самый легкий шум может все испортить. Громкий смех, например, или хлопанье пробок от шампанского. Чарли Прайвит-Клэмп вполне удовлетворена намеком на лунный свет, который озаряет сухое русло, и хорошим обзором, позволяющим четко прицелиться в связанную приманку. Она не хочет лишиться шанса на успех из-за шума, который доносится с последнего дерева. Что там у них, вечеринка с коктейлями? Она шипит «Тшшшш!», как в театре, но, поскольку это никак не отражается на увеселениях, вновь пристально смотрит поверх ствола винтовки, усевшись в удобной позе и пытаясь, насколько это возможно, игнорировать Минти, которая кокетливо расчесывает волосы.

Сохранять тишину — проблема не только для весельчаков с дальнего дерева. Несколько человек в отряде испытывают одинаковое, довольно неприятное ощущение, после того как выпили какой-то странный лимонад из тех, что разносили перед отбытием. Непривычный привкус долго держался на задней стенке глотки и перерос в отчетливо металлический. Вместе с ним постепенно усилилось то, что можно описать как «желудочная бдительность». Желудки (органы, обычно крайне редко напоминающие владельцам о своем существовании) изменили свои свойства — они стали подвижными, активными, беспокойными. Визи ужасно страдает. Внутренности кажутся ему коварными и вязкими. Сразу же после подъема на мачан его живот преобразовался в полномасштабное бурлящее болото. Никакое стискивание зубов, никакие упражнения на первичность духа и вторичность материи не меняют ситуации. Неизбежное — всего лишь вопрос времени.

— Простите, — говорит он Прайвит-Клэмпу, — но мне придется спуститься на минуточку.

Принц Фироз чувствует примерно то же, но полон решимости не оставлять брата наедине с сэром Уиндэмом. До сих беседа велась о незначительных вещах, но слишком велик риск того, что в его отсутствие Мурад затронет вопрос наследования. Тем не менее кризис неминуем, а Фироз не привык к физическому дискомфорту. Он глубоко погружается в себя в поисках хоть малой толики выносливости, не утраченной за годы жизни в свое удовольствие. Увы, его запасы скудны. Тайный выпуск газов и маленькие глотки воды не помогают. Он скрючивается, подтянув колени к груди, и пытается думать о поло, спортивных самолетах и других крепких, мужских вещах.

К этой минуте деятельность в подлеске становится активной. Охотники — в основном те, кто связан с фракцией принца Фироза, — активно отвечают на срочный зов природы. Другие охотники нервно поднимают винтовки, реагируя на это неожиданное шевеление, и удивляются тому, что джунгли настолько полны жизни. Скорчившись в колючих кустах прямо на линии огня сэра Уиндэма, Имельда подсчитывает, сколько часов пути отделяет ее от ближайшего унитаза, и начинает плакать. Сэр Уиндэм, за тридцать пять лет дипломатической службы ни разу не видевший женщину в процессе дефекации, наблюдает за ней через прицел со смешанным чувством завороженного ужаса. Значит, и Минти делает это. Боже. За ним слышится некое движение. Наваб сбросил вниз веревочную лестницу и спускается.

— Неужели вы тоже? — спрашивает сэр Уиндэм.

Наваб не отвечает. Практически сразу же после него принц Фироз, уже было свернувшийся в позу эмбриона, распрямляется со сдерживаемым ликованием и лезет вслед за братом, испуская напоследок отвратительный запашок. Сэр Уиндэм остается в одиночестве.

Одинок и майор Прайвит-Клэмп. Визи и Де Соуза исчезли, покинув его в окружении бархатистой, стелющейся черноты. Майор обнаруживает, что его мир будто бы опустошен некими личинками, и он подвешен в пространстве, как багровая надутая муха в узах паутины. Вот на что похожи для него перекрестья ветвей. Паучья паутина. Ужасы множатся в уголках его глаз, и он не может переиграть их в гляделки — все одновременно. Только под пристальным и сосредоточенным взглядом подергивания и корчи этого ужасного места превращаются в привычно расположенные объекты. В темноте все еще хуже. Повсюду опасность. Шорохи. Особенно с дерева неподалеку. Кто-то сидит на нем и смотрит. Майор крепко хватается за винтовку и думает о Четырех Сотнях и Долине Смерти. Если дело дойдет до этого, он не спасует. Он будет скакать вперед.

— А вам абсолютно необходимо мычать? — шипит Чарли на Минти. С нее довольно.

— Ну, я думаю, скорее, да.

— Понятно. Допустим, вы не хотите добыть тигра. Но вы могли бы подумать о тех, кто этого хочет!

Минти вздыхает; это продолжительный и драматический выпуск воздуха из грудной клетки, призванный обозначить в равных долях сожаление и скуку.

— Ох, как вы утомительны. Неудивительно, что Огастес столько пьет. Знаете, я думаю, стоит пойти прогуляться.

Чарли не верит своим ушам.

— Прогуляться? Вокруг джунгли.

— Да-да, именно. Романтическое местечко. Я думаю, это будет восхитительно.

И с этими словами она сбрасывает веревочную лестницу и спускается. Чарли следит за ней через прицел винтовки, борясь с рядом очень неанглийских импульсов. Вокруг нее и под ней, утратив всякий смысл, разворачивается охота. Она чувствует себя последним пристанищем порядка, крохотным островком в море хаоса, одинокой скалой, истрепанной черными волнами и увенчанной рваным британским флагом.


Наконец Фотограф замедляет бег, и Пран слышит мычание перепуганных телят. Они добрались до места. Сквозь листву они смотрят на поляну, где трое неудачливых животных возбужденно ерзают на привязи. Схватив Прана за воротник, Фотограф указывает на мачан майора:

— Вот этот. Давай. Я пойду за тобой через несколько минут.

Пран чем-то обеспокоен.

— А что тигры? Их уже выпустили?

— Нет. Разумеется, нет. — Голос Фотографа звучит неуверенно. — Ведь выстрелов еще не было, верно?

Легким подзатыльником он выталкивает Прана вперед.

Дальнейшие события в последующие месяцы получат самые разные трактовки. Исключение составляет только рык. Все источники согласны, что все началось с рыка.

Пран слышит его, пробираясь к мачану, и замирает. Тигры, думает он. Они выпустили тигров. Этой мысли суждено стать последней его связной мыслью на ближайшие несколько минут, потому что за рычанием стремительно следует залп выстрелов, воплей, глухих ударов, яростный шорох и неожиданный свистящий звук. С одного из деревьев поднимается столб дыма, и в небе взрывается шар ослепительного света.

Прежде всего — сам бомбардир. Корнуэлл Берч знает, что в деле шантажа не бывает вторых попыток. Решив не полагаться на случай в таком сложном деле, как ночная съемка, он применил радикальную, но эффективную технологию освещения: запустил военную осветительную ракету — подобные используют пехотинцы Дядюшки Сэма на туманном Западном фронте. Ему открывается эффектный вид на мачан майора Прайвит-Клэмпа. К сожалению, звезда шоу отсутствует. Платформа пуста, если не считать Жана-Лу, полностью снаряженного для того, чтобы соблазнить майора, — он слегка нарумянен, тесные шорты умело топорщатся, рубашка-хаки расстегнута до пояса. Жан-Лу спотыкается и закрывает рукой глаза. Прислонив камеру к ветке, Берч качается и ругается; затем (истинный профессионал) обретает спокойствие и обращает объектив к тому, что происходит на нижнем этаже.

То, что происходит там, — в терминах Голливуда, сенсационно. Камера выслеживает наваба, который появляется из кустов, полностью обнаженный, если не считать топи. Он как будто опухает и покрыт кровью, но большая ее часть, похоже, принадлежит Минти, которая, тоже нагишом, бегает кругами, обхватив второй рукой раненое плечо. Явился ли наваб источником рычания, никогда не будет достоверно установлено, поскольку больший из двух тигров рысцой вбегает на опушку. Камера быстро переходит к принцу Фирозу, который, поскуливая от страха, натягивает испачканное белье и уползает прочь от огромной, частодышащей твари. Несколько выстрелов глухо ударяют в землю вокруг принца, в ответ раздаются новые, которые странным образом направлены на мачаны. Затем майор Прайвит-Клэмп, недостающая звезда фильма, с дикими глазами материализуется из-за деревьев, паля налево и направо, как Том Микс[98], зажатый индейцами в угол. С мачана его жены летит ответный град пуль. Минти и наваб укрываются от еще одного залпа, который — и это можно понять — исходит как будто со стороны сэра Уиндэма. Кто-то вскрикивает от боли. Имельда визжит, мечется в поисках убежища и немедленно отправляется в нокаут, наткнувшись на ствол дерева. Сплошной кошмар. Сплошная паника.

Пран смотрит на все это разинув рот. За его спиной Фотограф переводит дыхание, затем по необъяснимой причине шагает вперед — вероятно, намереваясь сделать снимок. В тот же миг его подкашивает случайная пуля, и он валится в подлесок дрожащей твидовой кучей. Берч запускает в ночное небо еще одну ракету, в процессе теряет равновесие и (случай, о котором он будет сожалеть до конца своей жизни) падает с дерева, разбивая камеру. Кто-то зовет доктора. Другие беспорядочно одетые индийцы и европейцы мелькают среди деревьев. Пран наблюдает за всеми со странным чувством отрешенности. То, что происходит, не имеет к нему никакого отношения. Фатехпур вдохнул его и теперь выдыхает. Он, как во сне, делает единственный шаг назад. Нет реакции. Никто не заметит. Никому не будет дела. Он поворачивается, делает еще один шаг, затем еще. Медленно, постепенно он начинает уходить через лес.

За его спиной слышится треск. Он оборачивается. Это майор, измученный и призрачный в фосфоресцирующем свете. Он истекает кровью из раны на голове и стискивает винтовку обеими руками так, что костяшки пальцев побелели.

— Мальчик мой… — говорит он, тихим и напряженным голосом.

— Я не твой мальчик, — отвечает Пран.

Глаза майора расширяются, как будто от удивления, и он опускается на колени. Винтовка выскальзывает у него из рук. Затем, движением бесконечно медленным, майор заваливается назад, на землю.

Пран стоит, глядя на безжизненную тушу, белые колени и живот которой направлены в ночное небо. Затем он продолжает путь. Через некоторое время Пран обнаруживает, что не одинок. Четыре глаза, отражающих свет. Рокот горячего дыхания. Тиграм тоже все надоело. Они тоже уходят. Так они шагают все вместе, направляясь к границе с Британской Индией.

Белый мальчик

Дживану Сингху дорога в Амритсар кажется спокойной. Он цыкает зубом и говорит брату про дорогу. Абхай (на голову ниже и на год младше) устало кивает. Дорога спокойна. День жарок. Два мальчика болтают ногами, щурятся на солнце и сплевывают сквозь зубы. Телега тарахтит по пыли, и поклажа — глиняные горшки — позвякивает на каждом ухабе и каждой рытвине. Годовалый бычок, принадлежащий семье Сингх, натягивает оглобли, хвостом отпугивая мух от своих костлявых ляжек.

Деревенские женщины говорят, что гончар Бишен Сингх годится лишь на то, чтобы делать сыновей. Шесть сыновей, и только двое умерло. Само по себе неплохо, но у всех сыновей тугой ум и плохие зубы Бишена Сингха. Это все портит. Бишен Сингх и вправду очень туго соображает. Только он мог послать сыновей на рынок в Амритсар, когда вокруг такое творится. Только сыновья Бишена Сингха могут быть настолько нелюбопытными, чтобы подвезти незнакомца, который дремлет сейчас рядом с ними в телеге, и не задать ему ни одного вопроса.

Телега катится по направлению к Амритсару. Сахиб, который говорит не совсем как сахиб, просыпается и почесывается.

— Долго еще? — спрашивает он.

— Еще час, сахиб, — отвечает Дживан Сингх.

Странный молодой человек кивает и несколько раз оттягивает от груди пропитанную потом рубашку цвета хаки, нагоняя под нее воздух. Затем снова засыпает. Он проспал все утро. Если бы он бодрствовал, он заметил бы беспокойные лица сторожей у железнодорожного моста. Или руины в последней деревне, попавшейся им на пути: аэроплан сахибов разбомбил ее — в наказание. Или зловещую тишину. Все утро тележка катится по ней, плотной, как свернувшееся молоко, и наполненной страхом.

Такая тишина возникает не сразу. Она возникла постепенно, понемногу из-за всех ужасных событий, случившихся здесь за последние месяцы. Пенджаб — житница Британского Раджа и территория рекрутского набора. Этот пейзаж, состоящий из плоских полей в сетке оросительных каналов с низкими глинистыми берегами, имеет для сахибов огромное значение, а в последнее время они чувствуют, что земля выскальзывает у них из рук. Сначала пошли слухи. Индийцы ведут тайные переговоры с русскими и немцами — о большевизме, о мятежах. Неизбежные плоды образования местных жителей, как говорили сторонники жесткой линии администрации. В публичных местах были расклеены листовки. Готовьтесь убивать и умирать. Затем мусульмане присоединились к индуистской процессии. Выкрики «Mahatma-Gandhi ki-jai!»[99]. Уличные танцоры и барабанные ритмы. Религиозные противники открыто пили из одной кружки. Сахибы начали пересчитывать ружья. И вдруг поняли, что время разговоров вышло. Слишком многих скосила инфлюэнца. Слишком мало белых лиц в море смуглых. По всему Пенджабу, в курительных комнатах всех клубов говорят о жесткой линии правительства, о необходимости нанести первый удар и ударить изо всех сил.

Это было началом. Во время публичных выступлений бабу из Конгресса призывали к забастовкам. Толпа зрителей крикетного матча выплеснулась на поле, вспарывая воротца из циновок, размахивая украденными столбиками. Затем — ночные аресты, вывоз националистических лидеров за границы штата. Еще одна толпа, кружащая по парку Эйчисон, — злая, бесцельная, в опасной близости от чувствительных мест вроде железнодорожного вокзала и телеграфной станции. Отсюда было рукой подать до Гражданских линий, где аккуратные ряды бунгало укрывают ангелоподобных жен и опрятно одетых деток. Разумеется, солдаты открыли огонь. Вскоре заляпанная коричневым трава была устлана телами. Вот как оно началось.

Постепенно сквозь жаркое марево материализуются городские стены. Сахиб просыпается, когда телега минует ворота Гхи-Манди; на него с открытыми ртами глазеют охранники-томми. Один из них делает шаг вперед, выставив винтовку, но не дает сигнала остановиться. Дживан, Абхай и сахиб въезжают в обугленный, тихий город.

— Дальше я пойду пешком, — говорит Пран. — Спасибо.

Мальчики кивают и цыкают на прощание. Пран остается возле обгорелой кучи мусора на месте Банка Альянса.

Здесь происходили ужасные вещи. Это место хранит свои воспоминания близко к поверхности. Воспоминания о том, как тяжелую деревянную мебель вытаскивали из банка и окунали в керосин. Образ мистера Томпсона, управляющего: лицо, искаженное криком, чернеющее в огне. Толпа радостно кремировала его с ритуальными песнопениями.

Пран идет по улице. Люди останавливаются поглазеть на него. Вот уже почти две недели сахибы входят в город только с военными патрулями. Их женщины и дети спрятаны в форте Гобинд-Гарх. Зачем этот белый мальчик бродит здесь, как турист, и смотрит на руины? Сверкающий купол Золотого храма[100] выглядывает из-за почерневших от сажи крыш. Не ведая о том, какую реакцию вызывает, Пран направляется туда.

Воспоминания — по всему городу. Поджоги и грабежи. После банков — почта. Полицейский участок. Английские магазины на базаре Холл. Белые люди, забитые до смерти. Миссис Издон, доктор из больницы зенана, выплеснула себе на лицо баночку чернил и поспешно наматывает на себя сари, пока внизу, в лазарете, бьют бутылки и насилуют англоиндийских медсестер. Тем временем в тихом городке Джаландхаре обед генерала прерывает телеграмма. Да, говорит он нервозному гонцу. Я этого ожидал. Грядут большие события. Гости выходят с напитками на веранду Дома с флагштоком, чтобы помахать ему вслед.

Пран не ступает на боковую улочку, ведущую на площадь Джаллианвала-Багх. Он чувствует, как тяжесть отсутствия живых нависает над этим местом, и ускоряет шаг. Единственное движение, которое здесь заметно, — пара коршунов, все еще с надеждой кружащих в вышине, хотя все произошло уже неделю назад. Проход на площадь узок, за ним — обширное пространство в окружении высоких стен. Идеально подходит для публичных митингов.

Неделей раньше. Послеполуденные тени стали длиннее, пока полсотни тысяч человек слушали речь, направленную против недавно введенного генералом военного положения. Проход был настолько узким, что генерал не мог направить туда броневики, и это его раздражало, поскольку он надеялся воспользоваться крупнокалиберными пулеметами. Было дьявольски жарко, а он, как обычно, страдал от тайной боли. Боль генерала была постоянной, жестокой и не стихала годами. Несмотря на то что склеротические, дважды раздробленные ноги посылали потоки крошечных сигналов вверх по спине и в голову, он был командиром и почитал вопросом чести не демонстрировать свои немощи перед подчиненными. Так что он не стал жаловаться, а просто отправился на площадь с пятьюдесятью стрелками, сикхами и горцами гуркха, и выстроил их в линию.

Редактор Даргас Дас стоял на платформе и смотрел на самолет-корректировщик, кружащий над головой. Он прервал выступление. Шум воздушных винтов самолета был слишком силен, чтобы Даса кто-то мог услышать. Когда солдаты вбежали на Джаллианвала-Багх, он оглядел толпу и поднял ко лбу ладонь, испачканную газетной краской. Люди обернулись на шум. Солдаты опустились на одно колено, и на кратчайший миг, как предвестие, повисла тишина.

Затем они открыли беглый огонь.

Дас еще успел увидеть, как падает первая волна тел: дыхание ветра, шуршащее в стеблях кукурузного поля. Затем и его зацепило и увлекло вниз. Единственный выход с Джаллианвала-Багх оказался за линией солдат. Люди в панике топтали друг друга, пытаясь вскарабкаться на стены. Генерал приказал войскам целиться в самую гущу толпы. Они стреляли и перезаряжали ружья, стреляли и перезаряжали ружья, и время от времени между залпами возникал глоток тишины — на время замены обойм.

Заместитель полицейского суперинтенданта стоял рядом с генералом и наблюдал. Вы их хорошенько проучите, сказал он. Такой урок они не скоро забудут. Генерал кивнул. Его войска выстрелили 1650 раз.

Подобно заместителю полицейского суперинтенданта генерал думал о своих пулях в терминах педагогики. С этической точки зрения темнокожие расы — те же дети, и генерал выполнял первичную обязанность белого человека в Азии — иными словами, он проводил четкую линию. Его пули напоминали о сути закона. Повторяйте за мной.

Примерно через десять минут генерал дал команду уходить. Когда он вернулся к обеденному столу, коршуны и стервятники уже кружили над площадью. Тела стаскивали в кучи вдоль стен Джаллианвала-Багх. Колодец в углу уже задохнулся от трупов. Когда опустилась темнота, на родственников, бродящих в поисках своих мертвых, нападали шакалы и дикие собаки. По законам военного положения в восемь часов наступал комендантский час. Большинство жителей города были теперь слишком напуганы, чтобы его нарушать, так что раненые остались лежать на своих местах до утра. Госпиталем Джубили заведовали европейцы. Ни один человек не обратился туда за помощью.

На следующий день тела сжигали, по пять на костер. После обеда генерал вызвал индийских главарей к котвалу[101]. Я солдат, объявил он на отрывистом плацдарменном урду. Мне все равно, где воевать — во Франции или в Амритсаре. Если вы хотите войны, скажите мне об этом сейчас. Если вы хотите мира, открывайте свои лавки. Вы будете информировать меня о смутьянах. Я буду в них стрелять. Выполняйте указания. Всё.

Пран спешит мимо. Неделя военного положения в Амритсаре оставила за собой зловоние. Обугленное дерево. Неприбранный мусор. Сладковатый запах кремированной плоти и острый запах жженых шелковых сари: из них готовили порошок, чтобы останавливать кровотечения. Улицы безлюдны. Портной сидит у входа в лавку, безразличный и безликий. Несколько человек, глядя под ноги, проходят мимо по узкой улице. Они идут пешком издалека, так как генерал реквизировал все тонги и велосипеды для военных целей.

Повернув за угол, Пран оказывается лицом к лицу с непривычным зрелищем. Трое английских солдат, крупные пехотинцы Соммерсетского полка с кирпичными лицами, стоят над сикхом-чернорабочим. Он ползет вдоль по улице на животе, а они идут вслед за ним.

— Джалди![102] Джалди, черный ты ублюдок! — гавкает сержант.

Ползущий человек жалобно говорит, что живет здесь. Почему они не позволяют ему встать на ноги? Белые не подают виду, что поняли вопрос.

— Давай-давай там, заткнись! Чало![103]

У него нет другого пути. Как можно делать одно и то же каждый раз? Жена не смеет выйти из дому. Бог милостив, он знает, что это несправедливо. По всей улице в высоких окнах мелькают лица, затем вновь скрываются. Двое рядовых идут по сторонам от ползущего, периодически тыкая в него винтовками. Его белая курта уже вымазана грязью. Он пытается проползти над очередной кучей экскрементов, но ботинок сержанта, ударив по пояснице, тяжело впечатывает его прямо в дерьмо. Он молча продолжает ползти.

Пран столкнулся еще с одним уроком, поводом к которому стала убежденность генерала в божественной природе женщин. Он свято верит в это. К сожалению, данное убеждение не столь широко распространено. Во время мятежа на этой улице изнасиловали женщину. Миссионерка мисс Шервуд, пытающаяся жить «среди своего стада», ехала на своем велосипеде (типичная глупость бабы). Тут ее атаковала толпа. Генерал навестил ее в госпитале Джубили и очень рассердился. Англичанка — слабая, перепачканная, мумифицированная, в бинтах, обретающаяся между жизнью и смертью. Он расшагивал взад-вперед по коридору, пахнущему антисептиком, и ломал голову, придумывая подходящее наказание. Что-нибудь образцово-показательное. Что-нибудь, соответствующее тяжести преступления. Таким наказанием оказалась публичная порка. Готовя ее, генерал соорудил посреди дороги треугольник для битья кнутом и издал указ о том, что любой туземец, желающий пройти мимо, должен сделать это ползком. Если они желают вести себя как животные, к ним и относиться следует соответственно. Приказ действовал два дня. Водоноши и уборщики нечистот избегали этого района. Никто, кроме пойманных в ловушку местных жителей, не хотел бросать вызов солдатам. Сточные канавы были забиты мусором и экскрементами, курящимися на летнем солнцепеке.

— Черт подери, — говорит один из рядовых. — А ты что тут делаешь?

В панике Пран осознает, что обращаются к нему. Сержант и второй рядовой оборачиваются, на их лицах — идентичные удивленные выражения. В любой момент они могут атаковать его, арестовать, заставить ползти и пресмыкаться, как того человека, лежащего у их ног. Он не может заставить свои губы говорить. Нужно бежать.

— Ты ненормальный? — спрашивает сержант. — Тебе нужно вернуться на вокзал, или куда там тебя расквартировали. Откуда ты пришел?

Пран понимает. Они думают, что он — один из них. Несмотря на пот, грязь пятидневного путешествия в одной и той же одежде, несмотря на то, как он держит голову и руки, несмотря на выражение ужаса на его лице, они думают, что он — свой.

— Мальчик, с тобой все в порядке? Где твои родители?

Пран не может говорить. Как только он заговорит, они все поймут. Они выпорют его у позорного столба. Как они могут так заблуждаться? Неужели они не догадываются?

— Посмотри на меня, мальчик, — говорит сержант, и нотка мягкости в его голосе дико контрастирует с грязным человеком, распростертым у его ног. — С тобой все в порядке? Можешь сказать, как тебя зовут?

Пран безмолвно качает головой. Нужно что-то сказать. Он чувствует, как цвет стекает с него, подобно поту. Он мечтает, чтобы его поры закрылись. Чтобы кожа стала кожей статуи. Белый мрамор. Непроницаемый. Он стоит так спокойно, как только может. Любое движение может выдать его. Но нужно двигаться. Иначе они заберут его с собой.

Он указывает в дальний конец улицы, по направлению к Гражданским линиям. Он пытается подражать произношению Прайвит-Клэмпа.

— Я пойду, — говорит он. — Со мной все хорошо.

Солдаты стоят и смотрят на него. Человек на земле сучит мозолистыми пятками в пыли.

— Со мной все хорошо. Я пойду. Сейчас же.

Пран начинает идти. Сержант кричит ему вслед:

— Береги себя!

Пран оборачивается и кивает, стараясь не пускаться бегом, пока не повернет за угол. Как только эти люди оказываются вне поля зрения, он больше не может сдерживаться. Его ноги едва касаются земли. Сердце колотится в груди. Жители Амритсара смотрят, как он проносится мимо с безумной гримасой на лице. Он переполнен радостным возбуждением. Каждый шаг как будто уносит его дальше и дальше от человека на земле, о котором он едва помнит, — каждый ярд чистого, накрахмаленного пространства.

Теперь все, что ему нужно, — это выбраться отсюда. Он покинул Фатехпур, не имея плана, не веря в действительности, что ему удастся это сделать. Пять дней Пран был наедине с бескрайним миром, и мертвый город втянул его, как сливное отверстие английской фарфоровой раковины всасывает волос. Но здесь нельзя оставаться. Его убьют. Он останавливается и спрашивает у перепуганной женщины дорогу к вокзалу. Та бессловесно машет рукой. Он продолжает бежать в указанном направлении, все замедляя и замедляя бег, пока запутанные улочки не обрываются, уткнувшись в мертвые коричневые лужайки парка Эйчисон. На другой стороне — вокзал и ровные ряды бунгало Гражданских линий.

Он идет к белым. Ему повезло с солдатами, но сейчас ему нужна вся его отвага. Приблизившись, он видит, что окна вокзала заткнуты мешками с песком, а английские солдаты расположились на огневой позиции у входа. Мгновение замешательства. Посмеет ли он туда войти? Но выбора нет. Никто его ни о чем не спрашивает, и Пран входит в здание.

Здание вокзала битком набито людьми, ждущими эвакуации. Застоялый запах пота бьет в нос, как кулак. Перепуганные белые жмутся друг к другу на платформе, в зале ожидания, в столовой, в кассе. Стиснуты плотно, как в карцере. Вонь их тел, неожиданно изолированная от всех других дурных запахов Индии, шокирует. Таков запах англичан, стимулирующий толпу, этого людоеда, к атаке. В основном здесь женщины и маленькие дети, которые, должно быть, ютятся на вокзале не один день. Чтобы отгородиться от соседей, каждая семейная группа установила границы своего клочка пола, иногда с помощью импровизированных ширм из ковриков и постельного белья. Как будто их подталкивает к этому инстинкт, животное стремление европейца сегментировать мир, разграфить и подчинить себе пространство. У каждой семьи — своя маленькая розовая территория, вычерченная на карте железнодорожной станции Амритсар.

Они выглядят измученными и жалкими. Дети вяло слоняются возле матерей, губы которых поджаты, а угрюмые лица на первый взгляд кажутся масками поражения и беспокойства. Их отшлифовали часы и дни обезвоживания, антисанитарных условий и постоянного страха смерти. Но если приглядеться, глаза у женщин горят. Под слоем грязи эти мэм-сахиб стали несколько возвышеннее — благодаря своему бедственному положению. Оно связывает их с историей, с бабушками, принимавшими участие в Мятеже, с символичной судьбой англичанки в тропических краях: нужно смириться, нужно терпеть. Женщины становятся ангелами — теми самыми, которых воображают их мужья. Священными. Достойными того, чтобы за них проливали кровь.

Эти женщины пугают Прана почти так же, как солдаты, охраняющие их. Он нарушитель, черная кукушка в гнезде. Он пытается стать максимально неприметным и остро сожалеет о том, что поблизости нет ни одного мальчика его возраста. Настоящие английские мальчики — все далеко отсюда, на родине, в закрытых школах. Некоторые женщины начинают разглядывать его, зримо просеивая свои воспоминания, пытаясь разместить в них его лицо. Каждый раз, замечая, что кто-то сосредоточивается на нем, он меняет место и устраивается где-нибудь еще. Довольно долго он стоит под отклеивающимся плакатом «Посетите Бомбей, ворота Индии».

Он уже думает, что к нему вот-вот подойдут, и в этот миг через туман проникает звук парового свистка. Пран ступает на платформу и видит, как поезд, пыхтя, втягивается на станцию. Сразу же вокруг поезда разворачивается бурная деятельность. Из товарного вагона, переоборудованного под площадку для пулеметов, потягиваясь, вылезают солдаты. Рядовые-сикхи выгружают еду и припасы, английские офицеры пристально следят за ними, если работа заставляет тех оказаться вблизи от женщин или детей. В суматохе Пран пробирается вовнутрь. Вскоре он уже смотрит, как мимо скользят поля, — он едет на юг.

Красавчик Бобби

Маленький дворик скрывается за высокими стенами многоквартирных домов Бомбея. На дальней стороне — послеобеденный шум и хаос Фолкленд-роуд. На тенистой стороне какой-то юнец подметает пол. Он делает это безрадостно и старается держаться от метлы на предельном расстоянии, чтобы уберечь от пыли новые брюки европейского покроя. Это не его работа. Это работа уборщицы.

Через несколько минут юноша приходит к выводу, что задание выполнено. Он отбрасывает метлу, выпрямляется и закуривает. Сигарету он держит элегантно, моментально из слуги превратившись в гостя на приеме с коктейлями. Модная картинка. Праздный человек. Стоит, опершись на стену.

Стена, на которую он опирается, уродлива и построена кое-как. Она доходит примерно до уровня глаз взрослого человека и разделяет двор, и без того тесный, на две неравные части. На меньшей стороне, к которой прислонился юноша, стена опасно выгибается посередине. Комковатый строительный раствор высыпается из-под кирпичей, уложенных один поверх другого в беспорядке — по небрежности или от недостатка мастерства. Из-за этого стена производит странное впечатление, хотя здания по обе ее стороны надежны, пусть и нуждаются в побелке.

Сделав еще одну томную затяжку, юноша вздрагивает, потому что с другой стороны стены появляется лицо белого бородатого мужчины.

— Роберт! — говорит бородач. — Я что тебе говорил? Сколько раз я тебе повторял: табак — это рычаг, на который дьявол налегает, чтобы открыть для себя путь к твоему сердцу! Ты помнишь об этом?

— Да, — отвечает Роберт, угрюмо гася окурок ногой, обутой в сандалию.

— Что — да?

— Да, господин преподобный Макфарлэйн. Я помню.

Несмотря на то что эти двое совсем не похожи, выговор юноши разительно повторяет произношение бородача, со всеми чопорными интонациями хорошего языка. Преподобный Макфарлэйн поднимает одну кустистую бровь: словно маленькое лохматое животное вырывается на волю из стада. Скорчив гримаску, Роберт наклоняется и кладет раздавленный окурок в карман брюк.

— Я очень разочарован, Роберт, — продолжает преподобный Макфарлэйн. Он то появляется, то исчезает за стеной. Чтобы донести свою нотацию до адресата, ему приходится встать на цыпочки. — Я знаю — нельзя требовать, чтобы ты поднялся выше определенного уровня. Не думай, что я не учитываю этого. Но ты умный мальчик. У тебя хорошие шансы преодолеть недуг, которым Господь, по своему разумению, счел нужным тебя наградить. Но это случится только в том случае, если ты будешь бороться. Ты должен сражаться с этим, Роберт! Сражаться!

Тон преподобного Макфарлэйна все возрастает, и к моменту увещеваний в необходимости борьбы его голос разносится по всему двору с силой, отточенной за годы уличного проповедования. В ответ на шум в дверном проеме со стороны Роберта появляется женщина. Это европейская женщина, но она одета в сари. Она моложе, чем преподобный, чья седина была свидетельницей, по меньшей мере, шестидесяти лет сражений; волосы соломенного цвета убраны с ее лица в тугой узел.

— Чандра! — зовет она.

— Да, Амбаджи? — отвечает Роберт.

— Ты уже закончил уборку?

— Да, Амбаджи.

— Он чего-нибудь от тебя хочет?

Преподобный Макфарлэйн фыркает.

— Скажи ей, что хочу. Привезли кое-какое новое оборудование. Я хочу его испробовать.

— Да, Амбаджи, хочет.

— Опять черепа? Ну хорошо. Скажи ему, чтобы не задерживал тебя надолго.

Чандра-Роберт поворачивается к бородачу и стене:

— Она говорит…

— Я слышал, — бурчит преподобный. — Теперь лезь сюда и помоги мне распаковать вещи. Они прибыли из далекого Эдинбурга. — Он делает ударение на названии города, как бы желая подчеркнуть сто значимость и уникальность.

Юноша подтягивает к стене упаковочный ящик и с него карабкается наверх. Из-под сто ноги выворачивается плохо закрепленный кирпич. Преподобный закатывает рукава для тяжелой работы и шагает в дом — в зал с низким потолком, обустроенный под церковь. Предметы мебели здесь просты и безыскусны — тяжелый стол и аналой перед рядом скамеек без спинок. На книжных полках по обеим сторонам теснятся стопки псалтырей. Двойные двери, выходящие на улицу, заперты на тяжелый деревянный засов. Через двухдюймовую щель под ними просачиваются городские звуки — скрип колес тонги, колокольчики на велосипедах, крики лоточников. Это скрупулезно-чистое, но подчеркнуто спартанское место. Единственная уступка комфорту — вентилятор, прикрепленный к потолку.

— Ты должен называть мою жену подобающим ей именем! — рявкает Макфарлэйн.

— Да, господин преподобный Макфарлэйн.

— Ее зовут миссис Макфарлэйн. Называть ее как-либо иначе — значит потворствовать ей. И не позволяй ей звать тебя Чан… или как оно там. Ты понял?

Пылинки танцуют на свету, когда эти двое проходят через церковь и взбираются по узкому лестничному пролету. Роберт мешкает в дверях, а Макфарлэйн размашисто шагает по скрипучему полу и открывает ставни на окнах. Уличный шум моментально становится ближе.

Преподобный Эндрю Макфарлэйн — человек, который верит, что поддержание чистоты есть малая форма молитвы, раба более крупных форм, таких как весенняя уборка и занятия гимнастикой. Вследствие этого он живет в пространстве, составляющие которого организованы с неким прямолинейным рвением: сотни книг расставлены в строгом алфавитном порядке по тщательно протертым от пыли полкам, жесткая походная кровать заправлена с солдатской аккуратностью, на потертом письменном столе нет ни одной случайной бумажки, а редко используемые инструменты для исследований хранятся в шкафах за плотно прикрытыми и запертыми на ключ дверцами. Ни одна гравюра не омрачает беленую чистоту стен, ни один фривольный коврик или циновка не порочат честных досок пола. Личное тщеславие заключено в металлический дорожный сундук с одеждой.

И все же в этот безвоздушный мир через какую-то щелку просочилось чувство. Отсутствие человеческих изображений здесь не абсолютно. На письменном столе стоит рамка — латунная, купленная на базаре. В ней — две фотографии. Роберт подходит украдкой, чтобы посмотреть на них. Двое молодых пехотинцев, глядящих в объектив. Две разные студии. Два разных тона сепии. Мертвые сыновья. Именно они, осознает Роберт, стали причиной того, что Амбаджи взяла его в дом, и по этой же причине преподобный позволил ему остаться.

— Тебе следует помогать мне, а не витать в облаках.

Голос Макфарлэйна возвращает его на землю, и Роберт помогает поддеть ломом крышку на небольшом ящике и аккуратно положить ее в сторонку. Они вынимают из ящика разнообразные деревянные детали с бороздками и щелями.

Макфарлэйн лезет в карман за ключами и открывает один из двух больших деревянных шкафов. Внутри аккуратными рядами разложены человеческие черепа. Преподобный ласково смотрит на них:

— Ах, моя маленькая Голгофа. Здравствуй.

Он наклоняется и выдвигает из нижнего отделения тяжелый ящик для инструментов.

— Для начала мы соберем решетку Лэмпри[104]. Подержи, я затяну болты.

Прижимая друг к другу деревянные планки, Роберт смотрит на мертвых людей. Мертвые смотрят на него. Как бы он ни старался, ему никак не удается привыкнуть к коллекции преподобного. Сама идея — собрать их всех тут — наполняет его ужасом. Мужчины и женщины — когда-то они ходили, и ужинали, и играли на музыкальных инструментах, и спорили… Увидев их в первый раз, он с трудом удержался от крика. «Базовый предрассудок», — сказал по этому поводу Макфарлэйн, задумчиво постучав костяшками пальцев по голове Роберта. Роберт отшатнулся. Он понял, что, с точки зрения преподобного, его собственное существование является лишь временным, и границу, отделяющую его от шкафа с образцами, легко пересечь. Сейчас, под полым взглядом черепов, он помогает Макфарлэйну протягивать шелковые нити сквозь деревянную раму. Получившуюся решетку с квадратными ячейками они закрепляют на треноге перед черным экраном.

— Вот так, — говорит Макфарлэйн, исполненный удовлетворения.

Несколько раз они проводили эксперимент, о котором Макфарлэйн говорит — «по стопам великого Мортона[105]»: ставили черепа вверх дном и наполняли мелкой свинцовой дробью. Дробь плотно уминалась, а затем осторожно высыпалась обратно, в градуированные стеклянные стаканы. Так они обнаружили, что череп женщины племени нага вмещает меньше, чем череп крестьянина бихари. Все эти открытия, по мнению преподобного, подтверждают величие гениального Мортона, хотя большой размер тибетского черепа его, похоже, раздражает.

Выясняется, что неоспоримые научные методы позволили краниометрии выявить обоснование имперского господства Британии над миром. Шкала краниальной емкости, которую преподобный Макфарлэйн утвердил для отбора подчиненных индийских рас, может, как он поясняет, быть расширена, для того чтобы показать, как точно различия в размерах мозга коррелируют во всем мире со степенью развития цивилизации и способностями к рациональному мышлению. На низшей ступени — атавистические создания, такие как жители Южной Явы и готтентоты, обладающие краниальной емкостью (равно как и челюстным строением), ненамного отличающейся от аналогичных параметров высокоразвитых обезьян. Индостанская группа, к которой принадлежало когда-то большинство мертвецов преподобного, попадает в средне-высшую категорию этой глобальной лиги. На вершине — европеец, чья вместительная (100 кубических дюймов) емкость предоставляет достаточно места для развития мозга, превосходящего мозг перуанца (91 дюйм) или дикий 86-дюймовый мозг жителя Тасмании. Отсюда следует Империя. Разумеется, преподобный признает, что простое измерение емкости грубовато и старомодно, но до нынешнего времени у него не было возможности взять в руки инструменты, которые перевели бы исследования на следующий уровень.

Он ставит Роберта боком перед решеткой, закрепив его шею и спину жесткими стальными струбцинами и вытянув одну его руку, также обездвиженную, вперед. Затем, установив фотографический аппарат на треножник в некотором отдалении, делает серию снимков. Похоже, мальчику не нравится, когда его снимают, и Макфарлэйн вынужден кричать на него, чтобы тот прекратил морщиться. Наконец Роберт успокаивается. Через видоискатель его мраморно-белая кожа почти сияет на фоне черного ситца. Преподобному кажется странным, насколько изящен его нос, насколько чиста линия тонких, острых губ. Невероятно чистые линии — для полукровки. На самом деле слишком чистые. Почти европейские.

— Очень, очень занятно, — бормочет он. — В самом деле, Роберт, примесь в твоей крови почти никак не проявляется.

Затем Макфарлэйн делает заметки о «необычной световой лейкохроичности кожи испытуемого» и размышляет о том, позволяет ли тонкость черт, их жутковатое качество, поместить их обладателя в какой-нибудь из криминальных типов великого Ломброзо. Ведь преступные наклонности мулатов хорошо описаны в литературе обеих Америк, а особенная, скрытая форма гибридности Роберта может таить под собой любые антисоциальные тенденции. Это, безусловно, подтверждается избыточной заботой о внешности и пристрастием к табаку. Вместе с тем исследования обнаруживают определенную крючковатую орлиность носа и заостренность дарвинова бугорка (более выраженную на левом ухе, чем на правом), каковые черты итальянский антропометрист считает присущими прирожденному преступнику. На какой-то миг Макфарлэйн задумывается, не будет ли разумнее выставить мальчика вон — ведь, в конце концов, он свалился на миссию как снег на голову. С другой стороны, он прожил здесь уже больше года, и ни одного происшествия.

Макфарлэйн решает ничего не предпринимать. Пусть мальчик остается здесь, даже если его национальность пишется через дефис.

— Ну хорошо, — говорит проповедник. — Сегодня на уроки нет времени. Можешь идти. Завтра я проверю твои знания по Пятой книге «Энеиды» и по Письму Павла к коринфянам. Если будешь говорить с моей женой, напомни, что я категорически запрещаю ей якшаться с этой Перейрой. Я уверен, она собирается идти туда сегодня вечером. Надеюсь, ты сможешь ее остановить. Ты понял меня?

— Да, господин преподобный Макфарлэйн.

