Book: Эффект Ребиндера



Эффект Ребиндера

Елена Минкина-Тайчер

Эффект Ребиндера

Купить книгу "Эффект Ребиндера" Минкина-Тайчер Елена

Ребиндера эффект – многократное падение прочности твердого тела, облегчение деформации и разрушения вследствие обратимого воздействия среды. Существенную роль играет реальная структура тела…

Большая советская энциклопедия

Низкий поклон поэту, публицисту, математику, профессору Питтсбургского университета Борису Кушнеру за предоставленные стихи.

Автор

© Елена Минкина-Тайчер, 2014

© «Время», 2014

Буря мглою небо кроет…

Нет, слова пришли позже. Сначала только это безумное волшебное сочетание света и звука – звон бегущих клавиш, горячие полоски солнца на подоконнике, россыпь цветов в большой стеклянной банке, бокастая огромная клубника в разводах тающего сахара.

Бабушка играла стремительно и шумно, и маленькому Леве страстно хотелось размахивать руками, кружиться и лететь вслед за убегающим ритмом, но отвлекали сладкие, текущие соком ягоды. Целая гора ягод в огромной расписной тарелке! Можно было брать сколько угодно, запихивать в рот целиком, шумно глотать, захлебываться, облизывать пальцы – увлеченная бабушка не замечала никаких безобразий.

Стояла чудесная пьянящая жара, огромные стрекозы трещали в кружевных складках занавески, соседская девочка прибежала с кувшином молока, да так и застыла в дверях, заслушавшись непривычной музыкой. Ах, что за прелесть эти блестящие лукавые глаза, спутанные белые кудри, руки с тонкими пальчиками, маленькие босые ступни на плетеном коврике. И звенящая трель в верхних октавах, невозможная бесконечная трель, одни шестнадцатые и тридцать вторые, шестнадцатые и тридцать вторые…

– Бабушка, как я тебя люблю!

– Левушка, ты мое солнышко!

Мягкие руки обнимают и кружат, пушистые седые волосы, большие горячие груди, душный, сладкий и манящий запах увядающих цветов…

– Бабушка, я тебе скажу по секрету, только очень тихо, вот сюда, в ухо. Бабушка, я прямо сейчас хочу жениться!


Лето всегда было чудесной порой. Прерывалась, пусть и временно, другая жизнь, привычная скучная жизнь в замкнутых пространствах – комнате, заставленной скрипучими душными вещами, огромной коммунальной квартире, тоже душной, полной чужих запахов и звуков, каких-то других домах и комнатах, куда они с бабушкой ходили в гости. Даже катание на велосипеде разрешалось только в квартире, в длинном коридоре, который тянулся и изгибался от огромной кухни до жуткого, тяжело пахнущего и вечно занятого туалета. Туалет был отдельным страданием, потому что в тот год мама категорически выбросила горшок. Конечно, такому большому мальчику не пристало ходить на горшок, но мрачный вонючий туалет с голым нечистым унитазом и тоже нечистой облезлой ручкой на длинном шнуре нагоняли непреходящий ужас, и Лева, мучаясь и дрожа от стыда, приспособился писать в ванной комнате, в раковину.

В то лето они с бабушкой, как и прежде, уехали к ее подруге Любочке в теплый молдавский городок, где в стародавние времена, немыслимые древние времена, еще до революции и Гражданской войны, бабушка, которую тогда звали Шулой, вместе со своей Любочкой и еще одной подружкой по имени Нюля ходили в гимназию. Фотография трех сказочных девочек в строгих платьях, передниках и шляпках висела над кроватью, и невозможно было не узнать бабушку из-за их семейного, крупного с горбинкой носа.

Маленький Лева тихо смеялся над нелепыми детскими именами – Нюля, Шула. Еще забавнее казались цветочки и ленты в дряхлом коричневом альбоме, где седая толстая Любочка хранила фотографии. Леве часто вручали этот альбом – «посмотреть картинки», что подразумевало не прыгать и не мешать их бесконечной женской болтовне. С тяжелых негнущихся страниц дружно глядели бородатые старики, дамы в шляпках, бесконечные толстые младенцы, мальчишки в одинаковых костюмах с матросскими воротниками. И опять те же три девочки – сначала совсем маленькие девчонки сидят в ряд на фоне нарисованного пейзажа с облаками, потом на том же фоне, но уже стоят и одинаково улыбаются высокие старшеклассницы с косами и, наконец, три чудесные девушки в длинных платьях смеются, держась за руки.

На самом деле (Лева тысячу раз слышал эту историю!) и бабушку, и ее сестру назвали прекрасными библейскими именами – Шуламит и Лия, как и положено внучкам ребе. Не сомневайтесь, повторяла бабушка, в доме чтили и соблюдали религиозные традиции, но все-таки папа, между прочим, родной брат известного просветителя и общественного деятеля, решил дать дочерям светское образование.

Да, да, серьезное светское образование, представьте себе! Сразу по окончании гимназии девушки были отправлены за границу, а именно – в Женевскую консерваторию, для углубленного изучения музыки. Об этом особенно мечтала старшая бабушкина сестра Лия, прекрасная пианистка, страстная поклонница Листа и Шопена. Но в первый же год обучения у знаменитого маэстро случилось ужасное несчастье – Лия переиграла руки и по требованию доктора была вынуждена прекратить занятия на неопределенное время. В отчаянии она принялась целыми днями бродить по морозному городу, подхватила жестокую инфлюэнцу и в три дня скончалась от жара.

Именно так рассказывала бабушка, и Левушке все виделась несчастная Лия, темные горящие глаза, тонкие руки на кружевном покрывале, и хотелось плакать от красивых незнакомых слов – маэстро, инфлюэнца.

В том же несчастном году бабушкин папа, напуганный и убитый горем, настоял, чтобы Шула прекратила профессиональное музыкальное образование и перевелась в Сорбонну на естественный факультет. Помнится, Лева долго не мог понять название факультета, что там могло быть естественного или неестественного, но оказалось, что так называют медицину, биологию и прочие скучные и неприятные науки. После недолгих колебаний бабушка выбрала фармакологию.

– Трудолюбивый и ответственный человек может и должен преуспеть в любой области! – повторяла она в назидание маме и Леве.

– Но разве не жаль души, планов, потраченного времени? – восклицала мама. – Столько лет учиться музыке и все бросить из-за страхов и капризов родителей!

– У родителей не может быть капризов! Умные дети это прекрасно понимают и слушаются старших. А музицировать в домашнем кругу не менее важно, именно так формируется разносторонняя личность и любовь к прекрасному!

Бабушка действительно часто и с упоением играла на их стареньком звучном пианино, у нее была блестящая техника и очень точный звук. А утром, закрутив волосы, она отправлялась в аптеку, где царил идеальный порядок, и сотрудники замирали при одном ее появлении, как солдаты в строю. Так и получилось, что в памяти Левы навсегда остались как бы две разные бабушки – виртуозная пианистка с разметавшимися кудрями и страстным просветленным лицом и строгая заведующая аптекой в белой накрахмаленной шапочке.


С самого Левиного рождения они жили втроем в большой, разгороженной ширмой комнате – мама, бабушка и сам Лева, привычная нормальная семья. Правда, когда-то в комнате жил и Левин папа Боря, мамин муж, бабушка так и называла «твой муж», но он погиб страшно давно, в ноябре 41-го года. Это было особенно обидным, ведь Лева родился в декабре, на целый месяц позже, и значит, они никогда и нигде не могли встретиться с папой, даже случайно, даже если бы война закончилась в том же году. Правда, в бабушкином «твой муж» слышалось не сожаление, а скорее недовольство, так же она говорила про мамину работу корректором в издательстве – «твоя работа», а мама в ответ сердилась и даже плакала. Но и бабушкино ворчание, и мамины слезы казались привычными и нестрашными и обычно заканчивались объятиями. И ему ни разу не пришло в голову задуматься про бабушкиного мужа, то есть маминого папу. Может, его и вовсе никогда не было!

Конечно, многие знакомые ребята и во дворе, и в школе росли без отцов, но все-таки мало кому досталось такое безраздельное женское царство. Бабушка с целым коллективом преданных аптекарш, мама с подружками из издательства, соседки, учительницы, портнихи, молочницы. И на всех – один Левушка, милый кудрявый мальчик в курточке с бантом. Достаточно было прижаться головой к бабушкиной груди, чтобы получить прощение за любую каверзу. Мама больше любила вежливые слова и разговоры, например: «извини, я забыл сказать тебе спасибо», «я понимаю, что поспешил и не подумал», «я случайно ошибся». Соседки обожали мелкие знаки внимания, за какой-нибудь одуванчик, сорванный во дворе за помойкой, могли запросто одарить конфетой, учительниц побеждало раскаяние и признание собственной лени, аптекаршам хватало бабушкиного авторитета и портретного сходства с внуком…

Но всем, абсолютно всем нравилась несмелая мягкая улыбка и взгляд чуть исподлобья, лукавый и застенчивый одновременно. Нет, никакого специального коварства, Левушка действительно обожал бабушку, не хотел огорчать маму, сожалел, правда, недолго, о пропущенных уроках. Если задуматься, нормальные человеческие отношения, без лишних расстройств и обид!

И потом, все они были очаровательны. Эти сплошные округлости, движение бедер, гладкие руки, какие-то пуговички и оборочки. Упоительно было глядеть по утрам, почти не просыпаясь, как мама, высоко подняв подол, натягивает чулок на стройную ногу или бабушка привычно заправляет большие мягкие груди в розовый лифчик. Но еще лучше проснуться рано-рано и сразу перебраться к маме в объятия. Сладкий уютный запах, теплые руки и грудь сквозь тонкую ночную рубашку, мягкие губы…

– Рая, сейчас же прогони этого безобразника из кровати! – кричит бабушка. – Ты окончательно испортишь ребенка!

– Ты его портишь в сто раз больше! До самой свадьбы будешь укачивать и колыбельные петь!

Да, пожалуй, самое раннее воспоминание – не лето, не сладости и даже не настоящие коньки, а эти волшебные бабушкины колыбельные. Нужно только зарыться с головой в одеяло и лежать тихо-тихо, чтобы бабушка не опомнилась и не ушла. Песня плывет и качается, и слова переплетаются, прекрасные, совершенно непонятные слова: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…».

Хотелось блаженно раскачиваться и дремать-дремать-дремать под привычный ласковый голос: «…наша ветхая лачужка и печальна, и темна, что же ты, моя старушка, приумолкла у окна, спой мне песню, как синица тихо за морем жила…». Всегда хотелось отдельно спросить про синицу, и всегда не успевал, засыпал или улетал куда-то, и только теплые слова доносились издалека: «Буря мглою небо кроет…».


– Рая, Рая, что ты говоришь?! Это же просто чудо! Чудо, что мальчик так музыкален, неужели ты не понимаешь! Посмотри, как он запоминает мелодию! И зачем затевать скандалы на ночь, зачем насильно укладывать и оставлять одного в темноте? Во все века матери пели колыбельные. Это укрепляет психику ребенка.

– Да! И заодно расшатывает психику родителей. Ты балуешь, а мне расхлебывать! Я не готова каждый вечер часами сидеть в темноте и бубнить твои колыбельные. Он же нарочно не засыпает, чтобы послушать! Сама приучила, теперь отменяй все ночные смены и пой!

Конечно, тут не обходилось без вечной женской ревности. Уже взрослым Лева не раз задумывался, почему женщинам так важна собственность или зависимость. Почему нельзя просто радоваться встрече, чудесно проведенному вечеру, касанию рук и губ, этому неповторимому сладостному озарению? Почему не ценить мгновение, простое мгновение любви – без слез, клятв и обещаний?


В первый послевоенный год бабушка завела речь о Левушкином музыкальном образовании. Хотя вернулись раньше, в конце 44-го, но тогда он был еще слишком мал. Про эвакуацию Лева совсем ничего не помнил, много позже нашел серые выцветшие фотографии – пыльная улица, плохо одетые дети на крыльце, он – самый маленький, чуть выше скамейки. Как всегда, не обошлось без ссор, которые по какому-то странному свойству памяти сохранились в голове, как и слова бабушкиных «колыбельных». Кстати, русский романс полюбил на всю жизнь, даже собрал целую серию пластинок в исполнении Козловского и Лемешева. Бабушка была бы счастлива.

– Мама, ты всегда давишь! Всегда-всегда давишь! Почему ты так уверена, что нужно с детства обрекать ребенка на тяжкий труд? Заставлять заниматься по многу часов, пока другие дети гуляют и радуются, и при этом не оставлять другого выбора?! А если он захочет стать инженером или врачом?

– Боже мой, но ведь не у всех такие исключительные данные! Раечка, можно же попробовать, только попробовать, только пойти на экзамены. Его еще не приняли, что ты так беспокоишься?


В том году Центральная музыкальная школа переехала в новое, специально построенное для нее здание с просторными классами и продуманной изоляцией звука. Правда, некоторые учителя и родители сожалели, что пропали уют и очарование старой школы, но Лева не мог судить, конечно.

Или он все-таки начал учиться в старом здании и просто забыл? Что можно требовать от пятилетнего ребенка! Зато он почему-то хорошо помнил экзаменационную комиссию – мужчину и двух женщин за большим столом, все седые и старые, но совершенно не страшные, как бабушкины подружки.

Он совершенно не боится, да и задание очень простое – спеть песню. Песню они с бабушкой выбрали заранее: «Спой нам ветер про дикие горы, – радостно выкрикивает Лева, – про глубокие тайны морей…». Такая веселая музыка, такие красивые слова, у Левушки всегда начинало звенеть в горле, когда он пел эту песню. «…Про синие просторы, про птичьи разговоры, про смелых и больших людей!» Экзаменаторы дружно улыбаются, одна из женщин, самая старая, садится за пианино и просит повторить сыгранную ноту. Это еще проще, они с бабушкой сто раз дома повторяли. Потом опять что-то играют, стучат и хлопают, все очень легко и весело, и Левушка, окончательно расхрабрившись, поет любимую бабушкину колыбельную «Выпьем, добрая подружка бедной юности моей…».

Да, именно тогда Он встал и подошел! Толстый некрасивый человек, почти лысый, ничего примечательного. Ласково взял в свои руки Левины ладони, осторожно покрутил пальцы, попробовал крепость кисти.

– Друг мой, ты хочешь играть на скрипке?

Конечно, это было страшным везением! С первых шагов обратить на себя внимание великого педагога, подготовившего таких мастеров, как Грач и Безродный! И почему Абрам Ильич оказался на экзамене? Обычно приготовишек прослушивали директриса Мамолли и Вера Николаевна, теоретик. Судьба, стечение обстоятельств?

– Екатерина Ивановна, голубушка, запишите к Анне Яковлевне. Думаю, у молодого человека есть перспективы.

Ну да, Анна Яковлевна, в прошлом ученица Столярского, а теперь ассистентка Ямпольского по работе с малышами. Потом лучшие понемногу переползали в руки самого, хотя официально он считался преподавателем консерватории, а не ЦМШ.


– Обрати внимание, без всякой протекции!.. – бабушка сияет от гордости. – Я же говорила, ребенок абсолютно одаренный – идеальный слух, прекрасные руки! Разве нужно спорить? Хорошо, ты молода и очень занята, я понимаю, но в ближайшие годы я могу помочь. Не так далеко ездить, я отменю вечерние смены. Боже мой, Раечка, не могу поверить, Лия бы умерла от счастья!

– Мама, Лию лучше не вспоминать, по-моему. Тем более она уже умерла один раз из-за вашей ненаглядной музыки. Я и сама вижу, что у ребенка хороший слух, но разве этого достаточно, чтобы решать на всю жизнь? С раннего детства тяжелый труд, никакой свободы. Не могу забыть, как ты меня заставляла учить гаммы, когда девочки бегали во дворе!

– Но почему на всю жизнь?! Он будет параллельно учиться в школе, как другие дети, всегда сможет сделать выбор. Умение трудиться полезно в любой специальности, главное – вовремя понять, чего хочешь от жизни. Ты бросила музыку, а что взамен? Однообразная рутинная работа в кругу сплетниц и старых дев – вот твоя свобода!

Да, они часто ссорились, его главные женщины. Обидно и ненужно тратили время и силы, плакали, неделями не разговаривали. Обычно Лева не вникал, это было частью привычной жизни, как коммунальная кухня или стирка.

Потому что в целом жизнь была прекрасна и упоительна! И полна любви. Все, все говорило и пело о любви – улицы и переулки Бульварного кольца, чудесная особенная школа, мамины посиделки с подругами, их загадочный смех, запах духов, стихи, горячие пирожки, аккуратно завернутые в вощеную аптекарскую бумагу. И еще отдельно бездумные и прекрасные выходные, походы в театр и в оперу, да-да, именно так – в оперу, нарядный пиджачок и галстук, как у настоящего музыканта, бабушкино длинное платье, кружевная шаль времен незабвенной Лии, лимонад в театральном буфете. И на этом фоне все разрастающийся круг юных красавиц – соседская девочка Нина, пионервожатая Люда, две чудные кокетки с фортепианного отделения, Медея и Тамара, одни имена чего стоили! И таинственная незнакомка в соседнем дворе, совсем взрослая и прекрасная, в туфлях на каблуке, наверное, из восьмого класса, и милая маленькая арфистка Алина, внучка бабушкиной подруги…



Даже ежедневные четыре часа занятий на скрипке (не больше четырех часов – подчеркивал его обожаемый учитель) искупались постоянным вниманием самого учителя и бурными домашними восторгами.

Со второго класса началось общее фортепиано, и тут наступил настоящий бабушкин триумф! Ей, пианистке, было трудно сродниться с хрупкой скрипкой, требующей личного общения и участия. Смычок, купленный за огромные деньги у пожилого скрипичного мастера, вызывал в бабушке какой-то священный ужас, все боялась, что вот сейчас сломается, порвется. Про натягивание струн и настройку вовсе говорить не приходилось! А с фортепиано все было просто и замечательно – определенные ноты на определенных местах, как в ее любимой аптеке, надежный, прочно стоящий инструмент, твердость аккордов и звенящие трели верхних октав. Бабушкины большие полные руки сразу обретали уверенность, и даже совсем малышом Лева не мог налюбоваться на простоту и стремительность ее игры. Он сразу подхватил эту виртуозность и легкость, мгновенно запоминал новые темы, потом пристрастился подбирать песни военных лет, все время бывшие на слуху. При всей прелести и интимности скрипки с ней не получалось такой свободы, фортепианные аккорды левой руки придавали окраску любой мелодии, скрывали мелкие ошибки и мазню. Кажется, получалось прилично, частые бабушкины гости, в большинстве своем пожилые женщины, дружно умилялись Левиной игре и подпевали, утирая слезы.


Непонятно, как у нее хватало сил, – сидеть рядом все часы занятий, возить внука на бесконечные уроки и одновременно заведовать аптекой, вести дом, готовить еду. Правда, при ЦМШ всегда существовал круг преданных и безумных мамаш, готовых посвятить жизнь своим гениальным отпрыскам, организовали даже дежурство мам в каникулы и на праздники, но они были моложе, в большинстве своем не работали, имели прислугу. Разве Лева задумывался! Кто из детей задумывается?

Занятия часто проходили в квартире учителя, а не в школе, было привычно и уютно ждать в полутемной комнате, разглядывать бесконечные шкафы с книгами, рисунки в толстых рамах. Илья Абрамович никогда не смотрел на время, мог час работать над одной сложной фразой, всегда показывая на скрипке ученика. Получалось настоящее волшебство – тот же инструмент, те же ноты – но вместо неловких и неровных звуков сказочная совершенная Музыка. Две собственные скрипки учителя ходили среди старших студентов, не имевших достаточно средств на покупку хорошего инструмента. Старшие играли блистательно, каждый в своей манере. Это было главным достоинством Ямпольского – увидеть и выявить индивидуальность ученика, развить, сохранить. Технику добирали с преданными и опытными ассистентами, многие ребята уже участвовали в международных конкурсах, выступали с оркестром. Лева был самым младшим по возрасту, до настоящих концертов еще не допускался, но к десяти годам практически полностью перешел в руки Ильи Абрамовича.

Конечно, он не понимал и не помнил преступного режима, в котором рос. Как и все дети, стремился в пионеры, радостно орал песни о Ленине и Сталине, даже один год стал запевалой в школьном хоре. Песни, надо отдать должное, были очень мелодичными и красивыми и часто создавались настоящими хорошими композиторами. Только взрослым задумался и ужаснулся этому коллективному бреду:

Ленин – это весны цветенье,

Ленин – это победы клич…

Даже смерть и похороны Сталина почти не отложились в памяти, наверное потому, что в их школе была особая атмосфера достоинства. Гораздо позже пытался вспомнить реакцию бабушки или мамы, был уверен, что бабушка не рыдала, как все соседки, и не сожалела об умершем «отце народов», но скорее принимал желаемое за действительное.

Вот с «делом врачей» четко помнился один эпизод – у них в комнате сидит незнакомая красиво одетая женщина и тихо отчаянно плачет, а бабушка, такая всегда говорунья, молчит и только раздраженно передвигает чашки на столе. В тот же вечер она рассказывает маме, еще больше раздражаясь и почти переходя на крик:

– Кандидат наук, прекрасный невропатолог, вдова боевого офицера, две дочки-школьницы! Нет, ты мне скажи, как ей теперь жить, как кормить детей?! И сколько это может продолжаться?!

И мама только испуганно шепчет без всякой связи:

– Тихо, тихо, не нужно при ребенке. Разъяснится, вот увидишь, все разъяснится. Марк говорит, что не нужно отчаиваться.

Странно, как он хорошо запомнил тогда Асю Наумовну, мало ли женщин приходило в их дом, мало ли женщин плакало в ту пору.

Да, к тому времени в их жизни появился Марк, будущий мамин муж. Вполне нормальный человек, военный, с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». Но невозможно было поверить, что маме нравится этот толстый и почти лысый дядька, что она может гулять с ним, ходить в кино и в гости, праздновать Новый год.

Лева вдруг стал думать про погибшего отца, пытался представить, как они идут вместе на футбол или хоккей, хотя сам Левушка, воспитанный женщинами, всегда оставался равнодушен к спорту. Однажды он вытащил из семейного альбома довоенную фотографию молодых родителей и демонстративно поставил на пианино.

Но мама и бабушка ничего не замечали или старались не замечать. Марк появлялся все чаще, и однажды, вернувшись из школы, Лева застал полную драматизма сцену: мама рыдала, уткнувшись в подушку, а бабушка, бледная, с горящими щеками (наверняка у нее уже тогда была гипертония), ходила по комнате, скрестив на груди руки и монотонно повторяла:

– Ты не можешь так поступить! Нет, ты не можешь так поступить! Я все понимаю, ты заслуживаешь счастья и нормальной жизни, ты молодая и должна думать о себе. Но я не позволю ломать судьбу ребенка! Рая, ты слышишь? Можешь меня ненавидеть, но я не позволю!

Наверное, слова были иные, женщины вообще употребляют слишком много слов, но смысл оставался прежним – Марка переводили на работу в Хабаровск, и он звал с собой маму.

– Марк серьезный и порядочный человек! И он любит меня! Все говорят, что в такое ужасное время военному человеку, да еще еврею, лучше держаться подальше от центра. Ему предлагают очень ответственный пост, как ты не понимаешь?!

– Я вижу, что он порядочный человек. Кто спорит? И ты можешь ехать, ты просто обязана ехать! Но зачем увозить ребенка?! Что он будет делать в вашей глуши? Неужели ты думаешь, что я не справлюсь?

Бедные-бедные его женщины, они, как всегда, не хотели слышать друг друга, Лева, как всегда, разрывался от любви к обеим, но на этот раз бабушка была абсолютно права – ни в какой Хабаровск он ехать не собирался! Бросить школу, музыку, Москву, товарищей, наконец, арфистку Алинку, с которой уже два раза целовались после занятий? И все ради лысого Марка с его ответственной работой?! Правда, от мысли, что придется разлучиться с мамой, появлялась тошнота и какая-то тоска в животе, и больше всего хотелось прогнать к чертовой матери этого чужого ненужного человека со всеми его орденами и медалями. Но что Лева мог поделать?

Сколько ей было лет? Уже больше шестидесяти, это точно, шестидесятилетие отмечали с мамой, пришли сотрудницы издательства, Лева хорошо помнил. Наверное, ужасно страшно и тоскливо в такие годы разлучаться с единственной дочерью, оставаться одной в жестоком огромном городе да еще отвечать за капризного мальчишку, привыкшего к баловству и вниманию. Не жаловалась, никогда не жаловалась даже подругам, всегда была уверенной и бодрой, до абсурда аккуратной, в строгой блузке с брошью и неизменной вязаной шали.

И ее ненаглядный глупый Левушка вскоре поверил, что все нормально, что жизнь по-прежнему прекрасна и полна радостей и сюрпризов. Тем более начался новый этап в учебе, первый концерт с оркестром, первые настоящие удачи без умилений и скидок на возраст. К тому же фортепиано, казавшееся прекрасной игрушкой, вдруг открыло новый пусть к покорению женских сердец, потому что даже самые музыкальные и избалованные девчонки не могли устоять перед калейдоскопом модных песенок, которые Лева мастерски подбирал на слух. Сам он влюблялся стремительно и страстно, но совершенно не понимал, почему нужно дружить только с Машей, если существуют еще Даши, Марьяши, Наташи и другие чудесные создания с романтическими длинными косами или озорными короткими стрижками. Выбор был таким же невозможным и ненужным, как между мамой и бабушкой, скрипкой и роялем, зимой и весной.


Новый 1956 год начинался просто прекрасно. Во-первых, мама родила девочку. Правда, впервые узнав о маминой беременности и предстоящих родах, Лева, несмотря на исполнившиеся четырнадцать лет, страшно мучительно заревновал, представил себя навсегда забытым и ненужным, но бабушка так безудержно ослепительно радовалась, что и ему передалось это праздничное настроение и ожидание чуда. Тем более на все летние каникулы они собирались в незнакомый, но уже не чужой Хабаровск, деньги на билет давно были отложены, и бабушка договорилась с педагогами о составлении личной программы занятий.

Нетерпению Левы не было границ – очень хотелось увидеть маму после двух лет разлуки. И потом предстояло настоящее далекое путешествие, неделю на поезде, в незнакомый город на великой реке Амур. Он уже давно прочел в энциклопедии и про Амур, и про Хабаровск, к тому же мама каждую неделю присылала длинные подробные письма обо всем подряд – местной природе, новой работе, знакомых, концертах в филармонии. Отдельно описывала маленькую дочку, совершенно замечательную, которую назвали Лилей якобы в память о бабушкиной сестре, хотя Лева не видел никакой связи и ему совсем не нравилось это слащавое имя. Надо отдать должное, у него хватало ума не выступать, тем более бабушка просто умирала от умиления и целыми вечерами вязала какие-то крошечные носочки и шапки для их замечательной Лили.

Но еще предстояла весна, гастроли гениального иностранного скрипача Исаака Стерна, что занимало Леву и его друзей по классу скрипки гораздо больше, чем прошедший недавно XX съезд партии. И хотя в воздухе повисли всевозможные и невероятные слухи, и хотя бабушка с подругами напряженно шепталась по вечерам, беспрерывно повторяя имена Хрущева и Сталина, выступление Стерна затмило все! Потому что именно тогда любимый и единственный Учитель воскликнул, обращаясь к нему, только к нему одному:

– Потрясающе, просто потрясающе! Вот так ты будешь играть! Твоя манера и легкость, я давно чувствовал! Техника наберется, это многие могут, а с легкостью нужно родиться. Начинаем работать, мой мальчик, начинаем работать по-настоящему!


Они умерли с разницей в одну неделю. В светлые теплые июньские дни 1956 года – сначала бабушка, потом Ямпольский. Одновременно покинули его, не предупредив и не объяснив, как нужно жить одному в жестоком огромном и пустом мире. В том же месяце Лева последний раз в жизни посетил ЦМШ. Всего на пятнадцать минут, именно столько потребовалось, чтобы написать заявление об уходе и забрать документы.

Ее сестра звалась Татьяна

Конечно, Таня не была ей сестрой! Просто очень-очень близкой и хорошей подругой. А это, может быть, важнее, чем сестра – ни обязанностей, ни случайных совпадений, а только настоящее взаимное понимание и доверие. Они сразу подружились, две испуганные первоклашки – Оля Попова и Таня Левина, и все годы сидели за одной партой, пока не объединили с мужской школой. Как раз в восьмом классе и объединили, Оля точно помнила, потому что они проходили по литературе Евгения Онегина. И пересадили всех тогда же. Зачем? Педагогический прием для успешного слияния коллективов? Лишние неудобства и огорчения!

Мальчишки, конечно, не могли пропустить такое замечательное совпадение – Ольга и Татьяна, все время неразлучны, обе – отличницы. Мальчишкам немного нужно для тупого ржания. Но им было мало имени, Олина фамилия на фоне пушкинской «Сказки о попе и о работнике его Балде» служили для этих придурков отдельным вдохновением. Поповна-Балда, вот как ее звали в классе.

Все, все было мучительно и невыносимо – жестокое прозвище, ранящие пушкинские слова, собственная беспомощность. Таня, ее милая подружка Танечка, действительно походила на Татьяну Ларину – темная коса, молчунья, мечтательница. Но Ольга! Конечно, мальчишки ржали. С ее ростом и размером ноги! Даже учитель физкультуры был ниже. Все время хотелось втянуть голову в плечи, ненавидела глядеться в зеркало, ни разу не примерила туфли на каблуках.

Маме нравились простые русские имена – Ольга, Владимир. Бедная мамочка, она всегда хотела как лучше. Наверное, выбирая имя, она представляла хорошенькую маленькую дочку в кудряшках и передничках, а не тощую длинную Поповну-Балду. Еще обиднее, что братишка Володька рос настоящим красавчиком – с густой светлой шевелюрой и ярко-синими мамиными глазами. Везет дуракам! Как будто нужны такие глаза, чтобы гонять мяч на пустыре и валяться с детективами. А Оле достались отцовские, тускло-серые, почти без ресниц. И волосы тоже серые, прямые, как солома. Приходилось туго заплетать косы, чтобы не свисали унылые пряди. Мама самоотверженно делала вид, что не замечает Ольгиной некрасивости – «главное – душа!». Конечно, как у чеховских героинь: душа и мечты о прекрасном завтрашнем дне. И все как одна были несчастными и одинокими!

Хорошо, хоть Тане досталась простая фамилия, к ней мало приставали. Таня вообще была чудесная, с ней все дружили, и все было легко – учиться, гулять, мечтать, не обращать внимания на обидчиков. Если Таня заболевала и не приходила в школу, Оля просто слонялась одна по коридору и даже не хотела ни с кем разговаривать. Нет, Тане тоже пытались приделать прозвище – «Лёва, тебя к доске, Лёва, дай списать физику», но она совсем не обращала внимания.

Разве можно было даже подумать в те времена про Левку Краснопольского?! Роковое совпадение? Вот еще глупости!

Да, Таня не обращала внимания и правильно делала, фамилии – вечная тема для школьных издевательств! Например, Светку Баранову почему-то звали Козой, а Надю Михайлову – Мишаней. Короче, зря Оля так мучилась, всех дразнили, ничего особенного.

Всех, но не Киру.

Когда заполняли новый журнал и классная запнулась на ее фамилии, Кира встала и тихо, отчетливо произнесла: Кира Андреевна Катенина-Горячева. И даже самые заядлые насмешники замолчали, потому что у Пушкина было известное всему классу стихотворение:

Кто мне пришлет ее портрет,

Черты волшебницы прекрасной…

И весь класс знал, что в стихотворении стоит посвящение: «Катенину. 1821 год», и это был Кирин предок, кажется, родной брат ее прадеда.

Вот так все совпало – объединение школ, «Евгений Онегин», собственное взросление. Они часами бродили с Таней по старинным московским улицам, знакомые с детства названия вдруг обретали новое загадочное значение – Арбат, Сивцев Вражек, Плющиха, Неопалимовский переулок. Казалось, сам город манит и обещает какую-то новую прекрасную жизнь, они наперебой читали стихи, мечтали о настоящей единственной любви. Как у Симонова:

Не понять не ждавшим им,

как среди огня

ожиданием своим

ты спасла меня…

Тогда многие девочки увлекались стихами Щипачева «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне», но Таня под глубоким секретом призналась Оле, что ей совсем не нравится Щипачев и что она, стыдно признаться, мечтает именно о прогулках при луне. Да, гулять при луне, держать за руку любимого единственного человека, слушать, как шепчутся цветы и нежно поет соловей. Пусть это мещанство, но даже Пушкин писал о розах и соловьях.

Оле мучительно хотелось крикнуть: «А как же я?! Разве мы не будем гулять вместе?». Но не хватало показаться глупой и смешной.

В том году в классе началось страстное увлечение Пушкиным. Будто благодаря Кире и ее знаменитому предку тоненькая ниточка протянулась от великого далекого поэта лично к ним, ученикам восьмого класса простой московской школы. Все девочки на спор учили отрывки из Евгения Онегина – кто больше запомнит, Оля, например, помнила подряд почти четыре главы, с начала и до «поклонник славы и свободы…», а Таня – две, но самые неожиданные и сложные – «кого любить, кому же верить, кто не изменит нам один…».

Вообще оказалось, что у Пушкина на любую тему можно найти подходящий стих или хотя бы строчку, у них в школе даже одно время появилась привычка вовсе не говорить своими словами, а только пушкинскими фразами. Например, Светка Баранова поет на школьном вечере, а кто-то из зала громко шепчет: «То как зверь она завоет, то заплачет как дитя!». А когда их классная руководительница Нина Васильевна стала хвалить отличника Козырева за сочинение, даже тупой Бутенко вдруг выпалил: «Его пример другим наука; но, боже мой, какая скука!». И сразу посмотрел на Киру – оценила ли она его остроумие.

Вот именно. Это было самое обидное! Все всегда смотрели на Киру.


Только подумать, как ждали объединения школ, и какое их постигло разочарование! В класс явилось пятнадцать кривляк и болтунов, почти все на голову ниже девчонок, дружить с ними не было никакого интереса. А как сердились учителя! Вернее, учительницы. Нина Васильевна даже не пыталась скрыть раздражения, только и слышалось:



– Левина! Надеюсь, мой вопрос не слишком отвлекает тебя от общения с Петровым? Он ведь лучше знает тему, зачем слушать преподавателя!

– Бутенко, я понимаю, что тебя интересует только новая прическа Горячевой, но, может быть, все-таки сделаешь одолжение и повернешься к доске?

Конечно, раздельное обучение очень устраивало Нину Васильевну да и многих других учителей – ни страстей, ни романов, только труд на благо общества! Тридцать душ послушных положительных учениц. Или, точнее сказать, наивных дур. Однажды они вместе со Светкой Барановой готовились к экзамену по литературе, перечитывали про Печорина, и вдруг Таня спросила:

– А почему Белла не забеременела от Печорина? Или у них не было отношений и она оставалась девственницей?

Оля почувствовала, что краснеет, как вареный рак, потому что ее давно мучил вопрос именно на эту ужасную тему. Не маму же спрашивать и не учительницу в школе!

– А как вообще можно узнать, девственница или нет? Как Печорин мог это узнать?

И было им обеим, между прочим, по пятнадцать лет!

Светка Баранова тогда просто рухнула на кровать и стала трястись, как больная. Они с Таней даже испугались.

– Вы что… девочки, миленькие… вы на самом деле не знаете?!

Светка, конечно, знала. И быстренько им объяснила про девственную плеву и прочее. А заодно про то, что беременности можно избежать, причем существуют разные способы. Но как было соотнести это знание с образом лишнего человека в русской литературе?

Почему от юности осталось такое ощущение скудности и неловкости? Ведь все были примерно одинаково одеты, все неважно питались, все жили в коммунальных квартирах?

Все, но не Кира! Любые спортивные тапочки на ее ногах напоминали красивые туфли, а короткая стрижка казалась роскошнее Таниной прекрасной косы. Как ей это удавалось? Даже недавно введенную школьную форму, глухое коричневое платье с черным фартуком, Кира носила не так, как все девочки – она не пришивала белый воротничок и манжеты, а поддевала под платье тоненькую светлую блузку с отложным воротником. Причем каждый день блузка была другого оттенка – то розовая, то кремовая, то совсем белая!

Боже, какая у них была глупая и неудобная форма! Каждый день одно и то же школьное платье, под мышками вечно выступали отвратительные серые полукружья. Но кто мог достать блузку, как у Киры! Уж не говоря про дезодоранты, слова такого не слышали. Правда, вскоре появились в продаже «подмышники» – тканевые прокладки, которые пришивали изнутри на несколько дней, а потом отпарывали и стирали отдельно. Вечная канитель и неудобство!

Все, все было стыдно, неудобно, неловко – пуговицы лифчика, выпирающие на спине из-под любой одежды, длинные зимние рейтузы, пояс с резинками. И этот вечный страх, что чулок расстегнется и начнет сползать на глазах у мальчишек! Хорошо, если другие девочки оказывались рядом и могли загородить спинами. А какое мучение каждый месяц с поисками ваты, с ужасом оттого, что протечет на платье. И еще ужаснее – насмешливый взгляд учителя физкультуры, когда приходилось в эти дни отпрашиваться с урока.

Но Кира, казалось, живет в другом прекрасном мире, без малейших проблем и неудобств. И платье у нее было другое – не купленное в «Детском мире», а сшитое на заказ, французское. И блузки были французские, и прическа. Не то чтобы они умели отличать, например, от немецких или английских, просто в Кирином доме все было французское.


После возвращения из эвакуации Олины родители получили совсем небольшую комнату в доме барачного типа с длинным темным коридором и без ванной, только кран с холодной водой на общей кухне. Где там было каждый день менять блузки, когда мылись в лучшем случае один раз в неделю – ездили с мамой на трамвае в районную баню. В комнате даже не хватало места для второй кровати, и Оля до семнадцати лет спала на раскладушке. А после рождения брата и уроки стало негде готовить, потому что этот пискун не засыпал при свете.

К счастью, Таня жила в большой прекрасной комнате с тремя окнами и множеством замечательных удобных вещей. Кроме широкого обеденного стола, где девочки свободно раскладывали учебники и тетради, там помещались еще тумбочки, кровать, уютная кушетка, резной буфет, две этажерки с книгами и даже швейная машинка «зингер» с отдельным столиком и полочкой для рукоделья. Главное, никто не мешал, и они никому не мешали, потому что Танина мама заведовала неврологическим отделением и час-то оставалась ночевать в больнице, а старшая сестра Люся занималась в институтской библиотеке. Конечно, у Тани тоже были соседи, но в основном одинокие старики и старухи, почти незаметные и неслышные в огромной, с высокими гулкими потолками квартире. Оля долгое время даже считала, что лучшего жилья, чем Танина комната, просто не существует. Пока не попала в дом к Кире.

Нет, это было очень хорошее время. И как хорошо им жилось вдвоем! Читали, делали уроки, болтали, жарили картошку. Иногда к вечеру появлялась Люся со своим женихом Зямкой, становилось весело, но все-таки равновесие нарушалось, потому что сестра и Зямка вечно спорили и обсуждали малопонятные темы или вдруг принимались целоваться. Тогда приходилось, деликатно отводя глаза, сматывать на улицу и мерзнуть в подъезде до Зямкиного ухода. Но вскоре Людмила и Зямка поженились, уехали в Сокольники к тетке, и наступило настоящее раздолье!

Даже Кира часто к ним заходила.

Стыдно вспомнить, как они обе радовались и заискивали – начинали наперебой острить, высмеивали мальчишек, вспоминали анекдоты про учителей. Кира почти всегда молчала, хотя и улыбалась приветливо. Нет! Все равно не возникало той теплоты и душевной открытости, что бывает при настоящей дружбе. Потому что ни на минуту не получалось забыть, что Кира из другой, красивой и недоступной жизни. Но зачем-то же она приходила?

Иногда Кира приглашала заниматься к себе домой – подготовиться к диктанту или повторить физику. Сразу было видно, что приглашает неуверенно и неохотно. И тут же начинает оправдываться:

– Бабушка немного странная. Это после войны. Она добрая, но боится незнакомых людей. А мама устает на работе, ей трудно много разговаривать.

Но они не слушали, они уже заранее были согласны! Ах, как они ждали этого приглашения, как торопливо, стараясь не смотреть друг на друга, одевались, запихивали в сумку всеми ненавистный учебник физики.


Кирина бабушка действительно была странной, но как-то очаровательно странной. Например, она всегда одевалась в кружевные блузки и длинные строгие юбки, как на концерте классической музыки, даже если чистила картошку или мыла посуду. Кроме того, она красила волосы в голубой цвет, постоянно извинялась и благодарила, ко всем обращалась на вы, смертельно боялась почтальонов и дворников и говорила с Кирой исключительно по-французски! То есть полностью соответствовала чудесному дому, который на всю жизнь запомнился Ольге как образец другой чудесной жизни.

Это была совершенно отдельная квартира, принадлежащая одной семье – просторные комнаты с высокими лепными потолками, темная полированная вешалка в прихожей, кухня с занавесками, огромная ванная, туалет. Стыдно признаться, но особенно поражал туалет, застеленный полосатым ковриком, со смешной картинкой на двери и полукруглой красивой полочкой. На полочке вместо нарезанной газетной бумаги, как у всех людей, лежала пачка белоснежных бумажных салфеток. Салфетки продавались в магазине и были вполне доступны, но никому из знакомых и соседей не приходило в голову использовать их таким странным образом. Во всех знакомых Оле квартирах кухня, коридор и ванная с туалетом назывались длинно и скучно – «места общего пользования». И всем было понятно, что на «общие» окна не вешают занавесок, так же как не надевают абажур на общественные лампочки в коридоре. И раньше Оле никогда не мешали подобные глупости, просто не приходили в голову!

Комнаты Кириной квартиры наполняли такие же замечательные и ненужные вещи, как кружевная блузка на кухне. Вещи немного напоминали музей, но в том-то и дело, что это был не музей, а жилой дом, где спят, умываются, пьют чай. Особенно девочек привлекало тяжелое тройное зеркало в темной раме – они потихоньку крутили боковые створки, разглядывали собственные спины и затылки, расправляли складки на юбках, это было замечательно удобно! Всю заднюю стену главной комнаты занимал резной буфет с целой выставкой фарфоровых куколок и тонких, почти прозрачных чашек, расписанных мелкими птицами, причем на каждой чашке птицы были разными, а если заглянуть на донышко, то виднелась крошечная нарисованная муха. В углу стоял письменный стол, тоже резной, с крышкой из зеленого сукна, а на столе бронзовые часы в виде композиции – обнаженный мускулистый человек борется с огромным орлом. В книжном шкафу, за створками с золотыми полосками виднелись тяжелые бархатные альбомы, в нише над кроватью бабушки – целая галерея овальных фарфоровых тарелочек с пейзажами и пастушками. Словом, это был сказочно красивый дом, где казалось немыслимым жить, как в Третьяковской галерее.

Кирина бабушка разрешала брать фотоальбомы и книги с видами Парижа. Девочки усаживались на диван и бережно, почти не дыша, листали тяжелые твердые страницы, проложенные папиросной бумагой, – Триумфальная арка, Эйфелева башня, площадь Согласия. Но больше всего привлекали не площади и дворцы со скульптурами, а люди – почти все в очень красивых довоенных нарядах. Каждый раз они с упоением рассматривали уже знакомые фотографии: тоненькая девушка-невеста под руку с красивым «месье», изящная дама в шляпке, три маленькие девочки на крыльце на фоне нарисованного пейзажа, потом они же в гимназических платьях с длинными косами, потом они же совсем взрослые в длинных юбках, смеются, взявшись за руки. Дальше шли семейные портреты дома Катениных, какие-то господа в старинных сюртуках, мальчики в матросках, никто точно не знал, чьи это тети и дедушки. Зато и невестой, и дамой, и одной из трех девочек-гимназисток оказалась Кирина бабушка! И снимались маленькие гимназистки не в Париже, а в российском южном городке. Кто бы мог догадаться!

На отдельной странице помещалась большая красивая фотография – две нарядные девушки-подростки в клетчатых платьях и длинных светлых шарфах. Тут уж не перепутаешь, сразу видно, что заграница. Внизу под фотографией стояла четкая надпись: «Kira/Lera. Май 1932».

Понятно, что Лерой, младшей из загадочных прекрасных девочек, была Кирина мама, Валерия Дмитриевна. Но кто эта другая взрослая и очаровательная Кира? Пропавшая сестра, тетя, подруга? Наверняка их Киру назвали в ее честь!

Однажды Таня решилась спросить бабушку, обычно приветливую и говорливую, но та вдруг жутко испугалась, расплакалась и отобрала альбом. Помнится, Кира долго утешала Таню, уверяла, что бабушка давно такая странная и пугливая, но когда девочки в следующий раз открыли фотографии, этого снимка уже не было.

Но все чудесные вещи, и зеркало, и орел-часы, и разрисованные чашки и даже альбомы были не главными! Главными в доме, конечно, являлись два больших портрета в одинаковых красивых рамах – старомодный мужчина с бородкой и бантом вместо галстука и коротко стриженный очень молодой человек в гимнастерке. Девочки уже давно знали, что на одном изображен Кирин дедушка, великий ученый и врач, Дмитрий Иванович Катенин, да-да, потомок того самого Катенина, а на другом – Кирин папа Андрей Горячев, Герой Советского Союза.

Вот это было самым удивительным и замечательным! Французский профессор и русский дворянин, выпускник Сорбонны, знаменитый ученый Катенин! Конечно, он решил вернуться на Родину, потому что многие годы изучал страшные заразные болезни и лучше всех знал, как с ними бороться. Кирин дедушка приехал в Москву в 36-м году вместе с женой и дочкой Лерой, но даже не увидел новой квартиры, а сразу отправился в Среднюю Азию на эпидемию брюшного тифа. Именно благодаря профессору Катенину девочки сегодня просто не могут представить, что такое тиф, а ведь Олина мама рассказывала, что почти все ее родные погибли от этой ужасной болезни. И сам профессор тоже не смог уберечься – заразился и умер прямо там, в Средней Азии. Но успел спасти многих и многих людей!

Еще романтичнее оказалась история про юного героя Андрюшу Горячева. Отважный комсомолец, настоящий друг, лучший ученик в классе, Андрей первым поспешил на помощь растерянной французской девочке Лере Катениной, приехавшей к ним в школу прямо из Парижа. Потому что она почти не знала русского языка, ничего не понимала, нуждалась в защите и поддержке после смерти отца. И, конечно, они безумно полюбили друг друга. И поженились сразу после окончания школы! Через год у них родилась дочка Кира, а еще через год Андрюша, как всегда первым, шагнул со связкой гранат под поезд, везущий важного немецкого генерала.

Иногда в доме появлялась сама Лера, то есть Кирина мама Валерия Дмитриевна, чудесная красавица, похожая на киноактрису из заграничных фильмов. Она здоровалась очень приветливо, но почти никогда не вступала в разговор, не спрашивала про уроки или отметки, только легонько целовала Киру и сразу уходила к себе в комнату. Было смертельно интересно, кто она и чем занимается, но Кира не рассказывала, а сами девочки почему-то не решались спросить. Наконец однажды, в особенно дождливый осенний день, удалось разговорить Кирину бабушку. Оказалось, прекрасная француженка Лера Катенина решила пойти по стопам отца и тоже бороться с инфекциями, она защитила диссертацию и работает на кафедре эпидемиологии Московского университета. Конечно, за Лерочкой постоянно ухаживают и коллеги, и другие знакомые мужчины, а один известный дирижер даже сделал предложение, но она всем отказывает, потому что не может забыть Андрюшу. Правда, на этом, самом интересном месте Кира громко шикнула на бабушку и велела не рассказывать сказки, но все равно осталось ощущение грустного и прекрасного, как от картины «Незнакомка».


Завидовала ли Ольга Кире? Нет, скорее мучилась от смешанного чувства восхищения и обиды, но даже Тане она бы никогда в этом не призналась.

Олины родители всегда были тихими и пожилыми, войну провели в эвакуации со своим заводом, комнату тоже получили от завода, праздники проводили в заводском доме культуры. Самой ценной вещью в доме считался чайный сервиз, полученный мамой от заводского профсоюза по случаю рождения сына. Оля тогда жутко стеснялась маминой поздней беременности, она уже слышала во дворе, как появляются дети, сама мысль, что родители могут этим заниматься, казалась ужасной и стыдной. Маленький Володька рос забавным, как все малыши, но ужасно мешал в доме и все время пытался добраться до Олиного школьного портфеля. Портфель его просто завораживал, больше любой игрушки, и в один несчастный день, когда Оля на минутку вышла в коридор, братец ухитрился открыть замок и вылить в открытое отделение полную чернильницу. После этого случая Ольга окончательно перебралась к Тане и домой приходила только ночевать.


Как хорошо они дружили с Таней до появления Киры! И как несправедливо в один день нарушилась жизнь.

Жуткую весть принесла вездесущая Коза, Светка Баранова – Танину маму Асю Наумовну Левину уволили из больницы по подозрению во вредительстве.

Конечно, Оля давно знала и понимала, что у первой в мире Советской страны есть много завистников и врагов. Еще в младших классах читали Гайдара и плакали с Таней над «Судьбой барабанщика». Хорошо, что шпионов поймали в конце концов и отца барабанщика освободили! А маленький Алька из «Военной тайны» погиб, ужасно и несправедливо погиб, как и чудесный Мальчиш-Кибальчиш. Но если бы только в книжках! На уроках истории рассказывали о настоящей большой группе врагов народа, разоблаченной перед войной. Кажется, в нее входили даже крупные военные и члены правительства!

И вот теперь новая ужасная весть – врачи-вредители покушаются на жизнь самого Сталина! Сталина, который выиграл смертельную войну и спас все человечество от фашизма! Слава богу, что их сразу распознали и арестовали, иначе и не могло быть, но как попала в число врагов Танина мама? Неужели она нарочно вредит больным и неправильно их лечит? Какая глупость! Может быть, ее запугали, обманули? А Танин папа? Хирург Михаил Аркадьевич Левин, погибший под Сталинградом. Он тоже был вредителем?! А вдруг он не погиб, а сдался в плен, как отец Витьки Гусева, и вот теперь Танина мама вынуждена участвовать в заговоре, чтобы скрыть его страшное предательство?

Оля никогда не забудет тот ужасный день. Папа вдруг позвал ее погулять. Ее одну, без мамы и Володьки. Колючий снег резал щеки, они шли вдоль темной пустой улицы в сторону такого же пустого неуютного сквера, и папа чужим тусклым голосом говорил, что он ничего не имеет против евреев вообще и Таниной мамы в частности и что он допускает возможность недоразумения, но категорически просит, нет, настаивает, чтобы Оля перестала ходить к Левиным! И она должна немедленно, завтра же пересесть за другую парту! Например, в их классе есть дочь Героя Советского Союза, почему бы не подружиться с этой девочкой, а не с еврейкой из сомнительной семьи? Ольгу чуть не вырвало от отчаяния, она пыталась спорить и плакать, но отец оставался непреклонен: его дочь пионерка и не должна обсуждать решения правительства, если Танину мать уволили с работы, значит, для этого были основания!

Всю ночь Оля пыталась представить, как открывает дверь класса, проходит мимо их с Таней парты и садится отдельно. Это было так ужасно, что под утро ее все-таки вырвало, и даже любящая порядок мама разрешила не пойти в школу. Еще два дня Оля изображала головную боль и тошноту, отказывалась от еды, но отец строго-настрого велел прекратить спектакль и отправляться на занятия.

Казалось, прошло не три дня, а целая жизнь, когда она последней, перед самым звонком, все-таки вошла в класс. О, спасение!.. Место рядом с Таней было занято! И сразу же обожгла обида – ее родное, привычное с первого класса место, третья парта у окна. Кира Горячева сидела на Олином месте и спокойно доставала тетрадки и учебники. Та самая Кира, которую они презирали и считали воображалой и кокеткой.

– Попова, надеюсь, ты не возражаешь, – промямлила математичка, – Кире плохо видно с последней парты, она попросила пересесть.

– Что ей сделается, дылде, – с удовольствием, нажимая на последний слог, прошептала Светка Баранова, которая всегда бегала за Кирой. – Ей с любого места видно, даже на пол может сесть, как дядя Степа.

– Молчи, Коза несчастная! – выдохнула Оля, стараясь не расплакаться. – Я не возражаю… но хочу… как пионерка… заявить…

Она понимала, что нужно остановиться, что ни папа, ни учителя не простят никаких выступлений, но уступить Таню, ее любимую Таню наглой уверенной Кирке?!

– Да, я хочу заявить! Как пионерка и подруга Тани Левиной. Заявить… что сын за отца не отвечает, вот! То есть я хочу сказать, что дочь за мать тоже не отвечает! И Таня не отвечает. И я как дружила, так и буду с ней дружить!

Она вдруг поняла, что права! Что именно так поступил бы Олег Кошевой или Ульяна Громова. И уже спокойно и даже снисходительно добавила:

– Но, конечно, если Кире плохо видно, я могу уступить свое место, пожалуйста!

– Спасибо, Оля, – тихо сказала Таня и заплакала. – Спасибо, но я отвечаю за свою маму. И моя мама, – вдруг закричала она, – никогда, вы слышите, ни-ког-да не была вредителем!.. Моя мама прекрасный врач, и мой папа был прекрасным врачом, и моя сестра будет прекрасным врачом, и мы никогда-никогда никому не вредили!

– Успокойся, Левина. Партия сама разберется и накажет виновных. И с твоей мамой разберется. А ваше дело – учиться и трудиться на благо народа! Поэтому прошу срочно достать тетради, объявляется контрольная на простые дроби.

Да, именно с того случая Кира стала считаться их подругой. Хотя никто ее не просил лезть с благородством и пересаживанием. С годами Оле все чаще казалось, что она вовсе не собиралась предавать Таню. К тому же вскоре умер Сталин, Асю Наумовну вернули на работу, началось объединение с мужской школой.

Но все-таки их дружбу спасла Кира. И ничего нельзя было с этим поделать.


Перемены наступили такие немыслимые, что взрослые совершенно онемели, только крутили головой на любой вопрос. Сначала смерть Сталина, потом арест Берии – это всё были цветочки! Кстати, от участия в похоронах Сталина их спас Зямка. Накануне твердо решили идти всем пионерским звеном из шести девочек (тогда еще и слухов не было про объединение с мужской школой), Оля с утра прибежала к Тане, и они с нетерпением ждали остальных, в том числе Киру и Светку Баранову, которые жили совсем рядом, но почему-то опаздывали. От родителей решили скрыть, в тот ужасный период Оля вообще старалась поменьше посвящать их в свою жизнь и научилась рассказывать про абстрактных подружек, с которыми якобы делала уроки в библиотеке. Танина мама куда-то уехала с утра, в доме стояла нехорошая напряженная тишина, все старики-соседи совершенно затихли, как неживые, и тут ворвался Зямка с мешком картошки.

Зямка и раньше часто бывал у Левиных, а после увольнения Аси Наумовны незаметно стал их единственным кормильцем, хотя сам жил на стипендию. Как он ухитрялся и где подрабатывал, никто не знал, но самые простые и необходимые продукты в доме регулярно появлялись.

Вот и на этот раз он победоносно втащил в комнату довольно увесистый серый мешок, уже собрался запихнуть его подальше к окну, но тут обратил внимание на девочек с траурными повязками на рукавах пальто. Повязки накануне смастерили из черных сатиновых нарукавников, которые надевали на уроки труда.

– Куда это собрались? – строго, как директор школы, спросил Зямка.

Отвечать не хотелось, настроение у обеих было возвышенно-траурное, как и полагается в час великого бедствия.

– Та-ак, понятно! Патриотки хреновы! А вы подумали, как обратно выбираться будете? А если растеряетесь в толпе?

Одним движением Зямка сунул в карман Танины ключи, лежащие на полочке у двери, захлопнул дверь снаружи и дважды повернул ключ в замке. Все! Они оказались заперты, безнадежно заперты. Даже если стучать и кричать соседям, никто бы не откликнулся, да ни у кого и не было ключа от комнаты. Так и просидели до вечера без питья и еды. Как ни смешно, самым ужасным оказалось отсутствие туалета, но потом Таня придумала пописать в большой горшок с фикусом.

Зямка, молодец, никому не проболтался, даже Таниной маме. К счастью, остальных девочек тоже не пустили, и никто не узнал про их позор. А из соседнего класса в тот день в толпе погибли сразу три школьницы. И еще учитель физкультуры и одна из Таниных соседок.


Самым счастливым оказался десятый, последний школьный год. Во-первых, Олины родители получили новую прекрасную комнату в высоком кирпичном доме за Таганкой. В квартире было всего двое соседей, настоящая большая ванная с горячей водой, большое окно и даже балкон! Володьке наконец купили кровать, а Оле – удобный диванчик. Но главное, что и диванчик не очень требовался, потому что мама разрешила ей ночевать у Тани! Конечно, не каждый день и только при условии, что Ася Наумовна на дежурстве, но все-таки это было великое счастье! Главное, получилось очень естественно, все понимали, что глупо в последний год менять хорошую школу в центре. Люся к тому времени вышла замуж, Ася Наумовна радовалась, что Таня не остается одна, она даже купила Оле в подарок ночную рубашку, чтобы не пришлось возить из дому.

Как и кому можно объяснить это чувство полного счастья и свободы? Болтали, сидели в обнимку на продавленном, но замечательно уютном большом диване, читали вслух любимого Симонова. И мечтали, мечтали, мечтали. Нужно было страшно много успеть – завершить школьную программу, подготовиться к поступлению в МГУ, выучить какой-нибудь иностранный язык, по-настоящему выучить, не на школьном уровне, а чтобы свободно общаться. Везет Кире, с ее знанием французского можно в иняз без подготовки поступать!

Кира появлялась в их компании все реже, наверное, решила забросить ненавистную физику, ненужную для гуманитарных вузов. Понятно, что она никогда не ценила их дружбу. Правда, некоторые девчонки болтали, что у Киры начался роман. Настоящий роман с абсолютно взрослым человеком, чуть ли не профессором физики. Но они с Таней не верили – красавица Кирка и какой-то старик-профессор с бородой?!

Время летело стремительно! Выставка шедевров Дрезденской галереи, Первый конкурс Чайковского. Конечно, Таня на целое лето влюбилась в Вана Клиберна, собирала его фотографии и статьи в газетах. Нет, Клиберна вскоре заслонил новый потрясающий театр «Современник»! Целую ночь простояли в очереди, но все-таки попали на «Вечно живые», ребята в классе чуть не лопнули от зависти!

Они давно решили, что будут поступать на химический факультет, обязательно вместе.

– Знаешь, – радостно твердила Таня, – даже Зямка говорит, что времена изменились и евреев начали принимать в университет.

Это была единственная тема, которая огорчала и даже раздражала Олю в Танином доме. И казалась абсолютно надуманной! Все знали имена Ойстраха, Ландау, Аркадия Райкина. И еще многих и многих евреев – музыкантов, композиторов, ученых. Кто мог поверить, что их куда-то специально не принимают? Но она не решалась ни возражать, ни спорить. Не хватало из-за всякой ерунды потерять Танино доверие!

Однажды в самый разгар зимы в квартире прорвало трубу, батареи мгновенно остыли, и девочки вместе улеглись спать в кровать Аси Наумовны, завернувшись в толстое ватное одеяло. Таня уснула мгновенно, у нее было такое прелестное незащищенное лицо, пушистые пряди волос касались Олиного лица, и от этого прикосновения и чудесного теплого запаха хотелось плакать.

Через день трубу починили, и больше они никогда вместе не спали.

Конечно, они говорили о любви, тем более мальчишки-одноклассники наконец выросли и стали похожи на людей. Один из них, мрачноватый серьезный Коля Бондаренко, был влюблен в Таню еще с девятого класса. Он даже пытался объясниться, все, включая учителей, догадывались, сама Таня волновалась и переживала, но, к счастью, никакого развития этот роман не получил. Все-таки важнее было успешно окончить школу, поступить в университет и уже потом переходить к свиданиям, замужеству и прочей взрослой жизни.

Нет, все неправда! Таня просто не могла его забыть. Этого глупого мальчишку-музыканта, этого ничтожного пижона Левку Краснопольского!

Сначала Оля вовсе ничего не поняла – в июне, в самый разгар экзаменов за восьмой класс, Таня вдруг перестает ходить в школу. Оказывается, она взялась опекать совершенно постороннего чужого мальчишку, у которого умерла бабушка! Видите ли, она его видела на концерте в консерватории, и этому вундеркинду нужно отдельное внимание. Да у них обеих вовсе не было бабушек, у того же Коли Бондаренко и матери не было, почему же Таня его не опекала? И главное, этот несчастный гений ни разу не задумался, что другому человеку из-за него грозит вызов к директору и даже переэкзаменовка! Но Таня ничего не хотела слышать, она возилась с Левкой, как с младенцем, провожала домой, кормила супом и, наконец, перетащила жить к себе до приезда родственников.

Слава богу, эта история быстро закончилась, потому что Левка уехал с матерью на Дальний Восток, причем слова доброго не сказал и даже не попрощался, чего и следовало ожидать.

Не всякого полюбит счастье

Нет, сама Дуся Булыгина никогда и не мечтала на учительницу выучиться, она семилетку-то с трудом дотянула, Варвара Васильевна из жалости по математике тройку поставила. Ничего Дусе не давалось – ни дроби, ни прочие формулы, даже таблицу умножения только на пять хорошо помнила: пять на пять – двадцать пять, а на семь и на восемь – ни в какую!

– Нарожают детей от алкоголиков, а ты потом мучайся, долби им теоремы, – это Варвара Васильевна учительнице русского языка жаловалась, она не думала, конечно, что Дуся слышит.

Права она была, Варвара Васильевна, что тут говорить! Хотя все мужики в деревне пили, но все-таки не до угару и смертного бою, как ее родитель, все-таки дверей в хате не ломали и по морозу жену да детей не гоняли. Сестренка младшая, та еще хуже училась, она и читать не могла, буквы у нее в глазах путались. А может, подросла бы и поумнела, кто знает, не пришлось ей подрасти. Главное, не понять, что его так злило – хоть трезвого, хоть пьяного, все на маму орал – то щи пустые сварила, а где ж ей мясо было взять, то на рыбалку не собрала. А какая у них в Кылтово рыбалка! Бедность одна, даль несусветная. До Княжпогоста, ближайшей станции, шестьдесят километров ходу. Правда, места их были знамениты когда-то монастырем, говорят, чудесный крест там хранился и людей исцелял, да монастырь закрыли еще до Дусиного рождения, сразу после революции. Монахинь разослали по тюрьмам, в домах и церквах детская колония стала жить, назвали детским городком, это Дуся уже сама помнила, но в тридцатом году и городок закрыли, переделали в лагерную зону, Севжеллаг. Ходили слухи, что свезли туда много заключенных, что есть среди них люди безвинные и образованные, никто этого понять не мог и не пытался даже. Одно ясно, не будь того лагеря и лазарета при нем, не жить Дусе на белом свете.