Роберт скачет по ступенькам — через одну — и вбегает в дверь на другой стороне двора. В маленькой гостиной, украшенной эстампами в рамках и цветочными вазами, он находит Элспет Макфарлэйн. Вместе с уборщицей Шобха она режет овощи. На звук шагов обе поднимают глаза.

— Ты идешь на улицу, Чандра? — спрашивает Элспет.

— Да, мэм.

— Ну, не задерживайся. Я хотела бы, чтобы ты проводил меня к миссис Перейре в восемь.

— Преподобный сказал…

— Да, я уверена, что он это сказал. Ну, и как твой череп?

— Очень хорошо, Амба… Я хотел сказать, миссис Мак… я хотел сказать, очень хорошо. Я почти англичанин.

Она холодно смотрит на него:

— Англичанин?

— Я хотел сказать, шотландец.

— Я думаю, тебе следует довольствоваться тем, что ты индиец. Мне сообщили из надежных источников, что во всех прошлых рождениях ты был индийцем, кроме одного раза, когда ты был египтянином, и еще одного раза, когда ты родился на Меркурии. Ну, иди и будь добр вернуться за мной к восьми.

— Да, Амбаджи.

Чандра-Роберт исчезает в собственной комнате — маленькой мансарде, почти полностью обклеенной портретами из иллюстрированных журналов.

Несколько минут он лежит на кровати, закинув руки за голову, и разглядывает свои созвездия. Но вспоминает, что, если он хочет немного подработать и вернуться к восьми часам, идти нужно прямо сейчас. Так что он вскакивает, замирает перед квадратиком зеркала, свисающим с внутренней стороны его двери, и тщательно проводит гребнем по густым волосам. Затем зачерпывает кончиками пальцев немного воска и, пропуская пряди сквозь пальцы, снова расчесывается, поворачивая голову так, чтобы свет придавал ее блестящей черноте медный оттенок. Он скидывает с ног сандалии, натягивает аргайлские[106] носки и вытаскивает из-под кровати пару черных оксфордских башмаков грубой кожи. Это тяжелые, хорошо сделанные ботинки, такие редко увидишь на ногах индийца и совсем уж редко — на ногах лакейского класса. Он обдумывает вариант с воротничком и галстуком, но решает, что времени нет, и грохочет вниз по ступеням и наружу из дверей, провожаемый неодобрительными взглядами женщин из гостиной.

Оказавшись на улице, он на мгновение останавливается у двойных дверей церкви, под ее вывеской с отшелушивающейся краской.

НЕЗАВИСИМАЯ ШОТЛАНДСКАЯ МИССИЯ

СРЕДИ ЯЗЫЧНИКОВ (НШМЯ)

Фолкленд-роуд, Бомбей, Индия

Миссионер — преп. Э. Джей Макфарлэйн.

«Осмелимся ли оставить их умирать во тьме, когда в нас свет Господа?»

Часть текста невозможно прочесть под пятнами красной и желтой краски: воспоминания о прошлогоднем Празднике весны — Холи[107], когда гуляки-индусы (разумеется, шутки ради) практически брали миссию штурмом. Роберт достает из кармана наручные часы с коричневым кожаным ремешком. Украдкой оглядевшись, чтобы удостовериться, что никто из Макфарлэйнов не вышел вслед за ним, Роберт застегивает ремешок на запястье, дышит на циферблат и вытирает его о свои брюки. Теперь он готов, его уличная индивидуальность завершена. Молодой человек вступает в свои владения. Красавчик Бобби, наследный принц самого одиозного района красных фонарей, клоаки всей Индии: Фолкленд-роуд.

Улица переживает ежевечернее преображение — из дневного хаоса в ночной хаос. Изменение ритма едва уловимо, возможно — неразличимо для постороннего. Уличные торговцы все еще бродят взад-вперед, продавая ледяную воду, фрукты, закуски и биди. Ручные тележки, тонги, велосипеды и нетерпеливые бибикающие черные машины все еще расталкивают прохожих, расчищая себе путь через угрюмую толпу, вминая скользкий мусор в грязь. Запах лежалого жареного лука и керосина все еще плывет над всем. Звездные прелести улицы, девочки на ступенях и деревянных балконах, все еще выкрикивают призывы и оскорбления любому, на кого упадет их взгляд. Но как только гаснет свет и ослабевает дневная жара, все меняется. Толпы мужчин возле лотков с паном становятся гуще, их беседы более отягощены секретами. Женщины, обычные женщины, и без того редкие в дневное время, совершенно исчезают. Одиночные прохожие спешат прочь, не глядя по сторонам, и торопливо скрываются в своих домах, чтобы съесть ужин и рассказать женам о том, как прошел день. Теперь улица принадлежит мальчикам, которые, покачивая узкими бедрами, медленно прохаживаются мимо открытых дверей. Их глаза блестят от дешевого тодди[108], а объем грязных шуточек увеличивается и уменьшается в зависимости от близости к девочкам или компаниям хмурых гунда[109], отирающихся на углу в ожидании драки или случайной рупии.

Роберт идет в самую гущу, ловко вплетаясь в улицу быстрым шагом горожанина, полувзглядами налево-направо. Он не знает, куда именно направляется, но этого ему и не нужно знать, потому что смысл и цель, как всегда, найдут его сами без лишних усилий.

— Бобби? Бобби!

Он машет Марии Франческе, сидящей у окна второго этажа «Дома Гоа» с новой незнакомой девушкой. Та перегибается через шаткое ограждение, и большие рыхлые груди выплескиваются из тесной блузки.

— Привет, Мария!

— Привет, Красавчик! Хорошо, что ты пришел! Один из клиентов хочет бутылку! Сбегаешь на угол для нас? Погоди, я сброшу тебе деньги.

Она заворачивает несколько монет в лоскут, завязывает его узлом и бросает прямо в руки Роберту, как возлюбленная бросает милую безделушку своему избраннику. Бобби ловит узелок и отправляется к прилавку со спиртным. Сдачу, само собой, он положит себе в карман.

Десятью минутами позже, благоухая объятиями Марии — ром и розовая вода, — он получает другое поручение, на этот раз из более дорогого дома. Англоиндийские девочки мамаши Поль перестарались, помогая юному матросу британского торгового флота хорошо провести время. Теперь им нужен кто-нибудь, кто доставил бы его обратно на корабль. Мамаша кладет пару монет в ладонь Бобби. Ровно столько, чтобы морячок не отдал концы прямо на улице. Или чтобы не решил, что его ограбили, и не привел полицию к ее дверям.

— А его действительно ограбили? — невинно спрашивает Бобби, глядя на тело, бесформенной кучей лежащее на полу гостиной.

Мадам делает вид, будто сейчас даст ему пощечину, а потом строит гримаску:

— Мы думаем, его звать Норманом, но не можем понять, что он говорит.

Моряк пьян настолько, что едва стоит на ногах. Оказавшись на улице, он заявляет, что не помнит, где стоит его судно.

— Название! Как оно называется? — спрашивает Бобби, слегка шатаясь под его тяжестью.

— А кому, типа, до этого дело? Мне — никакого.

— Зато утром тебе будет до этого дело.

Эта реплика была, пожалуй, лишней. Моряк приобретает воинственный вид и делает попытку выпрямиться без посторонней помощи:

— Ах ты, мерзавец!

Бобби отпускает его, и тот тяжело обрушивается на случайного прохожего, запуская в действие краткую и плохо скоординированную драку. Путешествие продолжается подобным образом, и к тому времени, как моряк сдан на хранение в правительственный док прямо перед кораблем подходящего вида, наручные часы Бобби («подарок» от другого пьяного моряка) показывают без четверти восемь. Черт! Он бросается бежать. Миссис Макфарлэйн несколько более наблюдательна, чем ее муж, и начинает подозревать, что ее слуга знаком с соседями миссии чуть ближе, чем следовало бы.

С того самого вечера, как он оказался на пороге миссии и спросил, где можно подработать в обмен на еду, Бобби значительно изменился. Тогда он назвался другим именем и сказал, что он — англичанин, пострадавший от превратностей судьбы. Элспет Макфарлэйн не поверила ему. Ныло очевидно, что он полукровка, дитя какого-нибудь томми, выросший на улицах. Но у него были тонкие черты лица и хорошие манеры, так что она накормила его рисом и далом в гостиной и, полчаса понаблюдав за тем, как он ест, убедила себя в том, что ей нужен слуга. Она решила назвать его на индусский манер — в честь полной луны[110], которая светила в окно, и, когда он съел все, что было на тарелке, Элспет сказала, что он может остаться здесь.

Когда Чандра поселился в маленькой комнате наверху, она удивилась тому, как остро ощущает удовольствие от присутствия в доме молодого мужчины. Топот его ног по ступенькам, вид его тонких рук, лежащих на столе во время чтения, даже кисловатый запах грязных простыней, которые он приносил вниз для дхоби[111], — все могло причинить ей короткую боль, внезапное чувство, что клапан печали и любви все еще открыт. Разумеется, эти эмоции совершенно неуместны. Это не ее сын. Ее сыновей больше нет.

Обнаружив, что она наделала, муж временно забыл о христианском милосердии и настаивал на том, чтобы паразитирующего бродягу немедленно выгнали. Тем не менее с тех пор, как он в последний раз напрямую разговаривал с женой, прошел не один год, а результата не было. Чандра остался, и, несколько месяцев втайне понаблюдав за мальчиком из-за своей рукотворной стены, Эндрю начал отправлять его с мелкими поручениями, читать ему нотации по любому поводу и без и, наконец, решил учить его латыни, истории и английской грамматике.

Так что Элспет не удается слишком сильно рассердиться, когда Чандра, вконец запыхавшись, прибегает, опоздав как минимум на десять минут.

— Где ты был? — спрашивает она, собирая то, что хотела взять с собой.

— Я ходил гулять. К гавани Аполлона. Посмотреть на корабли.

— Ты проводишь там слишком много времени. У тебя что, нет никаких более неотложных дел? Никаких уроков? Твоя комната прибрана?

— Да, Амбаджи. Нет. Да. Не было.

— Мы опоздаем на собрание.

— Простите меня.

Она качает головой, и они отбывают в дом миссис Перейры.

Пока они идут, Элспет видит, как глаза Чандры вбирают картинки и звуки Фолкленд-роуд. Несколько лавочников приветственно кивают ему. Выходит, его здесь знают. Мальчик такой хамелеон. Только появившись здесь, Чандра был таким неуклюжим, таким иностранным. Теперь он стал частью этого места. Они поворачивают на Грант-роуд, и тут она замечает наручные часы, выглядывающие из-под одной из белых манжет, и, не в первый раз, испытывает за него тревогу.

Миссис Перейра живет в тесном бараке неподалеку от Грант-роуд, и потрепанное дерево, стоящее во дворе, скрывает от любопытных глаз ее дела с царством мертвых. Соседи не подпускают детей к ее двери: вдруг они нашумят, и старая ведьма их сглазит. Иногда наиболее бесстрашные приходят к ней за советом, другие же идут за амулетами к ее конкурентам, чтобы оградиться от действия чар, которые она якобы на них наводит. Бесполезно объяснять, что она не колдун, а ученый. Бесполезно говорить, что это — не фокусы-покусы, а послания надежды. В последнее время она предпочитает, ничего не объясняя, быть выше сплетен. Ее репутация по-своему удобна, в частности — тем, что гарантирует уединенность, а думает она о гораздо более высоких материях.

Вслед за миссис Макфарлэйн Бобби поднимается на третий этаж и стоит на шаг позади нее, пока она стучит в дверь. Из-под двери доносится пение. Элспет укоризненно смотрит на него. Собрание уже началось. Они опоздали. Слышно, как лязгает засов, и Мэйбл, дочь миссис Перейры, впускает их. Ее мать — огромная, мучнисто-бледная, одетая в застиранный балахон из желтого шелка, — вместе с остальными участниками собрания поет гармонизирующую песню. Размахивая распухшими пальцами, подобно дирижеру оркестра, она кисло смотрит на вновь пришедших и делает Элспет знак, чтобы она встала в круг. Бобби поворачивается, чтобы выйти и подождать снаружи, но, к его изумлению, Элспет, взглядом попросив у хозяйки разрешения, делает ему знак остаться. Раньше такого не было. Он переносит вес с одной ноги на другую, не будучи уверен в том, что хочет участвовать в эксперименте.

Вокруг некрашеного стола миссис Перейры собралась пестрая компания. Высокий англичанин средних лет стоит прямо, как будто проглотил аршин, его руки по-военному стиснуты за спиной, и слова вылетают так, словно он староста, поющий школьную песню. Рядом с ним щегольски одетый юный индус постоянно теребит накрахмаленный воротничок. Тихая тощая Мэйбл стоит возле юноши-индуса, бросая на него призывные взгляды. По требованию матери она крутит ручку граммофона, и все поют:

Видишь, ангелы друг с другом спелись в хоре,

Благодать даруют тем, кто на земле.

Жизнь и смерть рука в руке идут, не вздорят,

Страх исчез, лишь смех и радость на челе.

Еще одна европейская женщина, похоже, не знает слов. Бобби ее лицо кажется знакомым, будто они уже сталкивались где-то на улицах. Когда иголка граммофона добирается до центра пластинки, миссис Перейра поднимает ее и ставит на проигрыватель другой диск из тяжелого шеллака. Из медного рога потрескивает далекий орган, уводя группу во вторую песню.

Светлые духи, о мудрые духи, укажите дорогу,

Ищем мы знания, кто день затемнил понемногу.

Мы снимем покровы и отринем тревогу,

У духов смиренно мы просим подмогу…

Так они поют еще четыре или пять нескладных строф. Бобби принимает в этом еще меньше участия, чем белая девушка. Затем миссис Перейра возвращает пластинку в конверт и, посапывая, втискивается в деревянное кресло во главе стола. И объявляет:

— Теперь мы достигли гармонии. Атмосфера позитивна. Добро пожаловать, новые гости. Мадемуазель Гарнье и…

— Чандра, — говорит миссис Макфарлэйн.

— Чандра. Добро пожаловать. Пожалуйста, садитесь за стол. Чандра, ты не откажешься сесть слева от меня? Мистер Арбетнот, вы справа. Мэйбл рядом с Чандрой. Затем мистер Шивпури, да, верно. Мадемуазель Гарнье между мистером Шивпури и мистером Арбетнотом. Теперь — Мэйбл, дорогуша, ты не могла бы погасить свет?

Дорогуша Мэйбл встает и выключает лампу на буфете. Пламя умирает в стеклянном колпаке. В комнате воцаряется темнота. Кто-то покашливает. Мадемуазель Гарнье нервно хихикает.

— Первым делом я прошу вас соединить ладони. Пожалуйста, положите ладони перед собой и плотно прижмите к поверхности стола. Не надо браться за руки, просто положите свою руку поверх руки соседа. Мы сейчас займемся очень могущественным ритуалом, поэтому я должна напомнить вам о правилах. Если вы не будете их выполнять, последствия могут быть очень печальными, особенно для меня, так как я буду принимать духи мертвых в своем теле. Пожалуйста, что бы ни случилось, не разрушайте круг. Особенно последите за тем, чтобы не делать никаких резких движений и не зажигать свет. Я должна еще раз подчеркнуть это. Никакого огня в комнате.

Миссис Перейра не торопится выговаривать гласные, ее слова растягиваются в длинные певучие потоки, которые, кажется, окутывают стол. Они таят в себе и успокоение, и опасность, как вода, льющаяся из слива плотины.

С удивлением для себя Бобби обнаруживает, что волнуется. С одной стороны его руку тяжело и потно прижимает окорок миссис Перейры, с другой то же самое делает сухая клешня Мэйбл. Под своей ладонью он ощущает грубое исцарапанное дерево стола. В темноте дыхание медиума становится затрудненным и отрывистым.

— Голубая Жемчужина! Голубая Жемчужина! Ты слышишь меня? Это я, Розита, зову тебя. Голубая Жемчужина, приди в портал. Розита хочет общения.

Бобби всматривается в темноту. Он ничего не видит. Рука миссис Перейры нажимает на его руку еще сильнее, рискуя раздавить. Он хочет выдернуть руку. Воздух становится плотным и зловонным, хотя это, наверное, всепоглощающий запах духов медиума — от него у Бобби перехватывает дыхание, сохнет в горле, и ноздри забиваются дешевым мускусом.

— Голубая Жемчужина! Голубая Жемчужина! Это тебя я слышу?

Темноту пронизывает серия резких стуков. Сидящие за столом взволнованно ерзают на стульях. Голос миссис Перейры становится густым и клейким.

— Голубая Жемчужина?

Снова стуки. Затем другой, более глубокий голос:

— Ты ли это, милая Розита? Звала меня? Ты ли это звала меня из света?

Миссис Перейра издает низкий булькающий звук.

— Я видела твой круг с высот. Братья мои в царстве света милостиво довольны твоими исследованиями.

Голос миссис Перейры вновь чист:

— Благодарю тебя, Голубая Жемчужина. Спасибо. Ты оказываешь нам большую честь.

— У меня есть весть для одного из вас. Для того, кто управляет огромными машинами.

Мистер Арбетнот взволнованно выкрикивает:

— Это для меня! То есть — это я, Голубая Жемчужина, Арбетнот, железнодорожный инженер. Что ты мне хочешь сказать?

— У меня есть весть от того, кого ты потерял.

— О господи… Дэвид. Ты говорила с Дэвидом? Что он сказал?

— Дэвид сейчас рядом со мной. Ему еще не дозволено говорить самому. Он просит сказать тебе, что здесь, в царстве света, его весьма чтят. Он желает, чтобы ты знал: он смотрит на тебя.

— О небо… Спасибо. Спасибо тебе. А встретил ли он там свою мать? Томасина с ним?

— Эти двое неразлучны и шлют тебе свое благословение. Дэвиду больше не больно. Его долго несло по ледяным волнам. Он победил волны и стал героем, ныне и присно и вовеки веков. Он вышел из круга смертей и рождений.

— Ох, благодарю тебя. Спасибо тебе.

Голос мистера Арбетнота пресекается, и Бобби слышит сдавленные рыдания. Этот миг горя прерывает внезапный треск. Столешница начинает вращаться и брыкаться, как дикое животное. Бобби слышит рядом с собой тяжелые вдохи и выдохи миссис Перейры. Ее дыхание доносится откуда-то из области его коленок. Ее рука изменила положение, ребро ладони больно давит ему на пальцы.

— Осторожно! — вдруг говорит Мэйбл, громко и взволнованно. — Не разрывайте круг! Моя мать находится во власти иного духа.

Сидящие вокруг стола тревожно вскрикивают.

— Берегите ее! — вопит Мэйбл. — Берегите ее!

Столик начинает подниматься, так что руки Бобби в конце концов оказываются практически у него перед носом. Затем с грохотом падает обратно на пол. Миссис Перейра издает еще несколько булькающих звуков.

— Будьте осторожны! — кричит Мэйбл. — Это юный дух, еще не знающий собственной мощи!

Стол прекращает двигаться, и в следующую минуту или две единственный звук в гостиной — это затрудненное дыхание медиума. Затем, так тихо, что их почти неслышно, звенят колокольчики.

— Тра-ля-ля! А это я!

Люди за столом безмолвствуют.

— Хоп-ля. Вот так забава, вот так забава! Почему так хмуро, хмуро, очень хмуро?

Мистер Шивпури начинает говорить, и голос его дребезжит:

— О дух! Молю, скажи, кто ты?

— Кто я? Я? Ну, я — это я, конечно! Дурачок ты, дурачок!

— Снова прошу, скажи, кто ты?

— Меня зовут Маленькая Орхидея, дурачок, и я всегда была маленькой, от начала времен. Мне нравится веселиться! Так весело! Весело тебе и весело мне!

— Пожалуйста… — это голос мадемуазель Гарнье, — скажи, там действительно так хорошо?

— Хорошо-хорошо! Сплошь свет и счастье! Все вокруг — радость, тра-ля-ля!

— О, прошу тебя… — говорит мадемуазель Гарнье. — Нет ли там кого-нибудь из Шарлеруа?

Миссис Перейру внезапно охватывает приступ кашля. Бобби слышит, как она шевелится на своем стуле. Вновь раздается звук далеких колокольчиков, и стол начинает вибрировать.

— Пожалуйста! — Голос мадемуазель Гарнье звучит отчаянно. — Шарлеруа! Ты видела кого-нибудь? Пожалуйста! Видела?

— Мадемуазель Гарнье ожидает разочарование. Маленькая Орхидея больше ничего не говорит.

Слышится громкий стук, стол грохочет.

— Быстрее! — кричит Мэйбл. — Моя мать на исходе сил. О духи, духи! Молим вас, отвечайте на наши вопросы. Стучите один раз вместо «да», дважды — если не знаете, трижды — если ответ «нет». Понимаете меня?

Одиночный стук.

— Есть ли в этой комнате кто-то, с кем бы вы хотели поговорить?

Снова стук.

— Ваша мать здесь, с нами?

Снова стук.

Голос Элспет Макфарлэйн сдавлен от переживаний.

— Кеннет? Дункан? Это вы?

Одиночный стук. Элспет разражается неостановимым потоком слез.

________________

Господь свел Эндрю Макфарлэйна и Элспет Росс друг с другом задолго до того, как надумал разорвать их объятия. Элспет и ее сестра были приглашены молодыми Джонстонами на экскурсию в аббатство Мелроуз[112], чтобы взглянуть на руины. Однако, когда условленным воскресным утром две взволнованные барышни отдернули занавески, мир снаружи был мокрым и серым. Низкие тяжелые тучи нависли над склоном холма, и ручейки дождевой воды уже бежали по булыжной мостовой под окнами спальни. Увы. Поездку пришлось отменить.

После этого Малкольма Джонстона посетила блестящая идея — заглянуть на публичную лекцию в кирку. Все лучше, чем ничего, подумал он. По крайней мере, есть шанс добрый час просидеть рядом с Элспет — час, в котором наверняка окажется шестьдесят минут, полных возможностей прикоснуться к ее руке, или задеть коленом ее колено, или дюйм за дюймом двигать ботинок по паркету, пока его край не прижмется к краю ее туфли. Он проделал все это. По другую сторону от него Пити и Сьюзен делали то же самое, но с одним существенным отличием. Когда ищущие пальцы Пити случайно-нарочно встречались с пальцами Сьюзен, те случайно возвращали прикосновение. Они держались за руки. Они прижимались голенью к голени. О том, чего Малкольм не видел в буквальном смысле, он догадывался по цвету лица Пити. Счастливчик — красный как свекла.

А вот Малкольм ничего не добился. Элспет игнорировала его с решимостью одновременно пугающей и обидной. Она зачарованно слушала миссионера с кустистой бородой. Это был местный парень из Келсо (городок выше по реке Твид); он променял бледный водянистый свет Шотландии на палящее солнце Индии и, несмотря на молодые годы, десять лет подряд сражался с самыми ужасающими трудностями.

Позабыв о немом и томительном присутствии Малкольма, Элспет слушала рассказы о бедных невежественных людях, поклоняющихся идолам и вверяющих себя уловкам туземных жрецов, — и влюбилась. Для нее он сразу же стал Эндрю, еще когда она сидела там, в зале, игнорируя недоумевающий ботинок Малкольма и слушая лекцию, еще раньше, чем она успела сказать ему хоть слово.

Эндрю.

Когда он закончил говорить и попросил всех присоединиться к нему для краткого псалма, Элспет пела так громко и с таким энтузиазмом, что люди из предыдущего ряда оборачивались. После этого Малкольм угрюмо бродил по задним рядам зала, пока она стояла возле кафедры, переминаясь с ноги на ногу, задавала лектору сотню вопросов и, наконец, спросила, не откажется ли он выпить чаю в доме ее отца. К тому времени как следующей весной Пити и Сьюзен обвенчались, Эндрю и Элспет Макфарлэйн уже плыли на корабле в Индию.

В первое время радости перевешивали разочарования. Яростная чистота веры Эндрю делала мир определенным и безопасным. Элспет чувствовала вокруг себя броню его жестких правил, его суждений о том, что такая-то вещь — греховна, а некая другая вещь — единственно возможный для христианина путь. Она любила его грубую, сожженную солнцем кожу, его свирепые патриархальные черты и даже то, как на его спящем теле выступал пот. Когда ее муж самозабвенно пользовался своими правами, в уединенности брачного ложа ее восемнадцатилетнее тело познало такие откровения, что, не заверь он ее в легальности происходящего, она подумала бы, что это и есть плотский грех.

Вера Элспет в Эндрю была абсолютной. Поэтому она проглотила разочарование, когда услышала, что они не поедут в Ассам. У Эндрю вышла какая-то размолвка с Миссионерским обществом, и это означало, что он больше не служит в той церкви в джунглях. Кроме того, как он мягко объяснил ей, работа там уже закончена. Его же призвание ведет в ином направлении. Глядя наружу, поверх запачканных сажей крыш Кингс-Кросс, на лондонский горизонт в дымке зеленоватого тумана, Эндрю нарисовал ей образ другого города, еще более темного. В битком набитых трущобах Бомбея страдают души тех, кто жаждет слова Божьего. Во время лекционного тура Эндрю удалось собрать достаточно денег, чтобы открыть миссию в самом сердце трущоб, где деградация и разврат достигли апогея. Он попросил ее подумать об этом — о чести принести истинное христианство в город, где секты огнепоклонников оставляют своих мертвых на разорение птицам, а иезуитские священники, почти такие же язычники, как сами индусы, бродят среди бедняков и нуждающихся, распространяя искаженные версии Его слова. Он знал, что путь, на который они становятся, будет тяжелым, но никогда бы не посмел попросить Элспет присоединиться к нему в этом путешествии, если бы не верил втайне в ее силу духа. Она склонила голову и сказала, что последует за ним, куда бы он ни шел.

Первое разочарование постигло ее несколькими неделями позже, когда она шла по палубе парохода компании «Пенинсулар энд Ориентал», щурясь на яркий блеск Красного моря. Вокруг в шезлонгах раскинулись пассажиры первого класса, окруженные вниманием заботливых юных стюардов в накрахмаленных белых униформах. Проходя мимо стада пожилых мэм-сахиб, наблюдающих за тем, как молодежь на палубе играет в кольца, она услышала хрустальный английский голосок, заметивший — оскорбительно громко, не заботясь о том, что она может услышать:

— Вот. Вот эта.

— Эта? Жена этого шотландца, Господнего надоеды? Бедняжечка. По-моему, он совершенно несносен.

— Надо думать. Артур говорит, он просто не закрывает рта.

Это не должно было ее задеть — но задело. Почему-то она думала, что все видя Эндрю таким, каким видит его она. Сама мысль о том, что он может показаться кому-то скучным, никогда не приходила Элспет в голову. Естественно, она ничего не рассказала Эндрю. Лежа в ту ночь без сна, она туго свернула это воспоминание и запрятала поглубже, говоря себе, что это была проверка веры, небольшое испытание, посланное Господом. И все же — она помнила эти слова, и что-то внутри нее приобрело самостоятельность и стало наблюдать со стороны.

Бомбей потряс. Столпотворение носильщиков в гавани Аполлона, сотни попрошаек, цепляющихся за края ее белого платья, печной жар и чужеродные запахи — все это словно ударило ее по лицу грязной черной рукой. Следуя за Эндрю в самую гущу, где улицы сужались в вонючие закоулки, она сначала подумала, что сейчас лишится чувств, — и затем лишилась чувств, свалившись прямо посреди толпы. Пришла в себя она уже в грязном дворике, который на последующие тридцать лет стал ее домом.

Долгое время она существовала в состоянии отстраненного оживления, целиком и полностью вверив себя Эндрю. Она следовала за ним в каждой мысли и каждом действии, механически ведя домашнее хозяйство согласно его инструкциям. Насколько это было возможно, она оградилась от кошмарного места, в котором жила, удерживая его на расстоянии вытянутой руки, как грязный коврик, который несла прачке.

Когда она почувствовала, что беременна, Эндрю смягчился и позволил ей взять служанку. Пожилая женщина помогала ей с готовкой и мела пол в импровизированной церкви, у дверей которой Эндрю стоял каждое воскресенье, готовый поприветствовать паству, каковой еще предстояло материализоваться. По ночам Элспет утешала себя воспоминаниями о серых холмах и белых лицах. Мысли о Малкольме Джонстоне и высоких стеклянных банках с миниатюрным ароматизированным мылом нередко возникали в ее голове, принося с собой болезненные тихие слезы.

Рождение Дункана было непростым. Она чуть не умерла в душной палате и, хотя Эндрю жаждал видеть ее за работой в миссии, провела в женской больнице еще два месяца, восстанавливая силы. Ее койка была на верхнем этаже у окна. Элспет вяло укачивала ребенка и глядела на уличную жизнь, текущую внизу. Возможно, именно благодаря этой ангельской дистанции, этому чувству парения над наблюдаемым миром она впервые смогла полюбить Индию. Она смотрела на людей, занятых своими делами, продающих и покупающих, готовящих еду, просящих милостыню, стирающих, присаживающихся на корточки возле канавы, чтобы почистить зубы, и в конце концов обнаружила в Фолкленд-роуд нечто более сложное, чем сплошной массив неспасенного человечества. День за днем она смотрела все более пристально; видела, как люди переносят упаковки чайных стаканов, лотки с кирпичами, кипы картона, божков из папье-маше и трупы, усыпанные цветами. Элспет начала восхищаться тем, как насыщен этот мир, как он наполнен вещами, в которых она ничего не понимает.

Когда она выздоровела, Эндрю был вне себя от радости. Она отдалась работе в миссии с новым рвением и впервые попыталась подружиться с людьми, среди которых она жила. Теперь она чувствовала, что искренне любит Эндрю за то, что привез ее сюда, и он отвечал ей тем, что брал с собой бродить по трущобам в поисках новообращенных.

— Что я, человек из далекой Шотландии, намереваюсь сделать? Всего лишь поднять вас! Всего лишь взять вас за руки и показать вам пуп.! Всего лишь облагородить ваши сердца, вдыхая в них тот нравственный стержень, который лежит в основе шотландского характера! Я торжественно клянусь в этом! Я буду жить среди вас, как пример праведности. Если вы придете в мою церковь, то, когда вы вернетесь в свой мир, о вас скажут: он — хороший человек, она — хорошая женщина…

Иногда прохожие останавливались и слушали. Гораздо чаще они проходили мимо. Эндрю говорил на английском, и поэтому его послание оставалось непонятным для большинства тех, до кого он пытался достучаться. Элспет часто говорила об этом, но он отказывался учить язык, не говоря уж о том, чтобы проповедовать на нем. Эндрю объяснял это тем, что английский язык обладает природным нравственным характером, что он — сам по себе уже путь к Богу. Она спросила, что он делал среди ассамских племен, и Эндрю ответил, что, разумеется, немного научился их языку, но основное время уделял обучению их английскому. Английский и Христос, Христос и английский. Неразделимы.

Элспет казалось, что это не самый лучший метод. Ее раздражало и еще кое-что. Сначала она думала, что в их паре Эндрю — более открытый, что он действительно живет в той Индии, которую она пыталась оттолкнуть. Но теперь она начинала видеть другую личность — дерзкую и закрытую. Миссионерам всегда было нелегко в Индии, здесь слишком сильны местные религиозные традиции. Это была не Африка, где, как она слышала, люди сотнями падали ниц после единственной проповеди. И все же — Эндрю так мало удавалось сделать. Проведя три года в этой стране, Элспет снова забеременела. В то время в Независимой шотландской миссии среди язычников было всего два новообращенных, оба — из касты неприкасаемых. Они выполняли мелкие поручения в соседних домах в обмен на еду, а по воскресеньям их нередко приходилось вытаскивать из лавки с паном, чтобы заманить на службу.

Эндрю решил, что рожать в Бомбее будет для нее слишком большим риском. Но у них не было денег, чтобы уехать домой вдвоем. Было решено, что Элспет с маленьким Дунканом остановится у Гейвинов, четы бывших миссионеров в Эдинбурге. Кеннет родится там. Помахав Эндрю на прощание с палубы парохода «Би энд Ай», следующего в Ливерпуль, она испытала прилив возбуждения. Домой! Она изо всех сил старалась сохранять перед собой образ мужа, но во время плавания он слишком часто таял, будучи вытеснен видом стаи дельфинов или запутанной интригой романа Марии Корелли[113].

Шотландия была чудесной и чуждой. В пути Элспет волновалась, что слишком сильно полюбит это место, чтобы снова уехать. Однако по прибытии она, к собственному изумлению, поняла, что какая-то часть ее души пустила корни в трущобах Бомбея. Возвращаясь домой, она как будто наносила визит себе-ребенку, испытывая от этого волнение и легкое смущение. Первый же ужин из ростбифа с картошкой заставил ее расплакаться, а когда Сьюзен и Пити приехали, чтобы встретить ее, она настолько крепко их обняла, что Пити спросил, неужели она так спешно желает лишить их жизни. Отец был слишком болен для путешествий. Неделей позже она сидела рядом с ним в старой гостиной и снова плакала, держа его руку, пока он смущенно смотрел в окно и в третий раз спрашивал, не миссис ли она Фергюсон, которая принесла его ужин.

Гейвины знали Эндрю по Ассаму. То, как они говорили о нем, вызывало у Элспет смутное беспокойство. «Как он там, держится? — спрашивала миссис Гейвин. — В подобном месте наверняка много ужасных соблазнов». Элспет отвечала, что никогда не встречала столь непоколебимой стойкости, и мистер Гейвин неразборчиво бурчал что-то в чайную кружку. Несколько раз он говорил о решении Эндрю работать среди падших женщин как о чем-то неоднозначном. Но ведь у него есть Элспет, укоризненно напоминала миссис Гейвин. В ней его сила.

Роды были почти такими же тяжелыми, как и первые, и больничный доктор сказал роженице, что она рискует жизнью, если еще раз захочет пройти через эту муку. Воздержание, сказал он. Вашему мужу может быть нелегко, но он — священнослужитель и любит вас. Я уверен, что он поймет. В больнице ей дали письмо, разъясняющее всю ненадежность ее здоровья. Подталкивая к ней по столу бумажный лист, доктор взглянул поверх очков. Может быть, это поможет его убедить, сказал он.

Вернувшись в Индию с двумя сыновьями, Элспет осознала, что расстановка сил полностью изменилась. До отъезда она тесно вращалась вокруг Эндрю, как спутник, притянутый огромной газообразной планетой. Когда она уловила запах Бомбея с палубы лайнера — эту слабую нотку древесного дыма, плывущую над морем, — она поняла, что все стало иначе. Теперь Индия — часть ее собственной орбиты.

Новое мироощущение Элспет изменило миссию до неузнаваемости. Не обращая внимания на жалобы Эндрю, она наняла мунши[114], чтобы тот научил ее языку, и начала путешествовать по трущобам и борделям, открывая для себя место, в котором живет. Она распространила информацию о том, что любой, кто нуждается в медицинской помощи, должен прийти к ее мужу и что после воскресной службы будут проводиться уроки английского языка. Через несколько месяцев НШМЯ превратилась в настоящий муравейник, и им удалось обратить в веру еще несколько человек из молодежи.

Успех и окрылял, и шокировал ее. Почему все дается ей так легко? Она увидела нового Эндрю — потерянного, бесполезного Эндрю в обшивке из убеждений. Расстояние между ней и мужем увеличивалось благодаря физическому разрыву, о котором возвещало письмо доктора. Иногда Элспет не выдерживала и звала его к себе, но это всегда плохо заканчивалось — какой-то возней, стесненностью, извинениями. Им стало лучше порознь, чем вместе.

На несколько лет все проблемы отодвинулись на задний план благодаря кипению новой жизни в миссии. К Эндрю постоянно собиралась очередь желающих получить незатейливую медицинскую помощь, по большей части сводившуюся к нотациям о пользе личной гигиены. Женщины Фолкленд-роуд начали использовать школу в качестве периодических яслей для своих детей. Постепенно миссия нашла свою нишу в экологии этой улицы. Элспет улыбалась матерям в цветастых нарядах, и те улыбались ей в ответ. Обе стороны старались скрыть взаимную заинтересованность. Элспет обращала внимание и на то, как Эндрю смотрит на них. Натужное неодобрение. Она начала задумываться над тем, в какую игру он играет, какое испытание сам себе назначил.

Казалось, Эндрю притягивает к себе насилие. Однажды он чуть не стал виновником беспорядков, обратившись с пламенной речью к процессии мусульман, проходящих мимо ворот миссии. В другой раз юный английский полисмен просунул голову в дверь гостиной. «Простите за беспокойство, но вашего мужа взяли под арест. Э-э-э… хм… потасовка с католическим пастором». Сопровождая Элспет к котвалу[115], он с трудом скрывал улыбку. И так было всегда. Эндрю против мира. Он прав, все остальные — нет.

Мальчики росли. Настало время отправить их на учебу в Шотландию — сначала Дункана, затем Кеннета. После того как малыши растаяли, превратившись в машущие платками точки на горизонте, Элспет уже ничто не отвлекало от мужа. И тут выяснилось, что она влюблена. Не в другого мужчину, но в другой способ мышления — что было еще хуже. Постепенно визиты к мунши она заменила более глубокими исследованиями. Походы в музей и к историческим развалинам влекли за собой посещение лекций и запойное чтение по ночам. Она завела друзей среди индийцев и ходила к ним обедать, испытывая дикое удовольствие от возможности сидеть на земле и есть руками. Она ходила на пляж, чтобы посмотреть праздник Ганпати, потолкаться в толпе, пока огромные статуи Ганеши погружают в море. Она всматривалась в святилища храмов, пытаясь различить в темноте жирные, выпачканные в гхи силуэты божеств. Однажды во время праздника Холи Эндрю вышел во двор и столкнулся с улыбающейся женой: на ней была мокрая одежда, прилипшая к телу и испачканная краской. «Ты становишься одной из них! — закричал он. — Они затягивают тебя в свою трясину!»

Для нее во всем этом была какая-то магия. Новый мир, который она открыла для себя, был населен секретами. Инстинкты всегда вели ее к фантастическому, как она осознала теперь, — к полной противоположности всему, о чем думал Эндрю, и всему, чем он был. Его конкретность, когда-то столь привлекательная, теперь казалась детской безапелляционностью. Как он смел? Как мог он противопоставить свое пуританство — смешное, как шутовской колпак, и крепкое, как дерево бальсы, — бесконечным загадкам Вселенной?

После распада их маленького созвездия Эндрю, побуждаемый силами противоречия, начал говорить о науке и рациональной религии, а также о превосходстве европейского сознания над азиатским. Когда им хватало денег приехать на каникулы, мальчики обнаруживали, что родители вполне способны на цивилизованное общение. Как только члены семьи снова расставались, чуточку менее чужие друг другу, чем прежде, — жизнь НШМЯ возвращалась в состояние сдерживаемой враждебности. От этого начали страдать дела миссии. Средоточие Элспет вышло за пределы церкви, и она не видела причин поощрять других присоединяться к вере, которую покидала сама. Однажды она ехала на велосипеде по оживленной улице и впервые сформулировала это так прямо, сложила нужные слова в голове, — и в тот же миг испытала чувство яростно-пустяковой вины. Опьяняюще-свежий пот предательства выступил в ее подмышках, между грудей — все, что осталось от жены миссионера, ручейками вытекло наружу сквозь поры.

Со временем Элспет познакомилась с другими страждущими, людьми, которые, как и она, верили в чудо, в мистический синтез всего на свете. Она посещала лекции, где сидела так же увлеченно, как и, столько лет назад, в зале кирки, — с той лишь разницей, что теперь она слушала истории о Великом Белом Братстве Гималайских мастеров, о Владыке мира[116], о Будде, о Маха Чохане[117], Ману, Майтрейе[118]. Уже сами имена ошеломляли. Иларион Грек[119]. Прекрасный Серапис[120] и голубоглазый Кутхуми[121]. Бёме[122] и Соломон. Конфуций и сирийский Иисус. Казалось, что на протяжении всей истории человечества мужчины и женщины боролись за более глубокое понимание мира, за мимолетное владение головокружительными тайнами значений и иерархий, скрытых под поверхностью жизни. В современную эпоху Восток и Запад сходились в научной духовности, которая жаждала истинной мудрости.

Элспет не примкнула к ним, еще нет. Все это было слишком далеко от нее, от всего, что она знала до сих пор. Простые беленые стены — и затейливая резьба. Умеренность во всем — и радостное изобилие. Она пряталась от Эндрю точно так же, как он прятался от нее, и, пока они хранили это статическое равновесие, не в силах окончательно сбежать друг от друга, миссия увядала. Неофиты постепенно возвращались к старым привычкам или были поглощены более динамичными трущобными церквями — баптистами или американским лютеранским пастором, который обосновался на Грант-роуд. Затем началась война, и пришло известие о том, что Кеннет и Дункан отправились добровольцами на фронт.

Какое-то время они с Эндрю молились вместе; спали они давно уже порознь. Элспет проводила вечера в кругах теософов и других страждущих, медитируя на войска, пытаясь построить психический щит над теми, кого любила. Она узнавала о войне ужасные вещи: что немцы — слуги Владык Темного Лица, непримиримые противники истины; что мертвый милитарист Бисмарк закопал магнетические талисманы на своих границах.

Две телеграммы пришли почти одновременно. Кеннет убит под Ипром, Дункан — под Лоосом. Ее поддерживала только мысль о реинкарнации. Кто-то указал ей на «Жизни Алкиона» мистера Ледбитера[123], с его списком воплощений — известные жизни, переплетенные по всему космосу, за сорок тысяч лет до Рождества Христова и до нынешних дней. Сидя в гостиной за столом, на котором лежали две телеграммы, она поняла, что больше ничего не боится, и рассказала Эндрю, во что верит.

Эндрю пришел в ужас. Он заявил, что ее соблазнил Сатана. Они больше не муж и жена. Тем же вечером он привез во двор лотки с кирпичами, закатал рукава рубашки и начал строить стену.

Задача стены была удержать его внутри, при этом удерживая ее снаружи. Никто этого не мог понять. Шлепая кирпич на кирпич, он чувствовал себя последним человеком на Земле. Волна скверны поглотила даже его жену. Даже Элспет.

О, Боже.

Это кара за все его падения. Все прежние стены. Ни одна из них не понадобилась бы, если бы он не падал так низко и так часто. Что видела в нем остальная часть мира, он не знал и не интересовался этим. Значение имело только то, что видел в нем Бог, и он знал, каким должен казаться этому огромному голубому глазу. Прохудившееся ведро. Дырявый кожаный мешок.

Какое-то время он думал о том, чтобы уложить кирпичи по квадрату. Сделать гробницу. Закрыть в ней себя. До этого не дошло. Отчаяние запрещено Господом. Поэтому он построил стену до уровня глаз, перенес остатки своих вещей на чердак над церковью и начал наблюдать, как Элспет постепенно опускается до уровня этих обезьян.

На стороне Элспет приходили и уходили люди. Эндрю тайком наблюдал за ними — из окна верхнего этажа или встав на цыпочки за стеной. Они всегда приходили компаниями, эти теософы. Казалось, что им непременно нужно сбиться в стаю. Несмотря на то что раз за разом появлялись одни и те же лица, они делали это под разными знаменами. Дочери Индии, орден Восходящего Солнца, Подготовительная лига целителей, Лига молельщиков, Братство искусств. Столько надувательства. Столько неразберихи. Мужчины и женщины, индийцы и европейцы, перемешанные без разбора. Он не понимал, как Элспет все это терпит.

В нем никогда не было места для неопределенности. Гордиться тут было нечем. Он считал это признаком собственной слабости и недостаточной веры. Имена Сомнения были ему хорошо известны. Слишком хорошо. Они наверняка были делом рук дьявола. Они звались так: отсутствие меры. Кровосмешение. Были и другие имена Сомнения.

И когда он упал, то рухнул с большой высоты.

Вот картина: свет мерцает в хижине на склоне ассамского холма. Масляно-желтые лучины выскальзывают из неплотно скрепленных бамбуковых светцов. Молодой Эндрю ходит взад-вперед по комнате, и отпечаток его обнаженного тела остывает в грязном поту на простынях походной кровати. Он пьет воду из кувшина, стоящего на столе. Он преклоняет колени для молитвы. Его руки отирают тело, обгрызенные ногти скребут по искусанной москитами груди. Каждое прикосновение обжигает кожу. Тропический климат делает свое недоброе дело, растворяя все европейское в жаре и влаге, превращая божьего человека в сладострастную вещь, истекающее потом обнаженное тело, впереди которого торчит напряженно-покачивающийся член. Эндрю катается по полу, стонет. Ему двадцать четыре года. В другие такие же ночи он сдавался и виновато работал руками, пока все не заканчивалось. Сегодня за дверью слышен какой-то шум, и он понимает, что за ним наблюдают. Он хватает старую рубашку, заворачивается в нее и открывает дверь, оказываясь лицом к лицу с Сарой, девушкой из миссии. Крошечная женщина-ребенок с кошачьим лицом обеими руками зажимает себе рот, чтобы не хихикать. Она сняла с себя платье из набивного ситца — одежду, которую они с Гейвиным так трудолюбиво на них надевали. Она сидит на корточках, талию ее оплетает тростниковая юбка, и тяжелые медные кольца пронизывают растянутые мочки ее ушей. В остальном она нага. Его глаза устремляются к маленьким почкам ее грудей, к вульве, обрамленной камышом. Это уже слишком. Он берет ее за руку и ведет в хижину.

Это случилось раз, два раза, три раза. Не больше. К третьему разу он уже испытывал отвращение к самому себе. Все кончилось. Он мог в этом поклясться. Но спустя несколько месяцев маленькая Сара ходила по территории миссии утиной походкой, поглаживая поблекший ситец в розочках, обтягивающий живот. Он избегал ее. Гейвины знали, что она не замужем, но списывали все это на какой-то мелкий грешок, еще одно событие в жизни племени, которое выходило за пределы европейского понимания. Может быть, у нее все-таки есть муж, предположил однажды мистер Гейвин. Кто-то, кто не входит в число обращенных. Он не замечал, как другие девушки из миссии смотрят на молодого Макфарлэйна. Он не подозревал о том, что слышал его ассистент, когда лежал по ночам без сна, шепча молитвы во влажную темноту. В его дверь кто-то скребся, как скребутся маленькие животные. Сара — и не только Сара. Все, желающие благосклонности. Все, желающие стать женщиной молодого белого священника.

У Сары родилась девочка. Однажды Сара протянула ее Эндрю, когда тот проходил мимо. Девочка была светлокожей. Он подумал, что Гейвины не могут не заметить. Они ничего не сказали.

Эндрю много раз видел деревни вблизи больших чайных плантаций, где целые семьи из детей-полукровок выстраивались в ряд, чтобы посмотреть, как мимо едут миссионеры. Мальчики и девочки всех возрастов стояли, взявшись за руки, перед хижинами, и у каждого был приметный крючковатый нос или оттопыренные уши управляющего плантацией, или инженера, или начальника районной медицинской службы. Шокирующий разговор с каким-то мужчиной в заплесневелой курительной комнате сельского клуба. Помогает скоротать долгие вечера, не так ли? Черт возьми, а что еще остается делать.

Но не для него. Он должен был быть выше этого.

Он решил удвоить усилия. Погрузился в работу, затеял строительство приличной больницы в миссии. Четыре прочные кирпичные стены со всеми удобствами, хватит места, чтобы обслужить весь район. Он побеждал. Его мысли нашли себе русло. Затем мистер Гейвин пришел навестить его однажды ночью и обнаружил под дверью трех девушек — свернулись, как щенки, на веранде, пока Макфарлэйн внутри невинно писал запросы на субсидии властям Дарджилинга. Почему они оказались здесь? Что за дегенеративный гарем он тут устроил? В конце концов выражение лица Эндрю убедило Гейвина, что все не так плохо, как он подумал, но ущерб репутации уже был нанесен.

Неизбежный разговор состоялся, когда они ехали за припасами и дождевая вода стекала с широких полей их шляп, а густой зеленый запах джунглей глубоко проникал в ноздри. В этой стране нелегко жить одному. Может быть, это не то место, которое Господь уготовал тебе. Возвращайся, Эндрю. Найди себе жену. Разумеется, мы тебя всецело поддержим, но я вынужден сказать, что Миссионерское общество вряд ли найдет для тебя другое место здесь же, в горах.

Тогда он решил доказать, что он достоин Господнего дара. Вырисовался план. Он будет ходить рядом с блудницами, построит себе дом в самом развращенном месте, которое только знает. Так, противясь соблазну, он докажет свою силу и искупит свою вину в глазах Господа. Такой же порыв заставляет других мужчин поднимать тяжелые грузы или добровольно выполнять опасные задания в войну. Он ни с кем не советовался, так что некому было поинтересоваться, что же это на самом деле — сила духа или всего лишь желание поковыряться, как в болячках, в собственных слабостях. Но Эндрю не сдавался.

Затем появилась Элспет и засыпала его вопросами в зале кирки, продуваемом сквозняками. Пришли пожертвования для бомбейской миссии. Казалось, эти два события были частью единого целого: наступил конец его бесполезности.

В действительности он ощущал себя потерянным. Не знал, что делать. Такое случалось с ним в Ассаме. Он нуждался во враждебной силе — чтобы противоборствовать ей; ему нужен был тяжелый труд — чтобы больше узнать о себе. Он пытался понять: неужели ему недостает какого-то жизненно важного качества, которым обладали другие мужчины, — некоего органа белизны и власти?

Может быть, он принадлежал к той разновидности испорченных белых мужчин, которые разбавили свою драгоценную кровь?

Все сплелось в один узел. Долг. Неспособность миссии найти точку опоры. Сперма. Хихикающие туземки. Он хотел познать точную форму своего греха и нашел его в научных книгах. Эндрю Макфарлэйн — лейкодермик, цимотрихоидный по типу полос и мезоцефалический по типу черепа — совокупился с Сарой — ксантодермиком, экзотически лейотрихоидной, но прискорбно брахицефалической. Их дочь — крах. Клякса.

В сравнении с родителем высшей расы дети — ухудшенный продукт. Кровосмешение, в случае если оно поголовно и продолжается на протяжении поколений, неизбежно влечет за собой снижение уровня силы в потомках. В чистом остатке будет убыль при сравнении с результатом союза внутри высшей расы

Что он породил в этом мире? Он не мог вспомнить, как выглядели его сыновья, рожденные целыми и невредимыми, не пострадавшие от предыдущей ошибки их отца. Они были его гордостью. Отказ от тела жены стал пыткой. Несмотря на то что у него было письмо от доктора, что-то в поведении Элспет говорило ему, что она и без того отстранилась бы от него. Фолкленд-роуд стала домом для многих ловушек.

Таковы признаки расовой неполноценности: простота и раннее сращение краниальных швов. Широкая назальная апертура с синостозом назальных костей. Выдающиеся челюсти. Усеченный подбородок. Раннее появление, размер и прочность «зубов мудрости»

Таковы части женского тела. Высокие лбы. Глаза, подведенные углем. Груди, затянутые в тесные цветные блузы. Голые животы. Красные причмокивающие рты, открытые, ждущие.

Плоский и покатый лоб также является «низшей» чертой, однако выпуклый лоб, какой мы видим у негроидов, не обязательно подразумевает высокие интеллектуальные способности

А ведь вначале его молодая жена благоденствовала. Энергия ее была поистине безграничной. Она была трепетным, страстным созданием — и отвергала его. Хотя принадлежала ему по праву. Это было невозможно. Невозможно. Его ревность стала подобна живому существу.

В ходе завоевания мира европейцы скрестились со всеми известными расами человечества. Результатом этого кровосмешения стала невообразимая масса метисов, идеально сопоставимых с нашими бродячими собаками и уличными котами

Ебля. Сложи это слово красными губками. Нижняя губа отлетает от зубов, йотированный звук вырабатывается сдавленным выдохом из гортани. Ебать. Ебля.

Исследуя угол и направленность негроидной вагины и соответствующий угол и структуру мужских половых органов, мы явственно видим

Ебаться. Шлюха, мимо которой он проходил однажды утром, задрала розовую юбку, чтобы показать свою вагину.

периодическая возбудимость сексуальных центров

Миссионер, идущий среди блудниц. Долина ртов. Не убояться зла.

большие губы значительно уплощаются и утончаются, приближаясь к типу, наблюдаемому у самок антропоидных обезьян

Ебля.

Миссионер трудится над разверстой девицей. Ногти глубоко врезаются в коричневую кожу. Английские слова. Курлы-мурлы бла-бла-бла. Вопль. Он складывает пальцы в кулак. Все эти годы. Ударяй сильнее. Сильнее. Где-то прячется его запретная белая жена. О, Господи Всемогущий!!!

Появились мужчины и стащили его с нее. Смуглые мужчины, пахнущие потом и чесноком. Они били его в живот, искромсали лицо, вытащили его наружу и бросили на кучу мусора. Полуобнаженный, наступая босыми ногами на дерьмо и гниющие апельсиновые корки, он шатался по округе в поисках брюк. Миссионер. На глазах у уличных ребятишек.

Он сказал Элспет, что ввязался в драку с индусами-бандитами. Видно было, что она ему не поверила. Примерно в эти дни он начал всерьез воспринимать идеи полигенизма[124].

Тем временем Элспет уплывала от него все дальше. Она перестала спрашивать его разрешения на то и это, разговаривала с людьми-обезьянами на языке, которого он не понимал. Она не притрагивалась к нему, но качала обезьяньих детей на коленях. Выглядело это так, будто чья-то жена развратничает с собакой или конем. Позднее он осознал, что начало войны спасло его от какого-нибудь кошмарного поступка. В его голове томились идеи всех сортов, старозаветные образы крови и мести. На какое-то время они стали единственным предметом его уличных проповедей. Люди собирались посмотреть, как он беснуется, проклиная злодеяния кайзера, таращили глаза на брызги слюны и стиснутые кулаки, которыми Эндрю потрясал, взгромоздившись на ящик из-под чая. Он готов был даже смотреть сквозь пальцы на оккультную деятельность жены, особенно с тех пор, как они — впервые за долгие годы — преклонили вместе колени для молитвы.

Несмотря на готовность к войне, он допускал, что от него потребуется жертва. В конце концов, искупительное жертвоприношение — то, о чем он страстно молил. Возможно, виноват был недостаток воображения. Но, даже когда Кеннет и Дункан оказались во Франции, ему не приходило в голову, что Господь потребует отдать ему именно их. Авраам положил Исаака на алтарь, но Господь остановил его руку. Эндрю так и не выпала честь подобного испытания, и ничто не остановило немецких пулеметчиков. Телеграммы причинили ему слишком большую боль, чтобы он мог испытывать злость. Когда Элспет сказала ему, что больше не верит в его Бога, и изложила свою сказку о перевоплощении и серебристых духах, какая-то часть его существа хотела протянуть руки, прижать ее к себе. Если бы только мальчики могли вернуться. Если бы хоть что-нибудь могло перекинуть мост через пропасть, развернувшуюся между ним и миром.

Вместо этого он построил стену. Стена придала Макфарлэйнам некое подобие равновесия, позволяя Элспет пробовать воссоединиться с сыновьями на астральном плане, а Эндрю — размышлять о Боге, чувстве вины и причинах.

Когда появился этот мальчик, Эндрю существовал на грани безумия, заблудившись в дебрях статистики и классификаций. Он услышал шум во дворе и спустился из лаборатории, чтобы выглянуть из-за стены, — в этот момент Элспет показывала грязному мальчишке, одетому в хаки, свою половину миссии. Позднее он заметил, что она привлекла его к работе по дому. Он моментально что-то заподозрил и, когда обнаружил, что, несмотря на светлую кожу и благородный вид, этот ребенок — полукровка, почувствовал, что все его худшие подозрения подтвердились. Элспет опускалась все ниже. Ее ограбят и обманут. Он написал письмо с подробными протестами и просунул конверт под ее дверь. Она не подала виду, что прочитала и вообще получила послание. Мальчик остался в доме.

Эндрю шпионил за ним через стену, глядя, как тот выполняет домашнюю работу. Казалось, это призрак пришел запугивать его. Эндрю пришлось жить слишком близко к тому, чего он больше всего боялся: белый, но не вполне белый мальчик, преломление и его мертвых сыновей, и его чудовищной дочери. Однажды этот парень сидел во дворе и чинил сломанный стул. Элспет тоже вышла и встала за его спиной, с улыбкой глядя на то, как он работает. Почти неосознанно она протянула руку и взъерошила его волосы. Мальчик поднял глаза и улыбнулся ей. У Эндрю что-то сжалось в груди. Тем же вечером он позвал мальчика и отрывисто приказал подмести его сторону двора.

Вскоре он начал учить Роберта чтению и письму на правильном английском, а также азам культуры. Он делал это в духе эксперимента. Какой эффект возымеет ублюдочное наследие ребенка (о котором тот, по понятным причинам, отказывался говорить) на интеллектуальные и моральные способности? Во время уроков он изучал ученика. Мальчик на удивление быстро соображал и учился охотно, почти отчаянно. Неожиданно Эндрю обнаружил, что раздает не только наставления, но и похвалы. И разумеется, мальчик выполнял роль вестника, небесного посредника между его миром и миром его жены.

Чистый ангел.

________________

За сезоном дождей приходят холода. Вслед за холодом приходит жара. За тот год, что миновал после визита к миссис Перейре, тело Бобби окрепло, а черты лица стали тоньше, утратив округлость. Женщины Фолкленд-роуд все еще окликают его, когда он проходит мимо, но тон их голосов изменился. В их грязных шутках появилось что-то голодное, некое желание, некая оценка. Он вырос из старой одежды и купил себе новую. Ему нравится одеваться. Он получает удовольствие от прикосновения чистой рубашки, от блеска запонки в воротнике. Выбор галстука из всех, что висят на внутренней стороне дверцы его шкафа, стал почти ритуалом. Крапинки или полоски? Кем сегодня быть?

Несмотря на то что он по-прежнему живет в миссии, все знают, что Бобби лишь номинально занимает место слуги Макфарлэйнов. Эти двое более чем наверняка влюблены в него, если верить сплетням. Ну что ж, они не одиноки. Я бы тоже не прочь. И я. Ох, чему бы я его при случае научила!

Бобби постоянно занят. Его деловые интересы в Бомбее существенно расширились. Он небогат. А кто бы разбогател на его месте? Но он обладает кое-чем другим, большим, чем богатство: у него есть связи. Он все еще выполняет поручения для знакомых домов, но за паном и бутылками теперь отправляют более молодых ребят. Бобби работает за комиссионные, посредничая при сделках и предоставляя особо редкие услуги господам с хорошими манерами и открытым бумажником. К чему бы ни влекли вас ваши вкусы — к пышным изгибам багдадских евреек мадам Нур, банальным гейшам «Японского домика» или к тем особым, болезненным мероприятиям, для адекватного проведения которых оборудована только «Голубая бабочка», — Бобби подскажет вам путь. Ходят слухи, что он и сам не гнушается подработать свободным художником. Бог знает, какие предложения ему делают. Тем не менее он дает понять, что ничем таким не интересуется, и люди верят ему. Более или менее.

Никому ничего не удается вызнать о прошлом Бобби. Но и удивляться тут нечему. Вам же не придет в голову расспрашивать Шьям Сена, почему тот не может вернуться в Калькутту, или допытываться у Китайца Тони, при каких обстоятельствах он искалечил себе пальцы. Некоторые вещи остаются личными. Но у Бобби есть одно свойство, отличающее его от других. Когда он говорит с вами, кажется, будто он попадает в ритм вашего голоса. Он стоит так, как стоите вы, отпуская шуточки, удивительным образом отвечающие вашему чувству юмора. При всей его развязности, яркости и красоте какая-то часть Бобби жаждет невидимости.

Способность Бобби к мимикрии помогает ему в работе. Он может довести рядовых британской армии до колик, подражая провинциальным говорам. И тут же переходит на нормальный деловой язык: «Ну а теперь, господа, если вы соблаговолите следовать за мной, я покажу вам отличное местечко…» Бобби работает с резко очерченными стереотипами. Иногда он околачивается у входа в дорогие заведения, приплачивая за это швейцару. Он затевает короткие односторонние беседы. «Как вы себя сегодня чувствуете, сэр?», «Добрый вечер, могу ли я вам быть чем-нибудь полезен?» И, как правило, дело для него находится. Особенно — поздно вечером возле «Гринз» или «Уотсонз» или в день скачек у клуба «Байкала».

Бобби — призрак порогов, рек и озер электрического света. Он обитает на грани восприятия, материализуясь — в воротничке и галстуке — как нечто полуреальное, достаточно эфемерное для того, чтобы вы могли доверить ему свои секреты и быть уверенным, что под прямыми солнечными лучами он растает. Он никогда не заходит в те места, за которыми наблюдает. Он ловит только людей, выпадающих оттуда. Тем не менее он знаком с официантом Королевского Бомбейского яхт-клуба и однажды целый вечер провел там, любуясь балом. Пылающие факелы установлены на лужайке, гирлянды лампочек освещают дощатый танцпол, по которому кружатся члены клуба со своими женами и подружками — вихрь белых спин и рук, за которым пристально следят двадцать пар индийских глаз.

Иногда в дневное время Бобби готовится играть роль студента. Под присмотром преподобного Макфарлэйна он повторяет наизусть ключевые даты. Битва при Гастингсе[125]. Великая хартия[126]. Славная революция[127] и Война за ухо Дженкинса[128]. Он блестяще вызубрил латинскую грамматику. В благодарность за учебу он приводит к преподобному объекты для фотографии. Процедура всегда одна и та же. Скажи им, что я не буду ничего платить, говорит преподобный, но потом платит — хотя только в том случае, если объект принадлежит к еще не охваченной касте или классу и если он согласится позировать обнаженным.

Бобби гадает: о чем думает Макфарлэйн? Во что он предпочитает верить, говоря об уличных друзьях своего ученика? Или о его одежде, его манерах, его страсти к учебе и урокам? Когда Макфарлэйн смотрит на него, в этом взгляде нет любви. В нем видится вызов. Оценка.

В действительности Макфарлэйн чрезвычайно изумлен тем, как именно Бобби изучает его научные книги. Однажды он украдкой заглядывает в его блокнот и видит, рядом со списком существительных второго склонения и битвами Английской гражданской войны, вот какую последовательность: эскимосы, палеаркты или угры, синантропы, северные америнды, турки, южные монголоиды, полинезийцы, нео-америнды, теуэльче, северо-западные америнды… и так далее. Все расовые подгруппы, перечисленные Хэлдоном[129]. Есть там и кое-что другое. Схемы. Таблицы распределения и частотности. Похоже, что он увлечен классификацией почти так же сильно, как и сам Макфарлэйн.

В комнате для уроков не произносится ни одного постороннего слова. Эти двое общаются свежими данными, потоками фактов, типологиями. Макфарлэйн должен бы быть польщенным, но он испытывает другие чувства. В сосредоточенности его ученика есть нечто слишком алчное. Нечто агрессивное. В нем живет инстинкт, побуждающий прятать себя. Как будто из его костей тайком утекает костный мозг.

Перемалывая информацию в чердачной комнатке Макфарлэйна, оба мучаются дурными предчувствиями. Может быть, думает Бобби, мы играем во что-то вроде гляделок? Кто первым моргнет? Он не понимает собственного усердия, не знает, в чем источник ненормальной увлеченности уроками с Макфарлэйном. Он чувствует, что ответ совсем рядом, когда наблюдает за преподобным, проводящим фотографическое исследование. Вот когтистые лапы перемещают модель, жестко зажимая тело перед своей решеткой. Вот они снимают замеры. Ширину таза. Угол грудной клетки. Измерения калибруются, затем записываются в гроссбухе. Когда Макфарлэйн вглядывается в объектив, сгорбленное тело старика — не более чем массивное седеющее транспортное средство для глаза. Сквозь апертуру, подобно тугой проволоке, протягивается единая линия силы. Когда Макфарлэйн выныривает на поверхность, лицо его всегда напряжено. Какая-то девица однажды начала его дразнить. Трогать себя руками, принимать разные позы. Макфарлэйн отступил от камеры и уставился на нее. Казалось, он был поражен ужасом, лишен способности думать. В конце концов, испугавшись не на шутку, Бобби вытолкал ее из комнаты, опасаясь, как бы с Макфарлэйном не случился удар.

По вторникам и четвергам — очередь миссис Макфарлэйн. Она знакомит Бобби с научной духовностью. Теософское общество встречается в большом зале, обвешанном плакатами, провозглашающими мудрость гималайских мастеров и благородство алхимических исканий. Бобби обнаруживает, что хорошенькие мальчики играют значительную роль в жизни Общества. Сам Великий Мировой Учитель, в настоящий момент совершающий лекционный тур по Европе, — несомненно, очень красивый молодой человек.

Общество процветает. На собраниях всегда аншлаг, и офицеры читают с кафедры донесения из Австралии, Нидерландов, Калифорнии, Бразилии. Устремите мысли к Западу, торопит выступающий от Адьяра. Из вод Тихого океана поднимется раса будущего, та, что придет на смену индо-арийским вожакам наших дней.

Политика и духовность причудливым образом смешались с тех пор, как в мире материи Конгресс пообещал сварадж[130] не позднее чем через год, и каждые несколько недель Бомбей парализует очередная забастовка. Фабричные рабочие, докеры и моряки выходят на улицы. Всеобщий хартал[131] закрывает город на ближайшие дни. Лидеры профсоюзов встают на теософские платформы.

Бобби обнаруживает, что для людей, столь сосредоточенных на разуме и духе, теософы уделяют необычно много времени телу. На послеобеденной вечеринке, пока остальные, стоя в своих одеяниях, попивают чай, устрашающе огромная миссис Крофт несколькими маневрами загоняет его в кладовую. Там она объявляет себя медиумом, осведомленным о его сакральной миссии. Однако не стоит волноваться — она сохранит его секрет. Затем она рывком распахивает блузу, выставляя на обозрение свою грудь. Умасти меня, Чандра, выдыхает она. Прижми губы к этим розовым венцам. Бобби, голова которого забита образами залов заседания и судей в белых одеждах, говорит ей, что дал клятву. Какую клятву? — спрашивает она. Кажется, сюда кто-то идет, лжет он. Вы бы лучше застегнулись. В другой раз молодой мистер Авастхи сталкивается с Бобби в ватерклозете и интересуется, не мог бы он, только единожды, попросить о выполнении определенной услуги. Бобби позволяет ему встать на колени, а затем сообщает, что, если тот не передаст ему определенное количество рупий, он посвятит остальных членов общества в подробности их разговора. Мистер Авастхи платит и спасается бегством. Впоследствии Бобби чувствует уколы совести. Мистер Авастхи застенчив и работает клерком в транспортной конторе. Увы, бизнес, прежде всего, — это бизнес.

Миссис Макфарлэйн довольна пытливым умом Чандры и его трогательной готовностью уделять внимание более высоким материям. Пожалуй, она разочаровалась бы, узнав, что основная причина, по которой он посещает теософские собрания, — шпионаж для миссис Перейры. Среди клиентов миссис П. много теософов, и ей нужна информация об их частной жизни, вкусах, антипатиях, надеждах и мечтах — чрезвычайно полезная для установления удовлетворительных контактов с миром духов. Она содержит сеть водителей, швейцаров, туземных нянь-айя, носильщиков и слуг, приводящих в движение опахала. Все они снабжают ее крохами пикантной информации. Бобби стал верным членом команды уже через неделю после первого сеанса.

Бобби согласился работать при одном условии: миссис П. должна объяснить ему, как она все это делает. В конце концов, после долгих споров, сопя и ворча, она села за стол для сеансов и продемонстрировала некоторые технические аспекты работы медиума, неизвестные широкой публике. Обнаружив неожиданную для такой крупной женщины прыть, она показала ему, как наклонять стол легким движением шеи, как высвобождать руку из-под контроля сидящего рядом человека, как с помощью различных частей тела изображать спиритическое постукивание; также она вкратце описала преимущества электрической проводки для левитации стола. С определенной гордостью миссис П. подняла коврик и обнажила систему звонков и электрических ключей, созданную для более сложных случаев. Все более воодушевляясь, она обрисовала даже (к счастью, без демонстрации) некоторые методы хранения и производства эманаций — приемы, объясняющие, почему медиумы женского пола обладают существенным преимуществом на этом быстро растущем участке рынка. Миссис П. отметила, что отказалась от привычки производить эманации после того неприятного случая, когда некий скептик вынудил ее выпить перед сеансом чашку кофе, и муслин в результате покоричневел. Бобби уходит основательно просвещенным, но слегка огорченным на миссис Макфарлэйн.

Благодаря чрезвычайно гибкому моральному облику, накладываемому на него работой, Бобби нередко чувствует себя потерянным. Макфарлэйны дали ему дом, но он не может быть совершенно честным с ними. Больше им никто не интересуется. Он не принадлежит ни к одной группе, ни к одной шайке. Он не чувствует связи с чем бы то ни было вообще. Бомбей велик, и потоки насилия, пульсирующие в нем, достаточно сильны для того, чтобы напугать отлично натренированных британских чиновников, опирающихся на мундиры, кодексы чести и портреты короля. Стоит ли удивляться тому, что временами Бобби шарахается от каждой тени, что ему снятся одни и те же сны о паутинах и о том, как кто-то преследует его в лесу. Оказавшись в этом состоянии, он наносит визит Ша Чи, которая старше его на год и работает в «Красном доме». Если у нее нет клиентов, она сворачивается имеете с ним на постели в уютный клубок и смотрит, как он засыпает. Иногда, в тихие вечера, Бобби появляется также у мадам Нур, чтобы заглянуть к девушке, известной как Гал. Раньше мадам Нур вычитала это из его комиссионных, но потом перестала. В жизни хоть что-то должно доставаться даром, говорит она, философски посасывая кальян.


Однажды утром Бобби выходит из миссии, собираясь забрать у портного свой новый костюм. Он полон предвкушения, но тревожится, заметив, что кто-то измазал красным церковную дверь. Серп и молот. Преподобному Макфарлэйну это не понравится. Он уже и так подозревает жену в сочувствии большевикам и убежден, что новые профсоюзы, растущие как грибы по всему городу, вдохновлены Сатаной. Бобби пожимает плечами. Это не его проблема. Сегодня хороший день, слишком хороший, чтобы его испортил приступ дурного настроения у старика. Позднее он заглянет в «Красный дом», чтобы показаться Ша Чи в новой одежде. Может быть, он даже пригласит ее на променад. Он представляет ее в образе настоящей англичанки — в длинном вышитом платье с большой соломенной шляпой на голове. И зонтик. Развеселившись от этой картины, он скачет вверх по ступеням в лавку Шахида Хана, проходит мимо учеников, сгорбившихся над швейными машинами, и зовет портного, который пьет чай в дальней комнате.

Костюм восхитителен. Шахид Хан отделал кремовый лен желтым шелком, и все это за половину начальной цены — которой якобы хватит только на то, чтобы один день кормить семью в наше дрянное время. Пиджак зауженный и двубортный, карманы с клапанами по последней моде скошены вниз. Брюки заканчиваются щедрыми отворотами, идеально заламывающимися над кожаными ботинками Бобби. Благодарный Бобби платит сполна, и Шахид Хан говорит: «Ты отнимаешь хлеб у моих детей», но выглядит при этом довольным, как всегда доволен портной, если его костюм носит тот, на ком он выгодно смотрится.

Бобби решает прогуляться по Хорнби-роуд, чтобы поглазеть на стеклянные витрины европейских магазинов. Он скользит по улице, чувствуя (не без оснований), что выглядит в тысячу раз лучше, чем потеющие англичане и неряшливые индийцы, мимо которых он проталкивается в оживленном проходе. Он смотрит на витрину с портативными пишущими машинками («Легкие и надежные, можно использовать в путешествиях и на открытом воздухе»). В этот момент дверь магазина открывается, и из нее выходит пожилой белый человек в мундире офицера инфантерии, с коробкой в руках.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе утро, — отвечает Бобби, удивленный тем, что к нему обратились.

— Адский денек, — говорит офицер. — Вы уверены, что стоит гулять без шляпы? Солнце-то чертовски злое. Надо бы поаккуратнее.

Бобби открывает рот, чтобы ответить, но собеседник уже уходит прочь, немелодично насвистывая. Бобби озадачен. Этот странный тон соучастника. Один мужчина другому. Никакой дистанции. Никакой сдержанности. Шляпа? Затем он понимает. Этот человек подумал, что он — англичанин. Два англичанина, говорящие о погоде. Часом позже Бобби заходит в лавку Лэйдлоз и покупает огромную «керзоновскую»[132] шляпу, которая сидит у него на голове, как небольшой монумент в духе классицизма. Вместо того чтобы навестить Ша Чи, он проводит день, гуляя по окрестностям и слегка касаясь шляпы при виде англичан. Иногда они притрагиваются к шляпам в ответ.

________________

После инцидента со шляпой Бобби начинает играть в новую игру. Он околачивается в тех местах, где можно встретить англичан, и пытается вовлечь их в беседу. Не ради денег. Ради забавы. Лучшее место — гавань Аполлона. Когда огромные почтовые пароходы входят в порт, док оживает, наполняясь людьми, и среди них всегда много вновь прибывших, которые нуждаются в помощи. Ввинчиваясь между кипами тюков с почтой и размелованным багажом, он выслеживает кандидатов, избегая тех, кого встречают друзья, и выбирая тех, кто выглядит нелепо и сконфуженно, кто будет благодарен, если услужливый молодой человек разгонит назойливых «жучков» и посоветует хороший отель.

Главное — рассказать им историю. Для этого сгодится любая история, лишь бы она была английской. Или, точнее, об английском — происхождении. Здравствуйте, меня зовут Уокер, Питер Уокер. Джон Джонсон. Клайв Смит. Дэвид Бест, но вы можете звать меня Бести. Меня все так зовут. Я работаю на нефтяную компанию. Завод по производству резины. Школьный совет. Универсальный магазин. Я приехал навестить кузину. Старого школьного друга. А вы?

Вся штука в том, что они ему верят. Они слышат его произношение, видят лицо и костюм и связывают все это воедино, в одну личность. Чуть погодя некоторые чуют неладное, но не могут ткнуть пальцем ни во что конкретное. А вы, случайно, не в колониях выросли, мистер Бест? Это чувство редко сгущается до чего-то определенного, а если и сгустится, Бобби к тому времени уже и след простыл. Разумеется, если он не сделает ошибки.

Был такой случай — старуха и ее племянница. Он в доках и смотрит, как из грузового отсека поднимают автомобиль — портовым краном. Извлеченная из упаковочного ящика машина стоит на деревянной плите и дорого поблескивает. Цепи, продетые под ней, резко дергаются, когда орущие друг на друга стивидоры крутят лебедку. Машина покидает палубу и пугающе раскачивается над головами зрителей — большая черная тень, колеблющаяся вдоль мола. Бобби видит, как две англичанки, ахнув, торопливо отбегают в сторону.

— Ой, чемодан!

Бобби стремительно подхватывает небольшой саквояж и возвращает его (прикоснувшись к шляпе) пожилой даме. В награду он получает любезную улыбку.

— О, вы так добры.

— Вовсе нет. Только что прибыли?

— Да. На «Вайсрой». И вы? Мы не видели вас на борту.

— О, нет. Я ждал сестру. Думал, она прибудет на этом корабле, но похоже, что перепутал дату. Я такой тупица во всем, что касается дат.

— Прекрасно вас понимаю, бедняжка. Я уверена, ваша сестра найдется.

Вскоре он уже созывает носильщиков и организует доставку багажа в отель «Тадж-Махал». Англичанки безоговорочно верят ему. Найджел Уоткинс, младший землемер. Пожилая дама суетится, теряет вещи, находит их снова, беспокоится, что кто-нибудь «удерет» с мелкими предметами, и все время обильно благодарит своего белого рыцаря. Молодая леди, которая недурна собой, расточает соблазнительные улыбки из-под своей шляпы. Все идет хорошо. Возможно, даже слишком хорошо. Не успев опомниться, Бобби оказывается в отеле, следуя за новыми друзьями по одному из маленьких двориков. Вы должны остаться и выпить с нами чаю. Нет, не вздумайте отказываться. Я уверена, Вирджиния задаст вам сотню вопросов о Бомбее. Пока они устраиваются в комнатах, он ждет возле стола под большим холщовым зонтом, глядя вверх, на ряды галерей кованого железа, которые со всех сторон нависают над садиком. Это место похоже на тюремный двор. Носильщики спят на циновках под дверью своих господ или сплетничают в компании, сидя на корточках. Он начинает беспокоиться: вдруг его узнает кто-нибудь из мужчин, праздно облокотившихся на перила. Не лишено вероятности. Красавчика Бобби знает множество людей. Он чувствует себя выставленным напоказ и нервничает из-за этого. Похоже, он зря сюда пришел. Как раз когда он принимает решение уйти, англичанки возвращаются и садятся рядом с ним. Вирджиния начинает говорить о тиграх, укротителях змей и других вещах, которые, как она слышала, могут встретиться ей в Индии. Он рассеянно отвечает. Да, скорпионы действительно могут быть опасны, но если вы не будете забывать по утрам вытряхивать их из туфель, вас вряд ли ужалят. Официант приносит чай. И подмигивает ему, это точно. Официант уходит, и его изысканный легкий тюрбан подпрыгивает вверх-вниз, когда он исчезает в боковом проходе. Возможно, он идет к управляющему, чтобы сообщить о том, что в садике сидит аферист.

— Так откуда, вы сказали, ваша семья?

Это тетушка; чайная чашка замерла между блюдцем и подбородком. Он не позаботился об этой части истории и отвечает не думая:

— Лондон.

— Правда? Какая его часть?

— Э-э-э… Восточный район.

— Ист-Энд? Вы меня удивляете. А откуда именно?

— Откуда?

— Да, откуда?

Бобби слышал об Ист-Энде. Он противоположен Вест-Энду. Но названия местечек в Ист-Энде — это уже выше его сил.

— Брайтон, — неловко говорит он. Очевидно, что это неверный ответ. Дамы вопросительно смотрят на него.

— Мне показалось, вы сказали «Лондон», — говорит племянница, с тем кокетливым наслаждением, с каким положено уличать во лжи молодых людей. Милых английских девочек учат этому в закрытых школах.

— Я сказал?

— Вы.

— Ну… мои предки приехали оттуда. Я вырос в Индии, жил здесь большую часть времени.

— Но вы же сказали, что приехали, только чтобы поступить на службу в Земельную инспекцию?

Бобби вполне мог это сказать. Он не помнит.

— Ох, вы меня неправильно поняли. Я здесь уже давно. Послушайте, было невероятно мило познакомиться с вами, но я… я забыл, что у меня назначена встреча в три часа. Мне нужно идти.

Он знает, что ведет себя странно, но не может справиться с собой. Его беспокойство передается тетушке. В ее голове явно трезвонят тревожные колокола. Внимательно оглядывая сад, она как будто ищет кого-нибудь из официальных лиц. Бобби встает. Ее лицо омрачается неожиданным и острым подозрением.

— Вирджиния! Где я оставила свою сумочку? Я уверена, что брала голубую сумку с собой.

— Вы, кажется, унесли ее наверх, тетя Дороти.

Тетя Дороти пристально смотрит на Бобби. Он смотрит на нее в ответ. Она замечает напряженность в его лице. Отчего бы?

— Мистер Уоткинс, а вы не видели мою сумочку?

— Совершенно точно нет. А сейчас, если вы позволите…

— Официант! Официант!

Тетя Дороти убеждена, что раскусила заговор. Она буквально поедает Бобби глазами. Двое или трое служащих отеля уже направляются к их столу. Хоть он и не сделал ничего дурного, Бобби не способен сейчас хладнокровно объясняться. Скрежетнув стулом по тротуарной плитке, он обращается в бегство.

— Стой, ворюга! — ревет тетя Дороти, как бьет в набат.

Бобби быстро шагает к главному входу. На его счастье, никто из сидящих в вестибюле не принадлежит к касте блюстителей порядка, и он беспрепятственно выскакивает на улицу. Единственный урон — «керзоновская» шляпа, которая в спешке слетает с головы. Он бежит по послеполуденной жаре и вскоре уже удачно теряется в лабиринте многоквартирных домов. Позднее, отсиживаясь у Гал в заведении мадам Нур, он решает, что шляпа — невелика потеря. Настоящие англичане, похоже, их вообще не носят, если только не исполняют ту или иную официальную роль. Через несколько дней он выходит наружу и покупает взамен обычный топи для охоты на кабанов. Гораздо менее импозантный головной убор. Осторожность, как он начинает понимать, — залог успеха.

Бобби везет, и происшествия, подобные случаю с Вирджинией и тетей Дороти, случаются редко. Однажды налоговый инспектор средних лет, уроженец сельской местности, наклоняется к нему и говорит: «Ты ведь индиец, правда?» Но большую часть времени Бобби волен сочинять себя заново, проскальзывая в новую идентификацию, как в очередной пиджак Шахида Хана. На первых порах его легенды неубедительны, и вскоре он понимает, что внешность и выговор — это еще не все. К примеру, есть еще вопрос запаха. Как и все индийцы, Бобби всегда удивлялся беспощадной английской войне против индийской кулинарии, их необъяснимой страсти к безвкусным кускам мяса, овощам без приправ и подслащенному вареву из муки и жира. Беседа с одним военным моряком открывает ему глаза на пользу диеты, лишенной чеснока и лука. Бобби изображает из себя влиятельного человека, наследника эдинбургской импортно-экспортной фирмы. Моряк хрюкает от смеха и откровенно говорит ему: не знаю, какие там у тебя деньги, но воняешь ты как коренной индус. Если ты не приведешь себя в порядок, парень, помрешь чертовым холостяком. Бобби слишком заинтригован, чтобы оскорбиться. А как пахнут коренные жите ли? Существует ли типичный английский запах? Этот вопрос зачаровывает его. Он начинает избегать чеснока (по крайней мере, перед тем, как выходить в люди) и пытаете я исподтишка вдыхать запахи людей, к которым пристает в порту. Этого мало. В отчаянии он платит слуге в отеле «Уотсонз» пару анн, чтобы тот позволил ему понюхать стопки белья, приготовленные для прачечной. Парень думает, что он извращенец, но готов взять деньги. Закопавшись лицом в трусики белых мэм и грязные рубашки белых сахибов, Бобби наконец находит определение. Прогорклое масло. Может быть, еще нотка сырой говядины. Базовый запашок Империи.