Самого пожара Дуся не помнила. Родитель в тот свой последний раз так напился, что до дому не дошел, чуть у крыльца не замерз, да мама подобрала на свою беду и в хату затащила. Они с сестренкой сразу спать легли, подальше от греха, а отец, видно, согреться никак не мог вот и стал среди ночи угли разгребать. Дуся проснулась от страшного жара и боли в голове, огонь по волосам полыхнул. Как была, вылетела на мороз, лицом в снег, и вдруг поняла, что сестренка в доме осталась. Вроде назад побежала, или только хотела побежать? Крыша уже провалилась, огонь вовсю полыхал, ни мамы, ни сестренки…

Добрые люди отнесли ее почти бездыханную в лагерный лазарет, прямо в руки к Станиславу Гавриловичу. Он поляк был, сам из заключенных, но освободился и работал главврачом в лазарете. Хоть других врачей там и не было, только две сестры да аптекарша, но Станислав Гаврилыч во всех бумагах про себя писал – главврач Северного железнодорожного лагеря, может, для солидности. Один бог знает, как он Дусю выхаживал, чем мазал сгоревшие руки и лицо, но выжила она. Только волосы совсем не росли, пучки какие-то на голове, и руки страшные, пальцы плохо распрямлялись, но все ж живая! Станислав Гаврилыч ее при лазарете и оставил, санитаркой. А звал он Дусю «Погореловной», вроде для смеху, но получалось ласково. Что говорить, святой был человек, жалел как родную, полы мыть не велел вовсе – не с твоими руками ведра таскать, – а нашел ей работу чистую и душевную, за малыми детками ходить, лучше не пожелаешь!

Дуся хорошо помнила, как Кира появилась, Станислав Гаврилович сам и привел ее прямо к Дусе в подсобку. Сразу было видно, что из образованных. И красавица, глаз не оторвать, хоть маленького росточку и стриженая, как все заключенные.

– Вот, – говорит, – Погореловна, принимай помощницу, это Кира Дмитриевна Катенина, дочь прекрасного врача и большого ученого. Случилось мне с ее отцом работать в Средней Азии, и погиб этот замечательный врач ради жизни других людей. А благодарные люди в ответ дочку его красавицу арестовали – да в тюрьму!

– Не нужно, дорогой, не говорите так. Папа работал для людей, это правда, а тут нелюди вмешались…

Удивительно, что она зла в душе не хранила! И другие такие же встречались, благородные. Но жизнь их все равно не щадила, уж Дуся насмотрелась.

Кира Дмитриевна была на сносях, сразу заметно, ничего удивительного, случалось и раньше, что в их лазарете женщины заключенные рожали. Станислав Гаврилович даже маленький детдом организовал для таких младенцев, как раз Дуся там и смотрела за малышами, а матери к ним прибегали после работы.

Киру Дмитриевну главврач определил Дусе в помощницы, выхлопотал ей до родов такое разрешение. Какое хорошее выпало время! На пару они быстро управлялись, укладывали деток, а потом сидели у огонька, пили кипяток, Кира Дмитриевна истории разные рассказывала, все больше из книжек. Но иногда вдруг принималась вспоминать про родителей и сестренку, про сказочный французский город Париж, где вместо домов – прекрасные дворцы, а на самой большой площади построена огромная башня из железа. Говорила она чудно, как будто не по-русски, слова переиначивала, сразу и не разберешь, но Дуся быстро привыкла. И песни пела непонятные, французские, даже пыталась Дусю учить, но куда Дусе слова эти иностранные запомнить! Сколько в школе учила иностранный язык, немецкий, ничего в голове не осталось. Да и не хотела она на фашистском языке разговаривать, еще чего! Да, война с немцами уже началась тогда, но в лагерной жизни мало что менялось, только все голоднее становилось.

Разрешилась Кира Дмитриевна в апреле, долго промучилась, но девочку родила хорошую, здоровенькую и спокойную. Только назвала странно – Валерия. Никак Дуся привыкнуть не могла, у них в поселке еще до войны механизатор был, из городских, Валерка Зотов. Разве можно девочку мужским именем называть? Но спросить постеснялась, конечно, а девочку про себя звала Валей – так красивее получалось и ласковее. Киру Дмитриевну вскоре после родов опять в зону отправили, на лесоповал, она только ночью к девочке выбиралась, чуть живая, но даже Станислав Гаврилович ничем не мог помочь. А потом и вовсе беда случилась. Как-то вечером пришел Станислав Гаврилович весь белый, плотно закрыл дверь в детскую:

– Перемены у нас, Погореловна! Лазарет расширяют, а детский дом переводят. Решили объединенный детдом в другом лагере открыть, там народу больше. И наших младенцев к ним повезут.

У Дуси аж сердце зашлось.

– А как же матери? Кто их пустит в другой лагерь? Они что, вовсе детей своих не увидят?

– Что ты мне душу рвешь?! – так страшно закричал, Дуся было окончательно сомлела, но Станислав Гаврилыч тут же обнял ее как маленькую, к груди прижал.

– Ты, вот что, Погореловна, голубушка. Ты спокойно меня послушай. Давай сделаем доброе дело хотя бы для одной матери. Ты Кирину девочку к себе забери. Вроде как твоя дочка, никто не хватится! А сама в санитарках останешься, в лазарете работы много. И комната за тобой, никто не тронет! Прошу тебя…

Он ее просил! Да она только и мечтала хоть как-то Кире Дмитриевне помочь! Да разве ей трудно девочку взять, да еще ее любимую голубушку Валечку. В тот же день перетащили вещички какие-никакие, кроватку сложили из ящиков. Кира вся тряслась, но не плакала, только все Дусю обнимала да руки ей норовила целовать. Ее-то руки погорелые!

А детдом вскоре перевели. Все правдой оказалось. Но самое страшное, что и Станислава Гавриловича перевели. Куда, почему – так Дуся и не узнала. Приехал другой врач, грузин, Арсен Иванович. Может, и неплохой человек, но для Дуси совсем чужой, ничего тут не поделаешь.

Девочка росла чудесная! Такая умница и болтушка, пером не описать! Главное, Кира Дмитриевна с ней на своем французском языке говорила. Непонятно, но так красиво, как птички чирикали вдвоем, Дуся слушала и любовалась. И как такая маленькая девочка все запоминала? А с Дусей девочка на нормальном русском языке разговаривала, никогда не путалась, вот что удивительно! И звала она их обеих мамами, вот смеху-то – мама Кира и мама Дуся!

К этому времени война закончилась, строгостей стало меньше, Кира Дмитриевна почти каждый вечер забегала – сидела в обнимку со своей доченькой, слова ей разные шептала, песенки свои французские пела. Для Дуси она сплела из ниток сказочной красоты скатерть, все норовила по хозяйству помогать, то Дусины рабочие халаты постирать, то картошку почистить. Только морока одна и неудобство получалось – Дуся давно научилась своими горелыми руками любую работу выполнять, хоть стирку, хоть шитье, это вам не математику учить! Кира Дмитриевна все мечтала, как освободится, и поедут они втроем к Кириной маме, станут жить в большом красивом доме. Может, и сестренка уцелела, вот обрадуется! Была у нее фотография – две похожие девочки сидят в обнимку, на них чудные платья, шляпки, светлые длинные шарфы. Дуся таких нарядов и не видала никогда. На обратной стороне было что-то написано по-иностранному и стояли цифры – 1932. Кира Дмитриевна карточку просила хранить среди самых важных документов. Да Дуся и сама понимала, что это ей единственная память из прошлой жизни.

Нет, не мучилась она, даже не успела понять. Так люди рассказывали. Все бревна сразу рухнули, вроде крепление оказалось слабое. Дуся смотреть не пошла, не от страху, покойников она навидалась. Но такая тоска напала – ни закричать, ни дыхнуть. Не хотела она Киру Дмитриевну изуродованную и раздавленную в памяти хранить.

Валечка ничего, конечно, не понимала, ей пятый годок шел. Играла в свои камушки. И тут напал на Дусю ужасный ужас – вдруг хватятся, вдруг узнают да заберут девочку!.. Сама не помнила, как собрала вещи самые главные, карточку Кирину, книжки, что от Станислава Гавриловича остались, одежонку. Девочку закутала в Кирину скатерть. Господь пожалел, к ночи уже добрались до станции, мужик один подвез с полдороги. В Княжпогосте и осели.

От греха Дуся решила никому не открываться. Одна старуха им угол сдала, почти без денег, хорошая попалась старуха. Дуся устроилась убирать в местную школу, документы новые оформила, вроде как погорельцы они с дочкой. И притворяться особенно не пришлось, только глянули в сельсовете на руки ее да голову облезлую, ничего больше не спросили. Девочку Дуся записала Валентиной Петровной Булыгиной, чтобы не путаться, она ж сама была Евдокия Петровна. Так и выжили.

Главное, Валечка ее первой отличницей стала, первой на всю школу! Ну просто все учителя хвалили – и по математике, и по русскому, и по немецкому, и даже по рисованию. И как хорошо, что Дуся тогда именно в школу убираться пошла, весь день девочка на глазах, не голодная и не обидит никто.

А в последнем классе сам директор вызвал Дусю к себе в кабинет и стал говорить на вы, хотя сроду ее никто так не называл.

– Евдокия Петровна, вы же знаете, что у нас только восьмилетка. А Валя заканчивает отличницей по всем предметам, ей нужно учиться дальше. Что вы думаете, например, по поводу педагогического училища? Есть хорошее училище в Архангельске, студентам полагается общежитие. Мы можем хлопотать о стипендии.

Сердце забилось от радости, прям из груди выпрыгивает, но Дуся собралась с силами и ответила достойно:

– А что ж! Можно и в учительницы. Такую девочку в любом городе возьмут. Еще спасибо скажут!

Вот так и выучилась ее Валечка, стала учительницей младших классов, самой главной, с нее у деток вся жизнь начинается! Даже песня такая есть – «Учительница первая моя». Дуся, сколько ни слушает, каждый раз плачет почему-то.

Гонимый рока самовластьем от пышной далеко Москвы

Лева почти не запомнил те дни. Какие-то мучительные отрывки – перекошенный чужой рот, бледная неживая рука поверх одеяла, отвратительный странный запах, заплаканные лица бабушкиных аптекарш, непонятное слово «инсульт». Ему поставили стул у кровати, и казалось страшно неловким, что женщины стоят, а он один сидит как идиот. Бабушка бы никогда не позволила. И все время звучало незнакомое имя – нужно послать за Асей Наумовной, спросите у Аси Наумовны, Ася Наумовна никогда не разрешает вмешиваться в лечение… Потом появилась сама Ася Наумовна, и Лева без удивления и радости узнал ту плачущую женщину, бабушкину знакомую. «Кандидат наук, прекрасный невропатолог».

Ася Наумовна быстро выгнала посетителей, только его обняла за плечи и посадила в коридоре, на том же стуле. Потом появилась девочка, такая хорошая положительная девочка в новенькой школьной форме с фартуком, как раз недавно ввели обязательную форму. Она оказалась дочкой Аси Наумовны, и Лева даже в этой пустоте и отчаянии не смог не заметить большие темные глаза и косу, перевязанную лентой, как у гимназисток на бабушкиных старых фотографиях.

Девочка почему-то уселась с ним рядом и принялась читать учебник по литературе за восьмой класс.

Стены в коридоре были серого цвета. И пол был серого цвета, и рамы на окнах. Или что-то у него самого случилось со зрением? Форточка в старой плетеной раме раскрылась и скрипела от ветра, и этот мучительный надоедливый звук не давал сосредоточиться и подумать.

– Я здесь часто бываю, приношу маме обед. Она такая замотанная, иногда вовсе не успевает поесть, один раз даже сознание потеряла на дежурстве.

С ней как-то просто было сидеть, отвечать не обязательно, даже немного отпустила тупая боль в голове, и вдруг страшно захотелось есть.

– Я тебе сейчас пирожки принесу, они греются в печке, мне санитарки разрешают. Не волнуйся, мама сама велела, это домашние пирожки, у меня сестра страшная кулинарка! Кстати, ее Людмилой зовут, как у Пушкина. А меня Татьяной. И сама мама – Ася, смешно, правда? Вся русская классика в одном семействе. А все равно мы евреи, и ничего не помогает.

– Как это не помогает? От чего?

– А, не слушай, это я случайно сказала. Сегодня опять жидовкой обругали. В очереди. Хотя я и не думала влезать, я просто сбоку стояла. Но если бы и влезла, то почему именно жидовка? Понимаешь, ничего не помогает – ни имя, ни любовь к русской литературе, ни даже папина смерть на фронте. Все равно найдется дурак и обругает. Почему, как ты думаешь? Наверное, из-за темных волос. Вот вырасту и перекрашусь в блондинку им назло! У меня подружка Оля совершенно белая, как лен. Везет, да?

– Не нужно тебе в блондинку, ты так очень красивая.

На самом деле она не была очень красивой. Не сравнить с Алинкой или Медеей. И тем более с их соседкой на каблуках. Но хотелось поблагодарить за внимание и доброту.

– Не придумывай, что за красота в такой чернавке! Но Оля говорит, что темные глаза выразительнее, ты как думаешь?

Почему-то она не уходила, просто не уходила – читала свою литературу, смотрела в окно, рассказывала про подруг. Потом принесла чай в белых больничных чашках.


С самого утра бабушка лежала без сознания, чужое грузное тело в чужой кровати. Аптекарши послали маме телеграмму, но совершенно непонятно было, как и когда она доберется с грудной девочкой.

– Уже темно совсем, я тебя провожу. Нельзя всю ночь тут сидеть! Не волнуйся, никто меня не будет искать – мама дежурит по больнице, сестра занимается у подруги. Я часто в темноте возвращаюсь, ничего страшного!

Она действительно довела его до самого дома, потом решила вместе подняться в квартиру. Соседки уже спали, слава богу, больше всего не хотелось расспросов и причитаний.

– Ты просто сразу ложись, и всё! И думай про математику, только про математику, вспомни какое-нибудь длинное сложное уравнение. А я вот тут посижу, у стола. Потому что одному страшно засыпать, а когда кто-то сидит – легче.

Совершенно непонятно, как эта чужая незнакомая девочка все понимала.

Следующий день оказался еще страшнее, потому что Лева не нашел бабушки в палате. Только пустая кровать, аккуратно застеленная серым больничным одеялом. Сначала он даже обрадовался, идиот, решил, что бабушка поправилась и ушла. Но тут появилась Ася Наумовна и, взяв его за руку, молча повела в конец коридора. Там опять сидела Таня, но уже без учебников, и, только когда она разревелась, Лева понял, что все кончено.

Мама добралась через неделю, все это время Лева жил у Аси Наумовны, спал на раскладушке за шкафом, тупо смотрел альбомы с картинками, подсунутые Таниной сестрой Люсей. На сказочную Людмилу сестра совсем не походила, скорее на какую-нибудь мулатку из Тома Сойера – вся голова в черных тугих кудряшках. Сама Таня тоже сидела дома, жаловалась на простуду, что-то переписывала и чертила. Днем она поила Леву чаем с клубничным вареньем, наливала огромную красивую чашку, подсовывала ягоды покрупнее.

Приходили и уходили разные люди – друг сестры со странным именем Зиновий, соседки, девчонки из Таниного класса. Одна, длинная и белобрысая, просидела до самого вечера, в чем-то тихо убеждая Таню, потом все-таки ушла, сердито махнув рукой.

Страшно подумать, что бы он делал один и как пережил эти дни.


Наконец мама добралась. Лева первый раз встречал кого-то на вокзале и не сразу нашел нужный перрон. Все пассажиры выглядели усталыми от бесконечной дороги, помятыми, с сонными бледными лицами, но он все равно испугался, увидев мать, такой она показалась старой, толстой, с сопливым орущим младенцем на руках. Его сестра, этот самый младенец, простудилась в поезде, надрывно беспрерывно плакала, поэтому он сам поехал забирать документы из школы. Уже стало известно о смерти Ямпольского от скоротечного диабета.

Была бы жива бабушка, она бы что-то придумала – перейти к Цыганкову или даже напроситься к Ойстраху, пусть у него другая манера преподавания и достаточно своих учеников.

Был бы жив Ямпольский, он бы что-то придумал – взял его жить к себе, как Леонида Когана, или устроил в интернат при школе. У них ведь был интернат для иногородних детей!

Был бы он сам хотя бы на пару лет постарше…

– Ничего страшного не случится, если ты поживешь в Хабаровске! Большой город, есть театр и филармония, пойдешь в нормальную школу, как все нормальные дети. Увидишь Амур, потрясающая красота! Кстати, можно прекрасно продолжить музыкальное образование, после восьмого класса принимают в музыкальное училище. Марк обещал в ближайшее время купить пианино. Левчик, у нас своя квартира, вообще без соседей, представляешь?! Можно сколько угодно мыться, никто не ломится в дверь туалета, соседки не выключают керогаз. Что ты молчишь?!

Она все понимала, конечно она все понимала, глаза выдавали. Можно было представить, какое там музыкальное училище! Зачем, зачем появился в их жизни этот проклятый Марк?!

Мать держалась из последних сил, собирала какие-то чашки и подушки, но, дойдя до бабушкиной одежды, отчаянно и безнадежно разрыдалась.

– Боже мой, Боже мой, как это случилось, не могу поверить, просто не могу поверить! И даже не простились. Боже мой, даже не простились!

И вдруг она заговорила лихорадочно и бессвязно, как сумасшедшая:

– Ты знаешь, я виновата перед ней, я ужасно виновата! Не могла простить. Все время попрекала, что она сломала жизнь себе и мне. Но ведь она на самом деле сломала!.. Почему она жила одна, скажи? Все из-за гордости, все из-за своей глупой еврейской гордости!.. Ты знаешь, какая у меня фамилия?

Помнится, на этом месте он ужасно испугался. Может быть, у матери помешательство от горя?

– Краснопольская, – прошептал он дрожащими губами. – Разве ты забыла? И у меня тоже. Я тоже Краснопольский.

– Нет, это фамилия Бори, твоего папы! А у меня, какая фамилия у меня?!

Лева чуть не расплакался от отчаяния.

– Значит, у тебя, как у бабушки – Сиротина. Конечно, у тебя такая же фамилия, как у бабушки!

– Вот именно – Сиротина! Замечательная фамилия, грустно и романтично! Хочется плакать от умиления! На самом деле бабушка – Цирельсон. Как и ее отец, как и дядя, знаменитый ребе, писатель и политик. Просто они от нее отказались! Все! Все от нее отказались!

Мать уже не могла сидеть, она как маятник ходила из угла в угол, размахивая почему-то одной правой рукой. Кажется, она не помнила, с кем именно разговаривает.

– Конечно, такая хорошая послушная девочка, уехала в Женеву учиться музыке вместе со старшей сестрой. Потому что сестра гениальная пианистка, ей нужно совершенствоваться, но кто-то же должен сопровождать и помогать. И она помогала, можешь не сомневаться! Самая преданная сестра на свете, все хозяйство взяла на себя, просто непостижимо, что она сама тоже успевала заниматься. Но тут случается ужасное несчастье, старшая сестра переигрывает руки, заболевает и умирает, и, хотя младшая делает большие успехи в занятиях, родители срочно решают прекратить эту поездку и эту кошмарную музыку. Что ж, послушная дочь оставляет консерваторию и переводится в Сорбонну, на естественный факультет. И там начинает так же прекрасно учиться, такая вот способная и хорошая девочка. Родители успокаиваются и тут – бац! – письмо от их умницы! Да, письмо! Наверняка в красивом конверте с розочками. Дочка сообщает, что влюбилась в благородного талантливого человека, совершенно замечательного необыкновенного человека, биолога и врача, но поскольку он дворянин и христианин, она тоже принимает христианство, а именно – православие, и выходит за него замуж. Можете поздравлять и желать счастья! Нет, они не просто отказались! Они устроили Шиву, как на настоящих похоронах. Потому что у этих безумных фанатиков лучше умереть, чем отречься от веры. И что бы иначе сказал ребе Цирельсон?! Ты думаешь, наша тихоня испугалась или одумалась? Еще чего! Она принимает крещение и переезжает к жениху на глазах у всей Сорбонны!

Я ничего не придумываю, не сомневайся, я видела письма ее подружек из Кишинева, как они ужасались и восхищались! Угадай, что было дальше? В самый последний момент, накануне свадьбы, твоя безумная будущая бабушка вдруг все бросает, садится на поезд и уезжает в Россию! Совершенно без всякой причины! По крайней мере, никто этой причины не знает и не понимает. Но и там, вместо того чтобы покаяться и броситься в ноги родне, которая, конечно, начала сожалеть о своей жестокости, эта революционерка в полном одиночестве рожает ребенка. Как в самом пошлом романе! Знаешь, что ее спасло? – Война! Началась Первая мировая война, а у нее все-таки было прекрасное образование фармацевта.

Вот так мы и выжили. Но самое ужасное, что она навсегда осталась такой же фанатичкой, как ее родители! Я должна была учиться лучше всех, убираться чище всех, одеваться аккуратней всех. И обязательно поступить в университет! Как будто без университета нельзя стать счастливой! А мне хотелось просто быть счастливой, – гулять, танцевать, ходить в кино. Как раз вышел прекрасный фильм «Моя любовь». Ах, как там пели, как мне тоже хотелось петь, любить, бегать на свидания! Она никогда не могла простить, что я вышла за Борю, человека без высшего образования! Всю жизнь этот бред с образованием! И с твоей музыкой! Отнять у ребенка детство ради музыки, которая чуть не погубила жизнь ей самой!

И никогда, представляешь, никогда ничего не рассказала про моего отца! Уверена, опять какие-то придуманные обиды и ее нелепая гордость! Вот меня зовут Раиса Дмитриевна Сиротина, а что с того? Уверена, что и отчество, и фамилию она сама придумала! Всегда думала только о себе.

Мамочка, Боже мой, мамочка, как ты оставила меня одну!


…Они уехали через две недели. Мать страшно торопилась вернуться, но требовалось оформить какие-то бумаги, чтобы сохранить прописку и комнату. Бабушку все уважали, даже соседки по коммунальной квартире, поэтому обошлось без скандалов, мебель и рояль затянули простынями от пыли, а саму комнату закрыли на замок. Вот и всё.

Ни с кем из ребят Лева прощаться не стал, невозможно было объяснять про Хабаровск, отвечать на глупые вопросы типа «когда вернешься» и «у кого там будешь учиться». Понимал, что нужно зайти к Асе Наумовне, поблагодарить Таню, но все откладывал, потому что пришлось бы рассказывать про смерть Ямпольского. Еще не хватало разрыдаться у них на глазах!

Лева хорошо помнил, что поезд уходит 30 июня в два часа тридцать минут, мать все время повторяла про эти два часа тридцать минут, поэтому он решил забежать с утра, перед самым отъездом, чтобы не было времени на разговоры и прощания. Приготовил для Тани красиво изданную книгу Гончарова, подарок с какого-то концерта, ей наверняка нравятся такие классические нудные романы. И вдруг вечером 29-го выяснилось, что поезд уходит в два часа ночи! Ровно в полночь приехала машина, организованная бабушкиными сотрудниками, началась ужасная спешка, погрузка чемоданов и узлов. Даже записку Тане не догадался оставить, да и зачем ей какие-то записки, если подумать. В темноте тащили вещи, малышка хныкала, мать нервничала, огни фонарей казались зловещими и тусклыми, и было невозможно понять, что прежняя жизнь закончилась навсегда.


Потом Лева часто вспоминал это первое лето на новом месте и странное чувство безраздельной тупой свободы. Никогда не имел столько свободного времени – валяться допоздна, бесцельно бродить по городу, читать мамины бесконечные подписные издания – Бальзака, Достоевского, Мопассана, Тургенева и даже почему-то А. К.Толстого.

Еще непривычней оказалась свобода пространства – впервые увидел такую огромную реку, бескрайнее поле воды, переходящей в небо, белое незнакомое солнце. Он часами лежал на берегу, смотрел на облака и скользящие в воде тени. Главное, можно было ни с кем не разговаривать. Какие-то ребята, конечно, приходили на пляж, все-таки стояли каникулы. Парни беспрерывно ныряли и плавали наперегонки, выпендривались и приставали к девчонкам. Девчонки радостно визжали. Все они казались глупыми и маленькими, хотелось отойти подальше и не слышать ни смеха, ни веселого матерка, которым мальчишки пересыпали речь. У них в школе ребята тоже иногда матерились и рассказывали анекдоты, но никогда при девочках. Зато Лева научился наконец свободно плавать, запросто отмахивал почти до середины реки. Руки погрубели и окрепли, по вечерам с удивлением смотрел в зеркало, не узнавая себя в здоровенном широкоплечем парне с темным лицом.

Мама крутилась с ребенком и хозяйством, отчим, которого Лева про себя продолжал звать Марком, почти не появлялся – допоздна пропадал на своих военных объектах, он руководил строительным управлением.

Сначала Лева внутренне придирался к каждому слову и шагу Марка и даже пытался его ненавидеть, но особых недостатков не находилось – отчим был незлобив и весел, по воскресеньям любил сам готовить завтрак, жарил потрясающие картофельные драники, никогда не приставал с вопросами и советами. Единственно, что очень смешило и раздражало – страстная, какая-то бабья привязанность Марка к дочке. Пожилой и толстый человек, кадровый военный, он часами таскал Лилю на руках, любовался пальчиками и ушками, сюсюкал – «а кто у нас такой красивенький? а кто у нас такой умненький?», словно речь шла о взрослой девочке, а не лысом полугодовалом младенце. Лева, не стесняясь, фыркал, пока мама однажды не вытащила его за грудки в коридор.

– У Марка Ефимовича, – зло прошептала она, – жена и две дочки погибли в 41-м году при бомбежке поезда. Две крошечные дочки! Низко и подло издеваться над слабостью другого человека!

Кстати, Лиля на самом деле выросла красивой и умной девочкой, написала прекрасную диссертацию по истории края, вышла замуж за молодого профессора математики. Бабушка была бы счастлива.

Несколько раз Лева пытался вернуть маму к странному разговору о фамилиях и загадочном бабушкином прошлом, но ничего путного не получилось. Мама начинала нервничать и плакать, перескакивала с воспоминаний на обвинения и оправдания, казнилась, что бросила бабушку. Ничего толком она не знала. Да и какое это имело значение! Вся прошлая жизнь казалась сломанной навсегда.


Можно считать, что Лева случайно забрел на эту улицу, хотя мама несколько раз пыталась заговорить про музыкальное училище и филармонию. Как она не понимала, что все потеряно, что просто смешно рассуждать про музыкальное образование в чужом городе на краю света, вне Москвы, консерватории, Ямпольского. Но все-таки запомнилось название Волочаевская, поэтому невольно стал разглядывать таблички и номера домов. Филармония тогда не слишком роскошно жила – два класса музыкального училища. И оркестр еще не получил статус большого симфонического.

Наверное, он не решился бы зайти в дверь с табличкой филармонии, но тут из открытого окна раздался звук настраиваемой скрипки. В школе только малышам скрипку настраивал педагог, уже с семи лет Лева легко справлялся сам, уверенно вел смычок, чуть подтягивал струну, наслаждаясь возникающей гармонией звуков.

– Ты куда? – равнодушно спросила тетка в синем рабочем халате. – Сейчас репетиция начнется.

Еще раз прозвучала скрипка, и Лева четко узнал концерт Мендельсона. Узнал! Да он помнил каждый такт, каждую ноту прощупал пальцами. Первый настоящий концерт для скрипки, сыгранный им с настоящим оркестром.

Леве вдруг показалось, что бабушка стоит рядом и строго качает головой: «Мальчик мой, где скрипка? Как же ты забыл скрипку? Целый месяц без занятий, что ты себе позволяешь?!».

Он рванулся домой, благо жили совсем близко, поспешно выволок из-под кровати чемодан, учебники за восьмой класс, заранее купленные бабушкой в той прекрасной прошлой жизни, скомканную сумку с нотами и, наконец, скрипку в пыльном поцарапанном футляре. Дорогой прекрасный футляр бабушка подарила в прошлом году на день рождения, плотный и легкий, он полностью защищал скрипку, даже непонятно, где она смогла достать.

– Тринадцать лет большой праздник для мальчика, мой милый! Пусть будет на память обо мне, на всю жизнь!

Стало мучительно стыдно за царапины и грязь, как быстро пролетела эта «вся жизнь», как легко он предал бабушку. Быстро протер футляр старой майкой, вытащил скрипку – она звучала прекрасно, хотя и расстроилась за дорогу и недели лежания. Скрипку, конечно, помог найти Ямпольский, страшно подумать, сколько заплатила бабушка старику-владельцу… Хорошо, что мама ушла гулять с Лилей, Лева быстро подтянул струны, потом, неожиданно для себя, достал из чемодана концертную рубашку и галстук…

Репетиция уже началась, но это не имело значения, даже лучше! Как раз заканчивали вторую часть, он должен был вступить еще через три-четыре минуты. Взлетел по ступенькам, встал за дверью, скрипка легла как родная – под скулой давно образовалась вмятинка от подбородника. Страшно боялся, что руки отвыкли и огрубели, но пальцы стали и понеслись почти без его участия…

Было хорошо слышно за тонкой дверью, как раздраженный мужской голос крикнул:

– Что за безобразие! Кто включил радио? Немедленно прекратите!..

Главное, не останавливаться, вот сейчас он пройдет самый трудный пассаж, фортиссимо и сразу переход в прозрачную тихую мелодию, в этом весь секрет, в тонкости перехода…

Да, Ямпольский мог им гордиться! На полутемной лестнице с перилами, покрытыми облезлой масляной краской, между ящиком для мусора и пыльным серым подоконником, звучал совершенный и прекрасный Мендельсон.

И жизнь была упоительна и бесконечна!

Конечно, дверь открылась, выглянул пожилой человек со скрипкой в руке, потом еще несколько музыкантов разного возраста.

– Аркадий Борисович, что там?

– Ничего особенного, товарищи, тут некий молодой человек… э… концертирует. Кажется, я спокойно могу выходить на пенсию!

«Получилось, мой мальчик, – тихо прошептала бабушка, – по-лу-чи-лось!..»


Главного скрипача звали по-домашнему, Аркадий Борисович, и сам он был домашним и немного нелепым, с венчиком кудрей вокруг смешной круглой лысины. Первое, что он сразу предложил, – приходить на все репетиции оркестра, что само по себе оказалось хорошей школой. Никто из музыкантов не возражал, там собрались преданные, много пережившие люди.

Нет, Аркадий Борисович не стал жалеть «бедного мальчика», не пытался «найти подход», как мама, он сам прошел долгий страшный путь разлуки с музыкой, чудом выжил в сталинском лагере и теперь работал в дальневосточном оркестре первой скрипкой. Хотя нет, «Дальневосточным симфоническим» оркестр назвали в шестидесятые, тогда же филармония переехала в нормальное здание. Об этом Лева узнал уже в Москве, мама, как и раньше, подробно описывала все новости.

Старый скрипач жил один в большой прокуренной комнате, низкий подоконник и огромный стол были завалены нотами и книгами, но не одинаковыми томиками подписных изданий, как у мамы, а тяжелыми томами с хрупкими пожелтевшими страницами и золотым тиснением на обложках. Хотя почему старый?! Наверное, тогда Аркадию Борисовичу и шестидесяти не исполнилось, смешно подумать!

Обычно Лева приходил днем, ставил чайник, настраивал скрипку. Но никогда не начинали заниматься сразу, старик долго и надсадно кашлял, что-то вспоминал, цитировал строчки стихов, незнакомых и непонятных.

– Обидно, друг мой, согласен. Обидно и несправедливо потерять учителей, родной город, родных людей. Но кто вам сказал, что в мире вообще существует справедливость? Нет, дорогой коллега! Ни справедливости, ни гуманности, ни нравственности. Есть только труд и удача. И удачи вам, мой дорогой, досталось с лихвой! С самого детства бесплатно получить прекрасный музыкальный слух, попасть в хорошие руки, расти в любви. Что, собственно, случилось? Здоровье на месте, инструмент цел, основы заложены. Конечно, вне столицы и консерватории карьера великого исполнителя вряд ли возможна. Но тут опять удача – вы попадаете в город, где есть филармония и живая музыка! Значит, можно надеяться, мой друг, надеяться и трудиться!

И они трудились! Именно этот случайный учитель придумал и спланировал Левин жизненный путь на ближайшие годы. План звучал просто и состоял из трех пунктов: местное музыкальное училище, диплом о среднем музыкальном образовании, Гнесинский институт.

– Про Московскую консерваторию советую забыть, мой друг, там свой конкурс и свои победители. Ничего страшного, амбиции в раннем возрасте вредны здоровью. И еще неизвестно, что предпочтительнее оставить после себя – записи некогда исполненных концертов или толпу благодарных учеников и последователей. Музыкально-педагогический институт – это звучит прекрасно и многообещающе! Поверьте мне, я бы выбрал только Гнесинский!

Следующим летом Лева поступил в училище. Смешно вспоминать, какими позорно легкими оказались экзамены, как краснела учительница гармонии и трепетали девчонки в группе. В те годы еще не было ни фортепианного, ни струнного отделения, только готовили учителей музыки для общеобразовательных школ – полная ерунда и трата времени. Зато ему зачли все экзамены и сразу перевели на третий курс. Конечно, студент Краснопольский прогулял половину занятий самым наглым образом, но диплом, совершенно официальный диплом о среднем музыкальном образовании был получен!

Все это время Лева работал практически один, читал теорию, пытался развивать темп. Смертельно не хватало профессионального подхода – Аркадий Борисович подбирал задания, подсовывал все более трудные и незнакомые работы, требовал ежедневных гамм и этюдов, но никакой слаженной школы, конечно, заменить не мог.

– Ты справишься, друг мой! Руки стоят прекрасно, есть слух, темп, умение трудиться. Не так мало! И потом, ты просто претендуешь учиться в институте, вполне нормальное явление. Не концертировать, а именно – учиться! Не вижу причин для провала!

Да, он опять оказался прав, этот больной и усталый философ, совсем не умеющий преподавать. В 59-м году Лева успешно прошел на струнное отделение Гнесинского института. Мама поехала с ним, даже Лилю на этот раз оставила на попечение Марка и соседки. От экзаменов остался туман отчаянного страшного напряжения и ужаса. Потом – такое же отчаянное облегчение.

Прошло несколько беспокойных пустых дней, пока Лева наконец понял: он опять в Москве! Город почти не изменился за прошедшие годы и в то же время изменился неузнаваемо. Какая-то другая чудесная и незнакомая свобода! На улицах много смеялись, на площадях собирались толпы молодежи, читали стихи, раскачивались в обнимку. Лева ничего не понимал, но страстно мечтал влиться в эту новую жизнь. Все вокруг было замечательным – шикарный огромный город, современные прекрасные девушки в нарядных платьях и туфельках, выставки, концерты, спектакли! Три прошедших года казались глухим случайным сном, и хотелось бежать сразу во всех направлениях, знакомиться со всеми девушками, слушать все стихи на всех площадях.

Мама хлопотала с документами, приводила в порядок комнату, договаривалась с соседками о стирке и прочей бытовой ерунде. Лева почти ничего не понимал из ее наставлений, просто не слушал, даже на вокзале, когда она ужасно расплакалась. И не догадался послать подарок учителю, юный чурбан, только черкнул случайные поспешные строчки благодарности на открытке с видом Кремля.

Той же осенью Аркадий Борисович умер от тяжелого гнойного плеврита. Мама написала, что не помог даже дорогой и новый антибиотик, который Марк раздобыл через военное управление. Наверное, сказались годы, проведенные в тюрьме и ссылке. Да он еще так много курил.

Что в имени тебе моем

Да, имя ему досталось непростое, специально для насмешников – Матвей Леонардович Шапиров. В детдоме ребята дразнили Мотей и даже Марусей, в университете – Аполлонычем. Попробуй поспорить! И фамилия непонятного назначения – то ли русская, то ли азербайджанская. В результате оказалось, что еврейская! Еще в деревенской школе последнюю букву приписали зачем-то. Перед отправкой в детдом. Но букву Матвей потом убрал, конечно.

Маму он хорошо помнил, особенно в последний год их общей жизни, когда сидели в обнимку вечерами в чужой сырой избе и она рассказывала обо всем на свете, все торопилась рассказать, все спешила, словно знала свой срок, свой час назначенный. А он, восьмилетний, рано повзрослевший пацан с непривычными среди деревенских темными тугими вихрами, слушал и слушал. Про голодное несчастливое детство – как безобразничал и буянил ее отец, Васька Косой. Да, так и звали до самой смерти, не Василий Митрофанович, а только Васька или еще Васька-пьяница. И ее в детстве звали не иначе как Васькина дочка. Да, так и бедствовали, жили подачками да стиркой, даже своей скотины не смогли завести. Потом в селе появились незнакомые люди в городской одежде, революционеры. Маленькая Надька их хорошо запомнила, потому что в первый раз тогда получила настоящую конфету, большую конфету в золотой бумажке. Отец было подружился с чужаками, шумел, бил себя в грудь, водил по зажиточным дворам показать, где спрятано зерно. Но ни к чему хорошему эта дружба не привела – городские забрали зерно и уехали, а отца глухой осенней ночью прибили свои же односельчане. Правда, только слухи ходили, что свои, никто убийцу особенно не искал. А приезжие милиционеры написали, что Косой по пьянке помер – мол, свалился в овраг и пробил голову об камни.

Матвей не все понимал – какое зерно, почему убили, но молчал, не спрашивал. А мать все бормотала скороговоркой, как ненужное и давно забытое – да, бедствовали с маменькой, да, работали от темна до темна по чужим дворам. Потом и маменька померла, и сама Надька, наверное, сгинула бы в одночасье, если б не началось на селе новое дело – коллективные хозяйства. Колхозы значит. Такое великое новое дело, чтобы и скотина, и посевы стали общие, а народ трудился коллективно и урожай делил поровну.

Вот отсюда начиналось интересное! Матвей уже знал, что сейчас мама расскажет про его отца.

Колхозы, конечно, не всем глянулись, крепкие хозяева кричали, что ничего сдавать не станут и никого знать не знают. И тогда появился на селе комиссар, председатель колхоза! Это уже потом узнала Надька такое слово «комиссар», а тогда только глазела на решительного человека с немыслимо прекрасным именем Леонард и нездешней фамилией Шапиро. Чем-то чудесным веяло от его фамилии – то ли воздушными шарами, то ли цирком шапито – Надька так и не успела придумать, потому что начались совсем сказочные дела! Не прошло и недели, как именно ей, девчонке и недоучке, строгий немолодой (наверное, за тридцать перевалило!) комиссар предложил участвовать в большом государственном деле – борьбе с кулаками и врагами социализма! Потому что сам великий Сталин на всю страну объявил – колхозы должны опираться на бедноту!

Так и началась история маминой любви. Не ходила, а летала по родной деревне, парила, как птица! Хоть и уставала с непривычки от заседаний и незнакомых слов, хоть и томилась над списками кулаков – всё ж свои, знакомые люди, но не хотелось ни думать, ни горевать! По ночам обнимала она измученного от непривычной колхозной работы поседевшего Леонарда, плакала над его стертыми в кровь руками, а волна восторга, незнакомого, немыслимого счастья и восторга уже несла ее прочь от родных берегов, от одиночества и неприкаянности, в другую, прекрасную жизнь!

Нет, она не испугалась, даже когда живот полез на глаза. Не обидел ее комиссар Леонард, не опозорил перед соседями, а на глазах всего мира повел расписываться в сельсовет! Так и превратилась сирота и нищенка Надька Косая в Надежду Васильевну Шапиро, законную жену самого председателя колхоза и мать маленького богатыря Матвейки.


Они переехали в Москву летом тридцать шестого, комиссара отозвали на важную работу – парторгом большого завода. Конечно они радовались! Хоть и жаль было покидать крепнувший колхоз, но Надя видела, как манит мужа городская жизнь. Он и раньше мечтал отдать сына в настоящую городскую школу. И Надя тоже собралась учиться! Стыдно жить малограмотной рядом с образованным мужем и его товарищами по партии. Сначала она решила завершить семилетку, а потом и в техникум подать! Только все выбрать не могла – на учительницу или на медсестру.

Они получили хорошую большую комнату на Трубной улице, купили шифоньер и трюмо, а для Матвейки – настоящий кожаный диванчик. Каждые выходные Леонард теперь водил жену и сына в музеи и театры и даже в оперу, где люди вместо обычных разговоров пели на разные голоса. Надежда иногда скучала на таких представлениях, а Матвей, даром что маленький, радостно смеялся и бил в ладоши. Однажды мирным солнечным утром муж вдруг рассказал онемевшей Надежде о своей семье – отце, почтенном профессоре медицины, величавой строгой маме, старинном доме в центре Киева. Когда-то родители прокляли его за разгильдяйство, участие в студенческих волнениях и отчисление из университета. Но теперь-то можно с чистой совестью посмотреть в глаза отцу! Их непутевый Лёнчик – уважаемый человек, парторг завода, муж и отец. Вот наступит лето, и они все втроем поедут в старый добрый Киев!


Беда грянула той же весной. Хотя уже в феврале начались волнения, арестовали директора завода и даже его жену, чудесную красавицу и певицу Ариадну Андреевну. Но все равно Надежда ничего не поняла и просто окаменела от ужаса, когда в скверике за домом ее окликнул давний друг и соратник мужа. Они, как обычно, гуляли, уже проступила трава на проталинах, маленький Матвей радостно шлепал по лужам.

– Слушай и не оборачивайся. Леонарда арестовали час назад, на рабочем месте. Скоро должны прийти домой с обыском. Короче, – иди на станцию! Прямо отсюда, не заходя домой. Возьмешь билет себе и ребенку – и уезжайте. Куда-нибудь подальше, в деревню. Только не в колхоз, в колхозе скоро узнают. Вот, тут сало с хлебом, картошка. Денег много не собрать сейчас, но на дорогу хватит!

Друг казался совершенно спокойным, объяснял, совал в руки узелок, и только глаза выдавали – неподвижные темные глаза, как у мертвого человека. И поэтому Надежда поверила и послушалась.

Это Матвей уже помнил сам, – как садились в поезд, а потом долго плелись по полю к серой унылой деревне, где жила мамина тетка, сестра покойного Васьки. Мать рассказала людям, что муж попал под поезд, многие верили и жалели, а кто-то и усмехался злорадно. Сама тетка в том же году умерла от водянки, ее замужняя дочка уехала в областной город. Изба так и так оставалась бесхозной, никто их не прогонял.

Вскоре мама устроилась работать на ферму. В деревне тоже свой колхоз создали, но слабый и бедный, а за ферму вовсе никто не хотел отвечать – грязь непролазная, ведра худые, из щелей дует. Поэтому взяли ее охотно и документов особо не спрашивали. Знала ли она, что скоро надорвется, не потянет непосильной ноши? Нет, кто ж про это знает заранее. Радовалась, что сын на молоке растет, одна только радость и оставалась ей посреди горя и тоски по мужу и прежней, не успевшей расцвести прекрасной жизни.

Потом Матвей подрос, его записали в местную школу, но учеба оказалась неинтересной и даже глупой – столбики да палочки. Он уже давно знал все буквы и умел читать настоящие книжки, а цифры складывал даже лучше мамы.

Так и сидели они вечерами, никому не нужные сироты, гудел за окном ветер, дуло из щелей, а мать все вспоминала, все твердила лихорадочно непонятные чужие слова – райком, парторг, – все мечтала, как соберутся они да и поедут в теплый прекрасный город Киев.

– Такая чудная фамилия, небось, одна на весь город! Они нас сразу признают, сыночек, вот увидишь! Ты же весь в отца уродился, красивый, кудрявый, настоящий Шапиро.

Она умерла в феврале 41-го, за четыре месяца до начала войны. Сельсовет еще успел отправить девятилетнего Матвея в областной детский дом. Уже с фамилией Шапиров, букву приписала сердобольная директорша школы – куда ребенку мучиться с такой-то кличкой!


Матвей старался никогда не вспоминать первые месяцы детдомовской жизни, звериную невыносимую тоску по матери, ее теплу и голосу, рукам, нескончаемой и неценимой любви. Непонятно, как выжил. А может быть, и не выжил бы, не возьми его Семен под свою опеку.

Семен появился с началом войны, когда при эвакуации соединили несколько детдомов. Он уже успел поскитаться по детприемникам и каким-то специальным интернатам и прекрасно освоил непростую науку выживания. Родителей своих Семен не помнил вовсе, только тщательно берег карточку, где два забавных толстячка в одинаковых белых панамках радостно смеялись на фоне моря и пальм. За руки они крепко держали совсем маленького кудрявого толстячка, в котором Матвей не сразу узнал тощего белобрысого Семена.

От нового товарища Матвей научился многим важным вещам – хранить хлеб, чтобы сухари не ломались и не обрастали плесенью, находить окурки-бычки, получать вторую порцию каши. С кашей вся хитрость заключалась во времени. За первой порцией нужно было прорваться как можно раньше, плотно затесаться в толпу ребят и, главное, не смотреть в глаза дежурной. А потом тщательно вылизать миску, терпеливо подождать и подходить опять – в открытую и спокойно, будто тебя здесь раньше никогда не стояло. Не сразу, но Матвей научился и спать при любом шуме, накрыв голову подушкой, и высекать из камней искру для раскурки, и различать почти полные бычки от сгоревших пустышек. Но, главное, немного отступили тоска и ужасное чувство пустоты и сиротства. Про отца-комиссара он никогда никому не рассказывал, и не хотелось, и все равно не поверили бы – в новой выписанной в деревне метрике вместо отца стояла черная жирная черта.

Семен никогда не дрался. И с ним не дрались. Потому что ничего его не злило и не огорчало. В самый голодный 42-й год он травил байки про свой прежний детдом и уверял, что никто из здешних ребят не ценит и не понимает своего счастья. Ну холодно, ну хлеба мало дают, зато половину уроков отменили, спи-отдыхай! Им бы в специнтернате пожить годик-два, тогда б узнали, почем фунт изюма. Вся группа покатывалась, лежа на кроватях и слушая его очередную историю про свирепых воспитателей и хитрых пацанов.

Кстати, лежать все свободное время – тоже была наука Семена, так меньше кружилась голова от голода. Позже Матвей узнал, что специнтернатами называли детдома для детей врагов народа. Смешные веселые толстячки на фотографии – враги народа? А его собственный отец? Комиссар, революционер, председатель колхоза? Допустим, отца подставили какие-то предатели. Да, наверняка подставили, может, там был настоящий заговор. Но почему не разобрались до самой войны? Мама, бедная мама! Получается, ее тоже могли арестовать, как мать Семена? А его, Матвея, отправили бы в специнтернат?! Нужно самому искать отца, вот что! Но как искать, если ничего не сохранилось – ни фотографий, ни документов, ни адреса в Москве?

Только один раз Матвей увидел, как дерется его друг. Ожесточенно и страшно дерется, раздавая направо и налево точные тяжелые удары. Но все-таки избегая бить в лицо. Не мог Семен бить в лицо, никогда не мог, вот в чем штука.

Незадолго до этого ужасного дня к ним привезли новую девчонку, Валю Краснову. Она, как и Семен, была на год старше Матвея, попала в другую группу, поэтому самого Матвея, слава богу, не позвали участвовать в расправе.

Нет, и раньше поступали новенькие, но там все было просто – либо родители умерли, либо погибли в бомбежку, а про Валю сразу заговорили, что она – дочь предателя. Врача-предателя, который работал на немцев. И сама все три года спокойно прожила под фашистами, пока наши не освободили город и не расстреляли этого позорного отца.

И сразу возникла идея – устроить новенькой темную. Конечно, Матвей в душе ужаснулся, но и ребят понимал – как можно прощать предателей! Странно, что Семен не узнал заранее. Или ребята нарочно скрыли, зная его добрый характер?

Семен успел ворваться в спальню, когда Валя, накрытая с головой одеялом, почти не дышала:

– Фашисты! Вы все фашисты, едрена мать!.. Козлы! Козлы хреновы!

Нет, слова, были покруче, многих Матвей и не слыхал раньше, даже в деревне. Мстители разлетелись в разные стороны, как щенки. Свет погасили, и никто не увидел, как Семен, сдерживая рыдания, блюет в уборной.

Случай, конечно, замяли. У Вали оказались сломаны четыре ребра и нос, но постепенно все зажило, даже страшные синяки вокруг глаз сошли, и открылась круглая курносая мордашка, вся в веснушках, как перепелиное яйцо. Она ни на шаг не отходила от Семена, что выглядело очень смешно: длинный, тощий, как палка, парень и рядом – вполовину от него – курносый шарик с косичками.

Валя сама рассказала, как ее отец, главврач районной больницы, осенью 41-го года отказался уходить с отступающими войсками. Потому что не хватило транспорта, чтобы вывезти тяжелобольных и раненых. С ним остались Валина мама, детский врач той же больницы, две санитарки, около двадцати больных и, конечно, десятилетняя Валя. И сначала все было почти нормально, немцы их не тронули, несколько человек выздоровело, стали поступать новые пациенты из окрестных сел, в основном старики и роженицы. А после того как папа удалил аппендицит немецкому офицеру, в больнице появились свежее молоко и другие продукты. Никто даже не узнал про раненых, родители сумели отправить их в лес с подводами для дров.

Но потом в городке объявили сбор евреев, все страшно испугались, потому что уже доходили слухи об их массовом уничтожении, и когда в больницу пришли за молодой еврейкой и ее только что родившимся ребенком, мама вдруг бросилась на полицая и стала вырывать у него из рук младенца. Тут подбежала санитарка и уволокла Валю в подвал, и она только ночью узнала, что мама убита.

Потом прошли еще два года, Валя не ходила в школу, но папа где-то раздобыл учебники за пятый и шестой класс и постоянно следил, чтобы она занималась, даже диктовал диктанты по книжке Тургенева. Она научилась стерилизовать инструменты и делать перевязки, а в последний год самостоятельно ассистировала на операциях. Конечно, у них лечились не только жители, но и немецкие солдаты, один совсем мальчишка пролежал почти полгода, папа говорил, что он – везунчик и что нигде в литературе не описано такой сложной и успешной операции на грудной клетке. И когда наши наконец освободили район, именного этого солдата папа не отправил к пленным, а велел переодеть в местную одежду и выдать за работника кухни. Но другие больные донесли, и папу вместе с его везунчиком расстреляли прямо во дворе госпиталя.


Валя и Семен поженились сразу после окончания школы, они уехали в большой областной город, Валя поступила в медучилище, а Семен – на курсы водителей грузовиков. Потом, уже в армии, Матвей получил карточку крошечной курносой девчонки с улыбкой Семена и Валиной россыпью веснушек на щеках. На обороте аккуратным Валиным почерком было выведено: «Дорогому дяде Матвею от Аленки. 20.05.1952». Он ужасно обрадовался всему сразу – их любви, настоящей маленькой дочке, чувству навечного взаимного родства и братства. Только опять накатили одиночество и тоска.

Конечно, в армии он еще не знал и подумать не мог, какая замечательная новая дружба ждет впереди!


Все началось с кружка математики в седьмом классе. Матвей сразу записался, он и раньше любил алгебру и, особенно, геометрию – за стройность и логику. Не то что какая-нибудь нудная литература или история с вырванными страницами и вычеркнутыми абзацами. Новый учитель математики, недавно вернувшийся с фронта, сразу стал давать Матвею отдельные задачи. Было ужасно интересно, хотя и нелегко. И пацаны смеялись и дразнили «профессором». Но в старших классах смеяться перестали, даже списывать не просили – никто уже не понимал, чем именно он занимается и на каком уровне. Тот же учитель написал прекрасную характеристику в МГУ.

Это уже после армии он решился, после смерти Сталина. Не было никаких денег, никаких знакомых в Москве, но столица и университет манили до умопомрачения! Просто дыхание перехватывало при одной мысли, что он может стать полноправным студентом МГУ, жить в огромном городе. И еще грела тайная давняя мечта отыскать следы отца.

Экзамены оказались вполне проходимыми, в документах значилось: русский, мать – Надежда Васильевна Шапирова, крестьянка, умерла в 1941, других родственников нет… Короче, приняли без проблем. К тому же в армии Матвей вступил в партию. Почему-то казалось, что отец бы его одобрил и поддержал.

Он страстно рванулся в новую жизнь, участвовал и в агитбригаде, и в походах, самозабвенно пел, научился играть на гитаре. Но главное – учеба! Матвей поступил не на мехмат, как советовал когда-то любимый учитель, а на физфак – хотелось реальной работы, стране требовались ученые для развития космонавтики, обороны, производства. Особенно притягивала атомная физика, уже всерьез заговорили об использовании «мирного атома», там ожидался потрясающий потенциал, даже самые большие гидроэлектростанции выглядели на этом фоне детскими игрушками.

Но учиться оказалось страшно тяжело. Однокурсники, наглые блистательные вундеркинды на много лет моложе Матвея, только посмеивались. Он очень скоро понял свое место, свою тупость и отсталость. Особенно тяжело шла теоретическая физика, еле вытягивал один хвост, как возникал другой. Это вам не детдомовская школа, где так легко казаться умником! Но Матвей не собирался сдаваться. Да и отступать было некуда.

Смешно представить, как он тогда выглядел! Восторженный и вечно голодный студент-переросток в солдатской застиранной форме без погон. Продукт коммунистического воспитания и постоянного промывания мозгов! Кто мог объяснить, что именно физфак МГУ не самое удачное место для образования и что декана факультета, Василия Степановича Фурсова, в кулуарах называют «любимым комсоргом Курчатова»? И ведь ему все казалась нормой – партийная дисциплина, жуткая секретность, строгая пропускная система, как будто ты заходишь не в учебный корпус, а как минимум в Институт атомной энергии. Если бы не дружба с Сашей, так и остался бы на многие годы социалистическим идиотом!

Нет, это был не просто случай, а потрясающее непостижимое везение! Преподаватель теоретической физики Александр Ильич Гальперин, недоступный молодой гений, предложил Матвею дополнительно заниматься, причем у него дома! Ходили слухи, что Саша Гальперин в свои двадцать шесть лет заканчивает докторскую и ходит в любимчиках у самого Ландау. Почему он выбрал Матвея – из жалости, из уважения к его упорству и трудолюбию? Разве можно спросить!

Гальперин жил с бабушкой Фридой Марковной, врачом-психиатром. Строгая старорежимная старуха, кажется, сама немного ненормальная, почему-то полюбила Матвея, подкармливала, зазывала приходить запросто, «без всякой физики». Еще более странным и чудесным оказалось, что Саша – нормальный парень, азартный читатель и спорщик. Вся жизнь Гальперина строилась на книжных знаниях, он нигде толком не бывал, кроме Москвы, и постоянно расспрашивал Матвея обо всем подряд – детдоме, друзьях, отношениях в армии, командирах, парторгах. Но он не просто спрашивал, он рассуждал, оценивал. Например, в истории с Валей его больше всего заинтересовал Валин отец, они долго спорили с бабушкой – где кончается клятва Гиппократа и начинается предательство, правильнее ли вступиться за жену и погибнуть или промолчать и продолжать работать, возможно ли любить Родину и спасать вражеского солдата? И часто получалось, что нет однозначного ответа, как со вступлением Матвея в партию.

До знакомства с Сашей Матвей искренне гордился своим решением – слово «коммунист» казалось строгим и мужественным, а служба Родине – самоотречением и подвигом.

– Но почему вечное самоотречение?! – кипятился Саша. – Революция состоялась, война закончена, а мы всё кричим: «Битва за хлеб, борьба за рекордный урожай, победа тут, победа там…». А может, я не спортсмен и победа меня мало волнует? А может, я хочу играть на скрипке или детей рожать? Много-много детей, и все тоже не строят коммунизм, а играют на скрипках? Думаешь, от меня будет меньше пользы, чем от твоего парторга? И вообще, объясни мне, пожалуйста, какова роль парторга на физическом факультете? Чем именно он занимается? Декан мне понятен, преподаватели, аспиранты, лаборанты, даже уборщицы – все понятны и нужны. А парторг?

Они жили в огромной комнате на Трубной улице. Название улицы имело отдельное значение, потому что мама упоминала в своих рассказах именно Трубную, – словно отголосок родительской любви. Комната Гальпериных являлась частью тоже огромной квартиры, даже не квартиры, а целого этажа, разделенного на секции, там жило, кажется, полгорода, но не это поразило Матвея, а количество книг. Нет, конечно, он бывал в библиотеках, и в районной, и в той же Ленинке, но даже не мог представить в обычной жилой комнате такие бесконечные ряды старомодных тяжелых книг с темными страницами и золотым тиснением на обложках. Книги же служили разделительными стенками – один угол Сашин, один бабушкин и общая столовая-гостиная, где Фрида Марковна, не признающая коммунальную кухню, что-то варила на стареньком, тщательно выдраенном примусе.

– Прошу вас, молодой человек, садитесь и не стесняйтесь! Такой куриный бульон сегодня уже не готовят, разве молодая хозяйка станет отдельно обжаривать шкурку! Кстати, зачем вы прилепили это пошлое «ов» к своей прекрасной фамилии? Мне ли не знать! Половина нашей родни в Кракове носила фамилию Шапиро! Да-да, прекрасная ашкеназская фамилия, к тому же Шапиры относятся к роду Коэнов! Впрочем, откуда вам знать и про Коэнов! В Киеве? Конечно, и в Киеве были десятки Шапиро! Шапиро, Раппопорты, Фрумины… Можно ли сегодня найти кого-то? Адрес? Я скажу вам этот адрес, мой мальчик, очень короткий адрес – Бабий Яр!

В этом случайном удивительном доме Матвей впервые решился рассказать об отце.

– Студент? Комиссар? Какое безумие! Родители трудились как каторжные, лишь бы выбраться из местечка, построить культурный дом, дать детям образование, а наши дети бросали университеты и шли в революционеры! Несчастные глупцы! Но мы сами, сами во всем виноваты, мой мальчик! Нет, вы посмотрите на эти книги! Стыд и позор! Стыд и позор на наши ничтожные культурные головы иметь такие книги и растить детей идеалистами. Ведь там все написано! Умные люди писали, предупреждали! Еще Лермонтов! Мальчик, гениальный провидец. Он же черным по белому написал: страна рабов, страна господ! Помните, что там дальше? «И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ». Преданный, слышите? Холопу любезны розги и строгий барин! А мы им свободу и равенство! Ха! А Чехов? Он же откровенно смеялся над глупыми сентиментальными девицами. Хождения в народ под кружевным зонтиком! Но мы не хотели думать с ним вместе, нам хватало Короленко! Впрочем, и Чехова понесло на Сахалин. Нет, вы мне скажите, зачем был нужен Сахалин?! Чтобы в сорок лет умереть от туберкулеза? Умница, рассказчик, философ. Напрасная жертва – ни литературы, ни откровений! Но хотя бы сам все понял. Вы читали поздние рассказы Чехова? Прекрасно понял и прекрасно написал: чиновники – трусы и взяточники, а мужики – пьяницы и воры! Поэтому любую доброту и милосердие с вашей стороны мужик поймет как слабость и возможность безнаказанно украсть. И потом вам же продать втридорога. Читайте, сударь. Берите и читайте! Может, ваше поколение сумеет выжить и не повторить наших ошибок!

Конечно, было не слишком удобно и даже стыдно пользоваться чужим гостеприимством, есть густой золотистый суп, рыться в книгах. Но совершенно не получалось отказаться! В качестве оправдания самому себе Матвей все время что-то чинил у Гальпериных, переклеил обои, выровнял ножки кухонного столика. Благо у Саши, как говорила Фрида Марковна, «руки не из того места росли». Иногда он специально уезжал на окраины Москвы, бродил по Новодевичьему или в Измайловском парке, но не выдерживал больше двух дней и снова мчался в знакомый дом. У него даже образовался свой любимый угол, вернее, низкий продавленный диванчик между русской классикой и французскими историческими романами.

Матвей впервые заметил, что в книгах существует некая тайна и гармония слов, немного похожая на гармонию математики, но даже более загадочная и затягивающая. И в зависимости от умения автора расставить слова, растянуть и уложить мирной описательной цепочкой или, наоборот, выстрелить короткой жесткой фразой, душа его тоже плавно парила или мучительно сжималась. Особенно притягивали описания старых дворянских усадеб и укладов – Толстой, Тургенев и даже Аксаков, «Детские годы Багрова-внука». Он пытался представить отца в детстве. Нарядный мальчик с книжкой в руках, сын профессора. Как он стыдился, наверное, своей чистой одежды и большого уютного дома, пытался подружиться с уличными мальчишками, таскал им конфеты из старинного резного буфета.

Получалось, что Фрида Марковна права. В особняках и профессорских усадьбах растили хороших и правильных детей, воспитывали, читали добрые книжки. Да, дружно читали долгими зимними вечерами в высоких хорошо натопленных комнатах с обязательной библиотекой и роялем. Или летом – в милых дачных беседках, заросших бузиной и сиренью, как в пьесах Чехова. И конечно, разыгрывали спектакли! Домашние трогательные спектакли на дощатых самодельных подмостках – о любви к труду, сострадании, справедливости, милосердии. «Мы увидим небо в алмазах!» А потом дети вырастали и так же дружно уходили в декабристы, народовольцы, революционеры…

– Декабристы?! Оставьте, мой мальчик! Сейчас вы еще вспомните Пушкинский лицей, 19 октября, Чаадаева. А вот хотите, я вам расскажу про современную жену декабриста? Нет, не декабриста, конечно, а моего однокашника по Сорбонне, но настоящего потомственного дворянина, добрейшего Мити Катенина. После Митиной защиты они с женой остались жить в Париже. Да, сударь, еще до революции, вы необыкновенно догадливы! Кстати, прекрасно устроились, родили двух чудных дочек, купили дом. Катенина очень уважали в университете, он получил звание профессора эпидемиологии. И вот в один день жена Мити, утонченная хрупкая красавица, собирается и без звука покидает Париж, чтобы вместе с детьми последовать за мужем-профессором в далекую холодную Россию. Потому что Родина призвала его спасать народ от инфекций. Да, именно так, спасать! Подлое жестокое коварство! Игра на лучших чувствах порядочного человека! В тот же год, пока Митя трудился над прививками от тифа, его старшую дочь арестовали. И Митю бы наверняка арестовали и уничтожили, но ему повезло вовремя умереть от своего тифа. К счастью, их младшая дочь успела выйти замуж за юного героя, вскоре погибшего на войне, поэтому обеих вдов не тронули. Им даже оставили отдельную квартиру и мебель, привезенную из Парижа! Неслыханная щедрость. А старшая дочь Кира, очаровательная парижанка, так и пропала безвозвратно. Вы мне можете объяснить, за что?!

Обычно Саша слушал бурные бабушкины монологи с усмешкой или просто не слушал, а дремал, прикрыв лицо журналом. Кстати, все хвосты Матвея по физике давно забылись, не без помощи Гальперина, конечно. Саша объяснял коротко и блистательно, тут же набрасывал примеры, давал сходную задачу, и через час Матвей уже не мог понять, как он сам не справился с такой очевидной темой. Но на этот раз даже Саша возмутился:

– Ну, бабуль, ты даешь! «Повезло умереть, повезло погибнуть!» А может быть, твой Катенин стал бы светочем советской науки и получил Сталинскую премию?