При желании интроспекции можно избежать. Если Бобби становится невидимым для других — меняет форму, чередует имена и прячет мотивы, — не в меньшей степени он прячется от себя. Таинственность указывает на глубину, и именно это люди думают, когда видят его. Проститутки и теософские леди, туристы Кука и бездельники возле лавки с паном свято верят в одно и то же — что, присмотревшись повнимательнее, извлекут на поверхность все, что прячется под красивой маской лица Бобби. Это нечто вроде наркотической зависимости. Он становится для них дразнящим, таинственным. Но такая аура не могла бы возникнуть, знай Бобби на самом деле, зачем он делает то, что делает. Разумеется, это трусость, но он говорит себе, что не хочет этого понимать. Лучше, думает он, жить неисследованной жизнью. Иначе у тебя есть риск не жить вовсе.

Итак, Бобби — поверхностное существо. Папиросная бумага на просвет. Он намекает на прозрачность, как если бы на другой стороне — на внутренней стороне — было что-то, стоящее открытия. Может быть, оно там есть, а может быть, и нет. Может быть, вместо того, чтобы воображать глубину, все те люди, которые не слишком хорошо его знают, должны принимать на веру, что кожа Бобби не является границей между вещами, она сама — вещь, экран, на котором происходят определенные события. Эфемерные диковины. Игра света.

Сочини себе личность. Ситцевые руки. Деревянная голова. Шляпа и набор услышанных где-то суждений. О том, как трудно вырастить хороший газон в Индии. О том, как позитивно командный спорт влияет на нравственность. Невыразимая подлость мистера Ганди и практически повсеместный дефицит гигиены. Доставай их по одному, будто раскладываешь пасьянс. Неважно, веришь ли ты в них. Убеждение само по себе — не что иное, как тривиальное ощущение в животе. Тем не менее, когда Бобби создает и населяет свои марионетки, он осознает, что в английских людях есть нечто восхитительное. Их жизни структурированы, как произведения инженерного искусства, железнодорожные двигатели или пароходы; их распаковывают и свинчивают у истока новых рек. Каждый — стоек и убежден, построен согласно чертежам своего класса и членства в сообществе, которые почти благородны своей неизменностью, своей суровой непоколебимостью. Благородны, как благороден подвесной мост или виадук. Английские жизни, завоевывающие и функциональные. Промышленные жизни.


Бобби дрейфует в сторону чего-то нового. Оно происходит с ним — неуловимыми шажками, скорее как континуум, нежели как резкий рывок, но если можно говорить о какой-то черте, он пересекает ее, когда знакомится с Филипсом, сингапурским плантатором. К их встрече благоволит судьба, так как именно Филипс затевает разговор с Бобби, а не наоборот, — просит у него прикурить, прогуливаясь по Мэрин-драйв. Бобби вытаскивает новую бензиновую зажигалку, и прохожий прикрывает пламя ладонью. К поверхности встречи прирастает небольшая беседа в духе «приятный нынче вечер», и так они стоят какое-то время и курят, наблюдая за бегущими огнями одномачтовых суденышек на Бэк-Бей. Филипс называет себя, и Бобби отвечает тем же. Бобби Фланаган, из «Джонсон энд Ливерхалм», торговый дом Калькутты. Филипс направляется домой, впервые за десять лет, и, по правде говоря — без обид, — он невысокого мнения о Бомбее. Ничто по сравнению с Сингапуром. Там куда как больше веселья, а хорошему парню, ей-богу, нужна веселая жизнь. Тем не менее по счастливой случайности он встретил ребят, которые пригласили его сегодня поучаствовать в бильярдном турнире. Бобби наверняка знает, о чем он. Турнир в «Мажестике». Беда только в том, что ему еще нужно найти партнера. Ужас как не по правилам, но если бы Бобби мог…

У Филипса волнующе-гладкое лицо, круглое, как футбольный мяч, а волосы зализаны на одну сторону чем-то вроде соуса, который заставляет их сверкать в лунном свете подобно граммофонной пластинке. Он курит в чопорной манере завсегдатая клубов, заведя одну руку за спину, будто вот-вот начнет декламировать стихи. Бобби чувствует себя не слишком уверенно, но что-то в сочетании блестящих поверхностей, воды, бледной дороги, абсурдно сияющей шевелюры Филипса заставляет его кивнуть. Они садятся в гари[133] и направляются к «Мажестику».

Бобби частенько бывал возле дверей отеля «Мажестик». Так повелось, что индийцев здесь не привечают, кроме как в роли слуг. Когда дело доходит до бильярда, это неформальное правило применяется очень строго. Проходя по вестибюлю в игровые комнаты, Бобби видит море розовых лиц — полупьяные мужчины без пиджаков натирают кии мелом и опрокидывают одну рюмку за другой. Англичане расслабляются, преобразуя все разочарования и тревоги Индии в алкогольное состязание. Он потрясенно осознает, что выхода не будет — пока все это не закончится.

Филипс находит человека, который его пригласил, и в перерывах между обильными рукопожатиями и угощениями список участников на доске дополняют: «Филипс и Фланаган». На счастье Бобби, правила игры в бильярд достаточно просты для того, чтобы быстро их усвоить, а уровень игры в еженедельном турнире «Мажестика» печально низок. Вскоре он уже двигается вокруг стола, покрытого зеленым сукном, слушает, как англичане смеются и обмениваются историями о сделках, которые провернули, и туземцах, которых перехитрили. Игра при этом замедляется, а время играет ему на руку. Бобби берет трудный шар, и Филипс хлопает его по спине, непринужденно скользнув большой ладонью по ягодицам. Бобби оборачивается и видит шаловливую ухмылку на лице партнера.

— Рад встрече с тобой, мой юный друг.

Бобби молча кивает и передает ему кий.

Они выигрывают первый раунд и Бобби пробирается на балкон, чтобы выкурить сигарету. Он ликует, его распирает энергия успешного шпионажа. Самоуверенность игроков в бильярд передалась ему, и он обращается к проходящему мимо официанту, лаконично заказывает джин с тоником и наслаждается, как белый человек, глубоким поклоном смуглого человека. Принимая доставленный ему напиток, он заводит одну руку за спину, неосознанно копируя жест Филипса. Официант исчезает, и Бобби в одиночестве гоняет по стакану ледяные кубики, которые тихо позвякивают, как монеты. Неожиданно он слышит женский смех, прорезающийся сквозь басовитость мужских разговоров из бильярдной. На один из соседних балконов выходит пара. Мужчина что-то говорит, и женщина, развеселившись, откидывает назад голову, длинной белой рукой поглаживая затылок партнера. Они производят впечатление интимности без близости. Бобби кажется, что в действительности они не знают друг друга. Женщина красива. Ее темные волосы очень коротко и смело острижены, а обтягивающее платье превращает тело в театр бледно-желтого шелка и обнаженной кожи, соблазнительно сияющей в полосе электрического света. Она ввинчивает сигарету в мундштук, и Бобби обнаруживает, что забыл сделать вдох, настолько остро он ощущает ее присутствие. Мужчина старше на много лет, рядом со своей компаньонкой он выглядит скучным и солидным. Как он справляется с этим? Как он может устоять перед оперной почти-обнаженностью этой женщины? В какой-то момент Бобби ловит его взгляд, и мужчина наклоняет голову, как бы принимая знак остолбенелого почтения.

— Послушай-ка…

Это Филипс, лоснящийся посланец, желает вернуть Бобби в комнату для второго раунда. На звук его голоса женщина оборачивается, и какое-то мгновение Бобби смотрит ей в глаза. Она без выражения возвращает ему взгляд, ее лицо остается надменно-прекрасным — ни тени реакции, ни намека на оценку. Красавчик Бобби не привык к такому равнодушию. Она неторопливо оборачивается к своему спутнику и уводит его в комнату.

Во втором раунде Фланаган и Филипс основательно разбиты. По большей части, это вина Фланагана, если сравнивать его сконфуженно-рассеянную игру с уверенным выступлением в первом раунде. Филипс пьян и снисходителен, выкрикивает «Какая непруха!» и «Не бери в голову!», для равновесия прислонясь к одному из посыльных, как к колонне или стене. Вскоре Фланаган делает попытку уйти, но его партнер спешит за ним и пьяно прижимает его к стене на главной лестнице «Мажестика», не обращая внимания на шокированные взгляды мужчин и женщин, проходящих мимо в свои номера. Вскоре встреча завершается самым неприятным образом. Когда Фланаган торопливо покидает здание, отмахиваясь от предложения швейцара вы тать извозчика, отворот его пиджака порван. И все же за пот вечер кое-что другое связалось воедино. Красавчик Бобби знает, кем он хочет быть.

________________

Бобби не перестает думать о женщине из отеля. О ее самообладании и ее безразличии. О ее длинной белой спине и овальном лице. Он гадает, сколько ей лет. Вероятно, она лишь ненамного старше его. Как бы он чувствовал себя, стоя на балконе рядом с ней? Что бы это значило для него — смотреть поверх дымящих труб фабричных районов и ощущать присутствие стольких десятков тысяч людей, которые никогда не доберутся до таких высот?

Он не хочет больше быть Красавчиком Бобби. Он перестает навещать Гал и Ша Чи и при каждой возможности покидает клетку Фолкленд-роуд, спеша на волю, в лучшие районы города — чтобы бродить там по пассажам и приподнимать шляпу навстречу белым людям. Он постоянно ищет эту девушку. Он воображает ее богачкой, дочерью какого-нибудь благополучного англичанина, и уповает только на то, что она еще не уехала из Бомбея. Он пристально смотрит через окно «Эванс энд Фрейзер», надеясь увидеть, как она покупает платья. Он ест мороженое в «Корналье», мечтая, чтобы она пришла и села за один из мраморных столов. Его многочисленные заботы заброшены, домашние обязанности, определяемые Элспет Макфарлэйн, совершенно забыты. Для компенсации затрат он становится экскурсоводом: зазывает туристов в порту, чтобы свозить их через залив на остров Элефанта.

В пути он сидит тихо, пока лодка не заскользит среди мангровых зарослей — спутанной оборки острова. На пристани он разгоняет других претендентов на роль гида и помогает своей группе взобраться по каменной лестнице, вьющейся по склону горы. Говорить он начинает, только когда показывает им пещеры. После подъема вид монументальных лиц, высеченных в скалах, сводит болтовню туристов, цепляющихся за путеводители, к минимуму — по крайней мере, на пару минут. Бобби ведет их мимо трехголового Шивы у входа и показывает фигуру божества-гермафродита — мужчина с одной стороны, женщина — с другой. Он отходит в сторону, пока женщины хихикают, а мужчины отпускают скабрезные шуточки. Затем, когда никто не видит, он протягивает руку и прикасается к камню — на удачу.

Он слишком поглощен своими мыслями, чтобы думать о политике, и едва отмечает, что агитация против Британии принимает характер эпидемии. Гостиная миссис Макфарлэйн заполнена теперь другими молодыми людьми — на этот раз студентами, которые последовали призыву бросить английские школы и целыми днями работают на освободительное движение. Они аккуратны и серьезны — мальчики-парсы[134], мусульмане и индусы высших каст, они садятся вместе, чтобы зачитывать вслух отрывки памфлетов и спорить о последних заявлениях Ганди, Патела и других лидеров движения. Элспет приносит им чай, разрумянившись от энергии того, что происходит вокруг нее. Когда Бобби поднимается к себе или спускается, чтобы выйти на улицу, он чувствует, как ее глаза буравят его спину. В них невысказанный вопрос: разве ты к нам не присоединишься?

Бобби ощущает неудовольствие, которое у юных националистов вызывают его хорошо сшитые костюмы и благоприобретенный выговор: такой контраст с их собственным нарядом гордых индийцев — шапочки Конгресса, белые курта-пижамы и ачканы с высоким воротом. Однажды вечером, когда он выходит из дома (чтобы постоять возле «Байкалы» в ожидании девушки из отеля), несколько юнцов преграждают ему путь. Брат, куда ты идешь? Товарищ, разве ты не хочешь остаться и поработать на свою страну? Он качает головой и протискивается мимо них. Вслед ему они сплевывают на пол и бормочут оскорбления. Дворняжка, английский лакей. Наступит день, кричит ему в спину один из них, и вас всех выметут отсюда.

— Я беспокоюсь о тебе, Чандра, — говорит Элспет, когда он однажды утром спускается, чтобы поесть. — Ты заблуждаешься.

Бобби смотрит на нее, не веря своим ушам. Она с видимым трудом продолжает:

— Ты должен гордится своим народом. Подумай о его будущем. Ты должен гордиться тем, кто ты такой.

— А кто я такой? — спрашивает он, затем хлопает дверью и выходит, не дожидаясь ответа.

Он бредет к площади, где проходит состязание по хоккею на траве. Молодые мусульмане играют против железнодорожников. Несколько рядовых британской армии стоят возле боковой линии, передавая друг другу бутылку и подбадривая англоиндийцев:

— Железная дорога, вперед! Вперед! Размажь этих черных ублюдков! Так держать!

Железнодорожники выкладываются на полную катушку, их грудные клетки раздуваются от гордости. Бобби с отвращением смотрит на услужливые лица. Группа поддержки покинула бы их и единый миг, если бы они играли с более светлокожей командой. Истинные дворняжки, виляют хвостами за порцию объедков.

Однажды вечером молитвы Бобби услышаны. Она входит в дверь бара «Гринз» под руку с известным жокеем. Он поспешно следует за ней, свирепо глядя на швейцара, который наскоро прикидывает, стоит ли преградить ему путь. Бар переполнен. Здесь представлены все уровни бомбейского общества — от молодых людей из Индийской гражданской службы, дерзко нанесших визит этому притону полусвета, до пары русских шлюх, медленно танцующих друг с другом возле бара, обшаривая глазами толпу, чтобы определить, кто из мужчин смотрит на них. Девушка и жокей присоединяются к большой компании со скачек, которая заказала лучший столик в заведении и готовит отличное зрелище для остальной части восторженной клиентуры. Двое официантов в белых перчатках заканчивают строить пирамиду из бокалов, тогда как третий снимает фольгу с огромной бутыли «Крюга», готовясь запустить фонтан из шампанского. Хозяин, богатый заводчик-парс, по всей видимости, отмечает ка коего событие. Когда девушка и ее спутник входят в бар, хозяин преувеличенно эмоционально целует ее руку и усаживает рядом с собой. Точно по сигналу выстреливает пробка, и под всеобщие аплодисменты официант карабкается на стул и начинает разливать вино.

За соседними столами, как малые луны на орбите этого солнца, сидя т менее яркие светила бомбейского мира дерновых дорожек — букмекеры, тренеры, голодные игроки, вынюхивающие, на кого нужно ставить. Бобби замечает толстого англичанина, который разглядывает происходящее с особым интересом. Он садится рядом с ним и спрашивает, что происходит.

— Лошадь Мешка опять пришла первой.

— Это которого?

— Которого? С золотом, разумеется. Ты не будешь против, если я попрошу тебя освободить этот стул? Я жду кое-кого.

— Конечно. Но скажите только, какой жокей выиграл — Торренс? Он, несомненно, везунчик. Его жена ослепительно хороша.

Толстяк смеется.

— Эта женщина? Она ему не более жена, чем я. Но и тебе тут не на что надеяться. Судя по твоему внешнему виду, она тебе не по карману. Ну, ты уйдешь наконец?

Бобби встает и пробирается ближе к бару, где заказывает себе безалкогольный напиток и глазеет на не-жену Торренса. Пожалуй, она даже красивее, чем когда он ее впервые увидел. Ее волосы коротко острижены сзади и падают вперед, на лицо, открывая шею бесстыдно-чувственной белизны. Когда девушка смеется и пьет вместе со своими компаньонами, ее глаза шаловливо искрятся.

— Бобби? Бобби! Что ты здесь делаешь?

Инкрустированный блин — лицо бельгийской клиентки миссис Перейры. Это та молодая женщина, которая всегда хочет знать новости о своей сестре — как ее зовут? — Га… Гал… Ган… Ганнэ? Она язвительна, и любознательна, и пьяна, ее стремительные руки, рассекая воздух, оставляют за собой сигаретный пепел и лужицы джина с вермутом. Он пытается угадать.

— Мисс Гарнье?

— Бобби! Я не думала, что увижу тебя в таком месте. В таком дорогом месте!

— Вероятно, я мог бы сказать то же самое о вас.

Ее лицо затвердевает.

— Я часто бываю в «Гринз». Я — европейка.

— Так вы, наверное, многих тут знаете?

— Разумеется, — защищаясь, говорит она. Бобби замечает темные круги у нее под глазами.

— Например, тех, кто сидит там с сэром Мешком?

— Это жокей Мешка, и Элвин, один из стюардов в джимкхане[135], и…

— А эта женщина с Торренсом?

— Почему ты о ней спрашиваешь?

— Не ваше дело.

Рот мисс Гарнье округляется в маленькое оскорбленное «о», и она резко поворачивается к нему спиной. Бобби, проклиная себя, хватает ее за руку. Она пытается освободиться и яростно смотрит на него. Он призывает на помощь свой лучший, самый нежный взгляд.

— Простите меня.

— Пусти!

— Простите. Я не хотел вам грубить.

— Вполне возможно.

Ее решимость ослабевает. Она немного расслабляется в его захвате.

— Пожалуйста, отпусти мою руку.

Бобби отпускает ее. Вместо того чтобы уйти, мисс Гарнье делает шаг к нему. Она благоухает каким-то удушающим парфюмом из апельсиновой воды, и он отклоняется назад, выгибая спину над стойкой, — в поисках свежего воздуха.

— Ты очень плохой, — сообщает она. — Я думаю, ты уже очень плохой.

— Уже?

Она нетерпеливо цокает языком.

— Только очень молодой.

Рука с сигаретой гладит его щеку, едва не задевая глаз. Она призывно улыбается ему и готова продолжить, но какой-то мужчина бесцеремонно похлопывает ее по плечу. У него кирпично-красное лицо в оспинах.

— Пойдем, Диана, или как там тебя. У меня мало времени.

Он зыркает на Бобби. Мисс Гарнье моргает, но складывает губы в улыбку:

— Разумеется, дорогой. Я уже иду.

— Диана, как ее зовут? — молит Бобби. — Скажите мне, как ее зовут!

Она смотрит на спутника, который стучит по циферблату часов. Затем поворачивается к Бобби. Неожиданно она кажется ему бесконечно усталой, вся архитектура ее лица — на грани коллапса.

— Ее зовут Лили Пэрри. А я — не Диана. Я Дэльфина.

Бобби кивает. Она еще раз произносит свое имя, разделяя слоги. Дэль-фи-на. Затем уходит, полувытолкнутая из бара своим нетерпеливым мужчиной. Мгновение спустя Бобби уже забывает о ней, зачарованный Лили Пэрри.

Она совершенна. А Бобби, разумеется, не единственный, кто так думает. Кажется, сам бар слегка изменил расстановку вокруг нее: колонны наклонились вперед, поручни изогнулись а стулья выстроили своих оккупантов в шеренгу. Мужчины за ее столом нагнулись к ней, будто склоны гор, одетые в смокинги. По всему битком набитому главному залу и на террасе заняты все выгодные точки, где наблюдатель мог бы стоять, непринужденно покуривая. Это занятие — наблюдение — представляется настолько модным, что несколько мужчин, при других обстоятельствах прислонившихся бы куда-нибудь или занявших шезлонги, вынуждены прогуливаться и прохаживаться, что в ограниченном пространстве бара «Гринз» субботним вечером — определенно второсортное удовольствие.

Что касается мисс Пэрри, внимание ее не беспокоит это привычная атмосфера. Напротив, она надеется вскоре получить еще больше внимания, и в более формальной обстановке, — если этот старый живодер Мешка сдержит слово и спонсирует ее музыкальное шоу. Так что, когда она, по пути в дамскую комнату, удивляется поклону молодого человека, дело не в поклоне как таковом, а в его вызывающей театральности. Будто в насмешку над ней. Когда она выходит, он делает то же самое. Невероятно! Естественно, она его целиком и полностью игнорирует.

Очевидно, ее техника осаживания нуждается в шлифовке, поскольку в последующие две или три недели мисс Пэрри достаточно часто приходится удивляться аналогичным образом. Эпидемия тайных поклонов охватывает весь Бомбей. Поклонник без малейшего предупреждения появляется в Виллингдоне, в яхт-клубе, под сводами Рэмпарт-Роу, и даже выскакивает из-за пальмы, когда она едет на вечеринку. Лили Пэрри ведет необычайно насыщенную общественную жизнь, и всюду, где бы она ни появилась, люди ей рады. Но всему должны быть пределы, даже подхалимству. Мальчик хорош собой, но воплощает нечто такое, что она не желает впускать в свою жизнь.

Для ведения неуклюжей кампании по ухаживанию Бобби задействовал всю свою сеть. Им завербованы слуги, носильщики, швейцары, тонги и легионы мальчишек. Шансы на случайную встречу обеспечивает простой прием-следование за Лили по пятам от самого ее дома, миленькой виллы на Малабар-Хилл, одолженной каким-то родственником губернатора. В историческом аспекте, по сообщениям его информаторов, она приехала в Бомбей два года назад как невеста какого-то незадачливого гражданского чиновника. Помолвка была вскоре расторгнута, и Лили быстро приобрела репутацию, говоря словами одного из конторских служащих в «Уотсонз», «самой знаменитой юной леди Бомбея». Это положение выглядит прибыльным. Несмотря на то что жокей Тедди Торренс тратит большую часть своих выигрышей на то, чтобы озолотить свою Лили, с его подарками более чем успешно конкурируют гостинцы некоего полковника Марсдена, а дары мистера Баррета, правительственного подрядчика, вероятно, превосходят те и другие. К несчастью для Торренса, это еще не полный обзор поля боя. Расточительные подарки Геблера, ослепленного страстью немецкого судовладельца, полностью затмевают его «лошадиные» безделушки, а на фоне абсурдной щедрости Раджи Амритпура их вообще едва ли стоит учитывать. Время от времени даже сэр Парвез Мистри по прозвищу Мешок вносит вклад в благосостояние Лили. Если бы я был Торренсом, заключает Бобби, я бы приуныл.

Странным образом он не применяет ту же логику к самому себе. Познав большую часть того, чему Фолкленд-роуд может научить по части романтики, он (по крайней мере, в последнее время) всегда делал это с позиций незамутненного ума. Любовь, истинная любовь, никогда к этому не примешивалась. Тем не менее, когда он смотрит, как Лили Пэрри смеется, или созерцает ее великолепную шею и алый, купидоновым луком, изгиб ее губ, он чувствует, что любовь — настоящее имя тому, что он переживает. Это, полагает он, отличает его от остальных людей. Все эти раджи, подрядчики и прочие старые твари должны подкреплять свои амурные дела подарками, потому что — рассуждая логически — в противном случае у них не было бы шанса. Любовь — не для них. Они слишком тупы, чтобы видеть ее. Напротив, для него поход за Лили будет простым. Все, что от него потребуется, — попадаться Лили на глаза достаточно часто, остальное произойдет само. Его голова полна романтических поездок в каретах, зашифрованных знаков веером, будуаров (что бы это слово ни значило) и других вещей, по мелочам собранных из романов, пылящихся на книжной полке миссис Макфарлэйн.

Однажды, следуя за ней по пятам, он решает, что Лили уже готова для разговора. Тедди Торренс готовится скакать третьим номером на Озорнице, второсортном арабском скакуне Мешка. Совместив подкуп и наглость, Бобби получил доступ на ипподром, в ряды для членов клуба, где Лили беседует с группой английских любителей скачек, каждый из которых (естественно) борется за ее внимание. Один держит ее бокал с шампанским, второй — зонтик, третий — сумочку; тем временем Лили поправляет новую шляпку. Четвертого отправили на поиски зеркальца, которое уже не понадобится к тому времени, как его принесут, а пятый, несмотря на присутствие плотной кучки посыльных, настоял на том, чтобы самому принести ей стакан воды со льдом. Неожиданно Лили вспоминает, что следует посмотреть на забег, и, покапризничав из-за того, что никто не счел нужным напомнить ей о близящемся испытании для милого Тедди, она ведет рой своих трутней вверх, на трибуну. Следуя за ними, Бобби чувствует себя уверенно. Шахид Хан сшил ему новый модный костюм. Галстук (шелковый, пурпурный) — тоже новый. Нужно только поймать момент. Разве он может проиграть?

Лили тоже пытается выбрать — из пяти пар биноклей, предложенных ей для того, чтобы наблюдать за скачками. Когда она берег один, его обладатель удовлетворенно обмякает, а потерпевшие крах соперники пытаются скрыть разочарование, бросая завистливые взгляды на победителя и его исключительное оборудование. Гул предвкушения поднимается из суетливой большой ложи, прокатывается по более дешевым трибунам для местных жителей, набирая громкость и мощь. Букмекеры заключают последние безумные сделки, чайные киоски обезлюдели — все пробираются к барьерам, чтобы посмотреть старт. Бобби располагается между Лили и дорожкой, парой рядов ниже, — так, чтобы она непременно сфокусировала внимание на нем.

Когда лошади гремят по пыльной стартовой прямой, он знает, что одержал победу. Лили опускает бинокль и упирается взглядом прямо в него. Он приподнимает шляпу и смотрит в ответ, не обращая никакого внимания на забег. Какое-то время она стоически игнорирует его, но, когда Озорница с трудом приходит четвертой, Лили, похоже, принимает решение что-нибудь сделать с хитроумным поклонником. Дернув головой по направлению к бару для членов клуба, она умело освобождается от ухажеров, которые обмахиваются программками и кричат друг на друга, на мгновение отвлеченные спортом. Бобби следует за ней, и сердце его грохочет от предвкушения. Вместо того чтобы войти в бар, она ведет его мимо дверей, за большую кухонную палатку. Как только они скрываются от взглядов окружающих, она в бешенстве оборачивается к нему:

— Так, ты! Ты вообще соображаешь, что делаешь?

Бобби заучил приветственную речь о безмятежной лучезарности рассвета, с коим Лили так несомненно схожа. Сердитое выражение ее лица не сбивает его с пути, он упрямо вступает, обращаясь к ней «сердце мое» и заламывая руки в знак искренности намерений.

— Заткнись! — рявкает она. — Ты решил, что я дам тебе денег?

Бобби в замешательстве.

— Денег?

— Послушай, я знаю, что ты такое. Ты считаешь себя неплохим парнем, но я вижу тебя насквозь. Я знаю людей в этом городе, и, что бы ты там ни трепал, я не позволю тебе причинять мне вред.

— Вред — тебе? Почему я должен причинять тебе вред? Я тебя люблю.

Теперь ее очередь выглядеть растерянной.

— Черт побери, что ты несешь? Я же сказала, я знаю людей, и тебе может не поздоровиться, если…

— Правда. Я люблю тебя, Лили. Ты самая красивая женщина из всех, кого я…

— Только не начинай эту чепуху. Что ж, мы с тобой одинаковы, я и ты. И что с того? Это означает только одно: ты понимаешь, что мне пришлось сделать для того, чтобы попасть сюда. Так имей в виду: я не позволю тебе снова стянуть меня вниз. Я туда не вернусь. Оставь меня в покое! Поворачивайся и уходи.

Бобби действительно растерян. Она говорит, что… Она не может!.. Не может быть.

— Но я люблю тебя, — снова говорит он. Это кажется ему безопасной точкой отсчета. По крайней мере, он в этом уверен. Чувствуя, что образовалось некое пространство, которое можно заполнить, он для разнообразия пробует «Я тебя обожаю». Затем — «Правда, правда», которое звучит как-то слабовато. Затем он замолкает.

Ухватившись за одну из веревок, расчаливающих палатку, Лили Пэрри хохочет, булькая, как водосток.

— Давай, — произносит она, давясь смехом, — повтори еще раз.

— Я люблю тебя, — повторяет Бобби, неожиданно оробев.

— Ты меня любишь? Душенька, ты меня любишь?

Может быть, ситуация меняется в его пользу? Бобби раскрывает объятия.

— Ой, только не подходи ко мне, солдатик. Ты меня любишь? Господи, бедняга ты эдакий. Бедный маленький полукровка. Ты ничего не понимаешь, а?

— Понимаю! — неубедительно протестует Бобби.

Полукровка? Минуточку. Что она имеет в виду?

— Ой, только не волнуйся, — говорит она, видя его выражение лица. — Ты очень хорошо держишься. Очень убедительно. Ты можешь надуть их, — взмах рукой в сторону большой ложи, — но я-то другая.

Она копается в сумочке в поисках сигареты и закуривает.

— Ты на самом деле не знаешь, да? Вот это да. Ты пришел за мной. Как будто мне есть что тебе дать. Все это очень мило, я уверена в этом, но чего ты добиваешься, а? Ну же, мне ты можешь все рассказать.

Она смотрит на него со странной прямотой. Когда она говорит, ее голос, ее отрывистое английское произношение, так похожее на его собственное, меняются, скользят, утончаются, теплеют. Северный холод и бледность исчезают.

— Ничего, — говорит Бобби, все еще пытаясь цепляться за свой сценарий. — Я ничего не добиваюсь.

Внезапно ее лицо закрывается. Когда она начинает говорить, ее идеальный голос возвращается на место, и снова перед ним Лили Пэрри, самая знаменитая юная леди Бомбея.

— Беги отсюда, мальчик, — говорит она. — Давай. Отваливай и не возвращайся. Если я тебя снова увижу, здесь или где-то еще, я скажу им про тебя. Они посадят тебя в тюрьму. Никто не любит ниггеров, играющих в белых людей.

Еще мгновение он колеблется, слепо нашаривая какую-нибудь фразу, которая улучшила бы положение дел. Сказать нечего. Удрученный, разрушенный, он приподнимает шляпу и уходит.

— Эй!

На звук ее голоса он оборачивается:

— Что?

— Не делай так головой. Это сразу тебя выдает. Два главных правила: никогда не качать головой и никогда не сидеть на корточках, если тебя хоть кто-нибудь может заметить. Хорошо?

Бобби кивает, безмолвно благодаря, и уходит, оставляя прекрасную Лили Пэрри докуривать свою сигарету — докуривать до самого конца.

________________

Уходя с бегов, Бобби пытается убедить себя в том, что Лили Пэрри никогда не существовало. С каждым шагом он хоронит ее еще глубже. Он полон решимости; рука, толкающая ее внешность с поверхности памяти. На следующий день, когда носильщик Гулаб Миян спрашивает о красивой мэм-сахиб, Бобби набрасывается на него и клянется, что перережет глотку ублюдку, если он еще хоть раз о ней заговорит. Гулаб Миян нервно кивает, но за спиной Бобби делает в его сторону непристойный жест. Позднее, в лавке тодди, куда он ходит после работы, Гулаб рассказывает своим собутыльникам, как Принц-Детка-Красавчик наконец-то получил отлуп и как он всегда говорил этому парню, что время придет, потому что Господь этого хочет.

Бобби не думает о Господе. Он думает о других вещах. Ему очень нужны деньги, поэтому он идет навестить миссис Перейру. Мэйбл впускает его, выражая мучнисто-белым лицом неприкрытое удовольствие. Суета, суета. Здравствуй, Бобби, как ты, Бобби, давно не виделись. Ее мать в гостиной, погружена в продавленное кресло и обрезает загрубевшую кожу на ступнях. Когда он входит, она перестает расковыривать ноги и машет, чтобы он садился.

— Ну что, ты очень хорошо выглядишь, я смотрю. Давненько сюда не заходил.

— Давно.

— И все? Просто — давно? Такой представительный юноша — и не хочет поддержать беседу? Ты не очень-то счастлив. Правда, не могу сказать, что меня это удивляет.

Мэйбл приносит чай и ставит на стол позвякивающий поднос. Он уворачивается от ее тощего зада, скрытого под набивным ситцем, и шарит по карманам в поисках сигарет.

— Что вы имеете в виду?

— В Бомбее не только у тебя есть глаза и уши. Все к этому шло. А что ты думал? Она — богатая английская леди, а ты — уличный мальчишка, даже если она и… что тут такого смешного?

Лицо Бобби перекошено от горькой усмешки.

— Ничего, амма[136], ничего. Так как — найдется у вас для меня какая-нибудь работа?

Миссис Перейра хмыкает и, пока Мэйбл разливает чай, начинает добывать что-то неблаговидное из правой пятки. Вся в трудах, она рассказывает Бобби о мистере Дутта — теософе, отчаянно надеющемся получить сообщение от умершего брата. Что-то, касающееся прав на дом. Она не рассчитывает, что Бобби удастся найти что-нибудь особенное. Нужно просто добавить немного колорита, чтобы помочь ей понять, как этот брат должен выглядеть в представлении. Бобби записывает адрес. Возможно, думает он, я даже знаю этого человека. Разве не он как-то говорил с миссис Макфарлэйн? Перед его уходом миссис П. показывает новый трюк. Кнопка, спрятанная под ковриком, включает небесную музыку на граммофоне в спальне. Работает пока еще неважно. Иголка все время перескакивает с дорожки на дорожку. Но миссис П. уверена, что успех обеспечен. Бобби хвалит затею и говорит, что вернется через пару дней.

Работа оказывается не слишком тяжелой. Вернувшись, он сообщает, что упомянутый брат умер в Калькутте три года назад и унес с собой точное местонахождение некоторых документов на землю, замурованных в старинном семейном особняке. Похоже, эти документы — ключ к финансовому счастью мистера Дутта, и скорее это, чем братская любовь, подогревает его жажду установить контакт с потусторонним. Есть и некоторые другие подробности, Мэйбл старательно заносит их в досье мистера Дутта. Ее мать кивает в молчаливом удовлетворении, одной рукой почесывая грудь, второй — методично заталкивая рис и дал себе в рот. Закончив есть, она роется в своих одеждах, вытягивает несколько засаленных банкнот из толстой пачки и дает их посетителю.

К несчастью, покидая чаль[137] семейства Перейра, Бобби натыкается на мистера Дутта собственной персоной. Пытаясь разминуться на узкой лестнице, они бок о бок танцуют неуклюжий танец. Дутта смущенно кивает, как знакомому, явно пытаясь вспомнить, откуда ему знакомо лицо Бобби. Изобразив кратчайшее из приветствий, Бобби спешит прочь.

Он не думает об этом, пока, спустя день-другой, не встречается лицом к лицу с Элспет Макфарлэйн. Когда он, как обычно, проносится через гостиную, надеясь избежать разговора, она фактически преграждает ему путь:

— Я хочу поговорить с тобой, Чандра.

Бобби вздыхает и переминается с ноги на ногу:

— Амма, я устал. Я хочу пойти лечь спать.

— Посмотри на меня.

Он смотрит на нее и обеспокоен тем, что видит.

— Мой друг сказал, что ты болтался возле его дома и разговаривал с его слугами.

— Не…

— Чандра!

— И что? У меня там тоже есть друг. Э-э-э… это чоукидар.

— Понятно. И еще он говорит, что видел, как ты выходил из квартиры миссис Перейры. Я не знала, что ты бываешь у нее без меня. Посмотри на меня.

Он снова поднимает глаза:

— Я ходил за гаданием. Я хотел знать свое будущее.

— Почему мне кажется, что ты врешь?

— Я — вру? Я не вру. Почему я должен вам врать?

— Я не знаю, Чандра.

— Я не вру.

— Ты меня расстраиваешь.

— Я сожалею, Амбаджи.

— О чем?

Бобби молчит. Миссис Макфарлэйн тяжело садится на стул.

— Ты сожалеешь? Что такого есть в твоей жизни, что заставляет тебя сожалеть? О чем ты можешь сожалеть!

— Я устал, амма.

— Ты? В восемь вечера? Да ты встаешь в одиннадцать. Бобби изучает свои ноги, прислушиваясь к уличному шуму. Через некоторое время он обнаруживает, что миссис Макфарлэйн плачет.

— Почему ты так ведешь себя, Чандра? Я взяла тебя в дом. Я помогла тебе, а теперь — посмотри, как ты себя ведешь. Зачем ты так? Мистер Дутта думает, что ты за ним шпионишь. Пришлось попросить его не говорить глупостей. Потому что ты ведь не шпионишь за ним, правда? А, Роберт? Что ты делаешь? Что ты делаешь всю ночь напролет?

Ее вопросы сыплются один за другим, плотину прорвало. Бобби окаменел. Только единожды до этого он видел, как она плачет.

— Мистер Дутта говорит, что ты — мальчик на побегушках у миссис Перейры. Он думает, что ты шпионил за ним для нее, и что ты шпионишь за всеми нами для англичан, и кто-то должен тебя остановить. Он говорит, что миссис Перейра — мошенница и что он обратится в полицию. Я просила его не говорить глупостей, потому что миссис Перейра — великий человек, она очень чувствительная. А он сказал, что, даже если они не посадят тебя в тюрьму, а отпустят, мы все равно будем знать, и поэтому ты не сможешь больше вредительствовать. У миссис Перейры дар, Чандра. Ты ведь тоже думаешь, у нее дар, правда? Разве ты так не думаешь?

Вот теперь она его поймала. Он должен согласиться, но не может. Он испытывает сострадание к ней, к этой матери мертвых сыновей, и ко всем остальным, цепляющимся за своих мертвых через пустоту, посреди которой сидит миссис Перейра, расковыривая пятки.

— Миссис Макфарлэйн, вам не нужно больше ходить к миссис Перейре. Она нехороший…

Он не успевает договорить: она с размаху ударяет его по лицу:

— Ты и за мной тоже шпионил? Ты поэтому тут остался, чтобы шпионить?

Он не может ответить, пытается сложить губы, чтобы получилось «нет». Она произносит — очень тихо:

— Теперь можешь идти. Бери свои вещи и уходи.

— Амма… Миссис Макфарлэйн!

— Я тебе не амма.

— Миссис Элспет Макфарлэйн! Простите меня, миссис Макфарлэйн!

За ними возникает смущенный английский капитан полиции, с двумя индийскими констеблями по бокам. Элспет оборачивается в изумлении.

— Миссис Макфарлэйн, боюсь, вам придется пройти с нами. У нас есть ордер на предварительное задержание вас по условиям Акта о защите Индии.

________________

Миссис Макфарлэйн дают время собрать кое-что из одежды, затем выводят ее наружу, к грузовику. Трое задержанных индийцев уже сидят у стенки кабины, молча глядя на большую толпу, собравшуюся поглазеть на арест. Обстановка угрожающая, и Бобби видит, как британский капитан расстегивает замок на кобуре, обеспечивая быстрый доступ к револьверу.

Пока его констебли разгоняют зевак, капитан помогает миссис Макфарлэйн взобраться на грузовик. Он берег ее сумку и со странной подобострастностью указывает ей место на грязной деревянной скамье, будто театральный билетер, неожиданно обнаруживший себя в полицейском мундире. Он поддерживает неловкую беседу, заверяя, что ничего особо ужасного с ней не случится, что это только на сорок восемь часов, что он лично гарантирует ей одно и дает слово чести насчет чего-то другого. Не обращая на него внимания, она сидит очень прямо и заправляет выбившиеся пряди седых волос в пучок.

Наконец капитан перестает бормотать и спрыгивает на землю. Он кратко обращается к толпе, приказывая всем тихо разойтись по домам и позволить офицерам короля-императора выполнять свой долг. Затем он стучит по борту грузовика и приказывает оставшимся офицерам подняться наверх. Когда мотор, кашляя, оживает, Бобби бежит к откидному борту, но, сколько бы он ни махал руками, сколько бы ни выкрикивал ее имя, он не может заставить Амбаджи посмотреть на него. Наконец один из констеблей встает и опускает брезентовый полог, закрывая грузовик. Водитель осторожно продвигается вперед, навалившись на рожок, расталкивая передним бампером теснящуюся человеческую массу. Толпа неохотно расступается, и грузовик уезжает в темноту.

Бобби находит преподобного Макфарлэйна возле дверей церкви: он стоит, глядя на группу юнцов, слоняющихся без дела по другой стороне улицы.

— Ну же! — прикрикивает он на них по-английски. — Уходите! Безбожный сброд.

— Преподобный, — в отчаянии кричит Бобби, — миссис Макфарлэйн арестовали!

— Да, я видел. Идите же! Проваливайте, пока я не отходил вас плеткой!

— Что мы будем делать?

— Что делать? Ничего, мальчик. Она пожинает то, что посеяла, приняв сторону большевиков и сатанистов. Где ты был? Я весь день ждал, чтобы ты помог мне провести один эксперимент.

Один из парней бросает камень и попадает в церковную дверь. «Империалист! — кричит он. — Лакей капитализма!»

Преподобный Макфарлэйн шагает через улицу, и юнцы бросаются врассыпную, выкрикивая коммунистические слоганы на бегу. Преподобный возвращается, покраснев и запыхавшись, и выжимает из Бобби обещание помочь ему утром с работой. Как только ему это удается, Бобби придумывает какой-то предлог и поднимается в свою комнату.

Коллаж из картинок смотрит на него, сотни журнальных лиц, звезды в небе. Они заставляют его чувствовать себя приземленным, насекомоподобным.

Он беспокоится о миссис Макфарлэйн. Она стара. Она любит его. И все же, когда она вернется, он станет бездомным, так что, может быть, и к лучшему, что ее арестовали. Плохо так думать? Он ощущает крах, как будто под ним рушатся строительные леса. Подобное случалось с ним и раньше, но тогда оно было внезапным и непредвиденным. Теперь он чувствует, что дал течь; все, из чего состоит Красавчик Бобби, сочится наружу, не оставляя за собой ничего, кроме пустого сосуда. Оболочка. Когда он засыпает, водоноши уже бредут по улицам, доставляя самые ранние заказы.

На следующий день Бомбей зашторен. Только европейские магазины в Форте остаются открытыми, а их хозяева ставят людей у входа, чтобы оградиться от неприятностей. Профсоюзы объявили однодневную забастовку, направленную в основном на прекращение работы хлопкопрядильных фабрик. Улицы полны сердитых рабочих. Миссис Макфарлэйн и ее друзей арестовали, чтобы не дать им возможность выйти на улицу и произносить речи, но, несмотря на волну задержаний, город застыл. Бобби проводит утро, измеряя кости голени вместе с преподобным Макфарлэйном, отвлеченно слушая, как тот набрасывает план — как количественно оценить относительные степени моральных устоев в североиндийских расовых подгруппах путем взвешивания (посмертно) сегментов лобной доли мозга. Через открытое окно доносится звук моторов — это войсковой транспорт, ревя, проезжает мимо, чтобы разместить отряды английских томми на стратегических позициях вокруг Бомбея.

Ко времени обеда Фолкленд-роуд превращается в фабрику слухов, центром которой становится ларек с паном. Сплевывающие красным болтуны говорят, что некоторые забастовщики попытались провести митинг на площади, но их разогнали полицейские. Говорят, анархисты пытались поджечь одну из фабрик Мешка, но их перестреляли. Или они были коммунистами и сумели сбежать. Мотилал Неру[138] будет выступать с речью. Какая-то женщина попала под военный автомобиль. Губернатор покинул город. Англичане подключат к делу аэропланы. В пригородных трущобах фанатики индуизма атакуют мусульман.

Люди напряжены, лихорадочны. Когда Бобби выходит на улицу, он замечает атмосферу враждебности. Это странное чувство едва ощутимо, но люди, которые обычно здоровались с ним, отводят глаза. Дурное предчувствие усиливается в течение дня, когда он замечает коммунистов, накануне вечером бросавшихся камнями, возле миссии — они околачиваются поодаль и смотрят на закрытое окно преподобного Макфарлэйна.

В сумерках отчетливо виден столб дыма, поднимающийся из трущоб возле фабрик Тата. Фолкленд-роуд непривычно многолюдна, и что-то в человеческом приливе и отливе кажется Бобби странным. Не похоже, чтобы эти люди забавлялись или искали удовольствий. Они готовы, они ждут чего-то. Примерно через час после заката мимо проходит демонстрация оборванцев, увешанные гирляндами сторонники сатьяграхи[139] дырявят воздух кулаками под бой барабанов и завывания рожков. За ними остается беспокойная кильватерная струя из мужчин и мальчишек, ждущих действия, фокуса, чего-то такого, что приведет день забастовки к кульминации.

На улице разводят костер на куче мусора, и люди стоят вокруг него в оранжевом сиянии. Из своего окна Бобби видит, как легковой автомобиль огибает угол, за рулем различимо белое лицо. Машина останавливается, водитель размышляет, затем разворачивается и уезжает тем же путем. Постепенно все больше людей собирается у костра. Бобби замечает людей с палками в руках, у одного — длинный изогнутый нож. Затем по улице грохочет грузовик с полицейскими, и толпа расходится, оставляя огонь догорать. Констебли несколько минут слоняются вокруг костра, попинывая угли и вглядываясь в высокие и шаткие деревянные строения. Затем они уезжают.

После этого все стихает. Может быть, ночь пройдет мирно. Бобби наскучило сидеть у окна. Ему нужен воздух, пространство, чтобы подумать, так что он натягивает льняной пиджак, завязывает галстук вокруг шеи и выходит на прогулку. Сделав первый же шаг наружу, он чувствует разницу. Люди глазеют на него и пару раз даже пытаются преградить ему путь, пока Бобби не заговаривает с ними или кто-то другой не оттаскивает обидчиков, объясняя, кто он такой. Этой ночью в Бомбее лучше не выглядеть англичанином.

Дорога приводит Бобби в Форт. Здесь все улицы в его распоряжении. Окна контор затемнены, трамвайные линии безмолвны. Если не считать нескольких попрошаек и редких торопливых велосипедистов, он может вообразить, что наступил миг сразу после конца света и Красавчик Бобби бродит по пустой сцене, покинутой всеми остальными игроками. Смеха ради он занимает пространство надлежаще-барственным образом — шагает посреди дороги, вытянув руки в стороны, чтобы стать как можно шире. Красавчик Бобби, Владыка Апокалиптического Бомбея.

Двигаясь гигантскими шагами через покинутый город, он добирается до фонтана Флоры. Частокол газовых фонарей освещает этот маловпечатляющий кусок декораций, замызганную статую, выступающую над ровной щебенкой. Подойдя ближе, он обнаруживает, что, кроме него, остались и другие игроки. Под фонарями, все еще горящими на полную катушку, стоят двое — английский парень и корова.

— Господи всемогущий! — мычит юноша. — Что нужно сделать для того, чтобы с тобой цивилизованно обошлись в этой дыре? Хамство, вот что это такое, чертово хамство.

Похоже, что он обращается к животному. Бобби осторожно приближается, пока не достигает края светового пятна. Молодой человек, пошатываясь, копается в карманах. Он находит фляжку, отпивает из нее и будто бы принимает решение.

— Правильно, корова. Если ты не будешь играть по-честному, перчатки прочь. Это я тебе говорю… один выстрел в кишки, понимаешь? — соус с хреном и йоркширский пудинг.

Корова бесстрастно взирает на него. Юноша злится.

— Бифштекс ты идиотский! Мясо вяленое! Похлебка! Я не шучу. Мне пофигу твои чертовы общества по защите коров или всякие там хиндустанские фан-клубы. Я тебя, черт побери, просто съем, свинья ты коровья.

Он будто намеревается стукнуть животное по носу, но замечает Бобби.

— Аллилуйя! — кричит он. — Хоть кто-то с голосовыми связками. Я Бриджмен. А эта скотина — срам сплошной. Слушай, а ты не знаешь, часом, где тут можно купить телку?

Бобби осторожно кивает. Лицо Бриджмена просветляется.

— Ха! — выкрикивает он, будто человек, только что сделавший особенно удачный ход в игре, и удовлетворенно шлепает корову по крупу. — Отведи меня туда, прямо сейчас, старина. Как, ты сказал, тебя зовут?

Бобби ничего пока не сказал и все еще не уверен, что собирается кого-либо куда-либо вести. Этот Бриджмен в плачевном состоянии. Несмотря на то что ему вряд ли больше двадцати, его грубая кожа после суточного пьянства приобрела синюшный оттенок, а одежды хранят воспоминания более чем об одной трапезе стоя. Даже будь он трезвым, его лицо не внушило бы никому особого доверия. В нем есть что-то тестообразное, полупропеченное, маленькие глазки и тупой нос всплывают в нем, как клецки в жирном супе. В пьяном виде вся его голова с оборкой жидких бурых волос кажется неприятно подвижной. Желеобразной. Нестабильной.

Тем не менее у него есть деньги. В подтверждение он вытаскивает пачку из кармана и размахивает ею в воздухе.

— Что, старичок, — мычит он, — устроим-ка себе праздник! Великолепный финал. Так, а куда ушла эта чертова говядина?

Он непреклонен в убеждении, что корову нужно взять с собой. Даже осознав, что животное сбежало, он все еще склоняется к тому, чтобы пойти поискать его. В конце концов Бриджмен смиряется с утратой и позволяет Бобби вести себя по направлению к району красных фонарей. При этом он извергает непрерывный словесный поток, наполняющий Бобби одновременно удивлением (благодаря объему, ловкости, абсолютному безразличию по отношению к слушателю) и вкрадчивым, безошибочно определяемым чувством фатальности.

Прежде чем они добираются до конца Эсплэнейд-роуд, Бобби узнает большую часть всего, что только можно узнать о Джонатане Бриджмене, начиная от преждевременных родов на полу почтового бунгало в Бихаре до причин столь интенсивной интоксикации в Бомбее почти восемнадцатью годами позже. Он, как выясняется, одного с Бобби — в пределах месяца — возраста и пьяница во втором поколении. Сын запойного чайного плантатора и его жены со сходными интересами, он провел ранние годы жизни в горах возле Дарджилинга, помогая отцу сколачивать кустарные перегонные кубы под пристальным взором могучих Гималаев.

После того как мать Бриджмена свалилась с веранды и сломала себе шею (событие, имевшее место, когда Джонатан был еще совсем маленьким), ее горюющий муж поклялся никогда не отправлять сына в английскую школу и вообще не выпускать единственное-что-у-него-осталось, из поля зрения. Так, к десяти годам Джонатан умел скакать на лошади, стрелять и смешивать отличный джин-тоник, но не был способен ни читать, ни писать. Это не беспокоило его отца. Грамотность, по его мнению, была коренной причиной кончины его супруги, поскольку та поскользнулась на экземпляре журнала «Блэквуд», неосмотрительно оброненном кем-то на ступенях лестницы.

Бриджмен-старший — в те моменты, когда был способен на осмысленное поведение, — направлял всю свою энергию на проект по дистилляции нового вида спирта из чайных листьев. Усовершенствованный эликсир призван был заменить шотландское виски в пристрастиях британской популяции и, таким образом, принести своему создателю баснословное богатство. К сожалению, в силу не то огрехов производственного процесса, не то исходной непригодности чая для этой цели большинство партий напитка под названием «Старый солодовый чайски Бриджмена» вызывало судороги и временную слепоту, так что их создатель в конце концов решил улучшить рецептуру, добавив туда рис.

Весьма расположенный к приступам депрессии, в ходе которых он меланхолически постреливал в работников своего имения из мелкокалиберной охотничьей винтовки, мистер Бриджмен под конец осознал, что даже рис не спасет его мечту от разрушения. Разочарование ввергло его в еще большую угрюмость, но по результатам переговоров с районным офицером (подкрепленным взводом пехотинцев-гуркха) он все-таки освободил своих заложников и позволил передать себя в руки Сестер жгучего раскаяния, заведующих незаметной больничкой в районе Калькутты. Маленького Джонатана поместили в ближайший интернат, проинструктировав о возможности навещать недомогающего родителя раз в месяц.

За первые несколько лет Калькуттская юношеская академия Брэдшоу вбила в молодого Бриджмена зачатки образования, научив его жевать с закрытым ртом, осмысленно оперировать римскими цифрами и алфавитом, а также сохранять тишину на всем протяжении даже самых длинных утренних церковных служб. Все рассчитывали на то, что он вернется в свои горы и займется чем-нибудь грубым, возможно — военным делом, и это переместит его в некую удаленную местность, где неотесанность манер и уже процветающий алкоголизм в наименьшей степени кого-либо удивят. Никто не брал в расчет чудодейственные силы целительства Сестричек и их ведущего психиатра, матери Агнес.

Агнес, дородная словенская монахиня с лицом, похожим на отполированный грецкий орех, и темпераментом вьючного верблюда, не церемонилась с сумасшедшими. Руководствуясь грубыми обычаями своей горной деревушки, она пускала в ход режим из холодных ванн, пребывания в карцере и религиозных инвектив, что давало потрясающие результаты. Ходили слухи (ошибочные), что она буквально запугивала больных обратно в здравый ум. На самом деле, когда неожиданных температурных перепадов и цветистых лекций о муках ада оказывалось недостаточно, чтобы вылечить пациента, ее последней надеждой оставалась борьба. Раздевшись догола и умастив себя маслом, она уводила наиболее непокорных подопечных на задворки монастыря и там задавала им основательную трепку, используя захваты и замки, некогда эффективно защищавшие ее целомудрие от истребления местными пастухами, одуревшими за долгие месяцы одиночества на высокогорных пастбищах.

И именно таким образом отец Джонатана вновь обрел здравость духа. Взмолившись о пощаде и пообещав никогда больше не пить, он продемонстрировал зрелищное выздоровление. Никто не ожидал, что его выпустят. Однако вскоре после пятнадцатого дня рождения сына Бриджмен-старший прибыл к школьным воротам, одетый должным образом и трезвый, и заявил, что желает, чтобы Джонатан продолжил учебу и уехал в Англию, в один из ее великих университетов. Он воистину переменился. Магистры поздоровались с ним за руку, подняли брови, изумляясь большому серебряному распятию на его груди (побочным эффектом излечения у матери Агнес стала фанатическая приверженность Римско-католической церкви), и в частной обстановке оценили его надежды на сына смехотворными. Однако Джонатан приложил все усилия, совершенствуясь в произношении различных многосложных слов, и приобрел налет сообразительности и культуры, впечатливший даже самых строгих критиков в Академии Брэдшоу.

К сожалению, годы дегустации «чайски» отрицательно сказались на здоровье мистера Бриджмена, и спустя год после освобождения из-под опеки Сестричек он скончался. При чтении завещания обнаружилось, что половину имения он завещал матери Агнес, а остальное (изрядное количество) отошло его сыну и попало в управление к семейному стряпчему Бриджменов в Лондоне, некому мистеру Спэвину.

— И вот почему я здесь, старина, — говорит Джонатан, добродушно стуча Бобби по спине. — Завтра утром я уплываю в Англию. Этот парень Спэвин должен служить моим опекуном, пока мне не стукнет двадцать один. По правде, я не знаю, что делать. Никогда его не видел. Что-то вроде друг моего деда. Я хочу сказать: а что, если он — старый тиран? Чертовски неудобно ходить и клянчить у него денег каждый раз, когда мне понадобится пара шиллингов. И, честно говоря, мне вообще не очень нравится идея вернуться на родину. Я знаю, что не следует так говорить, но я слышал, там адски холодно. Ты ведь там бывал?

— Да, — говорит Бобби. — То есть нет. Не то чтобы. Я большую часть времени жил здесь.

— Хм-м, — проницательно кивает Бриджмен. — Так и думал, что ты местный. Это всегда видно.

— Так что, у тебя вообще нет родственников?

— Таковые мне не известны, старина. Последний в роду. В любом случае, забастовка забастовкой, но у них нет шансов заставить меня провести последнюю ночь свободы, сидя взаперти в каком-нибудь отеле. Все мое барахло уже на корабле, а если я появлюсь завтра утром на медосмотр, какая разница, в каком состоянии я там окажусь, верно?

— Думаю, да.

— Без разницы, черт возьми! И я не постесняюсь сказать тебе, что мои яйца похожи на две спелые дыни. В поезде попытался было забросить ногу на маленькую медсестру-полукровку, но она отказалась. Пригрозила, что сорвет стоп-кран, фригидная сучка. На ее месте другой сказал бы спасибо, но некоторых из них прямо-таки не уговоришь. Ну а чего мне на самом деле хочется — так это большой бабы. Знаешь, такой, чтобы немного лишнего балласта спереди и сзади. Вот такие мне по нраву. Нет ничего хуже, чем костлявая девка, правда же?

Когда они сворачивают в лабиринт глухих переулков, отходящих от Фолкленд-роуд, Бобби нервно озирается. Он рискует, приведя сюда сегодня этого Бриджмена. Пока все вроде бы спокойно. Несколько человек смотрят, как они проходят мимо; Бобби пытается придать походке беспечность, Бриджмен неторопливо ставит одну ногу перед другой. Двое нахальных английских ребят вышли на прогулку.

За большими бабами стоит идти в «Дом Гоа». Мария Франческа не ожидала увидеть их и бросает нервный взгляд на Бобби, пока Бриджмен громыхает вверх по ступеням и проходит в двери. Кроме них, посетителей нет, так что все домашние сидят в гостиной, пьют чай и закусывают липкими кокосовыми сластями. Ряд улыбающихся жующих лиц. Бриджмен ликующе хлопает в ладоши при виде такого буфета пухлой обнаженной плоти и немедленно утягивает Терезу — бесспорно, самую большую бабу из всех пирующих — через занавеску с бусинами в одну из спален. Бобби расхаживает взад и вперед, задумчиво куря, и краем уха слушает историю Искорки о клиенте, который всегда приносит с собой манго.

— Ты с ума сошел? — спрашивает Мария у Бобби. — Зачем ты притащил его сюда? Люди на улице жаждут крови, ты же знаешь.

— Ничего не случится! — рявкает Бобби. — Потом я отведу его домой. Нам всем нужно что-нибудь кушать, — говорит он, насмешливо указывая на опустошенную тарелку со сладостями. — Что наша жизнь без риска?

Ему нравится, как звучит эта фраза, найденная в одном из романов миссис Макфарлэйн. В ней есть что-то мужественное, авантюрное. Мария иронически фыркает:

— Посмотри на себя, балда кокосовая! Ты не можешь отвязаться от англичан, даже под угрозой того, что тебе перережут глотку.

— Трахай свою мамашу.

— Я уже перетрахала всех остальных. Нет, беру свои слова обратно. Ты не кокосовая балда. Снаружи ты тоже белый.

Она говорит это с улыбкой, и Бобби проглатывает оскорбление. Из спальни доносится низкий, сиськосжимательный рев удовольствия, сопровождающийся профессионально звучащими трелями и прочими мелодическими украшениями Терезы. Спустя несколько минут с блаженным видом появляется Бриджмен.

— Как насчет выпить, старина? — спрашивает он у Бобби, отхлебывая из своей фляжки.

Девушки как будто впечатлены этим фамильярным тоном. Красавчик Бобби, такой обходительный, что даже фиранги обращаются к нему как к равному. Бобби отпивает немного, для приличия, чувствуя, как жидкость обжигает ему горло и проваливается глубже. Его осеняет неприятная мысль.

— Это… это ведь не?..

— О нет! — смеется Бриджмен. — «Старый солодовый чайски»? Нет, его уже давно не существует. Это мой рецепт.

От этого Бобби не легче. Бриджмен, как бы то ни было, в наилучшем настроении. Едва замечая, что, кроме него, никто не пьет, он осушает флягу и спрашивает Марию, оценивая ее ухарским взглядом, нет ли у нее какой-нибудь скидки для особых клиентов. Несмотря на то что его слова так неразборчивы, что она с трудом что-либо понимает, в конце концов выясняется, что он хочет «пойти еще», на этот раз с ней. За этим следует еще одна интерлюдия в спальне под аккомпанемент уникальных воплей Марии. Похоже, она играет на галерку, эффектные ноты с переменной высотой звука на ура принимаются в гостиной. Ого, говорит Тереза, ревет, как фабричный гудок. Через некоторое время наступает тишина. Не заботясь о том, чтобы одеться, Мария выходит и говорит Бобби, что его друг отрубился.

— Он не может оставаться здесь, — говорит она, вращая глазами и укоризненно грозя Терезе пальчиком.

Тереза отвечает тем же жестом, и все девушки валятся со смеху. Бобби посылает одну из них за водой.

Часом позже он и Бриджмен опять в пути. Бобби почти несет его, мясистая посткоитальная рука обнимает его за плечи, тяжелая и сырая, как лесное бревно.

— Понимаешь ли, — говорит ему Бриджмен, — старая добрая родина отличается от того, что есть тут.

Улица пустынна, но Бобби испытывает тревогу. В воздухе стоит запах гари, а вывалившись из «Дома Гоа», они споткнулись о ботинок, одиноко лежащий посреди дороги. Теперь, когда большая часть рупий этого пьяного идиота перекочевала в его собственный карман, Бобби хочет избавиться от него. Как только они окажутся вблизи больших отелей, он его отпустит.

Не суждено.

Бриджмен как раз гадает, похожи ли горы родины на местные горы, и предполагает, что те этим и в подметки не годятся. В этот момент одна из теней перед ними раздваивается, затем дробится на несколько меньших теней, и у каждой в руках палка, бутылка или нож. Бобби леденеет от ужаса. Семь, восемь человек? Даже на расстоянии они воняют дымом и тодди. У вожака вокруг головы обвязан лоскут, в руке — металлический прут, на щеке — пятно крови, будто он уже дрался этой ночью. Когда он выходит на свет, Бобби видит, что глаза его налиты кровью от гашиша.

— Фиранги, трахающие своих сестер, — сплевывает он.

Эгоизм глубоко укоренен во многих людях, а в Бобби — глубже, чем в большинстве других. Решение бросить полубессознательного Бриджмена приходит более или менее вовремя, чтобы соответствующие синаптические послания успели дойти от мозга к ногам.

Он пускается бежать.

И слышит за спиной вопли, удары, тошнотворные звуки.

И бежит еще быстрее.

Через некоторое время он осознает, что за ним никто не гонится, и останавливается. Он обнимает колени, дышит огромными рваными глотками. Придя в себя, он испытывает острое чувство вины. Нужно было остаться с Бриджменом. Нужно было стиснуть кулак, взмахнуть рапирой и порубить их всех. Всех восьмерых? Истекая потом, он снимает галстук и сворачивает пиджак под мышкой. Затем осторожно пускается в обратный путь.

Люди ушли. Это первое, в чем он удостоверяется. Бриджмена оттащили в проулок между высокими стенами арендованного дома и дворика каменщика. Он лежит на спине, руки вяло и как-то формально вытянуты вдоль боков. Он кажется умиротворенным — на расстоянии. Неподвижным.

Бобби выжидает и наблюдает еще несколько минут. Да, они ушли. Можно приблизиться.

Мертвый Бриджмен выглядит ничуть не лучше живого. Левая сторона лица — сплошной огромный ушиб, черный и распухший. Его челюсть перекошена, одна сторона вдавлена от удара. Неряшливая рубашка, когда-то украшенная пятнами от еды, теперь сверкает единообразным кроваво-красным. Бобби исследует его с чувством некоего отстраненного сожаления. Алкоголик, который должен был ехать в Англию. Последняя ночь развлечений. Странный штрих: несмотря на все это, он умудрился удержать в руке свою фляжку. Бобби наклоняется и вытягивает ее из мертвой руки. Перевернув фляжку, он различает инициалы «Дж. П. Б.», выгравированные на одной стороне, и это еще раз будит в нем чувство вины — на мгновение.

Пустой бумажник Бриджмена лежит неподалеку. Бобби уже собирается уходить, нервничая оттого, что его могут увидеть рядом с трупом, но что-то заставляет его остановиться. Возле его ноги лежит маленькая кожаная папка с документами. Б ней — билет на пароход в Англию, паспорт на имя Джонатана Пелчета Бриджмена и пустой лист бумаги для записей с отпечатанным клише «Спэвин и Маскетт: стряпчие и комиссары по приведению к присяге», Грэй-Инн-роуд, Лондон.

Он смотрит на фотографию в паспорте. Темноволосый молодой человек уставился в камеру, лицо так размыто, что практически отсутствует. Невелико сходство.

Им мог бы быть кто угодно.

Он кладет документы в карман и отправляется обратно в миссию. Прежде чем он достигает конца улицы, идея уже полностью сформировалась в его голове. Он знает, что будет делать.

В воздухе пахнет керосином. Бриджмен, реальный физический Джонатан Бриджмен, уже угасает. Некто, известный ему всего лишь несколько часов. Опустошенный и заселенный заново. Бобби ухмыляется. Как легко сбросить одну жизнь и подхватить другую! Легко, когда тебя ничто не держит. Он удивляется существованию людей, которые познают себя, встав на колени и зачерпнув пригоршню земли. Человек был создан из пыли, говорит преподобный. Но если мужчины и женщины были созданы из пыли, тогда он не из их числа. Если они чувствуют пульсацию босыми ногами и называют это место домом, если они смотрят на знакомый пейзаж и видят собственные отражения, он не из их числа. Человек из земли, говорит преподобный. Земля из человека, говорят Веды, подобно тому, как солнце, и луна, и все прочие создания родились из плоти прачеловека. Но он не чувствует в себе ничего от земли. Когда он движется по ней, его ступни не касаются поверхности. Значит, он произошел от чего-то еще, от другого элемента.

Повернув за угол на Фолкленд-роуд, он слышит шум — будто тяжелый дождь падает на деревья.

Улица полна людей, они толкаются и кричат. Нечто отбрасывает живой оранжевый отсвет на их коричневые лица. Бобби так поглощен своей трансформацией, что, только оказавшись в середине толпы, понимает, что происходит.

Миссия горит.

Языки пламени ласкают деревянный фасад, как пальцы ласкают струны какого-нибудь инструмента. От них исходит потрескивание, затем низкий ужасный рев, который моментально переходит в крушение, обвал. Речь гигантов. Бобби пытается протиснуться вперед, внезапно охваченный ужасом от утраты этого места, своей комнаты с коллажем полутоновых лиц, шкафа с одеждой, знакомой лестницы, ведущей в гостиную. Огонь почти уже поглотил вывеску миссии, лишь некоторые слова еще различимы: «Осмелимся ли оставить их умирать во тьме, когда в нас свет…» Перед толпой кто-то размахивает самодельным красным флагом. Керосиновая вонь забивается в нос и горло. Что скажет миссис Макфарлэйн? Вся ее работа, вся ее любовь? А преподобный?

Как бы в ответ на его вопрос ставни мансарды над церковью внезапно распахиваются. Толпа клокочет и давит, люди впереди пытаются сдать назад, чтобы защитить себя от палящего жара, а те, кто сзади, толкают их вперед. Он пробивает себе путь локтями, чувствуя, как его лицо, лицо Бобби, запекается до хруста под обжигающим ветром. Кулаки месят воздух. Пение. Гори! Гори! Яркие лица, оскаленные зубы, завывающие красные рты. На балконе, спотыкаясь, появляется сам преподобный, как воплощение вечных мук. Его лицо и одежда покрыты сажей, его волосы и борода, серая прокопченная дымка, стоят дыбом. Блуждая по толпе безумным взглядом, он что-то кричит, неслышимый за ревом пламени. При виде его толпа подается назад, некоторые бросаются бежать. Пение слабеет и обрывается. В руках Макфарлэйн баюкает груду черепов. На мгновение время останавливается, и Бобби всегда будет помнить эту сцену такой — неподвижной и бесшумной, как фотографию. Затем, с тошнотворным скрежещущим звуком, балкон рушится вовнутрь, и, как ворох лохмотьев, преподобный исчезает в огне.

Бобби протискивается через толпу назад, с трудом вырываясь на свободу. Для него здесь больше ничего нет — ничего, что могло бы его удержать. Он чувствует, как под ногами быстро и легко, лишенная трения, движется земля.

Джонатан Бриджмен

Джонатан Бриджмен стоит возле леера на корме парохода «Лох-Ломонд» и смотрит в кильватерный след, как будто нарисованный известью по черной воде. Пересекая черную воду — кала пани, — Бриджмен не чувствует никаких побочных эффектов, никакой утраты касты или достоинства. Невдалеке от него, под леером, вспененная белизна приобретает бледный фосфоресцирующе-зеленый оттенок, цвета привидений. Ночной воздух хранит приятное тепло, а под надраенной палубой вращаются гигантские пропеллеры турбин, заставляя миллиарды светящихся водорослей сверкать, как драгоценности, — только для него, как будто подтверждая, что вода тоже может из черной превратиться в белую — если захочет. Бриджмен улыбается и закуривает, укрывшись от ветра полой пиджака.

Итак, черные трубы будут все так же выплевывать наружу угольный дым, пятная небо, парочки будут прогуливаться по палубе, выкрашенной в цвет бычьей кожи, и корабль будет нести Джонатана Бриджмена в жерло Красного моря, а затем через Суэцкий канал выпустит его в Средиземное море, названное так потому, что это центр мира, и на его берегах на стыке войны, закона, демократических институтов и дисциплинированного наблюдения за природой зародилась цивилизация. Покидая Средиземное море, черный корабль обогнет мыс Финистерре, finis terra, край земли, а за ним, за краем всей земли, лежит Англия.

О, мистический Запад! Страна шерсти, капусты и распутных девок с круглыми глазами! Девки, должно быть, те еще штучки, если можно делать хоть какие-то выводы по тому, как Бриджмена приняли на борту «Лох-Ломонд». Присутствие «незанятого» мужчины, да еще такого высококачественного (настолько незанятого, настолько мужчинистого!), раззадорило всех неудачниц, возвращающихся с осенней охоты без добычи. Все, что им, по-прежнему безмужним, обещает прибытие на родину, — это продолжение периода безмужности, а затем некий компромиссный вариант. Не такой высокий. Не такой богатый. Не так хорошо воспитанный. Бриджмен же, несмотря на то что выглядит очень юно, а одежда сидит на нем до странности плохо, похож на обещание большего. Пара таких пустышек весьма целеустремленна, и ему приходится перед сном проталкивать ножку стула в дверную ручку каюты. Несмотря на эту предосторожность, и мисс Эмили Хоувард, и мисс Барбара Холлис уверены, что смогут прийти с ним к взаимопониманию, а мисс Аманда Джелликоу, несколько больше знакомая с жизнью (и с Джонатаном), чем другие, убеждена, что, случись ей завтра умереть, она ни о чем не пожалеет. Пока незанятый мужчина смотрит, как светящийся кильватерный след тает в темноте, Аманда снова сидит за столом с мистером и миссис Деверо, ее провожатыми. Они думают, что она отдыхала в своей каюте, а вовсе не обжималась с Джонатаном на нижней палубе, под парусиновым тентом спасательной шлюпки. Миссис Деверо говорит: «Аманда, ты так хорошо выглядишь!» — и Аманда надеется, что та не заметит ни влажного пятна на ее платье, ни густого мужского аромата, исходящего от ее тела.

Аманда — исключение. Джонатан пытался избежать подобных встреч, надеясь, по сути, не делать ничего, что могло бы привлечь к нему внимание. Он как можно больше времени проводит в каюте, а когда выходит на палубу, погружается в самые устрашающие книги, которые только может найти в судовой библиотеке. В самом деле, редкая пустышка найдет что сказать, когда в ответ на свое «А что вы читаете?» (хлоп-хлоп ресницами) услышит: «Второй том Мотли, „Образование Голландской республики“»[140]. Аманда, соображавшая быстрее других, скрыла свое невежество относительно истории семнадцатого века, заведя разговор о ветряных мельницах и доме в Саффолке, и тут же придумала какую-то почтовую открытку с видом, которую просто обязана была ему показать после обеда.

Если бы она знала, что олицетворяет, Аманда наверняка постаралась бы воспользоваться своим положением. Для Джонатана она — первая: откровение, такое же, как акт пересечения этой черной воды. Ее запах, ее цвета, даже волосы на ощупь — все это для него маленькие победы. Он стоит возле леера, храня в ноздрях ее аромат, и каждый раз, поднося к губам сигарету, чувствует себя первооткрывателем.

Несмотря на все усилия, Джонатану трудно добиться хоть какой-нибудь неприметности на палубе корабля. Багаж вызвал у него глубокое разочарование: чемодан, полный завинчивающихся бутылок с коричневой спиртосодержащей жидкостью, и гораздо меньший по размеру чемодан с грязной одеждой. Не считая теннисной ракетки в чехле, винтовки, патронов и черепа какого-то оленя, эти два чемодана теперь — все его имущество, ставшее — после того как он спустил бутылки за борт — жалкой кучкой. Хуже того: одежда на нем не сидит. Талия предыдущего Бриджмена была шире, ступни — больше, а руки — короче. Для инкарнации, уделяющей особое внимание одежде, это кошмар. Остается только ходить в смокинге с прожженным лацканом и брюках с подвернутым поясом и обтрепанными обшлагами, непристойно шлепающими его по щиколоткам.

Отчаянные ситуации вынуждают к принятию отчаянных мер. К счастью, Ганеш, младший стюард, входит в число поклонников Джонатана Бриджмена, и за запертой дверью он получает основания думать, что также достиг с ним некоторого взаимопонимания. Джонатан уговаривает Ганеша реквизировать из гардероба некоторых, существенно лучше экипированных, пассажиров определенные вещи. Манишка тут, пара подтяжек там. Более того, вводится в действие система рискованных временных займов. Таким образом, Мерриуэзер, молодой начальник дивизиона из штата Керала, временами теряет из виду свой не самый любимый льняной костюм, а Дики Карсон замечает что-то чертовски знакомое в покрое смокинга, надетого на Бриджмене. Но, поскольку у самого Дики смокингов — три штуки, он не усматривает никакой связи, и Джонатан получает возможность выглядеть, по крайней мере, адекватно (если не в действительности хорошо) одетым.

Услуги Ганеша по прокату одежды порождают собственные проблемы. После Адена стюард начинает требовать расплаты и физической разрядки после тяжелого рабочего дня. Джонатану приходится крепко пораскинуть мозгами. Особенно трудно найти деньги. У него их практически нет. Несмотря на то что некоторые услуги на борту корабля бесплатны, а за другие можно оставить долговую расписку, подкуп стюарда — операция, осуществляемая только за наличный расчет. Джонатан надеется решить проблему регулярной игрой в покер в машинном отделении, но на второй раз один из кочегаров ловит его на жульничестве, и дело оборачивается очень плохо. Все, что удается сделать старшему помощнику, — это не дать машинистам придушить паршивца и вышвырнуть за борт. Таким образом, лицо Джонатана настолько разбито, что он вовсе не появляется на публике до самого Гибралтара, а остаток пути вынужден постоянно озираться, если вздумает сделать шаг в сторону от главной пассажирской палубы.

Шторм в Бискайском заливе сглаживает неловкость ситуации, превращая большинство пассажиров в блюющие развалины, слишком занятые собственными мучениями, чтобы замечать синяки Бриджмена или его неожиданное возвращение к захудалой одежде. Только когда вдали показываются белые скалы Дувра, настроение на борту «Лох-Ломонд» поднимается. Парочка особенно страдающих от морской болезни пассажиров откровенно ликует (несмотря на то, что английское побережье уже довольно давно находится в поле зрения). Ведутся оживленные беседы о красотах родины и о том, кто и что сделает в первую очередь после высадки на берег. Аманда Джелликоу стоит рядом с Джонатаном у леера и спрашивает: «А ты рад возвращению?» Джонатан отвечает «да» и сам слышит, как неубедительно это звучит.

Щурясь через воду на меловые скалы в зеленой оборке, он охвачен чем-то вроде благоговейного ужаса. Для людей, окружающих его, все это имеет значение. Только сейчас он осознает, что, одержимо изучая Англию, все же никогда не верил в ее существование. Это место всегда сохраняло для него абстрактность, как философская гипотеза или геометрическая задача. Представим себе куб, вращающийся вокруг своей оси. Представим себе Озерный край, и Норфолкские озера, и белые скалы, поднимающиеся из серо-зеленой воды, окруженные чайками. Он пытается ощутить то, что ощущают другие, и нервно спрашивает себя: чем он стал?

________________

Квинтетом длинных белых пальцев Сэмюэль Спэвин теребит бахрому бороды. Его стул скрипит с достоинством — изысканный орнамент, вплетающийся в фугу возраста и традиции, особую музыку предприятия «Спэвин и Маскетт». На стене за его спиной висит портрет ранневикторианского джентльмена со свирепым выражением лица и высоким накрахмаленным воротничком. Посетители часто отмечают сходство между мистером Спэвином и человеком на портрете. Большинство полагает, что натурщик, изображенный возле стола с книгами и документами, — предок Спэвина, некий давно покойный юрист, мудрость и неподкупность которого составляют часть профессионального наследия фирмы. На самом деле, несмотря на культивируемое сходство манер и внешнего вида, мистер Спэвин не состоит с изображением в родстве. Он купил картину на распродаже в самом начале своей карьеры, имея целью создать именно такой образ старинного предприятия — впоследствии столь утешительный для его клиентов.

Глядя через стол, мистер Спэвин испытывает неожиданное для себя приятное удивление. Подумать только, бывает же. Да, мальчик несколько неухожен, но на то он и сирота. Неухоженность, Спэвин убежден в этом, — природный атрибут сироты, один из тех случайных признаков, что придают осиротевшей субстанции особенный пафос. Спэвин — поклонник Диккенса, а внешность Джонатана Бриджмена идеально соответствует шаблону, созданному стариной Диккенсом для подобных особей. Чуть взрослее, чем надо, пожалуй. И мужского пола. Безусловно, было бы более пикантно, если бы он был «она». Будучи уже самым что ни на есть диккенсовским персонажем, то есть стряпчим, мистер Спэвин вот-вот станет опекуном Бриджмена. Подобные моменты, когда жизнь перенимает формальные качества у литературы, достойны смакования. Спэвин качает головой, беззвучно восхищаясь глубиной собственной чувствительности. Его восприятие подобных вещей столь остро, что порой приходится задаться вопросом — не упустил ли он свое истинное призвание?

— Здесь и здесь.

Спэвин указывает в документе места, где Джонатан должен поставить подпись, и снисходительно смотрит, как мальчик пишет свое имя. Он делает это неуверенно, медленно и сосредоточенно вырисовывая буквы, — без сомнения, под стать патрону, осознает особую остроту момента.

— Ну вот, мой мальчик. Дело сделано. Так, как этого хотел бы твой дорогой усопший отец.

Бриджмен кивает. Он действительно хорош собой, что само по себе чудо. Спэвин обращает внутренний взор к тому дню, когда дед этого Бриджмена, тоже Джонатан, втолкнул своего чурбана-сынка в контору и заявил, что хотел бы пристроить его к торговле чаем. Даже самый милосердный наблюдатель, к категории которых Спэвин имеет честь себя причислять, не нашел бы в младшем Бриджмене ничего, достойного похвалы. Неприятный парень, неотесанный и грубый, и во внешности что-то такое… ирландское. Его нетрезвое состояние (в одиннадцать утра!) лишь усугубило общее впечатление. Кто бы мог подумать, что чресла такой скотины могут дать столь славный росток? Спэвин не помнит, доводилось ли ему встречать бедную женщину, что стала матерью этого мальчика. Вероятно, нет, поскольку бракосочетание состоялось уже после переезда в Дарджилинг. И все же очевидно, что она была необычайно красива. Как и подобает поэтически-чувствительному человеку, Спэвин верит, что характер проявляется в физиономии. Двадцать лет назад с первого взгляда можно было сказать, что болван с картофелиной вместо лица, еле разборчиво мямливший что-то во время беседы, никогда ничего не добьется. Но этот… Что за женщиной должна была быть его мать!

— А нет ли у тебя фотографии твоей дорогой мамочки, Джонатан?

— Нет, боюсь, что нет. Мой отец терпеть не мог фотографии.

— Не мог их терпеть? Понятно. Как необычно.

— Это точно. У меня нет ни одной. Ни единой.

— Какая жалость.

Жалость какая. Насколько он помнит, дедушка тоже не был писаным красавцем. Как бы он гордился, узнав, что его линию продолжит эдакий вот! С профилем Аполлона Бельведсрского! Мысль о преемственности заставляет мистера Спэвина окинуть взглядом юридический беспорядок своих апартаментов — кипы бумаги, полки книг в сафьяновых переплетах, нетронутый комок сургуча и красную ленту, всю свою трудовую рутину. Да, он знает толк в преемственности. Каждая грань его существования, начиная с линованной бумаги для записей, на которой он ведет переписку, и заканчивая регулярным легким завтраком с мистером Маскеттом — в час пополудни, закусочная на углу, — все свидетельствует о его роли хранителя традиций — маленькой, но достойной консервативной силы в жизни великой нации.

Все это приносит изрядное облегчение. Когда пришла телеграмма, сообщающая о том, что в доках случилась какая-то неприятность, и не мог бы он прислать несколько гиней и вызволить лицо, находящееся на его попечении, из-под ареста, чтобы формальности высадки были наконец завершены, — его охватило дурное предчувствие. Неужели сын настолько же никчемен, как и его отец? Тем не менее в соответствии со своими обязанностями он отправил деньги в порт, и мальчик приехал сюда и рассказал душераздирающую историю, моментально развеявшую все страхи. В переулках Бомбея парня ограбила шайка головорезов. Несмотря на то что он храбро защищался и успел отправить двоих в нокдаун, у него отобрали почти все деньги на дорогу. А недоразумение с костюмом вышло из-за недалекого и чрезмерно усердного индийского стюарда: он подарил нуждающемуся юноше костюм, но не удосужился сообщить, что это вещи другого пассажира, мистера Карсона, который и подал жалобу. Вмешательство Спэвина позволило разобраться в ситуации, и Карсон принял извинения.

— Что бы ты без меня делал, а, мальчик?

— Честное слово, не знаю, сэр.

________________

Улицы Лондона вымощены золотом: электрический свет отражается в мокрой брусчатке. Прохожие оставляют за собой яркие следы, воспоминания-вспышки — рукава дождевика, забрызганные торопливые ноги. Пикадилли исчеркана крест-накрест современными и целеустремленными автомобилями, и даже голуби, толстые, серые, смахивающие на крыс, как будто движимы чем-то имперским, каким-то особым голубиным бензином, подпитывающим их важную поступь и помпезную назойливость. В Лондоне дождь искрится беспризорными энергиями, а грязная вода, бегущая по каналам, замечательна тем, что это лондонская вода. Она несет с собой всевозможные сигналы кода Морзе — листовки, конфетные фантики и окурки, ключи к лондонской жизни и лондонскому стилю мышления.

Джонатан уворачивается от пешеходов и кэбов, слыша, как дождь металлически клацает по большому черному зонту. Этот звук настолько не похож на рокот индийского муссона, что Джонатан не в силах забыть — что именно сделал, как попал сюда и как сделался легкомысленно, головокружительно новым.