– Не может быть! В принципе не может быть, понимаешь? Пожалуйста, хоть ты не морочь мне голову, достаточно твоего прекрасного отца! Если бы он меньше старался строить социализм и коммунизм, Фанечка была бы с нами, а не в сырой земле!

Матвей уже знал, что отец Гальперина недавно освободился после пятнадцати лет лагерей и теперь проживал где-то на поселении. Кажется, он там и женился во второй раз. Фанечка, Сашина мама, умерла еще в 37-м, вскоре после ареста.

– Да-да, он, видите ли, мечтал о коммунизме! И заморочил голову моей несчастной дочери. Интересно, его новая жена тоже коммунистка? Или на этот раз появились другие увлечения? Кстати, когда ты, наконец, сам подумаешь о семье? Вы знаете, Мотенька, этот великий ученый нарочно сидит в холостяках, только бы не порадовать бабку. А у тех же Катениных, например, подрастает внучка, настоящая писаная красавица!

– Бабуль, опомнись! Я еще понимаю, про вдову поговорить. Но внучке-то от силы десять лет! На что ты меня толкаешь?!

– Во-первых, не десять, а все пятнадцать. Или даже шестнадцать, как Наташе Ростовой. А Болконскому, напомню вам, было за тридцать, прекрасная разница в возрасте!

– Вот-вот! Остается вспомнить, к чему привела эта прекрасная разница!

– Вы видите, Мотенька? И это доктор наук, преподаватель вуза! Он может только зубоскалить и издеваться над больной старухой!


Почему-то Матвей мало запомнил XX съезд. Нет, просто перемены начинались постепенно, никто еще не ожидал вскоре грянувшего шока. На факультетских партсобраниях царила полная растерянность, докладчики испуганно мямлили про перегибы. Но зато приближался настоящий, незнакомый и никому не снившийся праздник – Фестиваль молодежи и студентов! Он еще много лет вспоминал немыслимые июльские ночи, как бродили с Любой, качаясь от любви, голода и свободы, братались с неутомимо пляшущими латиноамериканцами, пожимали разноцветные дружеские руки…

Да, вот что стало главным – в его жизни появилась Люба, ненаглядная единственная Любушка-голубушка! Честно признаться, Матвей не сразу обратил внимание на глазастую, черную, как галка, хохотушку из соседней группы. Люба, такая умница, сама подошла на студенческом вечере, благо вовремя объявили белый танец. Конечно, Матвей еще в детдоме «дружил» с девчонками, обнимался в темных углах, гулял за ручку, но никогда не возникало такого неожиданного и радостного тепла и родства, будто соединились разорванные половинки. Опыт у него был минимальный (погулял немного после армии с соседкой-разведенкой), а у Любы и вовсе никакого, но она так радостно и доверчиво летела навстречу, обмирала в его руках, не ломаясь и не торгуясь, что Матвей только шалел и мучился единственным вопросом, куда сплавить соседей по общежитию. И тут же родилось разумное и правильное решение – им нужно пожениться!

Фрида Марковна бурно одобрила новость и испекла по этому поводу умопомрачительный пирог с корицей и медом.

– Вы просто молодец, Мотя! Взросление настоящего мужчины определяется двумя этапами – чтением Торы и созданием семьи! А наш гениальный физик будет нарочно тянуть и дожидаться моей смерти! Может быть, он слишком разборчив? Или не пользуется успехом из-за маленького роста?

На самом деле недавно защитившийся доктор Гальперин пользовался на факультете безусловным успехом у студенток и преподавательниц всех возрастов. Но никому не удавалось заманить стойкого доктора в свои сети.

– Бабуля, – смеялся Саша, завалясь на диван с очередной книжкой, – бабуля, ты только подумай, зачем нам с тобой другие женщины? Начнут мельтешить, капризничать, вводить свои порядки в логове старого холостяка. И потом, не родилась еще та красавица, которая разобьет мое суровое сердце!

– Болтун! Что ты понимаешь в красавицах! Ты бы посмотрел на внучку Катениных, а потом говорил!

– Опять внучка?! Та-ак, понятно. А знаете ли вы, мадам, что бывает за совращение малолетних?!


Они расписались в конце августа. Вместо свадьбы закатились с ребятами в поход по Оке. В ковбойке и венке из ромашек Люба выглядела самой замечательной и счастливой невестой. Дни стояли на редкость теплые, насушили грибов. Матвей отдельно заготовил для Фриды Марковны три нитки отборных белых, пусть варит свой суп. Второго сентября вернулись в Москву, а третьего утром позвонил Саша и сказал, что бабушка умерла. Два дня назад. От инфаркта. Похороны в среду утром, в Востряково.

Народу на кладбище собралось довольно много, в основном Сашины друзья и коллеги. Из пожилых подружек покойной выделялась невысокая женщина в длинном с оборками черном платье и такой же черной кружевной шали. Странная старомодная дама словно ошиблась временем. Она тихо плакала, опираясь на руку тоненькой девушки в школьном переднике. Матвей мучительно морщился, сжимал Любин рукав – не хватало разреветься на глазах у знакомых. Бледный, непривычно молчаливый Саша принимал соболезнования, машинально кивая головой.

Что вдруг произошло? Да, подошла та самая дама, Саша склонился к протянутой руке в тонкой перчатке. Да, склонился, как в прекрасном старинном фильме, наверное, Фрида Марковна еще в детстве научила. И поднял глаза на ее спутницу. Только и всего. Только посмотрел на девочку в школьной форме. Тоненькую, сказочной красоты девочку с распахнутыми серыми глазами.

– Вот и Фридочка ушла, – прошептала дама, – все ушли! Все мои близкие, любимые, единственные! Ушли, ушли.

Конечно, девочка заметила его взгляд, вспыхнула, потянула старушку в сторону. Уже давали сигнал идти к могиле.

Потом они шагали рядом с Гальпериным, объединенные страшной неживой тяжестью гроба на плече, а девочка шла следом и смотрела на Сашу. Да, смотрела и смотрела на Сашу. И он все время оборачивался, искал ее взглядом, опять оборачивался. И когда опускали гроб, и когда клали цветы и мелкие камешки на уже засыпанную могилу, он постоянно поднимал глаза, словно проверяя, что она здесь, не ушла, не растворилась.

Потом начал накрапывать дождик, могильщики торопливо насыпали холмик, закрепили увеличенную фотографию. Фрида Марковна смотрела строго и чуть насмешливо, как в жизни. И вдруг Матвею показалось. Нет, не показалось, он был уверен, что она подмигнула ему. Незаметно и весело подмигнула, как настоящий заговорщик.


Следующий год оказался еще более беспокойным, мучительным и радостным одновременно. Матвея уже давно тяготили пустые факультетские партсобрания, тупо повторяющиеся повестки дня и соцобязательства. Многие годы он считал гибель отца очевидной ошибкой или даже результатом заговора. И в партию вступал, считая любой другой путь предательством его памяти. Нужно только набраться терпения и ждать, когда прояснится правда, и имя отца будет восстановлено. И вот она пришла, правда. Жуткая разрывающая голову правда. В столице появились первые освобожденные из лагерей. Каждый день приносил новые подробности, хотелось выть и кричать. Он часто вспоминал Валю и Семена, рассказы друга про специнтернаты. Даже детей не пожалели! Зачем, почему?! Руководители факультетской партийной ячейки обличали и гладко, уверенно врали. И опять призывали к партийной дисциплине и бдительности.

Конечно, сказались еще горы книг, прочитанных за последние годы, долгие разговоры с Сашей, влияние некоторых других преподавателей. Больше всего Матвею хотелось теперь подать заявление о выходе из партии, он возвращался домой вымотанный до отвращения, до физической тошноты. Но дома его ждала Люба, родная и любимая Любушка, которую тоже тошнило. Тошнило совсем по другой причине! И эта главная причина делала невозможным никакие его подвиги и выступления.

Родов ждали к осени, но уже с первых месяцев Матвей места не находил от беспокойства и радостного возбуждения. Они сразу решили, что мальчика назовут Леонардом, а девочку Ириной – в память недавно умершей Любиной матери. Конечно, Матвей ждал сына, нет, не просто ждал, он был уверен в рождении именно сына! Ему даже снился иногда маленький крепкий мужичок. Наследник. Единственный кровный родственник.

А родилась девочка! Худой слабый галчонок с огромными Любиными глазами и страдальческой мордочкой. И это выражение страдания отдельно мучило и рвало душу, так что Матвей весь первый месяц не спускал девочку с рук, качал, шептал, грел ладонью животик, пока, наконец, не просияла в ответ светлая младенческая улыбка.

Гальперин явился одним из первых гостей. Притащил жутко дорогой проигрыватель, набор пластинок и толстую кудрявую куклу, раза в полтора крупнее Иринки. Люба ужасно обрадовалась, заторопилась накрывать на стол, но тут малышка тоже затребовала еды. Пришлось им с Сашей срочно уходить на улицу, заодно решили покурить, благо стоял тихий теплый вечер.

– Знаешь, – вдруг сказал Гальперин, – ее зовут Кира. Кира Катенина, обалдеть, да?

– Я помню, Фрида Марковна рассказывала.

– Нет, бабушка рассказывала про дочку, Киру Дмитриевну, а она – Кира Андреевна. Катенина-Горячева. Почти Бестужева-Рюмина, ха-ха! Романтика, девятнадцатый век, поэты, декабристы… Скажи честно – бред? Мне тридцать лет, а ей восемнадцать. Будет через два месяца.

Фрида Марковна строго посмотрела с небес.

– Ну и хорошо, что восемнадцать! Вон Джульетте едва четырнадцать исполнилось.

– Да, – Саша грустно улыбнулся, – а Наташе Ростовой шестнадцать.

– Вот именно! Кстати, ее роман с Андреем Болконским выглядел вполне убедительно. Просто Болконский совершил глупейшую ошибку. Разве можно оставлять женщине время на размышления?!


Последний год в университете оказался самым наполненным и радостным. Диплом хоть и не золотой, но очень достойный, настоящая чудесная семья, удача с распределением. «Ты – мое дыхание, – напевала Люба, – утро мое ты раннее…» Правда, Матвею не удалось попасть в Институт Курчатова, заветная мечта о мирном атоме грозила рассыпаться, но тут выяснилось, что целая лаборатория выезжает из Дубны в новосибирский Академгородок. И его готовы взять на должность м. н. с.! Это было сказочным немыслимым везением!

В том же году Матвей попал, наконец, в Киев. Нет, и раньше собирался, еще после армии, вспоминал мамины мечты о красивом теплом городе, пытался представить родителей отца. Но так и не поехал, даже в Москве не удалось отыскать следов Леонарда Шапиро, что говорить про чужой послевоенный Киев! Самое ужасное, что он ничего толком не знал – ни отчества, ни года рождения.

Собирался-собирался, а тут само получилось. В 61-м году. После смерти матери у Любы тоже не сохранилось никакой родни, только неизвестная тетка под Киевом. Раз в год тетка присылала ящичек с сушеными грибами и длинное тоскливое письмо про разруху и болезни. И хотя Люба не помнила ее вовсе, но все-таки решили проведать до переезда в Новосибирск, заодно и посмотреть новые места.

Сначала поездка показалась не слишком удачной. Вышло, что тетка и не родня почти – вдова покойного брата Любиной матери. Украинка по крови, она избежала расстрела, но потеряла всех родных, включая собственных детей, никого точно не помнила, ничего не рассказывала, а все только плакала да кормила их черешней. У Иринки как раз лезли зубы, поднялась температура – на речку не могли выбраться, что и говорить о долгой дороге в Киев на тряском автобусе.

Только на третий день Матвей поехал один, долго бродил по отстроенному центру, рассматривал чужие улицы, дома, никого и ничего там было не найти, конечно! Уже к вечеру все-таки подошел к окошку городской справочной.

– Шапиро, – равнодушно повторила толстая унылая тетка из окошка, – вы что, смеетесь! А имя, отчество, год рождения?

– Имя – Леонард. Леонард Шапиро, довольно редкое имя и точно жил в Киеве.

Конечно, глупо, он сам понимал, но все-таки смотрел с надеждой, как она листает толстую растрепанную книгу.

– Нет! Ни Леонарда, ни Леопольда. Не морочьте голову, молодой человек!

– А может быть, есть отдельные списки по Бабьему Яру?

Кажется, тетка охнула. Или показалось? Тяжело, еле передвигая ноги, она ушла в задний отсек. На улице совсем стемнело. Дурак, даже не проверил, когда отходит последний автобус. Люба будет волноваться…

– Вот, я нашла довоенные списки. Леонарда нет, но есть Леонардович. Шапиро Матвей Леонардович. Давать?

Три раза перечитал свое собственное имя. Нет, никакой ошибки, и номер рядом! Долго искал двушку для телефонаавтомата, набирал номер, клал трубку, наконец, разозлился сам на себя и дождался длинного гудка. Голос был старческий, но очень вежливый и даже веселый.

– Да, да, Шапиро Матвей Леонардович собственной персоной, а кто спрашивает, позвольте узнать?

Сердце застучало в горле, и почему-то осип голос.

– Извините, Шапиро Леонард, примерно 1900-го года рождения. Примерно… Он имеет к вам какое-нибудь отношение?

– Да, – глухо ответила трубка, – я его отец. Но Леня погиб. В 37-м. А в чем, собственно, дело? Кто вы?

…Это был старый тенистый переулок, почти рядом с центральными бульварами, где Матвей бродил утром. Толстая медная табличка с его именем тускло блестела на двери, и неожиданно громко, как колокол, бухнул в глубине квартиры звонок.

Двадцать лет! Двадцать лет провести в полном, безнадежном сиротстве и не знать, что на том же белом свете, на тихой улице с липами живет родной дед, чудесный старик с круглыми, как у тебя самого, глазами и смешными оттопыренными ушами. Господи, сколько он натерпелся с этими ушами, вечно дразнили и в детдоме, и в армии, даже Любка, единственный близкий человек, звала братцем-кроликом!


– Как тебя зовут?! – почти крикнул дед.

Вместо ответа Матвей протянул раскрытый паспорт. Дед долго читал, напялив толстые очки, как будто в трех незатейливых строчках их общего имени и фамилии была описана и вся их общая непрожитая жизнь.

– Боже мой, – тихо сказал наконец старик и опустился на низкую скамеечку у двери. – Боже-боже, мой бедный глупый сын. Поверь, мальчик, ни в нашем роду, ни в роду его несчастной матери не было второго такого идиота. И я еще назвал его в честь своего покойного отца. Моего мудрого отца, известного на весь Краков доктора Леонарда Шапиро! …Ты думаешь, я не знал, что он женился на деревенской комсомолке? Думаешь, это что-нибудь добавляло к моему мнению об его дурацкой жизни? Но нет, у нашего революционера хватило ума не сообщать родителям! До самой войны я искал тебя и твою мать, но ваши проклятые коммунисты, эти товарищи и убийцы, отказались давать какие-либо сведения!.. Одного я не знал, что Ленечка назвал сына моим именем…


Два года, только два года самой бескорыстной любви и тепла подарила Матвею жизнь. Или целых два года?

Старик настаивал на переезде в Киев, хотел прописать в квартире. Но как Матвей мог отказаться от собственной лаборатории, новой темы, с таким трудом пробитой на научном совете? Он приезжал еще несколько раз, с болью в сердце видел, как слабеет и медленно уходит дед. Бабушка умерла несколько лет назад, порядок поддерживала домработница, сама уже старая и подслеповатая.

На похороны пришло до удивления много народу, профессор Шапиро был хорошим врачом.

Люба выбрала на память старинный столовый сервиз и вазу с гнутыми ручками, ничего больше не вмещалось в их единственную комнату в общежитии.


Да, они жили тогда забавной коллективной жизнью, «общага в овраге». Из-за нехватки квартир в Академгородке студенческое общежитие, построенное в большом овраге, передали молодым семьям, конечно, временно, пока не достроится новый жилой комплекс. Получилось по-своему замечательно – по вечерам собирались в холле на этаже, играли на гитаре, пели, строили грандиозные планы. «Понимаешь, это странно, очень странно, но такой уж я законченный чудак…» Заодно по очереди смотрели за детьми, все были молоды и полны надежд.

Потом подошла очередь на квартиру, отдельную квартиру из двух комнат! Люба безумно радовалась, записалась на мебельный гарнитур, сшила занавески из добытого по страшному блату импортного тюля, научилась печь сырный пирог с таинственным названием «хачапури». Она только переживала, что будущая Иринкина школа далеко от дома, придется переходить улицу. Но впереди еще два года, вполне могут и новую школу построить! В сентябре они отметили шестую годовщину свадьбы, а через месяц взорвалась установка.

Если бы Люба не вышла в тот день на работу, если бы она опоздала, проспала, прозевала, не отправилась снимать данные строго в положенное время…

Когда б не смутное влеченье чего-то жаждущей души

Почему-то у Володи никогда не было особой дружбы с сестрой, уж не говоря про родителей. Может, мешала слишком большая разница в возрасте?

Ольга родилась перед войной, в конце сорокового, но и тогда родители были совсем немолодыми, маме – под тридцать, а отцу и того больше. Они выросли в одном и том же городке в Средней России, учились в одном политехническом институте, но сблизились только в Москве, на машиностроительном заводе. Хотя чего удивляться – потому, наверное, и сблизились, что из одного городка, оба не любили чужаков. Мама закончила химический факультет, впрочем, какая там химия была в тридцатые годы! А отец – теплотехнику. Так всю жизнь и прожили при своем заводе, сначала в общежитии, потом отдельную комнату получили. Наверное, благодаря этой комнате и завели, наконец, Ольгу, своего первого ребенка. Похоже на отца – он ничего не делал непродуманно и поспешно.

А потом наступила война, завод эвакуировали на Урал вместе с семьями сотрудников. Странно, что отец, не любивший пустых разговоров и воспоминаний, часто рассказывал именно про годы эвакуации – тесноту, многочасовую работу в цеху, голод и болезни. Может быть, хотел оправдаться, что не попал на фронт? Особенно часто они с мамой вспоминали первую, самую тяжелую зиму, когда отец заболел «гнойниками».

– Только представьте, сплошь гнойники (мать не признавала слова фурункул). Лопаются, месяцами не заживают, невозможно рубаху отодрать. Сколько йоду извели, марганцовки, – что мертвому припарки! Только к лету Господь сжалился, привел урожай черники.

Это была главная часть материного рассказа – как на рассвете бежала на дальние, одной ей известные поляны, задыхалась, дрожала от ужаса опоздать на работу. Потом по ночам разводила толченую ягоду с отварным овсом, отпаивала мужа, а заодно и маленькую дочку.

– Нет, не зря Олюшка высокая да здоровенькая выросла! Народная медицина, она самая верная! И Ваня как заново родился! Если бы не рубцы на спине, и не вспомнил бы про свои мученья.

Всю жизнь одно и то же! Люди воевали под Сталинградом, брали Берлин, лежали в госпиталях с настоящими тяжелыми ранениями, у соседа по квартире была ампутирована нога и на пиджаке висела медаль «За отвагу», а мать все повторяла свою жалкую историю, все гордилась собственной находчивостью.

Со временем Володя научился отвлекаться. Он уже давно понял, что несмотря на политехнический институт и переезд в столицу родители его оставались очень простыми деревенскими людьми, особенно отец, которого, кроме похода в районную поликлинику, вообще ничего не интересовало. Мама, правда, стремилась к культурной жизни, читала роман-газету и подписные издания классиков и даже иногда ходила слушать оперу. Нет, не в Большой, конечно, билетов туда было не достать, а в Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко. Она так и говорила, обязательно называя оба имени. Мама пыталась и Володю зазвать, но он только угрюмо отнекивался, даже представить себя не мог в старомодном театральном зале, в окружении пенсионерок в тщательно выглаженных, пахнущих дешевыми духами и нафталином платьях.

Нет, и с мамой было не легче! Правда, ни она, ни отец почти никогда не рассказывали о собственном детстве и редко вспоминали умерших еще до войны родственниках, но невозможно было выносить ее постоянные причитания, ужасные длинные платья, старушечью привычку креститься и вздыхать. Володя старался не приводить домой пацанов, чтобы не нарваться на насмешки. Да отец и не поощрял никаких гостей – «только грязь нанесут».

После возвращения из эвакуации родители застали свою комнату разоренной и почти пустой. Мама часто сокрушалась на эту тему, вспоминала былой уют, почти новую швейную машинку и парадную плюшевую скатерть.

– Такая скатерть, может, одна на все село была! Двойной узор, оборка бархатная. Что ж, Бог взял, он и возвернет. Понемногу и жизнь наладилась, и скатерть новую купили. С ручной вышивкой, это вам не магазинная! И Володенька как раз вовремя народился, в пятидесятом, уже карточки отменили и масло в продаже появилось.

Вот от чего зависело Володино появление – от масла и отмены карточек!


Их дом назывался «барачного типа». То есть серая двухэтажная коробка с одинаковыми комнатами и огромной общественной кухней в конце каждого этажа. Туалет тоже был один на этаж, мыться все соседи ездили в районную баню. Ездили и ездили, ничего особенного! Родителям досталась вторая от кухни комната, чему мама не уставала радоваться – не приходилось тащить через весь коридор кастрюли с обедом, да и воды из общественного крана удобно набрать. Володя хорошо помнил узкий проход между столом и шкафом, какие-то полки на стене и особенно – толстый пыхтящий диван, на котором он тайком от мамы прыгал и кувыркался, рискуя сломать шею среди разномастных подушек. На диване спали родители, именно спали, никакое другое слово не подходило, он потом часто об этом думал – нельзя же было сказать, что они любили друг друга на этом диване, в восьмиметровой комнате, в двух шагах от уже взрослой дочери. Других кроватей в комнате, конечно, не помещалось, сестра спала на раскладушке, а Володя в силу малого еще роста – на столе, плотно задвинутом за шкаф. Мама уверяла, что именно поэтому Володя вырос таким длинным и стройным:

– В старину детей специально на твердое клали и ножки туго пеленали, чтоб ровные росли. Люди зря не придумают!

Как всегда ее поговорки и истории были невозможно скучны и лишь усиливали всегдашнюю неловкость.

Настоящая жизнь начиналась во дворе. В той первой в его жизни дворовой компании Володя оказался одним из самых младших. Правда, высокий рост выручал, ему даже прозвище досталось вполне приличное – Седой, из-за очень светлых волос. Совсем не обидно, не то что Хлюпик или Кочан. Володя на самом деле не был ни хлюпиком, ни кочаном, никогда не ябедничал, терпел любую боль, мастерски «метал ножичек», но при этом не хитрил и не оттягивал чужую территорию. И бегал он быстрее многих старших ребят, и бита у него была шикарная, хорошо отполированная и бережно хранимая. Мама любила повторять, что Володя весь в отца, такой же ловкий и сильный, но как можно было в это поверить, глядя на лысого старика, вечно сидящего на диване с газетой?

Еще с войны во дворе оставался котлован с водой, говорили, его специально вырыли для тушения зажигательных бомб, но так и не собрались засыпать. Весной котлован превращался в огромный пруд, и большие ребята плавали по нему на плотах, сбитых из краденых в дровяном сарае досок. Малолетки, конечно, не допускались, но один раз Володе по-настоящему повезло. Нет, он не канючил, как Валька-Хлюпик, не обещал отдариться конфетами или ножиком, он просто помогал укреплять доски, честно тянул онемевшими руками жесткую мокрую веревку и наконец так ловко забил гвоздь, что сам призывник Витька Зуев первым протянул руку и ловко задернул его на отплывающий плот.

– И чтобы ни шагу с центра, понял? Убью на месте!

Плот скрипел и раскачивался, над головой ярко светило солнце, все дальше уходил берег, стали почти не видны сараи и помойка… И он понял, что такое счастье. Настоящее безраздельное счастье. И еще подумал, что обязательно станет моряком! Да, моряком или даже капитаном на огромном океанском корабле, где такая же свобода, риск, отвага и суровая мужская дружба.

Хорошо, что Володя не любил болтать и хвастаться, как многие ребята. Потому что скоро мечта про океан и корабли сменилась совсем-совсем другой, еще более страстной и недостижимой.

Но сначала они переехали. Переехали далеко, в район Таганки, в большой красивый дом с гулким подъездом и свежевыкрашенной лестницей, ведущей на их замечательно высокий четвертый этаж. Родители не переставали радоваться просторной комнате, балкону, настоящему паровому отоплению. Володе тоже понравился новый дом и собственная кровать с тумбочкой, но все-таки было очень жаль расставаться с дворовой компанией и особенно с котлованом.

Сестра к этому времени уже заканчивала школу, такая длинная сердитая тетка с косами. Они приходили домой с подружкой Таней, тоже взрослой теткой, но пониже и покруглее, раскладывали на обеденном столе тетрадки, так что нельзя было ни прыгать, ни включать радио, ни даже рисовать, и писали свои бесконечные уроки. Получалась какая-то лишняя несправедливость в столь взрослой сест-ре – не товарищ по играм, но еще один воспитатель и надзиратель! И если маму иногда удавалось разжалобить рассказами про внезапно заболевший живот, то с Ольгой такие номера не проходили, ни о каком гулянье с нерешенной задачкой не приходилось и мечтать. Она и отцу могла нажаловаться, а отец сразу брался за ремень!

Однажды в конце первого класса Володю оставили на час после уроков за глупую драку с девчонками. Сами же приставали и дразнились, а потом помчались жаловаться! В принципе, ничего страшного, мама все равно возвращалась с завода только вечером, но именно в тот день сестра заявила, что придет в школу поговорить с директором. Зачем ей, спрашивается, чужая школа, если она осталась учиться в прежнем районе?! Самое ужасное, что кабинет директора находился прямо напротив коридора, ведущего в раздевалку, нельзя же уйти зимой без пальто! Так и осталось на всю жизнь – он, стриженный наголо ушастый первоклассник, ползет под батареями парового отопления вдоль длинного коридора, бесконечного ужасного директорского коридора, с замиранием сердца ожидая грозного сестриного оклика.

Впрочем, Ольга вскоре почти исчезла из Володиной жизни. Она поступила в университет на химический факультет. Дома теперь только и говорили про химию и ее замечательные возможности – нейлоновые рубашки, плащи-болонья. Ольга уверяла, что скоро и продукты питания заменят химическими, более дешевыми и удобными, но тут родители начинали дружно огорчаться. Понятно, с их деревенским воспитанием и привычками никак не сочетались химический хлеб или молоко, хотя все нормальные люди знали, что уже разрабатываются специальные упаковки и тюбики для питания космонавтов.

Да! Вот это самое главное – началось освоение космоса! Вокруг с утра до вечера говорили про спутники – и по радио, и в школе, и на улице. Мальчишки по вечерам высматривали красную, скользящую по небу точку, всех дворовых собак дружно переназвали в Белок и Стрелок. Но все-таки ничто не смогло сравниться с первым полетом космонавта!

– Гагарин! – вопили ребята во дворе. – Человек в космосе, наша взяла!

Кажется, никогда раньше не случалось такого радостного дня. Из репродуктора с утра разлеталась музыка, в школе вместо занятий устроили торжественную линейку, выступал директор и учитель истории, даже вынесли знамя, как на Первое мая. Люди на улицах смеялись и поздравляли друг друга, родители не отрывались от недавно купленного телевизора. Самое удивительное, что мама, которая не любила никаких праздников и никогда не ходила на первомайскую демонстрацию, мама тоже очень радовалась, всплескивала руками и даже поставила на стол букет цветов. Но все равно потихонечку крестилась и шептала «спаси и сохрани». Нет, родители были неисправимы.


Вот тогда Володя решил уже всерьез, без глупостей и болтовни, пробиться в отряд космонавтов! Правда, почти все знакомые мальчишки бредили космосом, но они трепались и хвастались, а он точно знал: пробьется! Подготовится и пробьется. Конечно, могут и не принять, от одной мысли накатывал такой страх, что холодели руки и кончался воздух в груди, но почему, почему?! Он крепкий и выносливый, как лошадь, быстро бегает, может сколько угодно крутиться на карусели или висеть вниз головой на турнике. Понятно, что будут набирать новых людей, впереди дальние перелеты, посадка на Луне, освоение Марса. Он начал специально тренироваться, подолгу задерживал дыхание, стоял на руках, бесконечно крутил сальто на турнике и брусьях. К сожалению, ни во Дворце пионеров, ни в районной спортивной школе не получалось узнать, какая еще нужна подготовка и какие документы. Каждый новый полет, новое имя – Титов, Николаев, Попович – отзывались в сердце чувством радости и обиды одновременно. Время стремительно уходило, а он продолжал обычную школьную жизнь, играл в футбол, ездил в пионерлагерь, ничуть не приближаясь к заветной мечте.

Кстати, пионерлагерь! У родительского завода был свой лагерь, как и у многих других крупных предприятий. Почти все заводские ребята ездили, но чаще только на одну смену, а не на целое долгое бесконечное лето. Но разве поспоришь с отцом: раз есть лагерь – нужно его использовать в полной мере!

Первое лето в лагере показалось семилетнему Володе невыносимым. Почему-то заставляли ходить строем и спать после обеда, еда была невкусной, а футбол только для старших отрядов. К тому же он постыдно скучал по маме, особенно по вечерам. Большая, общая на всех мальчишек палата казалась бесконечно пустынной и неуютной, и все время хотелось плакать. Два раза в месяц полагались родительские дни, Володя каждый раз отчаянно просился домой, но отец только сердился:

– Нечего ныть! Все равно в деревне никого из родни не осталось, а торчать летом в городе да бегать в пыли ни к чему. Здесь тебе и свежий воздух, и порядок!

Мама пыталась вмешаться, скостить срок хотя бы до двух смен, но, конечно, бесполезно. Куда ей переспорить отца!

Правда, на следующий год лагерь оказался более терпимым, Володя победил в соревнованиях по бегу, его назначили знаменосцем отряда. К тому же в конце каждой смены стали устраивать вечерние костры с потрясающе вкусной печеной картошкой.

Но настоящая жизнь началась еще через два года, когда Володю записали в первый отряд. Записали, понятное дело, по ошибке, среди первоотрядников не было никого моложе четырнадцати, но ошибку так и забыли исправить, так он и провел всю смену в только старшим положенной свободе. Более того, на следующий год он опять попал в первый отряд, то ли по привычке, то ли под влиянием физрука. Короче, это было страшным везением! Потому что все обязательные порядки лагерной жизни в виде тихого часа, уборки, утренней линейки и даже отбоя обретали в первом отряде относительное значение. Линейку разрешалось незаметно проспать, горн к отбою не столько предполагал мирный детский сон, сколько звал к опасным приключениям, зато с тихим часом получался полный порядок – в тихий час все ночные гуляки добровольно и дружно отсыпались на радость воспитателям и пионервожатым. И с едой тоже оказалось неплохо! Потому что каждый день на завтрак полагалось крутое яйцо и кусок сливочного масла. Все ребята делили масло две части и намазывали на два куска хлеба, потом на один хлеб нужно было аккуратно выложить раздавленный вилкой желток и густо посыпать солью, а на другом – разровнять пальцем сахарный песок. Получалось прекрасно и сытно, особенно, если выпросить у дежурных по кухне дополнительное яйцо.

Иногда на кухне пекли пироги и подавали на полдник, но не просто так, а за победы – в футболе или в отрядной песне. Старший вожатый торжественно выносил огромный на целый противень горячий пирог с повидлом, отряд-победитель ликовал, а остальные тихо облизывались, но терпели – справедливость есть справедливость.

Располагался лагерь в лесной зоне, рядом с Красной Пахрой, и весь лагерь знал, что именно здесь в 41-м году было остановлено наступление фашистов на Москву. Каждую смену отряды выезжали на торжественную линейку к памятнику защитникам Москвы, настоящему зенитному орудию, установленному на гранитном постаменте. Торжественно стучали барабаны, развевались красные галстуки на белых рубашках, ребята в одинаковых красных пилотках дружно равнялись на знамя. Сколько ни посмеивались с приятелями над повторяющейся линейкой, но каждый раз замирало сердце и хотелось вытянуться в строю и замолчать. Обычно Володю назначали знаменосцем – сначала отряда, а потом и всего лагеря. То ли за высокий рост, то ли по привычке. Он всегда немного волновался, пока не раздавалась команда: «Знамя внести!», но тут же страх отступал, и он шел под дробь барабанов, шел медленно и уверенно по открытому полю, чуть наклонив вперед древко знамени, а за ним торжественно держали руку в салюте две самые красивые девчонки отряда.

Конечно, в лагере крутились романы. Особенно старались девчонки – толкались, шушукались, сплетничали. Ребята перед сном травили неприличные анекдоты, дружно ржали и подмигивали. Все с нетерпением ждали вечера и танцев, где разрешалось топтаться в обнимку под присмотром вожатых. Володя, ухмыляясь и отчаянно завидуя в душе, передавал записки в обе стороны и стоял на атасе, когда самые наглые шутники ночью мазали спящих девчонок зубной пастой. Ходили слухи и про более серьезные вещи. Однажды Володя своими глазами увидел Серегу Громова, вылезающего ночью из окна пионервожатой Люси. Он потом несколько ночей не спал, крутился лицом в подушку, завидуя и боясь представить, что именно происходило в комнате у Люси. И все острее чувствовал – вот оно, приближается, еще немного – и наступит его очередь!


Ее звали Мила. Какое-то дурацкое кошачье имя, если задуматься, но от него перехватывало в горле и хотелось повторять шепотом: «Мила, Мила…».

Мила появилась в девятом классе вместе с целой группой новеньких из недавно построенного по соседству высокого кирпичного дома. Дом сразу окрестили «военным», в подъезде у них круглосуточно дежурила строгая тетка, говорили, там центральный мусоропровод и вообще нет коммунальных квартир, но Володя особенно не задумывался, какая разница!

У нее были красные лыжи. У всех простые некрашеные или на худой конец черные, а у нее почему-то красные. Зимой на физкультуру отводили последние два урока, поэтому с утра лыжи ставили в дальний угол между стеной и последней партой. Входя в класс, Володя первым делом смотрел в знакомый угол, находил красные полоски ее лыж и потом, тихо переводя дыхание, поворачивал голову. Вторая парта, левый ряд. Мила сидела у прохода, и это место тянуло как магнит, все время приходилось следить за собой, чтобы вовремя отвести взгляд и не сделаться всеобщим посмешищем.

Разумеется, у них бывали школьные вечера и танцы, похожие на танцы в лагере, но почему-то пропала прежняя веселость и легкость. Володя или стоял в стороне, или уходил курить в туалет, где такие же бедолаги дымили, оглядываясь на дверь. Во-первых, он не умел танцевать. Какая-то чертовщина! Ведь всегда легко бегал и прыгал, спокойно мог пройти по узкой доске, а тут руки и ноги деревенели, не поддаваясь ритму музыки. Ладно бы пресловутый медленный танец, знакомый по лагерю, но в школе как раз начались игры в демократию, и на вечерах разрешили включать твист и даже подобие шейка. Крутиться на одной ноге и при этом управлять руками Володя категорически не успевал, сколько ни старался. Только людей смешить!

А во-вторых… А во-вторых, их классная руководительница, известная сплетница и ханжа Алевтина Михайловна, обязательно восседала в центре зала, натужно улыбаясь и посматривая на часы. Под ее взглядом танцевать и обниматься с кем-то из девчонок (пусть и не с Милой) казалось так же глупо и нелепо, как явиться в трусах на урок математики.

Да разве дело только в танцах! Она вообще его не замечала. Нарядная умненькая девочка, заграничные лыжи, велосипед, вишневый кожаный портфель. Нигде такие портфели не продавались! И он – почти двухметровая жердь с рукавами до локтей, с длинными тощими ногами, торчащими из коротких штанов, как ходули. Мама поспешно наращивала одежду, пришивала к брюкам и куртке позорные манжеты. Конечно, ни ей, ни тем более отцу в голову не приходило напрасно тратить деньги и покупать новую школьную форму в середине учебного года.

По вечерам Володя слонялся вокруг военного дома, желая и не желая ее встретить, в любом случае получался идиотизм. Из всех окон раздавалась модная мелодия, что-то иностранное, полное надежд и обещаний. Интересно, какой дурак-романтик на телевидении придумал передавать под эту музыку прогноз погоды? Каждый вечер родители и соседи бросали дела и устремлялись к волшебному чужому празднику, завороженно глядели на заставки с видами природы – моросящий дождь на просторной площади, плывущие облака, ветки сирени. Будто знание погоды имело огромное значение, будто все они немедленно собирались путешествовать, куда-то лететь или плыть под чудесную французскую песню, которая к тому же называлась «Манчестер – Ливерпуль»! Правда, название Володя узнал гораздо позже, набрел в магазине «Мелодия» на пластинку с записью. Там даже были слова на русском языке, что-то жутко лирическое типа «не забывай, прости, вернись». Все тот же обман! Французская музыка среди коммунальных кастрюль и стирок, отчаянный хулиганский шейк в школьном зале с бюстом Ленина, он сам, тощий футболист, торчащий в темноте у чужого недоступного дома.

Сестра к тому времени исчезла совершенно. Она очень долго ни с кем не заводила романов, по крайней мере, так Володя думал, не удивляясь и не огорчаясь. Даже ее вечная подружка Таня куда-то подевалась. Считалось, что Оля все вечера проводит в библиотеке, отец гордился ее серьезностью, а мама сокрушалась и, по своему обыкновению, тихо крестилась. Летом Ольга уходила в долгие байдарочные походы с такими же великовозрастными некрасивыми девицами в клетчатых ковбойках.

Почему-то никогда не приходило в голову напроситься с ней, например, в каникулы или майские праздники. Да она и не взяла бы! Скучная положительная старая дева со своими вечными книгами и учительским видом.

Правда, в школе тоже начали устраивать походы. Называлось это «По местам боевой славы» – собирались всем классом во главе с неотвязной Алевтиной, выбирали маршрут – Шатуру или ту же Красную Пахру, где проходили тяжелые бои и могли сохраниться неизвестные братские могилы. Но, конечно, их влекла не история давно прошедшей войны, а почти взрослая свобода, ночевка в палатках, поздний костер. Ветки трещали в темноте, «не смотри ты так неосторожно…» задорно пели девчонки, Мила смеялась, отводила со лба светлую прядь волос. Может быть, все не так безнадежно?

Обычно возвращались на второй день, долго ехали в холодной электричке, жевали пропавший дымом хлеб. Вокзалы и станции метро заполняли веселые бородатые люди в штормовках, не сопливые школьники, а настоящие альпинисты и геологи с тяжелыми брезентовыми рюкзаками. «Так оставьте ненужные споры, – хрипло пели они, раскачиваясь под стук колес, – я себе уже все доказал…», и еще более щемящее: «В суету городов и в потоки машин возвращаемся мы – просто некуда деться!..».

Конечно, у Милы был свой магнитофон и целых три катушки обалденного, ни на кого не похожего Владимира Высоцкого. Однажды Алевтина разрешила принести магнитофон на школьный вечер. «Ах, какая же ты близкая и ласковая!» – хрипло отчаянно кричал Высоцкий. Не было никакой надежды уговорить отца на магнитофон, да их и в продаже никто не видел!

Правда, через пару лет вышел целый фильм с песнями Высоцкого, настоящий классный фильм про альпинистов под названием «Вертикаль», но все равно в обычных кинотеатрах фильм не шел, и было непонятно, как посмотреть.

В последнем классе Володя все-таки выпросил у матери собственную гитару, жесткую семиструнку за восемь рублей пятьдесят копеек. Несколько раз пытался научиться, изрезал все пальцы недостижимыми аккордами, но так и не решился взять в руки на глазах у ребят. Это было еще труднее, чем твист или шейк.

Да, время тянулось ужасно медленно и ненужно – уроки, субботники, сбор металлолома. А сестра тем временем отправилась в Башкирию, в долгий поход по реке Уфе! В серьезный сложный поход! Что она там забыла, спрашивается? Писала бы свою диссертацию! Отец уже не мог дождаться завершения аспирантуры и заранее лопался от гордости за свою успешную дочь!


Нет, кто мог такое представить?! Перед самой Ольгиной защитой в их доме внезапно появляется немолодой бородатый физик со смешным именем Матвей Леонардович и смешно оттопыренными ушами! Оказывается, этот тип – ученый-физик из новосибирского Академгородка, страстный походник и гитарист, да к тому же вдовец и отец восьмилетней дочки. И он немедленно собирается жениться на Ольге и увезти ее с собой в Новосибирск, даже не дожидаясь защиты диссертации.

Родители просто с ума посходили! Мама целыми днями рыдала и причитала, отец рычал и хлопал дверью, пока у него не начался гипертонический криз. Чуть в больницу не угодил! И чего так огорчаться, можно подумать, их дочь не замуж собралась, а топиться?

Почему-то не устроили свадьбу. Отец вредничал, или Ольга сама не захотела? Володя совершенно не помнил! В принципе, обычная история, все женщины когда-то выходят замуж. Наверное, и мать с отцом возражали больше для виду – сестра была совсем немолодой, почти двадцать восемь лет, что бы она сидела одна со своей диссертацией! Главное, новый родственник, «зять», как называл его отец, избегая смешного имени, оказался отличным мужиком – не занудой и классным преподавателем. Он за три дня разобрал с Володей все самые трудные задачи по физике, только покрикивал: «Я тебе не репетитор, не пожалею, думай давай!».

Это мама придумала про репетитора. Кто-то ей сказал, что без платного хорошего репетитора в МГУ не поступить. Еще год назад Володя надеялся вырваться из родительских тисков и подать документы в летную школу, но с каждым днем становилось понятнее, что ничего не выйдет. Отряд космонавтов! Тошно даже на минуту представить реакцию отца на подобный поступок. Да еще мамины причитания! И Ольга сразу начала бы издеваться и обзывать моряком-пожарником. Оставался физфак, хотя бы близко к космонавтике, вскоре на орбиту могут выйти не только летчики, но и ученые.

– Армия, армия, – твердила мама с ужасом, – разве ты не понимаешь, что грозит армия! Обязательно нужен репетитор, люди зря не скажут. Пусть дорогой, заплатим, авось не отощаем! Главное, поступить, учение и труд все перетрут! Папа отодвинет пенсию, Оля поможет, не на баловство или роскошь какую! Нет, вы только подумайте, отказаться от защиты!

Интересно, что она подразумевала под роскошью, новые штаны или швейную машинку?

– Никаких репетиторов, – сказал Матвей. – Нормальный парень, не больной, не тупица, из московской школы. Давай-ка, брат, еще раз пройдемся по уравнениям. Если повторять две темы в неделю, куча времени остается на задачи. Смешно говорить!

И они еще злились, ругали своего новоявленного зятя. Да с его появлением весь дом изменился! Каждый день приходили веселые бородатые люди, рассказывали потрясающие истории, смеялись, пели. Все они были физиками, давними друзьями и однокашниками Матвея. А один оказался даже профессором, учеником Ландау! Ольга сияла, как медный чайник, подарила Володе совершенно новый шикарный чешский спальник и котелок для костра. Было ужасно жаль, что они так скоро уехали.

А в феврале Володя вдруг попал к Миле домой. Причина оказалась самая тривиальная – стенгазета ко Дню Советской армии. Правда, он и в редколлегии никогда не состоял, но неожиданно заболели сразу два классных активиста, вот Алевтина и вспомнила, что Володя неплохо рисует заголовки.

– Попов, у меня для тебя задание! Поможешь Миле со стенгазетой, – как само собой разумеющееся бросила она. – Ты отвечаешь за оформление, а Мила подберет портреты и заметки. Думаю, вдвоем справитесь.

Кажется, он перестал дышать на мгновение, но тут же сгруппировался как при одиннадцатиметровом, с силой натянул шапку на покрасневшие уши.

– Володя, – укоризненно вздохнула Алевтина, – ты же из интеллигентной семьи, зачем надевать головной убор прямо в классе, ты что, замерз?

Он впервые попал внутрь «военного» дома. Вроде обычная многоэтажка, но намного просторнее и светлее. Совсем бесшумный лифт. И про мусоропровод не наврали. В подъезде даже стоял особый запах, кажется, мыла или свежей краски? Во всяком случае, не кошек и газовых колонок! И квартира оказалась другая – нарядная, с высокой блестящей мебелью.

Впрочем, сейчас было не до рассматривания. Мила стояла совсем близко в тесной от шуб и пальто прихожей, казалось, стоит пошевелиться, и прозрачная розовая щека коснется его шеи. Кудрявые пушистые волосы растрепались, лямка форменного фартука сползла с узкого плеча. И Володя вдруг представил, что скучное школьное платье растворилось, исчезло…

Нет, это вам не уши! Чертов орган, который и раньше вставал в самый неподходящий момент, просто попер наружу.

– Давай, что ли, – просипел он, отступая и быстро запахивая пальто, – нарисуем и разойдемся!

– А ты что, так сильно спешишь?

Спешишь! Да он бы всю жизнь простоял с ней рядом.

– Футбол по телику. Не хватает пропустить из-за какой-то стенгазеты.

Мила улыбнулась чуть презрительно. Он понял, что сейчас умрет от собственного идиотизма. Над большим черным пианино висел портрет бородатого старика в простой рубахе.

– Хорошо, нарисуем и разойдемся, можешь не волноваться, товарищ футболист! Только пойдем в мою комнату, там стол удобнее.

Они сидели над жестким ватманским листом с веселыми до кретинизма портретами советских воинов в правом углу. Буквы выходили угловатыми, но ровными, главное, не думать, что это ее комната, ее кровать у стены, вот здесь она раздевается, спит, обнимая подушку чудесными тонкими руками. На подушке лежало что-то розово-белое, кружева или ленты, Мила проследила за его взглядом и, вспыхнув, сунула это в шкаф.

– Мама вечно белье прямо на кровать кладет, – пробормотала она.

Кружилась голова, наверное, от тепла и сладковатого запаха цветов, и Володя не сразу понял, про что она говорит. Белье всегда означало ровную стопку простынь и наволочек в родительском шкафу. Нет, были еще какие-то мамины личные вещи – жесткие, выстиранные добела, с пуговицами на широких лямках. Они вызывали не больше чувств, чем любой пододеяльник.

И тут на него накатило. Даже сам потом не мог понять, зачем он схватил Милину руку, прижал к груди, там, где особенно стучало под ребрами. Нежная кожа теплилась в его жестких нескладных лапах.

– Мила, – выдохнул он, – Мила, ты знаешь…

И тут силы его кончились, или воздух кончился, он не понял, захлебнулся, остановился…

– Знаю, – сказала Мила, тихонько высвобождая руку. – Я тебе нравлюсь. Весь класс знает, даже Алевтина. Но я же не виновата, что мы совершенно разные люди. Ты подумай, о чем нам разговаривать? О футболе?


Он бежал по лестнице, позабыв про лифт. «Провалиться сквозь землю, провалиться сквозь землю!» Сколько раз слышал мамины поговорки, не задумываясь. Вот именно, провалиться! Или сунуть голову в сугроб и завыть от бессилия. «О чем нам с тобой разговаривать». Как просто! И еще Алевтину приплела зачем-то. Может быть, идиотка Алевтина специально подстроила стенгазету? «Весь класс знает. Весь класс знает. Весь класс знает», – стучало в голове, как молоток. Или это его жесткие ботинки стучали по гладким нарядным ступенькам?

И ничего после того дня не изменилось. А что он должен был сделать? Бросить школу, сбежать из дому, удавиться?

Через три месяца физрук объявил, что набирает группу для похода на Кавказ и что из девятых идет только один ученик, Владимир Попов – за выносливость и хорошую успеваемость в спорте.

Они уехали в начале июля, с полной экипировкой, в горы, на целый месяц! Десять парней, три девчонки и сам физрук. Удивительно, что в школе разрешили такую затею. Ребята оказались первоклассные, физрук понимал, как отбирать людей для такого маршрута, но особенно поразили Володю девчонки. Они спокойно шли наравне с мужиками, несли почти тот же груз, намертво держали веревку на подъеме. Никто не пищал, не ахал и не причитал по пустякам, настоящие проверенные друзья. Но мешала одна странность – с девчонками этими было классно шагать или ставить палатку и очень легко разговаривать, но никогда не возникало уже знакомой ему необъяснимой щемящей тоски.

Последний школьный год прошел под знаком вступительных экзаменов. Неожиданно Володе понравилась эта жизнь – учебники, задачи, теоремы – и больше никаких переживаний и глупостей. Он твердо шел по заданию Матвея – две темы в неделю и стопка задач повышенной сложности. Мама все-таки пригласила репетитора, но после второго урока тот честно отказался от ненужных занятий. Со школьными приятелями Володя почти не встречался, ни на какие вечера и сборы не ходил. В том году и лыж почти не было, – зима стояла слякотная. Вступительные экзамены прошли буднично, оказались совершенно заурядными, абитуриент Попов набрал в общей сумме гораздо больше проходного балла и даже не пошел смотреть себя в списке поступивших.


В университете жизнь выглядела замечательно – вечера, капустники, новые друзья, красивые нарядные девушки. Но почему-то давило чувство, что жизнь эта проходит мимо, только разлетаются огни чужого веселья. Многие ребята гуляли напропалую, уводили девчонок в парк или в кино, пропускали лекции. Но Володе казалось глуповатым без толку болтаться по улицам, а потом списывать материал с чужих тетрадей, уходило в два раза больше времени на незнакомый почерк. К тому же главные курсы читали очень приличные преподаватели, ему нравилось следить за ходом объяснений, да еще невольно представлял реакцию родителей – как можно пропускать положенные занятия?!

Вскоре Володя облюбовал постоянное место в аудитории, как раньше – постоянную парту в классе. Смешно сознавать, но и тут сказалось воспитание отца – он всегда учил не суетиться и не менять понапрасну привычный порядок. Наверное, поэтому завкафедрой оптики профессор Королев Володю и заметил. И предложил начать факультатив в своей лаборатории. Может быть, просто искал старательных исполнителей? Оптики тогда активно занимались многолучевыми интерферометрами, любимой темой Королева, еще в 1965 году несколько сотрудников кафедры с ним во главе получили Вавиловскую премию. Главным профессор считал разработку зеркал с очень малыми потерями, поэтому на кафедре существовали прекрасные мастерские – механическая, оптическая и стеклодувная. Володе сразу понравилась лаборатория – порядок, спокойная профессиональная атмосфера, опытные немолодые мастера. Очень скоро он начал работать с собственными зеркалами, Королев отметил и похвалил! Так и получилось – начал случайно, а втянулся навсегда.

Мама, я оптика люблю,

Мама, я за оптика пойду, —

радостно вопили ребята из агитбригады.

Взгляд у оптика колючий,

В темноте он видит лучше…

Тогда еще славилась агитбригада физфака, заправлял Сашка Гусев, в будущем завлит Большого театра, на вечерах пел общий любимец Сережа Никитин – старшекурсники, недосягаемый олимп! Непонятно было, как приблизиться к этому празднику, как познакомиться, что сказать?

В том же году почти все агитбригадовцы окончили университет, на выпускном вечере Никитин с будущей женой Татьяной, чудесной востроносенькой девчонкой с четвертого курса, спели знаменитое

Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю,

Других слов я найти не могу…

Володя молча стоял в толпе таких же зеленых первокурсников, невозможные повторяющиеся слова рвали душу даже больше, чем когда-то Высоцкий.

Проходит жизнь, проходит жизнь

Как ветерок по полю ржи,

Проходит явь, проходит сон…

Что можно было сделать? Начать петь и танцевать? Сочинять капустники? Записаться в артисты к Розовскому? Ничего он не умел, кроме футбола! «О чем нам с тобой разговаривать».


Нет, кафедра оптики возникла позже, опять он все перепутал! Просто первый год пролетел стремительно. Слишком много событий одновременно – первая сессия, первые путешествия всей группой, обязательно всей группой – беззаботные, полуголодные салаги, сразу после десятилетки. Только один мужик, спокойный веселый Серега Зотов, успел отслужить в армии. В том же году стали формировать стройотряды, Володя записался одним из первых. Говорили, там настоящее трудовое братство и, главное – настоящие реальные заработки! Народ привозил очень приличные деньги, иногда доходило до тысячи за сезон, полугодовая зарплата его отца. К тому же отец вскоре вышел на пенсию, все большим унижением становился ежедневный рубль, выдаваемый мамой по утрам.

Почти каждое воскресенье они отправлялись за город. Ранним туманным утром собирались на вокзале, загружались в почти пустую электричку – Суздаль, Загорск, Звенигород. Запустение и облезающая краска бывших церквей и оград никого не смущали, казалось, в заброшенных соборах даже больше очарования. Они не спеша разбредались в этом сонном царстве, разгребали опавшие листья в поисках желудей и случайных последних грибов, самые большие романтики составляли красно-желтые кленовые букеты. Потом девчонки расстилали на скамье чистую бумагу, раскладывали вареную картошку, яйца, соленые огурцы, черный хлеб, нарезанный крупными ломтями. Руки краснели от холода, осенняя промозглая сырость забиралась под одежду, и абсолютным удовольствием казался глоток обжигающей, обязательной в любом походе водки.

А ты твердишь, чтоб остался я!

Чтоб опять не скитался я…

Но особенно замечательной получилась зимняя поездка в деревню к тетке одного из ребят. Володя впервые оказался в настоящей старой деревне, доисторической невозможной деревне, где старухи сами пекли хлеб, ходили по воду к узкой проруби у мостков, а электричества не водилось вовсе. Тетка устроила их ночевать всей компаний в одной просторной, жарко натопленной комнате. Разномастные потертые тулупы дружно разложили на полу и лавках, девчонки долго укладывались, хихикали и пищали в темноте. Можно было протянуть руку и дотронуться до горячего бедра или груди.

Сказочная, беззаботная и неповторимая неделя! Ранним утром они на мгновение просыпались от звона коровьих колокольчиков и глухого стука – это хозяйка, уходя на ферму, подпирала дверь бревном. Там даже замков не водилось! Потом еще долго сладко досыпали, пили густое молоко с домашними темными коврижками, гурьбой вываливались из дому в глубокий, по пояс, снег. Стоял страшный мороз, девчонки с визгом растирали побелевшие щеки.

Вот именно, девчонки! Практически все, даже не слишком симпатичные девчонки мгновенно оказались разобраны. Казалось, воздух раскаляется от томных взглядов, наскоро образовавшиеся парочки с упоением обнимались и постоянно держались за руки, как детсад на прогулке. Правда, на ночевках первое время соблюдали видимость дистанции, но уже через два дня Зотов уверенно перетащил свой спальник в угол, где расположилась курносая хохотушка Тамара. Девчонки восторженно пищали, мужики одобрительно ухмылялись. Той же весной отгуляли Зотова с Тамарой свадьбу.


Нет! Не мог он вот так, запросто, как другие ребята, подойти к той же Наташке или Татьяне! Не мог, сколько ни старался, ни злился на себя. Сразу вставало перед глазами насмешливое лицо Милы, капризно сморщенные губы «о чем нам разговаривать?». Да никто ему и не нравился по-настоящему, физфак вообще не женский факультет.

Правда, вскоре в жизни Володи наметилась одна женщина, совершенно взрослая женщина, лаборантка на кафедре оптики. Да, вот когда началась работа у Королева, в середине второго курса!

Женщина была лет на пять старше, с бледным лицом и бесцветными прямыми волосами, и к тому же звалась Алевтиной, как его бывшая классная. Предел мечтаний! Непонятно, как он вообще обратил на нее внимание. Нет, если быть честным, это Алевтина обратила на него внимание. Вроде ничего не происходило, но слишком часто она задерживалась у Володиного стола, протирала чистые полки, вечером могла неожиданно вернуться с бутербродом или ватрушкой, завернутой в фильтровальную бумагу. Фигура у нее была вполне приличная, особенно ноги, и Володя невольно подглядывал, когда она тянулась за стоящими на верхней полке реактивами. Главное, с ней не приходилось страшиться обид! Собственная девственность его давно тяготила и даже злила, но было совершенно непонятно, как начать. Пригласить Алевтину в кино? Смешно! Еще нарвешься на однокурсников. Позвать в гости? Но дома постоянно родители. Можно представить реакцию отца на великовозрастную некрасивую лаборантку. Если бы спровадить родителей в отпуск! Говорят, завод выделяет иногда путевки для ветеранов труда, вдруг в это лето наступит их очередь?

Ха! Отпуск! Как любила повторять мама, человек предполагает, а Бог располагает. В том же месяце они получили письмо из Новосибирска, где Ольга сообщала, что ждет ребенка и собирается всей семьей приехать в Москву не позже июня.

Не тот удел судьбою мне назначен

Детство Ивана Трофимовича, или, проще сказать, Ваньки Попова, было заурядно-прекрасным, каким только и может быть детство пацана из крепкого зажиточного дома, где отец строгий, малопьющий и много работающий мужик, а мать – спорая и добрая хозяйка.

Ивану повезло родиться старшим из четырех братьев, отец с ранних лет держал его за взрослого, позволял ходить за конем, отпускал в ночное, да и мать, хотя и сокрушалась по единственной рано умершей дочке, но первенца своего баловала больше других сыновей, всегда прощала мелкое детское озорство и порванные штаны. Конечно, про мать и отца Иван мало думал в те далекие годы, друзья-приятели, речка, горелки, грибы, соседская Лидка – вот что занимало внимание. Дурак был, мелкий счастливый дурак.

А Лидка жила на той же улице, в таком же добротном красивом доме, никто не удивлялся, что у Трофима Попова и у сельского батюшки лучшие дома в селе – по труду да по уму! Смешно, что у отца Георгия, Лидкиного папаши, как раз наоборот были одни дочки, опять-таки четыре, хоть лопни! Правда, Лидка оказалась самой младшей, но тоже балованной и любимой. Уже тогда в малолетстве была она очень хороша – высокая, длинноногая, с белыми, как лен, волосами и огромными синими глазами – вся в мать. Говорили, отец Георгий взял жену из Владимира, там все синеглазые. Да, баловал батюшка младшую дочь, выделял из остальных, уже при новой власти из последних сил отправил учиться в город.

Вот так они и встретились через много лет благодаря учебе да родительской любви.


Ивану шел десятый год, когда рухнула привычная жизнь, и он хорошо запомнил и революцию, и вскоре пришедший за ней произвол новой власти – в один день, не прося и не каясь, чужие люди в кожаных кепках отобрали единственного Трофимова коня и почти все зерно. Позже, в учебниках Ивановых детей, этот откровенный разбой красиво назовут военным коммунизмом. Скоммуниздили, вашу мать, и еще пишут, не стесняются!

Неизвестно, на что надеялся отец, закапывая последние мешки в подполе, хорошо, не расстреляли, когда донес на него известный пьяница и бездельник Васька Косой. Кстати, Косого вскоре нашли в овраге с пробитой головой, поделом собаке!

Все-таки выжили Поповы почти всей семьей, хоть и разруха, и тиф, только самый младший Иванов братишка, Володька, помер от поноса. Отец даже сумел поднять хозяйство, нечеловеческим трудом восстановил посевы, отремонтировал дом, купил двух телят у вдовой соседки. Но первым делом отправил старшего своего, Ивана, в город на учебу, будто чувствовал, что это единственная возможность уберечь сына от новых бед.

Смешно, что в тридцатые годы добили отца все те же Косые, теперь уж подросшая дочка, Надежда. На свою голову пожалели когда-то мужики Васькино отродье!

Надька, комсомолка хренова, спуталась в тридцатом с приезжим городским комиссаром и только что мать родную не продала за-ради его кожаной куртки и нагана, а уж соседей и вовсе не пожалела! Это ж она вместе со своим полюбовником списки на раскулачивание составляла. Конечно, семью Трофима Попова первой вписали, лучшее на селе хозяйство, чего не взять задарма!

Чужие люди рассказали потом Ивану, что отец с матерью и братишками умерли прямо в вагоне, холодном вагоне для скота, куда их с несколькими другими семьями загрузили в декабре 31-го года, ни хлеба, ни теплых вещей не дали собрать.

Почему-то особенно мучила Ивана не глупая Надька, задуренная речами партийцев, а именно этот ее хахаль, пришлый человек с нерусским именем Леонард и еще более нелепой птичьей фамилией Шапиро. У него и рожа-то была птичья – темная, с большим крючковатым носом и круглыми глазами. Только такая нищая дура, как Надька, могла польститься! Что он понимал в чужой деревенской жизни? Какая нужда гнала разрушать? Какая награда ждала за безвинно сломанные жизни?


Случайная встреча с Лидкой в голодном и холодном городе оказалась спасением для обоих. Лидка тоже мыкалась одна на белом свете, отца Георгия расстреляли без суда и следствия еще до начала коллективизации, мать умерла, две старшие замужние сестры, как и Поповы, попали под раскулачивание.

Лидия заканчивала учебу в том же областном политехническом институте, выдавала себя за безродную сироту и совершенно не знала, как жить дальше. Иван тоже писал в документах, что родители умерли от тифа, благо Поповых в их селе было навалом. Но все время мучил страх, что опознают и разоблачат, поэтому ни с кем из ребят близко не сходился и в комсомол не вступал. И вдруг такое счастье – Лидка!

Конечно, с какими-то женщинами Иван встречался и раньше, ходил к бездетной соседке или вдове-буфетчице, но больше от тоски и мужской зрелости, смешно даже сравнивать с его красавицей! Да разве дело только в красоте! Наконец появилась родная душа, можно было не таиться, не врать, не бояться ненужных расспросов!

Сразу по окончании учебы в институте они расписались, Иван настоял на переезде в столицу, где меньше грозила встреча с земляками. Лида все мечтала найти единственную оставшуюся сестру, но Иван даже думать про это запретил, нечего судьбу дразнить!

Они начали работать на машиностроительном заводе, оформили прописку, вскоре Иван даже сумел пробить отдельную комнату в недавно построенном недалеко от Сокольников семейном общежитии.

Беда чуть не грянула в начале 40-го, незадолго до рождения дочери. Не зря Иван боялся заводить детей, комиссары знали, как застать человека беззащитным!

К тому времени на заводе прошла не одна чистка, арестовали и главного инженера, и парторга, но простых служащих трогали мало. Иван даже на курсы повышения квалификации боялся записаться, не участвовал в маевках, не пустил жену в кружок самодеятельности. Все-таки достали! Вызвали на разговор в Первый отдел, вроде без всякой цели. Два мужика, рожи совершенно бесцветные, в тот же день встретишь – не узнаешь.

– Вот вы, Иван Трофимович, сотрудник хороший, добросовестный, но уж слишком не инициативный. В партию даже не пытаетесь вступить, на собраниях молчите, в праздниках не участвуете.

Как по писаному говорили, сволочи! И ведь все заметили, как ни таился.

– А Родина нуждается в преданных людях, Иван Трофимович! Особенно сейчас, когда надвигается война. Вы же видите, как обострилась классовая борьба, распоясались империалисты. И внутренние враги подняли голову. Мы уверены, что вам, сыну крестьянина, человеку из народа можно доверить…

И как Иван сообразил? Наверное, от отчаяния. Согнулся в три погибели, будто живот свело, даже воздух испортил для полной картины и так, согнувшись, рванул в нужник. Благо он тут же был, вторая дверь по коридору. Нарочно не торопился, два раза спускал воду, намочил волосы под умывальником, на ворот побрызгал, на рукава рубахи.

Те двое ждали, брезгливо скривив морды. Иван вытер лоб мокрой рукой, потупился вроде как от смущения:

– Вот напасть. Прихватило. Так скрутит иногда, мочи нет. Это еще от волнения, товарищи, разговор-то серьезный.

Те ухмыльнулись понимающе, но тут же сделали постные рожи, психологи хреновы! Уверены, что он со страху обделался. И уже бумаги какие-то достают и ручку приготовили. Слишком скоро обрадовались, сволочи, не взять вам Ивана так легко, не те времена!

– Вы извините, товарищи! Я от людей скрываю, что животом слаб. Еще смолоду, после тифа, наверное. Никому не расскажешь, сколько раз до сортира не добегал, даже штаны запасные в рабочем шкафу держу. Стыда не оберешься. Жена еле терпит, мы ж ни в гости, никуда! И на собрания стал бояться ходить, как раз когда из райкома партии приезжали, так схватило, чуть дуба не дал. Два раза пришлось выбегать посреди голосования.

И опять «наподдал» животом, даже слишком громко получилось. Они аж вскочили.

– Лечиться надо, товарищ Попов. А еще инженер! Это вам не деревня.

– Да я сколько раз пробовал – и у доктора, и травы пил, и к знахарке ходил. Вот собирался в санаторий попроситься…

Но они уже не слушали, уже торопились к выходу. Видно, в их карательной службе не были предусмотрены такие глупые случаи.

Больше Ивана никогда не трогали. Правда, он не терял бдительности, часто жаловался сотрудникам на здоровье, ходил к заводскому врачу выписывать пилюли «от живота», которые спускал ночью в сортир. Много позже он даже получил путевку в желудочный санаторий, где честно пил вместе с другими отдыхающими серую вонючую воду из якобы целебного источника.


Но сначала еще была война, эвакуация завода на Урал, страшные голодные годы, когда сутками не выходили из цехов. Помнится, тогда он впервые на самом деле заболел, тело покрылось гнойниками, ни спать, ни сидеть. Спасла верная Лидия, которая по заре, до работы, бегала в лес за черникой. Километра три в один конец, мало кто из заводских добирался. На этой чернике и выжили. И дочку выкормили.

Дочь Ольга, названная в память покойной Лидиной матери, росла умной и послушной девочкой, прилежно училась, но красотой не вышла – голенастая, худая, ни материных глаз, ни косы. Но Иван больших проблем не видел – рослая, сильная, вся в их породу. Было бы здоровье да голова на плечах! Зато сын Володька, рожденный уже после войны, вот кто пошел в мать! И глазами, и ржаным золотистым чубом. Главное, они уже и думать забыли про такое дело, и беречься перестали, старики, мол. Лидия даже к врачу не сразу пошла, думала, возрастное. Ничего, парень получился на славу.


Еще помнится, были волненья перед самой смертью Сталина. Не то чтобы Иван поверил именно во врачей-душегубов, просто все они были душегубами – и комиссары, и врачи, и профессора, все эти Раппопорты, Вотчалы, Шапиры! И как назло дочка вздумала дружить именно с Таней Левиной! Может, строже смотрели бы тогда с Лидкой за ребенком, не случилось бы Ивану сейчас мучиться и белый свет проклинать. Но слишком быстро затихла история с врачами, докторшу Левину сразу восстановили на работе, вот Иван и потерял бдительность. Тем более главный злодей умер, совесть немного пробудилась в народе, даже про раскулачивание по-другому заговорили. Сколько невинных душ загубили, сволочи! А Оля прилежно трудилась в школе, не баловалась, не модничала, но все чаще в семью Левиных бегала – кому же не понравится хорошее жилье, достаток и тишина. Только и учись! Не то что в их бараке на восемнадцать семей да без горячей воды! Впрочем, и не в Левиных дело, сама судьба привела сына комиссара Шапиро в дом Ивана, некого тут винить!

А ведь как хорошо жизнь налаживалась! Конечно, много лет они прожили в тесноте, Оля до конца школы на раскладушке проспала, но все-таки дождались! Получили большую красивую комнату на Таганке, с балконом, всего двое соседей. Тут уж купили мебель, кровать для Вовки. Пусть растет на здоровье, у них в семье все ростом удались. Лидия наконец дорвалась до готовки – пожалуйста тебе и горячая вода, и газ, и соседки тихие. Да разве три женщины не поместятся на кухне, это ж не восемнадцать! Начали варить варенье, делать заготовки на зиму. Лида все вспоминала военную чернику, как избавились от напасти, еще матушка ее покойная верила в целебную силу ягод и трав. Потом она раздобыла где-то иконку Божьей матери, махонькую совсем, и пристроила в углу, за кроватью. Это Иван сильно не одобрял, вынести хотел на помойку, да рука не поднялась. Спрятали в шкаф, за маленькой дверцей, так жена его в шкафу и молилась. А ничего страшного, дети не замечали.

А там уж дети быстро выросли, Ольга очень успешно университет закончила и сразу прошла в аспирантуру. Не одним жидам да иноверцам там учиться, слава Богу! И Володька не отстал. Правда, Лидии пришлось много с ним возиться, от уроков бегал, читать не хотел. Что ж, если задуматься, нормальный здоровый пацан! Кто в его годы любит учиться? Но тут мать билась до последнего, репетиторов брали, на одну зарплату полгода жили, но победили! Прошел парень в университет, на физический факультет!

Потом с соседкой сговорились, разменяли квартиру. Хоть и далековато переехали, в Текстильщики, зато совсем свое жилье – две комнаты, ванная, кухонька отдельная, ни одного чужого человека, хоть голышом ходи! Одну, меньшую комнату дочери выделили – взрослая девушка, невеста, а сами с Володькой в большой поместились. Почему не поместиться, в девятнадцати-то метрах! Это вам не восемь на четверых! Тем более дети взрослые, дома почти не бывают, им со старухой полное раздолье!

Лидия, правда, огорчалась, что у дочери нет кавалера. Подружки давно замуж повыходили, детей растят. И ей внуков захотелось. Даже потихоньку в церковь бегала, дуреха.

Ох, дождалась мать, допросилась!.. Привела дорогая доченька зятя!

Москва… как много в этом звуке

Нет, Лева не был розовым идиотом и мечтателем, когда вернулся в Москву. Несмотря даже на неполные восемнадцать лет. Понятно, что ожидала суровая и напряженная пора, он еще никогда не жил совсем один, требовалось набирать технику и темп, найти подработку. Но все не смертельно, главное, что он вернулся, и не просто вернулся, а студентом музыкального института! Значит – победа! А остальное не так страшно – обучение бесплатное, отдельная комната в самом центре, сердобольные соседки. И свобода-свобода-свобода!

Он готов был часами бродить по московским бульварам, пересекал площади и мосты, забирался в переулки и проходные дворы и опять выходил на просторные центральные проспекты. То все казалось знакомым – многоэтажные тяжелые здания с лепными карнизами, музеи, театры, куда ходили еще с бабушкой, то возникали совершенно незнакомые особняки и переулки. И никак не мог надышаться этой безграничностью столицы, оживленным говором, вечной спешкой. И лица были другие – приветливые и отстраненные одновременно, никто никому не принадлежал в толпе, текущей вдоль улиц, даже в метро, в шаге от бегущих или стоящих на эскалаторе людей, он все равно оставался свободен и независим в своем одиночестве и праве ничего не объяснять и ни перед кем не отвечать.

Главное, не обращать внимания на афиши и театральные тумбы, где пестрели объявления о музыкальных программах и гастролях, и отдельно, огромными буквами, знакомые фамилии: Ойстрах, Безродный, Коган. Лева даже разработал маршрут в обход своей старой школы и консерватории, просто так, никто его уже не помнил, конечно.

Оставалось еще три недели до начала занятий, и после нескольких дней кружения по городу, восторга, тоскливой зависти, гордости, что все-таки вернулся, добился, выстоял, Лева понял, что нужно составлять программу дальнейшей жизни. И в первую очередь добиться самостоятельных заработков и сойти с довольствия мамы и Марка.

Понимала ли мама, как он мечтал уехать, освободить их от своего присутствия, как с горечью представлял их удобную и просторную жизнь без него, долговязого и ненужного, в проходной комнате, через которую мама крадучись пробиралась ночью в ванную. И эти ночи, полные их сдавленного шепота и скрипа кровати, и начинающая ходить надоедливая Лиля, и чужой толстый Марк, его привычка долго сидеть в туалете с газетой и папиросой, оказались намного тяжелее жизни в коммуналке Левиного детства. Хотя, конечно, он был несправедлив тогда и слишком мучился своей ненужностью в маминой новой жизни.


Как просто все оказалось с работой! В первый же день у ворот Гнесинского института к нему подошел смешной старикан в белой шляпе с дырочками:

– Не знаком ли молодой человек с ответственным студентом-скрипачом, который желает подработать? Прекрасные условия – концерты в фойе нового кинотеатра, три вечерних сеанса.

«Удача и труд, – когда-то сказал его второй учитель, – только удача и труд».

Это была замечательная работа, совершенно не пыльная и нормально оплачиваемая. Заодно ежедневная тренировка рук, никакие гаммы не нужны! Кинотеатр, построенный совсем недавно в модном стиле «сталинского ампира», походил на дворец – с колоннами, парадным входом, люстрами и резными перилами. Внизу даже устроили тир, где бывшие военные демонстрировали барышням свое мастерство.

Обычно зрители приходили задолго до начала сеанса, покупали газировку и пирожные в буфете и чинно рассаживались послушать музыку. В оркестре из пяти добросовестных, но очень слабых стариков-музыкантов сразу дружно признали Левино мастерство и послушно уступали скрипке все сольные партии. А потом он даже взялся заменить заболевшего пианиста, и за дополнительную половину ставки виртуозно наяривал между сеансами собственные попурри из песен военных лет. Когда-то бабушкины подружки обожали эти песни и дружно роняли слезы.

Получался целый спектакль – после исполнения соло на скрипке Лева раскланивался, преувеличенно бережно клал инструмент на крышку рояля, будто собираясь покинуть сцену, все остальные музыканты закрывали ноты… и тут он вскидывал обе руки в блистательном фортепианном проигрыше! Надо отдать должное, он не позволял себе никакой халтуры, каждое утро занимался дома, отрабатывал детали, вводил новые мелодии.


Начало учебы прошло довольно буднично, или он так волновался и ждал чуда, что не осталось сил на впечатления? Конечно, педагоги оказались достойными и очень грамотными, но уже не могло возникнуть того тепла, той почти интимной привязанности, что он узнал в детстве с Ямпольским. Хотя вскоре начался класс камерного ансамбля у Григория Семеновича Гамбурга, первые экзамены и концерты, жизнь оказалась наполнена до предела, и ощущение прежней горечи только иногда напоминало о себе короткой тупой тоской.

И еще он встретил Алинку! Совершенно случайно встретил, она окликнула Леву на остановке троллейбуса и принялась радостно ахать. Хотя никакой особой случайности, они и в детстве жили в одном районе и всегда ездили этим троллейбусом. Сразу накатило желание сбежать, уйти от расспросов, но не хотелось показаться идиотом. К тому же она стала чудно хороша, все эти немыслимые женские прелести – пышное платье, затянутое в талии, туфельки, кудри, прозрачная косынка. И разговор оказался простым и замечательным – с чувством постыдного облегчения Лева услышал, что Алинка оставила музыку и учится в Институте иностранных языков.

– Куда можно податься сегодня с арфой, только заживо похоронить себя в старомодном оркестре! В какой-нибудь опере! Всю жизнь просидишь в яме.

Нет, она была чертовски хороша! Пухлые капризные губы, точеная фигурка. Воротник платья широко распахнут, так и хочется заглянуть.

– Понимаешь, в инязе совсем другая жизнь! И перспективы другие – поездки, общение с иностранцами! Даже зарубежные командировки возможны, если повезет с распределением. А ты, конечно, в консерватории?

Похоже, она вообще ничего не знала ни про бабушку, ни про Хабаровск! Или забыла. Стоило так прятаться от знакомых!

– В Гнесинском? Ну и правильно! В консерватории сплошные зануды! Знаешь, у нас отличная компания! Есть парень из ВГИКа, будущий гениальный режиссер, честно! И еще разные занятные типы. Позвони в ближайшие дни, мы у одной девочки на квартире собираемся, там старики за границей. Кстати, этот, из ВГИКа, пластинки собирает, настоящий первоклассный джаз! Впрочем, сам все увидишь. Целую, чао!

Обалденная девчонка! Не сравнить с его деревенскими подружками в Хабаровске. И никаких ненужных вопросов, уговоров, глупых ухаживаний! К сожалению, Лева смог выбраться только через неделю, чертов кинотеатр работал каждый день без перерывов. Хорошо, что придумал наконец соврать про высокую температуру.

Алинкины приятели, конечно, оказались порядочными пижонами, но симпатичными и неглупыми. Пили очень кислое красное вино, спорили, называли совершенно незнакомые имена, непонятные термины – что-то о режиссуре и итальянском кино. Закрывшись в туалете, Лева поспешно набросал несколько запомнившихся слов и названий в блокнот.

Потом все вместе слушали тоже пижонскую заграничную пластинку, наверное, ту самую, про которую рассказывала Алина, – довольно резкие перепады, почти все держится на вариациях и синкопах, совершенно другой принцип строения аккорда. У стены стоял вполне приличный «Petroff», Лева тут же нащупал басы, пробежал правой рукой одну из вариаций. Ребята уважительно загудели. Тогда он просто из хулиганства наиграл песню Шуберта, девчонки, как и следовало ожидать, дружно захлюпали и запищали от восторга.

Разошлись очень поздно, пришлось брать такси, чтобы отвезти домой разомлевшую податливую Алинку, сразу стали целоваться, она умело раскрывала губы, ласкала языком, не то что его подружки из училища. Потом еще постояли в подъезде, Алина легко дала расстегнуть лифчик, скользнула под рукой маленькая горячая грудь. Все тело Левы ломило от возбуждения и жажды. Неожиданно распахнулась дверь площадкой выше.

– Алина! – позвал строгий женский голос.

Алинка ойкнула, захихикала и помчалась наверх, на ходу поправляя платье.

Только тут Лева почувствовал, как устал. Страшно хотелось помочиться, он еле добежал до ближайших кустов во дворе. Видела бы бабушка! Немного полегчало, но теперь ужасно захотелось пить, просто до тошноты. Он вдруг вспомнил, что с утра ничего не ел и не пил, кроме кислого вина в гостях. Денег на еще одно такси, конечно, не осталось, долго брел по маршруту спящего троллейбуса, пытался убедить себя, что отлично провел вечер и закрутил роман с отличной девчонкой, но настоящей радости почему-то не получалось.

Честно признаться, Лева считал себя довольно опытным в любовных вопросах. Первый его серьезный роман случился в училище, в неполные шестнадцать лет. Ничего удивительного, если вспомнить, что в их группе из двадцати трех человек училось только два парня – сам Лева и Коля Крюков, деревенский баянист. А Коля, хотя и был настоящим хорошим музыкантом и нормальным мужиком, безусловно, проигрывал Левиному умению выживать в женском коллективе. К тому же почти все девчонки в группе поступили в училище после десятилетки, то есть были довольно взрослыми и дружно маялись от готовности любить.

Его первую женщину звали Антониной, и жила она, к Левиному огромному везению, не в общежитии, а у пожилой и глуховатой тетки. Он прибегал вечером, крался в темноте к низкому окошку, легко запрыгивал на подоконник. В животе расплывался жар от ее сладостного гладкого тела, мягкие большие груди обнимали шею, он улетал и тонул, вдыхал запах сухой травы, шептал горячие случайные слова – милая, любимая, хорошая….

В том же году Тоня оставила училище и уехала обратно в свой поселок. Кто-то говорил, что вернулся из армии ее жених, кто-то – что заболела мать, потом он услышал от одной из Тониных подружек жуткое слово «аборт». Конечно, мама ни о чем не догадывалась, но у Левы хватило ума рассказать Аркадию Борисовичу, и тот, смущенно хмыкая и глядя в угол, объяснил про прерванный половой акт, презервативы и прочие житейские вещи, которым в советских школах детей не обучали.

С другими девчонками все получалось проще, но скучнее. Их вполне устраивали душевные разговоры, гуляния за ручку, кино или танцы. К тому же ни у кого не было своего жилья, приходилось вечно прятаться, уходить далеко в лес, где заедали комары. Но страстная Левина натура с одной стороны и вечная женская надежда на любовь – с другой – не давали огню угаснуть, и все годы училища прошли для студента Краснопольского в кругу восторгов, ревности, объяснений и обид.


Позже он с удивлением вспоминал свой первый самостоятельный год в Москве – как ухитрялся выживать и держать темп? По вечерам отрабатывал три смены в фойе и там же, в перерывах, учил теорию музыки, с раннего утра до института занимался дома, добирал упущенную за три года технику, потом – институт, задания по гармонии, ансамбль, фортепиано, какие-то менее важные предметы, потом – библиотека. Не мог забыть тот первый вечер в новой компании, рылся в энциклопедии, журналах, книгах по истории искусства, незаметно для себя научился читать по диагонали, главное было понять смысл статьи и запомнить даты, чтобы не выглядеть идиотом и провинциалом. Постепенно стали появляться друзья и знакомые – в основном студенты из группы и ансамбля.

Несколько раз наведывался в Алинкину компанию, народ у них собирался очень интересный, но Леве катастрофически не хватало денег и времени на участие в их вечеринках. Все ребята там были из обеспеченных семей, они приносили вино, редкие дорогие книги и пластинки, глубокой ночью развозили девушек на такси. Однажды появилась необычная пара – довольно солидный дядька лет тридцати, бородатый, в иностранном толстом свитере и даже с трубкой, что Леву искренне потрясло (знаменитый портрет Хемингуэя он увидел значительно позже), и тоненькая стильная девочка в серой шубке, будто специально подобранной под цвет огромных пронзительных глаз. У Левы почему-то перехватило дыхание от этой девчонки, даже боялся смотреть в ее сторону, но все-таки разглядел и стройные чудесные ноги в узеньких туфлях, и нежную шею, которую этот бородатый тип бережно закутал пушистым шарфом, как ребенку.

Почему-то они почти сразу собрались уходить.

– Гальперин, ты опять уводишь Киру, старый ревнивец, – крикнула хозяйка квартиры, – подожди, я сейчас найду твою Ахматову.

Про Ахматову Лева уже все понимал, хотя стихов ее достать было невозможно, он убеждал себя, что только поэтому остался в коридоре, только увидеть эту загадочную книгу. Чудесная девчонка со своим спутником молча стояли у двери, дом вдруг показался пустым, какая-то странная тишина навалилась. Или они не видели Леву, или им было все равно? Бородатый сжал в ладонях руку девчонки и прижал эту тонкую почти детскую руку к своему лицу. Словно загораживаясь от света. И у него сделалось совершенно беспомощное лицо…

Это было так же смертельно неловко, как подглядывать за интимной сценой, как если бы они раздетые лежали в постели, а Лева тут же стоял за дверью. К счастью, появилась хозяйка с тоненькой книгой в бумажной обложке, они быстро попрощались, закрылась тяжелая красивая дверь, обитая кожей. Лева даже забыл спросить название книги – «Четки»? «Вечер»? Какое это имело значение!

Потом Алинка проболталась, что приходила ее однокурсница, Кира Катенина-Горячева – как тебе имечко! – и что за Кирой уже второй год ухаживает этот Гальперин, доктор наук и, говорят, гениальный физик, но ты же видел – старый и маленького роста. Впрочем, Кирка тоже совершенно ненормальная, будто из восемнадцатого века, не удивлюсь, если они поженятся.

С самой Алиной у Левы сложились слишком неопределенные отношения, и он при всем собственном легкомыслии не мог найти правильного тона. Она легко общалась, болтала о пустяках, как должное принимала цветы и конфеты, позволяла себя провожать и целовать в кино, но так же легко исчезала и никогда не интересовалась Левиной жизнью. А он все никак не решался позвать ее к себе, стеснялся коммуналки, давно не крашенных стен, запахов стирки и керосина. Да и бабушкина мебель оставляла желать лучшего, уж не говоря про любопытных соседок. Но никакой другой возможности развивать отношения не находилось, Алина жила с родителями, бабушкой и младшим братом, ни у кого из приятелей-студентов свободной квартиры, конечно, не было. Оставалось обниматься в подъезде, что зимой стало совсем неудобно и скучно.

Однажды Лева слишком поздно добрался до очередной вечеринки, пожалев терять заработок за последний сеанс. Вино уже было выпито, только тарелки с крошками стояли на низком столике. В почти темной комнате звучала неясная томительная музыка, две пары топтались, тесно обнявшись, еще несколько расползлись по углам. Ремарк хотя бы снимал меблированную комнату, не говоря про Скотта Фицджеральда, с его пусть и безумной, но очень богатой Зельдой!

Мест на вешалке совсем не осталось, и Лева ткнулся было в спальню, где складывали лишние пальто, но и там раздавались возня и тихий смех, кровать мерно раскачивалась, мелькнуло голое женское плечо. Уже поспешно закрыв дверь, он понял, что это были Алина и любитель джаза. Будущий гений, тра-та-та!

А что, собственно, случилось? Сам мечтал про свободу и отсутствие комплексов – получите наглядный пример. Только денег жалко – цветы, конфеты, – разбежался ухаживать, идиот, бабушкино воспитание вспомнил! И почему, спрашивается, Лева должен платить ей за такси?!

Зачем-то всплыла в памяти сероглазая девочка в шубке. Восемнадцатый век. Ей на самом деле нравится усталый бородатый физик? Конечно – еще один гений, только не будущий, а настоящий! Остается спросить, куда податься не гениям. Да, не гениям, а бедным студентам струнного отделения? Ясно куда – в фойе кинотеатра! Хорошо, что сегодняшний вечер не пропустил, да еще на такси экономия вышла. Можно завтра закатиться в «Прагу», купить в кулинарии настоящую киевскую котлету.

Первая сессия прошла более-менее удачно, даже специальность Лева отыграл прилично, что далось страшным трудом, но все равно не было той детской легкости и радости, что в ЦМШ. И никто не ждал за дверью, не волновался, не сопереживал. Да что там говорить, никто им не интересовался вовсе, только мама с опозданием прислала длинное письмо, где в двух строчках поздравляла с успешными экзаменами и в остальных тридцати описывала достижения и проделки своей ненаглядной Лили.

Каникулы оказались хорошим временем для заработков, через приятелей из Гнесинки Лева подрядился играть на студенческих вечерах и даже в одном дорогом полузакрытом ресторане недалеко от ГУМа. Публика в ресторане была соответствующая, мордастые ответственные работники в серых костюмах и даже, кажется, в одинаковых галстуках, но зато раз в неделю наедался по-королевски и получал двухнедельную фойе-ставку. Предложения работы сыпались со всех сторон, – фанаты стали собирать первые вокально-инструментальные группы. Конечно, все искали струнников, Битлы, пусть и в очень плохих записях, сводили с ума самых прожженных циников. Сначала Лева загорелся освоить соло-гитару, там работы-то было на пару месяцев после скрипки, но вдруг встал перед глазами незабвенный Ямпольский. «Руки, мой мальчик, руки требуют уважения и внимания!» Нет, не стоило рисковать, тем более верный кинотеатр всегда оставался на месте и приносил скромный, но надежный заработок.


В ту неделю шла «Баллада о солдате», Лева хорошо запомнил, потому что поменял программу – не хотелось гонять привычные романсы на фоне настоящей смерти и любви. Он оставил только мелодии самых известных военных песен – «Землянка», «Темная ночь», и сплел их проигрышем из Шостаковича. Непонятная тоска сидела в душе – то ли из-за трагической судьбы героев, его ровесников, то ли от собственной музыки, то ли из-за Алины, которая как ни в чем не бывало позвонила накануне и предложила встретиться.

– Это он!.. – раздался за спиной громкий шепот, – просто вырос, уверяю тебя, это он!

Смешно спорить, Лева вырос наверное на полметра с того дня, как она кормила его клубничным вареньем, выбирая ягоды покрупнее. Он-то сразу узнал круглые черные глазищи и пушистую косу. Та же самая Таня, только чуть повзрослевшая, даже не стала выше ростом! Зато белобрысая сердитая девица (как же ее звали?) вымахала и возвышалась за Таниной спиной, словно постовой.

Невозможно было остановиться вот так, на середине, до начала сеанса оставалось не менее получаса, Лева мужественно выдержал проигрыш и тут же перешел в раскатистый звонкий романс: «И нет в мире очей, и милей, и черней…».

Как она смеялась, милая лукавая хохотушка, как светились глаза!

Потом они обнимались, ахали, Таня, закинув голову, мерялась с Левой ростом, едва доставая до плеча. Она тут же принялась расспрашивать про Хабаровск, маму, учебу, сестричку, сокрушалась и восхищалась, все было ясным и родным, и только одна мысль не оставляла: почему же он, идиот, не пытался раньше ее найти?

От кино, Таня, конечно, отказалась к явному неудовольствию белобрысой подруги Ольги (ну да, Татьяна и Ольга, как он мог забыть!) и потащила их обоих к себе домой.

– Мама будет страшно рада! Ты даже не представляешь, мы так часто тебя вспоминали!

Они-то вспоминали, а ты, чурбан неблагодарный? Столько лет пропадал, и вдруг – здрасте, явился не запылился! Как посмотреть в глаза Асе Наумовне? Хотя бы торт купить не мешало или шампанского. И Алинка ждет после работы, теперь никак не предупредить.

Еще не поздно было отказаться, договориться на другой день, но он уже не мог, уже шагал торопливо вслед ее радости и смеху и только боялся, что толпа у кинотеатра нахлынет и разомкнет их крепко сцепленные ладони.

Потому что тысячу лет никто его не любил, не ждал, не звал в свой дом и свою жизнь. Потому что никто больше не умел так любить и ждать.

Ася Наумовна, как и Таня, изменилась мало, только волосы стали совсем седыми. Она тоже расспрашивала про маму, про учебу, уговаривала поменьше работать и беречь здоровье смолоду. Леву тут же усадили кушать, да, именно так – кушать! – винегрет, котлеты, картошка, пироги с капустой уже не помещались на тарелке, а Таня с мамой в четыре руки все накладывали, все ужасались его худобе и одинокой жизни. Вскоре появилась старшая Танина сестра Людмила с мужем (какое-то у него было смешное имя?) и маленьким сыном. Бывшая «мулатка» превратилась в настоящую мадонну – с плавными движениями, полной грудью и тихой загадочной улыбкой. Правда, ее младенца, названного Мишей в память о погибшем на войне дедушке, Лева почти не рассмотрел, потому что молодой папа тут же замотал сына в плед и потащил на улицу.

– Господа и дамы! Напоминаю, ребенка положено выгуливать в любую погоду! Молодой человек, надеюсь, хоть вы доверяете докторам? Позвольте представиться – доктор Зиновий Петрович Эпштейн.

И тут же фыркнул радостно и похлопал по плечу, как давнего друга.

– Зямка, уймешься ли ты когда-нибудь?! Думаешь вырастить из Мишки ударника-целинника? Ты его вчера пять часов на морозе продержал!

– Не могу утверждать про целинника, но здоровый крепкий сын меня устроит! Борьба со стихией закаляет иммунитет и развивает разум. Вот товарищ музыкант может подтвердить. Собственно, он уже подтвердил своим жизненным примером! Кстати, как тебе хабаровские зимы?


Что изменилось тогда? Институт, оркестр, работа, репетиции – все осталось прежним. И все изменилось! И ведь у Тани была своя жизнь, курсовые, лабораторные, ведь они с Ольгой уже добивали второй курс химфака. Как она успевала заботиться о нем, убирать его комнату, вдруг ставшую домашней и уютной, жарить котлеты, штопать вечно рвущиеся носки? Как она умудрялась появляться в самую нужную минуту – потерялась ли пуговица от концертной рубашки, сгорел утюг, рассердилась соседка? Все неразрешимые ужасные проблемы просто растворялись в воздухе!

Иногда Таня ждала его возле кинотеатра, провожала домой, как в далекий и страшный день бабушкиной смерти. Ася Наумовна все так же дежурила по ночам, можно было не торопиться и никому ничего не объяснять. В их первую ночь Лева страшно испугался крови на простыне, бросился искать бабушкину аптечку и йод, чуть не перебудил всех соседок. Таня тихо смеялась, обнимала его, скрывая слезы, потом принялась замачивать простыню. Было безумно, мучительно жаль ее – маленькую, тихую, с посиневшими от холодной воды руками.

Иногда звонила Алина, Лева даже встречался с ней пару раз после занятий. Она была так же хороша и блистательна, все время смеялась, рассказывала про знакомых, потом, словно между прочим, спросила:

– Ты что, влюбился?

– Нет, – ответил Лева честно.

– Тогда приходи в субботу, ребята достали новых Битлов, идеальная запись! Ты еще не забыл адрес?

Нет, он не забыл адрес. Более того, он слишком часто вспоминал чужой коридор, бородача, тоненькую фигурку в шубке, шарф, пронзительные глаза. И каждый раз чувство утраты подступало к горлу, странное и неуместное чувство утраты, словно он не знал настоящих потерь!

– А кто собирается? Будут твои девчонки с курса? Как, кстати, та подружка, она все еще с доктором наук?

– Ты про Киру Катенину? Безнадежный случай! Поженились. Они давно не появляются. Старому профессору не Битлы нужны, а грелка на ночь.

– А мне он не показался таким уж старым. Лет тридцать?

– Тридцать два. Это я так, от злости. Завидую, наверное. На самом деле неплохая история – гениальный физик, своя квартира, Кирку на руках носит. Знаешь, у нее мама француженка! Самая настоящая, они вернулись из Парижа перед войной. Так ты придешь?

Собственно, Алина была неплохой девчонкой. И очень красивой. Пожалуй, самой красивой из Левиных знакомых. Вдруг представил, что приходит к ним в компанию с Таней… нарядные девицы, длинноволосые будущие гении, стихи, долгий томительный блюз… полная ерунда! Таня совершенно не вписывалась. Точно, как та песня Шуберта, что он из хулиганства сыграл в первый вечер.

– Не знаю. Понимаешь, у меня сейчас другая полоса в жизни. Еще встретимся как-нибудь!

– Жаль. Ты извини, я немного не оценила тебя. Дура, конечно. Говорят, ты прекрасный музыкант, а я ведь даже не слышала толком. Ну ничего, будем ждать смены полосы!

Ночью ему приснились слова. Да, именно слова. Они строились в гармонический ряд и рифмовались через одно, причем рифма помогала строиться и даже навязывала свой темп:

Ни строки, ни тома – не услышать мне,

Сладкая истома – синий лес в огне…

Слова повторялись, как мелодия, мешая спать и думать, но мелодия эта, как ни странно, утешала:

Да, огонь беззвучен – да, недвижна синь,

Не укроют тучи голубых пустынь…

Почему-то возникли именно синий и голубой, Лева сам не мог бы объяснить, но и менять слова не хотелось.

Золотое око – стрелы вперехлест,

Далеко-высоко – кроны – как до звезд…

Он так и уснул, раскачиваясь на волнах, только осталось ощущение увлекательной легкой игры.

Сказать ли вам мое несчастье

Боже, зачем они собрались именно в тот кинотеатр! Мало ли мест в Москве, где можно посмотреть новый фильм! И еще так долго ехали на трамвае, искали, спрашивали людей на улице. Хоть бы кто-то послал их в другую сторону!

И ведь была такая нормальная хорошая жизнь, спокойно учились, собирались в поход с ребятами из группы. Даже Танино увлечение профессором Ребиндером теперь казалось Оле милым и понятным. Даже внутреннее соперничество с Кирой прошло и забылось, они и виделись редко – Кира поступила в иняз, совсем другое общество, новые знакомые.

Все, все сломалось из-за этого несчастного бабника! Таня, ее Танечка просто с ума сошла, не слышала никаких аргументов, ничего не хотела понимать, только бегала целыми днями за своим Краснопольским.

Как это возможно? Дружат люди с раннего детства, сидят за одной партой, переживают вместе самые важные события, делятся самыми сокровенными мечтами – и вдруг появляется какой-то глупый мальчишка-музыкант и за один вечер все рушится? Теперь Таня может только о нем думать, только про него говорить? Сколько читали про женскую гордость, спорили о достоинстве и чести, а она готова на любые унижения, носки ему штопает?!

И кинотеатр нечего винить, все равно они бы встретились с Левкой на каком-нибудь вечере или концерте, Таня все время его искала, с того злополучного лета в восьмом классе, разве Ольга не замечала?

И ведь сразу видно и понятно, что на него нельзя полагаться, что за каждой юбкой побежит и не остановится. Предатель! И был бы умный содержательный человек, с которым интересно дружить, можно чему-то научиться, например, геолог или ученый, а то – легкомысленный болтун, да еще на год моложе, ему нянька нужна, а не друг.

Удивительно, что Ася Наумовна одобряла такое общение! И даже Танина сестра Люся вдруг заявила, что «Левушка чертовски мил». Чем он их околдовал? Почему они не видели, что он погубит Таню, сломает ей жизнь и даже не заметит?!

Сначала Оля не поверила. Когда этот мерзкий Колька Богомолов явился в комитет комсомола с заявлением, она его просто выставила за дверь! Таня и аморалка, что за бред?! Понятно, что Колька мстит за новогодний фельетон, все тогда над ним ржали, да еще Таня такие потешные карикатуры подобрала. А ты не списывай у всего курса, не будут про тебя фельетоны писать! Но Богомолов явился в комитет снова и прямо секретарю факультета передал заявление о том, что комсомолка Левина ведет аморальный образ жизни, вступает во внебрачные связи и устраивает скандалы в чужих квартирах.

Боже, оказалось, он племянник Левкиной соседки! И лично застал скандал на кухне, когда соседка выговаривала Левке за бесстыдство современной молодежи. А Таня ей нагрубила и заявила, что совершеннолетняя и сама за себя отвечает.

Но ведь права была именно соседка, как это ни ужасно. Потому что Таня ночевала у Левки! И уже не в первый раз. Она сама в тот же день рассказала Оле.

И вот теперь прямо на дверях аудитории висит объявление о повестке очередного собрания: «Моральный облик современного комсомольца на примере студентки второго курса Татьяны Левиной». И главное, Оля просто уверена, что подлый Краснопольский понятия ни о чем не имеет и спокойно пилит на своей скрипке, пока Таню позорят на весь университет!

Оля вдруг вспомнила, как уволили Асю Наумовну. Сколько лет прошло? Неужели семь? Да, они были в шестом классе, уже семь лет, невозможно поверить. Сразу всплыл в памяти морозный вечер, жуткие наставления отца, ее отчаянное «заявление» – дочь за мать не отвечает! Тогда казалось, что ничего ужаснее с ними уже не может произойти.

А как бы сейчас поступила на ее месте Кира? Тут не пересядешь за другую парту, это вам не шестой класс! Промолчать? Невозможно! Уговорить Таню не приходить? Тоже невозможно, могут вовсе исключить из университета. Взять Левку за шиворот и притащить на это собрание? Не то, все не то!

Есть только один выход! Она сейчас же поедет к Краснопольскому и твердо заявит – он должен убраться! Пусть убирается куда угодно – из квартиры, из Москвы! Никто не имеет права губить Танину жизнь! Соседке только этого и нужно – комната освободится, никаких скандалов! Тогда она, Оля, первой выступит на собрании и заявит, что Богомолов нагло врет и мстит за фельетон. Да, мстит за фельетон и карикатуры, нарисованные Таней. Что он все придумал про аморалку и скандалы в чужой квартире. Ничего не было! Абсолютно ни-че-го! Пожалуйста, кто не верит – найдите Краснопольского и спросите!

Конечно, ужасно врать в глаза товарищам, конечно, Таня не сразу поймет и даже может рассердиться на Олю, но зато она будет спасена! Спасена – раз и навсегда!

Удивительно, что Левка оказался дома в такой час. Заулыбался, галантно пригласил войти, вот гад!

– Какие гости! Чему обязан, дорогая подруга Оленька? Или ты ищешь Таню? Она сегодня должна быть у Людмилы, там Мишка заболел.

Оля с тихим ужасом смотрела на Танин халатик в горошек, аккуратно висящий за дверью. Танины тапочки под вешалкой. Все правда! Почему, зачем? Вот здесь она бесстыдно раздевается, лежит рядом с Левкой на этой кровати, обнимает его? Ее милая родная Таня с теплыми руками и пушистыми, чудно пахнущими волосами?

Быстрой скороговоркой Оля выложила весь бред про Богомолова и собрание, Левка побледнел и охнул.

– Ты должен уехать! Сейчас же! От тебя одни несчастья!

Было стыдно и мучительно рыдать у него на глазах. Почему?! Почему она расплакалась, ведь хотела быть твердой и уверенной, ведь заранее решила не допустить никаких Левкиных оправданий и уговоров? Но слезы все текли и губы дрожали, и не получалось сказать те приготовленные правильные слова. В следующий момент Оля с ужасом почувствовала, как ее обнимают Левкины руки! Левка, чертов бабник, обнял ее за плечи и даже ласково потерся носом о щеку!..

– Оля, дорогая, милая, не нужно. Я все понял. Я что-то придумаю, не волнуйся, прошу тебя…

Самое страшное, что ей совсем не хотелось его отталкивать. Наоборот, словно наркоз навалился, голова закружилась от горячих, скользящих по спине пальцев. Боже, какие у него руки, ласковые и твердые одновременно, невозможно не подчиниться. Вот как, оказывается, он обнимает Таню. Что это?! Страсть? Помешательство? Отравление? Вот почему люди обнимают друг друга! Сейчас, сейчас она соберется с силами. Только перестать реветь, наконец!

– Оля, ты настоящий друг, я все понял. Не плачь, пожалуйста. Ну что ты? Разве можно так отчаиваться?

Зачем он обнимает все крепче? Зачем целует горячими невозможными губами ее залитые слезами щеки? Что с ней происходит?! Почему она не отталкивает эти руки и губы, почему прижимается головой к широкому уверенному плечу?! Как она оказалась лежащей на кровати? На той самой кровати?!

Оглушительный звон ударил по ушам. Будильник! Почему будильник в середине дня?!

– Не пугайся, я ставлю будильник для занятий, чтобы не отвлекаться. На каждые два часа, а потом перерыв. Специально сегодня взял выходной, экзамены скоро. Вот сволочи, ханжи несчастные, не дают нормально жить и работать! Когда у вас это чертово собрание? В каком часу?

Про что он говорит? Какое собрание? Что теперь можно сделать для Тани, когда она сама оказалась такой предательницей? Жуткой и подлой предательницей. Как она, Оля Попова, честный и разумный человек, позволила ненавистному презираемому бабнику Левке обнимать себя?! Что случилось? Почему она не оттолкнула его, не убила, не расцарапала физиономию?

Главное – поскорее уйти, убежать из ужасной комнаты, не видеть смятой кровати, Таниных тапочек, Левкиной расстегнутой рубашки. И этот кошмарный Краснопольский еще ласково заглядывал в глаза и даже погладил по плечу, когда Оля натягивала плащ.

– Ты только не горюй и не расстраивайся, Оленька! Положись на меня!


Все было обычным – пешеходы, троллейбус, знакомая остановка. Пробивались первые листья, улицы казались веселыми и нарядными. Будто ничего не случилось. Будто она, лучшая Танина подруга, не лежала полчаса назад в объятиях чужого возлюбленного, как в самом ужасном и пошлом романе. А если бы зашла та же соседка? А если бы Таня случайно вернулась?! Боже мой, ведь Таня могла вернуться и застать их!

И нужно было как-то жить дальше. Как-то нужно было жить.


Комсомольское собрание оказалось очень коротким. Потому что ровно в 18.15, сразу после вступительного слова секретаря факультета, в зал вошел Левка Краснопольский в элегантном костюме и красивом строгом галстуке. Он поприветствовал президиум взмахом руки, как великий дирижер, и попросил немедленно освободить от разборок и проработок его жену. Да, его жену Татьяну Левину. Всё!

В том же месяце они с Таней официально расписались. Ася Наумовна устроила домашний вечер для самых близких друзей и родственников, а настоящую свадьбу решили отложить до лета, то есть до приезда Левиной мамы с семьей.

Конечно, Ольга была среди приглашенных и на вечер, и на главную свадьбу. Ей даже прислали отдельное письмо с картинкой и веселыми стихами явно Левкиного производства. Таня давно рассказывала, что он балуется рифмоплетством.

И я слыхал, что божий свет единой дружбою прекрасен

Когда возникла эта идея? Сразу после приезда сестры с семьей? Или еще раньше? Черт возьми, почему он никогда не помнил подробностей?!

Кажется, сестра уехала с Матвеем в Новосибирск летом 68-го года, сам Володя как раз перешел на второй курс. Или на третий? Нет, все-таки на второй, он тогда впервые попал в стройотряд, впервые появились свободные деньги. И тут пожалуйста – собственная комната! Наконец можно читать допоздна, валяться утром, если нет первой пары, бросать носки и рубашки на ближайший стул.

Родители сначала очень горевали и даже злились на неожиданно возникшего зятя, но вскоре принялись отчаянно скучать по Ольге и целыми днями ждали звонков и писем. Можно понять! Столько нарушений в их степенной продуманной жизни – брошенная диссертация, переезд из столицы, странная фамилия зятя. Отца особенно раздражала именно фамилия, он даже взял с Ольги слово не только не менять собственную, но и будущих детей записать Поповыми. В этом был резон, как, впрочем, и во всех отцовских решениях – в университете уже открыто говорили про засилье евреев, не хватало Ольге приключений еще и на эту тему! По вечерам родители теперь обсуждали не цены на рынке, а стоимость междугородних разговоров и билетов на самолет. Два раза в месяц они аккуратно паковали фанерный ящичек с сухофруктами и дорогой сырокопченой колбасой, которую раньше никогда не покупали, мама вписывала крупными печатными буквами Ольгин адрес, и отец на автобусе, а потом на метро с двумя пересадками отправлялся на Главпочтамт. Районной почте он не доверял, колбасу могли запросто украсть, спрашивай потом с кого хочешь!

Года через полтора наконец прозвучала радостная весть – Ольга беременна и собирается приехать рожать. Начались новые хлопоты, мама стояла в очереди за марлей, резала старые простыни на пеленки, даже выудила с антресолей какую-то допотопную кружевную накидку, в которую, оказывается, заворачивали еще маленькую Олю.

Конечно, Володя тоже радовался встрече с сестрой и зятем, хотя никак не мог представить этого будущего ребенка и, честно говоря, немного побаивался лишней суеты.

Кажется, они приехали в июне, да, во второй половине, уже началась летняя жара. Сестра изменилась, постарела, что ли, или это казалось из-за огромного живота? Она выглядела расстроенной и усталой, почти не разговаривала и даже не захотела посмотреть на приготовленные матерью вещи для будущего младенца.

– И правильно, – соглашалась мать, – незачем судьбу дразнить, будет дитя, будет и приданое!

А сама потихоньку бегала в соседний универмаг отмечаться в очереди на импортную коляску и очень переживала, потому что очередь почти подошла, но оставалась неясность с цветом – брать ли скромный темно-синий или все-таки решиться на ярко-красный, подходящий только для девочки?

Ожила Ольга только с приходом своей давней подруги Тани. Подругу Володя помнил из детства и сразу узнал, хотя теперь это была взрослая замужняя дама, кажется, даже с двумя детьми. Пару лет назад Таня защитилась, что вызывало жгучую непреходящую ревность его родителей, и теперь продолжала работать в университете, на кафедре коллоидной химии. Конечно, женщины сразу принялись обниматься, ахать, говорить стихами: «Пора, пора! душевных наших мук не стоит мир; оставим заблужденья!». Было смешно и неловко – этакие взрослые толстые тетки, а изображают прилежных школьниц!

Матвей в первый же день принялся за приготовление обеда! Сначала Володя тихо посмеивался над этим сугубо женским занятием, но через полчаса уже не мог глаз оторвать. Зять трудился, как фокусник – сразу на трех конфорках – запекал, переворачивал, жарил, от одного запаха голова кружилась! А он еще распевал и пританцовывал, словно повар из грузинской комедии. В результате получился красно-коричневый обжигающий суп-харчо, курица, запеченная с картошкой, луком и белыми грибами, и огромный яблочный пирог. Пирог Матвей старательно украсил перевитой косой из теста, и коса эта, смазанная сырым яйцом для румянца, окончательно поразила всю семью. Даже отец впервые со времени их знакомства подобрел и достал из шкафчика графин с заветной домашней наливкой.

Они привезли с собой дочку Матвея Иринку, худую, черноволосую десятилетнюю девочку. Вдруг оказалось, что Иринка не ладит с Ольгой, грубит и не слушается, хотя сестра об этом никогда не заикалась даже в разговорах с матерью. Отец рассердился, но мама тут же застыдила его, загоревала и принялась оправдывать «сиротинушку».

– Перемелется, – шептала она Оле, – подрастет, своих родит, тогда и тебя простит.

– Но за что меня прощать? Чем я виновата перед ней?

– А тем и виновата, что мачеха. Разве не знала, что за вдовца идешь да на чужое дитя? Не мать ты ей, Олюшка, – отцова жена! Как ни старайся, падчерице ревность глаза застит. Терпи, доченька, сироту обидеть великий грех. Перемелется, вырастет хороший человек и тебя добрым словом помянет.

Володя жалел сестру, его раздражали глупые деревенские причитания матери, но в дальнейшем Иринка действительно оказалась нормальным милым человеком, во время учебы в Москве часто навещала его родителей и называла мать бабуленькой.

Через несколько дней после приезда гостей возникла забавная идея: сестра остается под опекой родителей, а они, то есть сам Володя, Матвей и Иринка, отправляются в поход на плоту! Компания, конечно, нарочно не придумаешь, но все-таки лучше, чем торчать вшестером в малогабаритной двухкомнатной квартире. Стройотряд в том году накрылся в самый последний момент из-за разборок с комитетом комсомола, и Володя совершенно не понимал, что делать в каникулы.


Три дня зять провел в бурных переговорах с друзьями – выбирали безопасный спокойный маршрут и удобную дорогу, полная потеха! А на четвертый рано утром они с подпрыгивающей от радости Иринкой уже стояли на Курском вокзале в полной экипировке, с палаткой, спальниками, котелком и ядовито-желтыми негнущимися спасательными жилетами. Интересно, зачем жилеты на спокойном маршруте?

Основная группа ждала на реке, и Володя заранее крепился, представляя немолодых друзей Матвея, чинные разговоры у костра и ранний сон в семейных палатках.

– Кира, – девчонка улыбнулась и протянула крепкую загорелую руку. Она стояла первой из встречающих, размахивая большой связкой баранок.

Потрясающая девчонка, тоненькая, коротко стриженная, с пронзительными серыми глазами. Обалдеть, как ей шли рыжие веснушки и это редкое звонкое имя.

– Вовка, брат, – радостно закричал Матвей, – прошу любить и жаловать: Кира Андреевна, жена моего лучшего друга профессора Гальперина!

Нет, Матвей со своими шутками явно перегнул! Даже непонятно, как реагировать. На всякий случай Володя вежливо рассмеялся, покрутил головой в поисках настоящей жены профессора и вдруг понял, что никакой шутки нет, что Кира – совершенно взрослая женщина, может быть, лет тридцати или даже старше. Чертовы уши вспыхнули огнем. Кира снова заулыбалась, загадочно, без насмешки.

– Вовка, – так же радостно продолжал зять, – мой лучший друг в последнюю минуту выбыл из игры по случаю командировки, так что нам предстоит опекать сразу двух прекрасных женщин, – он обнял за плечи Киру и Иринку.

– А где ваша Аня? – спросила Иринка.

– В лагере, – вздохнула Кира, – переманили перед самым отъездом. Так что ты будешь у нас общим ребенком. Ты и Володя.

И еще там были две пары. Все, конечно, тоже старые друзья зятя. Даже непонятно, как он ухитрился, живя в Новосибирске, обрасти таким количеством близких друзей в столице.

Главу одного из семейств, толстого добродушного мужика с розовой лысиной и венчиком белых кудрей вкруг нее, звали Семеном. На протяжении всего их довольно длинного путешествия Семен с завидным постоянством занимался только одним делом: надув небольшую резиновую лодку и оттащив ее как можно дальше от воды, он укладывался на дно и так лежал часами, сладко посапывая и периодически вскрикивая «Ох, хорошо!». Процесс плавания отличался от стояния на берегу тем, что Семен устанавливал свое ложе в центре плота.

Жена Семена Валя, маленькая кругленькая женщина вся в рыжих веснушках, как какая-нибудь птичка-пеструшка, наоборот, отличалась необычайной активностью. Правда, ее деятельность была тоже несколько однообразного свойства – она варила варенье. На первой же стоянке Валя умчалась в лес и пропала так надолго, что все всполошились, кроме Семена, который успел заснуть в своей лодке-люльке. Но зато когда она наконец вернулась, сгибаясь на одну сторону от тяжести ведра и победоносно сияя, все (опять-таки кроме Семена) дружно ахнули – ведро почти доверху синело отборной черникой.

Дальше началась полная ерунда. Пеструшка схватила котелок для каши и, небрежно ополоснув прямо у ног в речке, принялась заталкивать туда весь свой чудесный урожай, сделав исключение только для Иринки, которой досталась горсть живых ягод. Володя не выносил небрежности и грязи и больше не стал смотреть, тем более Матвей уже ставил палатку.

Мать тоже любила варить варенье, но делала это обстоятельно, со вкусом. Сначала на рынке они с отцом выбирали подходящую ягоду, зрелую, но не слишком мягкую. Дома ягоду еще раз перебирали, тщательно выполаскивали в проточной воде и долго сушили на белоснежной прокипяченной марле. Потом они еще раз взвешивали ягоды, строго отсчитывали нужное количество сахара и долго сладостно варили, беспрерывно пробуя остывающую толстую пенку. Потом был еще этап разливания по стерильным банкам, завязывания бумаги чистыми бинтиками, сверху на крышке подписывали четкими буквами название ягоды и обязательную дату.

Ничего подобного! Спрессовав всю ягоду и плюхнув на глаз сахару, Валя просто повесила котелок над огнем, помешивая изредка деревянной палочкой и весело напевая. Процесс варки варенья тоже продолжался все путешествие, причем Валя физически не переносила, если кто-то пытался съесть ягоды, и строго обыскивала взглядом каждого выходящего из лесу. И никого не возмущало, что единственным свободным от сдачи ягод человеком оказался Семен, которому, по идее, и предназначались все горы варенья. Более того, Володя раз углядел, как Валя, по обычаю напевая и помешивая свое варево, выбирала самые красивые ягоды и засовывала их в рот спящему Семену, на что тот только сладко чмокал, не открывая глаз.

Вторая пара оказалась не менее забавна, но, пожалуй, более симпатична. Во-первых, они оба были худыми. Почему-то Володя с детства недолюбливал толстяков. Худой длинный мужик с нечесаной седой головой и детским именем Шурик и худая сутулая женщина в очках. Женщину звали Галей (отчества тут не водились, к чему он вскоре привык), но они с Валей-пеструшкой окликали друг друга исключительно ласкательно – Валюша и Галюша, как в детском саду. Конечно, все путались, особенно в лесу, где только и слышалось «Люша-Люша». Тогда Шурик для простоты предложил звать их «Люша номер один» и «Люша номер два», что привело всю компанию в восторг. Правда, Галя тихо запротестовала: «Нет-нет, какой же я номер один», – посему ей милостиво присвоили номер два.

Честно признаться, Иринка выглядела здесь единственным взрослым человеком.

Галя оказалась добрейшей женщиной и предназначение свое, кажется, видела в исполнении желаний всех окружающих ее людей. Она добросовестно сдавала ягоды на варенье, помогала Семену устанавливать лодку и обмахивала его же от мух на жарком солнышке, она вставала на заре и варила кашу для всей компании, а в свободное время плела Иринке венки из ромашек. Под мышкой Люша номер два постоянно носила растрепанную толстую книгу, и при каждом удобном случае усаживалась в сторонке и ныряла в нее с головой, так что каша всегда получалась чуть пригорелой, а венки кривобокими. В первый же день Володя не утерпел и заглянул на обложку – «А. Н. Островский. Пьесы». Ага, понятно, Катерина – луч света в темном царстве. Просто лопнуть можно было с этой компанией!

Надо сказать, Галин характер очень гармонировал с неугомонным Шуриком, который оказался человеком увлечений или даже страстей. С первого дня Шурик занялся рыбалкой. Он бегал по берегу с огромной удочкой, кажется, вдвое длиннее его самого и, конечно, с намертво запутанной леской, и умолял всех не открывать тушенку, потому что скоро они будут есть рыбу, абсолютно свежую рыбу! Проблема заключалась в том, что для рыбы, оказывается, требовалась специальная каша в качестве приманки. Галя добросовестно распутывала леску и в качестве этой каши варила ужасную клейкую гадость, причем в том же котелке, где прежде готовился суп и пресловутое варенье. Но Володя уже давно понял, что не стоит ничему удивляться и тем более возмущаться.

Полтора дня Шурик изнывал на берегу, всю реку, кажется, замусорив чудодейственной кашей, а остальная группа, дабы не усугублять его страданий запахом тушенки, жевала пустые макароны. А потом вдруг начало клевать! Первая рыбина сорвалась. «Вот такая!» – отчаянно кричал Шурик, разводя в стороны свои бесконечные руки. Обе Люши восторженно ахали. Тут клюнуло еще раз, подскочивший Матвей ловко подсек, и на траву выпрыгнула огромная щука. Володе вдруг тоже страшно захотелось участвовать. Щука как раз рванулась к воде, и он в последнее мгновение перехватил ее за круглый скользкий живот и прижал к рубашке, чувствуя, что готов прыгать от восторга не хуже Иринки.

Потом женщины долго обсуждали, как лучше готовить, потом щуку тушили в сметане, причем, кажется с грибами, и это оказалось сказочно вкусно, так вкусно, что можно было не вспоминать, что в качестве посуды служил все тот же котелок из-под «каши», правда, тщательно промытый «с песочком».

Самое ужасное, что он ничего не мог с собой поделать. Сознавал всю нелепость, дикость ситуации и все-таки каждое утро жадно ловил ее голос, смотрел в щель палатки, как она легко бежит по поляне, тащит к реке притворно упирающуюся Иринку – две почти одинаковые тоненькие фигурки, как с разбегу ныряет в прохладную утреннюю воду. Потом они плавали и перекликались, а он небрежно поглядывал с берега, забросив на плечо полотенце и умирая от желания присоединиться.

В силу занятости остальной группы они все время оказывались втроем – Кира и «общие дети», и тоже все время находились разные дела – тащить хворост, ставить палатки, чистить грибы. Кира обожала походы в лес, громко командовала: «Дети, за мной!», и они отправлялись в самые заросли буйно разросшегося подлеска, чертыхаясь и отмахиваясь от комаров, перелезали через поваленные бревна, и можно было подать ей руку, – тонкие ловкие пальцы, и край шелковистой ковбойки, и совсем близко россыпь веснушек на вспотевшем, перемазанном смолой потрясающем ее лице.

Кира часто возилась с Иринкой, заплетала какие-то косички, составляла букеты из земляники, учила танцевать. А Володю заставляли изображать кавалера, и он неловко топал по траве в мокрых кедах, обнимая их обеих за плечи немеющими руками. Иногда Матвей уводил Иринку, что-то шептал, рассказывал, она счастливо по-детски смеялась, а они молча сидели у костра, одни, совершенно одни, и ни при чем здесь были ни Люша номер два со своей книжкой, ни мирно дрыхнувший Семен.


На исходе недели Матвей вдруг начал страшно волноваться, корил себя, что уехал, каждые два часа бегал на станцию, прорывался на вечно занятую московскую линию. Свинство, но Володя совсем позабыл про сестру и ее близкие роды! А тут еще случился неприятный эпизод. Утром Кира отправилась звонить вместе с Матвеем, «проведать профессора Гальперина». Она вернулась веселая и возбужденная, вспоминала каких-то знакомых, Москву, дочку и радостно сказала подошедшей Иринке: «Эх, сюда бы сейчас Аньку!».

И тут обычно приветливая Иринка вдруг захлебнулась, сжалась, сощурила черные жесткие глаза.

– Эх, сюда бы сейчас маму! Кира, как ты думаешь, маме бы понравилась рыбалка?

Она сказала это громко, очень громко, почти крикнула… И тут же забегала, захлопотала над убегающим вареньем Люша номер один, у Шурика клюнула рыба, Семен вспомнил жутко смешной анекдот и принялся рассказывать, прямо не вылезая из лодки. И совсем никто не заметил, как Кира ушла.

Он нашел ее в глуши кустов за палатками, съежившуюся, заплаканную. «Дура, – шептала она, – безмозглая черствая дура! Девочка с пяти лет без матери, только оттаяла, привязалась, а я ей говорю, что скучаю по своей дочке!» Володя молча стоял, проклиная собственную немоту, тупость, никчемность. В коротких Кириных волосах запутались обрывки бересты, на тонкой лодыжке виднелись две свежие царапины, худенькие плечи дрожали.

И тогда он опустился на колени и обнял ее. Изо всех сил обнял и закрыл хоть на мгновение от странного и несовершенного мира. Хоть на мгновение.


– Володя! Володька, ты слышишь? Воло-о-дя!

Матвей кричал отчаянно громко, наверное, случилось что-то ужасное, он рванулся к поляне, спотыкаясь, не разбирая дороги, но сквозь тревогу все стучала в голове одна мысль: она не оттолкнула, не оттолкнула, не оттолкнула!

– Володька, брат, – парень! Парень у нас! – зять плясал у костра, высоко вскидывая ноги в кедах. – Четыре кило, представляешь, четыре кило и еще двести грамм, во родственничек!

Володя замер на минуту, пытаясь вместить в сознание все сразу – счастливое смеющееся лицо Матвея, растерянную Иринку, костер с выкипающим вареньем. Солнце слепило сквозь ветки, и в руках еще жило тепло ее плеч. «Ну да, – вдруг дошло, – сестра родила. Парня. Четыре килограмма. Это, кажется, много». И сразу за этим веселая мысль – родственник! Матвей, бородатый чудак, теперь его настоящий кровный родственник. Страшно обрадовался, хотя, казалось бы, очевидная вещь.

И тут же опять всплыло: Кира! Мягкие, замершие в его руках плечи, горячая щека на груди, запах волос. На рубашке не просохло влажное пятно от Кириных слез. Ее слез!

Зять что-то громко рассказывал – про больницу, Ольгу, родителей, обе Люши обнимались и тормошили Иринку, Шурик пел бравурный марш, сам себе дирижируя длиннющими руками, котелок накренился и в костер большими черными каплями стекало варенье.


Сколько еще оставалось дней – девять, восемь… Володя старался не считать и не думать. Матвей рвался сократить маршрут, но Оля в очередном телефонном разговоре категорически возражала – все прекрасно, ребенок спит и кушает, мама и Таня ей прекрасно помогают. Зачем такому крохе лишний шум!

Разговоры теперь велись исключительно о детях и родах, оказалось, у Семена с Валей аж три дочки, а у Шуриков один сын, но зато он родился в день полета Гагарина. Только подумать, что Володя тогда ходил в четвертый класс и мечтал записаться в отряд космонавтов!

Кстати, он впервые отметил для себя, что совершенно не разбирается в людях. А может, ему просто не встречались подобные экземпляры?

Еще в первый день он придумал профессии своим спутникам: Семен, например, заведующий мелким ателье или прачечной, Люша номер один – ткачиха, передовик производства и член месткома, Шурик – инженер на заводе, Люша номер два – библиотекарша. Ерунда, ничего похожего! Инженером как раз оказалась Люша номер два, а пеструшка Валя, к его огромному удивлению, – детским хирургом. Интересно, как она справляется с порядком и стерильностью? Но, главное, Семен! Толстый сонный Семен работал водителем грузовика на междугородних рейсах!

Валя обожала вспоминать истории из детства и юности, но поскольку вся компания знала ее истории наизусть, Володе пришлось принять удар на себя. Подремывая у костра или привычно стругая ветки, он слушал про детдом, школу медсестер, вечерний медицинский, куда она поступила уже после первых родов.

– Семен настоял, чтобы я училась. Вот что значит настоящий друг, нет, не просто друг, а любовь всей моей жизни!

Ну да, понятно. Толстый ленивый Семен – любовь всей жизни. А Катерина – луч света в темном царстве.

– Да, я училась, а он воз тянул. Самые длинные рейсы брал, чтобы больше платили. И питался, дурачок, одними шоколадками – мечта любого детдомовского мальчишки. Кто знал, что у него в семье наследственный диабет! Так что теперь у нас строжайшая диета – ни сахара, ни варенья, ни-ни! Хорошо, в походе можно душу отвести, обожаю этот запах! Пока приедем, будет вам восемь банок, каждому по две! И не вздумай отказаться, я все равно домой не заберу, не выбрасывать же!

Вот идиот, еще жалел ягоду отдавать! Получай теперь свое варенье.

И правда, в конце похода, багровея от стыда, Володя запаковал в рюкзак две увесистые темные банки. Варенье прекрасно хранилось всю зиму и так пахло терпкой свежей ягодой, что мама только ахала и попрекала, что не спросил рецепта.


В тот день дождь особенно разгулялся. Хорошо, что он умел разводить костер при любой погоде. Еще со времен похода с физруком.

Все невольно стянулись к огню, ежились, зевали, Галя развешивала для просушки Иркины носки. Володя привычно рубил поленья и стругал щепки, а Кира сидела рядом и теребила кору тонкими пальцами. Надо было что-то сказать, сделать? Хотелось завыть от ее непонятного взгляда, ожидания, безнадежности.

«А у костра ни сесть, ни лечь, как не устанет дождик сечь…» – тихо напевал Шурик, перебирая струны.

Откуда-то пришел Матвей, бросил на землю огромную корзину с грибами и принялся заваривать чай.

– Володька, как назовем родственника?

Блики костра то освещали лица, то уводили в тень. Где-то за спиной Люша номер два тихо шуршала страницами. Кира напряженно смотрела в огонь, обняв за плечи полусонную Иринку.

А куда она должна была смотреть? На него, двадцатилетнего недоросля, родительского сынка? И про что он мог ей рассказать? Про вступительные экзамены, книжки, кафедру оптики? Даже поход с физруком вдруг показался детским и незначительным. Они с профессором Гальпериным небось полстраны обходили!

– Ребята, спать! – очнулся Матвей. – Жизнь продолжается.

Он потянул за руку Иринку, зашуршал ветками у палатки. Вслед потянулись обе Люши.

– Володя, костер за тобой!

Ну да, это была его негласная обязанность – гасить костер. Из дальней палатки доносилось мирное похрапывание Семена, трещали догорающие ветки, Кира молча смотрела на огонь.