В Лондоне есть полисмены в синих униформах и красные омнибусы с рекламой на борту. Парки, распахивающие среди высоких зданий просторы густых зеленых газонов, — и Джонатан впервые понимает, что именно британцы безуспешно пытаются воспроизвести в Индии. Бархатно-зеленые лужайки. Пульсирующие жизнью. Какую ностальгию, должно быть, порождали в этих людях коричневые и неровные пустыри Индии! Здесь, на своем месте, в тумане своей сырости, газоны наконец-то приобрели смысл. В этом Лондоне вы можете стряхнуть дождевую воду с зонта и войти в кондитерскую «Лион», где бледные девушки в черно-белой форме подадут вам пирог — такой же тяжелый и влажный, как эти лужайки, — и коричневый чай с молоком практически единственная вещь в этом городе, ничуть не отличающаяся от своей индийской тезки. Этих девушек кличут «ледышками», и Джонатан гадает — почему? Может быть, из-за острого, зажатого взгляда. Абсолютно новый для него тип английскости. Подобные лица, застиранные и бедные, не экспортируются, им не доверяют управлять Империей.

Повсюду Джонатан находит оригиналы тех копий, с которыми вырос, и вся абсурдность Британской Индии обретает смысл в своем естественном окружении. Здесь резонно носить темные костюмы и высокие воротнички. Здесь толстые черные двери уводят прочь с электрических улиц в загроможденные гостиные, чьи узкие окна обрамляют квадраты холодного и водянистого лондонского света. В коконе кожаного кресла Джонатан наконец понимает смысл английского слова «уют», привитую климатом потребность — подтыкать под пронизанные голубыми жилками тела слои лошадиного волоса, значение красного дерева, фикусов и салфеточек, истории, традиций и ценных бумаг. Быть британцем, решает он, — в первую очередь вопрос изоляции.

Мистер Спэвин снял ему комнату на чердаке в Бейсуотере. В оконце открывается вид на крыши и дымовые трубы. Это жилище арендовано ненадолго, потому что в сентябре он отправится в школу — готовиться к университету. Об этом говорят, как об обжиге горшка или покрытии лаком предмета мебели: последняя ремесленная трансформация, через которую он должен пройти, прежде чем станет продаваемым. Он проведет пару триместров в мастерской Чопхэм-Холла и выйдет оттуда студентом Оксфорда.

После того как дверь комнаты впервые закрывается за его спиной, Джонатан стоит, глядя на пустую каминную полку и аккуратно окрашенную решетку, коврик и умывальник с квадратом рябого зеркала. До этого момента он не думал о содержании своей новой жизни. Достаточно было жизни самой по себе, английской жизни. Вид всех этих пустых вещей, ждущих, что он наполнит их собой, вонзает ему в грудь нож паники. Он запирает дверь и оседает на пол. Он присвоил себе эту жизнь; он — англичанин. Но есть и другие критерии, есть вещи, до сих пор ускользавшие от его внимания. Пустой книжный шкаф возле кровати. Темный квадрат на обоях, где когда-то висела картина — где должна висеть некая картина. Какая картина? Что там должно быть? Он не знает, и ответ, который легко пришел бы к другим людям, к реальным людям («Любая картина, которая мне нравится»), разумеется, не подходит для него. Он не чувствует себя вольным любить что-либо, не проверив предварительно: вдруг это каким-то образом его выдаст. Прежде того, что есть он сам, он — англичанин и должен обладать вкусом англичанина.

То есть?

Он долго и напряженно думает об этом. Англичанин повесил бы гравюру со сценой охоты, или фотографию короля, или написанный маслом портрет покойных родственников, как тот старик с котлетками бакенбардов над столом мистера Спэвина. В отсутствие картины Джонатан решает остановиться на короле, изображение которого он приобретает с лотка на Бервик-стрит и вставляет в золоченую рамку. Итак, первые месяцы среди лужаек и улиц, залитых дождем, он ложится спать под вручную разрисованным ликом Георга Пятого и едва удерживается от соблазна помолиться ему, попросить у выпяченной подкрашенной бороды: укажи мне путь к самому себе.

До сентября ему нечем заняться. Джонатана это вполне устраивает. Мысль о Чопхэм-Холле вызывает у него дрожь; когда британцы говорят о школе, они используют те же слова, какими другие люди описывают тюрьму. Однако Спэвин озабочен; он просит юного мистера Маскетта, сына своего компаньона, помочь Джонатану осмотреться в городе. В надлежащий срок, после вежливого обмена записками, златовласый юноша в белых брюках для тенниса материализуется на пороге дома в Бейсуотере. «Привет! — говорит он, с видимым неодобрением всматриваясь в сумрачные глубины холла. — Ты, должно быть, и есть Бриджмен. Я тут подумал, не сыграть ли нам пару сетов».

Маскетт стоит в полутемном холле и принимает реверансы миссис Лавлок, домовладелицы. Миссис Лавлок явно находится под впечатлением от его персоны и суетится вокруг него по некой волнообразной спирали, при тайной обозначить равно почтение и удовольствие. Маскетт игнорирует ее, целиком и полностью поглощенный своим занятием: он кривит красиво вылепленную нижнюю губу на убранство холла. Получив предложение присесть в гостиной, он отказывается: если миссис Лавлок не против, он лучше постоит. Его нижняя губа еще раз приходит в движение, когда появляется Джонатан, обутый в коричневые ботинки.

— Разве у тебя нет парусиновых туфель?

— Боюсь, что нет.

— Ну, ясно. Полагаю, сможем купить по дороге.

Небольшой крюк через Пикадилли, и вот эти двое уже ступают на упругий травяной корт, спрятанный на задворках дома с престижной стороны Риджент-парка. Ноги Джонатана заключены в свежую белую парусину. Рукоятка его ракетки уже пропитана нервным потом. Игра идет ужасно. Он бросается за мячом, преследуя его слева и справа, всем телом ударяется о сетку и не может отбить ни одной подачи Маскетта. Через некоторое время золотистый юноша озирает запыхавшегося Джонатана на той стороне корта и, еще раз подключив к делу выразительную нижнюю губу, интересуется, не пора ли устроить передышку. Джонатан немо кивает.

— Мне показалось, ты говорил, что когда-то играл.

Джонатан отвечает уклончиво.

— Я удивлен. Вы, которые из колоний, обычно такие… sportif[141]. Здоровый образ жизни в Пенджабе и все такое прочее.

Джонатан сокрушенно припоминает привычку индийских англичан строить теннисные корты на любом доступном клочке земли, даже в горах, где они высекали их в склонах, как джайны[142] — лики своих святых. Просто невероятно, что он не умеет играть. Ни одной удовлетворительной причины для провала придумать не удается, поэтому он говорит, что повредил руку, — надеясь, что этого будет достаточно. Маскетт ему очевидно не верит, но вежливо старается скрыть отвращение и предлагает пойти на террасу и выпить перлового лимонада[143].

Джонатан чувствует себя обязанным время от времени потирать запястье, а Маскетт говорит о вечеринках, и о людях, которые ходят на вечеринки, и об их отношениях с хозяевами, друг другом и с ним лично. У Маскетта есть деньги и автомобиль, а также приглашения на следующие пять уикендов за город, то есть туда, куда все ездят, когда не ходят на вечеринки или на теннисный корт. Маскетт рассказывает историю о танце леди Кинестон, и о танце мистера и миссис Хантингтон, и о забавных вещах, сказанных им за обедом, который недавно давали у Уоллер-Уолтонов. Похоже, все эти события были смертной скукой, и большинство людей присутствовало на всех трех, за исключением тех, у кого было приглашение на прием в шведском посольстве — у Маскетта его не было. Но ему было все равно, потому что можно было догадаться, что там будет еще скучнее (в посольствах всегда так), и, разумеется, потом все говорили, что так оно и вышло. Маскетт уже отучился два года в университете, у него есть долги, которые должен уладить старик, и взаимопонимание с Энн Уоллер-Уолтон, и еще он думает, что, закончив учебу, будет работать в городе, то есть в Сити, каковой, соображает Джонатан, не является простой противоположностью деревне, но являет собой нечто более техническое, включающее контроль денежных потоков, маржу и ленч.

Маскетт говорит, что заскочит еще как-нибудь на будущей неделе, но не заскакивает. Джонатан понимает, что провалил некий экзамен, и осознает, что ему нужно многое выучить, прежде чем он будет готов вращаться в тех же кругах, что и юный мистер Маскетт. Свои недостатки он записывает в блокнот: теннис, танцы, автомобиль. Большая часть карманных денег уже потрачена на одежду, но он начинает откладывать небольшую сумму для занятий. Теннис или танцы? Танцы дешевле, особенно если он отправится на улицу Шепердс-Буш, где, согласно строчным объявлениям в «Пост», некая мадам Паркинсон ведет уроки по вечерам в понедельник. У мадам Паркинсон обнаруживаются ярко-рыжие волосы и французский акцент, фальшивость которого улавливает даже Джонатан, но при этом она — хороший учитель. Влево раз-два, вправо раз два, и эллегааантна — да! Вскоре он проводит все вечера в Palais de Danse[144], где оркестранты с бриль-кремовыми[145] головами выдают бодрые фокстроты сквозь сигаретный дым, а коротко остриженные девушки позволяют отдавливать им ноги, а затем увлекают его к реке, где темно и тихо.

Постепенно он начинает расслабляться в городе, его органы чувств настраиваются на иное качество лондонского пространства. У людей здесь другие границы, нежели в Бомбее, другие пороги чувствительности и гнева. Он ездит на метро и заставляет себя не задерживать при этом дыхание, но принимать то же выражение беспечности, что и у прочих пассажиров, со свистом пролетающих под землей в металлической капсуле. Он сидит в кинотеатре, облитый белым светом, и трепещет, когда органист извлекает из своей футуристической машины ружейные выстрелы и скрип половиц. Он сидит в последнем ряду, среди обжимающихся парочек, ест мороженое и чувствует, как английскость начинает приставать к нему, покрывая кожу пленкой, как городская пыль. Вот чего он хотел. Этого достаточно.

Все обрывается внезапно, как только миссис Лавлок упоминает Palais в разговоре с мистером Спэвином. Тот вызывает Джонатана в офис и объясняет, что не ожидал такого поведения от подопечного. Джонатан не понимает, в чем именно проблема, но обильно извиняется, страшась, что у него все отнимут. Мистер Спэвин полагает, что Джонатан становится недисциплинированным, и будет лучше, если он незамедлительно отправится в Чопхэм-Холл. Дисциплина — вот что ему нужно. Дисциплина и суровые будни академической жизни. Откладывать отъезд бессмысленно. Он отправится утренним поездом с вокзала на Ливерпуль-стрит.

________________

Говорят, что в свои смертный час сэр Перегрин Халдэйн сел очень прямо на Большом ложе Чопхэм-Холла и закричал: «Да будут наказаны, Господи! Не пощади их!» Впоследствии эти слова получили множество интерпретаций. Приходской священник из Чопхэм-Констэбла (сэр Перри всегда подозревал, что тот сочувствует опасным идеям всеобщего равенства) счел их пророчеством для всех богачей и однажды прочитал проповедь, пространно повествующую о судьбе горожан Содома и Гоморры. Анонимный лондонский памфлетист утверждал, что «сэр Перегрев Холодом», на самом деле, вообразил, что участвует в одном из своих легендарных дебошей с пятью девицами, — и этого мнения придерживалась большая часть лондонского общества, несмотря на галантные протесты друзей, полагающих, что сэр Перегрин хотел сказать «Да буду я наказан, Господи! Не пощади меня!», но спутал слова в агонии.

Какова бы ни была истина, после прочтения завещания никто не мог отрицать, что старик раскаялся. Услышав его последнюю волю, Оливер де Тэссл-Лэйси, племянник и наследник сэра Перри, осознал, что все пропало. Поскольку его существование было целиком и полностью подчинено ожиданию наследства, он понял, что выбора нет — придется покончить жизнь самоубийством, — и, выпрыгнув из ложи Королевского театра во время спектакля «Александр и Пор», напоролся на копье в руках капельдинера. Сочетание отталкивающей репутации сэра Перегрина и броской смерти Оливера на несколько недель привлекло внимание общественности к содержанию завещания. То, что старый распутник предпочел основать школу для «сыновей достойной бедноты», вместо того чтобы передать дом и землю следующему поколению, было сочтено эксцентричностью на грани безрассудства. Тем не менее некоторые придворные нашли этот поступок трогательным, и даже король велел зачитать ему описание открытия школы во время утреннего испражнении.

В ходе последующих двух с половиной столетий Чопхэм-Холл претерпел немало изменений. К изначальному наследству присоединились другие, и в какой-то период школа слыла даже достаточно модной для того, чтобы привлекать под свои своды сыновей мелких Аристократов. Увы, к тому августовскому дню, когда поезд Джонатана вползает на сонную станцию Чопхэм-Констэбл, славные времена давно прошли. Чопхэм-Холл прочно занял питу второго сорта в иерархии английских публичных школ несколько ниже Хэрроу, Итона и Винчестера, хотя и по-прежнему на достаточно высокой социальной ступени для того, чтобы деревенские жители снимали шляпы перед юными магистрами, а иногда и плевали в их удаляющиеся спины.

Джонатану кажется, что Норфолк — это где-то очень далеко от Лондона. Пока поезд дребезжит по плоской сельской местности, Джонатан вспоминает Пенджаб, и от этих воспоминаний ему становится неуютно. При виде приехавшего встретить его школьного привратника Бриггса прямая фигура и кустистая борода — он испытывает желание остаться в поезде и попытать счастья в Кингз-Линне[146]. Тем не менее он берет себя в руки, сходит с поезда и называет себя. Бриггс должным образом доставляет его в школу — через всю деревню на древней двуколке.

Беседа немногословна. Бриггс делает единственное афористическое замечание относительно погоды, каковую он считает более-менее приличной, учитывая, что… Что именно учитывая, Джонатан не спрашивает, а Бриггс не считает возможным ему сообщить. К школьным воротам они подъезжают в молчании.

Первое впечатление от школы складывается приятное. Территория Чопхэм-Холла обширна: целый ряд площадок для регби и крикета, растянувшихся до самого Брэнда — небольшого ручья, обозначающего восточную границу парка. Особняк в елизаветинском стиле не слишком изменился со времен сэра Перри, несмотря на то, что поколения директоров добавляли к нему различные удобства, например новые общежития или спортзал-и-часовня. Разместившись в едином готическом здании викторианской эпохи, эта архитектурная диковина произросла из теории одного педагога о тесной связи между отправлением религиозных обрядов и физическими упражнениями. Эту идею он и воплотил с помощью прогрессивного учительского состава и сбора средств по подписке. В самые разгульные дни сэра Перри была построена башня часовни, круглое сооружение с небольшой кривизной и странным луковицеобразным навершием, — единственное напоминание о его безрассудстве. Укрытую за контрфорсами и увенчанную крестом башню жители деревни по-прежнему зовут Шишаком, и по-прежнему жива легенда о том, что эта башня анатомически точно воспроизводит любимый придаток сэра Перри и построена была в надежде завоевать благосклонность герцогини Девонширской.

Пока Бриггс вытаскивает чемодан из двуколки, Джонатан входит в вестибюль, отделанный дубом, и впервые чувствует смесь запахов карболового мыла, грязи и вареной капусты — уникальный аромат английских закрытых школ. До начала триместра еще три недели, и поэтому здесь так тихо. Сусальное золото имен в списке почета и гипсовые бюсты предыдущих директоров взирают на необычайно тихий холл, как часовые во время перемирия. Джонатан разглядывает стеклянную витрину со спортивными трофеями до тех пор, пока Бриггс громко не кашляет ему в ухо и не предлагает подняться наверх, учитывая, что… Он следует за старым слугой вверх по лестнице, мимо рядов запертых дверей, через гулкое пространство зала для занятий младших классов. Наконец они достигают крыла, которое когда-то занимали гостевые комнаты семейства Халдэйн, а теперь — шестиклассники Школьного дома.

Дверь. Еще одна пустая комната, ждущая, что он ее заполнит.

Ему дают время обустроиться и информируют о том, что через час директор ждет его на чай в оранжерее. Доставив это сообщение, Бриггс мешкает в дверях, пока Джонатан не вкладывает в его ладонь монетку, после чего шаркает прочь по коридору.

Возвышающиеся за главным зданием оранжереи кажутся миниатюрным хрустальным дворцом, сверкающим на солнце. Завороженный Джонатан идет к ним по задней лужайке, пока не слышит крик, заставляющий его врасти в землю.

— Мальчик! МАЛЬЧИК!

Он оборачивается и видит человека с красным лицом, который высунулся из окна верхнего этажа.

— Что ты там делаешь, черт возьми?

— Иду…

— Что?

— Иду…

— ЧТО? Здесь не следует ходить прямо по траве! Взгляни! Что ты натворил!

Джонатан смотрит вниз и видит, что его ботинки оставили след — легкие помятости на глянцевитой зеленой поверхности.

— Лужайка! — кричит человек. — Только — родители, учителя и старший персонал! Исключения! Префекты по воскресеньям! Все мальчики старшего класса в День основателей с двух до четырех часов! А теперь убирайся!

Джонатан осторожно ступает на гравийную дорожку. Окно с грохотом захлопывается. Он размышляет мгновение, затем вынимает записную книжку и пишет: еще один наглядный пример значимости лужаек. Английскость проникает к нему под кожу еще чуть глубже.

Найти оранжереи — одно дело. Найти в них вход — совсем другое. Похоже, что сооружение разделено на три части, и каждая битком набита листвой. Отдельные области защищены от света холщовыми шторами. Другие так запотели, что невозможно разглядеть, что внутри. Сложная система шлангов тянется по гравию, откачивая жару. Наконец Джонатан замечает фигуру в желтой шляпе, которая движется внутри. Огибая периметр, он обнаруживает дверь и перемещается назад, в Индию сезона дождей, воздух в котором тяжел и густ, как фланель.

Доктор Ноубл, директор школы и любитель орхидей, застигнут в акте гибридизации. Он держит за лепестки сочный красный дендробиум и зубочисткой, вымазанной в пыльце, поглаживает половые органы цветка, терпеливо, как непокорную хористку, уговаривая его сдаться. Желтая широкополая панама сдвинута на затылок, обнажая костистый череп и единственный завиток седых волос. Опуская брови к длинному точеному носу, он как будто не замечает присутствия Джонатана, полностью сосредоточившись на своем занятии. Только когда перенос пыльцы завершен, Ноубл поднимается с рабочей скамейки, потягивается и разглядывает нового ученика с посткоитальной улыбкой.

— Бриджмен, — нараспев произносит он. — Только что из тропиков.

— Да, сэр.

— Недавно прибыл из Азии, как моя коробочка с пафиопедилюмами. — Он показывает на деревянный ящик у своих ног, и вдвоем они заглядывают в него.

Джонатан видит малообещающую мешанину грязи и клубней. Что бы там ни видел доктор Ноубл, его это возбуждает, потому что он испускает длинный стон.

— Восхитительны, — бормочет он.

— Да, сэр.

— Следуй за мной в Альпийский домик, где мы наверняка узнаем, что же миссис Додд приготовила к чаю.

Они идут через сплошной массив зелени. Орхидеи — повсюду: выстроены в ряд в длинных кадках, свисают из корзин, обвивают бревна и искусные укрепления из коры и проволоки. Орхидеи всех мыслимых форм и цветов, огромные восковые цветы с ползучими корнями, крохотные звездочки, зубчики, веера, колонны и розетки, цветы в форме кисетов и цветы с небольшими заостренными хвостиками. Они вытягивают оборчатые губки из мшистых клумб и свисают над головой, цепляясь за лицо и волосы Джонатана узлами воздушных корней. Доктор больше похож на их вожака, чем на садовника, и будто контролирует эти орды силой своей воли.

Растения в Альпийском домике сгруппированы вокруг маленьких площадок, выложенных из камней, и температура здесь на добрых двадцать градусов ниже, чем в тропической зоне по соседству. Доктор Ноубл разливает чай и разъясняет школьную философию, по существу заключающуюся в том, что мальчики должны усиленно трудиться, усиленно играть и ни под каким предлогом не входить в двери «Голубого барсука» или кафе «Эдит», злачных мест Чопхэм-Констэбла. Опекун Джонатана, говорит Ноубл, отметил, что подопечного тянет к злачным местам. Пришлось заверить его, что Чопхэм-Холл поможет с этим справиться. Покончив с делами, доктор Ноубл возвращается к орхидеям и описывает план скрестить некоторые трудно-поддающиеся виды каттлеи. Результат будет представлен в Кью[147]. Гибрид получит имя С. haldaniensis, или даже С. emiline — в память о девушке, которую доктор знавал в Оксфорде. Упоминание об университете возвращает Ноубла к теме обучения Джонатана, и он переключается на греческий: произносит длинную тираду на этом языке, затем выжидательно замолкает. Похоже, что он ждет ответа. Когда Джонатан признается, что ничего не понял, Ноубл говорит, что это чрезвычайно важно, и повторяет то же самое на латыни. Им удается высокопарно побеседовать о воинственном характере германцев к востоку от Рейна, затем доктор Ноубл теряет интерес к процессу и начинает говорить о том, как много растений погибло недавно из-за засухи. Особенно пострадали тропические эпифиты. Джонатан в какой-то момент думает, что доктор Ноубл вот-вот расплачется, описывая жертвы. Но тот берет себя в руки, подливает еще чаю и сообщает свои выводы. Он убежден: Джонатан приложит все усилия для учебы в шестом историческом классе.

— Вот на что тебе нужно делать ставку для университета. Классические языки не для тебя. Я понимаю, это может тебя разочаровать, так как в путешествии по извилистому жизненному пути тебе могут встретиться парни, верящие, что всякий джентльмен должен быть на «ты» с древними. Тем не менее стойко переноси любые колкости и верь мне, когда я говорю тебе, что все к лучшему. Несмотря на то что пчелы в садах переносят пыльцу без разбора с цветка на цветок, нам все же не встречаются гибриды далии и дельфиниума или же герани и горечавки. Почему? Потому что у них разная первичная натура. Как с цветами, так и с мальчиками. У каждого мальчика есть своя первичная натура, и у вас, мистер Бриджмен, эта натура — историческая. Разумеется, мы, как наблюдатели за живой природой, должны понимать всю ценность этих границ. Если бы их не было, цветы потеряли бы свою индивидуальность и превратились в свалку гибридов. Сама природа запуталась бы в них и впала в отчаяние.

Джонатан ненадолго задумывается об этом.

— Думаю, сэр, история — то, что надо.

— Вот он, характер. Теперь можешь идти распаковывать вещи.

________________

Три недели, оставшиеся до начала триместра, Джонатан проводит за чтением в библиотеке. Кроме того, он помогает доктору Ноублу в оранжерее. Он подмешивает песок в почву и красит подгнившее дерево, учится на рассвете и закате распылять воду над тропическими растениями. Ноубл, кажется, привязался к новому ученику. Или если не в полном смысле слова привязался, то, по крайней мере, заинтересовался им. Иногда Джонатан смеется или делает какой-то жест — и замечает, что доктор внимательно за ним наблюдает. Анализирует. Прослеживает его сквозь все поколения до чистых ботанических форм, от которых он произошел.

Однажды с помощью Джонатана директор сажает микроскопические семена в слои водянистого желе. Он упаковывает их в закупоренные склянки и, как обычно, сюсюкает с ними. Его тон разительно отличается от отрывистой манеры, в которой он обращается к людям. Он зовет потенциальные орхидеи императрицами, царицами ночи, гуриями, богинями, а однажды даже, ни с того ни с сего, «черногрудыми мадоннами джунглей». Ноубл как будто не осознает, что мальчик может слышать, как он обнажает свою внутреннюю жизнь, в которой столько чувственности.

По ночам Джонатан гуляет по территории школы, курит контрабандные сигареты и плотно кутается в каникулярную тишину. В Чопхэм-Холле ощущается какое-то напряжение, ожидание. В первый день триместра школа оживает.

На рассвете Бриггс, кашляя, проходит к парадному входу. Еще на час все стихает, а затем издалека доносится зловещий грохот. Подобно моторизованной кавалерии, конвой родительских машин несется по подъездной дорожке. Суровые отцы, слезливые матери на лисьем меху, сыновья, шоферы, горничные и собаки выпрыгивают из машин с многочисленными свертками и битами для крикета. Отцы запихивают матерей обратно в машины и уезжают. И тут все действительно начинается. По лестницам вверх и вниз таскают чемоданы. Маленьких мальчиков выпинывают и выталкивают из дортуаров — в ванную, в часовню, на завтрак, в классную комнату, на собрание. Больших мальчиков (пинателей и толкателей) отправляют бегать кросс — пять миль по полям, или учат обращаться с деревянными винтовками, или выстраивают друг против друга так, чтобы в результате получились рак и мол[148]. Весь этот хаос регламентируют учителя в беретах и накидках, похожие на взъерошенных ворон, и префекты[149] — садисты в жилетках, живо реагирующие на малейшее нарушение субординации. Джонатан вскоре узнает, что префекты — истинные хозяева этой вселенной и что он, будучи новеньким шестиклассником, — подозрительная в ней аномалия.

Школьным домом[150], к которому Джонатан имеет честь принадлежать, руководит староста — некто Фендер-Грин, бандит с соломенной шевелюрой. У него тонкие усики и безвкусный галстук зеленого шелка — признаки привилегированного положения. Вызвав Джонатана в свой кабинет, он осуществляет сокрушительное рукопожатие и произносит краткую речь, смысл которой сводится к тому, что неизвестно, что там за жизнь была у Джонатана до сих пор, но теперь он стал частью чего-то большего, и от него будут ждать соответствия принципам этого Дома. Затем Фендер-Грин переводит дыхание и кричит в распахнутую дверь «Пааааадъем!». Появляется запыхавшийся одиннадцатилетний «шестерка» с чайным подносом. Пока парнишка звякает чашками и блюдцами, Фендер-Грин собственнически косится на него:

— Миленький пьянчужка, правда? Еще он умеет чистить ботинки и делает суперский омлет.

После чая Фендер-Грин сопровождает Джонатана на площадку перед домом, где представляет всем новичка. Собравшиеся здесь обитатели Школьного дома аплодируют в его честь и поют:

Боремся за славу,

Бьемся за успех,

Потому что наша

Школа — лучше всех!

После чего Фендер-Грин и его префекты снова обращают внимание на поведение подопечных, и Джонатан получает возможность ускользнуть наверх.

В комнате для занятий он обнаруживает темноволосого юношу, который подбирает мотив на слегка деформированной гитаре. Не использовавшаяся до сих пор сторона комнаты волшебным образом заполнилась книгами, рисунками и целым рядом необычных предметов, таких как пишущая машинка и маленький бронзовый бюст человека с остроконечной бородкой. Юноша перестает играть, встает и протягивает руку:

— Привет, я Гертлер. Как ты можешь сразу догадаться, я еврей.

— Бриджмен. Здравствуйте.

— Можешь относиться к этому как угодно, но она останется здесь, — говорит он, снова поднимая гитару.

— Я не против.

— Тем проще.

Гертлер возвращается к своим упражнениям, постоянно повторяет одну и ту же мелодию, раздраженно ударяет по корпусу инструмента, когда пальцы отказываются слушаться его указаний.

— Ну, и кто ты?

— В каком смысле?

— Значит, протестант.

Джонатан не отвечает.

— Кто это? — говорит он, показывая на бронзовую голову.

Гертлер улыбается:

— Товарищ Владимир Ильич Ленин. Я тоже коммунист. Если хочешь, можешь попросить, чтобы тебя перевели в другой класс. Они тебе наверняка разрешат, а мне, разумеется, все равно. Фендер-Грин уже мечтает меня выставить. Старый Хоггарт терпит меня здесь только потому, что мой отец богат.

— Если твой отец богат, то почему ты коммунист?

— Спроси еще, почему я вообще живой. Я верю в то, что все должны быть равны. Деньги не имеют к этому отношения. То есть имеют, но не должны. Ты удивлен?

— Удивлен чем?

— Услышал такое от еврея.

Джонатан не понимает. Гертлер насмешливо улыбается:

— Разве ты ни во что не веришь?

— Нет, — отвечает Джонатан.

Гертлер хмыкает и возвращается к своей гитаре.

Так начинается рутина. Год Джонатана в Чопхэм-Холле подчинен двум вещам: цифрам и спискам. Школа — машина по производству общности. Соответственно, все делается коллективно, от утреннего душа до написания сочинений во время вечерних занятий. Каждый эпизод в течение дня сведен к функциональному минимуму двумя столетиями институциональной эволюции. Своего рода фабричная система мистера Тейлора[151] для высшего класса. Джонатан, привыкший к абсолютной свободе, зачастую задается вопросом: насколько его хватит? В записную книжку он заносит следующее: английскость — это единообразие, а также удобство повторения.

Цифры и списки. Списки школьных правил, имен учителей, имен префектов, имен первого, одиннадцатого и пятнадцатого классов. Списки школьных цветов, списки запрещенных территорий, списки дат сражений в Гражданской войне и списки их причин. Предполагается, что Джонатан сможет воспроизвести все это, если его вызовут к доске. Иногда ему это удается. Иногда — нет. За неудачи его наказывают гораздо более снисходительно, чем новичков-первоклашек, которых нередко секут розгами за предположение, что среди цветов команды регби средней школы есть узкая золотая полоска, или за то, что они помещают мистера Расселла перед мистером Хоггартом в списке старшинства персонала.

Мистер Хоггарт — тот самый краснолицый крикливый человек, и первое его впечатление от Джонатана ничуть не улучшилось. Поскольку мистер Хоггарт — старший учитель Школьного дома, это порождает некоторые проблемы.

— Бриджмен! Умоляю тебя, объясни, что это такое?

— Это, сэр? Ботинки, сэр.

— «Ботинки, сэр»! Ботинки? Нет! Это оскорбление! Это нарушение правил!

— Они лакированные, сэр. Я купил их в Лондоне.

— Школьные правила! Одежда! Любое проявление эксцентричности в одежде запрещено! Они должны исчезнуть, Бриджмен. Исчезнуть!

От более серьезных неприятностей Джонатана всегда спасает тот факт, что, как бы плохи ни были его дела, дела Гертлера еще хуже. У Джонатана могут быть проблемы с униформой, отношением, увлеченностью, командным духом и прочими важными качествами, которые помогают Школьному дому бороться с ордами варваров, осаждающих цитадель. Но Гертлер активно плетет заговоры, стремясь впустить варваров вовнутрь. Он читает Маркса в комнате для занятий, отказывается тренироваться с кадетским корпусом и, несмотря на то что ему разрешено не ходить в часовню, часто и подолгу разглагольствует о смерти Господа и призраке, который бродит по Европе. В результате его ненавидит Фендер-Грин и преследуют (с молчаливого одобрения Хоггарта) все остальные обитатели Дома. На его книги проливают чернила, в его пищу плюют, прежде чем подать на стол. В коридоре ему ставят подножки, а Фендер-Грин постоянно находит повод высечь его — как будто только для того, чтобы снова рассвирепеть от привычки Гертлера смеяться, когда розга свистит в воздухе.

Джонатан записывает: благородство дисциплины, уважение к религии важно, а убеждения — по желанию; прежде чем есть, нужно проверить тарелку. Его заметки распространяются на все области школьной жизни, от правил игры в регби до конструирования сэндвича с повидлом. Проходит неделя за неделей, и его понимание мира совершенствуется, белые пятна на его карте заполняются маршрутами и ориентирами.

Место в шестом историческом могло бы приносить ему пользу, добавляя диахроническое понимание предмета (английскости) к синхроническому. Но в сонном классе мистера Фокса (курильщик трубки и художник по воскресеньям) история повествует не столько о переменах, сколько о вечной повторяемости. Мальчиков учат видеть судьбу своего острова в серии благочестивых картинок, драгоценных моментов, которые раскрывают суть, принципы, аксиомы, выведенные из расы и крови. От Дрейка, преклонившего колени перед Елизаветой[152], до собрания на лугу Раннимид[153], от Вольфа в Квебеке[154] до коронации Виктории на трон императрицы Индии: все прошлое представлено как мешанина великих и неинтересных сил. Лишь в некоторые моменты все замирает, и можно различить неподвижные композиции из сияющих лиц и богатой драпировки. В модели истории мистера Фокса даже недавние события, такие как война, на которой пали дядья и старшие братья его учеников, уже поблекли, приобретя то же качество искусственной двойственности: длинные смутные периоды непонятной полуспортивной деятельности, что-то вроде борьбы в грязи, и крупинки волшебных превращений. Плоть, затвердевшая в величие (масло, лак). Алые маки на полях Фландрии.

Подобно Гертлеру, Бриджмен — знатный прогульщик, его никогда не увидишь на боковой линии. Поскольку он находится в Чопхэм-Холле только для подготовки к университету, его статус несколько отличается от других, но ни Хоггарт, ни Фендер-Грин не готовы позволить ему это понять. В нем, чуют они, есть что-то сомнительное. Единственное, что его извиняет, — способности к учебе, и это само по себе уже подозрительно, в этом есть что-то семитское, какое-то упорство и хватка.

С началом зимних каникул назревает гроза.

Джонатан об этом не подозревает. Вернувшись в Лондон, чтобы провести холодное и скучное Рождество под присмотром мистера Спэвина, он чувствует, что все тревоги первых месяцев позади. Нет больше необходимости жить в постоянном страхе разоблачения. Он становится тем, что изображает, и осознает, что правда настолько неправдоподобна, что, несмотря на периодические его странности и ляпсусы, никто ничего не заподозрит. Он начинает совпадать с собственной тенью.

________________

Весенний триместр начинается довольно спокойно, и на протяжении нескольких недель Джонатан вполне доволен, даже воодушевлен его течением. Поступление в Оксфорд продвигается гладко. Нужные бумаги определены, написаны и отосланы доброму другу доктора Ноубла, куратору допуска в колледж Вараввы[155].

Рассмотрите ошибки, если таковые имеются, в трактовке Американского кризиса 1770-х годов. Оцените следующий параграф: «Испанское могущество в шестнадцатом веке основывалось не на воинском мастерстве, а скорее на слитках драгоценных металлов».

Проблема греческого (его отсутствия) поднимается, обсуждается и сбрасывается со счетов. Небольшое затишье, затем приходит весть о том, что нескольких учеников доктора, среди которых и Джонатан Бриджмен, будут ждать в Варавве на осенний триместр. Установленный правилами ящик кларета переходит из рук в руки, и доктор Ноубл садится писать поздравительные письма родителям и опекунам.

Жизнь Джонатана — легче воздуха, траектория его взлета — уверенная и идеальная дуга. Однажды вечером запыхавшийся «шестерка» стучит в дверь его комнаты:

— Привет, Бриджмен! У меня сообщение.

Джонатан, в роли высокомерного старшеклассника, откладывает книгу и вздыхает с бесконечной тоской:

— Что там еще?

— Директор велел сказать: к тебе приехала двоюродная бабушка, ждет в его кабинете.

Он думает, что ослышался.

— Моя кто?

— Двоюродная бабушка, Бриджмен. Прости, я что-то не так сделал?

Гертлер драматически бренчит на гитаре.

— Что-нибудь не так, Джонни?

— Нет.

— Я не знал, что у тебя есть бабушка.

Не знал этого и Джонатан. Мистер Спэвин никогда о ней не упоминал. Он думал, что в живых у него нет ни одного родственника. Как это сказал другой Бриджмен? Последний в роду, старина. Он издает низкий стон. Надо было предвидеть: что-то подобное могло случиться. Он должен был подготовиться. Стараясь не терять ясности мыслей, он вытаскивает «шестерку» из комнаты и ведет его по направлению к квартире директора, приказывая повторить в точности, что директор сказал. Точные слова. Точно. Он постоянно забывает дышать. Мальчишка скулит: ничего, Бриджмен, честное слово — и Джонатану приходится тащить его за собой волоком. Тот спотыкается о его начищенные черные ботинки. Бриджмен, я ничего не делал, говорит «шестерка»; Бриджмен, он ничего не говорил, ой, Бриджмен, мне больно; и так всю дорогу до двери директора, где Джонатан наконец примиряется с тем, что мальчишка ничего не знает, и пугается еще больше, настолько, что почти готов обмочиться. Так что он выпускает пацана, и тот бросается наутек, потирая руку и повторяя «Ой, Бриджмен».

Джонатан стучит в дверь и немедленно жалеет об этом, потому что ему открывает экономка директора и проводит прямо в гостиную, прямо туда, не заставив ждать ни минуты. Весь его мозг, все его тело вопят «Не так быстро!», но вот она уже сидит, пожилая леди, завернутая в довоенный креп, и на голове, по форме похожей на картофелину, красуется шляпа с заплесневелыми цветами. Эта голова обладает мелкими чертами лица и крохотными глазками, которые являются безошибочными генетическими признаками Бриджменов. Настоящая.

— Добрый день, юный Джонатан, — говорит бабушка.

Образ предыдущего Джонатана Бриджмена давно уже стерся из его памяти. Ему часто кажется, что Бриджмен и он всегда были одним и тем же человеком. Присутствие бабушки моментально лишает этот обман любой реальной начинки и вместе с тем отнимает у него, Джонатана, личность, аниму, способность говорить и действовать. Он стоит у дверей, не в силах сделать шаг в комнату, открывая и закрывая рот в мертворожденной попытке быть очаровательным. Ее глаза фиксируются на нем, как две черные пуговицы.

— Добрый день, бабушка, — в конце концов осиливает он.

— Бабушка Бертильда, — неласково ворчит она. — Ты меня не помнишь, конечно. Подойди и поцелуй бабушку.

Когда он нагибается к напудренной щеке, в нос ему ударяет резкий затхлый запах, идущий от ее одежды. Невольно он представляет себе, что она постепенно мумифицируется в этом наряде.

— Джонатан, — с любопытством разглядывая его, произносит она, — должна тебе сказать, что ты не похож на нашу линию. У нас, Бриджменов, господин директор, сильные лица. Саксонские лица.

— Как интересно, — вежливо говорит доктор Ноубл. — Не хотите ли чаю?

— Чаю? Да как вы только могли… ведь это сгубило его отца! Трагедия! Тоже мне, чаю.

— О, разумеется. Я прошу прощения.

Доктор Ноубл находит визит бабушки почти таким же мучительным, как и Джонатан. Помимо запаха, есть еще недисциплинированные гласные, разнузданно выскальзывающие из-под ее нёба, а также дурацкая привычка шуршать и потрескивать накрахмаленными юбками, ерзая на стуле. Несмотря на то что она — женщина, едва ли у нее цветочное происхождение, не говоря уж об орхидности. В самом деле, ничего приятного в ней нет.

— Ты и на мать свою не похож, — говорит она, прищурившись на мальчика, стоящего в дверном проеме. — Бедная малышка твоя мать, если судить по фотографиям.

— Фотографиям? — слабо говорит Джонатан.

— Да. Вот фотография, на которой есть ты.

Она начинает копаться в своей вместительной сумочке, вытаскивая оттуда носовые платки, бутылки с лекарствами, зловещие парикмахерские ножницы и разнообразные другие личные вещи, складывая их в кучу на столике доктора Ноубла.

— Ах, вот же она.

Она предъявляет потрепанный семейный портрет. Пухлый картофелелицый младенец сидит на колене боле шейной молодой женщины, картофелелицый молодой человек слегка опирается о спинку ее стула. Глазки-пуговички младенца обвиняюще смотрят из рамки.

— Ты был таким хорошеньким крошкой, — говорит бабушка Бертильда.

— Да, — хрипло шепчет Джонатан.

— Знаешь, я ведь практически вырастила твоего отца. Его любимая родственница — я полагаю, он тебе рассказывал?

Поскольку Джонатан не отвечает, она сама рассказывает одну историю, подробно излагая, как именно старший Бриджмен сидел на коленях Наны и как Нана давала ему отпить глоточек джина, как взрослому.

— Как мило видеть вас вместе, — говорит вежливый доктор Ноубл. — Воссоединение семьи. Должен сказать, мисс Бриджмен, меня удивило то, что у Джонатана есть семья. Его делами управляет стряпчий.

Бабушка Бертильда несколько меняется в лице.

— Да, — говорит она.

Ноубл принимает вид, который, если бы существовал Справочник корректных выражений лица для джентльмена, иллюстрировал бы статью «Подозрительное». Многозначительно шурша юбками, бабушка Бертильда ерзает взад-вперед по стулу.

— Как вы полагаете, можем ли мы с юным Джонатаном где-нибудь поговорить?

Доктор Ноубл с видимым облегчением предлагает этой парочке прогуляться по территории школы. Пожилая леди хватает Джонатана за руку, окутывая его запахом затхлости, который не рассеивается даже на открытом воздухе. Когда они отходят на достаточное расстояние от Холла и звук, с которым экономка распахивает окна, почти уже не слышим, бабушка раскрывает цель своего визита:

— Твой отец меня очень любил, Джонатан. Естественно, я испытываю привязанность к тебе, даже при том, что мы никогда не видели друг друга раньше. Я практически думаю о тебе, как о собственном внуке. Кровь ведь гуще, чем вода, правда?

— Да, бабушка Бертильда.

— Нана. Твой отец звал меня Нана.

— Да. Хорошо. Нана.