Вот так сидеть рядом в тишине ночи, смотреть на один и тот же огонь, почти неслышно подкладывать мелкие сухие щепки, только бы не спугнуть ее молчание, ее дыхание в темноте, это таинственное взаимное притяжение. Да, взаимное, он чувствовал, все тело дрожало от безумной наплывающей волны.

Наконец она подняла голову, будто просыпаясь.

Сейчас все закончится, закончится, закончится. Кира уйдет в свою красивую палатку, а он останется торчать у костра, желторотый второкурсник, трус, сопляк… И тут она взяла его за руку.

Он навсегда запомнил горячую, тоже дрожащую руку в своей ладони, треск веток в темноте, отблеск костра в просвете палатки, ее бледное прекрасное запрокинутое лицо.


Шаги были очень громкие, будто кто-то шел прямо над головой. Или это казалось из-за ночной тишины?

Кира охнула и оттолкнула его, с силой оттолкнула, Володя буквально вылетел наружу, и она рывком задернула молнию палатки. Шикарная польская палатка, с молниями и навесным тентом. Наверное, Гальперин привез из какой-нибудь заграничной командировки.

Матвей сидел, сгорбившись, у догорающего костра и строгал палку. Палка постепенно покрывалась замысловатым узором – кольцами и крестиками. Взъерошенные волосы заметно отсвечивали сединой. Старый ушастый чудак, лучший друг профессора Гальперина.

Все было глупо – и стоять тут, и уйти в их общую палатку. Володя шагнул назад, оступился, громко звякнул опрокинутый чайник.

– Не шуми, братец, – устало сказал зять, перевернул палку и стал выстругивать с другого конца.

Теперь вместо колец получались волнистые змейки.

Он все стоял в темноте как идиот. Матвей тихо ушел, но тут же вернулся с бутылкой спирта, налил по полкружки, плеснул воды из остывшего чайника. Тянулась ночь, они сидели у погасшего, наконец, костра, и сквозь гул и качание в голове звучал тихий жесткий голос зятя:

– Что же ты, братец, творишь? Легкой любви захотелось? Костер, гитара, романтика на полчаса? А людям навсегда жизнь сломаешь! И дело не только в Саше Гальперине, хотя он отличный парень. Не потянешь ты эту женщину, понял? Кишка тонка. Так, увлеклась на минутку – молодой, несчастный, глаза синие… Не пристало мужику на жалость бить! Ты потрудись, братец, поищи, шишек набей, тогда, может, и разберешься! Женщина должна быть своя, единственная. Чтобы с любого пути ноги сами возвращали! И чтобы щедрая была, дарить умела. Любовью, покоем, едой, весельем, чем захочет. Если заслужишь, конечно.

– Легко сказать!

Отвратительная горечь сводила рот. Володя торопливо глотнул из кружки еще раз, подавился, закашлялся. Конечно, Матвей прав, кто он есть для них – сопляк, глупый щенок! Даже глоток спирта выпить не в состоянии.

– А что тебе мешает? Здоровенный, способный, делом умеешь заниматься. Жизни не надо бояться, вот что! Ищи, братец, смотри по сторонам, пока сердце не стукнет. Может, это самый радостный период в нашей жизни и есть.

– А ты когда нашел? Когда первый раз женился или сейчас, с Ольгой?

Подло! Как подло и глупо получилось. Одурел, козел, от спирта и обиды! А еще в родственники записался! Только бы Матвей не молчал так страшно. Пусть бы обругал, даже врезал! Нужно было срочно что-то сказать, извиниться…

– Ой, ребята, а вы не уснули еще, вот хорошо-то!

Люша номер один спешила к костру, спотыкаясь на темных кочках и крепко прижимая к груди банку варенья. Спит она, что ли, со своими банками?

– А я думала, мне одной сидеть. Бессонница, и всё тут! Это Семен виноват, храпит, хоть из лесу беги! Может, варенья хотите? С чаем? Ночью нет ничего лучше еды! Мы в больнице на дежурствах беспрерывно ужинаем, пока завтрак не наступит, ха-ха! Лучшее спасение от усталости. Правда, толстею очень. Если еще пару лет подежурю – ни в одну дверь не пройду! И дочки смеются.

– Валюша, – Матвей обнял ее за плечи, – ты у нас всегда первая красавица. Как была в детдоме, так и осталась. Если бы я не оказался таким сопливым, а Семен таким шустрым, еще неизвестно, чьи бы дочки смеялись!

И прошла ночь, и наступил рассвет, мокрый и жутко холодный лесной рассвет неописуемой красоты, а они, полусонные и окоченевшие, все жевали фиолетовое, как чернила, варенье и шепотом, строго поочередно травили анекдоты. И все время смеялись. Беспрерывно, до колик смеялись, просто ржали как безумные, особенно когда прятали в кустах пустую бутылку из-под спирта.

И было невозможно поверить, что Валя слышала весь их ночной разговор. Но она, конечно, слышала.

На этом, собственно, история закончилась. Через день приплыли в большой районный центр, и Кира уехала. Оказалось, Гальперин вернулся из командировки раньше времени, они решили забрать дочку из лагеря и податься на море. Шурик и Матвей пошли провожать Киру на станцию, по очереди тащили огромный рюкзак с палаткой и вареньем. Иринка еще добавила от себя еловые шишки и ожерелье из твердых, как камешки, нарядных желудей.

В то утро обе Люши как раз затеяли большой обед, костер без конца заливало то супом, то компотом, так что Володя совершенно замотался разжигать и рубить ветки. Чуть палец себе не отхватил! Да еще внезапно пробудившийся Семен зазвал играть в дурака и при этом так мухлевал и подглядывал в карты, что пришлось к полному восторгу Иринки сбросить его в воду вместе с лодкой.

Была пора: наш праздник молодой сиял…

Телеграмму принесли совсем рано, они с Ленечкой еще спали, и только Матвей, ранняя пташка, собирался на утреннюю пробежку. Может быть, от этого привычного будничного утра и ясного солнца в окне слова казались особенно нелепыми и невозможными. Умер Саша Гальперин.

Хотелось отмахнуться, как от заведомой глупости, закрыть глаза.

– Что случилось?! Авария? Он болел? Кто это пишет? Кира?!

– Нет, один наш общий товарищ. Попробую дозвониться из института. Нужно билеты заказывать. По телеграмме, кажется, дадут вне очереди.

Ольге хотелось сказать, что абсолютно невозможно ехать сейчас в Москву, не отложены деньги, Ленечка только переболел ангиной, пропадет летний отпуск, который они так давно планировали. И как объяснить ребенку-первокласснику, что нужно пропускать школу в разгар занятий? И сколько они там пробудут? День похорон, поминки… Максимум неделю! А билеты на самолет одинаково стоят, хоть на неделю, хоть на все лето. Но ей тут же стало стыдно. Со страхом подумала про Киру – вдова! Благополучная, красивая и нарядная Кира, обожаемая жена Саши Гальперина…


А ведь как хорошо начинался год! Во-первых, уехала Иринка, постоянная Ольгина тоска и огорчение. И так хорошо нормально уехала, окончила школу с отличием, поступила в МГУ, все рады и счастливы!

Тогда, почти десять лет назад, она совершенно не ожидала, что до такой степени не сможет найти общий язык с дочкой Матвея. Ни подарки, ни сладости, ни кино! Черные ревнивые глаза волчонка следили за каждым Олиным шагом, все время что-то ломалось или пропадало – любимая чашка, вышитая наволочка, дорогие чулки. Вечерами девочка забиралась на руки к Матвею, словно огораживала собственное пространство, невозможно было ни поужинать вместе, ни просто поговорить.

А им так важно было побыть вдвоем, услышать друг друга! Стремительный брак с Матвеем и такой же стремительный отъезд в Новосибирск не оставили времени привыкнуть или даже понять, как это случилось. Как она, свободная двадцативосьмилетняя москвичка, без пяти минут кандидат наук, вдруг оказалась в маленьком лесном поселке, пусть с красивым названием Академгородок, в чужой квартире, обжитой другой женщиной, с чужой дочкой и навсегда чужим прошлым. Люба погибла за три года до их встречи с Матвеем, но вещи ее жили в шкафу, и было отдельным мучительным занятием изживать эти незатейливые кофточки, платья и, особенно, шубку, теплую цигейковую шубку, чуть потертую в рукавах.

Как быстро пролетело время, как странно. Только недавно, кажется, они с Таней искали себя в списке абитуриентов. Химфак! Казалось, везению нет конца – обе поступили с первого раза, обе попали в один поток и даже в одну группу. Снова вместе, так удобно и привычно готовиться к экзаменам, писать курсовые, можно по очереди вести конспекты лекций, даже прогулять не страшно. Правда, Таня сразу увлеклась коллоидной химией, а ей, Оле, всегда казалось скучным это бесконечное поверхностное натяжение.

Да, с этого и началось! С коллоидной химии началась ее разлука с Таней! Настоящая мучительная и обидная разлука, хотя они продолжали учиться в одной группе.

Конечно, Таня всегда увлекалась и влюблялась – то в Симонова, то в Вана Клиберна, то в артиста Квашу из театра «Современник». И на этот раз Оля только смеялась, когда она принялась дни напролет рассказывать про профессора Ребиндера. Завкафедрой коллоидной химии профессора Ребиндера, очаровательного старорежимного Петра Александровича. «Эффект Ребиндера в действии, – дразнила ее Ольга. – Пластифицирующее действие среды на твердые материалы!»

Все началось с того, что Ребиндер показывал на лекции структурирование суспензии бентонита. Для этого он долго тряс узкий цилиндр с суспензией, чтобы все услышали, что по звуку она соответствует жидкости. Потом он перелил суспензию в более широкий стакан и вдруг жестом фокусника опрокинул над Таниной головой. Сколько раз Оля говорила ей не садиться в первый ряд! Конечно, суспензия не пролилась, но кто же это знал заранее!

Ребиндер вообще обожал опыты, на его лекциях все время что-то происходило – плавали и бешено крутились кораблики из фольги, «плясали» кристаллики камфары.

– «Бешеный твист!» – командовал старый чудак ассистенту, страшно гордый, что употребляет такие современные понятия, потом прикасался к камфаре палочкой с олеиновой кислотой, кристаллы замирали, и он трагически вещал: – Левитан. «Над вечным покоем».

Но особенно профессор любил демонстрировать им же описанный эффект на цинковой пластинке. Гибкая крепкая пластинка с хрустом ломалась от капли ртути.

Оля тоже любила химию, они даже в классе часто спорили, за кем будущее – за химией или физикой. И хотя мальчишки уверяли, что развитие космонавтики и атомной энергии определит судьбу человечества, но это звучало очень отвлеченно. А вот современные удобные ткани, ту же болонью или кримплен, знал каждый нормальный человек. На ВДНХ демонстрировали мебель из красивого легкого пластика, стройматериалы, шикарные синтетические шубы! Понятно, что скоро появятся синтетические продукты, люди избавятся от тяжелого труда на полях и фермах.

Но Таня со своим Ребиндером совсем потеряла чувство реальности, будто речь шла не о заурядных и очевидных природных эффектах, а бог знает о какой мудрости!

– Знаешь, Олечка, – как-то заявила она, блестя глазами и задыхаясь от волнения, знаешь, я думаю, что эффект Ребиндера – очень широкое философское понятие, гораздо шире химии или физики! Ты только вдумайся: многократное падение прочности тела вследствие воздействия окружающей среды! Представляешь! Нужно только умело изменить окружающую среду, и ты можешь одним движением, одной каплей олова сломать самую гибкую и крепкую пластинку! Или судьбу. Или душу человека. Но это еще не все! Смотри, как он пишет дальше: «Существенную роль играет структура тела, наличие изъянов…». Именно! Существенную роль! Потому что одного человека можно сломить клеветой, а другому наплевать! У него другая структура совести. А про изъяны – это самое страшное! Потому что у каждого есть свои изъяны и слабые стороны. Кто-то безумно любит женщину, кто-то ребенка, а еще кто-то боится крыс. И если узнать заранее, то не нужно его долго допрашивать или пытать, достаточно запустить крысу под рубашку.

– Господи, Таня, что ты несешь! Какие-то ужасы на ровном месте!

– Нет, подожди. Вот ты помнишь про цинковую пластинку? Моя мама – эта пластинка! Ее ничто не могло сломать, ни война, ни тяжелая работа, ни даже папина гибель. Ее сам главврач боялся. А вот капнула капля… подлая капля про врачей-вредителей, и всё, она сломалась! Ужасно, Олечка, как это было ужасно! Но я все помню, Оля, ты не думай, я помню, как ты заступилась за меня! Одна перед всем классом. Ты – навсегда мой лучший друг!

Было мучительно сидеть вот так и слушать. И ничего не возражать. Потому что не могла же она сказать, что почти предала Таню, что только Кирино вмешательство спасло их дружбу.

– Оля, ты совсем не слушаешь! А ведь самое главное в конце, нужно только внимательно читать определения! Помнишь, что говорится в эффекте: обратимое влияние среды. Обратимое! Так и получилось, не могла эта дикая клевета длиться вечно! И мама стала прежней, вот так, слава мудрому Ребиндеру!

Вот и поспорь с ней! Получается, что благодаря Ребиндеру реабилитировали врачей! Может, он и культ личности отменил?

– Все-таки я не понимаю, почему все так восхищаются лекциями Ребиндера? Какие-то барские замашки, бесконечные шутки и поговорки. Это же не цирк, чтобы фокусы показывать!

– Ой, какая ты скучная! Просто на опытах понятнее, и сразу запоминается любое правило! И намного интереснее!

Каждый день теперь Оля выслушивала новые истории про Таниного неповторимого профессора.

– Представляешь, он из семьи шведских баронов!.. Обрусевших, конечно. И абсолютно свободно владеет французским! Вот бы Киру сюда, она бы с ним поговорила!

Кира училась в инязе, о чем она могла поговорить с профессором химии, оставалось совершенно непонятным, но Таню уже нельзя было остановить:

– А ты знаешь, что на одном собрании ведущий попросил встать тех людей, кому Петр Александрович когда-нибудь помог. И встал весь зал!

– А ты слышала, как он говорил вчера на лекции? «“Уважаемый” и “любезный” без имени-отчества – это обращение к половому в трактире!» Или еще, ты только послушай: «Господа, слова “мамаша”, “я кушаю”, “моя супруга” – это речь приказчика из мануфактурной лавки! И, пожалуйста, не говорите “процесс протекает за счет…”, это сутенер живет за счет проститутки, а процесс счета не имеет!».

И что так восхищало Таню? Довольно неприличное высказывание, между прочим! Оля даже попробовала пересказать родителям шутки Ребиндера, как ни странно отец слушал очень внимательно и потом сказал только одну фразу: «Барин. Сразу видно, что барин».

И было непонятно, осуждает он сам или одобряет.

Таня целыми днями пропадала на кафедре коллоидной химии и скоро оказалась в числе любимчиков Ребиндера. Оля даже на обед ее не всегда успевала вытащить. Конечно, профессору нравилась симпатичная, преданная и старательная умница с прекрасным языком и прекрасными манерами, намертво привитыми строгой Асей Наумовной. Это вам не скучная дылда Попова! К тому же говорили, что Ребиндер питает слабость к евреям, более того, многие предполагали, учитывая фамилию, что он и сам еврей.

Уже на третьем курсе Таня получила самостоятельную работу, всем было ясно, что ее ожидает прямая дорога в аспирантуру.

Но если бы только Ребиндер! Левка, Левка Краснопольский уже прочно вошел в Танину жизнь и довершил их разлуку. Общая чудесная жизнь, дружба, детство – все оказалось разрушенным и растоптанным этим чертовым недоделанным гением!

Главное, ни раскаяния, ни огорчения, которых, стыдно признаться, так ожидала Оля от подруги. Наоборот, они зажили с Левкой как настоящие молодожены, купили тумбочку и пылесос и даже затеяли переезд. Ася Наумовна уговорила одну из старушек-соседок обменяться с Краснопольским комнатами, и вскоре Таня вернулась в свою уютную старую квартиру, где когда-то они часами болтали, строили планы на жизнь и мечтали о любви. Только для Оли там теперь не осталось места. Зато Левка прекрасно освоился и выглядел безмятежно наглым и довольным, не говоря про Таню, которая просто резко поглупела и могла говорить только про репетиции струнного ансамбля и новую плитку для ремонта. Да еще Асе Наумовне выделили участок за городом в новом дачно-строительном кооперативе, и в Таниных речах зазвучали саженцы, рассада и кирпичи для печки.

И это была ее Танечка, умница, любительница поэзии! Столько мечтали про путешествия, открытия, походы. Еще совсем недавно вместе покупали новые прекрасные рюкзаки и палатку, планировали поездку в Башкирию, сплав на байдарках по Уфе, оказывается, там был не только город, но и река с таким же названием.

«У Геркулесовых столбов, – беспечально орали друзья-студенты, – у Геркулесовых столбов, где плавал Одиссей».

Как можно променять настоящую прекрасную жизнь, ночные костры, песни, тропинки, запахи смолы и скошенного луга на дачные грядки с луком и укропом?!

Стыдно признаться, Оля часто думала про Танину интимную жизнь с Левкой. Как это спать в одной кровати? А если у тебя месячные? Неужели они занимаются сексом рядом с соседями, бегают в общую ванную комнату? А если Ася Наумовна услышит, а если кто-то случайно войдет?

По всем экранам шли фильмы о молодежи, где очаровательные ударницы производства строго надували губки по любому поводу, за что их еще больше любили и страстно добивались преданные трактористы и строители. Но вот Таня не убегала, не задирала нос, жила мелкими домашними заботами и радостями, а выглядела совершенно счастливой. Может быть, мамины деревенские истории про девичью гордость и честь давно устарели? И нужно перестать маяться в поисках большой любви, а просто завести роман с первым подвернувшимся парнем? Легко сказать! Вон Светка Баранова закрутила «свободную любовь» со студентом-африканцем и теперь, к ужасу всех соседок, возила в коляске темненького губастого младенца. Можно представить реакцию отца на такие подвиги!

Нет, дело даже не в романах. Просто пришла пора посмотреть правде в лицо и понять, что Таня ушла из ее жизни. Да, детская дружба закончилась, закончились общие мечты и планы, сокровенные разговоры, стихи на два голоса. Пусть! Еще не поздно завести новых друзей, благо в университете много интересных и хороших ребят. Кстати, Оле давно нравились две подруги с геологического факультета, Роза и Наталья, высокие спокойные девчонки, немного похожие друг на друга. Они удивительно независимо держались, одевались в удобную полуспортивную одежду, на вечерах танцевали, не дожидаясь внимания парней. С ними и еще одной группой ребят с физфака все-таки поехали в Башкирию, как мечтали когда-то с Таней, прошли длинный маршрут по реке. Лето выдалось на редкость холодное и дождливое, но все равно надышались луговым воздухом, наелись черники.

Если бы Левка любил Таню на самом деле, она бы все простила! Пусть ее единственная подруга живет глупой мещанской жизнью, разводит укроп и покупает занавески, пусть даже рожает детей и тонет в пеленках и кастрюлях, если ей нравится. Но только не с этим наглым улыбчивым бабником! Потому что бессовестный Краснопольский шлялся за каждой юбкой, Оля сама несколько раз встречала его с красивой развязной девицей – то в кино, то в Измайловском парке. А однажды в будний день, когда случайно отменили последнюю пару и она забрела в пустой и гулкий музей Маяковского, Танин ненаглядный муж прогуливался там под ручку с незнакомой женщиной в шикарном кримпленовом платье! Главное, этот тип не только не смутился, но приветливо помахал Ольге рукой, как старый друг! Именно тогда она решила вызвать Таню на серьезный разговор и наконец раскрыть ей глаза на Левкины мерзости.

Стояла чудесная поздняя весна, они встретились на Чистопрудном бульваре, на их любимой скамейке, листья уже почти распустились, и кроны деревьев отражались в воде легкими зелеными облаками. Таня прибежала чуть позже назначенного часа, плюхнулась на скамейку, сияющая как медный таз, и с разбегу сообщила, что она беременна. Да, точно, четвертый месяц пошел. Представляешь, как все замечательно, даже тошнить перестало, Лева совершенно счастлив, мечтает о девочке, и они уже договорились, что назовут ее Сашенькой. Получится Александра Львовна, полная тезка любимой Левкиной бабушки!

Что она могла сказать?!


Потом прошло несколько пустых тоскливых лет, хотя внешне все складывалось хорошо – дипломная работа, аспирантура, довольно удачная тема на кафедре нефтехимии. Свободное время Оля проводила в байдарочных походах, правда, компании часто менялись, потому что почти все ребята давно разбились на пары, и только Роза и Наташа оставались ее неизменными спутницами. Но и они часто уезжали с геологическими партиями, кроме того, Олю все больше удивляла их слишком тесная дружба. Девушки даже поселились вместе в тесной квартирке, доставшейся, кажется, от Наташиной бабушки, и как-то попав к ним в гости, Оля поняла, что и спят они в одной кровати, потому что никакого другого спального места кроме широкой тахты, в их комнате не наблюдалось.

Все это показалось странным и неприятным, но в тот же вечер, уже засыпая, Ольга вдруг представила, что они живут так же с Таней. Да, живут вдвоем с Таней, вместе ходят за молоком и хлебом, вместе готовят Танины любимые вареники с картошкой, смотрят вечерние новости, не отрываясь от вязания. Вязание стало всеобщим увлечением, везунчики доставали мохер, но и обычная шерсть годилась, особенно если освоить косичку и воздушные петли. Оля научилась больше по инерции, но потом вошла во вкус, особенно ей удавалась шапка-капор с пуговицей около уха и теплые уютные жилетки.

Если бы не ночи! Ночами, помимо своей воли, злясь и страдая, она погружалась в сладостное томление, представляла их совместный дом, походы на рынок за ранней картошкой, отпуск на берегу мелкой теплой речки, уютный теплый сон лицом в пушистые Танины волосы. Было ужасно и непостижимо не спать в тайных нелепых мечтах и невозможных желаниях, она представляла открытую Танину грудь, Левкины жадные руки, собственные обнаженные плечи, ноги, горячий сводимый судорогой живот. Хорошо, что никто не мог догадаться, заподозрить эти гадкие мысли, эти ужасные постыдные мучения в ее внешне скучноватой и правильной жизни.


А Таня жила счастливо и спокойно, заканчивала диссертацию, разводила укроп и помидоры на своей даче, гордилась проделками маленькой Сашеньки. Девочка росла очень забавной и умненькой, прекрасно говорила и даже умела складывать числа. Родители ее не знали никаких особых забот, никакого детсада с коллективными инфекциями и плохим питанием, потому что Ася Наумовна не могла допустить подобных ужасов и ушла на пенсию. Левка, со слов Тани, вкалывал как бешеный, вел целую группу частных учеников, ездил на какие-то платные домашние концерты, бесконечно пилил на своей скрипке – и дома, и на даче, и почти сразу после окончания института, к великой гордости семьи, был принят в Оркестр радио и телевидения на полную ставку.

– Представляешь, сам Юрий Силантьев тоже учился у Ямпольского, он сразу выбрал именно Левку, одна школа! Ничто не бывает напрасным, правда?

Не хотелось огорчать Таню, но Левкино неуместное трудолюбие раздражало Ольгу не меньше его наглых романов. Гробить вечера на учеников и концерты в чужих домах? Лучше бы сходили с Таней в Политехнический, послушали, как читают молодые поэты. Интересно, кто им больше понравится? Впрочем, и так ясно! Левка сразу выберет Вознесенского. Что-нибудь самое страшное и непонятное: «Я – Гойя! Глазницы воронок мне выклевал ворог, слетая на поле нагое…». Почему он читал так странно, раскачиваясь и подвывая, почему слушатели безумствовали, хлопали до одури? Или все немного сошли с ума, или она сама чего-то не понимала? Разве можно сравнить с Евтушенко?

Оля помнила наизусть десятки стихов Евтушенко, как когда-то Симонова, она по ночам просыпалась от этих проникающих в самое сердце строчек, плакала беззвучно: «Со мною вот что происходит, ко мне мой старый друг не ходит…».

Не с кем было читать вслух, волнуясь и радуясь, некому объяснить, рассказать. Какая ужасная-ужасная тоска! «Смеялись люди за стеной, а я глядел на эту стену с душой, как с девочкой больной в руках, пустевших постепенно».

Почему-то все время казалось, что жизнь проходит мимо. Хотя друзья-походники собирались часто, допоздна засиживались на чьей-то кухне, слушали магнитофонные катушки с песнями Кукина и Клячкина. Хрущев давно всех разочаровал, наперебой травили анекдоты про кукурузу, пересказывали подробности разгрома художников в Манеже. Особенно смаковалось слово «пидарасы», никто не видел смысла вкалывать и «строить коммунизм», когда творится такое беззаконие. Художникам дружно сочувствовали, шепотом называли их имена, многие тогда серьезно пострадали.

Обычно Оля молчала. Во-первых, ей не слишком нравились странные, ни на что не похожие картины. Столько бродили с Таней в Третьяковке, а потом в Пушкинском музее, столько спорили – Крамской или Коровин, Репин или Кончаловский? Конечно, импрессионисты передают впечатление, но зато у передвижников настоящая жесткая реальность! Потом они обе безоговорочно влюбились в «Девочку с персиками», восхищались талантом 22-летнего Серова, его пронзительной простоте. Разве художники из Манежа могут сравниться с Серовым или Репиным? Бесконечные размазанные линии, нагромождение красок, жуткие рожи. Может, они специально нарываются на скандал, иначе никто и не заметит?

Потом она научилась прятаться в кино. Вдруг появились совсем иные потрясающие фильмы – «Я шагаю по Москве», «Июльский дождь», «Двое». Обычные люди задумчиво смотрели с экрана прямо тебе в глаза, ошибались, влюблялись, спорили.


А Краснопольский между тем, не стесняясь, строил свою мещанскую жизнь. После долгих поисков и переговоров с таинственными маклерами он разменял огромную коммуналку Таниного детства на три отдельные квартиры. Им с Таней и Асей Наумовной досталась двухкомнатная, прямо у Чистых прудов, на последнем этаже бывшего доходного дома. В просторной комнате с высокими потолками прекрасно помещались тахта и книжные полки, резное пианино отгораживало Сашину кроватку с игрушками и, как весело заявила Таня, «еще осталось место для братика». Но больше всех радовалась Ася Наумовна, получившая уютную теплую мансарду.

– Нет, ты только посмотри, Оленька, никаких соседей над головой, только небо, небо и птицы!

Левка одевался настоящим пижоном, знал все комиссионки в центре, среди его знакомых музыкантов многие выезжали на гастроли, привозили и продавали разные импортные шмотки. Маленькая Сашенька выглядела милой заграничной куклой в клетчатых юбочках и высоких немецких башмачках, она уже занималась музыкой и фигурным катанием. Дача Краснопольских утопала в зарослях малины, Ася Наумовна развела большое частное хозяйство с собственной картошкой и яблоками.

Почему Оля так злилась и раздражалась? Из-за собственной неустроенности, скудости жизни в одной комнате с родителями и братом, все нарастающего одиночества? Но ведь Таня искренне звала в гости, приглашала приехать на дачу, посылала сирень и клубнику. Из гастрольных поездок Левка привозил на Олину долю чудесные подарки – клубки мохера, длинные разноцветные бусы, немыслимо модную водолазку. Даже лентяю Володьке достались два тома фантастики Айзека Азимова.

Потом они неожиданно поссорились с Таней. Конечно, опять не обошлось без участия Краснопольского! Вдруг он принялся жутко возмущаться по поводу суда над поэтом Бродским, притащил домой стенограмму этого суда, бегал по квартире с листочками в руках и кричал про произвол власти и подвиг писательницы Вигдоровой, не побоявшейся сохранить сей позорный факт для истории.

Конечно, Оля очень уважала Вигдорову, любила ее роман о воспитании детей-сирот, но в глубине души не понимала смысла происходящего и тем более Левкиных переживаний. В ее семье не терпели бездельников, маленький Володька сам мыл галоши и выносил мусор, мама строго проверяла, выучены ли уроки. Почему же молодой здоровый Бродский бросил школу, нигде не работает и ничего не делает? Разве нельзя стать учителем, например, и совмещать труд и творчество? Всеми любимый Александр Городницкий тоже писал прекрасные стихи и песни, но при этом вкалывал в экспедициях, защитил диссертацию. И потом, ей совсем не нравились вычурные и надуманные стихи Бродского. Подумаешь, его сослали! Пушкина тоже когда-то сослали в деревню, а получилась Болдинская осень!

Но когда она попыталась, сомневаясь и переживая, высказать Тане свои мысли, Левка жутко развопился. Он, видите ли, не желает сидеть тут и слушать всяких дур, которые дальше Симонова, в принципе, не мыслят. Поэт с особым слухом и видением не спит ночами, мучается над словом, чтобы праздные дамочки, читательницы хреновы, болтали за чаем и раздавали оценки!

Оля ужасно обиделась. Она вообще не с Левкой разговаривала, а со своей давней подругой, с какой стати он влезает и хамит? Да, они обе любят Симонова и боготворят Пушкина, что в этом плохого? У разных людей разные вкусы, почему нужно переходить на оскорбления? Но Таня, конечно, приняла сторону Левки! Она даже не заставила его извиниться за ругательные слова. Более того, она сказала, что Лева тонкая душа и творческий человек, что он сам недавно начал писать стихи, и поэтому ему особенно больно слышать Олины слова. И в довершение принесла какие-то листочки, где размашистым Левкиным почерком были написаны длиннющие неровные строчки. Оля, конечно, взяла из вежливости:

А на небе Луна —

полна, как на Пасху…

Будто шепчет она

нашу вечную Сказку,

Будто ищет детей,

чтоб задали четыре вопроса… —

Просто так… Без затей,

как стучат вдоль откоса колеса.

Сразу стало понятно, что это не Пушкин и даже не Симонов. Бедная Таня!

Как вааловы свечи,

бездонные печи

Адский отблеск бросают

на детские плечи.

Что там будет

за этим безжалостным пеклом? —

Мы по польским полям

рассыпаемся пеплом…

И что его занесло в Польшу? И что сказать теперь Тане про этот кошмар?

Польша, Польша…

Обитель Христова…

Где ж твое

погребальное слово?

– Если кто-то родился на свет этот

немцем, не немцем,

Всё равно пусть поедет,

посмотрит

Освенцим.

Остальное – потом. Достоевский и Фауст,

И формальный подсчет,

и ученый ответ —

Холокауст…

– Боже мой, Танечка, это невозможно усвоить! Достоевский, Фауст, Польша… и почему четыре вопроса? То есть я понимаю, Лева хотел написать про фашизм и концлагеря, очень похвальное желание, но как-то нескладно получилось, разве нет? Мне кажется, пусть лучше музыкой занимается, меньше будет переживать и на людей бросаться!

Ведь все правильно сказала, даже слишком вежливо. А Таня обиделась. Совершенно серьезно обиделась, и они довольно долго не разговаривали.


В конце 66-го года Таня родила мальчика. Назвали Борисом в память Левкиного отца, но сам Левка тут же начал выпендриваться, именовал малыша Бобом, рычал ему что-то по-английски на манер Поля Робсона. Таня радостно смеялась, поддерживая руками тяжелую грудь, молоко растекалось на блузке темными кругами.

– Нет, Олечка, ты только глянь, вот корова-рекордистка!

Она уже закончила диссертацию, рассылала последние авторефераты.

– Представляешь, мать двоих детей, кандидат наук! Может, мне снится? Ольга Ивановна, ты меня уважаешь?

У них часто бывала Танина сестра Люся с семьей. Бывший Зямка, Зиновий Петрович Эпштейн, уже оперировал на открытом сердце, хотя внешне мало отличался от пацана, что когда-то запер их в комнате, без туалета.

– Мать-героиня, – ахала Людмила, обнимая сестру, – Танька, ты просто мать-героиня! Нет, девочки, я принципиально за единственного ребенка! Начинать все сначала – ясли, прививки, аденоиды – и не просите. На работе до сих пор не могут забыть, как я месяцами сидела с Мишкой на больничном. По мне, так лучше одному предоставить нормальные условия, без жертв!

Сын Людмилы Мишка снисходительно улыбался с высоты своих восьми лет, он, конечно, рос вундеркиндом, играл в шахматы, занимался английским, теннисом, фигурным катанием, еще какими-то обязательными науками. Может быть, Людмила была права? Ольгу не очень интересовали подобные разговоры, только все росла тоска и обида за Таню.

Потом темы разговоров у них резко переменилась, зазвучал Израиль, танки, Синайский полуостров. Зямка восторженно потрясал руками, рисовал карту пустыни, объяснял про какой-то гениальный марш-бросок израильской армии. Все женщины, включая Асю Наумовну, восторженно ахали. Оля опять отмалчивалась, чувствовала себя бесконечно чужой и никому не нужной.

В том же году отменили Танину диссертацию, вернее, заморозили на неопределенный срок, как и работы других евреев.

«А что они хотели? – ворчал отец. – Жить на две стороны и при этом получать все права без ограничений?»

Отец был по-своему прав, потому что еще через несколько лет евреи начали уезжать в массовом порядке – два человека прямо из их лаборатории, молодой доктор наук с химфака, некоторые известные ученые и музыканты. Отец твердил, что страна вкладывает деньги и готовит специалистов «для чужого дяди», причем чаще всего американского. Что она могла возразить? Столько твердили в школе про любовь к Родине, столько людей погибло в войну, защищая свою землю, а тут нормальные благополучные граждане собираются и уезжают в лучшие края как последние предатели.

Нет, Ольга искренне переживала за Таню. Все знали, что диссертация ее безупречна, но не принята к рассмотрению ученым советом. А если защита откладывалась, то впрямую вставал вопрос работы на кафедре, Танина аспирантура не могла продолжаться вечно! А как устроиться без степени в научный институт? Даже на завод могли не взять, потому что из-за секретности почти везде требовался допуск. Что же, Тане в продавщицы идти после стольких лет успешной работы в науке?

Конечно, не бывает дыма без огня. В университете все громче говорили о незаконном продвижении евреев на кафедре коллоидной химии, об особых симпатиях профессора. Кто-то подсчитал, что из подписанных Ребиндером двадцати восьми заявлений на прием в Дом ученых двадцать семь соискателей носили еврейские фамилии. Но разве Таня виновата, что не родилась русской? Разве можно всех подряд подозревать? Даже отец говорил, что Левины хорошие люди.

Краснопольский зло чертыхался, Ася Наумовна плакала. Но все разрешилось самым лучшим образом! Той же осенью профессор Ребиндер настоял на пересмотре плана и представлении диссертации аспирантки Левиной к защите в первую декаду нового 1968 года.

Интересно, сам Петр Александрович слышал байку про вставший зал?


Хорошо, что на выставке в Пушкинском тогда оказалась длинная очередь! Физики, давние приятели из башкирского похода, отстояли не меньше часа.

– Оля, сколько лет, сколько зим! Проходим, товарищи, проходим, что за церемонии. Граждане, эта девушка с нами!

Сразу вспомнилась просторная река, дождь, заросли черники и клюквы. Как давно она ни с кем не встречалась!

– Неужели три года прошло, – радостно шумели физики, – уходит молодость, уходит! А ведь отличный был поход, давно пора повторить! Вот в субботу и обсудим. У Гальпериных. Гальперины приглашали в субботу! Оля, разве вы не знакомы? Не имеет значения, к Гальпериным всегда удобно!

Так и получилось, что отправилась в незнакомый дом к незнакомым Гальпериным, лишь бы не потерять эту ниточку тепла и дружбы.


Дом оказался новым и шикарным – двенадцатиэтажная башня. Только недавно начали строить такие – с лифтом и мусоропроводом, с большой кухней и балконом-лоджией во всю стену. Голоса и музыка слышались даже на лестнице, кажется, в назначенной квартире праздновали день рождения.

Помнится, она тогда ужасно расстроилась. Глупо и неловко приходить в незнакомый дом на чужой праздник. И зачем согласилась? Но и сбежать получалось неловко – уже широко распахнулась дверь квартиры, навстречу гостям уже вышла хозяйка, и гости дружно застонали, увидев ее длинное летящее платье, и разноцветные браслеты на тонких запястьях. Дело было даже не в самом платье или браслетах, но в сочетании цвета и фасона, какой-то изысканной простоте рукава, плеча, неглубокого выреза, который удивительно подчеркивал стройную обнаженную шею и короткую стрижку. Хотя ничего удивительного, иного от хозяйки не ожидалось.

Потому что этой хозяйкой была Кира.

Они не виделись все десять лет после окончания школы. До Оли доходили слухи, что Кира закончила иняз и рано вышла замуж, но даже слухи относились к давней прошлой жизни. Если бы хоть немного подготовиться к этой встрече, если бы не собственное одиночество, да еще малогабаритная квартира в панельной пятиэтажке, в пяти автобусных остановках от метро «Текстильщики».

Два года назад, после долгих поисков и споров с соседями, они наконец выменяли отдельную двухкомнатную квартиру в длинном унылом доме без лифта. И вот сейчас необходимость жить вместе с родителями и долговязым братом-первокурсником показалась особенно позорной на фоне просторного Кириного дома, современной мебели и нарядной кухни из красного пластика с металлическим ободком.

На стене висела большая фотография – юная прекрасная Кира-мама в обнимку с темноглазой смеющейся девочкой в матроске. Эта же девочка, только более взрослая и еще более очаровательная, выбежала из другой комнаты навстречу гостям, таща за руку приземистого симпатичного бородача:

– Папа, папа, уже все пришли! Сюрприз! Сейчас будет сюрприз!

– Нюля, не шуми, соседи разбегутся!


– Боже мой, Оля! Оля Попова!..

Кажется, Кира на самом деле обрадовалась.

– Тебя ребята с физфака привели? Вот замечательно! Знакомься, Нюля-капризуля, уже семь лет, представляешь? Вообще-то ее зовут Анной, как и мою бабушку! Ты помнишь бабушку? Представь себе, почти не изменилась – все те же истории, те же страхи! Она так радовалась, когда вы приходили!

Странный вопрос! Как можно было забыть элегантную бабушку-француженку, квартиру-музей, альбомы с фотографиями.

– Француженка? Вы всерьез считали, что она француженка? Вот замечательно!

Да, она всегда умела так непринужденно разговаривать и смеяться. Будто не прошло десяти лет. Просто встретились хорошие школьные подруги.

– Бабушка была обыкновенной еврейской девочкой из Кишинева. Правда, как она уверяет, из очень почтенной семьи, кажется, они торговали шерстью или мехами. – Кира опять рассмеялась и заговорщицки посмотрела на мужа. Видно, они хорошо понимали друг друга. – Но однажды в юности она поехала в Париж к кому-то в гости и там смертельно влюбилась в деда! Он как раз заканчивал диссертацию в Сорбонне и, говорят, был очень хорош собой. А потом началась Первая мировая, потом революция, так они и остались в Париже, родили двух дочек, купили квартирку с окнами на бульвар Гобеленов. Ах, все было так прекрасно! Но в 35-м году мой романтик дед решил вернуться в Россию. Зачем?

– Кто сказал – зачем?! – Кирин муж ласково сощурился. Вблизи стало видно, что он совсем немолод, седые виски, морщинки у глаз, лет сорок, не меньше. – Что значит зачем?! Как бы я тебя разыскал в Париже, спрашивается! Молиться нужно на такого деда!

– Нет, тут невозможно шутить! – Кира вдруг разволновалась. – Еще счастье, что он умер в экспедиции, иначе бы просто арестовали, как арестовали тетю Киру!

Да, конечно, большая красивая фотография, девочки в белых шарфах, Кира и Лера.

– Ты и фотографию помнишь? Боже мой, их любимое фото. Маме там двенадцать лет, а Кире семнадцать. Через три года они вернулись в Россию, а еще через год или два Киру арестовали. На этой почве бабушка даже свихнулась немного, до сих пор ей мерещатся грехи и семейные проклятия! Ой, у меня сейчас утка сгорит!..

Оля стояла одна в прихожей, а вокруг разговаривали и смеялись незнакомые люди. Захотелось сейчас же уйти, спрятаться за шкаф, раствориться, пока они хохотали и доставали подарки из большой коробки, но это было абсолютно глупо и невозможно.

И еще юбка. Да, была в разгаре мода на мини юбки. Все вырядились – молодые и старые, худые и толстые, стройные и вовсе нескладные с пухлыми некрасивыми коленками. Все, но не Кира! На фоне ее струящегося длинного платья Олина короткая юбка, безумно дорогая замшевая юбка, купленная у аспирантки из Болгарии, казалась такой же жалкой и ничтожной, как и вся Олина жизнь.

– Не огорчайтесь! Сначала всегда неуютно в незнакомой компании. Но здесь – проверенные люди, можно не обороняться.

Когда он подошел? Сразу, в прихожей, или после ужина? Ольга заметила только, что очень высокий и ушастый. В уютном свитере домашней вязки. Таких свитеров у одиноких мужиков не бывает, их вяжут любящие и терпеливые руки.

Уже разливали хванчкару и киндзмараули (и где достают?!), Кира обходила гостей с тарелкой красивых маленьких бутербродов.

– Евтушенко? – спорил с кем-то бородатый Гальперин. – Извини, простоват! Пастернак, Вознесенский – это да, поэзия другого порядка.

– Ахмадулина, – возражала Кира, – и не говорите мне ничего, только Ахмадулина!

Опять повторялась знакомая история, модные имена… Малевича еще забыли с идиотским черным квадратом!

– А мне Евтушенко нравится, – вздохнул ушастый в свитере, настраивая гитару. – Каюсь, очень даже нравится. Новосибирск, глушь, что с нас возьмешь!

Руки казались грубоватыми и неловкими. И откуда он научился так хорошо играть?

О, как мне заставить

все это представить

тебя, недоверу?..

Это были ее любимые стихи! Самые-самые любимые…

Любимая, спи…

Во сне улыбайся (все слезы отставить!),

цветы собирай и гадай, где поставить…

– Почему ты тогда выбрал Евтушенко?

– Нарочно! Догадался, как тебе неуютно среди сплошных умников.

– Врун! Перестань подлизываться. Удивительно, что ты вообще меня заметил.

– Заметил?! Да, я весь вечер пялился! Такие красивые ноги не каждый день увидишь! Какой-то гений придумал эти ваши мини-юбки.

– Болтун бессовестный!

– Уже нельзя и правду сказать! Но если честно, я больше смотрел на лицо. Лицо обиженной девочки. Маленькой обиженной девочки, которой не досталось праздничного пирога.

Нет, этот разговор состоялся намного позже, в Новосибирске, а тогда он только поглядывал задумчиво и непонятно.

Любимая, спи… Мы на шаре земном,

свирепо летящем, грозящем взорваться, —

и надо обняться, чтоб вниз не сорваться,

а если сорваться – то только вдвоем.

С ним оказалось очень удобно танцевать. Потому что длинный. Даже на каблуках Оля едва доставала до воротника, вязанного крупной резинкой, можно спокойно положить голову на плечо. Знакомая щемящая музыка шуршала под иголкой проигрывателя. «Шербурские зонтики»? «Мужчина и женщина»? Да, конечно, – дождь, туман, очертания моста, старый пес со своим хозяином, похожие, как братья…

– Прогноз погоды! – рассмеялся кто-то из физиков.

Никакие не «Мужчина и женщина», это была мелодия из программы «Время», как она сразу не узнала!

– Мари Лафоре, – вздохнула Кира, – совсем новая песня, «Манчестер и Ливерпуль».

Манчестер и Ливерпуль…

Я вновь бреду среди толпы

Среди тысяч незнакомцев… —

Кира переводила вполголоса, глядя в темное ночное окно: «Манчестер и Ливерпуль…».

Разве возможно вот так танцевать, почти не двигаясь, просто топтаться в обнимку в тесном пространстве комнаты, чувствовать непривычно большие теплые руки, запах табака и дыма от его бороды, горячее дыхание на своей щеке.

Я бродила в дальних краях,

Искала прекрасную любовь,

Которую узнала с тобой…

Она совершенно не запомнила разговор, что-то про Гальперина – умница, блистательный ученый, про Киру – сплошное очарование… нет, только в гостях, проездом у старых друзей… да, несколько лет в Академгородке… да, почти каждый год на байдарках… нет, девчонок не берем, слишком опасно. Еще что-то про поход, горы, пороги – обязательные знакомые слова, словно пароль взаимного понимания. Только одна фраза об альпинистах врезалась в память:

– Такая девочка, как вы, не должна нести рюкзак в сорок килограммов.

Боже мой, хороша девочка, слышал бы брат Володька! Небось, давно считает старой девой.

– Напрасно беспокоитесь, такие девочки, как я, жутко выносливы.

– Не уговаривайте! Женщина создана для продолжения рода и хранения очага. Поэтому она хрупка и прекрасна. У меня дочке восемь лет, в жизни не пущу ни в какие горы!

Нет, она даже не слишком огорчилась. Возраст, свитер, круг семейных друзей – все говорило о положительном женатом человеке. Но что-то не складывалось, была некая странность в тихом доверчивом разговоре, в танце без движения, скрытой невнятной тоске. Только позже, в доме Семена и Вали, перетирая посуду в заставленной кухне, она услышала страшное и непривычное в их возрасте слово «вдовец».


Оля решилась практически сразу, не раздумывая и ни с кем не советуясь. Матвей уезжал через две недели, ждала лаборатория, начинался учебный год у Иринки, поэтому он предложил расписаться уже в Новосибирске. Как растерялись родители! Конечно, такая положительная правильная дочь, такая прилежная ученица – и вдруг бросает аспирантуру перед защитой! У отца даже гипертонический криз случился! В конце концов он смирился, но поставил условие – фамилию Ольга не меняет ни себе, ни будущим детям, все останутся Поповыми. Она поспешно согласилась, лишь бы прекратить ненужные разговоры, рассуждения о детях казались ранними и ненужными.

Хотела ли она детей?

Странно признавать, но до встречи с Матвеем тема материнства Ольгу скорее раздражала. Почему нужно превращаться в толстую уродливую клушу и ходячий инкубатор? Зачем терять независимость, переживать о детских поносах, становиться наседкой, как Наташа Ростова? А сами роды! Унизительная поза, растопыренные ноги, кровь, слизь… Какое-то бессмысленное издевательство природы. И все для того, чтобы произвести на свет еще одну бесцветную нескладную девочку, которая будет мучительно завидовать подружкам и презирать свою мать?

Почему-то она была уверена, что родится девочка. И Матвей, который страстно мечтал о сыне, тоже привыкал к мысли о девочке, заранее окрестил ее маленькой Олей. Это было отдельным страданием, потому что напоминало их любимую книгу «Прощай, оружие», где герой называл своего будущего ребенка «маленькая Кэт». Они умерли оба, и Кэт, и ребенок, как он не понимал!

С самого первого дня Матвей мучительно переживал их не слишком удачную интимную жизнь, винил себя в бесплодии после аварии, ночами молча курил на кухне. Когда через полтора года у Оли появились первые признаки беременности, он совершенно очумел от радости, заполонил дом овощами и редкими в их краю апельсинами, сам стирал белье и драил пол. По ночам он теперь крепко спал, прижавшись к Ольгиной спине, «ложка в ложку», и бережно обнимая горячей рукой ее растущий живот.

А Олю все раздражало, это было ужасно! Она мучилась мыслями, что первые роды в тридцать лет да еще в такой глуши обязательно окажутся неудачными, случится несчастье с ребенком, или она сама умрет, как умерла Кэт. Объятия мужа вызывали дрожь, хотелось отвернуться, отодвинуться, остаться одной. Разве он заслужил таких огорчений, ее преданный добрейший чудак? Хорошо, что Матвей сам догадался и предложил рожать в Москве, какая проблема взять дополнительный отпуск за свой счет!

Но и Москва Олю ужасала, вернее, не Москва, а тесная родительская квартира, ее бывшая восьмиметровая комната. Как они могли поместиться там, да еще с Иринкой?! Она хотела остаться одна, одна-одна-одна! Пусть никто не видит ее безобразную фигуру, незнакомое опухшее лицо в пятнах, пусть никто не сочувствует и не вздыхает!

И тогда Матвей затеял поход на плоту. Все, все отправлялись в поход – Иринка, Володька, он сам, давние друзья по детскому дому. Жаль, что нельзя было и родителей захватить! Только Таня была нужна ей, только Тане она могла признаться в своих страхах и отчаянии.

Конечно, Таня сразу все поняла. Она приезжала почти каждый день, привозила ягоды и укроп, рассказывала милые смешные истории. И в роддом они поехали с Таней. Схватки начались на улице, Ольга еще успела позвонить из автомата родителям, сказать, что гуляет в парке и вернется нескоро.


Никогда не позабыть тот удивительный день! Во втором часу Олю приняли в родильное отделение 1-й Градской больницы, как раз раздавали обед, и в коридоре резко пахло вареной капустой, а в шесть вечера без малейших проблем и осложнений родился мальчик. Крупный крепкий мальчик. Сказочно прекрасный мальчик, самый красивый из всех виденных ею младенцев.

Она была невыразимо, безудержно счастлива. И умирала от стыда. Милый, дорогой Матвей, как он терпел ее капризы и издевательства?

Прости меня, слышишь? Люби меня, слышишь?

Ужасно не хотелось огорчать мужа, но она все-таки не согласилась назвать сына Леонардом. Мало ее саму дразнили в школе! Скрепя сердце, сошлись на Леониде. Друзья тут же принялись шутить про «лично Леонида Ильича», предлагали позвать генерального секретаря на именины. Бессовестный Краснопольский даже смастерил разноцветные ордена из картона. Пусть так! Может быть, пока Ленечка вырастет, никто и не вспомнит никакого Брежнева.

Но именины, конечно, устроили. Родители ухитрились в собственной куцей квартире накрыть стол на двадцать человек, наварили ведро холодца, накрошили таз салата оливье. Накануне отец отстоял полдня в районном магазине за редкой и дорогой сырокопченой колбасой. Было стыдно, что она так редко вспоминает про них, почти не пишет, не додумалась купить подарки. Ленечка, удивительно похожий на Олиного брата Володьку, такой же красавчик с синими глазами, блаженно спал целый вечер, хотя гости шумели и хохотали.

«Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю…» – катилось по квартире. Это Володька притащил из университета запись новой песни:

Я люблю, я люблю, я люблю, я люблю,

других слов я найти не могу…

Таня выбралась в самый последний момент, потому что Левка, как всегда, укатил на гастроли. Хорошо, что Ася Наумовна согласилась присмотреть за детьми. Зато Гальперины приехали всей семьей, впереди – Кира и Аня, похожие на сестер, очаровательные и нарядные, с огромной связкой шаров, а следом – и сам глава семейства в галстуке-бабочке, достопочтенный Александр Ильич. Как все хлопали, когда Саша, встав на одно колено, вручил ей большого плюшевого медведя! Милый добрейший Гальперин, доктор наук, умница, эрудит, прекрасный муж и отец…

И жизнь прошла, и жизнь прошла,

и ничего нет впереди…

Телеграмма так и осталась лежать на столе, когда они уезжали. Почему-то не хватило сил ни выбросить, ни порвать.

Уж мало ли любовь играла в жизни мной?

Это было неуместно, неумно, наконец, просто неприлично! И все-таки Лева не мог оторвать от нее взгляда. Стоял и пялился, как пятиклассник, на склоненную голову в черном платке, жутком вдовьем платке, совершенно невозможном для ее молодого прекрасного лица, стройной шеи, прозрачной кожи. Огромные серые глаза, покрасневшие от слез, черные полосы забытой туши на левой щеке. Видно, она уже давно не ложилась по-человечески, не раздевалась. Ворсинки пледа пристали к черной юбке, стройные ноги утопали в явно чужих толстых вязаных носках, и она все кутала плечи в серую пуховую шаль, хотя в квартире стоял жар от батарей и духовки, где женщины зачем-то пекли длинные нелепые пироги. Кажется, они назывались кулебяками. Рядом в обнимку с подушкой примостилась заплаканная девочка лет четырнадцати. Наверное, моложе его Сашеньки. Девочка подняла голову навстречу вошедшим и тихо представилась: Аня.

Ему самому тоже было четырнадцать, когда умерла бабушка. Нет, даже сейчас не мог думать без мучительной боли!

Удивительно, что Лева сразу ее вспомнил, хотя прошло черт знает сколько лет. Вдруг так ясно вспомнил коридор чужой квартиры, тоненькую девушку в короткой шубке, она стояла не одна, а c каким-то немолодым поклонником. Почему они стояли, чего-то ждали? Да, они ждали книжку! Хозяйка хотела вернуть какую-то редкую книжку. А ему самому вдруг стало неловко, будто подглядывает. Да, а потом он застал Алинку с любителем джаза. Или это было в другой раз? Какая ерунда! При чем здесь Алинка? Нет, Алинка была как-то связана, кажется, они вместе учились. Да, она еще называла имя. Кира! Именно, Кира!

Идиот, конечно Кира! Таня с Ольгой весь вечер твердили: «У Киры умер муж». Господи, наверное, это он и умер, ее тогдашний спутник! Неужели так быстро пролетает жизнь?

Да, она, невозможно спутать. Открытый пронзительный взгляд, чуть впалые щеки. Только не тоненький очаровательный подросток, а взрослая, даже не совсем молодая женщина. Невозможной прелести женщина. Да, именно так – невозможной, необъяснимой прелести. И это не могли скрыть ни усталость, ни случайная одежда.


Когда накануне позвонила Танина подруга Ольга и его жена заохала, запричитала по-бабьи, Лева понял только, что у какой-то из знакомых умер муж.

– Одноклассница, Кира Катенина, ты не можешь помнить, мы почти не общались после школы. Господи, почему мы не общались?! Знаешь, все мальчишки были в нее влюблены, да и девочки тоже. Буквально весь класс! Очаровательная, совершенно иностранная девочка. Француженка. И она уже вдова, какой ужас! Ты только подумай, вдова!..

Ольга с мужем прилетели в тот же день из Новосибирска. У Ольги, кстати, оказался замечательный муж – веселый бородач по имени Матвей Шапиро, физик-атомщик, гитарист, просто удивительно, что он нашел в скучной и бесцветной Таниной подруге. Нет, Лева, пожалуй, поспешил с оценками. Почему он раньше не замечал, какая у Ольги стильная фигура? На международном показе мод в Праге были именно такие модели – бесконечно длинные ноги, чуть угловатые плечи, подростковая грудь.

Как она переживала за Таню из-за дурацкого комсомольского собрания. Ругалась, плакала. И вдруг вспышка страсти в ответ на его случайное объятие, не ждал, не гадал, просто хотел утешить. Вот тебе и скучная! Да, бородач молодец, сумел-таки разглядеть!


С женщинами у Левы давно сложились простые радостные отношения. Как и в юности, мгновенно увлекался, не мог обходиться без их тайного и вечного очарования. Волшебные легкие романы вспыхивали и гасли, словно огоньки на елке. Иногда возникала Алина, повзрослевшая и слегка располневшая, но по-прежнему жутко привлекательная. Она уже дважды побывала замужем, все что-то не складывалось – первый муж сильно пил, второй, талантливый режиссер, редко появлялся дома. Злые языки говорили про его многочисленные связи с актрисами. Лева на правах давнего друга утешал, вместе пили дорогой коньяк, потом в душной нарядной спальне он обнимал Алинкино податливое тело, как бы заполняя временно пустующее семейное ложе. Потом она исчезала надолго, наверное, искала другого утешителя и более надежного кандидата в мужья.

В первый год работы в оркестре у Левы случайно завязался слишком серьезный роман с одной из скрипачек по имени Диана, некрасивой и не очень молодой девушкой с тоскующими библейскими глазами и характерным еврейским носом. В их первую ночь на гастролях в Риге, когда Левин сосед по комнате так удачно уехал к родственникам, скрипачка поразила Леву страстными объятиями и показалась почти красавицей – с разметавшимися кудрями, нежными детскими плечами и капельками пота над верхней губой. Но уже через несколько недель он понял, какую совершил глупость. Диана не отходила ни на шаг, дарила плюшевых собачек и ежиков, безудержно умилялась или отчаянно рыдала, отчего нос становился красным и еще более некрасивым. Почему-то она решила, что их ждет совместное будущее, и обожала строить планы на это будущее – как они поедут в отпуск в Болгарию или купят стереомагнитофон. Лева маялся, чувствовал себя свиньей и подлым обманщиком, даже пропустил две репетиции, сказавшись больным. Наконец несчастная возлюбленная поняла, что ее откровенно избегают, сразу постарела и подурнела и вскоре уволилась из оркестра.

Он еще долго стыдился и мучился из-за этой истории, избегал случайного флирта и даже на кокетливых учениц стал смотреть отстраненно и строго. Таня посмеивалась, но, к счастью, никогда не приставала с вопросами. Она дописывала диссертацию, водила Сашеньку на балет, проращивала луковицы тюльпанов, Лева не мыслил иного дома, но что-то пропало из жизни. Он не сразу понял – пропали стихи. Голова казалась непривычно пустой – ничто не пело, не закручивалось в слоги и строчки. Ни куража, ни восторга и упоения. Надо же получить от Господа такой дурацкий темперамент! И кто сказал, что человеку назначено проводить жизнь в монастыре, в капкане из правил и устоев?!

Только через несколько лет, в зимней Варшаве, его настиг молниеносный волшебный роман с переводчицей Марией. Все было пленительным и сказочным – ее шепчущий акцент, волна густых светлых волос поверх легкой шубки, долгая прогулка вдоль нарядных европейских улиц – и наконец строчки стихов, затопившие остатки раскаяния.

Какой туман над тобой сегодня,

Варшава…

Падает снег и тает бесплодно

Варшава…

Он страшно обрадовался вернувшейся мелодии слов, бесовской волшебной скороговорке, он уже не понимал, что первично – влюбленность, очарование пейзажей, ощущение собственной легкости и востребованности или этот навязчивый внутренний ритм.

Тихо листья шуршали

По аллеям пустым…

Прячет слезы Варшава

В свой оранжевый дым…

Тем же вечером Мария привела его в свой дом, что было категорически запрещено, и Лева чуть не сошел с ума от мгновенного сплетения рук и тел, терпкого вина, немыслимой романтики и свободы.

Поздней ночью он все-таки вернулся в отель, виртуозно наврал руководительнице группы про потерянную дорогу в незнакомом холодном городе и даже принялся жалобно кашлять, чем заслужил стакан горячего чаю. Всю ночь ему виделась другая сказочная жизнь, беспрерывный полет, как в самом раннем детстве. И невозможно далеко отодвинулись Таня, Сашенька, многочасовые репетиции, очереди за молоком, дача, уборка, прачечная.

«Не плачь, душа моя, не плачь, уходят наши дни…»

Назавтра еле дождался появления Марии, вдохнул уже знакомый, дурманящий запах духов и струящихся волос. Все время хотелось повторять ее чудесное имя, не Маша, не Маруся, а это возвышенно-трепетное – Мари-я. На столе лежала исписанная тетрадь, пытался передать настроение, но получалось растерянно и грустно:

Из одной чужбины до другой – вослед

Тягостный и длинный тянется рассвет…

– Так же стынут плиты и гранит в траве,

И молчат молитвы в камне и листве…

Планировалась общая поездка по городу, конечно, с участием переводчика.

– Сегодня в шесть, – шепнула она, будто нарочно обволакивая каждое слово ласковым «ш-ш», – мы тебя будем ждать!

Он хотел спросить, почему «мы», но уже тронулся автобус, Мария торопливо включила микрофон, замелькали улицы и мосты.

И был еще один неожиданный и замечательный вечер. Правда, сначала Лева немного испугался, потому что первый раз в жизни узнал про секс втроем. Но подруга Марии, такая же очаровательная блондинка, только чуть выше и полнее, оказалась настоящим мастером любовной науки. Они лежали прямо на полу, на расстеленной мягкой простыне, и Лева совершенно таял от упоительных объятий с обеих сторон, жадных горячих рук, поцелуев, духов, волос.

Прячет слезы Варшава

В нежность утренних крыш,

Но чужими словами

Ты со мной говоришь.

Это тянулось еще неделю, удивительно, как он не запорол программу. Что ж, было бы обидно прожить жизнь и не попробовать. Но уже смертельно хотелось к своим, Лева пробежал по магазинам, денег меняли совсем мало, но все-таки наскреб на смешную курточку с капюшоном для Саши и Танину любимую пластинку Веславы Дроецкой «Танго любви»:

…скажи, что ты шутил,

скажи, что только я…

Все-таки удивительно, что он узнал Киру. Столько лет прошло, столько лиц перед глазами. Ненужная, невозможная встреча! Все невозможно – помочь, подойти, заговорить. Еще хуже стоять молча, как посторонний случайный гость, рассматривать ее измученное лицо, дрожащие тонкие пальцы. Хоть бы кто-то догадался заняться девочкой – отвлечь, накормить.

Наконец подали пироги и чай. Только сейчас Лева заметил, что дом полон народу – совсем молодые ребята, вероятно, студенты, растерянно толпились в коридоре, люди постарше, включая мужа Ольги, тихо перешептывались, разливали водку в стаканы. Несмотря на зиму, то и дело открывалась балконная дверь, там толпились курильщики.

Может, все-таки подойти и сесть рядом? Хоть немного утешить, загородить от холода, ужаса, еще не осознанного нежданного одиночества?

– Кира, вы позволите?

Она немного удивилась незнакомому человеку, но тут же доверчиво протянула руку.

– Вы Сашин коллега?

– Нет, я не физик, а музыкант, как это ни грустно. К сожалению, никогда не был знаком с вашим мужем. И вас видел всего однажды, почти двадцать лет назад.

– Тогда вы из нашей школы? Я почему-то не помню. Простите.

Не хотелось говорить про Таню и тем более про Алинку. Чего привязался, дурак, к чему здесь твои воспоминания?!

– Так Вы не знали Сашу? И теперь уже не узнаете, так странно, правда? Говорят, он ничего не успел понять, вставил ключ в замок и упал прямо на пороге. И никого не было дома! Представляете, он ведь давно болел, перенес инфаркт в тридцать пять лет, а я ничего не понимала! Совершенно ничего не понимала, отпускала одного на рынок, за продуктами, сама куда-то убегала и уезжала. А он один приходил домой, совсем один в пустую квартиру, даже некому разогреть ужин! Зато меня всегда ждал ужин, и тапочки у двери, и свежие цветы…

Лучше бы она опять расплакалась, чем этот лихорадочный мучительный монолог. И девочке незачем слушать. Обнять бы их обеих, закутать, унести из переполненной комнаты…

В квартире постепенно нарастал гул голосов. Друзья и сослуживцы, разогретые водкой, уже обсуждали привычные дела, как и бывает на любых поминках, женщины шушукались, незаметно собирали посуду. Беспрерывно хлопала балконная дверь, впуская очередную волну холода и тяжелого табачного дыма.

– Вам нужно отдохнуть! И понять, что все предрешено. Понимаете, все предрешено. Если у человека был инфаркт в тридцать пять лет, значит, никакой рынок не мог ничего изменить. Зато он чувствовал себя мужчиной, вы сохранили ему уверенность и уважение к себе, потому что не стали сиделкой. Потому что именно он покупал цветы и готовил ужин!

Она слушала! Она внимательно слушала, цеплялась за его слова, как цепляется утопающий за протянутую ветку или руку.

– Давайте, я всех уведу отсюда, а? Хватит на сегодня! Только ничего не убирайте и ни с кем не разговаривайте, а сразу ложитесь. Аня, ты слышишь, обеим срочно в горячий душ и в кровать! На тебе вся ответственность. А я зайду завтра, и мы тут наведем порядок. Договорились?

Не составило большого труда увести людей, хотя Ольга смотрела с истинным изумлением, как Лева, товарищески обнимая, выпроваживает очередного подвыпившего аспиранта. Матвей сосредоточенно помогал – рассаживал людей в такси, убирал бутылки, потом вынес мусор и ненужные глупые цветы, кем-то принесенные и забытые на кухне.

Таня и Ольга устали горевать и постепенно перешли на разговоры о детях.

– Да, Саша становится настоящей красавицей, скоро ухажеры появятся.

– А Ленечка начал учиться с охотой, но все испортило чистописание, зачем современным детям прописи?

– Все мальчишки такие! Боря обожает футбол и шахматы, за грамматику не засадишь!

Они уже тихонько смеялись, Таня на правах мамаши со стажем принялась давать советы. Потом все пешком отправились домой. Гостей поселили в комнате Аси Наумовны, потому что Олин брат до сих пор жил с родителями – где там было вместиться еще двум взрослым и ребенку! Назавтра наметили поход в Третьяковку, Таня заранее взяла отгул на кафедре.

Облака в голубой поволоке —

Как глубоки их сны, как глубоки,

Как печаль глубока…

– Синь пронзает антеннами мачта, —

Ах, мы живы, мы живы пока что,

Пока…

Он приехал на следующий день после утренней репетиции. Неважно, что Киры не оказалось дома, сейчас это было совсем неважно. Дочка Аня, потом оказалось, что дома ее звали милым смешным именем Нюля, маялась в кухне с двумя подружками, что-то они пытались варить или жарить. Лева не считал себя большим кулинаром, но все-таки лучше разбирался в приготовлении еды, чем эти мотьки. Все вместе состряпали картофельное пюре и салат из тертой моркови с грецкими орехами и чесноком.

Ужин и свежие цветы – вот что она сказала, – всегда ждали ужин и свежие цветы.

Цветы нашлись у ближайшего входа в метро, довольно бледные замерзшие гвоздики, но все-таки живые, настоящие.

Вскоре девочки заторопились домой. Они по очереди обнимали Аню у дверей, стараясь скрыть облегчение, что наконец уходят. Все правильно, дети не должны соприкасаться со смертью. Лева с внутренним ужасом представил Сашеньку на месте Кириной дочери. Нет! Еще не хватало примеряться к собственной смерти! К тому же Сашка – вполне самостоятельная и рослая особа, если бы не фамильный бабушкин нос, вполне можно выдавать за собственную подружку.

Да, по сравнению с его Сашкой Аня казалась абсолютным ребенком – худенькая, темноволосая нервная девочка с тоскующими глазами. Наверно, похожа на покойного отца. Поговорили про школу, новое задание по геометрии, темы сочинений. «Только не думать», – когда-то сказала ему маленькая мудрая Таня. Потом Лева сыграл пару пьесок, легонько, в полутонах. Девчонки обожают красивые мелодии – «К Элизе», полонез Огинского.

Скрипку, конечно, всегда носил с собой, куда бы ни направлялся, дома это называлось «вечерние репетиции». Таня, надо отдать ей должное, никогда не интересовалась и не уточняла.

Кира вернулась полуживая, в том же ужасном черном платке, мокрой обуви. Но все-таки обрадовалась, ожила немного. Вместе съели салат.

– Боже мой, вы и орехи нашли, вот молодцы! Давайте чай пить.

Но тут же вспомнила свое, побледнела, съежилась.

Лева быстро накинул пальто, намотал шарф. Шарф, кстати, фирменный, югославский, здорово сочетался с его рыжеватой шевелюрой. Заметил, что она невольно обратила внимание.

– Чай мы еще выпьем. Но обязательно с пирожными. Разве это чай без пирожных? Нечего и затеваться! – И обращаясь только к Ане, строго произнес: – Чтобы геометрия была выполнена на «отлично»! Я завтра проверю, не надейся!

Чем измерить пропасть ночи —

Мысли черные без сна…

Дни становятся короче,

Раскаляясь докрасна…

Зачем, почему он приходил? Нет, не приходил, забегал – между репетициями, записями на радио, прогонами в Останкино. Всегда букетик цветов, самый простой и маленький, что-то к чаю – пирожное «картошка», ром-баба, кекс. Смотрел, как светлеет ее лицо, оживают глаза. Иногда вовсе не заставал, это не имело значения.

Девочка Нюля быстро привыкла к Левиным посещениям, явно ждала с последними школьными новостями и проблемами. Сочинения ей так и не давались. Надо признать, и темы были ужасные – набивший оскомину «Лишний человек», «Образ Татьяны как воплощение русского характера», «Картины природы в повестях Тургенева». Интересно, существует ли человек, дочитавший эти картины природы хотя бы до середины? Кстати, Сашка справлялась с подобной мурой прекрасно, строчила привычными обкатанными фразами про национальный характер Пугачева и царское самодержавие, разоблаченное великим русским поэтом М. Ю. Лермонтовым. А вот у Нюли не получалось, все она пыталась осмыслить, сказать по-своему. Например, в одной работе взялась сравнивала пушкинскую Татьяну с возлюбленной Печорина Верой, причем осуждала их обеих за жизнь с нелюбимым мужем, чем ввергла в полную растерянность пожилую учительницу литературы. В другой раз она обругала стихотворение «Пророк» за псевдориторику, Киру даже вызывали в школу, и они потом целый вечер обсуждали с Левой, как объяснить ребенку, что в школе нужно исполнять требования учителя, а не мыслить и рассуждать. В конце концов Лева выпросил у знакомой учительницы русского языка целую пачку готовых сочинений и велел Нюле переписать в тетрадку. Без размышлений и вопросов!

На улице рано темнело, вместе готовили что-то к ужину – жареную курицу, картошку, макароны по-флотски. На всякий случай Лева загрузил морозилку пельменями и сосисками – с продуктами в городе, как всегда, было плоховато.


Радовалась ли Кира его приходу? Да, конечно, радовалась, хотя при виде цветов на лицо ее набегала тень и даже смутное раздражение. Пусть! Главное – не пустота и безнадежность.

Они всё больше разговаривали, вернее, Лева говорил, а Кира слушала – про репетиции, выставки, предстоящие гастроли, последнюю книжку Вознесенского. Кире нравилась Ахмадулина, ее витиеватый странный стих, он полистал сначала из вежливости, но вдруг втянулся в длинные завораживающие строчки:

Ау, любезный друг, вот правила игры:

не спрашивать зачем и поманить рукою

в глубокий нежный сад, стекающий с горы…

У знакомого спекулянта Лева раздобыл редкую книгу Ахмадулиной. Спекулянт содрал 30 рублей, в пятнадцать раз выше номинала, но книга того стоила – плотный томик на хорошей бумаге, в прилично иллюстрированной твердой обложке. И называлась хорошо – «Уроки музыки». Кира страшно обрадовалась, пыталась вернуть потраченные им деньги, даже расцеловала. Очень весело и ласково расцеловала, как хорошую подружку, но он все равно задохнулся на минуту от прикосновения холодной нежной щеки, волос, губ.

Он уверял себя, что просто помогает, что Кире слишком горько сейчас, одиноко, тяжело справиться с внезапно осиротевшей девочкой. И это было правдой. И такой же правдой была их тайная все нарастающая близость. Он постоянно чувствовал ее взгляд, волнение, трепет протягиваемой руки, сам начинал ужасно нервничать и болтать чепуху. И эта случайная болтовня, анекдоты из жизни музыкантов, чай в старомодных тонких чашках, легкая метель за окном, зыбкий свет торшера, узкая горячая ладонь, тонущая в его чуткой руке музыканта, все томительно и неотвратимо сводило их, сплетало, связывало навек.

Потом оказалось, что у Киры есть мама и даже бабушка, они живут недалеко, в Гагаринском переулке, но бабушка очень плоха, часто впадает в беспамятство, почти невозможно оставлять одну в квартире. Поэтому само собой решилось, что Нюля временно переберется на Гагаринский, или, как теперь зачем-то переназвали, улицу Рылеева, тем более это совсем близко от ее французской школы.

Кирина мать Валерия Дмитриевна, совершенно нестарая красивая женщина, иногда заходила днем, приносила фрукты, редкие и дорогие в зимней Москве. При первом знакомстве она вдруг напомнила Леве его собственную мать – что-то в глазах, манере слушать, не улыбаясь. Но Валерия Дмитриевна выглядела намного моложе, наряднее, нездешнее изящество сквозило в каждом жесте. Вот кто был настоящей француженкой! Она не удивилась Левиному присутствию, только смотрела внимательно и грустно.


Они сблизились, и эта простая, естественная, как дыхание, близость совершенно потрясла и ошеломила Леву. Невозможно было понять и поверить, что он, увлекающийся и влюбчивый взрослый мужик, уже познавший и домашнее отдохновение, и волшебные варшавские страсти, и случайные приключения, полные легкой непристойности и озорства, что он сможет так тонуть и умирать от нежности. Каждый раз не находилось сил уйти, он тянул до полуночи, до последней минуты, и все равно возвращался с порога, целовал ее – уже дремлющую, теплую, прекрасную, прижимался щекой к щеке, гладил узкие ступни.

А ведь еще существовала прежняя жизнь, подрастающие дети, расстроенная уставшая Таня, репетиции, гастроли, ремонт крыши на даче, покупка новой резины.

Осталось так немного,

Всего один романс —

Казенная дорога,

Почтовый дилижанс…

Таня пропадала на работе, раскручивала новую большую тему, вполне могла получиться докторская. Ах, какая, к черту, докторская с ее фамилией! После смерти Ребиндера все покатилось в тартарары.

Танин профессор умер внезапно, от сердечного приступа, и она до сих пор страшно горевала, уверяла, что Петра Александровича довели, затравили, унизили. Хотя какая уж там внезапность – пожилой больной человек, страшная немыслимая жара летом 72-го, уже не первый инфаркт. Но были, были разборки на кафедре! То ли хотели закрыть одну из лабораторий, то ли еще что-то затевали, бездарное и ненужное – старый донкихот надеялся отстоять справедливость, готовился выступить на собрании. Опять собрание, вашу мать! Эта вечная идиотская вера в справедливость толпы.

Уже давно, сразу после израильской войны 1967 года, у многих знакомых евреев начались неприятности – не выпускали в поездки, закрывали темы диссертаций, сокращали ставки. Зиновию, мужу Таниной сестры, запороли готовую докторскую и отстранили от преподавания с тупейшей формулировкой – неучастие в общественной работе. Какая общественная работа ожидалась от кардиохирурга и ученого, никто не уточнял. Многие друзья с трудом сводили концы с концами, работали дворниками, кочегарами.

Наконец официально разрешили отъезд! Конечно, с лишением гражданства, публичным осуждением в коллективе – на все тех же собраниях, но разрешили. Невозможно было поверить! Вдруг в один момент избавиться от «недремлющего ока», патриотического бреда, эзопова языка в самых простых разговорах?! Неужели это возможно – увидеть Париж, Латинскую Америку, Японию? Просто выйти за глухую железную дверь и навсегда забыть удушающий серый мир? Серое небо, серые дома, серые газеты с портретами серых вождей… Уже самые отчаянные уехали, многие подавали документы, и Людмила с Зиновием всерьез заговорили про Израиль. Они страшно увлеклись иудаизмом и древней историей, запоем читали перепечатанную на машинке книгу Юриса «Исход», в доме постоянно звучали имена Бен Гуриона, Герцеля, Арлозорова. Ася Наумовна тихо плакала и все просила не шуметь и никому не рассказывать, чтобы Мишеньку раньше времени не отчислили из института.

«А мы? – как-то спросила Таня. – Что делаем мы?»

Это был тяжелый вопрос, и самым тяжелым было в нем слово «мы».

Да, все они, Таня, Ася Наумовна, дети, даже Людмила с Зиновием и вундеркиндом Мишкой были его домом, семьей, родней, так спасительно обретенной когда-то. И разве он, Лева, не служил своему дому верой и правдой? Квартира, машина, дача были честно отработаны, дети учились в английской школе, знакомый мясник за дополнительную трешку выносил с заднего хода кур и грудинку, на гастролях и в поездках удавалось купить что-то из нормальной одежды.

Но уже давно он стал ловить себя на странной мучительной тоске. Неужели это все, к чему можно стремиться? Даже вожделенные поездки за границу стали раздражать. Унизительное хождение в группе, пересчитывание жалких копеек, беганье по дешевым лавкам. Еще тогда, в пленительной Варшаве, ему пригрезилась другая жизнь, но это был обман, обман, как сама Варшава, как любовь Марии, как свобода с гирями на ногах.

Самое ужасное, что подрастающие дети усугубляли эту тоску, постоянно напоминали об уходящем времени. Особенно Боб, бодрый сорванец, с повадками маленького мужика, с нагло выпирающим члеником, который он с большим интересом изучал и осваивал. Еще недавно Лева таскал его на руках, грел ладонью вздутый животик, и вот этот тип уже с тихим пыхтением рассматривает голых красоток в где-то раздобытом «Плейбое». Сашенька, пухлое трогательное создание в кудряшках, живая игрушечка, его первый восторг, вдруг стала запираться в ванной, сбривать волосы под мышками. В движениях появилась волнующая женская грация, майки уже не скрывали прекрасную выпуклую грудь с трогательно торчащими сосками. И Лева цепенел от ревности при одной мысли, что скоро эту грудь тронет какой-нибудь юный урод.

Его время уходило, как ушли конкурсы молодых исполнителей. Невозможно было принять, примириться. Неужели уже никогда не наступит свободный полет? Как у безумных и гениальных писателей латиноамериканцев – томительное солнце, туман, страсть, тишина, пение птиц…


– Давай уедем, – сказала Кира. – Давай уедем куда-нибудь. Ты – прекрасный скрипач, независим, талантлив. В мире полно оркестров! А я могу зарабатывать переводами.

– А Нюля?

– Нюля скоро вырастет, как это ни ужасно. И покинет меня. Она уже сейчас спит и видит переехать в Париж.

Да, в Кириной жизни опять появился Париж! Немыслимое слово, увидеть и умереть.

Все началось с того, что к Валерии Дмитриевне приехала подруга из Франции. Настоящее везение, что ей удалось попасть в эти советские игры! Ну да, слегка раздвигали железный занавес, впускали каких-нибудь иностранных писателей или актеров, желательно – дураков-коммунистов, и потом бурно трубили про международные связи и дружбу! К счастью, подруга в юности состояла в антифашисткой организации, а Кирина мама сохранила девичью фамилию.

Конечно, француженку сопровождали навязчивые «экскурсоводы» в серых костюмах, конечно, ей не разрешили выехать за пределы Москвы, но все-таки через сорок лет разлуки встреча состоялась! Больше всех впечатлилась Нюля, которая без конца рассказывала Леве про чудесную гостью.

– Представляете, они росли на одной улице, учились в одном классе! Даже вместе списывали математику у одного и того же мальчика!

Подруга с чудесным именем Жаклин без конца вспоминала Катениных, уютную квартиру на бульваре Гобеленов и, особенно, их старшую дочь Киру – как они с Лерой завидовали этой взрослой красавице и обожали примерять ее платья и шляпки. Про старшую дочь Лева услышал впервые, особенно поразило повторение имени, но больше ничего Нюля не знала, а спросить саму Киру и тем более Валерию Дмитриевну он постеснялся.

Продолжением замечательной истории явилось приглашение в Париж! Жаклин прислала запрос на всех троих – и Валерию, и Киру с дочкой, но после долгих хождений по каким-то таинственным организациям с кучей документов и справок разрешение на поездку получила одна Валерия Дмитриевна. Собственно, никто не надеялся и на это.

Кирина бабушка к тому времени тихо угасла. Весь последний год она никого не узнавала и ни с кем не хотела разговаривать, кроме Нюли. Но и Нюлю называла почему-то Любочкой и все плакала, все умоляла не ругать и простить.

Валерия Дмитриевна уехала и не вернулась. Вернее, она вернулась, чтобы оформить документы, потому что для заключения брака с иностранцем требовалась уйма дополнительных справок и разрешений. Оказалось, кроме Жаклин ее ждал еще один человек, старый друг семьи по имени Доминик, бывший член французского Сопротивления. Тогда, сорок с лишним лет назад, он, как и многие молодые люди в их компании, был влюблен в старшую дочь Катениных, красавицу Киру. Юный Доминик страшно возражал против отъезда Киры, он спорил с ее отцом, кричал, что решение вернуться в Россию – роковая ошибка. Многие годы, уже после войны, он продолжал искать Катениных, запрашивал через Красный Крест, но, конечно, никто не ответил. Вот такая история. Они встретились с Валерией Дмитриевной, и через неделю Доминик сделал ей предложение.


– Тебе только тридцать шесть! – сказала Кира. – Уедем! Доминик наверняка сумеет помочь с визами. На Западе это даже не середина жизни! Ты – настоящий поэт, прекрасный преподаватель, сколько можно ломать себя и задыхаться? Поступишь в оркестр или начнешь давать частные уроки. Нет! Ты подготовишь программу для сольных концертов! Левушка, еще ничего не поздно, ты слышишь?! Я люблю тебя, я безумно люблю тебя. Хочешь, я рожу ребенка?

– Наши подали документы на выезд в Израиль, – ответил он невпопад. – Сестра жены с семьей. И тещу хотят забрать.

– Вот и прекрасно! Они тоже уедут, Таня уедет с детьми, ты сможешь их навещать. Это же совершенно другой свободный мир, другое будущее! Мама постоянно уговаривает и зовет.

– Левушка, милый, родной! Ты знаешь, я ведь раньше ничего не понимала и не чувствовала. Да, не чувствовала. Я встретила Сашу в семнадцать лет. Понимаешь, – блестящий ученый, друг, защитник. Я так гордилась, что он меня выбрал, все другие знакомые на его фоне казались глупыми мальчишками. Нет, не только! Саша любил меня. Он бесконечно любил меня, он хранил меня в своей любви, как в теплом молоке – ни забот, ни огорчений. Потом родилась Нюля, мы переехали в новую квартиру, казалось – абсолютно счастливая наполненная жизнь. Но я тосковала. Сама не понимала, что происходит, мучилась, стыдилась этой тоски. Я ведь однажды чуть не изменила ему. Да, да, чуть не изменила с чужим ненужным мальчишкой. Правда, это был очень красивый мальчик, и он серьезно мной увлекся, но я-то, взрослая тетка, тоже потеряла голову! На глазах у Сашиных друзей! От пустоты, понимаешь, какой-то внутренней пустоты.

И вот теперь я все поняла! Только теперь, с тобой. Я поняла, как можно любить. Да, как можно любить руки, глаза, дыхание, смех, шаги на лестнице. Левушка, милый, ненаглядный мой, ты слышишь?!

Пусть расскажет король,

Как простому шуту

Незаметно уйти, не создав пустоту,

Как сыграть до конца эту горькую роль…

Это была самая длинная и тяжелая дорога в Левиной жизни. Бесконечно тяжелая дорога к дому, к его старомодному чудесному дому, где каждый угол любовно освоен и обжит, где еще недавно пианино отгораживало детские кроватки, а теперь они вдруг сменились двухэтажными «полатями», как шутила Ася Наумовна, где рожали детей, принимали друзей, смеялись, плакали, любили друг друга. И вот теперь он шел разрушить этот дом.

Уже стояла ночь, уже почти все окна погасли, а Лева все плелся по Бульварному кольцу, пересекал одну за другой знакомые привычные улицы. Может, она уже спит, все-таки длинный день на кафедре, заботы, дети, может, удастся перенести на завтра жуткий приговор… Но она не спала.

Таня сидела на кухне в его любимом пушистом свитере, мирно теплились румяные толстые свечки, подаренные на Новый год. Потому что они оба любили их мягкий свет. Всегда любили, с самой юности. На тарелке остывал накрытый полотенцем яблочный пирог.

– Левчик, дорогой, наконец-то! Я все поняла, не расстраивайся, я все поняла! Никуда нам не нужно ехать! Пусть, пусть я расстанусь с Люсей и даже с мамой! Ты не должен мучиться! Ты так тяжело строил нашу жизнь, так много и честно работал, зачем разрушать все подряд! А дети вырастут и сами примут решение, правда? Дети ведь всегда уходят.

Она ужасно волновалась, щеки раскраснелись, и глаза казались еще темнее в отблесках огня. Слишком свежий пирог распался от первого прикосновения ножа, но она все резала и резала новые куски. Полотенце упало на пол.

– Главное, мы вместе! Главное, нам не разлучаться, я не выживу без тебя, Левка! Зачем мне жить без тебя?

Никуда он не мог уйти! Никуда. Не убий, как сказано в Священном Писании.

Боль моя… мой свет прощальный!

Верность высшую храня,

В горький свиток поминальный

Удостой внести меня…

Чтоб как вечное спасенье

В миг, когда порвется нить,

Рук твоих прикосновенье

Я успел бы ощутить…

Первой уехала Нюля, даже раньше Таниной сестры. Валерия Дмитриевна справедливо считала, что лучше поучиться последний год во французской школе, подогнать язык до поступления в Сорбонну. Доминик на самом деле оказался влиятельным человеком, он сумел пробить приглашение для всей семьи, и теперь они с нетерпением ждали Киру.

Но Кира отказалась. Только переехала в родительскую квартиру, старую квартиру своего детства на улице Рылеева, где до сих пор висели любимые бабушкины тарелки с видами Парижа.

Весна в том году наступила поздно, еще в июне цвела сирень, и Лева каждый день притаскивал охапки – то белой, то пронзительно яркой, почти синей. Бледная молчаливая Кира разбирала старые фотографии. Она хотела, чтобы Нюля забрала часть из них на память.


Это был целый мир, ушедший прекрасный мир – дамы в шляпках, серьезные господа, дети, гимназистки. Лева наконец увидел старшую Киру – широко расставленные смеющиеся глаза, чуть вздернутый подбородок, тонкие руки. Совсем взрослая мадемуазель, лет двадцати. А рядом – юная Валерия в таком же клетчатом платье. И на обеих наброшены одинаковые белые шарфы. Явно готовились фотографироваться.

Там еще были виды Парижа, мосты, старинные экипажи – Лева листал, почти не вглядываясь, и вдруг наткнулся на ужасно знакомый снимок! Три маленькие нарядные девочки испуганно глазели в камеру. Потом они же, но уже гимназистки с косами, в одинаковых строгих фартуках, самая высокая посередине. Где-то он видел все эти фотографии?

Вот, еще одна, те же девушки совсем взрослые, обнимаются и смеются. И опять самая высокая в центре. И она же одна, крупным планом, в нарядной заграничной шляпке. Кажется, сейчас эта дама шутливо нахмурит брови и скажет: «Лева, паршивец, ты явишься, наконец, обедать, сколько можно подогревать?!».

Потому что это была его бабушка! Да, его бабушка Александра Львовна! Совсем молодая, но все равно очень знакомая и родная. Он не мог ошибиться!

Но, как вино – печаль минувших дней

Я ждала тебя, мальчик! Я была уверена, что ты придешь. Хотя еще в пятнадцатом году я поклялась твоей бабушке, поклялась своим и ее здоровьем, что никогда никому не расскажу эту давнишнюю историю. Но ты же понимаешь, чего стоит сегодня мое здоровье, в девяносто один год, хе-хе! Да и раньше я не очень задумывалась, признаться. Тем более твоя бабушка этими клятвами хотела сберечь покой маленькой Раечки, твоей мамы, а о тебе вовсе не было речи и не могло быть, так что за мое здоровье можно не волноваться!

Кстати, ты знаешь, почему Шула назвала дочку Раечкой? В память о моей маме! Правда, ее звали Рахель, но мы ведь знаем, что память остается даже в одной букве. И даже без буквы, только в сердце. Потому что одна моя мама жалела и оправдывала Шулу в то страшное лето, и она даже настаивала, чтобы мы поддержали ее и поехали во Францию.

Считалось, что мы – закадычные подруги, Шула, Нюля и я, но я скажу тебе, мальчик, это звучит слишком красиво для нас с Нюлей. Потому что твоя бабушка была потрясающей девочкой – высокая, решительная, отчаянная, она не боялась даже учителя математики! Она запросто могла переплыть речку или прошагать пешком десять километров! Поэтому именно она дружила с кем-то или не дружила, а мы с Нюлей, как две козы, ходили следом в немом обожании и только и могли что повторять ее слова и соглашаться с ее решениями. Шула нас тоже любила, конечно, но больше всех она любила Лию, свою старшую сестру. Красавицу и прекрасную пианистку Лию, которой восторгались все взрослые и которая на самом деле была ничуть не лучше и не краше самой Шулы. По крайней мере, мы с Нюлей абсолютно точно это знали!

Так вот, моя мама поддержала нашу идею о поездке во Францию. А через две недели она умерла от горячки, в три дня, никто не успел ничего понять. Поэтому ее слова прозвучали как завещание для моего отца, и он согласился меня отпустить. А с Нюлей было еще проще, такая тихоня ни в ком не вызывала беспокойства, тем более она уже считалась невестой Наума Коэна, одного из самых уважаемых и богатых женихов нашего города.

Да, мы все были из обеспеченных семей. Благополучные, хорошо воспитанные еврейские девочки, достойные дети своих уважаемых родителей. Такие прекрасные подружки! Мы даже фотографировались всегда вместе – твоя бабушка в центре, а мы с Нюлей по бокам.

Откуда такое имя? Ты прав, это вовсе не имя, это ласковое прозвище для маленькой тихой девочки. Хана – Ханеле или просто Нюля. Она действительно была порядочной плаксой. Думаю, со временем ее переименовали в Анну, но этого нам не пришлось узнать. Нет, никто не думал обижать или насмехаться. Смешно даже подумать, ее все обожали! Потому что Нюля была похожа на ангела. Маленького тихого ангела с огромными серыми глазами в золотую крапинку. И такие же крапинки виднелись на носу и щеках, по-русски их называли веснушками. Думаю, каждому мужчине хотелось взять ее на ручки и покачать, как ребенка. Или хотя бы крепко взять за руку и увести за собой как можно дальше.

Ты знаешь, мальчик, почему моя судьба сложилась именно так? Почему я осталась жить в нашем городке, в маленьком домике покойной тетки, и никогда не завела своей семьи? Люди думали, что не повезло, тем более родители рано умерли, и новая власть отобрала наш красивый большой дом. Или не хватило решимости. Или не попался порядочный мужчина. И никто не знал, что я не искала ни мужчин, ни любви с ними. Я исчерпала всю свою любовь еще в детстве и юности. Потому что любить больше, чем я любила Шулу и Нюлю, просто невозможно.

Так вот, когда начались все несчастья – сначала смерть Лии, потом переезд Шулы в Сорбонну и, наконец, это ужасное известие про ее крещение, Цирельсоны просто с ума посходили. Они устроили шиву по живой дочери! Хотя не думаю, что ее мама всерьез готова была похоронить Шулу, пусть бы она хоть крестилась, хоть постриглась в монахини, тут больше сказался авторитет дяди, великого ребе Цирельсона. Наверняка хотели оправдаться перед родственниками и заодно призвать дочь к смирению. Стоило ей только вернуться и покаяться, и все похороны отменялись! Но нужно было знать Шулу! Больше никогда, ты слышишь, никогда в жизни она не общалась с родными. Правда, почти все они потом погибли при фашистах, но это уже другая история.

Я не помню, кто первый решил, что мы должны поехать и поддержать Шулу, но в глубине души мы обе надеялись вернуть ее домой. Конечно, ни от меня, ни тем более от Нюли не ожидалось такой храбрости, но мы все-таки поехали и даже ни разу не заблудились и не отстали от поезда, хотя без Шулиного руководства и опеки это было почти невозможно. Нас грела мысль, что мы должны лишь доехать до нужной станции, а уж там попадем в надежные Шулины руки, и все опасности закончатся.

Все так и получилась. Шула встречала нас на вокзале, огромном роскошном вокзале огромного прекрасного города, но мы так волновались, что ничего не замечали, тем более она приехала вместе со своим женихом Дмитрием Ивановичем Катениным. Они стояли прямо напротив вагона, помню, я все боялась растерять чемоданы и коробки со шляпами и поэтому послала Нюлю вперед, а сама осталась ждать носильщика, хотя умирала от любопытства взглянуть на Шулиного избранника. По молодости и глупости я представляла серьезного солидного профессора, обязательно высокого красавца и почему-то с пышными усами, а перед нами оказался худенький молодой человек, почти мальчик, ростом не выше Шулы, в аккуратной студенческой курточке и галстуке бантом. Когда я подошла, он стоял у самого перрона и смотрел на Нюлю! Кажется, он вовсе меня не заметил, только молча, растерянно смотрел на Нюлю, только на Нюлю, и мне вдруг стало страшно и захотелось убежать. Самое ужасное, что и Шула заметила его застывший взгляд, и сама Нюля вспыхнула и чуть не расплакалась, но тут наконец подошел носильщик, мы все засуетились, начались объятия и восклицания.

К нашему с Нюлей молчаливому ужасу оказалось, что Шула уже живет со своим Дмитрием в одной квартире, живет как с мужем, что при нашем воспитании просто в голове не укладывалось, но мы дружно сделали вид, что ничего другого не ожидали. Для нас она сняла милую чистенькую меблированную комнатку по соседству, чтобы мы все могли почаще видеться, вместе завтракать, и ужинать, и гулять по бульвару. И вот так мы каждый день завтракали, и ужинали, и гуляли, и это было настоящей пыткой, потому что только слепой мог не заметить, как немеет и бледнеет Дмитрий при одном только взгляде на Нюлю и как Нюля трепещет и буквально умирает от этого взгляда. Нет, мы старательно болтали, старательно любовались на здания и скульптуры, все эти площади и арки, но, поверь, мальчик, ни одна из нас ничего не видела и не воспринимала. Вечером мы с Нюлей молча ложились каждая в свою кровать, делали вид, что спим, но сердце мое разрывалось от ее беззвучных рыданий. Никто не знал, что творилось на душе у Шулы, она как ни в чем не бывало продолжала ходить на занятия и в библиотеку, за ужином обсуждала с нами парижские фасоны и выставки, и нужно было дружить с детства, вместе расти, играть, плакать и радоваться, чтобы заметить полное бездонное отчаяние в ее незамутненном взоре.

Однажды, это был уже пятый или шестой день нашего визита, Шула не пришла на ужин, сказавшись занятой в лаборатории. Дмитрий, как и в прежние дни, ждал на бульваре, мы выбрали миленькую кондитерскую, заказали пирожные и горячий шоколад, стоял прекрасный теплый вечер, ветер шевелил листья платанов, и мне хотелось умереть, немедленно умереть, прямо в эту минуту, только бы не видеть их растерянных и прекрасных лиц, их мук и счастья. Даже если бы они лежали нагими в постели, не могло быть большей близости, чем в том кафе за столиком в присутствии десятков чужих людей. Мне даже не пришлось притворяться и врать про головную боль, потому что голова моя буквально раскалывалась, я только пробормотала какие-то извинения и почти бегом умчалась в нашу нарядную ненавистную комнату. Нюля вернулась через пару часов, почти не дыша постелила постель, но она зря так боялась, у меня не было сил ее судить. У меня вообще ни на что не было сил, хотя я прекрасно понимала, что нужно сейчас же встать, взять ее за руку и увезти. Увезти навсегда из этого города, из этой чужой жизни и чужой любви, которую она так неожиданно для всех растоптала своей прекрасной тоненькой ножкой. Но я не смогла, понимаешь, мальчик, я не смогла. Потому что любила их обеих. И не в силах была предать ни одну, ни другую.

На следующее утро Шула уехала. Очень рано, ни с кем не простившись. Потом, месяца через два, она написала мне длинное ласковое письмо, утешала и уверяла, что прекрасно справляется, рада вернуться на родину и уже нашла хорошую и уважаемую работу в аптеке. А еще через полгода родилась Раечка, твоя мама. Конечно, к тому времени я уже давно вернулась домой, в наш теплый родной город. Лучше не рассказывать про встречу с родителями Нюли, но меня больше ничто не могло огорчить или напугать. Ее близких утешало только, что она не крестилась и не нужно устраивать очередную шиву. Нюля тоже писала мне из Парижа, они оформили гражданский брак, Дмитрий Катенин успешно защитил докторскую и остался преподавать в Сорбонне, у них родилась дочка. Они еще дали ей какое-то громкое красивое имя – Клара или Вера. Кира? Может быть, и Кира, к сожалению, те письма не сохранились. Про Раечку они ничего не знали, Шула под страхом смерти запретила мне даже упоминать о ее существовании. Уже шла война, вскоре началась революция, и след их затерялся навсегда.

А помнишь, как вы приезжали с бабушкой ко мне на лето? Вот были счастливые дни! Ты обожал клубнику и музыку. Такой маленький мальчик, и так слушал музыку! Только клубника и могла тебя отвлечь. Мы с Шулой по очереди ее собирали, в четыре руки кормили тебя и все время хохотали! И никогда не вспоминали прошлого, никогда!

Не плачь, мальчик, твоя бабушка была самой прекрасной, мужественной и великодушной женщиной на всем белом свете. И она обожала тебя! Именно ты стал ее самой большой надеждой и любовью. Честно говоря, она немного огорчалась из-за Раечки, была разочарована ее ранним браком и нежеланием учиться. Хотя твоя мама росла хорошей доброй девочкой. Но Шула всегда слишком высоко ставила планку, сказывался характер Цирельсонов.

Удивительно, как ты похож на всех сразу! Но больше всего, конечно, на мою любимую Шулу – и рост, и волосы, и даже этот прекрасный породистый еврейский нос! Только глаза от Катенина. У него был такой же мягкий и пронзительный взгляд.

Боже, как хорошо, что ты приехал наконец! Наверное, я и живу так долго, потому что невозможно молча унести в могилу эту немыслимую историю.

Бегут, меняясь, наши лета, меняя все, меняя нас

Та зима началась для Володи с печального известия – сестра с семьей неожиданно приезжает в Москву на похороны. Умер близкий друг Матвея. Родители тут же принялись волноваться, весь вечер обсуждали, как разместить еще двух взрослых и ребенка в их убогой квартире, даже подумывали на это время переехать к знакомым и таким образом уступить Ольге свою комнату, которая служила одновременно и спальней, и гостиной. Про Володину восьмиметровую с куцым подростковым диванчиком говорить не приходилось. Да и куда бы он ушел? Времена студенческих общежитий давно закончились, практически все друзья были женаты, все жили с родителями, теснились в одной комнате с ребенком. На кооператив еще требовалось заработать.

Но вопрос решился неожиданно и просто – назавтра Ольга опять позвонила и сказала, что они добрались нормально и остановились у ее давней подруги Тани Левиной. Эта тема заняла еще один вечер – родители и ревновали, что дочь предпочла чужих людей, и тихо, стесняясь друг друга, радовались. Им тоже особенно некуда было уходить – ни родственников, ни близких друзей. Отдельно обсуждалось, как Ольга может поместиться у Левиных, сколько у них комнат и как эти евреи умеют устраиваться в жизни. Отец даже не выдержал и позвонил, якобы уточнить планы на завтра, на что Ольга ответила, что планов особых нет, они целый день будут на похоронах, а потом на поминках. Нет, не нужно волноваться, Ленечка останется дома под присмотром Таниных детей, нет, они никого не стеснили, потому что Танина мама на время переехала к старшей дочери.

Володя уже давно привык не раздражаться и не обращать внимания на вечную родительскую суету и ворчание. В принципе отец был тихим безобидным человеком, любил жаловаться на здоровье, рано вышел на пенсию. Они с матерью жили абсолютно далекой от него и смертельно скучной жизнью – любили ходить на рынок, закатывали огурцы и яблоки, варили борщ. И темы их разговоров были такие же: цены, консервные банки и крышки, которые нужно было отдельно «доставать», средства от моли, ранние холода. Обычно он приходил как можно позже и сразу закрывался в своей комнате. Если бы хоть какая-то дача или родственники в деревне!

Конечно, Володя рад был повидать сестру и особенно Матвея. Но не хотелось навязываться, понимал, что в этот приезд им не до него. Также неудобно было спрашивать, кто именно умер. Решил, что разумнее всего дождаться Иринки, известная болтушка, она сама все расскажет.

Иринка, которую он помнил десятилетним тощим галчонком, уже училась на химфаке, где он сам волею случая принимал экзамены прошлым летом. Вначале Володя боялся, что ее сразу провалят из-за национальности, на этот счет были очень строгие указания, даже заранее раздавали списки нежелательных абитуриентов. Он все собирался с духом, чтобы прямо поговорить с Матвеем, но, счастью, оказалось, что Ира пишется русской, как и сам Матвей, у которого была русская мать. Стоило ли сохранять такую нелепую фамилию и зря мучиться!

Смешно вспоминать, как отец был недоволен когда-то Ольгиным браком. А мама тихо и непонятно увещевала: «Сирота, за отца не отвечает, все мы несчастные сироты…». Мать вообще была сердобольной, склонной к слезам, все у нее были несчастными и обиженными. Она и Иринку сразу пригрела, приглашала обедать, подсовывала с собой в общежитие пирожки и ватрушки.

С Иркой у Володи сохранились дружеские отношения с оттенком снисходительности, ему нравилась роль взрослого дядюшки, тем более «племянница» стала вполне симпатичной кокетливой особой. К сожалению, они редко пересекались, Ира обычно заглядывала к родителям днем, иногда с какой-нибудь из подружек. Маме особенно нравилась некая Катя, она даже Володе пыталась на нее намекать – мол, воспитанная и красивая девочка. Но к Володиному возвращению с работы обед обычно бывал съеден, посуда вымыта, и в доме только витал легкий запах цветов. Это девчонки привозили матери букетики ландышей или ромашек в знак ответной благодарности.

Нет, с Иринкой тоже не удалось поговорить, она последние дни совсем не появлялась, крутилась около родителей и Левиных, что было понятно, но все-таки обидно. Наконец договорились встретиться своей семьей! Мать, конечно, затеяла огромный обед, раз уж представилась редкая возможность всем повидаться.

Больше всего Володю поразил племянник Ленька. С последней встречи он запомнил толстого малыша в кудряшках, а теперь это был вполне самостоятельный веселый пацан, удивительно высокий и крепкий для своих семи лет, но особенно занятным оказалось, что он прекрасно играет в шахматы! Мать ахала и умилялась и все время твердила, что внук «вылитый Володенька». Конечно, Володя не помнил себя в детстве и никакого особого сходства не находил, но тут и отец, и даже Матвей подтвердили: да, похож!

Матвей, обычно прекрасный собеседник, тяжело молчал, было видно, что он ужасно расстроен. Оказалось, умер его близкий друг. Володя охнул про себя, потому что сразу подумал про Семена.

– Нет, ты его не знал, – вздохнула Ольга, – они в юности дружили с Матвеем, еще в МГУ. Саша Гальперин, чудесный талантливый человек, доктор наук, даже пятидесяти не исполнилось! Кстати, ты можешь помнить его жену. Кажется, она была с вами в походе на плоту? Боже мой, уже вдова! Матвей, ты не помнишь, Кира была с вами в походе?

– Не помню, – сказал Матвей, не глядя на Володю. – Валюша была, Семен, Галя с Шуриком. Какая разница!

Все-таки он был настоящим мужиком, его зять! Но как поверить, что Кира вдова?! Какое отвратительное старое слово! Разве бывают такие вдовы? С ласковыми огромными глазами, веснушками, расцарапанными коленками? Словно сейчас ощутил в руках тоненькие хрупкие плечи, упругую грудь, горячее дыхание на своей щеке…

– Звонок! – радостно крикнул Ленька, – к нам еще гости!

– Не беги к двери, – заспешила мать, – там дует, простудишься! Иринушка, заходи, детка! Мы уж заждались! С Катей? Вот и хорошо, что с Катей, что тут неудобного, мы гостям рады!

Нет, он не сошел с ума. Хотя и показалось в первый момент. Никакая она была не Кира! Не могла она быть Кирой, эта совсем юная девчонка с круглыми знакомыми глазами. Просто Иринкина подружка какая-то, просто почудилось, что похожа. И откуда они умеют так смотреть, эти пигалицы?

– Ой, здрасте, – выпалила девчонка. – Как я рада вас видеть, товарищ экзаменатор!

Ну да. Теперь он окончательно узнал! Пигалица и есть. Та самая, с вступительного экзамена. Сразу мог бы сообразить.


Неизвестно кто и по какой причине придумал для аспирантов факультета эту неприятную нагрузку – принимать вступительные экзамены, да еще на химфаке, где уровень физики просто ужасал. Володин напарник Витька Москаленко сразу придумал уважительную причину и отвалил, а он сам, как всегда, не решился врать и выкручиваться и на целый месяц, в самый расцвет июля, засел в душной аудитории напротив дрожащих, немеющих от ужаса абитуриентов. В тот день почему-то потоком шли одни девчонки, они бодро барабанили теорию, но как только доходило до задачи, начинали бледнеть и умирать. Что он мог поделать, если заранее поступило строгое указание с нерешенной задачей выше тройки не ставить. Вот он и ставил тройку за тройкой, маясь от раздражения, жары и напрасно потраченного времени. Впрочем, спешить тоже особенно не приходилось, ничего интересного кроме похода в кино с Алевтиной не намечалось.

Честно говоря, давно пора было что-то решать с их затянувшимся безрадостным романом. Тогда, после похода и ночного разговора с Матвеем, Володя долго не мог отойти, бродил по центру, слонялся в переходах, не признаваясь себе, искал Киру, а может быть, и не Киру, но ту единственную женщину, обещанную Матвеем. Смешной ушастый чудак, все он выдумал! Чужие незнакомые девчонки куда-то спешили, болтали, читали книжки, облизывали тающее мороженое. Володя никогда не умел вот так запросто подойти и заговорить. Да и не хотелось, все казались глупыми, некрасивыми, ненужными. В университете, конечно, устраивали вечера и танцы, он честно приходил, топтался в кругу знакомых ребят, делал вид, что слушает музыку. Всех симпатичных девчонок сразу разбирали, накатывала старая школьная тоска, и хотелось поскорее уйти.

Получилось, что только кафедра и бесцветная преданная Алевтина всегда находились рядом! Алевтина по-прежнему не напрягала, тихо заботилась и подкармливала, и в какой-то особенно дождливый и пустой вечер Володя все-таки позвал ее в кино и потом поехал провожать в Люберцы.

Тот первый вечер почти не остался в памяти. Почему? Ведь разговаривали или ужинали, прежде чем он оказался в чужой постели? Но запомнилась только эта чужесть, особенно подушка, рыхлая, тяжело пахнувшая подушка, наверное, родительская или бабкина. И еще поразила простота происходящего. Так много думал про возможный секс, слушал рассказы мужиков, волновался, злился на себя за нерешительность! А оказалось простое дело – немного объятий, немного неудобства с одеждой и пять минут оглушительного сводящего мышцы стресса. Алевтина смотрела расстроенно, кажется, ждала каких-то слов или объяснений, но уже накатилась жуткая усталость, уже хотелось только уйти, забраться в горячий душ и собственную чистую хрустящую постель. И еще мелькнула подлая мысль, что он, конечно, не первый в этом доме и в этой кровати. Что ж, пусть сравнивает!

На следующий день на работе тоже ничего особенного не случилось, Алевтина встретила обычной заискивающе-ласковой улыбкой, подсунула горячий пирожок с капустой, и Володя с легким раскаянием подумал, что и ему не мешало бы подарить ей цветы или хотя бы шоколадку.

Так и начались и всё продолжались, всё тянулись эти тайные однообразные свидания. Правда, Володя так и не смог привыкнуть к Алевтининой комнате, душной комнате, плотно заставленной комодами и шкафами ее покойной матери, и после недолгой и нерадостной любви всегда уезжал ночевать домой. Родители сначала переживали, что он слишком много трудится в лаборатории, но вскоре привыкли и мирно укладывались спать. Только оставляли свет в коридоре.

Потом наступил выпускной курс, потом Володя успешно защитил диплом и плавно перешел в аспирантуру, благо кафедра оптики была давно обжита, а сам он не без основания считался любимчиком Королева. Летом по-прежнему спасали стройотряды, сколотилась целая группа надежных проверенных аспирантов и молодых кандидатов. Работа на кафедре становилась все более увлекательной, Володя получил прекрасные результаты после второй серии опытов и планировал закончить диссертацию на полгода раньше намеченного срока. То есть все складывалось хорошо и даже прекрасно, и только единственная женщина никак не появлялась в его жизни, и не могла появиться, конечно.


Так вот, в тот день потоком шли одни девчонки. И все с нерешенными задачами. Наверное, из-за задачи Володя ее и запомнил. Смешная, совсем юная пигалица с пушистыми волосами, затянутыми в хвостик, и белых детских гольфах. Она бы еще куклу принесла! Девчонка, испуганно, как и все остальные, протянула вопросы и листочек с задачей… Вот чудеса! Она выбрала очень короткое и остроумное решение! Тогда Володя отложил вопросы (он уже слышать не мог эту теорию!) и набросал прямо на ее листке другую задачу, более запутанную. Девчонка вспыхнула и погрузилась в расчеты. Интересно, с какого возраста допускают к экзаменам? Володе вдруг захотелось стать наглым легкомысленным первокурсником и пригласить вот такую персону в кино. Она, конечно, будет радостно ахать и болтать ногами, да еще сразу перепачкается мороженым, так что придется прямо на входе оттирать нос и щеки платком, смоченным в газировке…

– Вот, кажется, я решила…

Да! Она опять решила абсолютно правильно, только немного запуталась с расчетами в последней строчке. Володя взял ручку, начал подчеркивать ошибку и вдруг поймал на себе взгляд. Это был совершенно взрослый женский взгляд, внимательный и оценивающий. Вот мартышка!

– Хорошо, на этом можно закончить. Вы справились вполне успешно.

Он не торопясь вывел «отлично» и нарочно прикрыл экзаменационный лист, чтобы девчонка не сразу увидела отметку. Так тебе!

Но она и не думала смотреть на лист! Девчонка продолжала смотреть прямо на Володю. Непонятно и отчаянно таращила круглые огромные глазищи! Захотелось остановиться, замолчать, погладить по нежной щеке. Чертовщина! Совсем обалдел от скуки и жары. Все, куколка, пора! Возвращайся к своим задачкам и игрушкам!

– Вот, возьмите лист и отметьтесь у дежурного. Желаю успехов в учебе!

Девчонка не спеша взяла документы (ага, все-таки посмотрела на отметку!), опять подняла глаза, не улыбаясь и не благодаря.

Что еще? Почему он вдруг распсиховался? Задел оценивающий взгляд? Или эта недоступная юность, упущенное навсегда время? Но уже заходил следующий абитуриент, уже некогда было вникать и размышлять. Володя специально отвернулся к доске, чтобы не смотреть, как девчонка уходит, еще не хватало поддаваться внезапной непонятной тоске.

В тот же вечер он позвонил Алевтине и отменил поход в кино:

– Жарища, устал на экзаменах, обещал родителям помочь с закупками. Созвонимся как-нибудь, ладно?

Наверное, получилось подло, наверное, нужно было честно объясниться или хотя бы придумать причину поумнее. Бывают же срочные командировки, болезни мнимых родственников…

Больше он в Люберцы никогда не ездил.


– Ой, здрасте, как я рада вас видеть, товарищ экзаменатор!

Родители и Иринка весело рассмеялись. И чего он так удивился? Вполне обычная встреча! Ира училась на химфаке, жила в общежитии, была из самых младших на курсе. Конечно, они подружились с этой провинциальной хохотушкой. Детсад на прогулке! К тому же Володина мать всегда любила опекать сирых и голодных, она бы весь Иринин курс кормила своими котлетами, если бы не отец. Отец, понятное дело, не поощрял лишних расходов и чужих людей, но Катю он терпел и почти не ворчал, если мать зазывала ее в гости. Наверное, ему тоже нравился сразу оживающий дом, девчоночий смех и восторги, почти забытый звон праздничного сервиза. Володя посмеивался, но в душе жалел, что из-за поздних опытов в лаборатории редко удается пересечься и поболтать с этими, прости господи, студентками.


Той же зимой родители слегли. Нет, все-таки не той зимой, он хорошо помнил, как отмечали Иркино восемнадцатилетие, еще Матвей прилетел с подарками, мать суетилась, варила его любимый холодец. Значит, через год.

Самое неудачное, что как раз тогда Володя впервые уехал в Гамбург. Кафедра с 69-го года сотрудничала с немецким электронным синхротроном, что было несомненной заслугой Королева. Другие, гораздо более крупные лаборатории и даже институты так и не сумели выйти за пределы Союза, а их шеф ухитрился заинтересовать саму Западную Германию да еще получить разрешение начальства! Конечно, не все сотрудники были выездными, но Володя уже успешно защитился и, хотя в партию не вступил, но по остальным пунктам проходил без вопросов. Кстати, Королев несколько раз впрямую намекал о необходимости подать заявление в партком, предлагал написать характеристику, но Володя пока отмалчивался. Не мог же он в качестве аргумента выдвинуть собственного отца, которого трясло от одного упоминания КПСС. Впрочем, у родителей было слишком много странностей, не хватало углубляться!

Первая поездка в Германию Володю неожиданно и болезненно разочаровала. Требовалась другая свобода поведения, беглый разговорный английский, умение легко улыбаться и шутить. Наверное, поэтому он слишком куце представил давно подготовленную тему. Отдельным унижением оказались роскошные, переполненные продуктами и товарами магазины. Все время тупо вспоминал злые московские очереди, отца, чуть свет бегущего за какими-нибудь очередными дефицитными консервами. Денег почти не меняли, с трудом хватило на самые дешевые джинсы и платок из странной блестящей материи. Подумал, что мама обрадуется иностранному подарку.

А мама уже лежала в неврологическом отделении. Инсульт. В доме Володя застал непривычное запустение и пустые полки, отец днями сидел в больнице. Удивительно, как он преданно ухаживал, варил жидкие каши и кисели, она же ничего глотать не могла. Жуткое зрелище! Вроде живой человек, а не разговаривает, не двигается, только глаза смотрят. И непонятно, узнает она тебя или нет. Отец уверял, что мама все понимает, шептал ей на ухо ласковые слова, просил за что-то прощения. Время шло, а улучшения не наблюдалось, но в больнице пока держали, хотя ухода, конечно, никакого. И тут отец сам стал слабеть. Кажется, ничего не болело, но он сделался бледный и страшно уставал, с трудом доползал на второй этаж. Оказался рак кишечника. Всю жизнь на живот жаловался, все по врачам ходил, а в самый серьезный момент прозевал, уже метастазы пошли. Теперь родители оба лежали на Таганке, в одной и той же 23-й больнице, но в разных отделениях, а Володя метался между ними, не понимая, что делать и как помочь.

Ольгу он решил пока не вызывать, куда ей выбираться зимой из Новосибирска, да еще с ребенком! Все время хотелось думать, что этот кошмарный сон скоро закончится и восстановится нормальная жизнь. Хорошо, что к уходу за родителями подключились Иринка с Катей – с неожиданным умением варили каши и жидкий диетический суп из овсянки, покупали яблоки и творог. Главное, они избавили его от самой страшной заботы – перестилать и переодевать мать. Дело не в брезгливости, он не в силах был видеть ее унизительно голое тело, мокрые простыни, пеленки и тряпки.

Отец умер первым. Больше нельзя было скрывать от сестры, конечно, и приезд ее, несмотря на лишнюю трепку нервов и слезы, оказался облегчением. Теперь хотя бы мама лежала чистая и ухоженная. Правда, она пережила отца всего на две недели, а потом тихо и незаметно перестала дышать.

С приездом сестры выяснилось еще одно очень серьезное обстоятельство, которое Володя совершенно прозевал. Иринка, эта сопливая второкурсница, завела настоящий роман. И не с кем-нибудь, а с племянником все той же Тани Левиной. Главное, Ольга сама познакомила Иру с Таниной семьей, чтобы помогали и следили за ребенком в большом городе. Доследились!

Все было бы не так страшно, Оля всегда говорила, что сын Таниной сестры Мишка абсолютный вундеркинд, к тому же он учился уже на пятом курсе медицинского института. Но Мишкины родители находились в подаче!.. И со дня на день ждали разрешения из ОВИРа на выезд в Израиль!

Ольга рыдала и не знала, как сказать Матвею. Иринка тоже рыдала, но отступать не собиралась. Она однозначно заявила, что любит Мишу больше жизни и последует за ним хоть на край света. Тем более ее мама была еврейкой, значит, и она сама еврейка и для нее нет ничего естественнее, чем переселиться в Израиль, на родину предков. Мишка, надо отдать ему должное, выглядел приличным серьезным парнем, держался мужественно и молча сносил разносы с обеих сторон.


Короче, после почти полугода страстей, больниц, похорон и прощаний Володя обнаружил себя в отдельной собственной двухкомнатной квартире совершенно свободным. И совершенно одиноким. Особенно странными стали вечера. Он старался возвращаться домой как можно позже, холодная плита светилась в темноте выдраенными до блеска кастрюлями, тупо молчал телевизор. С едой возиться не хотелось, хотя бутерброды с любительской колбасой или сыром вскоре осточертели, но еще немыслимее казалось самому что-то варить или жарить.

Между тем приближалось лето, нужно было как-то планировать отпуск, на кафедре заранее требовали подать график. Тема отпуска витала в разговорах и планах, звучали волшебные слова – Валдай, Сочи, Рижское взморье. Кто мог подумать, что всего через год Королев умрет, не дожив несколько дней до своего давно ожидаемого 70-летнего юбилея, начнутся перемены, и это будет началом конца. Но пока положение Володи казалось очень стабильным, он надеялся в ближайшее время получить старшего научного и, значит, приличную надбавку к зарплате.

Ужасно хотелось нормально, прилично отдохнуть после безумного года, но где и как? Много лет подряд выручали стройотряды, обычно они с ребятами отправлялись в дальние северные поселения, ставили срубы или коровники. Всегда получалась двойная польза – и активный физический труд в компании интересных людей, и довольно много денег. Но с каждым годом становилось все труднее найти подходящую поездку, что-то сломалось в самой системе – пропал азарт и чувство товарищества, все только и мечтали работать поменьше, а загрести побольше. Слава богу, он уже обходился без заработков на стороне. К тому же от родителей остались три сберкнижки с довольно приличной суммой, которую Володя благоразумно решил не трогать. Много ли одному нужно!

И тут позвонила Катя. Наверное, получила очередное письмо от Иринки. Она каждый раз добросовестно отчитывалась о полученной весточке, и Володя каждый раз удивлялся про себя ее звонкам. В Израиле уже стояла жара, вся компания, включая родителей Миши и его бабушку, жила в специальном центре для приезжих эмигрантов, привыкали к чужим правилам, учили странный чужой язык. Володя даже не пытался представить, как жизнь на Марсе.

– Здравствуйте, Володя, – у нее был ужасно смешной, совсем детский голос. – Это Катя говорит.

Ну да, она продолжала звать его на вы и каждый раз представлялась. Наверное, боялась, что он вовсе не вспомнит, кто такая Катя.

– Катерина! Рад слышать! Новое письмо получила?

– Нет, к сожалению, новых писем нет. Я как раз у вас хотела спросить.

Могла бы придумать что-то поумнее. Никакой переписки с заграницей, а тем более с такой спорной страной, как Израиль, Володя вести не мог, у него была вторая форма секретности.

– Слушай, Катерина, у меня тут возник вопрос – ты, например, что делаешь летом?

– Ле-летом? – она вдруг стала заикаться, совсем напугалась, дуреха. – Летом я поеду к маме. А почему вы спрашиваете?

Конечно, мог бы и не спрашивать! Куда едут все студенты из провинции! Помнится, она рассказывала про маму-учительницу в Мурманске. Или в Архангельске?

– Сам не знаю, чего спросил. Понимаешь, совершенно не могу придумать, что делать с отпуском. Вот так вкалываешь-вкалываешь, а отдохнуть по-человечески негде. Может, на море махнуть? Поплавать, поваляться на жаре. Ты на море была когда-нибудь?

– Володя, вы что… вы меня хотите пригласить?

Самое смешное, что до последней минуты, до этого ее вопроса он и в мыслях не имел ее приглашать! Все время крутился в голове отпуск, вот и сказал зачем-то. И вдруг представил жаркий день, песок, волны, Катьку эту представил в трусиках и лифчике, загорелую, со стройными коленками и круглой попкой. Можно поехать в какой-нибудь парк или Ботанический сад, она будет бегать по дорожкам и ахать. Или взять лодку напрокат, купить ведро абрикосов… Она хоть плавать-то умеет? Иначе визгу не оберешься!

– Володя, знаете, если вы не смеетесь… если вы серьезно, то я могу к маме и попозже поехать! У нас ведь длинные каникулы!..


Конечно, Володя мог сразу догадаться, куда его занесло! Как только увидел Катькину мамашу. Платье в горошек, белый кружевной воротник – а-ля девятьсот тринадцатый год, томик стихов в лакированной сумочке. Самое смешное, что она была всего лет на десять старше его самого!

– Владимир Иванович, на вашу долю варить кашу?

– Да, Валентина Петровна, спасибо!

– А вы предпочитаете с сахаром или с вареньем?

Тургенев отдыхает!

В подарок молодоженам Катина мать, пунцовея от гордости и слегка задыхаясь, вручила огромный ящик с книгами. Чехов, Антон Павлович, собрание сочинений в восемнадцати томах, с письмами и комментариями. И еще призналась, что специально ездила к директору центрального книжного магазина, ведь одно собрание поступило на весь Архангельск! В тот же вечер после ужина, пока они с Катькой мыли посуду, новоиспеченная теща уселась читать последний том, эти самые письма, и вскоре Володя увидел, как она тихо всхлипывает над страницей и вытирает слезы вышитым платочком!

Понятно, что такая мать не будет учить подрастающую дочь готовить или убираться, что за низкие заботы! Она ее французскому языку будет учить!

Да, французский Катерина знала прекрасно, Валентина Петровна ей какую-то специальную старушку-учительницу разыскала в Архангельске, из бывших ссыльных. И английский тоже прилично – читала бегло. Интересно, куда применить такие ценные знания в их стране, где все население, как в известном анекдоте, владеет только двумя языками – матерным и русским со словарем? Но вот обед приготовить или не дай бог погладить рубашку оказалось для его жены непосильной задачей!

Нет, Катька не отказывалась, старательно пыхтела на кухне, но все у нее пригорало, получалось недосоленным или безвкусным. С рубашками того хуже – воротнички она в принципе не умела проглаживать, на спинке оставались неровные полосы, проще самому сделать, чем три часа объяснять. Зато стихи на французском читать – хоть круглый день!


Прошло три месяца после их возвращения с моря. Конечно, в отпуске всего не разглядишь. В принципе она оказалась нормальной девчонкой, не ныла по пустякам, прекрасно плавала, не требовала комфорта или вкусной еды. Да и какую особую еду можно раздобыть в Алуште в курортный сезон – макароны, покупные котлеты, печенье к чаю? Однажды вечером пытались прорваться в местное кафе, там играла неплохая музыка. Катька жутко обрадовалась, вырядилась в босоножки на каблуках и мини-юбку, почти не прикрывающую попу. Небось, сама сшила на уроке труда. Ноги у нее были что надо, не придерешься! Кажется, впервые в жизни Володе захотелось потанцевать, вернее, постоять в обнимку под медленный тягучий блюз. Но от входа в кафе до самого парка тянулась внушительная очередь. Они все-таки решили подождать, тем более за неплотными шторами виднелись симпатичные столики и пробивалась музыка. Но прошел час или даже полтора, быстро темнело, а очередь не уменьшалась. Володя сразу заметил, конечно, что швейцар у входа пропускает каких-то людей. Вот еще пара пролезла, мужик восточного вида почти не скрываясь сунул купюру и галантно пропустил свою даму вперед.

Черт побери, ведь были у него деньги. Целая пачка денег, двухмесячная зарплата, честно заработанная на прошлогодней стройке. Но как лезть через толпу, что говорить? Рожа швейцара сияла от наглости и сознания собственной власти.

– Всё, уходим!

И она ни слова не сказала, не возразила! Послушно ковыляла на своих каблуках в темноте по каменистой дорожке, не поспевая за Володиным широким шагом. Уже потом подумал, что надо было хоть за руку взять.

В общем, еще тот курорт! Хорошо хоть жилье смогли найти. Одна тетка сдавала отдельный дощатый домик в саду. Две кровати, тумбочка, вешалка на стене. Лучше не вспоминать, сколько она содрала за этот домик, но зато не видишь ни хозяев, ни других жильцов. Ночью было душно, пахло цветами и травой, прехорошенькая тихая Катька прижималась к нему так доверчиво и ласково. Уже казалось невозможным вернуть ее обратно в общежитие.

Все друзья вокруг были женаты, один даже успел развестись. Конечно, смущала разница в возрасте, Катька была совсем глупой девчонкой – гольфы, хвостики, стихи под подушкой, но казалось, что можно легко воспитать, отучить. Совсем про себя, немного стыдясь, Володя думал, что Катерина должна оценить свалившееся везение: муж – кандидат наук, отдельная квартира в Москве…


Да, квартира сразу потеряла вид, лучше не вспоминать! Конечно, того идеального порядка, что наводили родители, ждать не приходилось, но можно хотя бы не разбрасывать по всему дому тетрадки вперемешку с засохшими бутербродами? И замоченное белье не держать по три дня в ванной! Уж не говоря про безвкусные горелые котлеты, которые она, роняя слезы, жарила на забрызганной жиром плите.

А гитара! Еле-еле попадала по струнам, но все равно часами мусолила песни своей ненаглядной Вероники Долиной: «Не гаси меня, свечу, я еще гореть хочу». Странные, жалобные песни, ни для похода, ни для компании. «Хочешь, я выучусь жить, и мы будем жить-поживать». Да, хочу! Хочу нормальную веселую жену, чистый дом, ужин на столе. А не заплаканную растрепу с французским языком!

Но песни и беспорядок в доме еще полбеды, настоящие проблемы начались, когда Катька окончила университет и отправилась по распределению в районную школу. Все нормальные люди отбивались от школ, все стремились в НИИ, а эта педагогиня нашла свое призвание! Видите ли, будущее человечества зависит от правильного воспитания и обучения детей, и она не мыслит иной профессии. Сколько ни уговаривал, ни пытался привлечь сестру, Катька стояла на своем – она идет работать в школу, потому что больше всего на свете любит детей и всегда мечтала стать учительницей и многодетной мамой, вот!