— Хороший мальчик. Твой отец не допустил бы, чтобы со мной так обращались. Мой брат, твой дедушка, был очень жестоким человеком. Он плохо думал о людях. Ведь это был мой ребенок, тогда! Но все это было очень-очень давно, и мы с мистером Коксом… большинство людей знают меня как миссис Кокс, хотя мы никогда официально не… мы держали вместе пансион, пока он не умер, но все дело в том, Джонатан, что они не послали бы меня в такое место. Они не сделали бы этого. А ведь ты знаешь, как трудно найти сегодня хороших квартирантов. Ну, теперь ты появился ниоткуда с деньгами, которые оставил тебе отец. И вот я, его любимая родственница, которая не может позволить себе даже держать служанку, кроме той, которая приходит раз в неделю, чтобы помыть полы… — Она делает многозначительную паузу. — Джонатан, у нас с тобой больше никого нет в целом мире. Только мы вдвоем.

Он не может поверить собственным ушам.

— Так вам нужны деньги?

— Не нужно быть таким грубым. Просто — что-нибудь, что позволит мне восстановить силы. Закрывая глаза, я уже вижу чудесную терраску на высокогорной тропе, и я стою перед ней, баюкая крошечного херувимчика…

— У меня нет денег. Они в распоряжении мистера Спэвина, пока мне не исполнится двадцать один год.

Бабушка Бертильда сплевывает на тропинку.

— Сэмюэль Спэвин. Опять Сэмюэль Спэвин. Этот человек ко мне не расположен, Джонатан. Это жестокий человек. Так, значит, у него твои деньги? А что, если бы ты перекинулся с ним словечком, если бы ты сказал ему, что я — твоя бабуля и что твой отец любил меня… как ты насчет этого?

— Что вы имеете в виду: не расположен к нам?

— Это глупости, Джонатан. Все они — очень жестокие люди.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я ничего не сделала, только стиснула ее слишком сильно! За что они отправили меня в такое место?!

И тут Джонатан, с ликующим приливом облегчения, понимает, что, кем бы еще она ни оказалась (некоторые из возможностей его беспокоят), она прежде всего просто сумасшедшая. Возможно, этот тип умозаключений неизбежно отражается в выражении лица. Или, может быть, бабушка Бертильда просто очень восприимчивый человек. Как бы то ни было, она внезапно воспринимает Джонатана в неблагоприятном свете. Все равно — он чувствует себя много лучше.

Даже когда она бросается на него. Она — сумасшедшая, а он в безопасности! Отвали, Бертильда! Бертильда, уезжай! Она бессвязно вопит, и учителя с учениками сбегаются к ним по лужайке, когда ее на редкость сильные пальцы царапают лицо Бриджмена, а жесткие юбки цепляются за школьную форму со звуком, похожим на статический разряд. Пока двое мастеров по регби выпроваживают ее с территории школы, она выкрикивает различные оскорбления. В один из моментов озарения, которые иногда бывают у сумасшедших, она выпаливает: «Он мне не родня! Чужая кровь!»

Доктор Ноубл спрашивает Джонатана, все ли в порядке. Все хорошо, спасибо. Доктор Ноубл говорит (подразумевая бабушку Бертильду): неприятная история. Джонатан соглашается. После чего доктор Ноубл считает свои официальные обязанности выполненными должным образом и помещает бабушку Бертильду в чемодан с неупоминаемыми вещами, который все англичане, как почтальоны, таскают с собой. Неделей позже Джонатан получает письмо от мистера Спэвина, в котором тот советует не поддерживать более с бабушкой Бертильдой никаких контактов, чему тот, со своей стороны, уже поспособствовал некогда, поместив ее в приют на полуострове Гоуэр. Печальное было дельце, пишет он. Должно быть, не стоило отправлять ее в подобное место.

Вот это по-английски: линейно и последовательно катиться вперед по рельсам традиции и хороших манер. Следуй намекам, и будешь скользить бесконечно долго, на некоем социальном вечном двигателе. Игнорируй намеки, и вмажешься в стену.

Заявление, поданное Полом Гертлером в Кембридж, отклонено.

Они с Джонатаном хрустят по обледеневшей тропинке вдоль реки. Гертлер подробно рассказывает, как именно ему на все это плевать. Джонатан говорит, что ему очень жаль. Гертлер описывает, как оно все будет после революции, когда любой рабочий получит доступ к образованию, а люди будут должным образом обеспечены со стороны заботливого государства. Они вытряхивают сигареты из пачки и останавливаются, ссутулив плечи и глубоко спрятав свободные руки в карманы, их дыхание смешивается с сигаретным дымом в пушистые белые завитки. Зима изумляет Джонатана. Посеребренные поверхности листьев и белоснежное одеяло, укрывшее поля плоского Норфолка, мешают ему сосредоточиться на утопии Гертлера. В записной книжке, покоящейся в его кармане, появились записи: рождественские песенки и катание на коньках.

— У меня есть машина, — ни к селу ни к городу заявляет Гертлер. — Она припаркована у подсобок.

— Ты шутишь.

— Я серьезно. Она принадлежит моему отцу. Сомневаюсь, что он вообще заметил, что ее нет на месте.

— А что ты собираешься с ней делать?

— Как насчет Лондона?

И, впихнув себя в кашне и шляпы, они трогаются в путь. Руки Гертлера в шерстяных перчатках скользят по рулю. Автомобиль — довоенный «вулсли», просторный и импозантный. Гертлер заплатил служащему гинею за то, чтобы поставить машину в гараж, и теперь тот стоит с непроницаемым лицом, сложив руки на груди, и смотрит, как они отъезжают. Свет фар чертит два колеблющихся диска на обледенелой поверхности дороги. Все остальное — тьма. Поездка полна событий. Один раз они соскальзывают с дороги и тихо заворачивают за угол, чтобы уткнуться в стог. Где-то неподалеку от Колчестера начинает идти снег. К тому времени, как вокруг них начинается Лондон, они уже замерзли, устали и молча проезжают мимо низких кирпичных домов. Только когда силуэты зданий становятся выше, а фонари — ярче, они встряхиваются и спрашивают друг друга, каковы их дальнейшие планы.

Кофе и сэндвичи у стойки где-то в Айлингтоне.

Затем…

САМ

ВЕСТ-

ЭНД!

Где не имеет значения, сколько сейчас времени, и они припарковывают машину возле паба под названием «Карета и кони», ныряют в него, сразу к бару, неся над головой две пинты, такое переполненное место, извините, извините, извините, прижаты к столбу, могу ли я заинтересовать вас, джентльмены, нет, спасибо, оденься, снова на улице, люди в дверных проемах, музыка доносится из подвалов, перетасовываясь, синкопируя, девочки улыбаются и говорят, почему бы вам не зайти, мы снимаем вместе квартиру на Шепердс-Маркет, но сначала нужно пойти куда-нибудь выпить коктейль, сначала в «Египетскую комнату», вы же можете подождать, разве нет, это очень современная, очень американская вещь, о, так что вы хотели знать об американской вещи, а потом они каким-то образом опять на улице, возле заведения без вывески, только на звонке написано «У Мамаши Тэйлор», девочки исчезли, а с ними бумажник Пола, шляпа и все остальное тоже, и люди сочатся с обледенелых улиц, как кровь из раны.

Гертлер кричит «Черт вас всех подери! Всех, всех, всех!» в окна на Сент-Джеймс, их неминуемо арестуют, если только Джонатану, который пил не так энергично, не удастся уговорить его вернуться в школу к завтраку — то есть отправляться надо уже сейчас. Поехали же, Пол. Джонатан чувствует, что каждая минута задержки аккумулирует дурную энергию; позже он оглянется на этот момент как на отправную точку, начиная с которой дела его друга покатились по наклонной. Они дрейфуют обратно в Сохо. Гертлер пинает урну для мусора, которая с грохотом катится до конца Бик-стрит. Затем Джонатан сует ему в руку ключи и приказывает вести машину. Что тот и делает.

Обратный путь в Норфолк намного, намного хуже. Гертлер настолько пьян, что его голова постоянно клонится к рулю. Каждые несколько минут назревает кризис: тележка молочника, поворачивающий кэб — они еле избегают аварии. Джонатан удивлен, что они вообще выбрались из города.

— Они все меня ненавидят, — говорит Гертлер в Эссексе, и тут они наконец врезаются в дерево. Джонатан думает, что потерял сознание на несколько секунд или минуту, но, когда он открывает глаза, Гертлер все еще говорит, как если бы ничего не случилось. — Все они… Почему они это делают, как ты думаешь? — спрашивает он.

Лобовое стекло разбито вдребезги, у Гертлера рассечен лоб, и струйка крови бежит через левый глаз. Передний бампер «вулсли» помят, но мотор каким-то чудом работает, и сами они более или менее целы. Спустя несколько минут, если не обращать внимания на ветер, задувающий через пустую раму, и засохшую кровь на лице Гертлера, можно считать, что все это им приснилось.

Когда они прибывают в Чопхэм-Констэбл, служащий смотрит на них в изумлении. Два свирепых, но решительных мальчика. Раненые, но ходят. Они оставляют машину и идут вдоль осыпающейся стены, огораживающей территорию школы, в поисках места, где можно было бы перелезть на ту сторону. В деревне воскресное утро. Птицы щебечут на максимальной громкости, как высокочастотный джаз-бэнд. Наполовину преодолев стену, Джонатан замечает, что из-за деревьев за ними кто-то наблюдает. Это херувимское личико не узнать невозможно. Каштановые кудряшки, острые, хитрые, расчетливые глазки: Уоллер, школьная проститутка.

Когда Гертлер приземляется рядом с ним и падает на бок, покряхтывая, Джонатан указывает ему на дерево. Уоллер видит, что его засекли, и ныряет за куст. Бегущий мальчик мелькает среди древесных стволов. Гертлер, ругаясь, бросается за ним. Объятый ужасом, Джонатан смотрит, как тот ловит младшеклашку и сбивает с ног. Плохая идея. Очень плохая идея. Уоллер — любимчик Фендер-Грина, а Гертлер лупит его и не может остановиться. Уоллер извивается, весь в земле и грязной листве, отплевывается, огрызается: я тебя достану, я тебя достану, и тут Гертлер наваливается ему на грудь коленом и начинает молотить его по лицу. Джонатан подбегает и оттаскивает Пола. Оба смотрят, как Уоллер, шатаясь, бредет по направлению к школе и прижимает платок к окровавленному носу. Затем они начинают обвинять друг друга в том, что все еще больше запуталось. Бок о бок, не разговаривая, они бредут к дому.

Разумеется, неприятности не заставляют себя ждать. В обеденное время в их комнату заглядывает «шестерка» и вызывает их на встречу с Фендер-Грином. Тот взбудоражен, новый жилет и пижонские золотые часы демонстрируют значимость этого случая. К счастью, несмотря на все подозрения, доказать он может только то, что они выходили за пределы школьной территории. Затем поднимается вопрос избиения. «Очень характерно для тебя, Гертлер. Так не по-христиански». Джонатан полон раскаяния, Гертлер холоден. Потеря привилегий, порка, и вопрос как будто решен. Но это все только на поверхности. Джонатан знает, что они обидели одного из лизоблюдов Фендер-Грина, которые оказывают ему особые услуги и именно таким образом, каким он предпочитает. А Уоллер — не рядовой лизоблюд, это Теда Бара[156] Школьного дома, отравленное и экзотическое растение, уже ставшее причиной изгнания двух старшеклассников; терпят его только благодаря покровительству Фендер-Грина и существованию уоллеровского Кубка за особые заслуги школьного театра, который недавно (и поспешно) спонсировал его отец.

Уоллер — опасный враг, особенно в сочетании с Фендер-Грином. Это Джонатан и пытается донести до Гертлера; его предупреждения напрасны. Пол как будто чувствует, что больше ему нечего терять. Он перестал делать уроки, отказывается носить галстук и целыми днями расхаживает по комнате для занятий, болтая о русских степях, водке и крахе плутократии, смешивая Россию и коммунизм, до тех пор пока они не сливаются в одно — свободная страна свободного сознания, где он сможет укрыться от мороча, школы и Фендер-Грина. Он никогда не был в России. Он поехал бы туда хоть завтра, если бы мог. Джонатан тихо слушает и постепенно уходит в себя. По крайней мере, один из них должен быть начеку.

Первый ход Фендер-Грин делает спустя несколько дней. Поутру Джонатан дрожит от холода в банном домике, стоя под одной из тонких струек холодной (полезно для позвоночника!) воды, играющей роль душа. Он уверен, что здесь больше никого нет, и удивляется, слыша под соседним распылителем какой-то шум. Обернувшись, он видит Уоллера, материализовавшегося ниоткуда: тот намыливает внушительный член и похотливо надувает губки. Пока Джонатан промаргивается, Уоллер подходит ближе и тянется к нему, будто хочет поцеловать. Несмотря на полусонное состояние, Джонатан реагирует быстро — отталкивает мальчишку и хватает полотенце, чтобы прикрыться — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хоггарт вваливается в душ в сопровождении пары префектов. Все подстроено, и Хоггарт явно разочарован, увидев, что Бриджмен и Уоллер находятся в разных концах душевой. Тем не менее он читает лекцию об аморальности! «Воздержание! Грех! — качая пальцем перед носом у Джонатана, он опаляет его прогорклым дыханием. — Что бы там ни говорил доктор Ноубл, с тобой что-то не так, Бриджмен. В тебе есть что-то нездоровое».

Гертлер продержался еще три дня. В ту же субботу, за несколько минут до обеда, Джонатан случайно заходит в комнату для занятий и видит, как бледный Пол стоит на коленях возле своего чемодана, окруженный прихлебателями Фендер Грина. Он укладывает бюст Ленина поверх одежды и бумаг.

— Проверь свои вещи, Бриджмен, — говорит Портер, более высокий из двух префектов; его жилетка и усы такие же, как у славного вожака. — Чтобы чертов жид, случаем, не стащил чего-нибудь.

Джонатан смотрит на Гертлера, тот пожимает плечами:

— Давай. Проверяй, если хочешь.

— Не будь идиотом.

У Гертлера красные глаза. Похоже, что он плакал.

— Твоя забота, — вставляет реплику Портер.

Мэннинг, стоя у окна, насмешливо хрюкает.

— Они говорят, что я украл пятифунтовую банкноту из бумажника Уоллера, — бормочет Гертлер.

— Мы ничего не говорим, — ухмыляется Мэннинг. — Мы нашли эту чертову штуку у тебя. Чертов вор.

— Что будет дальше?

— Все уже было. Бриггс везет меня на станцию на четырехчасовой поезд.

— Я пойду и поговорю с доктором Ноублом.

Гертлер кажется бесконечно усталым.

— Ничего хорошего из этого не выйдет, — говорит он.

Джонатан настаивает. Исполненный решимости, он отправляется к доктору Ноублу, но по дороге с ним что-то происходит. Он замедляет шаг. Может быть, думает он, это неразумно. Может быть, Гертлер наслаждается положением аутсайдера. Он носит свой коммунизм, как значок. У его семьи есть деньги, много денег. С ним наверняка ничего не случится плохого. Джонатан не хочет привлекать к себе внимание. Он должен смешаться с фоном и не высовывать голову без необходимости. Выждав какое-то время, он возвращается и говорит Гертлеру, что доктор Ноубл не передумал.

— Спасибо за попытку, Джонни, — говорит Гертлер. — Я этого не забуду.

Он дает Джонатану адрес своего отца, и Джонатан обещает писать, несмотря на то, что знает (и это знание поднимается в нем, как тошнота), что не напишет. Они расходятся в противоположных направлениях, он и Пол; один вырывается наружу, другой углубляется вовнутрь. В половине четвертого они стоят возле двуколки, пока Бриггс запрягает капризную старую лошадь.

— До свидания, — говорит Гертлер.

— Послушай, Пол… — начинает Джонатан. Он хочет рассказать ему о себе, дать ему хоть какую-то правду, с которой тот сможет уехать. Но это все слишком сложно, он не знает, с чего начать. — Удачи тебе, — неловко завершает Джонатан. Они жмут друг другу руки.

— Передай привет Оксфорду. Скажи, что я скоро приду и сожгу там все дотла.

С этими словами Пол Гертлер уезжает. Джонатан возвращается в кабинет и смотрит на освободившийся стол, полупустую книжную полку. Редко когда он чувствовал себя таким одиноким.

________________

— Орхидеи, — говорит доктор Ноубл, — могут принимать различные формы.

Со времени исключения Гертлера прошла неделя, и он обматывает проволокой деревянный чурбан, чтобы сделать опору для нового эпифита.

— Кроме того, они могут казаться разными видами. Это отражено в их народных названиях, основанных, как это часто бывает, на воспринимаемом сходстве, связи между цветком и каким-то другим аспектом природы. К примеру, орхидея-голубка — Peristeria elata, тигровая орхидея — Odontoglossum grande, очаровательная японская орхидея, похожая на летящую птицу, различные «башмачки», и особенно — Aceras anthropophorum, чьи соцветия из мелких желтых цветков неизбежно напоминают нам о человеческом теле. Полагаю, даже больше, чем корень мандрагоры, хотя мне неизвестны предрассудки, которые сопровождали бы этот вид.

Джонатан передает ему секатор.

— С другой стороны, некоторые орхидеи — активные обманщики. Разновидности кориантеса заманивают насекомых притягательными сексуальными ароматами, запирают в себе и выпускают только тогда, когда те нагружены пыльцой. Цветок жестоко манипулирует желаниями маленькой мушки в собственных целях. Декадентская красота. А над всеми стоишь ты, мое золотце, так элегантно и так бессовестно.

Что-то падает и разлетается на куски. Джонатан нечаянно смахнул на пол цветочный горшок.

— Неловко, Бриджмен, — говорит доктор Ноубл, качая головой.

Джонатан опускается на колени, чтобы собрать черепки. Копошась возле коричневых поношенных оксфордских ботинок Ноубла, он соображает, что эта речь была адресована не ему, а ящику, стоящему перед ними, — точнее, его небольшому обитателю с яркими желто-красными лепестками.

— Ophrys apifera, более известная как пчелиная орхидея. Да, моя дорогая, разумеется, я о тебе. О тебе, точное подобие самки пчелы, готовой к оплодотворению. О твоем соблазнительном аромате. Он помогает тебе надуть бедную рабочую пчелку, мечтающую о любви. Помогает заманить ее вовнутрь.

Ноубл отрывает взгляд от маленького цветка и наклоняется, чтобы посмотреть, как Джонатан возится на полу.

— Мы не рождены, мистер Бриджмен. Мы сделаны. Я, к примеру, не всегда чувствовал себя предназначенным для педагогической службы. Я происхожу из поколения девяностых — и все мы такие. Парниковые цветочки. Мы жили ради искусственного рая, экзотики, чудачества. И все же, когда мне стало ясно, что образ эстета от себя уже ничем не отскоблить, я вошел в классную комнату. И вот я здесь, мистер Бриджмен. Вот я здесь.

Он вновь обращается к пчелиной орхидее, с восхищенной нежностью поглаживая роскошную лженасекомовидную нижнюю губу цветка:

— Зачем бороться за натурализм? Вот что нас интересовало. Истинное искусство никогда не отрицает себя. Кстати, Бриджмен, мистер Хоггарт намекнул мне, что не очень рад видеть тебя в своем Доме. Он убежден, что вы с Полом Гертлером оказываете дурное влияние на остальных. Что ты на это скажешь?

— Сэр, я ничего дурного не делал. И Пол ничего.

— И Пол тоже ничего не делал. Гертлер ушел, Бриджмен. Возможно, он найдет себе где-нибудь более подходящее место. А что касается ничегонеделания, в этом, вероятно, вся проблема. Недеяние порождает все виды зла. Когда у нас есть время для размышлений, мы наиболее уязвимы. Ты интересный случай, Бриджмен. По крайней мере, я так считаю. Мистер Хоггарт со мной явно не согласен. Как бы то ни было, ты должен попытаться кое-что скрыть и тщательно поработать над тем, чтобы вписаться в команду.

— Я…

— Предлагаю крикет. Вот что я отвечу мистеру Хоггарту. Так как место в университете тебе уже гарантировано, непосредственная цель твоего пребывания в Чопхэм-Холле достигнута. Тем не менее рано еще поздравлять себя с победой. Для твоего же блага следует удерживать внимание на происходящем. Иначе ты рискуешь, Бриджмен. Избыточная погруженность в себя. Это, как ты понимаешь, распространенная проблема. Хорошо, что за несколько веков своего существования английская система частных школ выработала для нее решение. Это крикет, Бриджмен. Каждый аспект крикета доказывает, что это чудесная игра: ее формальная жесткость; ее растянутость во времени; усеченная цветовая гамма, демонстрирующая нам зеленый и белый мир, сконцентрированный вокруг стремительной красной точки. Удар по мячу — вот, Бриджмен, доказательство высшего интеллекта! Крикет — пережиток более медленной эпохи, эпохи, позволявшей себе праздность для того, чтобы размышлять о сущности времени и пространства. Крикет, при всей его сложности, со всей его орнаментальностью, можно назвать последним цветком эпохи барокко. Что может быть возвышеннее? Игра, подобная… подобная идеальному автомату, но автомату, каким-то образом пронизанному духом. Игра, которая заставляет и игрока, и зрителя выйти из своей оболочки, сквозь завесу вульгарного смысла уловить музыку сфер. Что может быть красивее? Это сама жизнь!

Он вздыхает и замолкает, уложив голову на руки. Через некоторое время он начинает тихонько плакать, сидя на своей рабочей табуреточке. Джонатан смотрит на него, переминаясь с ноги на ногу. Лучше уйти, решает он, и выходит на цыпочках. Доктору Ноублу явно есть о чем подумать.

Крикет — спокойная игра, но приводит к неожиданным последствиям. Когда Джонатан выходит на поле в первый солнечный день триместра, у него слезятся глаза, а из носа текут обильные бесцветные сопли. И глаза, и нос вскоре краснеют, рукава белой рубашки становятся липкими и мокрыми. День превращается в пытку. Джонатан не может сконцентрироваться на игре, которая происходит как будто за несколько миль от него, за водянистой дымкой. Когда его вызывают к черте, первый же мяч бьет его по ногам — настолько он погружен в собственные переживания. Возвращаясь к павильону, он срывает беспорядочные аплодисменты со стороны команды противников, которые топают ногами и ухмыляются.

Аллергия — совершенно новое для него впечатление. Она приходит внезапно, как будто английская сельская местность берет реванш, доказывая тем самым, что есть люди, которые принадлежат ей. Люди, которые могут изображать из себя что угодно, но тело их выдаст. С течением триместра он начинает панически бояться субботних игр. Ему приходится отсиживаться в комнате с книжкой, изобретая травмы руки или (в этом полезной оказывается Индия) приступы лихорадки. Естественно, что его успехи на поле кошмарны, и ему практически не грозит быть включенным в команду.

Крикет необходим, но крикет невозможен. Тупик. Этот гордиев узел разрубает историк Фокс.

— Писец, Бриджмен. Монах в скриптории. Ты будешь летописцем.

Так Джонатан становится секретарем соревнований и сидит на ступенях павильона с журналом учета на коленях и стопкой пронумерованных металлических табличек у ног. Когда его оставляют в покое, аллергия таинственным образом ослабевает, и он даже начинает получать удовольствие от игры. Запись процесса похожа на медитацию. Он чувствует, будто нашел свое место в мире крикета. Не внутри и не снаружи, не участник и не отстраненный зритель, он становится мелким записывающим божеством, наблюдающим за действиями остальных с хладнокровной сосредоточенностью, помечая их точками или фигурками в разлинованой книге. Не принимая ничью сторону, он смотрит на людей с расстояния, подмечая, как они пасуют — выбивают мяч из игры, отклоняются от направления, перехватывают, — как они делают победоносные шестерки и четверки, объединяя шесть доминошных точек идеально сбитых мячей в единую M или W.

Мяч за мячом, летний триместр катится к завершению. Помимо большой конторской книги, есть еще его личные записи. Первый блокнот заполнен, начат второй — с такими записями, как викторианский бисквит[157], шмель, честная игра и землекоп. Два ряда записей объединяются в грамматику поведения, социальный язык, который можно записать и снова прочитать, когда-нибудь в далеком будущем, и реконструировать Чопхэм-Холл из узора траекторий, точек и фигур.

Иногда Джонатан думает о Поле. Он ничего не писал со времени своего исключения. Джонатан хочет узнать у доктора Ноубла его адрес, но не решается. Он говорит себе, что это плохо отразится на ситуации — и это правда, но истинная причина в другом. Он чувствует, что потерял друга. Потому что не защитил его. Потому что не сказал ему правду.

Это чувство становится еще мучительнее однажды вечером, когда Фендер-Грин стучит в дверь его комнаты для занятий. Джонатан слышит его издалека. Фендер-Грина с головой выдают повизгивания и удары: кто-то из лизоблюдов спасается от преследования через комнату младших классов, бежит по этажу, а за ним грохочут тяжелые шаги. Фендер-Грин очевидно пьян. Он вваливается в кабинет, как лунатик, одна пола его рубашки свисает из брюк мятой белой занавеской.

— Джонни? Вот ты где, Джонни.

— Что тебе нужно?

— Джонни. Вот ты где. Никаких обид, Джонни, мой мальчик. Никаких обид.

Джонатан молчит.

— Никаких обид, мальчик Джонни. Ты милый парнишка. И я тебе нравлюсь, правда же, нравлюсь? Нравлюсь тебе.

Он тяжело приваливается к камину в поисках опоры.

— Слушай, Бриджмен. Иди сюда. Ты милый парнишка. Ты всегда так мило выглядишь.

— Не подходи ко мне.

— Ты такой милый.

— Отвали, Фендер-Грин.

Фендер-Грин делает шаг вперед, но видит выражение глаз Джонатана. Еще мгновение он сомневается, раскачиваясь взад-вперед на коврике.

— Я тебя еще достану, — говорит он. — Я буду в колледже Церкви Христа[158] в следующем году.

Затем он вываливается из комнаты.

В День основателей, последний день триместра, Джонатан гуляет по лужайке между двумя и четырьмя часами и не слышит окриков в свой адрес. Миссис Дом регулирует движение своих служанок с кухни и на кухню. Они носят большие блюда с огуречными сэндвичами, а струнный квартет пятиклассников выпиливает Моцарта под полосатой маркизой. Поскольку мистера Спэвина тут нет, Джонатан волен бродить сквозь толпу в одиночестве, наслаждаясь ощущением ослабевающих пут, ощущением, что Чопхэм-Холл осыпается с него, кирпичик по кирпичику. Вокруг него стоит звон язвительных диалогов. Несмотря на то что доктор Ноубл поднялся на подиум и произносит речь о длинных путях и примере, Джонатан не испытывает необходимости записывать. Есть вещи, которые уже въелись ему под кожу. Вместо того чтобы слушать доктора, он уходит с лужайки и стоит один в холле, засунув руки (демонстративно, незаконно) в карманы, праздно изучая ряды поблекших фотографий на дубовой панели переднего коридора. Старые школьные команды. У всех прямые спины и руки, сложенные на груди, — лучшие регбисты, футболисты, атлеты и игроки в крикет, цепочкой растянувшиеся в прошлое, в удаленные времена сепии. Регби, европейский футбол, атлетика… крикет. В 1893 году. Вот он, в белой форме, высокий и неповоротливый, лицо похоже на неровно расколотый кирпич: Ф. М. В. Бриджмен. Его отец… Джонатан поспешно уходит и поэтому не замечает, что рядом с одиннадцатью фигурами в белом стоит очень хрупкий и бледный мальчик в школьной форме. В руках у него большая книга в кожаном переплете. Согласно легенде, это Р. А. Форрестер, секретарь соревнований. Если присмотреться, видно, что его глаза затуманены сенной лихорадкой.

Бриджмен Дж. П. (Варав.)

Его отец служил в… кажется, в Колониальном управлении. Явно хочет пойти по его стопам, но водится со всяким… ну, знаете, я не хочу говорите дурно о театралах, однако «Сон в летнюю ночь» — из таких вещей Империю не построишь, правда? Конечно, вы не согласны. Как я мог… — да, точно, совершенно английский характер, совершенно, — да-да, я именно это и имела в виду, но все равно — должна сказать, что мы же не отправляем Шекспира в Индию, чтобы приобщать к цивилизации отсталых индусов. В каком-то смысле, возможно, да. Но нет. Нет! Ну, в самом деле, Уиллоуби, вы как будто намеренно изображаете недалекого человека!..

Хэролд говорит, что он великолепен. Да, в нем что-то есть такое, итальянское. Что-то такое мраморное. М-м-м… Где? На лужайке у Церкви Христа. Он высунулся из окна своей комнаты, а этот парень шел мимо — как будто парил, практически сновидение ходячее, Хэролд так и сказал…


Нормальный ли? Вполне нормальный, но появился ниоткуда. Кто тебе это сказал? Бомонтцы происходят из этой же части мира. Твоя деревушка где-то неподалеку от Леклэйда, да, Бум ер? Если бы он что-то собой представлял, Бумер бы его знал. А ты не знаешь, правда же? Так что я голосую против. Чисто… чисто из профилактических соображений. Я считаю, это справедливо. Честно говоря, не думаю, что он — сатириконовский[159] типаж. В конце концов, на обедах становится несколько… да, вот именно. Когда вы навеселе, вам попросту не хочется, чтобы все подряд… я имею в виду, если это повторяется раз за разом…


Кабы вы меня спросили, так я бы сказала, что он изрядно грешный юный джентльмен… хотя, по правде-то сказать, достаточно невинные у него грехи. Не то что некоторые там, на лестнице, — посмотреть, как они себя ведут, так их вырастили в каком-нибудь свином загоне. Пальцем не пошевелят, ни пиджак на плечики повесить, ни чашку с блюдцем на поднос поставить. Этот молодой джентльмен устраивает такой беспорядок… ну, не то чтобы я сказала, что он невежлив, но имейте в виду: манеры-то у него ангельские, но я однажды к нему вошла — и что? Развратник? Ну, вы-то не работали на молодых господ, сколько работала я, не то знали бы признаки. Вам бы спросить маленькую рыжеволосую плутовку, которая помогает миссис Паркер по кухне… как? Да это ж по простыням учуять можно. А однажды…


Довольно неплохой историк. Думаю, закончит с отличием. При этом, я бы сказал, склонен все романтизировать. У него такие странные взгляды на цивилизацию. Ну, если ты, Уиллоуби, хочешь знать — расовые идеи… А теперь — ты мне передашь эту мадеру, или мне придется взять графин штурмом? Ну, я начинаю!


…Эф-Гэ говорит, что в колледже его не взяли даже в третью команду по футболу. И по регби тоже. Так что я не понимаю, зачем Джок притащил его в «Винсентс»[160]. Лаже грести не умеет. Вот именно. О чем с ним говорить-то?

И он был очень. Вот такой величины. Заткнись, Этел. Это правда. Огромный. Ты только не подумай, Этел Смит, что я его видела — но я видела…


Да, дорогуша, je vous jure[161]. Сирил и Хэролд просидели всю ночь — писали итальянские сонеты, что-то в этом роде — может быть, даже итальянскую октаву[162], — и все о его профиле. Да, она у меня есть — и я полностью согласна. Восхитительно. Сирил собирается пригласить его на чай. М-м-м? Ой, очень весело. И еще эти новые брюки Хэролда. Они выглядят смехотворно, но Хэролд клянется, что к Троице это будет последний писк моды. Какой-то портняжка сметал их на скорую руку…


— Сэр? Сэр!

Закрой глаза. Тепло. Постарайся скользнуть поглубже.

— Сэр!

Водянистый свет просачивается сквозь стекло.

— Сэр! Двадцать пять минут восьмого, сэр.

— Ох, поди прочь, Уиллис.

Прокисший запах собственного тела. Металлический привкус во рту. Красное вино. Если сесть в крова ти, будет нехорошо. Неодобрение Уиллиса.

— Могу я смиренно напомнить, что сэр дает званый завтрак этим утром? Вскоре прибудут другие юные джентльмены.

Завтрак?

Дьявол!

Несмотря на начало лета, оксфордские утра сыроваты. Уиллис разводит небольшой огонь в камине. Его подопечный передвигается поближе к теплу, сложив руки на груди поверх ночной рубашки. Слуга гремит кувшинами и тазами с водой и постепенно соблазняет мистера Бриджмена на то, чтобы побриться и одеться. Без пяти восемь тот сонно сидит во главе исцарапанного круглого стола, накрытого льняной скатертью, на нем — подставки для гренок, чайные чашки и высокий серебряный кофейник.

Десятью минутами позже воздух уже посинел от трубочного дыма, и Уиллис раскладывает на тарелки бекон, яйца, панированные отбивные из барашка, сардельки и томаты-гриль для шумного стада юных джентльменов, занятых обсуждением сравнительных достоинств Мидлтона[163] и Мэрлоу[164]. Все джентльмены одеты похоже — в серые фланелевые брюки, светлые рубашки, жилетки и пиджаки из легкого шотландского твида. Они непрерывно посасывают тяжелые трубки из корня эрики[165] и размахивают ими, Чтобы подчеркнуть важные аргументы. Случайный наблюдатель с трудом мог бы отличить одного от другого.

Однако он подметил бы определенные признаки, обозначающие нишу этой группы в экологии университета. Это преобладание ярких галстуков, некоторые из которых сшиты из шелка, необычная длина волос, которые в нескольких случаях (скандально, рискованно) достают до воротничка. Таковы безошибочные признаки эстета. Правда, эти экземпляры являются всего лишь студентами первого курса. Позднее наиболее увлеченные из них будут красоваться в полном облачении — широкополые шляпы, мягкие брюки и пиджаки необычного кроя и происхождения. Минимум один из них начнет использовать духи.

Однако, если они будут упорствовать в своем эстетизме, их комнаты будут перевернуты вверх дном, а мягкие брюки насильственно отобраны атлетами. Атлет — естественный враг эстета. Грабеж и разорение — очевидная реакция на сей возмутительный упадок, нечто вроде предупредительного выстрела со стороны общества. Цель этой реакции — заставить эстета проводить больше времени за игрой в регби и меньше — за чтением Гюисманса[166]. Из всех друзей Бриджмена только Левин в полной мере пострадал от этого рока (за альбом для этюдов и провоцирующе-желтые носки, хотя банда из первокурсников-многоборцев выразила готовность сделать то же самое с любым студентом Вараввы, который слишком далеко зайдет по артистической дороге).

Бриджмен знает все это и дошел уже почти до паранойи в попытках уберечь себя от потери штанов. Волосы его подстрижены коротко, а шелковый галстук имеет приемлемый бордовый тон. Сегодня он устраивает завтрак для Левина и других членов комитета актеров Вараввы, которые выбрали его на роль Яго в грядущей постановке «Отелло». Сам Левин в черном гриме будет играть мавра. Вечером он обедает в Союзе студентов. Вчера он присутствовал на демонстрации беспроводного телеграфа, а на прошлой неделе побывал в ратуше на лекции мсье Эмиля Куэ[167] о методах самовнушения и на занятии капитана Маклаглана по джиу-джитсу (по рекомендации главного констебля Оксфордшира).

Ибо отныне и навсегда девиз Бриджмена — соответствие нормам. В последнем издании себя самого он постарался подчеркнуть все, что является честным, истинным и английским. На людях Джонатан сокрушается об упадке нравов. В литературе он георгианец[168], в политике — тори. Он мало говорит о семье, но дает собеседнику понять, что происходит из старого глостерширского рода фермеров. С какой стороны ни глянь, он — средний студент колледжа.

Тем не менее некоторые двери остаются для него закрытыми. Обитатели охотничьей комнаты клуба «Баллингдон» считают Бриджмена ненадежным. Он никогда не наденет розовый фрак Боллингера или бледно-голубой — Сатирикона. Он появился в Оксфорде, будучи лишенным каких-либо связей. Поэтому многие крепко задумываются, прежде чем иметь с ним дело. Даже те, кто приехал из колоний и все понимает про Индию, расстояние и одиночество, иногда чувствуют в нем потайное дно. Хуже того: несмотря на мучительное лето, проведенное в попытках освоить теннис (а также французский, Новый Завет, курение трубки и названия английских птиц), Бриджмен прибыл в Оксфорд отнюдь не атлетом и немногое сделал для того, чтобы стать им.

По сути, университет — это машина по формированию характера. Граница тут довольно тонкая. Характер — это не ум. Для его укрепления гораздо более эффективны занятия спортом, чем книги. Спортсмены (способные сидеть на лошади и показывать туземцам, кто тут главный) обладают более высоким статусом, чем любители цитировать поэтов или перечислять энумераторы факторов х. За буфет Бриджмена заткнут последний выпуск университетского журнала «Исида», кумиром которого, как обычно, оказался спортсмен Джеральд Фендер-Грин (Клуб крикета Оксфордского университета, Клуб регби Оксфордского университета, Клуб баскетбола Оксфордского университета), который приехал из академического парника школы Чопхэм-Холл и известен всем как Эф-Гэ… Вот это — ярко выраженный характер.

А вот в Джонатане Бриджмене есть что-то тревожащее. Что-то обостренное. Тогда, в союзе, он встал — с пересохшими губами, нервно теребя тугой воротничок, — и начал говорить об Америке. Но вскоре эта речь превратилась в монолог о Западе, а затем соскользнула в прибой расистского движения у берегов человечества и белизну, белизну, белизну — пока он наконец не осознал, что делает, и не сел на место. Иногда оно прорывается наружу. Чувство пины. Он должен следить за собой.

Беседа вокруг стола с накрытым завтраком переходит от драмы к предложению проктора[169] запретить граммофоны на реке, а затем к последнему розыгрышу, учиненному над первокурсницами, — что-то насчет привязывания свиньи к задним воротам одного из женских колледжей. Бриджмен, хозяин, вносит свой вклад, принимает участие, вникает во все. Тем не менее, когда позавтракавшие гости отбывают, он продолжает сидеть на месте, глядя на грязные тарелки и пустые чашки с застывшим, ничего не выражающим лицом.

Это продолжается мгновение.

Человек, который немного позже выходит в квадратный дворик, небрежно-развязен и беспечен. Его руки глубоко упрятаны в карманы, трубка вульгарно свисает из левого угла рта; он не спеша подходит к домику привратника и пролистывает почту. Ничего важного. Напоминание о неоплаченном счете за казенное содержание, рекламка, анонсирующая создание общества альпинистов. Единственный интересный объект — записка от дуче оксфордских фашистов, который слышал речь в союзе и хотел бы пригласить оратора на чай. Оратор польщен и, шагая по Брод-стрит, пытается сообразить, насколько фашизм соответствует нормам. Иногда по вечерам можно наблюдать, как их оксфордская группа идет на собрание, красуясь черными мундирами. Левин говорит: все это заговор против прачечной. Один и тот же воротничок можно носить несколько дней.

— Смотри, куда идешь!

Он врезался в изможденного молодого человека с палкой, который, хромая, выходит из колледжа Троицы. Бриджмен бормочет извинения и ускоряет шаг. Призрак. В Оксфорде полно таких персонажей — тех, кто принимал участие в войне и вернулся домой. Они не общаются с другими студентами, создавая что-то вроде параллельного университета. Эти две плоскости перекрывают друг друга, но при этом никогда в действительности не соприкасаются. Розыгрыши, джаз и коктейли. Грязь и гниющая плоть. Несопоставимо.

Джонатан, улыбаясь, пересекает Сент-Джайлс. И тут, без малейшего предупреждения, происходит нечто редкое и чрезвычайно важное. Подобно одному из малых небесных тел, чью траекторию можно высчитать только с помощью логарифмической линейки, частица по имени Джонатан сталкивается с другой. Это событие меняет все, навсегда.

Сначала слышен звонок, затем — визг цепи, нуждающейся в смазке. Из-за угла музея Эшмола[170] выворачивает велосипед, а на велосипеде — девушка. Бриджмен делает шаг, чтобы уступить ей дорогу, и какое-то мгновение она смотрит ему прямо в глаза. Его мир загустевает и замедляет течение. На ней белое летнее платье, поверх него — университетская мантия. На голове — соломенная шляпа с широкими полями и желтыми шелковыми цветами вокруг тульи. Пока колеса ее велосипеда виляют по направлению к улице Корнмаркет, он понимает, что она красива. Щеки девушки румяны от велосипедной езды, а, когда ее ступни нажимают на педали, белый хлопок платья натягивается по линии бедер — натягивается и опадает, натягивается и опадает. Ее лицо — лицо куклы, аккуратное и опальное, и все черты прорисованы на нем с восхитительной деликатностью. Длинная прядь тонких светлых волос падает ей на глаза. Бриджмен останавливается и откровенно пялится на нее. Она как чайная роза. Как зеленые поля с межевыми стенами из сухого камня, как ивы, фруктовый салат, закат над… — шквал возможных метафор ошеломляет его, и Бриджмен ловит себя на том, что ожесточенно сосет пустую трубку. То, что он увидел сейчас, — образец, стереотип, сама суть английской девушки.

Мысли о ней вытесняют из его головы итальянские войны. Лекция влетает в одно ухо и вылетает из другого. Союзы государств заключаются и рушатся, города подвергаются грабежу, не оставляя следа в сознании, всецело поглощенном светлыми волосами и белым хлопком, который натягивается и опадает, натягивается и опадает. Где он может разыскать ее? Женских колледжей немного, поиск вряд ли затянется надолго. Но сама идея навевает ему нехорошие воспоминания об ожидании в тени, о поклонах из-за кустов. Он напоминает себе: Оксфорд — маленький город, и он наверняка еще встретит ее. Рано или поздно.

Это происходит рано, в день последнего спектакля «Отелло». Каждый вечер этой недели Джонатан любезничает с Левиным и наблюдает, как тот становится жертвой зеленоглазого чудовища — ревности[171] и лишает жизни Перси Твигг, нежную (хоть и широкоплечую) Дездемону. Несмотря на то что власти колледжа не позволили настоящей женщине играть эту роль, несколько студенток умудрились проникнуть в труппу, придавая постановке дерзкую, беззаконную атмосферу. Все происходит в комнатах Левина, по такому случаю украшенных в венецианском стиле; основное впечатление создают муслиновая драпировка на потрепанной мебели и большие вазы с фруктами, установленные на буфете. Сам Левин, чтобы усугубить трагический эффект, расхаживает повсюду в костюме и задевает гостей рапирой, из-за чего они то и дело расплескивают напитки. Наполненный до краев шампанским и артистическим триумфом, Левин настойчиво целует всех по-французски — в обе щеки, оставляя большие черные пятна. Похожий на сову очкарик из колледжа Бэллиол говорит Джонатану, перекрикивая граммофонный джаз: «Ты это, ха-ха-ха, так здорово сделал, там, где пудришь ему мозги, прямо мороз по коже…» И в этот момент открывается дверь и входит она. Пока девушка осматривает комнату, какой-то миг — нелогичный, волнующий — Джонатан думает, что она ищет его. Затем гостья устремляется вперед и обнимает Левина:

— Дорогой!

— Дорогая!

— Ты был!..

— Я знаю.

Джонатан отделывается от «совы» и пробирается к ним.

— Ну, в самом деле, — говорит девушка, — такое благородство.

Левин самодовольно улыбается и поигрывает рукояткой меча:

— Ты слишком добра ко мне, Стар.

За плечом друга появляется Джонатан. Девушка продолжает говорить о выступлении Левина. На ней бледно-зеленое платье и несколько необычных резных деревянных браслетов, которые постукивают, когда она жестикулирует. Описывая «производительную силу» Левина и его «сочувствие негритянской душе», она трещит, как счетная доска, что лишь усиливает — для Джонатана — ее обаяние. Несмотря на то что ее глаза густо накрашены тушью и намазаны фисташковыми тенями, ей каким-то образом удается выглядеть квинтессенцией англичанки. Под слоем белой пудры прячется здоровая розовая кожа. Цвет ее волос ничуть не изменился: они золотисты, словно кукурузное поле в сентябре — неровное, волнистое поле в теплом вечернем свете. Джонатан пытается сосредоточиться на происходящем. Левин купается в похвалах и, похоже, не готов отказаться хотя бы от части их, признав присутствие своего друга. В конце концов становится очевидно, что эту работу Джонатану придется делать самому. Он протягивает руку и говорит:

— Здравствуйте!

Левин недоволен. Девушка его журит:

— Ты очень груб, Вини.

— Прости, Стар. Джонатан Бриджмен, Астарта Чэпел.

Они говорят друг другу «Как поживаете?», и она поощряюще улыбается. Джонатан решается задать вопрос:

— Астарта?

Она вздыхает и поворачивается к Левину:

— Почему они всегда делают одно и то же?

Левин качает головой:

— У нас у всех есть крест, который нужно нести.

Джонатан осознает, что допустил какую-то ошибку.

— Послушай, Вини, — внезапно говорит девушка, — мне нужно бежать. Я тут мимолетом, и… я уверена, что привратник будет здесь через мгновение, и все кончится ушатом кипятка.

— Разумеется, Стар. Тебе нужно спасаться бегством, иначе Джонатан начнет покушаться на твою честь. Он просто монстр по этой части.

— Неужели?

Она игриво изгибает бровь, целует Левина на прощание и исчезает. Покрасневший Джонатан пытается удержать в сознании ее облик — фисташковые тени и сапожно-черные пятна на белой щеке.

— Так нечестно, Левин.

— Правда? Извини. Но почему?

— Ты мне никогда не говорил, что знаком с ней.

— Ну, я много с кем знаком. В любом случае, ты уже прокололся. Я бы сказал, проиграл всухую.

— Что я такого сделал?

Левин пожимает плечами.

— Она очень болезненно относится к своему имени. Все спрашивают. Это ей ужасно надоело.

— Очень странное имя.

— М-м-м… Отец виноват. Профессор на кафедре антропологии. По-моему, он сумасшедший. Имя — это так, пустяки.

— Но что оно означает?

— Астарта? Ох, что-то древнее, антропологическое. Посмотри в словаре.

________________

Астарта: семитское божество. Финикийская богиня любви и плодородия. Соответствует вавилонской Иштар и греческой Афродите. Входит в группу древних богинь-матерей, к которой также относятся Кибела, Деметра и Церера (см.). В некоторых формах культа почитается также мужское божество, ее любовник. Жертвенная смерть и воскресение этого партнера призваны символизировать бесконечный цикл Земли.

Энциклопедия захлопывается с глухим стуком, и Джонатан возвращает ее на библиотечную полку. Солнце вышло из-за туч — под самые экзамены. Студенты последнего курса, тревожно потея, перечитывают учебники. Библиотекарь великодушно позволил открыть окна. Снаружи доносятся обрывки бесед и взрывы беззаботного хохота. Джонатан радуется тому, что может спуститься по каменным ступеням и выйти на свежий воздух. Стоя в четырехугольном дворе библиотеки, он бренчит мелочью в карманах и размышляет, как провести остаток дня. В этот момент толпа первокурсников пробегает мимо него. Он следует за ними и оказывается среди веселой, хохочущей толпы.

Розыгрыш. Только что закончилась лекция, слушатели вышли наружу и увидели, что на всех женских велосипедах кто-то старательно перетянул проволокой раму, придав каждому что-то вроде грубой мужской перекладины. Толпа жаждет видеть, как дюжина смущенных женщин будет распутывать все это безобразие, чтобы как можно быстрее уехать отсюда. Зеваки свистят и гудят, подбадривая первую даму: она сдается и уезжает «по-мужски». «Вперед, ребята!» — кричит толпа парней в блейзерах и белых крикетных брюках, цепляясь друг за друга в приступе безграничного веселья. Джонатан улыбается — и тут же осознает, что одна из жертв — Астарта Чэпел. Она сражается с велосипедом, стоя на коленях (с тем самым велосипедом), на ее лице застыло выражение бессильной ярости. Устав, она поднимает глаза и, заметив ухмылку Джонатана, одаряет его таким взглядом, что становится ясно: с огромной радостью принесла бы его в жертву и запахала тело в почву, способствуя круговороту времен года.

Джонатан пытается спасти ситуацию, изобразив на лице неодобрение. В результате получается только перекошенный рот, как от судороги после змеиного укуса. Жестами он как бы отталкивает от себя всех и всё, стараясь показать, что не имеет отношения к порче велосипедов и замешанным в этом людям. Чувствуя себя полным идиотом, Джонатан пробирается сквозь толпу, чтобы помочь Астарте.

— Вы, похоже, думаете, что все это чертовски весело, — шипит она.

— Честное слово, — бормочет он, — я ничего не… я хотел сказать, это ужасно… кошмарно. На самом деле. Это не я…

— Ага, — презрительно усмехается она. — Они заставили вас это сделать.

— Но, Астарта…

Объяснения ее не интересуют. В последний раз дернув за проволоку, она перебрасывает высокомерно ногу через седло и шатко едет по улице. Платье собралось в складки над ее бедрами; Джонатан смотрит, как она уезжает. Он знает, что это крах, что она никогда не простит его, все надежды разрушены. Поэтому впечатление от того, как сердито она нажимает на педали, становится еще более выразительным — будто по Брод-стрит она уезжает в другой мир, потерянный навсегда.

Охваченный этими высокими чувствами, Джонатан не замечает, как экземпляр Les Fleurs du mal[172] (позаимствованный у Левина) вываливается из его кармана.

— Что это такое, черт подери?!

Он оборачивается и обнаруживает, что неважно начавшийся день становится еще хуже. За ним, во главе фаланги игроков в крикет, стоит Джеральд Фендер-Грин. Он держит в руке книгу, зажав ее между большим и указательным пальцами, как вонючую тряпку.

— Привет, Эф-Гэ, — устало говорит Джонатан.

— Иностранное дерьмо, — объявляет окружающим Фендер-Грин. Другие игроки вытягивают шею, чтобы посмотреть, что это он нашел.

— Бодлер, — читает один из них. Воцаряется пауза. Затем следует вердикт: «Педик».

Ситуация приобретает серьезный характер. Несмотря на то что атлеты не обращают особого внимания на книги, особенно — на столь ценимые эстетами пагубные и безнравственные сочинения, имя Бодлера достаточно бесславно, чтобы произвести впечатление. Джонатан начинает жалеть, что не выбрал другой темы для сегодняшнего «эстетического» чая.

— И еще, — говорит Фендер-Грин так, будто произносит смертный приговор, — ты подлизывался.

— Подлизывался?

— К той… девице.

Он вкладывает в это слово весь яд, который может приберечь мужчина для существа, чьи голые ноги свободно овевает свежий воздух. Возникает пауза, и вдруг несколько пар глаз устремляются к узкому кожаному ремню, который удерживает нижнюю часть одеяния Джонатана. Одна и та же мысль приходит к бэтсмену и боулеру[173]: если парень непременно хочет быть женоподобным — по какому праву тогда он носит фланелевый символ мужественности? Налицо явное несоответствие, которое нужно исправить.

— Вытряхните-ка его из штанов!

Что происходит сначала — раздается крик Фендер-Грина или у Джонатана появляется предчувствие? В любом случае, он срывается с места и мчится по Брод-стрит, пока крикетная сборная не осознает, что он сбежал. Они пускаются вдогонку, бессвязно вопя, размахивая щитками и битами, как полковыми знаменами. Прохожие уворачиваются от них — кто более, кто менее успешно. Джонатан устремляется по Терлу, шныряя между испуганными лавочниками и втолкнув ветхого декана классических языков в дверь портного. Старичок поднимается на ноги, красноречиво ругаясь на простонародной латыни, но его тут же сбивает толпа крикетеров, а содержимое его ранца беспорядочно рассыпается по булыжной мостовой. Вскоре негодяев начинают преследовать два университетских педеля — бывшие служаки, краснолицые и упрямые, и несколько студентов, жаждущих крови. Не сбавляя темпа, Джонатан пересекает Хай-стрит. Обернувшись на бегу, он видит, что крикетеры приближаются. Они похожи на шайку огромных психопатических младенцев, с лиц которых устрашающая простота желания «вытряхнуть из штанов» стерла все остальное. Джонатан осознаёт, что вот-вот будет пойман. Ему предстоит пережить окончательное унижение. Шансов на спасение нет.

Но судьба еще раз переворачивает все вверх дном. Впереди него, подобно миражу, возникает Астарта Чэпел. Ее велосипед уже освобожден от проволоки с помощью проходившего мимо священника.

— Сюда, Джонни! Прыгай!

Он не может поверить своим ушам. Но жизнь уже научила его тому, что вера — понятие факультативное. Он мигом седлает заднее колесо велосипеда и спустя мгновение уже стремительно удаляется от преследователей, обнимая предмет своих желаний, который везет его по Хай-стрит.

Позже, он узнает кое-что о привычках мисс Астарты Чэпел. Это сочетание сарказма и благотворительности, и оно не поддается объяснению. Злится ли она? Прощает? Безразлична? На эти вопросы трудно ответить — и и этой-то трудности, пожалуй, все дело. Отношения с ней состоят из серии диад, прочно объединяющих позитивное и негативное. Если сейчас она позволяет взять себя за руку, спустя два часа она даст вам за это пощечину. Поклявшись никогда больше с вами не разговаривать, на следующий же день она как ни в чем не бывало появится на вашем пороге, одетая для пикника. Так что, после того как Джонатан над ней посмеялся, она естественным образом решила спасти его и позволить пригласить себя на чай.

Подобно любой благовоспитанной английской девушке, Астарта приучена ценить ликвидность активов и породу выше любой привлекательности. И все же внешность Джонатана ей приятна. Так же, как и его эстетизм. Джонатан обнаруживает это во время чая — ритуала, в котором Астарте удается быть одновременно абсолютно богемной и совершенно английской. Ей непременно нужен столик с видом. Она не пьет молоко. Она громко заявляет, что гораздо охотнее оказалась бы в Париже и пила бы травяной чай. Затем она изящно откусывает от лепешки, говорит «Классно!» Они с Джонатаном говорят о важных вещах; точнее, она говорит, а Джонатан смотрит, как шевелятся ее губы. Он сидит, опершись подбородком о сложенные руки, и безмолвно соглашается со всем, что она скажет, пытаясь не уплыть в мир скрипичных фантазий, вдохновленных ее глазами, или волосами, или крошками, прилипшими к уголку ее рта.

В речи Астарты широко представлен Париж. Ее отец хочет, чтобы она стала космополитом — качество, которым пренебрегает традиционная английская система образования. Потому что Париж — центр мира, и в этом году Астарта проведет там все лето. Она, разумеется, уже бывала в Париже, но не на все лето. Париж, как узнает Джонатан, — особое место, в нем есть élan, ésprit[174] и ряд других вещей, которые связаны с энергией и витальной силой. Ключ к жизни — сохранять контакт с этой силой, которую так истощает современное существование. В этом свете тем более стоит провести лето в Париже. Астарта называет все это своими эстетическими взглядами. Джонатану никогда не доводилось встречать девушку с собственными эстетическими взглядами.

Все зовут ее Стар[175]. Джонатан тоже зовет ее Стар. Она любит удивлять, шокировать, но его шокируют не браслеты африканского народа фоце, подарок ее отца, а взгляды Стар на европейское вырождение. Он не может понять, как может человек с такой внешностью думать подобным образом.

— Но разве вы… — говорит он и поправляется, — разве мы не оказываем цивилизаторское воздействие на другие расы?

— Глупенький Джонни! Цивилизация и есть проблема! Она нас душит! Мы забыли, что такое естественность. Мы — понимаешь? — утратили контакт с землей. Нужно разорвать этот круг и вернуться к своей примитивной эмоциональной сущности, бегать нагишом по пескам жизни!

Подходящее для этого место обнаруживается на Лазурном берегу. Стар никогда не была на Лазурном берегу, но старший брат Эди, Фредди, живет там в крестьянской хижине. На самом деле, это несколько хижин, превращенных в дорогую виллу, но все в таком грубоватом и примитивном стиле. Эди ездила туда прошлым летом и бегала нагишом вместе с одним из друзей Фредди, но Джонатан должен обещать, что не расскажет об этом родителям Эди, которые просто сходят с ума, едва только речь заходит о примитивизме. Джонатан обещает. Это дается ему легко, поскольку он не знает ни одного человека из тех, о ком она говорит.

Затем, так же неожиданно, как и появилась, Стар уходит.

На следующий день он идет в колледж Стар, чтобы оставить ей записку. В ответ он слышит, что мисс Чэпел уехала на все каникулы и не вернется в Оксфорд до сентября. Джонатан стоит за воротами, чувствуя, что обманут. Стар дала ему надежду на что-то и тут же забрала ее обратно. Он возвращается в Варавву и долго сидит в саду, глядя, как черепаха, живущая в колледже, потихоньку пересекает лужайку. Этой ночью ему снится кошмар с участием игроков в крикет. Они размножились до сотен и гонятся за ним по улицам. Видение оказывается необычно четким и возвращается к нему еще несколько последующих ночей. В течение дня Джонатан часто сидит дома, опасаясь встретить на улице Фендер-Грина. Наконец, чувствуя, что старые каменные стены вот-вот раздавят его, он садится на поезд в Лондон и проводит там бессонный уикенд. Вечер он заканчивает под столом в заведении с названием «Рыбацкая рукавица» — в одном из переулков рядом с Ост-Индскими доками. Там-то в конце концов его настигает блаженный сон без сновидений.


Неделей позже он снова грузит чемодан на лондонский поезд, и начинаются скучные летние каникулы. Мистер Спэвин озабочен планами Джонатана на будущее. Самым лучшим для него было бы попробовать вкус работы. Предложение Джонатана поработать в Париже отвергнуто. Аргументы о необходимости борьбы с вырождением европейцев постигает та же судьба. На колониальную службу он больше не хочет. Вряд ли его возьмут в армию. Ответ очевиден: юриспруденция. Опыт в области права — вот то, что ему нужно. Кроме того, юридической конторе Спэвина и Маскетта нужен еще один клерк. Что может быть проще?

Дни Джонатана, погребенного заживо в гроссбухах, протекают мучительно и медленно. В фантазиях своих он бегает нагишом на Лазурном берегу. Страшно подумать, что сказала бы Стар о Спэвине и Маскетте: цивилизация в худшем ее проявлении. Младшие служащие — бледные тени, говорящие или о футболе, или о деньгах. Но не лучше и владельцы со своими красными лицами и устоявшейся рутиной. Июль плавно перетекает в август. Толстые шмели колотятся в грязные стекла, а юриспруденция постепенно высасывает из Джонатана последние жизненные соки. Даже кожа его как будто желтеет, приобретая цвет земельных сделок и завещаний.

Однажды днем в офис вплывает молодой Маскетт, как обычно, одетый в теннисную форму. Повернув профиль наиболее выгодным образом, он раскачивается на каблуках и описывает чудесный уикенд на автомобиле. «Бомбили по Корнуоллу» — вот как он это формулирует. Бомбили по Корнуоллу в «вулсли» одного приятеля. В Лондоне он всего лишь проездом, в жару тут невыносимо. Он не знает, как Бриджмен все это вообще терпит. К счастью, сам он не собирается долго терпеть, потому что завтра уезжает на Лазурный берег. Муки на лице Джонатана выдают его с головой. Бедный Бриджмен, смеется Маскетт. Бедный Бриджмен, пальцы в чернильных пятнах, все лето работает на папеньку. В следующий раз повезет, старина.

После этого контора Спэвина и Маскетта кажется Джонатану адом. Он расхаживает по комнате, терзаемый видениями того, как Стар и Маскетт достигают соглашения насчет своих примитивных «я» во второй по значимости части Франции. Одна из машинисток, добрая душа, пытается по-своему помочь ему, отведя за шкаф с канцелярскими принадлежностями, и говорит, что нет никаких доказательств того, что эти двое вообще знакомы. Несмотря на все ее усилия, Джонатан безутешен. К началу триместра его подозрения выросли до трехсерийной оргии, в которой эти двое — любовники и кувыркаются на серебристом берегу в приступах гимнастической, хорошо профинансированной страсти.

________________

Когда Джонатан возвращается в Оксфорд, все кажется ему другим. Правда, в кинематографе на Джордж-стрит все еще показывают Рудольфо Валентино, но уже в другом фильме. Кто-то ввел моду носить джемперы. Предприимчивый публицист нанял автобус, чтобы тот ездил по городу с его именем на борту. Появились новые лица — нервные молодые люди, спрашивающие, как пройти к тому, прямо перед чем они стоят.

Джонатан слушает истории о пеших прогулках по Бернскому высокогорью и о посещении церквей в Италии. Кто-то ходил под парусом в Карибском бассейне. Кто-то съездил в Нью-Йорк. Джонатан не признается, что работал в конторе. Предпочитает намекать, что его затянул водоворот загадочных и модных лондонских вечеринок. На третий день триместра, возвращаясь из книжной лавки с учебником по ма-джонгу[176] под мышкой, он видит Астарту Чэпел, едущую по Хай-стрит. Он окликает ее. Она оборачивается и неуверенно машет рукой.

— Стар, ты вернулась!

— Разумеется, chéri[177], как видишь.

За лето она приобрела странный выговор. Она восхитительно подобрала одежду. Даже туфли на ней бледно-желтые.

— Как здорово! Ты хорошо провела время?

Она вздыхает и отводит глаза. Лицо Маскетта непрошено возникает в голове Джонатана.

— Ты была в Париже?

— Oui, chéri[178]. —Она мелодично смеется. — Прости, пожалуйста. Я отвыкла говорить по-английски. Да, в Париже. Это было божественно.

— А на юг ты не ездила?

— Всего на пару недель. С Фредди.

Сознание Джонатана быстро рисует пастельный набросок нагой фигуры у края моря и тут же стирает. Она оглядывается, как будто ищет, кого бы еще поприветствовать. Затем вздыхает:

— Ну, chéri, ты идешь со мной?

— Иду куда?

— На лекцию отца. Он рассказывает о своих африканцах.

Разумеется, Джонатан идет. Шагает рядом с ней, а она катит велосипед по мостовой. Они говорят о работе профессора Чэпела с племенем фоце, которое живет в далекой и недоступной части Западной Африки.

— Они, наверное, примитивны, — предполагает Джонатан.

— Ты даже не представляешь насколько. Большинство никогда не носит одежды. Только бусы и вот такие миленькие браслеты. Мне их ужасно жаль.

Она машет руками. Раздается постукивание, которое он так любит.

— Но… я думал, ты сторонница примитивизма.

— Странный ты! Фоце — дикари! Они никогда не видели ванны! Когда папа ездит к ним, вынужден брать с собой складную. Разумеется, они относятся к нему, как к большому начальнику.

Тема высокого социального статуса профессора Чэпела в среде фоце занимает их до дверей лекционного зала. Зал битком набит серьезными молодыми антропологами; они толкаются, сидят на корточках в проходах, лезут на подоконники. Появление в зале Стар обставлено ярко, ее встречает шквал приветствий и завистливые взгляды, направленные на Джонатана. Он садится возле нее в переднем ряду и на мгновение чувствует, что жизнь расплачивается с ним за лето, проведенное у Спэвина и Маскетта. Закинув ногу на ногу и расправив складки на брюках, он украдкой смотрит на Стар. Ее глаза густо подведены черным карандашом, как у Нефертити, и выглядит она даже большим эстетом, чем он помнил ее. Он сидит и пытается не думать о Франции.

И все-таки Джонатан погружается в болезненные грезы о мысе Антиб. В этот момент дверь распахивается, и профессор Чэпел шагает через аудиторию к кафедре. Стар машет ему и шепчет: «Привет, папочка!» Профессор — внушительный мужчина, похожий на быка, приветствует дочь отеческой улыбкой и с подозрением косится на Джонатана, пытаясь понять, кто это такой. Затем он копается в портфеле в поисках бумаг, находит их с громким «Ага!», вынимает гребень, перекидывает несколько белых волосков через лысеющую голову, барабанит пальцами по пюпитру и начинает.

Социальные обычаи фоце, объявляет Чэпел, одновременно запутанны и непостижимы. Они пасут стада коз в сухой и гористой области. Поскольку их земли удалены от традиционных торговых путей, они остаются практически неиспорченными. Профессор совершил три поездки в страну фоце, и каждый раз она ему нравилась все больше и больше. Вокруг жилищ фоце неизменно находится зона возделываемого проса, гораздо большая по размеру зона выпаса и укрепленный загон, в котором ночуют козы — основной источник богатства фоце.

Наследование имущества фоце происходит по материнской линии. Кроме того, наследование идет внутри четырех мужских сообществ (играющих малопонятную, но важную роль в культуре фоце), к одному из которых может принадлежать тот или иной род: так, земля или козы могут переходить от мужчины к мужчине, даже если те не связаны по крови. В особых случаях наследство передается также от младшей сестры отца, хотя до сих пор не установлено, при каких обстоятельствах это происходит. Не исключено, что эта информация — образчик юмора фоце.

Профессор нисколько не скрывает, что его изложение максимально упрощено. Несмотря на обширные исследования, практика наследования фоце остается практически непостижимой. Проблема заключается в самом понятии «фо», основном для понимания картины мира фоце. Уже само слово «фоце» складывается из «фо» и «це» и означает «люди, которые говорят/делают/совершают фо». Несмотря на то что фоце называют словом «фо» свой язык, обычно оно обозначает процесс переговоров и обмена имущества, который начинается после чьей-нибудь смерти.

Во время фо (что на практике означает «постоянно», так как большинство наследственных процедур фо занимают более года, и люди племени обычно вовлечены в несколько параллельных переговоров по фо) позволительно инициировать «гофо» — «над фо», «фо наверх». Это система пари на исходы будущих сделок-фо: ставки делаются на обмен определенного клочка земли или количества коз, включенных в конкретное фо. Если человек фоце уверен, что через три сезона дождей его сосед унаследует интересующий его участок земли, он может предпринять обмен фиксированного или переменного числа коз (или абстрактных частей коз, или их эквивалентов в товарах обмена) на этот участок. Иногда при этом делается оговорка «если урожай проса будет достаточно велик (или мал)» или ставится условие, что другая трансакция фо не обяжет хозяина отказаться от того участка, с которым он намеревается слить новый участок — объект сделки гофо.

Профессор Чэпел уверен: именно обычай фо стал причиной того, что трудолюбивые фоце достигли столь малого технологического и социального прогресса. Переговоры по фо занимают столько времени, что отодвигают в сторону любые другие размышления. Полное отсутствие в культуре фоце понятия коммунального пользования обозначает, на его взгляд, неизбежность угасания племени. Он переходит к описанию свадебной церемонии фоце (само понятие брака служит для фоце одной из разновидностей гофо), а Джонатан украдкой смотрит на Стар, которая, похоже, уснула.


Мысли профессора тоже где-то блуждают. Он столько раз уже читал свое «Общее введение в социальную организацию фоце», что, зачитывая слова с желтеющей машинописной копии, уносится прочь, по милой его сердцу цепочке ассоциаций, в героические времена, когда он был молодым лектором, а антропология как научная дисциплина еще не вполне вылупилась из своей куколки. В определенные моменты этой лекции он видит образы, не имеющие ничего общего с народом фоце или их обычаями. Объяснение этому стоило бы, наверное, поискать в психологии, которая, признаем это, никогда не входила в круг интересов Генри Чэпела. Если бы он ею увлекся, он испытал бы соблазн поискать объяснения в собственном детстве.

Но события (преимущественно слабое понимание математики) как будто сговорились против юного Генри, который планировал стать физиком. Тогда он увлекся изучением культур и людей, применяя к человеческим сообществам тот яростный дух классификации, который мечтал использовать со звездами или элементарными частицами. Он не придал особенного значения различиям, поскольку, помещая беспорядочные формы жизни в чистые контуры теории, испытывал одинаковое удовольствие, вне зависимости от объекта.

Серебряный доллар… вишневая косточка… соленоид… Житель Андаманских островов…

Ага!

Его поманил Оксфорд, а потом и Африка, но со временем Оксфорд исчерпал себя. Для людей с таким устройством головы, как у профессора Чэпела, любые города или континенты слишком быстро загромождаются впечатлениями. Когда подобные ассоциации заселяют какой-нибудь клочок земли слишком густо, путешествие по Бомонт-стрит может растянуться на несколько часов.

Какого-нибудь француза подобные обстоятельства приковали бы к постели, но Чэпел сделан из более прочного материала. Удалось заметить, что он неизменно насвистывает «Оду к радости» в сырной лавке (эротика, аромат чеддера, интимный момент, 1899) или что он всегда ждет, пока мимо проедут три автомобиля, прежде чем пересечет улицу возле Церкви Христа (облегчение, ужасный несчастный случай, мужчина не посмотрел по сторонам, 1908). Но внимательных людей мало. И слава богу. Ибо в университетском парке есть местечко, где в 1897 году он наткнулся на любезничающую пару. Сегодня он избегает этого места, потому что когда-то испытывал к нему нездоровую привязанность.

То была черная полоса. Однажды его чуть не поймал полицейский: Чэпел едва успел натянуть штаны. Он понял, что пора что-то предпринять. В преподавательской поговаривали, что он переутомился. Чэпел чувствовал себя в ловушке и мечтал о том, чтобы сбежать в пустоту — попасть в такое место, к которому он был бы абсолютно, блаженно безразличен.

Африка!

Идея навестить кого-нибудь из изучаемых им людей никогда не приходила ему в голову, но полевая работа начала приобретать популярность. При этом трудно было найти более пустое место, чем необитаемые земли к северу от района Ойл-Риверс в Британской Западной Африке. Фоце были вкратце описаны французским миссионером, но во всем остальном оставались неизвестными науке. Как только пришли очередные летние каникулы, он отправился в путь.

Это было много лет назад. Несмотря на трудности жизни среди фоце, Чэпел нашел в Африке то, что искал. Все было новым. Все было утешительно незнакомым. Туземцы собрались поприветствовать его под большим франжипани[179], стоящем в центре деревушки, и все это выглядело совершенно не как преподавательская, полная преподавателей, и не как лекционный зал. Земля фоце была необозримой, и повсюду царил один и тот же чуждый красный цвет. Вернувшись в Оксфорд к осеннему триместру, Чэпел почувствовал себя освеженным, точнее сказать, почувствовал, что сам Оксфорд освежился. Эффекта чистки хватило на несколько лет. Когда все снова ухудшилось, Чэпел проделал еще кой-какую полевую работу. Установленный ритм прерывался только из-за войны. Каждые несколько лет профессор проводил каникулы в Фоцеландии, делая заметки о людях и стараясь не пить сырую воду, которую они имели обыкновение назойливо предлагать ему — далее после того, как он объяснил, что может от этого заболеть.

В четвертый приезд он испытал озарение, которое легло в основу его репутации и подтвердило его статус одного из великих африканистов своего поколения. Это касалось воды. Дело дошло до абсурда. Куда бы Чэпел ни пошел, люди выбегали из домов с чашками и шумно требовали, чтобы он взял, выпил, утолил жажду. Поначалу он думал, что это — традиционное гостеприимство. Затем мало-помалу стал замечать, что жидкость в протянутых ему калебасах и стаканах еще грязнее, чем остальная вода фоце. Какое-то время он гнал прочь параноидальные мысли. И только когда — уже в четвертый приезд — ему преподнесли кувшин с зеленовато-бурой слизью и неопознанным куском чего-то коричневого, плавающим на поверхности, Чэпел решил спросить через переводчика, есть ли на то особая причина.

«Гофо» — было ему ответом.

Для того чтобы понять значение этого слова, ему потребовался не один час разговоров. Постепенно, неделя за неделей, истина стала вырисовываться. Оказалось, что вскоре после первого визита, когда Чэпел был принят племенем, фоце обсудили его шансы на выживание и сошлись во мнении, что в пределах нескольких недель белый человек наверняка погибнет — от болезни, теплового удара или какого-нибудь леопарда. Ибо именно так все всегда и происходило. Поэтому люди племени произвели оценку его одежды и имущества, конвертируя их в номинальные количества коз, жен и проса. В предвкушении неизбежной смерти Чэпела эти доли фо были распределены между наиболее влиятельными старейшинами и немедленно стали предметом интенсивных торгов гофо.

Когда Чэпел уехал живым, племя постигло жестокое разочарование. Гофо, как это обычно бывает, превратилось в несколько огромных систем. На кону оказалось большое количество собственности, а поскольку на пару сапог для верховой езды сделали одновременные ставки два предводителя соперничающих кланов, вопрос приобрел политическое значение. Пока Чэпел оставался в живых, ничто не могло разрешиться.

Так что, когда два года спустя он вернулся, прием был экстатически-радушным. Но это был отнюдь не «выплеск неконтролируемой радости от возвращения великого начальника» (как написал он в популярном очерке о первых двух путешествиях под названием «Несколько месяцев в лачуге без водопровода»), а облегчение. Ибо появился шанс завершить подвисшие трансакции, превратившиеся в гнойник на теле политики фоце. И вновь фоце остались ни с чем. Дело дошло до того, что (как робко признался источник) практически каждый житель Фоцеландии ожидает теперь небольшой, но значимой доли выигрыша от смерти Чэпела. Тем не менее на этом запутанность ситуации не заканчивалась. Смерть Чэпела должна была быть вызвана одной из множества болезней, передающихся через воду и эндемичных для Фоцеландии. Только в этом случае гофо приведет в действие долгожданное массовое распределение добра.

Обнаружение того факта, что из-за пары сапог все вокруг пытались навязать ему бильгарциоз[180], не порадовало профессора. Он не был уверен в том, что понял все правильно. Большая часть нюансов ускользнула от Чэпела. Какое-то время он даже опасался за свою жизнь и спал с револьвером под подушкой. Он вообще собрался было уехать, но переводчик убедил его в том, что на самом деле никто не желает ему зла. Более того, для фоце убийство профессора оказалось бы бесчестным и невыгодным делом. Это слегка успокоило Чэпела.

Несмотря на то что прямое убийство было снято с повестки дня, переводчик признал, что угощение грязной водой рассматривалось как допустимая мера. Никто всерьез не ждал, что профессор умрет из-за некоторого количества грязной воды. Среди фоце ходили слухи, что спекулянты из общины Ящерицы заняли выгодную позицию, предполагая, что он, наоборот, проживет длинную и здоровую жизнь. Ему только следует быть внимательным к знакам. Например, когда ему в первый раз предложили на обед молотые половые органы верблюда, это было знаком позитивных перемен. Теперь вместо воды будут железы. Профессор Чэпел всегда понимал, как важно разделять деловую и эмоциональную стороны жизни. Поэтому он переждал бурю и вернулся в Оксфорд в конце лета, чтобы поразмыслить над тем, что открыл.

Его потряс не сам факт гофо, которое он счел, скорее, пустой тратой времени, а то, что фоце были осведомлены о передаче болезней через грязную воду. Последующая книга «Магия и медицина у фоце» стала классикой ранней антропологии. Ко времени своей следующей поездки он стал легендой университета: сверстники искали его расположения, студенты сбивались вокруг него в кучку; за прогресс в изучении отсталых народов он получил медаль Паргеттера…


Мысли о славной карьере, слегка приукрашенные, всегда совпадают с последним абзацем лекции по «Социальной организации», напоминая профессору, что пора закругляться. Он заканчивает под воодушевленные аплодисменты, что может считаться высшим достижением для подобной аудитории. Дочь обнимает его и говорит, что очень хотела бы, чтобы он познакомился с ее юным приятелем. Упомянутый приятель довольно презентабелен — по крайней мере, не похож на еврея и не накладывает румян (в отличие от большинства типчиков, которые составляют теперь свиту Астарты).

— Папочка, — воркует она, — это Джонатан Бриджмен. Он ужасно заинтересовался твоей работой.

— Я? — говорит тот, подобно большинству юных приятелей Астарты кажущийся слегка рассеянным. — О да. Несомненно.

Чэпел протягивает ему руку и получает крепкое рукопожатие. В порыве дружелюбия он приглашает дочь и ее друга на обед.


Джонатан не помнит, чтобы он когда-либо был так счастлив. Стар и ее отец говорят друг с другом, точнее — друг другу, строя отдельные, но странным образом параллельные цепочки рассуждений. Жизнь ресторана вращается вокруг их разговора, другие столики описывают медленные дуги вокруг занятого ими центра — как малые спутники в модели планетной системы. Беседа наполнена именами собственными: названия городов; имена людей, с которыми она познакомилась; заглавия книг, которые он прочитал; огромное количество имен приводи Джонатана в благоговейный ужас широтой охвата и разнообразием. Сколько всего сделано, посещено, познано. Сколько вещей, о которых можно рассказать за столом.

Официант подбегает с булочками и столовыми приборами, его вновь посылают за чем-то, не прерывая потока слов. Джонатан чувствует, что случайно попал в святую святых вещей, где маршруты рациональны и безмятежны, а обитатели живут вдалеке от своих соседей — таких растрепанных, таких подверженных влиянию. У Чэпелов все просто. Берем винную карту. Устраиваем вечеринку. Если хочешь поехать во Францию, тебе откроется путь, оборудованный механической движущейся дорожкой.

Антропология, решает Джонатан, — вот высшая планка цивилизации. Лекция профессора Чэпела, непринужденно сравнивающая обычаи народа фоце и жителей Тробриандских островов, индейцев хопи, инуитов и каренских горных племен Бирмы, — последний этап длинного пути, трудного подъема на высоты, с которых можно наконец осмотреть мир и живущих в нем людей. Вся земля перед глазами. У всего и всех есть свои места. Что может быть лучше, чем стоять и смотреть вниз, на долины прошлого? Какое лучшее подтверждение можно найти своему собственному месту и тому, что ты достиг конца своего пути?

Слушая Чэпелов, он примеряет к себе их уверенные позы, пробует на вкус их сливочно-сладкую легкость. Он слышит, как английским голосом просит Стар передать ему соус с хреном, и с некоторым изумлением наблюдает за тем, как ее пальцы смыкаются на маленькой чашке и поднимают ее, перемещая поближе.

Все заканчивается слишком быстро; пустые тарелки, беспорядок из кофейных чашек и салфеток. Джонатан формально прощается с отцом Стар и долго, медлительно — со Стар, которая целует его в щеку и обещает заглянуть через день-другой. Вернувшись в Варавву, он допьяна поит Левина в кладовой. В какой-то момент их просят уйти — под угрозой штрафа.

Утром он, маясь похмельем, усаживается ждать следующего подарка новой жизни. Но Стар не появляется. Она не появляется и на следующий день. Не появляется до конца недели. Наконец он идет в ее колледж и обнаруживает, что мисс Чэпел здесь больше не живет. Она решила прервать занятия и открыть фирму по дизайну интерьеров в Лондоне.

Джонатан ошеломлен. Дизайн? Интерьеров? Такое важное решение: полностью изменить жизнь. И все же она ничего не сказала об этом за обедом. Напрасно он перебирает воспоминания из ресторана. Что-нибудь, что могло бы предвещать это известие. Она много говорила о сигаретах, потому что только что бросила курить, и о каком-то вибрирующем поясе для похудения. Но о дизайне интерьеров — ни слова. Он задается вопросом, не была ли и близость, испытанная им во время обеда, иллюзией.

Так проходят почти пять мучительных месяцев. Все это время жизнь кажется ему пустой. Она течет обычным чередом: цикл лекций, пьянство, собрания в союзе и обеды, но все это несущественно. Однажды днем, так, будто прошло лишь несколько дней, Стар возникает в его комнате, небрежно подставляет щеку для поцелуя и спрашивает, собирается ли он торчать тут целый день или все-таки наденет шляпу и поведет ее пить чай.

Он надевает шляпу.

Лондон ей явно к лицу. Ее костюм будто не сшит, а выточен на станке из твердой серой ткани. Ее лицо — скучающее и изысканное — хранит характерное лондонское выражение, создаваемое одними губами. Большинство студентов-модников (включая Джонатана) пытаются его воспроизвести, но редко когда им удается это сделать. Он сразу понимает: она вращалась в лучших кругах.

Как он и боялся, кондитерская не соответствует ее стандартам. Это та самая кондитерская, куда она привела его в прошлом году, и с тех пор здесь ничего не изменилось. Но теперь Стар кажется, что зал захламлен, избыточно заполнен «стадом». «Стадо» часто фигурирует в речи Стар — по контрасту с «людьми», каковые встречаются только в ее непосредственном окружении. «Людей» она всегда упоминает по именам, особенно если они с ней лично знакомы. Джонатан слушает, отмечая для себя Дэвида (многообещающий драматург), Джона (остроумный молодой политик) и Памелу (великолепная актриса музыкального театра). Он не спрашивает, почему Стар оставила Оксфорд. Это слишком очевидно.

Внезапно она прерывает поток имен и с деланой непринужденностью интересуется, как он ладит с папочкой. Джонатан чуть-чуть оживает: может быть, она испытывает к его жизни больше интереса, чем кажется? Конечно, так оно и есть. Не зря ведь, лишившись Стар, он приставил себя к профессору Чэпелу. Он отныне — неотъемлемая деталь лекций профессора: всегда садится в передних рядах, задает умные длинные вопросы, после лекции материализуется у кафедры и спрашивает, как пишется то или иное слово, уточняет какой-то пункт библиографии. Постепенно профессор начинает награждать его небольшими беседами и редкими прогулками (руки в карманы) по Паркс-роуд.

Немалую часть свободного времени он проводит также в Питт-Риверсовском[181] крыле университетского музея — сокровищнице артефактов, собранных исследователями прошлого. Витрины красного дерева забиты обломками мировой культуры. Он заполнил целый блокнот длинным змеящимся списком:

капсулы с магическими семенами, китайские фишки для азартных игр, рогатые черепа нага[182], гудел ка австралийских аборигенов, шлем, сделанный из кожи рыбы-дикобраза жителями островов Джилберта, ведьмина бутылка из Глостершира, костяной свисток арапахо[183], марокканские изразцы, норвежское пружинное ружье для охоты на волков, серьги, каноэ, бенинский военный флаг, табуретка ашанти[184], кадуцей[185], пенис из тыквы, склянки для нюхательного табака, перья для курения благовоний, астраханские шапки, грузинский крест[186], лаосский Будда, астролябии, боевой топор маори и погремушка сибирского шамана.

Для сравнения все эти вещи размещены рядом с родственными предметами, и взгляд исследователя парит высоко над миром, способный видеть волны влияний, семейные черты, торговые пути и линии наследования. Вся Земля упакована в одну комнату. Всё ждет, когда же Джонатан упорядочит его — и упорядочит себя внутри всего.

— Мы с твоим отцом хорошо поладили, — говорит он Стар. — Антропология — увлекательный предмет.

— Я рада. Не бросай ее. Она тебе подходит.

— Что ты имеешь в виду — подходит?

— Ну, папочка говорит, ты — как он, очень серьезно относишься к вопросу р