Да, мамой, это отдельный вопрос. Сын Ванька родился ровно через год после свадьбы и сразу занял все Катькино время и внимание, а заодно и все пространство в квартире. Почему-то Володя не помнил, чтобы с ним в детстве так носились – прогулки, оздоровительное питание, физкультура, уроки музыки. В два года уроки музыки! Тут не замедлила явиться любимая теща и защебетала с ребенком по-французски! Кажется, она и знала-то всего несколько фраз, но повторяла и повторяла их на разные лады с утра до вечера. Откуда только набралась, скажите на милость?!

Нет, не стоило так сильно придираться. Катька после родов не растолстела, как его сестра или прочие знакомые женщины, а наоборот, сияла всеми прелестями – грудь, коленки, грива волос. На улице оглядывались! Все время хотелось обнять ее, потрогать, затащить в постель, но какая постель, если твоя жена намертво гасит свет, напяливает ночную рубашку до пят да еще каждые полчаса мчится качать мирно спящего ребенка. Тещино тургеневское воспитание! Кстати, сама теща, надо отдать ей должное, не слишком надоедала, приезжала редко и по вечерам, нарядив Ваньку в девчоночий чепчик собственной вязки, надолго отправлялась гулять. И маленький Иван, несмотря на усиленное Катино воспитание, рос нормальным спокойным пацаном, с упоением строил башни из кубиков, на уроках музыки жутко потешно маршировал, размахивая кулаком и упорно припадая на правую ногу. Жаль, родители не дождались такого спектакля.

На самом деле Володе в тот ужасный период было не до жены, тещи и прочих глупостей. Потому что внезапно умер Королев. И кафедру сразу решили подмять под себя люди из Отделения ядерной физики. Нет, официально это звучало – включить в состав. Прохоров, к которому перешло руководство кафедрой, и не думал сопротивляться. Наоборот, он явно рвался работать с НИИ ядерной физики, совсем другие масштабы. Что с того, что несколько лабораторий оказались не у дел, их спокойно решили передать в производство.

Именно этой волной и накрыло Володю. Практически сразу после получения старшего научного! А он-то, идиот, радовался, ждал должности завлаба, обещанной Королевым, и повышения зарплаты до четырехсот рублей. Теперь же, с переходом на военный завод, весь смысл университетской должности терялся! И тематика менялась, – оборонный завод, тупые разработки и расчеты, кажется, для баллистических ракет. Дождался своих ракет, космонавт-мечтатель! Хорошо еще, что речь шла о предприятии союзного подчинения, там практиковались высокие премии, так что в общей сложности можно было натянуть на триста-триста пятьдесят. Но все равно, вот так, в один момент вылететь из университета после десяти лет работы?! Просто выть хотелось! Неужели всем наплевать?

Что он мог сделать? Идти к начальству, требовать, доказывать? Смешно! От ядерной физики ждали новых тем и денег, что мог противопоставить какой-то с. н. с. Попов? Даже если он все годы честно продолжал разработки Королева?

Вдруг вспомнил Гамбург, пересуды на кафедре. Тогда тоже из их лаборатории убрали нескольких человек, в основном невыездных, то есть евреев, но это казалось понятным и даже разумным. Тем более евреи тут же отвалили в Америку и прекрасно устроились в тамошних университетах. Сашка Гольдберг, которого в 75-м не допустили к защите, уже полного профессора успел получить. А Володя теперь до самой смерти будет трубить на заводе, как и его родители! Зато при выходе на пенсию есть шанс обрести еще один чайный сервиз. Какая ужасная невезуха, твою мать!


Между тем приближалось лето, и Катерина принялась переживать про дачу. Как можно держать ребенка в городе, без воздуха, без витаминов! Володе не хотелось рассказывать, что у него неприятности, что еще не знает, какая будет зарплата, что снимать дачу в такой ситуации неразумно. Про родительские сберкнижки решил вовсе умолчать, неизвестно, что еще может случиться! И опять пожалел, что не осталось родни в деревне, отец в последние годы любил вспоминать собственное детство – речку, рыбалку, грибы. Многие знакомые вокруг уезжали в отпуск к сельским родственникам. И тут он сообразил, что у Катьки как раз есть бабушка в деревне! Сама сто раз рассказывала, помнится, еще удивился непривычному названию – Княжпогост. В тот же день поехал на вокзал за билетами. Не слишком радостная перспектива, но хоть новые места посмотреть. Там, по идее, грибные и ягодные районы, и речка есть наверняка.

Нет, давно Володя не чувствовал себя таким идиотом! Не зря Катерина мялась, не слишком стремилась ехать, пыталась что-то рассказать про бабушкину инвалидность. Оказалось, его прекрасная светская теща, любительница французского – дочка школьной уборщицы! Причем сама бабуля живет в какой-то жуткой глухомани, в маленькой комнате при школе, без минимальных удобств. Приехали! Правда, у Катиной матери была небольшая отдельная квартирка в Архангельске, но какой смысл приезжать из города в город?!

Все подробности изложила забежавшая соседка. Получалось, у Евдокии Петровны, то есть бабули-уборщицы, не то что дома, огорода своего никогда не было! Валентина при школе и выросла, в подсобной комнатенке. Это потом уже она сюда в Архангельск приехала учиться, и не в институт, а в педучилище, и прямо там, в училище, вышла замуж за пожилого преподавателя математики, Ивана Сергеевича Белозерского. Ему, реабилитированному инвалиду, и дали жилплощадь, где Валя теперь живет. А сам Иван Сергеевич семь лет как умер.

Катин покойный отец, этот самый Белозерский, тоже оказался бывшим ссыльным, у них там, кажется, одни ссыльные и жили, не город, а сплошная зона. Конечно, Катерина что-то рассказывала раньше, вспоминала, как папа читал ей книжки и покупал конфеты-подушечки, как они вместе слушали по радио арии из опер. Но никогда не проговорилась, что отец был тяжелым инвалидом! Вроде, у него еще в лагере развился туберкулез позвоночника, успел несколько лет в училище поработать, где и женился на своей ученице, но потом слег окончательно.

Сразу стали понятны и странности тещи, и ее любовь к иностранным языкам и красивым разговорам. Ни хрена она в своей жизни не видела! Ухаживала за лежачим мужем, слушала радио, выписывала по почте словари и книжки по искусству. И Кате забила голову ерундой.

Честно признаться, Володе уже давно стало неловко за свои насмешки. Особенно когда все-таки поехали к бабке в село. Сколько Катя ни рассказывала, что баба Дуся из погорельцев, но такого ужаса он не представлял – хорошо хоть голова у старухи повязана платком, но ни ресниц, ни бровей, кисти рук почти не разгибаются. Правда, бабуля этими руками довольно ловко управлялась, пирогов напекла, но даже есть эти пироги было тягостно, с трудом запихнул в себя кусок.

В результате поселились все-таки в городе, у матери. Покупали на местном рынке чернику и клюкву, варили макароны. Мясо достать было практически невозможно. Пару раз бывший тещин ученик организовал машину, съездили на рыбалку и за грибами. Как ни странно, Катька похорошела и загорела от этой жизни, что еще больше раздражало, потому что даже для банального секса в тещиной крошечной квартире, да еще в проходной комнате не было никаких условий.

Особенная тоска наступала по вечерам. Телевизор тупо бубнил про рекордные урожаи, политические события сюда не доходили и никого не волновали – что Суслов, что Черненко – пустой звук! Совершенно не получалось забыть о работе, перемены страшили и душила тяжелая тупая обида. Даже Матвею и сестре не сразу признался в собственном поражении, а глупой Катерине откровенно наврал про более серьезную должность на производстве и повышение оклада, благо она всему верила на слово.

В начале августа наконец уехали домой. На вокзале Валентина Петровна вдруг принялась горько рыдать, словно прощались навсегда. За ней и Катерина вступила, напугали Ваньку, чуть не забыли узел с горшком и игрушками. Володя с трудом скрывал раздражение. Совершенно не к месту вспомнил молодость, ночевки у костра, загадочные глаза девчонок в темноте. Пусть не Кира, но ведь можно было еще поискать, не спешить, не мучиться теперь от одиночества и посторонних людей в своей жизни. Что говорить!


Организация работы в Катиной школе была абсолютно тупая! Как можно сразу дать классное руководство такой неопытной девчонке? Но еще глупее, что навязали пятиклассников, тогда как ее непосредственный предмет, то есть химия, начиналась в седьмом. Пожалуйста, руководи классом, где ты не ведешь ни одного часа!

Володя соглашался и даже был готов сопереживать. Тем более сам с трудом привыкал к работе на номерном заводе, пусть и в лаборатории, но со строгим часовым режимом и проходной, где полагалось отмечаться при входе и выходе. После вольницы университета все раздражало, хотя премии действительно платили и новые коллеги оказались вполне грамотными и нормальными людьми.

То есть он понимал Катькины переживания, но все-таки не было необходимости так бегать за своими пятиклассниками! Почему-то Володя не помнил, чтобы хоть одна из его школьных учительниц каталась с учениками на коньках, или ездила в цирк, или, что еще хуже, приводила весь класс к себе домой и поила чаем из любимого семейного сервиза.

Но Катерина как с цепи сорвалась. Свободного времени у нее больше не существовало! По утрам она вела химию в старших классах, а потом мчалась к своим ненаглядным соплякам. Кино, Третьяковская галерея, Кремль, Уголок Дурова, Кукольный театр, Бородинская панорама…. Не было ни конца ни края ее усердию. А по завершению каждого похода не менее половины класса являлось к ним домой! Бедный Ванька вскоре привык засыпать в любом углу и при любом шуме.

Нет, Володя не мелочился. Даже когда ученики разбили две чашки из единственного маминого сервиза. Он просто хотел жить у себя дома, а не на вокзале! Он хотел приходить и спокойно отдыхать, смотреть телевизор, читать, общаться с собственным сыном. А не с десятком чужих сыновей, черт побери!..

Сначала он терпел, пусть немного привыкнет к работе, успокоится. Потом решил волевым усилием навести порядок. Это все-таки его дом, а не проходной двор. И он требует больше сюда детей не водить! Все! Казалось, тема исчерпана, но, к Володиному огромному удивлению, ситуация принципиально не изменилась. Только теперь большинство мелких наглецов разбегалось с его приходом, а самые настырные ретировались в маленькую комнату. Между прочим, это была Ванькина комната, могла бы подумать, все-таки мать!

Да, он слишком раздражался и разговаривал грубо. А кто бы не раздражался на его месте?!

Но однажды привычная послушная Катька закатила жуткий скандал:

– Ты ничего не понимаешь! Ты ничего не понимаешь и не хочешь понять! Мне важно общение с детьми, их доверие. Это часть моей работы.

Она вскочила и принялась бегать по комнате.

– И потом, я не в состоянии больше переносить постоянное одиночество! Тебе никто не нужен, Володенька, придешь и сядешь молчать на целый вечер. Я тебе не нужна, вот в чем дело! Вот в этом все дело, я тебе совершенно не нужна!

Зареванная, с опухшим носом, она ужасно напомнила свою мать. Некуда было деться от идиотского тещиного воспитания. Сейчас еще про любовь заговорит. Так и есть!

– Ты хотя бы раз в жизни сказал, что любишь меня?! Никогда, слышишь, ни одного разу! И ни разу не встретил после занятий, не проводил домой! Даже после госэкзаменов, когда всех ждали с цветами! А ты хоть раз подарил мне цветочек?! Просто так, не на день рождения? Ты меня просто не замечаешь! Я беременная сама себя выгуливала, на восьмом месяце поскользнулась и упала, ты даже не знал! Я старалась, я пыталась готовить и убирать, как ты любишь, но тебе невозможно угодить – все плохо, невкусно, воротнички не проглажены, в доме грязно! Я ненавижу твои несчастные рубашки, ненавижу, ненавижу!.. Даже мама, святой человек, боится приехать лишний раз! Даже мама тебя раздражает!

Честно говоря, он очень удивился. Доля правды в ее выступлении была, конечно. Никогда не понимал, зачем дарить цветы без причины, ехать с цветами в метро, как герой-любовник? Для этого на самом деле есть день рождения или Восьмое марта. И зачем выгуливать, что за термины? Ведь не про собаку речь. Да, не любил он тупые вечерние хождения по району, хотелось тишины после долгого рабочего дня и стояния в метро. Она вполне могла погулять днем, раз это нужно для будущего ребенка, занятия заканчивались не слишком поздно. И что значит встречать после экзамена? Пилить с двумя пересадками к метро «Университет», чтобы потом вдвоем с этими же пересадками ехать обратно?

Вдруг некстати вспомнил, как мечтал встретить Киру в метро. Всматривался в лица, без нужды переходил из вагона в вагон, стоял у эскалаторов в часы пик. Что ему две пересадки, да хоть десять пересадок, если бы только знал, что она ждет! Может, не стоило верить Матвею, искать так долго, надеяться? Давно бы женился на умной взрослой женщине, хорошей хозяйке, какой была его мать, например.

Нет, так думать просто глупо. Прошло много лет, Кира уже вдова, незачем вспоминать. А Катерина – провинциальная девчонка, и воспитание получила соответствующее! Зато, когда на заводе устроили коллективный праздник по случаю Нового года, чего Володя вообще-то терпеть не мог, но не смог отказаться заранее, так вот на этом празднике вся лаборатория ахнула при виде Катьки! И сам он, пожалуй, впервые отметил, как его несчастная педагогиня умеет выглядеть – в узком строгом платье с гладко убранными золотистыми волосами, только легкая челка летела над огромными глазищами. Видели бы они сейчас его красавицу, опухшую и зареванную, словно первоклассница. Горе луковое!

Ничего, перемелется. Говорят, женщины любят устраивать истерики, всякие критические дни у них и прочие номера. Хорошо, он будет покупать цветы, если для Катьки это имеет такое значение. Но все-таки в доме должен быть порядок, и обед, и нормальная спокойная жизнь, одно другого не касается.


Появление Горбачева после нескольких лет полнейшей тоски и, особенно после полуживого Черненко, все-таки проползшего к власти, потрясло даже Володю. Катерина же просто летала, висела на телевизоре, восторгалась любым членораздельным словом из уст нового генсека. Она наконец немного угомонилась, походы в цирк почти прекратились, ее класс уже давно изучал и химию, и физику, и теперь они дружно занималась опытами в духе покойного профессора Ребиндера. Всю квартиру по-прежнему занимала педагогическая литература, но хотя бы не толкались ученики. Правда, Володя не без оснований подозревал, что ученики хорошо изучили его расписание и просто исчезают вовремя.

Новый 1986 год встречали в компании приятелей. Планировали взять короткий отпуск, устроить поход на лыжах, но зима опять оказалась слякотной и грязной, уже который год не было нормальных морозов и чистого глубокого снега. Все говорили про Горбачева, цитировали его слова и обещания. Страшно хотелось верить в перемены.

Знал бы Володя, какие перемены его ожидают!

Приближались майские праздники. Ванька здорово подрос, научился кататься на двухколесном велосипеде и с нетерпением ждал, когда просохнут мостовые. Катерина несколько раз тихо намекала на второго ребенка, но как можно было думать про еще одного ребенка в их квартире! К тому же Володя искренне не понимал, зачем начинать сначала все заботы, детские простуды, ясли, поиски дачи на лето. Иван рос разумным спокойным парнем и все больше напоминал своего тезку, покойного деда Попова. Почему Володя так мало знал про собственных родителей? Сестра Ольга однажды рассказала, что мама из семьи священника. Кто мог представить! Конечно, в их времена старались не вспоминать такие факты своей биографии. Про семью отца Володя совсем ничего не знал, даже не помнил отчества деда. Все собирался спросить у Ольги, но ведь и с ней почти не виделись, каждый давно жил собственной отдельной жизнью. Абсолютно заурядной мирной жизнью. И ничто не предвещало трагедий.


Да, в тот теплый весенний день ничто не предвещало трагедии. Володя, как всегда, открыл дверь своим ключом, Катерина уже вернулась, конечно, слышался ее взволнованный голос из кухни. Говорит по телефону? Нет, раздался ответный голос, легкий петушиный басок, какой бывает только у подростков. Опять притащила какого-то двоечника? И сразу на кухню?! А где ему прикажете ужинать после работы?!

Стараясь подавить привычное раздражение, Володя прошел в большую комнату, убрал костюм и галстук в шкаф, потом все-таки открыл кухонную дверь. Нет, этот парень явно не был учеником. Очень знакомый, белобрысый, в нелепом рабочем комбинезоне и клетчатой рубахе на вырост. Кто сегодня так одевается? И в ту же минуту узнал – Ленька! Племянник Ленька, длинный и очень повзрослевший, молча встал ему навстречу.

– Володя! – сказала Катерина. – Володя, ты слышал, что-то случилось в Киеве, какая-то ужасная авария!

Я возмужал среди печальных бурь

Самое ужасное, что Ленька почти полгода ждал этой поездки! Отец еще зимой сказал: «Все, парень, шестнадцать лет. Отрываемся на полную катушку!». Шестнадцать Леньке исполнялось в июле, но летом у отца планировалась важная работа, поэтому решили поехать заранее, на майские праздники. Несмотря на мамины протесты, отец разрешил рвануть из школы на неделю раньше, тогда получался настоящий приличный отпуск. 22 апреля посадка в Киеве, два дня прогулка по городу, отец давно хотел показать улицу и дом, где он нашел деда. А потом – на речку! Только они вдвоем, никаких знакомых, товарищей по работе и женщин! Сам отец там бывал уже не раз, говорил – потрясающие места, две реки сливаются – Уж и Припять, но нужно стать именно на Припяти, ближе к водохранилищу, самый лучший клев.

Киев показался не слишком интересным. Или потому, что отец так много рассказывал? Ленька ожидал увидеть огромный шикарный город, вроде Ленинграда, а тут многие улицы выглядели довольно заурядными, современное строительство, не лучше Новосибирска.

– Разрушили сильно, – сказал отец, – что ты хочешь. Не придирайся. Тоже мне знаток архитектуры!

Потом постояли на дедовой улице. Да-да, красивая улица, тенистая. Конечно, Ленька сто раз слышал, как они встретились с дедом, но из вежливости крутил головой и переспрашивал.

– Так и сказал? И ты сразу увидел, что похож? И уши?

На самом деле хотелось скорее уехать из Киева и завалиться с палаткой на природе. Город и так надоел за зиму, и все равно нельзя было подняться в квартиру, там уже давно жили чужие люди. Да еще отец опять затеял неприятный разговор про фамилию – не хочет ли Ленька сменить фамилию при получении паспорта. Мол, в мире принято передавать фамилию от отца сыну. Нет, не хотел он ничего менять! Ну как объяснить ребятам, учителям? Записали бы сразу при рождении, в принципе ему все равно – что Попов, что Шапиро. А теперь начинать – людей смешить!

– Ну ладно, – сказал отец, – подумаем еще.


Да, место оказалось классным, даже лучше, чем он ожидал. И погода прекрасная, совсем тепло! А у них дома еще снег не везде сошел. Поставили палатку на самом берегу, с утра начался клев. Жаль, что не было сметаны, такую щуку отхватили! Но отец умел запекать в углях, язык можно проглотить! Днем совсем потеплело, и они решили купаться! Хорошо, что мама не видела, все-таки апрель месяц.

Ленька проснулся первым по очень простой причине – перепил чаю перед сном. Выполз, почти не открывая глаз и замер. Что-то странное происходило. Вроде ночь совсем, а огни отсвечивают. И дым. Сразу проверил костер – нет, загасили, как надо, ни уголька! А густой дым шел прямо на палатку. Но самое странное, что гари не чувствовалось. Даже наоборот, как будто пахло озоном. Вот чертовщина! Сначала решил наплевать и дальше спать, но отцовская выучка мешала. Еще раз обошел поляну, тихо, вода совсем не холодная, может быть, показалось? Но тут опять ветер подул в их сторону, и опять потянулся белый шлейф дыма без запаха. Вот занятно! Жаль было поднимать отца среди ночи, еще немного побродил, но дым не уменьшался. Вдруг вспомнил, что рядом электростанция. Может, там какие-то работы идут?

– Пап, ты извини, что-то дымит вокруг. Может, со станции?

Сначала ему показалось, что отец спросонья плохо соображает. Потому что он никогда не видел, чтобы человек так тупо стоял и смотрел в одну точку.

– Пап, не волнуйся! Озоном пахнет, правда? Значит, ничего страшного.

И тут началось что-то ужасное! Потому что отец внезапно сошел с ума. Никакого другого объяснения Ленька не находил. Почему нужно кричать на него дурным голосом? Зачем обливать голову водой из котелка? Хорошо, она не горячая, но все равно неприятно.

Дальше события развивались как в дурном сне. Отец вытащил на середину поляны рюкзаки, резким жестом завалил палатку и велел срочно одеваться. Причем, напялил на Леньку все трусы, что взяли – и свои в том числе, сверху велел надеть оба спортивных костюма, штормовку и рукавицы для костра. Но и этого ему показалось мало, он намотал на Ленькину голову полотенце, сверху натянул капюшон от штормовки, потом схватил палатку и накрыл его с головой, только оставил щель для глаз. Сам он при этом оставался в легких спортивных штанах и тенниске, вся одежда досталась бедному Леньке, отец только лицо прикрыл носовым платком.

Ужасно хотелось плакать, по спине катился пот, Ленька с трудом дышал, но как только отодвигал с лица полотенце, отец начинал жутко по-звериному рычать. Ветер усилился, чтобы выйти к шоссе приходилось двигаться прямо на дым. Он уже понял, что именно дыма отец боится больше всего, но другого пути не было. Наконец сумели удалиться в сторону, светало. Только сейчас Леня вспомнил, что рюкзаки со всеми вещами остались на поляне! Новые прекрасные джинсы, купленные мамой в Москве, фонарик, отличный дорогой перочинный нож, книжка Стругацких, крючки, грузила… Да что ж это такое?! Но седьмым чувством уже понимал, что нужно молчать и не выступать.

Когда вышли на шоссе, стало совсем светло. Тут отец разрешил снять палатку, стараясь не касаться внешней стороны, он свернул ее и бросил в кусты. Палатка тоже была новенькая, польская, очень легкая и удобная, с оранжевым тентом. Туда же полетели носовой платок и полотенце. Ленька падал от усталости и отчаяния. А вдруг у отца вирус бешенства? Может, его укусил какой-нибудь клещ?

– Пап, ты что? Ты здоров?

Он хотел обнять отца, но тот в ужасе отшатнулся.

– Не прикасайся ко мне! И не дыши глубоко!.. Лучше прикрой лицо майкой, слышишь?

Какой-то старый раздолбанный грузовик остановился у обочины. Ленька видел, как отец бросился к водителю, протянул ему пятьдесят рублей и запрыгнул в кузов.

– Садись в кабину, живо!

Водитель был совершенно нормальным дядькой, в нормальной одежде, полученная сумма его явно обрадовала.

– Встречаете кого? – спросил он весело. – Или на поезд опаздываете?

– Почему на поезд?

– Так папаша твой велел гнать на вокзал. Как можно быстрее. А нам что, можно и на вокзал!

Ленька мучительно соображал, что делать. Может быть, все-таки отец не болен, а просто увидел что-то страшное? Может быть, начинался лесной пожар? Нет, не было огня! И гари не было! Может быть, авария? Авария на электростанции? Отец физик, он должен сразу сообразить. Но почему бросили все вещи? Облучение, радиация? Но ведь не было взрыва! Он сколько раз читал про Хиросиму, там был огромный взрыв, как гриб в воздухе. А тут ничего подобного! И люди вокруг спокойные. Вон водитель даже напевает.

– А ты слышал, браток, атомная станция наша барахлит. Что-то загорелось. Говорят, даже выселять будут. Но это еще неизвестно, народ болтает. Мальчишки с утра побежали на пожар смотреть, но я своему запретил строго-настрого! Может, там вред какой от этих атомов? Ты как считаешь?

Да, конечно, он так и подумал! Авария на станции. Наверняка отец вспомнил старую аварию, когда погибла его первая жена, Иркина мама. Может, у него от расстройства временное помешательство и сейчас все пройдет?

Но ничего не прошло. На вокзале отец потащил его в туалет, велел снять всю одежду и вымыться под краном. Сам он тоже начал раздеваться прямо на глазах у возмущенной тетки-уборщицы. Тетка было раскричалась, но получила десятку, подобрела и даже закрыла временно туалет для других посетителей.

– Что говорят в городе? – спросил отец, пока Ленька безропотно мылся над противной грязной раковинной. Вода была совершенно ледяная, видела бы мама!

– Да ничего особенного не говорят.

– А про аварию?

– Про какую аварию? Случилось что в городе?!

– Нет, на Припяти. Атомная электростанция!

– А-а. Про это ничего толком не говорят. Вроде загорелось. Начальство разберется!

– А есть тут рядом магазин одежды?

– Что ты, милый, какая одежда? Если только для рабочих, как выйдешь, сразу на повороте.

Вокруг продолжалась нормальная жизнь, шли люди, смеялись девчонки, а Ленька стоял как идиот в огромном рабочем комбинезоне, надетом на голое тело, и в клетчатой рубахе. Вернее, они стояли как идиоты, потому что отец напялил такой же комбинезон. Всю прежнюю одежду он запихал в целлофановые пакеты и теперь держал в растерянности, не зная куда девать.

– Не волнуйся, сынок, я вынесу.

– Это надо выбросить как можно дальше от людей. Только не сжигать, лучше в какую-то канаву.

– Да кто ж будет сжигать? Хорошая одёжа-то. Вон куртка совсем новая.

– Нет, нет, только не берите! Это зараженная одежда! Она опасная.

– Не возьму, не волнуйся. – Уборщица явно считала отца ненормальным. – Идите себе с богом!

За дверью шумели люди. Конечно, она ведь закрыла туалет!

– Иду, иду, – заспешила тетка, – чего орать! Авось не обоссытесь!

И боязливо оглянувшись на отца, схватила пакеты с одеждой и спрятала за дверью в подсобку. Ленька видел, конечно, но у него уже ни на что не осталось сил.

Они поспешно шли вдоль перрона к московскому поезду. Билетов в кассе не оказалось, и отец крепко сжимал в руке очередную купюру в пятьдесят рублей, хотя билет стоил вдвое меньше. Леньке было мучительно стыдно и обидно, родители редко скупились, но и зря транжирить деньги никогда не разрешали.

– Поедешь к Володе, метро «Текстильщики», от Киевского вокзала найдешь пересадку. Оттуда на автобусе несколько остановок. Люди подскажут если что, не волнуйся! А я постараюсь достать билет домой.

– Но я тоже хочу домой!

– Еще неизвестно, уеду ли я. Ты же видишь, люди ничего не понимают! Попробую связаться с местным начальством, нужно срочно организовать эвакуацию населения из ближайших сел. А тебе незачем оставаться в Киеве, слишком близко. Скоро и сюда придет.

– Придет?! Кто придет?! Папа, посмотри вокруг, никто не боится, ничего не происходит, все живут, как обычно!

– Они еще не знают. Там огромный выброс радиации. Страшная катастрофа. Мировая катастрофа, но никто пока не понял.

Нет, он все-таки немного рехнулся, но что Ленька мог поделать один?

– Давай позвоним маме! Может быть, она скажет, куда ехать. Я не хочу в Москву!

– Некогда! Нужно успеть на поезд. Через несколько дней отсюда не уедешь.

– Но откуда ты догадался, как? Ведь взрыва не было! А обычный человек не может чувствовать радиацию? Это везде написано!

– Они не знали. Те, кто писали. Они видели только легкие случаи. Они не знали, что бывает при высокой концентрации. Появляется запах. Запах озона.


Проводница, конечно, согласилась его взять и обещала устроить в служебном купе. Она даже испугалась немного, стала расспрашивать отца про аварию, но он не отвечал и только молча смотрел на Леньку, стоящего на площадке. Они не обнялись, не пожали друг другу руки, только стояли и молчали. Поезд тронулся и стал быстро набирать скорость. И тогда отец, наконец, облегченно улыбнулся и поднял сжатый кулак. Но пасаран! Так они всегда прощались, когда отец уходил на работу или уезжал в командировку.

И Ленька вдруг понял, что отец ничуть не рехнулся, пусть он был замученным, мокрым, в нелепом торчащем колом комбинезоне, но он был нормальным.

Весь мир сошел с ума, и только отец оставался совершенно нормальным.

Когда подымет океан вокруг меня валы ревучи

И она еще огорчалась! Она еще смела огорчаться всякой глупейшей чепухе: не достали Матвею новый костюм, Леня получил тройку по русскому языку, украли кошелек. Господи, огорчаться в такой прекрасной, такой безоблачной жизни!

Даже Иринка, которая так расстроила отца своим замужеством и отъездом в Израиль, даже Иринка жила прекрасно, окончила химический факультет, устроилась на какое-то тамошнее предприятие с поэтическим названием «Рафаэль». Ее муж Миша работал врачом в клинике, они купили в рассрочку четырехкомнатную квартиру, машину. По вечерам Матвей усаживался с пачкой фотографий – море, синее небо, нарядная белая машина, нарядная загорелая дочка в обнимку с мужем, две смеющиеся девочки – Люба и Ася или, как они там произносили, – Либи и Оснат. Младшую назвали в память об Асе Наумовне, которая умерла в декабре 82-го года. Помнится, Ольга тогда ужасно расстроилась, стала вспоминать детство, пирожки, ночную рубашку. Вечером позвонила Тане в Москву, поплакали вместе. Оказывается, Асе Наумовне было уже почти восемьдесят лет. Так и не повидалась больше ни с Таней, ни с ее детьми.

Господи, если бы она знала, что вся эта прекрасная налаженная жизнь от одного неверного поступка разлетится в пыль, как стальная пластинка из любимого Таней опыта Ребиндера. Она бы настояла, не пустила их, не разрешила Лене пропускать школу! Но какие у нее были основания не пускать? Леня прекрасно учился, по многим предметам шел на класс впереди ровесников. Матвей всю зиму мечтал, хотел сделать сыну подарок. Кто мог даже подумать про аварию?!

Но мало самой аварии! Зачем они взяли Матвея в отряд ликвидаторов?! Уже немолодого человека, с большой дозой облучения в прошлом? Господи, кто и кого там жалел?! Ольга сама встречалась потом с женами пожарников, с вертолетчиками. Хотелось закрыть глаза от этого кошмара, не знать, не слышать!

Ира обрывала телефон, организовала посылки из Израиля – витамины, средства от кашля. Почему-то они все кашляли, и пожарники, и позднее приехавшие ликвидаторы. Надрывисто беспрерывно кашляли, ничего не помогало. И Ленечка кашлял целую зиму, хотя в доме брата было очень тепло и сухо.

Сначала Оля еще надеялась, что обойдется. Как быстро Матвей сумел вытащить Леню, как сразу сообразил, что можно отправить его в Москву. Но она не понимала и не знала, какую дозу схватил сам Матвей.

Он один понимал. Он прекрасно все понимал, потому что сразу предложил оставить Леню в Москве. И потом уже из Киева написал, что Оле тоже нужно перебираться и как можно быстрее восстановить прописку. Например, прописаться у брата и вступить в кооператив. Лучше, если они все вместе окажутся в столице, его все равно переводят в Центральный военный госпиталь.

Как ни странно, с переездом Ольга справилась относительно легко. Нет, в первый момент она не могла даже представить, как начать разговор с братом, бывшая родительская квартира и для них троих была маловата. Но, оказывается, она его недооценивала! Володька при всей своей мрачности и отстраненности оказался настоящим человеком и не только согласился прописать сестру, но и предложил половину оставшихся от родителей денег. Оля никогда не слышала и не догадывалась об этих деньгах, бедные мама и папа, как они копили со своей скудной пенсии? Матвей зарабатывал очень прилично, а она так легко транжирила – то импортная стенка, то ковер. А поездки на море?! Ничего там полезного не было, Матвей не зря возражал, – теснота, очереди, еда отвратительная.

Господи, никогда бы она не справилась ни с каким переездом! И на Володьку не приходилось рассчитывать – сам был такой же лох, ни пробивать, ни просить.

Помог, конечно, Краснопольский. Даже Таня не знала, куда он именно ходил и сколько заплатил, но Ольгу прописали вместе с Леней! Левка же нашел уже почти готовый кооператив, у черта на рогах в Косино, но все-таки это была нормальная трехкомнатная квартира! На семейном совете решили, что в новую квартиру пока поедут Володя с семьей, а Оле лучше жить ближе к госпиталю, где лежал Матвей.

Нет, не так, еще почти полгода ждали, пока сдадут дом, теснились на двадцати шести метрах впятером. Таня звала пожить, но у нее как раз вышла замуж Сашенька, только их и не хватало!


Опять все не так! Дело не в Сашеньке, тем более она вышла за вполне обеспеченного сына приличных родителей и могла пожить у свекрови. Ольга просто не могла видеть Краснопольского!.. Физически не могла видеть, хотя сознавала, что без него они бы просто пропали.

Это случилось через год после смерти Саши Гальперина… Нет, через два! Иринка уже уехала в Израиль, Оля хорошо помнила. Вдруг выдалась командировка в Москву, настоящее везение – слетать бесплатно, повидать близких, погулять по родному городу. Жильем не обеспечивали, никто и не мечтал, и она долго размышляла, поехать ли к брату или к Тане. Конечно, больше хотелось к Тане, обняться, поболтать, как в прежние времена. И квартира в центре, не нужно тащиться до Текстильщиков и оттуда еще на автобусе. И давно пора забыть нелепую историю молодости, жар Левкиного тела, бесстыдные жадные руки. Случайное дикое помешательство!

Как спокойно и хорошо жилось ей с Матвеем. Уютные домашние объятия, мирный сон под одним одеялом. «Ты скучаешь?» – спрашивал он шепотом. Ничуть она не скучала, хотя интимные отношения как таковые почти прекратились после рождения Ленечки. Разве он виноват, что облучился? Разве так важны эти технические подробности, если люди любят друг друга? Разве она не любила Таню, хотя никакого секса между ними в принципе не могло быть!

Она уже позвонила Тане, сказала, что приедет, но все оттягивала, все хотелось побродить по любимым переулкам – от Арбата к Кропоткинской, потом еще увидела выставку Поленова. Из детских воспоминаний сохранился только «Московский дворик» – уютный солнечный пейзаж, белоголовые дети на полянке. Ужасно захотелось зайти, сто лет не была на выставках! Народу оказалось довольно много, несмотря на рабочий день. Вошла – и ах! – показалось, что в зале прорубили множество окошек, так светились теплые картины на стенах. Так же тепло и солнечно стало на душе. Вот бы Леньке показать!

Темнело, но все-таки решила еще заехать к Кире, Матвей просил передать ей Сашины старые письма, какие-то общие фотографии. Кира писала иногда, рассказывала про Москву, про дочку. Самое поразительное, что ее мать, та самая очаровательная Валерия Дмитриевна их детства, уехала в Париж! Париж – сказочное слово, «ну что, мой друг, грустишь…». Никто из знакомых не побывал, это вам не Израиль.


Нет, она не ошиблась! И ничего не придумала. Краснопольский не оказался там случайно, не приехал проведать Киру или проводить. Он там жил! Так возвращаются домой – с бутылкой молока и пакетом картошки в руках, так обнимают любимую жену – привычно и нежно целуют в висок. И маленький милый букетик ландышей под мышкой, и щека к щеке – легонько потереться, потому что заняты руки…

Таня ответила сразу, будто ждала у телефона:

– Оленька, наконец-то! Я даже ужинать никому не даю, ждем тебя! Как кто, дети, конечно! Сашка и Боря, ты их просто не узнаешь! Нет, Лева вернется поздно, он на записи. Он почти все вечера работает, музыкантская доля. Но мы люди привычные!

Конечно, она не рассказала ни Тане, ни Матвею. Такое невозможно рассказать! Хотя ничего удивительного – два предателя нашли друг друга! Бедный, так рано умерший Саша Гальперин, бедная Таня! Впрочем, ей давно известно, что Краснопольскому наплевать, на все наплевать – на семью, на память, на детей! Но Кира! Недоступная красавица Кира, школьная подруга, гордость класса, как она могла?! Испугалась одиночества? Просто дура! Не понимает, что Левка ее бросит и предаст, как любую другую женщину! Как всю жизнь предает Таню, ее добрую любимую Таню. И ничего невозможно сделать, ни помочь, ни защитить!


Матвей умер через год после переезда в Москву. Белокровие. Повторные переливания, витамины, лекарства из Израиля – ничего не спасло и не могло спасти при такой дозе облучения.

Но жизнь как-то продолжалась. Леня успешно окончил школу и поступил на мехмат, старый добрый мехмат, хотя в моду теперь входили экономические институты. Ольга нашла работу на небольшом комбинате в Люберцах, там занимались красителями и маслами, и ее знания химии вполне подходили. Они так и остались жить в Текстильщиках, а Володя в Косино, никому не хотелось лишней суеты. Тем более что-то неладное происходило в семье брата. Нет, кажется, они не ссорились, но почти не разговаривали. В выходные Володя сидел дома, раздраженно листал газеты, а его жена уезжала на экскурсии то с сыном, то с учениками. Оказалось, у брата неприятности – на заводе начали сокращаться заказы, почти отменили премии. Устроиться в другое место было практически невозможно, да и не стало нормальных мест – сплошные кооперативы. Простор для жуликов и авантюристов! Образование и научная степень никого не интересовали, конечно, Володя не мог вписаться.

Было странно и грустно вернуться в родной город через двадцать лет. Хотя Матвей последние годы часто говорил о необходимости переезда. Академгородок выдыхался, новые темы не развивались, романтика чистой науки не выжила, как вообще вся романтика их поколения – походы, песни, вера в разумное и доброе. Недавно в электричке Оля услышала родную мелодию Визбора, заспешила поближе.

«Лыжи из печки торчат…» – радостно вопили мальчишки с гитарой, их подружки дружно хихикали, притопывали точеными ножками в тугих джинсах. Ничего нельзя было ни спасти, ни вернуть.

С Таней виделись редко. И не только из-за Краснопольского, который был на месте и, как всегда, преуспевал. Вся Танина жизнь – квартира в центре, дача, машина, раскованные прекрасно одетые дети – слишком отличалась от Косино и Текстильщиков.

Зато от Иринки приходили веселые письма! Она недавно родила третьего ребенка, мальчика, назвали Матвеем, оказывается, и в Израиле есть точно такое имя. Конверты чуть не лопались от фотографий смешного глазастого младенца и его подрастающих сестренок. Миша наконец окончил местную длиннющую ординатуру, сдал последние экзамены, и теперь они собирались продавать квартиру и строить дом, но не в самой Хайфе, а на природе, в поселении с красивым названием – «Деревня роз». Ленька ворчал, что сестра поспешила с именем, что это он должен был назвать сына Матвеем, чтобы не прерывать традицию.

Бедный ребенок, после смерти отца он совершенно зациклился на своих призрачных традициях, все-таки поменял фамилию на Шапиро, хотя Ольга категорически возражала и даже плакала, и рвался поехать к сестре, своими глазами увидеть Иерусалим и гору Сион.

Единственным настоящим утешением для Оли, даже несмотря на их непонятный внутренний разлад с Володей, была жена брата.

В тот первый ужасный год, когда Леня неожиданно оказался один в Москве, именно Катя стала его спасителем! Она нашла выход на известную математическую школу и добилась Ленькиного зачисления, хотя в последний класс практически не принимали, она постоянно таскала его на выставки и спектакли и даже пристроила репетитором к своим же ученикам. Главное, Ленька был постоянно занят, окружен людьми!

Если задуматься, Ольга практически не знала Катю. В давнем горьком 78-м году, когда один за другим умерли родители, она почти не запомнила робкую светленькую девочку, подружку Иринки, и искренне удивилась и расстроилась, получив Володино сообщение о женитьбе. Все-таки совсем юная провинциальная студенточка! Понятно, ее привлекает брак со взрослым благополучным человеком, кандидатом наук, но у брата могла бы быть голова на плечах! На свадьбе, устроенной Володей в небольшом измайловском ресторане-стекляшке, Ольге все показалось ненужным и неудачным – и накрученное, какое-то кукольное платье невесты, и ее слишком молодая, по-деревенски плачущая мать.

– И куда торопятся, дурехи, – ворчал Матвей, уже ставший к тому времени дедушкой, – нет бы погулять свободно!

Конечно, и позже они приезжали в Москву, даже несколько раз, но почти не общались с семьей брата – то бегали за покупками, то в театр. Оля запомнила только, что Володя часто посмеивается над женой, называет растрепой, а она виновато оправдывается. Можно было ожидать!


Теперь Катя стала совершенно взрослой очаровательной женщиной. Оля сама поразилась этому очарованию, открытому взгляду распахнутых серых глаз, легкой походке. Еще более удивила Катина манера одеваться. Вроде бы ничего особенного – те же джинсы или юбка, но она умела сочетать детали и цвета, сама шила стильные холщовые сумки, плела ремешки из соломки. Кто ее научил, откуда взялись вкус и понимание? В первый же их поход по магазинам Катя уверенно переодела Ольгу в брюки и непривычную короткую курточку, и она вдруг не узнала себя в моложавой, спортивной и стройной женщине.

К тому же Катя оказалась ужасной придумщицей и прирожденным организатором! Почти каждую неделю что-то затевалось – ужины, праздники, походы в музей. То они мчались на французский фильм, то на вечер поэзии, и Оля еще долгое время вспоминала мудрого усталого Давида Самойлова, так неожиданно и близко увиденного в маленьком зале. Еще забавнее было наблюдать Катины подвиги на кухне. За полчаса она могла смастерить хачапури из творога за 22 копейки или даже «мясо по-французски». И очень просто! – покупала безвкусные готовые котлеты и запекала их в духовке с луком, сыром и майонезом. В доме постоянно крутились школьники – делали уроки, спорили, обсуждали перемены в стране, даже что-то сами готовили на кухне и мыли посуду. В этой круговерти удивительным образом находилось место для семилетнего Ванечки, он, как настоящий сын полка, кормился со всеми сразу, делал уроки при любом шуме и при любом шуме засыпал. Девчонки его постоянно чем-то угощали, мальчишки таскали на спине, и это положение всеобщего любимца явно казалось самому Ваньке удобным и замечательным.

Но Оля прекрасно понимала, что подобная жизнь совершенно не подходит ее брату, как не подошла бы отцу или ей самой. Они все любили тишину, порядок, четкое место для каждой вещи в доме. Когда-то мама грустно шутила, что живет с тремя закрытыми шкафчиками, но при этом считалась со всеми и уважала характер отца.


Тот день не заладился с утра, Оля хорошо запомнила. Сначала протек бачок в туалете, пока вытирала пол, чуть не опоздала на работу, зацепила в трамвае новые дорогие колготки. Сын Ленечка, надо признать, постоянно ворчал на нее за ненужную экономию, он начал прилично зарабатывать – вел какие-то расчеты для строительного кооператива, делал технические переводы с английского, натаскивал двух учеников на мехмат. Учеников, конечно, нашла Катя.

– Оленька, – голос у Тани был тихий и расстроенный, – я давно собираюсь тебе сказать…. В общем, мы уезжаем. Уже получили окончательный ответ из посольства.

– Из какого посольства?

– Из американского, конечно. Левин бывший ученик давно приглашал, правда, на периферию, но там есть вакантное место в оркестре. Хотя он считает, что Лева гениальный преподаватель, поэтому лучше ориентироваться не на оркестр, а на колледж. И вполне вероятно, что моя тема им тоже покажется интересной. Знаешь, как-то не случилось рассказать, но я почти закончила докторскую.

В этом была вся Таня! Всегда на первом месте звучал ее гениальный Левочка. А докторская – так, к слову.

– А почему не в Израиль? Я всегда думала, что вы уедете к Людмиле.

– Так получается. Стыдно признаться, но Лева не хочет везти детей в Израиль, особенно Борю. Он ведь сразу попадает в армию.

– А Лева… он согласен? Он сам хочет уехать?

– Да. Собственно, он все и затеял. Говорит, что нужно вывозить детей, что эта перестройка еще на многие годы. Он страшно подавлен в последнее время, просто не узнать.

Да уж, подавлен! Известный страдалец. Так Оля и знала, Краснопольский когда-нибудь бросит Киру. Даже Кире его не удержать!

И вдруг резануло сердце – Таня! Таня уезжает, они расстанутся, и может быть, навсегда. Как пусто! Как пусто все. Как можно вынести все эти потери!

– Оля, ты что, плачешь?! Оленька, дорогая, ты ведь знаешь, что кроме тебя и Люси у меня никого нет на свете! Дети выросли, что поделаешь, я каждый день вижу, как они отдаляются. Оля! Я тебя вызову, слышишь?! Если только захочешь, я тебя вызову к нам! Будем опять жить рядом, гулять по вечерам – две бабули на скамеечке.

Милая Таня! Вечная доверчивая мечтательница. Если бы ты знала, какое предательство за Ольгиной спиной. Если бы не твой проклятый Краснопольский!


Они уехали в начале сентября, все вместе, включая родителей Сашиного мужа. Таня перевезла в Текстильщики почти всю библиотеку, старинные серебряные ложки, оставшиеся еще от родителей Аси Наумовны, настольную лампу на бронзовой ножке. Ложки, конечно, не пропустили бы, а лампа никакой особой ценности не имела, просто на память.


Стоял мрачный дождливый день, Ольга взяла отгул, не хотелось ни о чем думать, ни с кем разговаривать, и она даже не ответила на телефонный звонок, хотя это мог быть Ленечка. Но через полчаса телефон зазвонил еще раз, настойчиво так зазвонил, и она вдруг страшно испугалась, рванула на себя трубку – Леня?!

Нет, это был брат Володя. Странно, он никогда не звонил днем.

– Оля, тут такое дело. В общем, срочно нужна твоя помощь. Потому что Катя в полной истерике и непонятно, что делать с Ванькой.

– Володя! Скажи толком, я ничего не понимаю. Катя, Ванька… Что происходит?!

– Понимаешь… пришла телеграмма… Валентина Петровна умерла. Катина мать, Валентина Петровна.


Оказалось, она болела. Болела целый год, но решила скрыть от Кати, не волновать понапрасну. И когда уже прозвучал страшный диагноз – рак груди, и когда обнаружили метастазы в костях, Катина мать продолжала писать спокойные и радостные письма про погоду, школу, новую картинную галерею.

Решили ехать все втроем, а Ванечку оставить с Леней. Конечно, подключились Катины воспитанники, они беспрерывно приносили цветы, венки, какую-то еду. Две девочки собирались дежурить днем – сторожить Ваньку, пока Леня в университете.

Катя безостановочно плакала, винила себя за черствость и тупость. Володя растерянно молчал, гладил ее по голове, надсадно кашлял. Он недавно опять начал курить.

С Олей брат тоже почти не разговаривал, но она и так понимала, как тяжело ему ехать в Архангельск и как он рад Ольгиному решению поехать вместе с ним и Катей.

Оля не ожидала, что соберется столько народу. Толпа учеников – и нынешние, совсем маленькие, и из прошлых выпусков, некоторые даже старше самой Кати. Но были еще коллеги по работе, соседи, родители, представили городского клуба и библиотеки. Из Княжпогоста прибыл целый автобус односельчан во главе с бывшим директором школы. Директор попытался сказать речь, начал вспоминать, как прекрасно училась Валечка, какой была гордостью школы, но не выдержал и горько, по-стариковски расплакался. Много выступали, вспоминали покойного мужа Валентины Петровны, как преданно она ухаживала за ним, как не жалела себя и отдавала жизнь любимой работе. На бабу Дусю было страшно смотреть. Худая, одетая во все черное, она молча раскачивалась над открытой могилой и вдруг шагнула вперед, вслед за опускающимся гробом. Но Катя успела удержать, закричала, заплакала, обняла за плечи.

Ольга с болью в груди смотрела на Катину бабушку, страшненькую, с покалеченными руками и вдруг подумала, что она совсем не стара, лет шестидесяти на вид. Когда же она успела родить свою дочку, кто был отцом?

Баба Дуся категорически отказалась остаться ночевать. Наоборот, она настаивала, чтобы Катя, и ее муж, и Ольга прямо сейчас ушли с поминок для важного разговора. Потому что потом времени не будет, автобус уйдет, и неизвестно, доживет ли она до другого Катиного приезда. Все это было странно и неудобно перед людьми, кроме того, Ольга страшно вымоталась от долгого стояния и только мечтала прилечь, но ничего не оставалось делать. Благо водитель автобуса терпеливо ждал.

Следом за бабой Дусе они все втроем прошли в заднюю комнату, где когда-то лежал больной Иван Дмитриевич, и уселись на низкий диванчик. Баба Дуся горестно вздохнула и вытащила из-за пазухи пакет, крест-накрест перевязанный серым платком.

– Вот, хоронила, прятала. Сколько лет прятала, боялась, заберут мою голубушку. А всё не помогло! Забрали! Так далёко забрали, не воротишь! – она мелко затрясла головой, закачалась из стороны в сторону. – Бери, Катенька, все твое – и имя, и фамилиё, и карточки. Прости меня, грешную!

Изумленная Катя развернула платок, выпала метрика – Катенина Валерия, девочка, 1941 год рождения. Мать – Катенина Кира Дмитриевна. Отец – неизвестен.

– Что?! – кажется, они вскрикнули все вместе. – Что это?

– Валечкина метрика. Она же в лагере рожденная, от заключенной. Там и карточка есть, и письмо.

Письмо сильно пожелтело. Но все-таки буквы хорошо сохранились, красивые аккуратные буквы, с наклоном.

– Ничего не понимаю, – прошептал Володя. – Это на немецком?

– На французском, – ответила Катя. – Боже мой, как она умоляла меня учить французский! Она ведь что-то помнила, какие-то слова, фразы.

«Милая, дорогая моя Лерочка! Если судьба разлучит нас, знай, ты самая большая награда в моей жизни, моя радость, мое утешение. Я благодарю Господа за каждый день твоей жизни, за счастье обнимать тебя и гордиться тобой. Люби и не покидай Дусю, но постарайся найти мою сестру – Валерию Дмитриевну Катенину. Я специально назвала тебя ее именем. Будь счастлива! Твоя мама».

– Там еще карточка!

Это была очень знакомая карточка. Ольга не могла ни забыть, ни перепутать. Две чудесные девочки, абсолютно иностранные девочки в нарядных платьях и одинаковых светлых шарфах. И надпись на обороте: «Kira/Lera. Май 1932».

Ольга совершенно растерялась. Как было понять, осмыслить? Скромная провинциальная учительница, дочь уборщицы, – и семья Катениных?! Квартира-музей, фотографии Парижа… Получается, Катина мать – родная племянница Валерии Дмитриевны и ее полная тезка! Пытались выспросить про отца, но баба Дуся только рукой махнула – никто из матерей-лагерниц про отцов не сказывал, может, и насильник какой!

Ужасная несправедливость постигла и мать, и дочь. За что, почему?.. И что она, Ольга, знает про собственных родителей? Уже после рождения Ленечки папа неожиданно стал вспоминать мамину семью – священника отца Георгия, красавицу-мать, сестер. Все погибли, расстреляны или умерли от голода. Бедная мамочка, прятала иконку в шкафу, даже молиться боялась! И папина семья погибла, и отец Матвея. Кто же победил и выиграл от революции?

Господи, ничего не успела расспросить, занималась собой, своими глупыми горестями и придуманными обидами, то завидовала Кире, то злилась на Краснопольского. И даже сейчас не столько жалела Катину мать, сколько огорчилась от необходимости опять общаться с Кирой. Эгоистка, вот она кто!

Катя, бледная и растерянная, смотрела в окно поезда. Она вторые сутки ничего не ела и категорически не отвечала на попытки Володи заговорить. Сам брат, наоборот, непривычно суетился, то заказывал чай, то уговаривал их обеих прилечь, и все время смотрел и смотрел на жену, будто впервые увидел.

– Катя, послушай, – Ольга глубоко вздохнула, чтобы голос стал более веселым и жизнеутверждающим, – у тебя же родственники нашлись! Увидишь, они будут очень рады. Я хорошо знакома с семьей Катениных и много раз видела фотографию твоей бабушки! Просто никто не знал о судьбе ее старшей дочери. Бедная несчастная Дуся все запутала, но, с другой стороны, она спасла твою маму.

Слава богу, Катя немного ожила, подняла голову.

– Я дам тебе адрес! Сразу, как приедем. Я не знаю, жива ли Валерия Дмитриевна, она давно вернулась во Францию, но по этому адресу живет ее дочь Кира, мы учились в одном классе. Ты даже не представляешь, из какой семьи твоя мама! У нее был дед профессор и бабушка, очаровательная француженка. И богатая огромная квартира! Я в жизни не видела ничего подобного. Вот теперь ты сможешь поехать и сама посмотреть. Мы приедем и сразу позвоним! Правда, я давно не виделась с Кирой. Но мы найдем телефон по справочной, совсем просто, если знаешь имя и фамилию!


Они позвонили в тот же день. Вернее, Оля звонила, а Катя стояла рядом, полуживая от волнения. Сначала очень долго никто не отвечал, но, наконец, подняли трубку.

– Кира! – воскликнула Ольга…

Нет, голос в трубке был слишком пожилой для Киры. И акцент. У Киры акцента не было.

– Валерия Дмитриевна, это вы?! Как замечательно! Говорит Оля Попова, одноклассница вашей Киры. Может быть, помните, мы иногда приходили делать уроки? Я не ожидала, что вы в Москве!

– Да, деточка, – голос был совершенно безжизненный и старый, – я недавно приехала, ненадолго, разобрать какие-то вещи и документы.

– А вы не можете позвать Киру? У меня интересная новость! Совершенно неожиданная новость, поверьте!

– Нет, деточка, извините. Кира умерла от рака груди. Три месяца назад. В Париже.

Зачем я ею очарован?

Если бы она была счастлива! Если бы она не плакала, не тосковала, скрываясь от чужих взглядов. Если бы Ленька не видел, как она сама покупает букетик цветов и потом незаметно ставит на столик в прихожей: «Женщина должна купаться в любви и внимании!».

Даже в тот первый ужасный день, когда Леня, полумертвый от усталости и холода, добрался до невзрачной пятиэтажки в Текстильщиках, даже тогда он был потрясен Катиным очарованием. Как она смотрела на него, как обнимала – утешая и защищая – сестра, подруга, мать, любимая женщина. И разве в состоянии хоть что-нибудь оценить этот дундук Володя, его дядя!

– Катерина Ивановна, ты бы накормила ребенка или только охать будем? Тетя называется!

Какая, к черту, тетя! Почему никого не удивляет и не возмущает, что Володька на десять лет старше Кати? А как он, так «Ленечка, ребенок, племянник». Та же разница в возрасте, между прочим. Из принципа стал говорить всем окружающим, что Катя – подруга его сестры. Тем более это было чистейшей правдой!

Она спасла его тогда, просто спасла – от одиночества, растерянности, страха перед чужим огромным городом. А школа! Попасть в 57-ю школу за год до окончания – кто мог мечтать! И еще потихоньку натаскивала дома, чтобы видели, что он обгоняет программу и знает университетский материал.

Как здорово они жили все вместе, пока не достроилась квартира в Косино. Нет, конечно, теснота была ужасная, мама спала на Ванькином диванчике, а сам Ленька на полу на матрасе, зато рано утром Катя бежала в ванную, сонная, в халатике, и он слушал ее легкий шаг и даже мог выползти из-за двери и как бы случайно наткнуться в маленьком тесном коридорчике. А вечерами они все вместе пили чай, допоздна засиживались на кухне, и Катя, блестя глазами и захлебываясь, рассказывала, что нужно организовать лицей! Обязательно организовать частный лицей, такую прекрасную показательную школу, где будет воспитываться товарищество, творчество, уважение к чужому мнению и собственное достоинство.

– Может, сразу университет организуем, – ухмылялся Володька, – размах так размах!

– Университет не годится, – совершенно серьезно отвечала Катя, – нужно начинать с юного возраста, когда ребенок еще чист и не испорчен. Tabula rasa! И иностранные языки в детстве усваиваются гораздо лучше.

– А-а! Мы и иностранные языки будем изучать? Прекрасная идея! Остается найти начальный капитал, помещение, сотрудников и тех ненормальных родителей, которые согласятся отдать ребенка в неизвестную и непонятную школу. Знаешь, Катерина Ивановна, твоя маниловщина уже давно надоела. Может, еды приготовишь для разнообразия? Или опять будем магазинные котлеты жарить?

Зачем он унижал ее? Смеялся, не давал договорить до конца? Не верил! Как и мама не верила. Даже ему, Леньке, аргументы Володи казались убедительными – откуда взять деньги, разрешение, здание?

А она видела! Она лучше их всех оценивала ситуацию. Оказалось, можно взять ссуды и найти помещение, в самом центре здания запросто перекупались и сдавались в аренду. Как она поймала момент, каких новоиспеченных бизнесменов уговорила вложиться в развитие своего лицея?

– Ты поступаешь безнравственно, – кипел обычно спокойный Володя, – ты пользуешься награбленным капиталом.

– Откуда ты знаешь? Есть предприимчивые люди, они понимают, что нужно вкладывать не только в банки, но и в школы. И в больницы.

– Скажите, какое благородство! Да они при первой же возможности обдерут тебя как липку!

– Нет, не смогут. У меня будут заложники!

– Какие заложники?!

– Дети. Их собственные дети! Нужно создать такой уровень обучения, чтобы они молились на нашу школу, а не раздевали.

Нет, эти разговоры были двумя годами позже. А тогда она только мечтала, искала единомышленников. Как Леньке хотелось ей помочь, даже думал поступать в педагогический, но мама слышать не хотела ни о чем, кроме университета. Маму было ужасно жалко, она не вылезала из госпиталя, перезнакомилась со всеми ликвидаторами, врачами, радиологами, до последней минуты не верила, что спасти отца невозможно.


Потом Катя с семьей переехала в Косино, у Леньки появилась своя комната, но вечера стали пустыми. Нет, все-таки навалилась школа, другая жизнь, требовалось догонять и догонять – ребята в классе блистали разнообразными знаниями. И опять Катя помогала – подсовывала нужные книги, таскала в музеи и театры. Иногда просто гуляли по Москве, она объясняла – вот это Бульварное кольцо, это центральные станции метро, памятник Чайковскому рядом с консерваторией, памятник Гоголю у Арбатской.

Так же десять лет назад они бродили вдвоем с Иринкой, комплексовали, боялись спросить. И так же им помогал Миша, будущий Ирин муж.

Уже через год никто не видел в Леньке провинциала. Решил все-таки поступать на мехмат, отец когда-то рассказывал, что это один из лучших факультетов МГУ. Мама жутко волновалась из-за фамилии, Володя откровенно пугал, что с еврейскими фамилиями на мехмат не принимают, ему ли не знать, но этот всезнающий дядя забыл, что наступили другие времена!

Какая ерунда их всех волновала! Каким он сам был дураком, не намного лучше Володьки. Тысячи людей вокруг прекрасно устраивались без всякого университета, открывали свое дело, брали ссуды, которые никто не считал и не требовал возвращать. Хорошо, хватило ума параллельно найти работу, и, конечно, помог английский, иначе как бы они выжили с матерью?

Как Катя не боялась? Маленькая хрупкая женщина! Ездила одна на переговоры, находила нужные связи. А учителя!

– Только молодых, – твердила она, – только молодых единомышленников, готовых вкалывать за идею. Не закоснелых, не зануд. А вот если раскрутимся, тогда приглашать самых маститых! Пусть даже профессоров, чтобы не только дети, родители мечтали попасть на их уроки! И платить как за настоящую лекцию!

Каждый месяц ее посещала новая идея.

– Иностранный язык каждый день! Но без перегрузки, можно даже на переменках. Вроде игры такой подвижной – осваивать счет, буквы, простые команды.

Она помчалась в Париж к своей кузине Нюле Гальпериной, уговорила приехать на следующий год, хотя бы на один год, только для работы с самыми маленькими. Чтобы услышали современный французский язык, без акцента. Нюля заканчивала диссертацию по русской литературе, «Тема женщины и любви в прозе Лермонтова», ей показалось интересным поработать в России. Тем более она не могла забыть, как сама мучилась в советской школе, списывала дурацкие чужие сочинения.

Да, как он забыл, тогда все перевернулось! С этими ее новыми французскими родственниками. Даже Володя вдруг растерялся, перестал выступать по каждому поводу и только задумчиво вглядывался в жену, будто пытался узнать заново. Ленька не понимал всеобщего волнения, пытался расспрашивать мать, но она почему-то раздражалась и отмахивалась. Какое значение имела старая история? Все равно репрессированная бабушка давно умерла, даже Катина мама умерла, что они всполошились?


Почему трагические дни врезаются в память так подробно?

Март 91-го года, они сидят вчетвером на кухне, на столе – с трудом добытая докторская колбаса и хлеб с прошлогодним вареньем, а Катя излагает очередную идею:

– Форма! Это же страшно важно, в чем одет ребенок. Я читала, что на дорогих круизных теплоходах есть понятие «дресс-код». Например, сегодня все должны явиться на ужин в смокинге, завтра – в обычных пиджаках, послезавтра – в джинсах и футболках. Вот так нужно в школе!.. Например, два дня в неделю только в строгих юбках, пиджачках, можно даже галстуки специальные завести, особого цвета. Еще два дня – в спортивных костюмах. И на эти дни, конечно, планировать уроки физкультуры и соревнования. А еще один день – свободный выбор! Можно проявить индивидуальность, выпендриться, если хотите. Но не слишком, чтобы не началась конкуренция родителей. День покрасовались, а назавтра – опять в галстуке! Ну скажите, что я не права!

– А деньги? – Володя садится на своего любимого конька. – Ты понимаешь, во что это выльется для родителей?

– Мы будем опираться на богатых родителей. А когда раскрутимся, введем стипендии для бедных, но способных. Как в американских школах.

– Тогда, извини, наш Ванька уже на такой лицей не тянет. Кто будет платить за его пиджачки и галстуки? Пока вы не раскрутились…

– Ваньку я сама в состоянии обеспечить!

Даже Ленька, который целиком был на Катиной стороне, болел за нее всей душой, даже он старался не смотреть на посеревшего Володю. Только недавно мать говорила, что на заводе планируют вообще закрыть Володину лабораторию.

– Телефон!

Идиоты! Как они обрадовались тому звонку и возможности сменить тему…


Через три дня Катя с Ванькой и Леня вылетели в Тель-Авив. Со скандалом получили визы, хорошо хоть помогла фамилия Шапиро. Нет, дело не только в фамилии, израильтяне с пониманием относились к трагедиям в армии.

Мама лежала с гипертоническим кризом, а Володя, как всегда, сослался на работу. Наверное, не хотел просить у Кати денег на билет.

Ленька навсегда запомнил это странное состояние души. Было мучительно жаль Мишу, хорошего мужественного человека, было жаль сестру, оставшуюся вдовой с тремя детьми, и в то же время он был счастлив, постыдно отчаянно счастлив! Находиться с ней рядом, смотреть на обгоревшее и еще помолодевшее от солнца лицо, открытые плечи, прядь волос на щеке, тонкие щиколотки босых ног.

Они шли по набережной, просто шли без цели, потому что невозможно было безвылазно находиться в доме у Иринки, туда все время приходили люди, толпы людей. Дверь не закрывалась до глубокой ночи всю неделю траура, которая называлась странным словом «шива», голова кружилась от мелькания лиц и чужого непостижимого языка. Ира, бледная, с темными кругами под глазами, беременная на шестом месяце, молча сидела за столом, ни на кого не обращая внимания. Уже знали, что она ждет мальчика, Миша так и мечтал – две девочки и два мальчика. Было невыносимо смотреть на ее угасшее незнакомое лицо. Девочки, тоненькие красотки с заплаканными глазами, прятались в своей комнате, Ваня сразу прилепился к ним, и только маленький кудрявый Моти носился по квартире, залезал ко всем на колени и ловил за хвост добродушного лохматого пса. Родители Миши решили на время переселиться в дом к сыну, присмотреть за внуками. Они так и говорили – к Мише, будто ничего не случилось, только поздней ночью Ленька увидел, как Мишин отец, Зиновий, грузный седой человек в дорогих очках, рыдал на кухне, закрыв лицо руками.

Они с Катей шли по нарядной веселой тель-авивской набережной, играла музыка, через каждые десять метров продавались пирожки, конфеты, мороженое, салаты, коктейли, еще какая-то еда и напитки в незнакомых бутылках. После голодной пустой Москвы в глазах рябило и постыдно мучительно хотелось есть.

– Знаешь, я уйду от него, – сказала Катя. – Зачем эта пустая ненужная жизнь? Мы оба устали, я только мешаю, раздражаю. Если с одним из нас что-то случится, ничего не останется в памяти – ни любви, ни уважения. Даже детей!.. Он даже детей больше не хочет! Скоро Ванька совсем вырастет, и я останусь одна. Одна-одна-одна!

– Не одна, – вдруг выдавил Ленька, – ты останешься со мной.

Она посмотрела абсолютно растерянно, потом горько рассмеялась.

– Ленечка, не придумывай глупостей, ты забыл, сколько мне лет? А Ваня?! Ты собираешься его усыновить? Он тебя почти перерос!

– Зачем усыновлять, у него есть отец. Но мы родим еще детей, вот и все.

Конечно, он сейчас не думал ни про каких детей. Он думал, как обнять ее, сжать, закрыть губами горячий рот, всю ее закрыть собой – глаза, руки, плечи, грудь, чудесный девчоночий живот, но только молчал и молчал, и она сама обняла его за шею своими чудесными тонкими руками.

– Ленечка, давай купим пиццу, а? И много-много колы! Я умираю от голода. И Ваньку не мешало бы хоть раз вывезти в город, он там совсем прилип к девчонкам. Знаешь, мне кажется, ему нравится Либи! Все мальчишки обожают старших девочек, вот дураки!

Но что-то уже пробежало между ними, что-то изменилось в отношениях. И когда вернулись, и когда слушали причитания мамы – какое горе… но ведь Миша не военный… четвертый ребенок… безумная страна… Катя еще старалась отвечать про Ливан, про обязательные сборы для резервистов, про девочек и родителей, а он только жадно смотрел на ее лицо и губы. Никуда им было не деться!

Но еще прошел месяц или даже больше, Ленька уже ни на минуту не мог от нее оторваться, встречал с работы, стоял в очереди за продуктами, нес сумки (неужели она сама таскает такие тяжести?). И все-таки наступил день, когда наконец они остались вдвоем! Володя теперь где-то подрабатывал по вечерам, Ванька уехал на секцию по теннису, и даже ученики разошлись, рассосались по своим ученическим делам – сколько можно околачиваться в чужом доме, в конце концов!

Пусть она отмахивалась, пусть шептала «Леня, прекрати», но он чувствовал, как дрожит и трепещет ее тело, как послушно соскользнула одежда, как она вся раскрылась, отдалась его горячим жадным рукам. Хотелось только слиться, утонуть в ней, перестать дышать, видеть, понимать и только тонуть и воспарять, тонуть и воспарять…


– Мама!..

Ванька стоял в дверях, белый как мел. Катя ахнула, закричала, но Ваня уже развернулся и стремглав вылетел из дому.

Порой опять гармонией упьюсь

Накануне выпал страшно суматошный день, Лева не только не успел пообедать, но даже опоздал в местную лавку и, к вечеру абсолютно вымотанный, с болями в желудке, грустно взирал на пустой холодильник. Собственно, сам виноват. Увлекся, не заметил пролетающего времени. А все эта маленькая чертовка Лин, с хитрыми узкими глазками и крошечными, совсем не скрипичными руками. Ни малейшей фальши, никакого баловства, мазни, неточности. И слышит! Как слышит, мелочь несчастная! Лавирует на тончайшей грани звука и дыхания. «Легкость и индивидуальность», – говорил незабвенный Ямпольский. Но техники все-таки не хватает, пришлось несколько часов работать над одним отрывком из Паганини, благо трудолюбия ей не занимать.

В первые месяцы работы Лева страшно переживал из-за плохого знания английского, ночами проговаривал необходимые фразы, вслушивался в произношение на специальных учебных кассетах. Ерунда! Его разноцветные и разномастные ученики всё понимали с полуслова! Великая страна Америка!

А сегодня с утра выяснилось, что ожидается совершенно свободный день! Потому что сразу два лоботряса попросили отменить занятия, у них, видите ли, простуда и насморк! Интересно, кому Лева мог рассказать про насморк в их годы? И кто бы его пожалел?

Сначала решил закатиться в ресторан, но утром можно рассчитывать только на яичницу или, не приведи бог, гамбургер. Вспомнил Танины блинчики, рассыпчатую кашу с орехами и медом, клубничное варенье, уютную светлую кухню, домашние занавески с вышитыми еще Асей Наумовной георгинами… Решено! Рвануть домой сюрпризом, провести день в человеческой обстановке, отоспаться и отогреться в привычном тепле. А рано утром выехать обратно. Просто и хорошо!

Честно признаться, он по-своему любил длинную дорогу из колледжа, два часа одиночества в замкнутом маленьком мире, только пролетают за окном заледенелые стволы деревьев. Почти все стихи последних лет были написаны именно в эти часы, ритм сплетался с шуршанием шин, стуком дождя по стеклу, ветром и градом.

Брамс смущался диссонансом,

Странной смелостью своей, —

Но уже кружил над Брамсом

Атональный суховей…

Кстати, давно пора отправить файл последней книги! Почти все выверил, отловил мелкие ошибки, буквально пару страниц осталось, а руки не доходят. Издательство деликатно напоминает, к весне запланирована презентация, нужно торопиться, пока не забыли сюжет короткого документального фильма, снятого местным журналистом. Фильм, прямо-таки скажем, не шедевр, но все равно забавно наблюдать себя на экране!


Тогда, шесть лет назад, в страшном 89-м году, кто мог представить, что у него найдутся силы жить, что появятся новые стихи, ученики, дорога, автомобиль, ветер и сосны за окном…

Погадай по руке мне, цыганка, —

Что там, в прошлом – Варшава, Таганка?

Что читаешь за линий узором

Непреклонным всевидящим взором?

Погадай мне, цыганка, на картах,

Расскажи об апрелях да мартах…

Тогда он думал только об одном – уехать! Как можно быстрее уехать, покинуть пустой черный город, невыносимые ненужные улицы, грязный пруд, окраинную забытую библиотеку, где они любили греться в осенние дни, буфет в Пушкинском музее. Мало кто знал, что в буфете даже в самые трудные месяцы перестройки за гроши подавали винегрет и молочную кашу, совершенно домашнюю молочную кашу с сахаром. Кира радостно дула на ложку, стеснительно улыбалась – после отъезда Нюли она постоянно ходила голодная. «Нет, ты подумай, стоять в очередях для себя самой?!»

Удивительно, до какой степени он не ценил прекрасное, стремительно уходящее время! В сумбурном, потерявшем разум городе, среди внезапно возникших палаток, лавочек, и рынков, среди спекулянтов с одинаковыми огромными пластиковыми сумками в клеточку, он спокойно шел, держа ее за руку. И не ценил! Не ценил совершенности и полноты жизни, ее присутствия, естественного, как дыхание.

– Почему ты никогда не напишешь песню, Левушка? Что тебе стоит?

Кажется, они возвращались с концерта Кукина или еще кого-то из старых облезлых романтиков шестидесятых. Все стало возможным, даже официальный концерт бардов! Какое все-таки глупое слово. Да и сам жанр скорее раздражал Леву – слишком примитивная музыка украшала не менее слабые стихи. Хотя приходилось признать, что некий завораживающий эффект был. Например, у Окуджавы.

– Пожалуйста, душа моя, все что хочешь, даже песню! Какая тема угодна вашей милости?

– Что-нибудь пожалостливее! Например, осень, дождь, разлука…


Идиот, он и тогда ничего не понял. За полчаса набросал медленные текучие стихи, которые хорошо ложились на стандартные для бардов аккорды, даже добавил короткий проигрыш: «И если, милый друг, темнеет за окном октябрь, и в старый дом поманит осень…».

Она уехала, не простившись, ни разу не рассказала, что ходит в ОВИР, оформляет документы, только короткое письмо: «Прости, я устала. Нечего и незачем ждать. Будь свободен и счастлив!».

В том же месяце их всех пригласили на интервью в Американское посольство. Собственно, интервью ожидалось давно, Сашка с мужем и Бобом еще год назад отстояли в очереди за анкетами. Да, она освободила его. Освободила от сомнений, чувства вины перед Таней и детьми, необходимости думать и решать. Если бы он знал главную причину! Поехать за ней, утешить, защитить от страдания, ужаса, боли, надвигающейся бездны…

Только годом позже через знакомого музыканта сумел разыскать телефон Валерии Дмитриевны в Париже. Киры уже не было в живых, и только дочка Нюля очень знакомым Кириным голосом послушно отвечала на вопросы: «Да, диагноз знала еще в Москве, да, прооперировали и даже пытались облучать позвоночник. Нет, уже были метастазы в костях…».

И если, милый друг, темнеет за окном октябрь,

и в старый дом поманит осень,

в забытый старый дом,

где дождь устал шуметь и слышится едва,

не жди, не открывай промокшую тетрадь,

не задавай привычного вопроса —

все о любви да о былом.

Пора костер разжечь, пускай горит опавшая листва.

Лева привычно подъехал к дому со стороны гаража, загнал машину и на цыпочках поднялся по лестнице в бывшую детскую. Сейчас он войдет как ни в чем не бывало, Таня ахнет радостно. Всю жизнь он возвращается, куда бы ни увело – возвращается к ней, и всегда она рада. «Все отнял у меня жестокий Бог…». Тютчев все-таки великий мудрец!

О нет! Из кухни раздавался голос Таниной подружки Ольги Поповой. И что за беседы с утра?! Только Ольги ему и не хватало натощак после долгой дороги!

Благоразумнее всего было отсидеться наверху и таким образом избежать утомительного разговора про распродажи, цены и проделки их внучки Машеньки. Внучка, безусловно, замечательная, не хуже своей мамы Саши, те же очаровательные щечки и кудряшки, но Леву уже не проведешь. Все эти очаровашки, дочки и внучки, имеют обыкновение очень быстро вырастать и покидать родителей ради какого-нибудь совершенно чужого балбеса. И тебе остается только бодро улыбаться и делать вид, что ничуть не ревнуешь и даже рад, когда эта половозрелая особь с усами спит с твоей родной девочкой.

И что Таня находит в своей постной подруге? Тысячу лет они знакомы, и тысячу лет она всем и всеми недовольна! И в первую очередь, как ни смешно, именно Левой. Чем он ей так не угодил, спрашивается? Ведь всегда принимал, терпел, общался, даже подарки привозил из-за границы. Танина подруга детства, что поделаешь! А сколько набегался с пропиской. И это после чернобыльской аварии, когда один бог знает, что творилось в Москве! Ладно, зачем вспоминать, удалось помочь, и хорошо. Ольга сама нахлебалась с Чернобылем на всю оставшуюся жизнь. Матвея жалко, хороший был мужик, только мало успели пообщаться.

Надо надеяться, насущные проблемы скоро закончатся, и подруга уберется. Хотя с женщинами всего можно ожидать. Вон, опять завздыхали и заохали. Слышимость жуткая, не стены, а истинный картон в цветочек!

Черт, не везет так не везет! Так он и знал! Сегодня на повестке дня не цены и не внучка, но грандиозные переживания по поводу Ольгиного обалдуя Ленечки. Да-а, это надолго! Оказывается, Ленькина соблазнительница и растлительница на днях прилетает в Штаты и, кажется, будет именно здесь, в Пенсильвании. Страшная история! Шекспировские страсти!

Когда пару лет назад Ольга позвонила и начала рыдать в трубку, Лева даже склонен был ей сочувствовать. Все-таки вдова, единственный сын, совершенно бесперспективная ситуация в России. Почему не попробовать помочь? Тем более парень уже не ребенок, третий курса мехмата. Вполне можно поискать недорогой американский колледж, Тане несложно узнать.

Тогда, в тупой спешке отъезда, Лева почти не думал про собственное трудоустройство в Америке. Вывезти детей из бездарной разваливающейся страны, избавиться, наконец, от чувства вины перед ними. А может быть, просто бежать от невозможной, но случившейся разлуки с Кирой? В любом случае, он не мог больше выносить здешнюю жизнь. Он не желал революций и перестроек, он достаточно читал про революции в книгах, понятно, что ожидались годы бардака, разрухи и жестокости. Ничего, в конце концов, можно работать таксистом, развозить пиццу, чего он не боялся, так это работы!

Они даже не решили толком, где стоит поселиться, еще ночевали в куцей случайной квартирке в пригороде Бостона, когда Таня получила прекрасное, немыслимое предложение! Таня – его вечная умница, достойная ученица профессора Ребиндера! Другие бабы-эмигрантки только и делали, что ныли и ругали медицинские страховки, а она через три месяца уже продолжала тему докторской. Университет немного периферийный, но вполне достойный. И чудное место – старый парк, озеро, учебные корпуса с башенками и каменной кладкой.

В том же году дочь Саша с мужем нашли работу и перебрались в Филадельфию, а Боб остался в Бостонском университете, как сын малоимущих родителей он получил возможность учиться бесплатно.


И вдруг для Левы наступило странное, медленно текущее время. Будто жизнь сделала неожиданный немыслимый кувырок и вернулась в то, полное одиночества и потерь сонное лето Хабаровска 56-го года. Но тогда он не мог оценить даровой абсолютной беззаботности! Роскошной возможности никуда не торопиться и ни за что не отвечать.

Он поздно вставал, допивал оставленный Таней остывший кофе – просто от лени и нежелания разогревать кофейник, – и шел через парк к мелкому, затянутому травой озеру, где толстые гуси неторопливо плавали вдоль самого берега. Иногда он приносил корки хлеба, оставшиеся от завтрака, гуси слегка оживали, хлопали крыльями, якобы отгоняя друг друга.

А на Чистых прудах птиц осталось совсем мало – шумная голодная стайка уток и воробьев. «Не бросай большими кусками, – волновалась Кира, – они же подавятся, вот дурочки!»

Таня иногда забегала домой обедать, но чаще оставалась в лаборатории, она страшно уставала из-за английского, боялась не понять местный рокочущий говор, и Леве становилось немного стыдно за свою никчемность и лень, но и стыд тут же уходил, растворялся в пустой всеобъемлющей тишине. В принципе, получаемых Таней денег вполне хватало на пропитание и оплату дешевой университетской квартиры, развозить пиццу явно не требовалось.

В выходные приезжала Сашка, ворчала на апатию отца, настаивала на поисках работы, и Лева даже разослал автобиографию в несколько известных оркестров, но понимал, что не поедет, не сможет, что он не в силах уже приспосабливаться к новому дирижеру, доказывать свое видение, рваться в солисты.

Но прошел месяц, второй, листья в парке пожелтели и принялись опадать, как и положено осенью…. Нет, это была иная, незнакомая, немыслимой красоты осень, кипящая красками, прозрачная, полная воздуха и простора! Даже наглецы-гуси выглядели нарисованными и сказочными на фоне красно-оранжевых ликующих платанов. И однажды, шагая знакомой тропинкой от озера к дому, Лева впервые за месяцы спячки в своем зазеркалье почувствовал, что живет, дышит и даже участвует в незнакомом, но веселом празднике.

Таня немного освоилась, начала новую серию опытов, дети привыкали к сытости и изобилию магазинов, уже строго выбирали особую марку кроссовок и джинсов, уже критиковали фастфуд, хотя еще недавно первый московский Макдоналдс казался им пределом мечтаний. Боб бодро тараторил на жутком местном английском и страшно гордился собственным автомобилем, огромным облезлым «шевроле» 75-го года. И никто из них не удивился, когда позвонил Марик Бронштейн.

Марик, уже десять лет игравший в симфоническом оркестре Филадельфии, почему-то считал Леву одним из своих учителей. Хотя никакой настоящей учебы не было, Краснопольский иногда натаскивал студентов к конкурсу выпускников, но Бронштейна все равно потом провалили в аспирантуру, и он тут же подал документы на выезд. И вот теперь Марик звонил, чтобы рассказать, что есть шикарное место работы! Очень высокий уровень подготовки музыкантов. И как раз требуется преподаватель скрипки. Нет никаких сомнений, что Лев Борисович справится, здесь музыке учатся только старательные и послушные азиаты! И совсем близко, тот же штат, буквально сто миль, ничтожные сто миль от вашего городка!

В целом Марик оказался прав, с учениками маэстро Краснопольский вполне справлялся. Секрет оставался прежним – легкость и индивидуальность! Главное, в одном из зданий колледжа Леве выделили собственную комнату, бывшую учительскую, с вполне приличным диваном, холодильником и слегка облезлым, но замечательно певучим роялем. Поэтому «ничтожные» сто миль (положим, не сто, а сто двадцать восемь!) приходилось проделывать только дважды в неделю, на выходные, а остальные дни он мог оставаться в колледже и вскоре полюбил свою «берлогу», заваленную книгами, дисками, нотами, коробками из-под печенья и вчерашними рубашками, которые Лева честно собирал и отвозил строгой Тане. Она категорически запрещала надевать рубашку больше одного раза.

И вот в кои веки раз выбрался в середине недели, мечтает о домашней еде и уюте, а вместо этого вынужден подслушивать разговор двух кумушек про бедного Ленечку!

Тогда, два года назад, оказалось, что речь идет не о продолжении образования, а о «спасении» Ольгиного ребенка, потому что этот великовозрастный балбес ухитрился завести роман с собственной тетушкой, женой Ольгиного брата. Лева в его годы уже пережил десяток романов, был женат и ждал рождения Сашки, а этот тип не смог разобраться между мамой и тетей, разрушил всю семью и как ни в чем не бывало явился в Америку. Таня ужасно переживала, потому что в семейные разборки увязали и малолетнего Ваньку, сына тетушки-соблазнительницы, в результате парень убежал из дому, отказывался общаться с родителями, и дело чуть не дошло до милиции. В конце концов из Израиля приехала Иринка и забрала Ивана. Мол, у нее уже растет четверо детей, найдется место и для пятого!

Лева знал, конечно, о гибели Таниного племянника Миши, но никак не мог врубиться, какая связь между его юной вдовой (жуткое слово!) и семейством Таниной подруги? Наконец, после долгих разъяснений (и откуда эти женщины так разбираются в чужих родственниках?!), он почти усвоил, что Иринка с одной стороны – падчерица Ольги, то есть единокровная сестра бедного Ленечки, а с другой – давняя подруга Кати-разлучницы, и поэтому для Ваньки она и крестная мать, и кузина. Уф! Главное, Израиль оказался единственным местом, куда несчастный ребенок согласился поехать. Так что теперь появился новый израильтянин – Иван Попов, замечательно звучит! Интересно посмотреть, как бы он поехал в Хабаровск! Распустили детей эти сумасшедшие мамаши, вот и всё.

Конечно, Таня не успокоилась, пока и Ольге не пробила возможность переехать поближе к любимому сыночку, подписала какие-то гаранты и даже устроила лаборанткой в свою же тему. Лева ни во что не вмешивался, чтобы не расстраиваться понапрасну.

Интересно, сколько времени они еще собираются обсуждать Ольгину коварную родственницу? Даже захотелось на нее посмотреть, наверное, нерядовая женщина.


– Ты не знаешь самого главного! – Ольга почему-то перешла на шепот, хотя они сидели в кухне одни и никак не могли знать о Левином присутствии. – Она оказалась родственницей Киры Катениной! Целая история с найденными документами. Ты помнишь фотографию девочек с шарфами? Вот! Оказывается, старшая сестра Валерии Дмитриевны родила в лагере девочку и вскоре погибла. А девочку вырастила случайная деревенская женщина. И оказалось, что наша Катерина – дочь этой девочки, то есть племянница Киры! Достоевский бы не додумался! Представляешь, они никогда не виделись, а порода та же – смотрит прекрасными честными глазами и предает, не задумываясь.


Как!.. Как она смела судить! Эта серая курица, эта ханжа! Что она понимала в предательстве, в любви, в изменах! Лишь бы болтать и сплетничать. Разве ей понять, что это он, он сам, Лев Краснопольский, поэт недоделанный, страшнее всех предал Киру.

Но разве он знал? Разве он знал, прожив полжизни, родив двоих детей, повидав столько красивых женщин, что можно просто смотреть, даже не касаясь рукой, просто любоваться сморщенным носом в веснушках, примятой со сна челкой, беззащитной тоненькой шеей в вороте халата.

– Господи, я всю жизнь тебя искал!

– Ах, сердце мое! Болтун бессовестный!

Ну да. Он имел неосторожность рассказать ей, что «лев» на иврите означает сердце. После отъезда Таниной сестры в доме крутились израильские словечки.

– Сердце мое, лучше помолчи. Искал! В объятиях других женщин?

– Да, ну и что? Какое это имеет значение? Главное, что нашел, сравнения иногда просто необходимы.

– Сравнения?! Нет, я убью этого нахала! Бабник! Бабник бессовестный!

Как она была очаровательна, стройная озорница, хохотушка, кокетка! Как весело начинала болтать про своих иностранцев, экскурсии, опоздавший автобус и вдруг замирала в его руках, бледнела, переставала дышать, и он с ума сходил, и целовал, целовал, целовал – прямо на улице, на эскалаторе, в магазине. Это неведанное раньше совпадение темперамента и страсти, это слияние тел, словно в мозаике, когда даже во сне одно дополняет другое, и руки-ноги переплетаются и не могут разомкнуться. Жена моя, сестра моя!

Как легко и радостно она жила! Все-все было радостью – прогулки, стихи, солнце, ветер, дождь. Да, она успешно притворялась благовоспитанной красивой дамой, и только Лева знал хитрого чертенка, обожавшего любые безумства. То они мчались на дачу убирать осенние листья, бродили, утопая в холоде и тумане, жгли костер, пили горячий, как огонь, смородиновый лист. И до изнеможения обнимались, обнимались в наскоро натопленной комнате, пропахшей малиновым вареньем и дымом. То искали какую-то старинную усадьбу, заброшенную церковь. Кира обожала книги и карты Москвы, всегда нужно было бежать, ехать, искать неизвестную улицу, смотреть новую площадь! А однажды затащила его на верхний этаж бывшего доходного дома, якобы для обзора столицы, и там вдруг начала приставать, и дразниться, и откровенно соблазнять, так что он наконец не выдержал и взял ее, как десятиклассницу, прямо в этом подъезде, на старомодном широком подоконнике. И она еще хохотала, и требовала второй носовой платок, и уверяла, что налицо разбазаривание добра и что человека с такими данными нужно сдавать в аренду как племенного жеребца.

Она не поднимала больше вопроса о ребенке, и только однажды вечером (они, как всегда, поспорили о чем-то «на желание» и Лева, как всегда, бездумно проиграл) прищурила непривычно холодные жесткие глаза: «Женись на мне!». И потом горько безудержно расплакалась, так что у него чуть сердце не разорвалось. Но все равно, когда наступила ночь, он уехал, уехал в свой другой дом, где его ждала другая любимая жена.

Не верьте, не верьте

Предчувствиям смерти…

И она еще смела рассуждать о предательстве, эта глупая курица! Разве рассказать, как медленно и молча уходит любимый человек, как остывают глаза, размыкаются руки.

– Я уеду от тебя, – говорила Кира в минуту огорчения, – вот соберусь и уеду во Францию! К маме, к Нюле, это нормально. Они будут очень рады.

Она уехала умирать! Много позже Лева узнал, что ей предложили жестокую операцию, унизительную варварскую операцию. Она не хотела, чтобы он узнал, чтобы увидел ее обезображенной…

Снова и снова, жива и остра,

Смерть полыхает в осенних кострах,

Всё обнимает своей чередой.

Тысячу лет я прощаюсь с тобой…

Тысячу лет – не спасти, не помочь.

Тысячу лет продолжается ночь…

– Знаешь, – тихо сказала Таня, – не суди. Ты сама очень правильный человек, Оленька, порядочный и правильный человек, я всегда это уважаю. Но жизнь устроена сложнее. Возможно, мы не всё знаем… Оля! Ты что?! Почему ты плачешь? Я обидела тебя, расстроила? Что случилось?!

– Таня, ты знаешь, это ты святая, а я, а мы все… Ты просто не представляешь, как все ужасно, как ужасно устроен мир, как мы все предали тебя! Я всю жизнь с этим живу, я не могу смотреть тебе в глаза, Танечка! Я ненавижу твоего Левку, Киру, себя, всех людей вокруг!

– Боже мой, что ты говоришь? О чем ты?

– Я не могу, не могла тебе даже рассказать… тогда, перед собранием… Я пришла к Левке, чтобы поговорить про тебя… Танечка, я действительно хотела поговорить, рассказать, что у нас творится на факультете, что тебя будут обсуждать. Но еще больше я ревновала, вот где правда! Я просто хотела разлучить тебя с Левкой, чтобы он уехал наконец, отстал, не мешал нашей дружбе… А он вдруг стал меня обнимать, и я почему-то не сопротивлялась. Наверное, сошла с ума на несколько минут, клянусь тебе, до сих пор не понимаю, как это произошло. Я чуть не умерла от ужаса, но не смогла тебе признаться…

– Господи, а я-то испугалась! Ты бы еще детский сад вспомнила! Оля, бедная моя Олечка! Да Левка мне тогда же все рассказал. Он был потрясен твоей преданностью. И бросился утешать. Ты разве не знаешь, как мужики утешают – у них одно на уме! Даже Бобка, нагрубит и тут же лезет обниматься! А тем более Краснопольский, известный лизун!

– Он сам тебе рассказал?! И ты всегда знала? И ты не сердишься? Боже мой, Танечка!

У Левы даже голод прошел. Вот дурында, прости господи! Кажется, действительно с ней что-то было. Вспомнила бабка, что девкой была! Какие еще откровения его ждут? И главное, теперь уже точно не выйти, не признаться, что он дома и слышит их замечательную беседу.

– А про Киру? Таня, ты знала про Киру?

Опять?! Оказывается, больше всего в жизни нужно бояться подружек жены. Особенно таких преданных дур.

– Догадывалась. То есть я догадывалась, что он кем-то увлечен, хотя он всю жизнь кем-то увлечен, может на минуту очароваться, загореться – такая натура. Все поэты страшно влюбчивы и легкомысленны, разве мы не знаем! Но тогда началась другая, особая история. Он летал. Понимаешь, он все время летел куда-то. А потом возвращался и пел. Просто ходил сам с собой по квартире и пел, то арии из опер, то романсы. Или начинал нас всех обнимать – меня, Сашу, Боба. Непостижимый беспрерывный полет! А потом оборвался. Он как будто умер на лету.

И тогда я догадалась про Киру. Я узнала, что она уехала и умерла в Париже.

А потом мы быстро собрались и тоже уехали. Помнишь, раньше Лева и слышать не хотел об эмиграции, а тут стал рваться – скорее, скорее…

– Нет, это невозможно!.. Как ты могла мириться, Танечка! Я просто не понимаю, ни одна женщина бы не вынесла. Почему ты не прогнала его, не поставила ультиматум?!

– Ультиматум? Какой ультиматум – я или она? А если бы он выбрал ее?

– Пусть! Пусть бы катился к черту! Почему ты должна принимать его похождения и романы? Нет, я сама ничего не понимаю…. Вот брат расстался с Катей, хотя ужасно ее любит, и кому лучше? Я настояла на Ленином отъезде, была уверена, что он скоро забудет детское увлечение, что Володя помирится с женой. А теперь все несчастны еще больше, Леня со мной практически не общается, Володя одинок.

– Вот именно, Олечка! Кто знает, как лучше! Разве я могла прожить с кем-нибудь другим? Левка – это постоянный праздник! То стихи, то музыка – театр на дому! Представляешь, у него вышла третья книга! И в колледже все ценят и восхищаются. И потом, он прекрасный отец, друг, защитник, хозяин дома. Я ни в чем не знаю забот, занимаюсь всю жизнь наукой, кто бы это вытерпел? И какие альтернативы? Правильный положительный инженер с брюшком, который только и делает, что рассуждает про политику?

– А Левка не рассуждает про политику?

– Левка? Еще как! И брюшко отрастил! Ха-ха-ха! Но все равно он очаровательный, правда? Ох, Оля, дорогая, как я тебя люблю, как хорошо, что ты есть у меня!


Ну что ему оставалось, как не пивши не евши выбраться тайком из дома и отправиться обратно через эти проклятые 128 миль? И еще как назло метель разыгралась, и гололед, хорошо, что вообще уцелел. А то был бы ей постоянный праздник!


Она позвонила днем, назвалась, попросила разрешения приехать.

Боже, очаровательная дама! В шикарном автомобиле и шикарной шубке. И совсем юная, кажется девочкой, хотя ей не может быть меньше тридцати – тридцати пяти. Да-а, Ленечка, увлечь такую женщину тебе еще удалось, но вот удержать – кишка тонка! Екатерина Ивановна Катенина, прошу любить и жаловать.

– Какая неожиданность! Наслышан, конечно наслышан, но не мечтал встретиться! Мои дамы уверены, что вы проводите время в обществе одного юного родственника.

Все врал! Лева ни минуты не верил, что она побежит к сопливому мальчишке, который посмел ее бросить. И был уверен, что им с Катей не миновать встречи. Раз она племянница Киры! И кстати, не такая ужасная разница в возрасте. Какие-то двадцать лет, ха-ха!

Если каждый год не ощущать как смертельный неподъемный груз.

А она в самом деле походила на Киру! Вот забавно – Нюля, родная Кирина дочка, пошла в отца, темненькая милая девочка совсем другой породы, а эта чертовка так и сияла Кириными распахнутыми глазами, Кирина рыжеватая челка задорно летела со лба.

– А что если я буду звать вас просто Катя? Как-то приятнее, без церемоний.

– Отлично! А я вас Левой, хорошо? Чудесное имя, «лев» – на иврите сердце, вы знаете?

Нет, это было уже слишком! Стольких совпадений он не хотел.

– Лева, дорогой, только не смейтесь, меня привело страшно важное дело! Вы ведь знаете нашу историю, как мы нашли документы, про мою бабушку Киру Дмитриевну, про маму? Понимаете, бабушкина сестра Валерия Дмитриевна все время вспоминает, что ее мама, значит, моя прабабушка Анна, говорила о каком-то семейном проклятье. Вроде бы на нас, женщинах из рода Катениных, лежит ужасный грех. Звучит, конечно, глуповато, и Нюля не верит, но… Понимаете, сначала арестовали Киру Дмитриевну, потом Валерия Дмитриевна осталась юной вдовой, потом настала очередь моей мамы и младшей Киры. Они ведь были кузинами, хотя и не знали об этом. И они обе умерли очень рано, от одной и той же болезни и почти одновременно! Вот. Поэтому Валерия Дмитриевна говорит, что грех есть, и только вы знаете, в чем именно дело. И значит, только вы можете нам помочь.

Замечательно! Театр. Как давно Лева не чувствовал себя героем сцены.

– Да, дитя мое, я прекрасно все знаю! Ужасный, ужасный грех!

Забавно было смотреть, как расширились знакомые серые глаза. Нет, незачем напрасно мучить девочку!

– Дело в том, милая грешница, что когда-то, на заре уходящего века твоя прабабушка Анна отбила жениха у моей бабушки Александры. Конечно, гордая бабушка покинула неверного возлюбленного, но, к счастью для меня, она успела забеременеть моей будущей мамой. Кстати, мама до сих пор ничего не знает, хотя носит то же отчество – Дмитриевна. Раиса Дмитриевна! И эту страшную тайну мне открыла единственная свидетельница всей истории, общая подруга обеих девиц, добрейшая старушка по имени Любочка. Так что я в некотором роде ваш дядюшка, моя дорогая!

Как замечательно она ахнула! И тут же рассмеялась, в глазах мелькнули знакомые чертики.

– Могу предположить, милочка, что наш общий предок Дмитрий Катенин уродился большим романтиком и донжуаном. Тем более, как уверяет Любочка, юная Анна была очаровательна и похожа на ангела. И я, наблюдая ее внучек и правнучек, склонен этому верить. Так что грех есть, трудно спорить! Но, дитя мое, история знает слишком много примеров подобного греха, возьмите ту же Китти с Анной Карениной. Не думаю, что все правнучки всех прекрасных искусительниц должны немедленно лечь и умереть! Посему, – тут Лева встал и поднял руку для усиления эффекта, – на правах внука пострадавшей девицы немедленно освобождаю вас от ответственности за все грехи всех влюбленных, да будет так!

И отечески поцеловал в лоб! Концерт окончен. Наверное, требовалось еще перекреститься или стукнуться головой об пол, но Лева всегда неважно разбирался в обрядовой стороне религии.

– А теперь, милая родственница, позвольте предложить рюмочку хорошего коньяка. Или чаю с печеньем? Что еще можно найти в берлоге одинокого старика!

То ли коньяк оказался крепок, то ли действовало очарование этой маленькой Кати-Киры, но Лева разошелся как в добрые старые времена.

– Рояль? Да, очень стар, но в этом своя прелесть, слышите, каждая нота чуть звенит? Дает свободу воображению: туманный свет, терпкое вино, метель за окном… Проигрыш? Сколько угодно! Шуберт или Брамс? Браво, девочка, Брамс несравненно выше! Глупцы сравнивают его то с Мендельсоном, то с Бетховеном, хотя такой современный ритм никому из сих гениев не был доступен. Множественные синкопы, совершенно новое направление, говорят, даже Шенберг у него многому научился! А вы знаете, что юный Брамс страстно влюбился в жену своего обожаемого учителя? Нет-нет, только платонически! Клара Шуман была старше на четырнадцать лет, и, конечно, он не решился на ней жениться даже после смерти самого Шумана. Да, в знании истории есть особое очарование, вспоминаешь, что речь идет о живых людях. Стихи? Сложная тема! Это помимо меня, некий навязанный ритм. Так и живу сквозь призму этого ритма, банальное раздвоение личности. Конечно, могу почитать, но лучше песню, был и такой грех…

И если, милый друг, темнеет за окном октябрь,

и в старый дом поманит осень…

Уже совсем стемнело, уже метель за окном грозила окончательно замести дорогу, а она все слушала его болтовню, преданно сияла чертовскими хитрыми глазами, крепко сжимала коньячную рюмку, почти не отпивая, но и не отставляя.

– Дитя мое! Клянусь, я – последний человек, который хотел бы сегодня проститься с вами. Но дорога, зима, ночь. Даже при вашем прекрасном транспорте…

– Левушка, а что если вы не будете прогонять меня в ночь и зиму? Право, мне так не хочется! Ничего не случится, не правда ли? Завтра я послушно вернусь к делам, вы – к своим ученикам. Но одну ночь мы можем украсть? Совсем немного. В память Киры, мамы и всех брошенных женщин давайте сделаем вид, что мы счастливы, а? Да здравствует свобода, поющий рояль и наш легкомысленный предок!


Это было безумие, безрассудство, хулиганство, наконец, но как отказаться?! Хотел бы он посмотреть на того идиота, который бы отказался!

Храни меня, мой талисман

Как это он забыл, что в центре такие пробки?! Последние пару лет Володя почти не выезжал в центр на машине. Да и без машины нечасто. Идти одному в театр или на концерт – глупо, выставки требуют времени.

Да, времени ему не хватает! Страшно занятой человек, нечего сказать! Особенно по вечерам. Иногда ловил себя на том, что тупо сидел у телевизора, не вникая в очередные разборки ментов или мафии, только следил за бегущими на экране фигурами. Катька бы запросто придумала занятие – прогулку по бульварам, вечер старого джаза, клуб какой-нибудь. И выставок в Москве все больше становится – итальянцы, портрет XIX века, шестидесятники. Нужно встряхнуться наконец, перестать убивать время. Может, выкинуть к чертовой матери телевизор? Сейчас не сидел бы в пробке! Неужели нельзя открыть несколько гарантийных мастерских, чтобы человек не тащился в центр из-за любой ерунды?

Выходные с наступлением зимы тоже становятся проблемой. В хорошую погоду можно хотя бы выбраться в парк, Сокольники или Измайлово, подышать запахом травы, отключиться от серой городской суеты. Иногда Володя спускался в полупустое воскресное метро, доезжал до Арбата, оттуда уже пешком – к Зубовской площади и дальше, дальше, до самого Новодевичьего, где всегда стояла или, скорее, лежала примиряющая сонная тишина. Получался довольно приличный маршрут, ноги начинали гудеть, и вместе с простыми человеческими желаниями – поесть, посидеть на скамейке – просыпалось желание что-то изменить в рутине одинаковых бесцветных дней. Может, все-таки заняться переездом, поменять старую тесную квартиру в Текстильщиках? Ха, поменять! Никаких денег не хватит, даже если продать машину! Да и зачем ему другая квартира?

Все три ряда стояли намертво. А если попробовать перестроиться и обойти переулками? Нет, никакой надежды, палец не просунешь. Черт его дернул покупать телевизор сомнительной марки! Теперь возни не оберешься.

Декабрь на дворе, в следующем месяце пятьдесят. Страшно подумать! Похоже, придется устраивать застолье, Ванька уже два раза спрашивал, где празднуем, сыновьи чувства пробудились наконец! Да еще сестра Оля приехала в отпуск, явно ждет случая вручить подарки. Теперь точно не отвертеться! Что-то она зачастила в последнее время, а еще говорят, в Америке трудно получить отпуск. И радостная стала, все время мчится куда-то, на мероприятия ее потянуло – цирк, зоопарк. Может, нашлись старые друзья? Нет, маловероятно, как раз вчера вспоминали. Оказывается, Семен давно умер, через год после Матвея, кажется, диабет осложнился инфарктом или инсультом. Володя вздохнул, вдруг навалилось все сразу – лето, плот, ленивый добродушный Семен в своей лодке, Валя-пеструшка, варенье. Как он был влюблен в Киру, бегал за ней по лесу, держал за руку! Потом сидели с Матвеем и Валей у костра, прятали бутылку… Дела давно минувших дней! Вале, наверное, под семьдесят, круглый год живет с внуками в деревне, Галя с Шуриком уехали к сыну в Германию. Да и Кире уже было бы не меньше шестидесяти, лучше не думать! Нет, никто Ольгу не искал, только бывшая одноклассница Светка Баранова по прозвищу Коза звонила иногда, но сестра ее недолюбливала и всячески избегала расспросов про Америку и свою новую жизнь.

Левый ряд двинулся! И даже показался небольшой просвет впереди, за перекрестком. Володя удачно проскочил между такси и новенькой красной «маздой», страшно подумать, сколько стоит такая игрушка.

Да, Ольга и ему мало рассказывала об американской жизни. Только про Таню Левину. Он не представляет, какая Таня умница, как она прекрасно освоила английский, даже пишет статьи! И дети устроены, муж преподает музыку, они купили уютный дом прямо напротив колледжа. И дальше, как в путеводителе – колледж похож на огромный парк, озеро, лебеди, сказочные вековые платаны. И ни слова о других людях, о собственной жизни!

А куда же сын подевался? Леньку вообще никогда не упоминает, боится травмировать брата, дуреха! Сам Володя тоже не спрашивает, не слишком интересно, вот и все. Никакой особой вины он на племянника не возлагает, их отношения с Катей итак находились на грани, Ленька только ускорил своими ухаживаниями. Нет, неправда! Ленька поступил подло, как себя ни уговаривай! Даже если влюбился в Катьку, сопляк, нечего было лезть. Большого ума не нужно влюбиться в такую женщину.

Все-таки полный идиотизм так сидеть! Потому что боишься свободного времени, так и скажи! Потому что сразу накатывают воспоминания – бледное Катино лицо с резко проступившими веснушками, испуганный посиневший Ленька, распахнутая дверь. И потом всю ночь поиски убежавшего Ивана, звонки в милицию и больницы, беспрерывно рыдающая Ольга. Зачем, зачем Катя допустила такую глупость? Если бы еще достойный мужик, способный умный человек, было бы не так обидно. Но двадцатилетний мальчишка, племянник?! Кажется, Ванька их застал в самый пиковый момент, поэтому и сбежал. От одной мысли до сих пор тошнило и начинало стучать в висках! Хоть бы проехать быстрее, только не думать больше, не вспоминать злого мальчишку с чужим ненавидящим взглядом. Почему он злился на обоих родителей, причем особенно на отца? Да потому что в свои двенадцать лет понимал, что именно идиот-отец сломал жизнь всей семье! Зациклился на собственных обидах, ничего не видел, кроме рухнувшей работы! Нет, видел, видел, как она пробивается и побеждает, и от этого еще больше злился. Мужественная красивая девочка, умница, труженица. Ни разу не поддержал, не проводил на переговоры! И ведь к ней наверняка приставали мужики, все эти воры-олигархи в красных пиджаках. Любая другая баба, без сомнения, использовала бы ситуацию и ушла от него, тупого неудачника, к такому мешку с деньгами. А она билась, вкалывала, содержала дом, воспитывала сына, поддерживала его сестру. Неудивительно, что подвернулся Ленька, она просто сломалась от одиночества.

Несчастная Ольга тогда не придумала ничего умнее, чем спровадить сына в Америку. Удивительно, что он согласился. Это Катя, конечно. Катя категорически отказалась видеть Леньку, даже к телефону ни разу не подошла, вот в чем дело! Глупая сестра только недавно рассказала все подробности. Если бы хватило сил разобраться, не спешить с разводом. Лучше бы врезал пару раз наглому мальчишке, чтобы не лез и не творил подлостей!

А как же собственная молодость? Тоже подлость? Упоение, отчаяние, невозможная до дрожи, до обморока близость Киры? Нечего сравнивать – Володя не был родственником Гальперина, даже знаком не был. Все равно похоже! Не зря Матвей вовремя взял за шиворот. Как не хватает Матвея, как рано и несправедливо умирают близкие люди. Может, он бы вправил мозги собственному сыну, не сломалась бы вся жизнь…

Попытался представить лицо Киры и вдруг понял, что не может их различить. Спутанные волосы, веснушки, слезы в пронзительных распахнутых глазах…. Но это же Катька! Одна Катька стояла перед глазами, виновато заглядывала в лицо, прижималась к плечу теплой щекой. И почему он ни разу не задумался, не заметил сходства. Но кто мог вообразить подобное родство?! И еще смеялся над тещей, болван. Интересно, помнила ли Валентина Петровна мать и свое настоящее имя? Во всяком случае, при всех бедах держала уровень катенинской семьи. Чего стоил французский язык в архангельской глуши. Хорошо, что Иван успел ее запомнить, в прошлом году даже ездил на могилу. Абсолютно один поехал, поправил памятник, завез подарки старенькой бабе Дусе. Удивительный получился парень, весь в мать. Теперь вот затевает отцовский юбилей, Катька тоже обожала разные праздники и дни рождения.

Непонятно, где устроить ужин. И приглашать особенно некого. Может быть, Алика Губарева? Мало ребят осталось из их класса – кто-то уехал, кто-то пьет, трое вообще умерли, страшно подумать!

А с Аликом встретились случайно на улице – шикарный мужик, дубленка, часы, иномарка. Сразу захотелось уйти, избежать любых разговоров и расспросов, но Губарев и так все понял.

– Попов, ты что, без работы? Общая проблема – НИИ накрылись, собственный бизнес – штука сложная. Я почти два года потратил, пока раскрутился!

– Да, бизнес – исключительная вещь для физика-теоретика! Может, частный ядерный реактор завести, как думаешь?

Алик одобрительно засмеялся. В принципе, он всегда был приветливым парнем. Веселым приветливым троечником.

– Слушай, Вовка, а хочешь преподавать в техникуме? У меня сестра там заведует, ищет хорошего учителя физики. Ты же у нас был светило! Наверное, и степень есть?

Так что спасибо Губареву! Иначе так бы и продолжал бомбить днями и ночами на еле живом жигуленке. Работать в техникуме оказалось даже интересно, Володя поднял прежнюю литературу, раскопал старые конспекты и лабораторки. Если задуматься, Королев не был особым светилом, просто умело использовал прежние наработки. Начать бы сначала, раскрутить собственную тему! Тот же Сашка Гольдберг в Америке смог, не побоялся. Глупо теперь рассуждать, остается только рассказывать ученикам. Удивительно, но они слушают очень внимательно. А двое самых толковых пацанов сразу после выпуска подались на физфак! Нет, не самая плохая работа оказалась, как ни смешно, не хуже оборонного завода. Деньги, конечно, мизерные, но зато утром можно надеть костюм и галстук, некая видимость статуса.


Как спокойно они явились тогда в лабораторию! Да, наступил 93-й год, уже все рушилось, заказы почти не поступали, и стали задерживать зарплату.

И откуда берутся такие тусклые бесцветные физиономии, вроде видел много раз на совещаниях, а вспомнить невозможно! Нет, одного все-таки вспомнил – бывший парторг инструментального цеха. Еще недавно размышлял сам с собой, куда денутся партийные деятели после отмены КПСС, а никуда они не делись, пожалуйста!

– Здравствуйте, Владимир Иванович. Можете не вставать, у нас очень приватный, можно сказать, домашний разговор. И очень интересная информация! Так вот, Владимир Иванович, для вас, конечно, не секрет, что завод переживает трудные времена. Россия не заинтересована финансировать предприятие союзного масштаба.

Хорошо, что объяснили, а то он не знал про развал Союза. Похоже, инициатива в руках у незнакомца, а экс-парторг только вздыхает. Скорбит, одним словом. И одет соответствующе – кожаный пиджак, галстук с павлинами, начальство новой формации! Лучше бы к зубному врачу сходил, запах изо рта на километр.

– Да, Владимир Иванович, но даже в трудные времена нельзя терять надежды. Вот об этом и речь! В настоящий момент появилась возможность вывести отдельные темы за пределы России.

– Оборонный завод за пределы России?

– Пожалуйста, слушайте внимательнее. Мы говорим конкретно о вашей теме и о вашем личном участии в проекте. Потому, что ваша тема представляет интерес для оборонной политики. Для оборонной политики другой страны. Речь идет о расчете траектории управляемых ракет, это ведь ваша последняя разработка?

Так, теперь понятно. Решили продать его вместе с разработками, пока никто не контролирует. А что, ведь повезло! Хорошая возможность забыть неприятности и отсидеться за рубежом! Народ вокруг разбегается, ищет любые возможности, а эти сами пришли! Нужно только не спешить, поторговаться. Кажется, они всерьез заинтересованы. Можно будет приличную машину купить наконец. И разобраться с обучением Ивана.

– Конечно, мы предварительно ознакомились с вашими документами и темой диссертации, основные данные нам подходят.

Они даже не пытались изобразить, что ожидают его ответа. Сидели и нагло улыбались. Благодетели!

– А какие именно данные?

– Знакомство с конкретным оборудованием, например. Отсутствие родственников неподходящей национальности. Кроме того, как нам известно, у вас значительно ухудшились жилищные условия после развода с женой. Теперь возможно развитие событий в обратную сторону.

Вот сволочи! Заботятся о его жилищных условия! А вчетвером в одной комнате не пробовали? Отец, между прочим, двадцать лет прожил, и никакого развития событий! Хотя, почему никакого? Можно было, например, написать донос на соседа. А теперь, оказывается, еще проще – продали-купили! Что там, кстати, они говорят о родственниках?

– Возможно, я задам некорректный вопрос, но о какой стране идет речь? И что за проблема с родственниками?

– Нет, почему же, ваше право знать. Мы начинаем работать со странами Ближнего Востока, в первую очередь с Сирией.

Экс-парторг вынул из нагрудного кармана кожаный футлярчик с зубочистками, поковырял темный резец и бросил использованную зубочистку в горшок с кактусом. Отросток кактуса Катерина привезла из Израиля, с похорон Миши. Вернее, два отростка – один посадили дома, а другой Володя пристроил на рабочем столе. Чем-то его завораживал живучий пушистый шар с длинными иголками. Да, получается, он удачно не поехал тогда на похороны. Эти бы даже разговаривать не стали!

Да, не поехал. Давился от жадности и униженной гордости. Как же, просить у Катерины на билет! Просто предал дочку Матвея ради обиженного самолюбия. И ведь мог из родительских денег взять, так нет, прятал сберкнижку, идиот, надеялся машину купить. Все превратилось в пыль с обменом денег! А всего через год Иринка с малыми детьми примчалась спасать его сына, буквально из подворотни вытащила, увезла к своим четырем. Вдова в тридцать лет! Хорошо, что Миша дом успел купить. «Деревня роз» – смешное название. Кстати, сколько от этой деревни до Дамаска? Небось, километров пятьдесят или семьдесят? Любая самая простая ракета долетит. Особенно если управляемая.

Посетители раздраженно переглядывались и посматривали на огромные, как будильники, шикарные «ролексы».

– Владимир Иванович, в вашем возрасте нужно лучше оценивать ситуацию. Через три месяца вы рискуете оказаться на улице. В сорок с лишним лет! Вы даже докторской степени не сумели защитить, откуда такие ненужные амбиции? Ни один учебный центр вами не заинтересуется.

Вот гад! У тебя самого какая степень? Два года переподготовки в партийной школе? Но они правы, выбирать не приходится. В конце концов, весь мир торгует оружием! Ни разу не спросил у Иринки, как именно погиб Миша. Случайное попадание? Если верить сводкам, эти восточные козлы лепят куда попало, хотя такую страну, как Израиль, целиком нетрудно накрыть. Вот именно! А иначе кто бы тебя стал покупать с твоими разработками?

– Спасибо за заботу, товарищи! Но с сожалением должен сообщить, что ваша организация недостаточно подготовилась к переговорам.

Все-таки было приятно увидеть, как побагровели наглые рожи. Некий кураж на собственной могиле.

– По поводу диссертации и жилищных условий все верно, но вы недостаточно проработали тему родственников. Дело в том, что дочь моего зятя Матвея Шапиро уже много лет живет в Израиле. Ирина Матвеевна Шапиро-Эпштейн, мать четверых детей. Насколько я понимаю, эта информация перечеркивает ваше предложение?


Машину все-таки купил. Сестра одолжила денег на жигуля пятилетней давности. Тогда еще не было таких страшных пробок, удавалось подработать извозом, особенно ночью. Потом появился спаситель Губарев со своим техникумом. Ничего, все не смертельно, если не задумываться и не вспоминать теплую доверчивую Катьку на своем плече.

Как просто жилось в детстве – не трусь, не жалей себя, не предавай друзей – вот и все условия победы. Благо достались хорошие мужественные учителя – физрук, потом Матвей. И ведь побеждал, побеждал на любых соревнованиях. И нес знамя. Нес знамя, черт возьми! И отец всю жизнь вкалывал и детей приучал к честному труду, лупил за обман или воровство. А теперь вся страна живет на обмане! Частный бизнес, ларьки, кооперативы. Даже врачам нельзя доверять.

Черт, опять встали! Одни иномарки прут. Как они зарабатывают, откуда такие доходы?

Зачем-то вспомнил собственную защиту. Королев предложил докторский совет, он искренне гордился Володиной работой, потому что сам не ожидал такого совпадения результатов. Ни одного черного шара! Родители сияли как именинники. Отец даже купил новый костюм и сел в первый ряд, хотя никогда раньше не любил выделяться.

Но, главное, Катька, Катька! Почему им не жилось вместе? С самого начала не жилось. Не хватало порядка, обеда, уюта? Но ведь раньше, еще при жизни с родителями, был и обед из трех блюд, и убийственная чистота? Чего же он так мечтал разъехаться?

Недавно достал из шкафа почти забытый потрепанный однотомник Ремарка. Вдруг захотелось вернуться в свой давний мальчишеский восторг – «Три товарища», «На Западном фронте без перемен». Незнакомая невиданная свобода, ром, автомобильные гонки, настоящая мужская дружба. И самое главное – прекрасная женщина, единственная непостижимая женщина, которая вдруг приходит в твой дом и твою жизнь. И потерять ее – значит умереть, задохнуться и умереть. Интересно, героиня «Трех товарищей» Пат наводила порядок в доме? Стирала носки, готовила обед? Или Брет из «Фиесты»? Разве мог прийти в голову такой идиотский вопрос! Пат и доступная домашняя Катька – девчонка, растрепа, болтушка. Никогда не обижалась, всегда первая лезла мириться. «Как я рада вас видеть, дорогой товарищ экзаменатор!» И шить откуда-то научилась, мастерила из ничего мини-юбки, сумки, застежки, даже джинсы для Ваньки! В магазинах пустота, а он в два года в джинсах щеголяет! А волосы у нее сначала были совсем золотистыми, но после родов немного потемнели. Или так казалось из-за новой прически? Вместо детского хвостика стала затягивать гладкий узел, только челка разлеталась, и глаза становились совсем огромными и прозрачными. Чужие люди на улице оборачивались! Да, чужие оборачивались, а он шагал себе впереди, руку не мог подать!

Ушастый романтик Матвей Шапиро, почему ты не объяснил, не рассказал, как узнать, по каким критериям отличить свою единственную женщину?


Почти час на одном месте! Вот сиди теперь, анализируй, времени достаточно. Как будто можно начать все сначала, изменить, исправить!

Конечно, он пытался найти другую женщину, знакомился, с одной даже прожил полгода. Хорошая хозяйка с нормальной фигурой, прекрасно готовила и убирала, не искала московской прописки. По вечерам смотрели телевизор, она рассказывала про покупки и цены, здоровье, проблемы у родственников. В выходные приходили в гости ее подруги с мужьями, подруги деликатно шушукались, мужья хлопали по плечу и наливали по-товарищески, как своему. То есть все было хорошо и нормально, но не покидало чувство мучительной невозможной скуки, просто удавиться хотелось от этой скуки, просто ноги не шли в собственный дом! Она так ничего и не поняла, требовала объяснений, потом, плача, собрала вещи. Осталось постыдное чувство освобождения, и Володя понял, что второй раз на такую попытку не решится никогда.

Кстати, совсем недавно встретил бывшую одноклассницу Милу! В первый момент ужасно растерялся, вспомнил лыжи и стенгазету, почувствовал себя нескладным ушастым мальчишкой…. Но Мила явно обрадовалась встрече, долго восхищалась его моложавым видом и даже принялась кокетничать. Сама она стала солидной полной дамой, муж-полковник много лет работал за границей, единственный сын учился в МГИМО. Семья гэбэшников, понятно без слов, кто еще у нас работал за границей! И отец ее был оттуда же, поэтому и жили в особом красивом доме, не то что его родители. Еще завидовал, дурак!


Не мешало бы сделать ремонт. Все-таки хорошо, что вернулся в старую родительскую квартиру в Текстильщиках, Косино давило на психику до тошноты.

С самого начала переезд в Косино казался временным, случайным. Сестру и Матвея настигла страшная чернобыльская волна, не приходилось выбирать. Катька сначала обрадовалась большой квартире, снова принялась мечтать про второго ребенка. Какой ребенок в таком бардаке – грязь непролазная, до автобуса шагать и шагать.

Вот-вот, родительская мудрость сработала, зачем заводить ребенка в необжитом доме, куда торопиться. Зато размен получился быстрый! Неплохую трехкомнатную квартиру – на две куцые в том же доме, благо в кооперативе нашлись желающие. У кого были силы думать и искать! Развод тоже оформили впопыхах, лишь бы не встречаться, не разговаривать, не обсуждать ее дикую глупую измену. Не верилось, что все происходит в реальности, что жизнь загнала его семью в такую водевильную историю. Той ж осенью Катька махнула свою квартиру на комнату в коммуналке, правда, где-то в центре, а Володя так и остался в прежнем доме, только наклеил новые обои и выложил плиткой ванную комнату. Но все равно не мог привыкнуть, все равно нажимал кнопку лифта на свой прежний шестой этаж и потом, чертыхаясь, спускался пешком на четвертый, в выдраенную до блеска ненавистную пустую квартиру.

Наверное, Ольга все понимала, хотя и не спрашивала, потому что перед отъездом в Штаты предложила брату переехать обратно в старую, еще родительскую квартиру. Конечно, Текстильщики тоже не Арбат, но все-таки ближе к метро, к тому же две комнаты, а не одна. А вместо квартиры в Косино можно, наконец, купить новую машину. Нет, ей никакие деньги не нужны, в Америке прекрасно можно заработать!

Ленька к тому времени уже год как учился в колледже в Пенсильвании. Володя один провожал сестру в Шереметьево-2, было невыносимо смотреть на ее виноватое, постаревшее лицо. Оля ехала якобы в гости к подруге, Тане Левиной, но уже было известно, что Таня добилась для нее разрешения на работу в своей лаборатории, уже подтвердили получение грин-карты. И хотя Ольга почти не появлялась в доме брата после мучительного, спровоцированного ее сыном развода, эта последняя и окончательная, как они оба думали, разлука показалась такой непосильной, что Володя не выдержал и глупо разрыдался прямо на глазах у злых равнодушных ко всему таможенников. Благо, люди вокруг нервничали и спешили, ждали объявления на посадку, и он успел только поспешно обнять сестру и сунуть ей в руки доллары за проданную в Косино квартиру.

В окно машины забарабанили редкие капли мерзкого декабрьского дождя. Город уже украшали к Новому году, 2000-й год, невозможно поверить! Когда-то мальчишкой считал, сколько осталось до нового века – бесконечное число дней! И собственное пятидесятилетие, жуткая бесповоротная старость казались невозможными, как конец света. Наверное, Володины ученики и сейчас так думают про пятидесятилетних и его считают отжившим стариком.

Прямо перед носом дорогу перебегала женщина. В красивой короткой шубке, голова скрыта капюшоном от моросящего полудождя-полуснега. Но и так видно, что молодая и роскошная, сейчас много таких появилось, жена какого-нибудь новоявленного банкира. На обочине теснились два пустых автомобиля, интересно, на что она тянет – «форд» или «мерседес»?

Женщина вдруг остановилась, откинула капюшон и радостно забарабанила по ветровому стеклу. Это была Катя.


Они не виделись восемь лет. Да, она так сразу и сказала – восемь лет, и охнула радостно, будто они – давние друзья и просто живут в разных городах или странах. И тут же распахнула дверцу и уселась, растирая замерзшие руки. Вот сейчас вытаращит глазищи, затараторит про своих ненаглядных учеников… Нет, прежняя Катька только на минуту выглянула из прошлого и тут же обернулась красивой сдержанной женщиной с дорогими часами на тонком запястье. Глуповато было сидеть вот так, рядом, на переднем сиденье его старенького автомобиля, но она все сидела и не пересаживалась в свой «форд» (все же «форд»!). Володя вдруг обрадовался пробке и плохой погоде, хотя совершенно не понимал, как себя вести и что говорить.

– Давай зайдем в кафе, – выручила Катя. – Сто лет не виделись!

Она так же любила все преувеличивать, ведь только выяснили, что не сто, а восемь.

– Может быть, лучше в ресторан? Я сегодня не успел пообедать.

Ни в каком ресторане он уже давным-давно не обедал. Хотя в последнее время мог себе позволить, но не было ни привычки, ни настроения. И сколько сегодня стоит обед в ресторане, еще денег не хватит? Нечего сразу психовать, наверняка там можно кредитной карточкой расплатиться. Хорошо, что заказал наконец карточку, еще думал, что напрасная суета!

– Нет, ресторан это очень долго получится, извини. Дочка должна вернуться из садика.

Да, конечно, у нее есть маленькая дочка, Ольга рассказывала. Как ни странно, сестра снова начала общаться с Катей, хотя именно ее обвиняла когда-то во всех грехах. Невозможно понять этих женщин!

– Ну, в кафе, так в кафе! Полчаса у нас есть?

Она потрясающе выглядела. Те же распахнутые глаза, светлая пушистая челка, наверное, подкрашенная, но все равно жутко стильная. Высокие сапоги с меховой опушкой, безупречные ноги. Да, ноги у нее всегда были ничего.

– А ты прекрасно выглядишь, – улыбнулась она. – Мне Ванька говорил, но я не думала, что настолько! Наверное, никто не дает больше сорока? Признавайся, целая очередь стоит из дам, желающих познакомиться.

– Да, до самого мусоропровода.

– Что до мусоропровода?

– Очередь. От квартиры до мусоропровода. Два пролета.

– Врешь! У нас в доме не было никакого мусоропровода!

Смеялась она так же заразительно, опять показалось, что прежняя Катька сидит напротив, сейчас оближет палец и начнет рассказывать про свой будущий лицей.

– Говорят, у тебя очень удачная школа?

– Тьфу-тьфу! – она постучала костяшками по столу. – Пока получается! Мы с этого года ввели стипендию для малообеспеченных семей, сама не могу поверить!

Рука была совсем молодой, с красивыми ухоженными ногтями. Но обручального кольца не наблюдалось.

– Представляешь, даже Ванька сделал одолжение и согласился у нас учиться в последнем классе. Ох, вредный парень! Ты знаешь, он ведь собирался вступить в израильскую армию! Слава богу, без гражданства не принимали. Еле уговорила, что человек с образованием скорее может найти работу в любой стране, в том числе и в Израиле. И принести не меньше пользы. Получила отсрочку на пять лет университета. Три года уже прошли, между прочим.

– Но ты же сама отправляла его туда каждое лето! Чему удивляться.

– Да, попробуй не отправь! Он с четырнадцати лет вкалывал после школы, на дорогу зарабатывал. Совершенно зачарован – и страной, и климатом. Но больше всего, похоже, Иринкиной старшей дочкой. А ты знаешь, что Ира вышла замуж? Ваня его видел, – прекрасный мужик, бывший Мишин однополчанин, кажется, подполковник.

Да, Иринка, преданная подружка. Как они старались, две испуганные пигалицы, ухаживали за умирающей мамой, перестилали грязные простыни. А он не поехал на похороны Миши. Мама бы никогда не простила.

– Да, подполковник. Ваня говорит, после Мишиной гибели он несколько лет ходил в дом, уговаривал, помогал растить малыша, пока уже все дети не сказали, чтобы Иринка соглашалась. Потрясающая страна все-таки! Вдова с четырьмя детьми выходит замуж, и никто не удивляется. У нас на каждого мужика по четыре женщины, скоро гаремы начнут заводить.

– Но ты-то можешь себе позволить выбирать!

– Пробовала, Володенька, маета одна! Понимаешь, в России теперь встречаются только два варианта мужчин – либо он хочет тебя купить и приставить к остальному имуществу, либо сам готов стать ценным имуществом. И все забыли о любви. Володька, как я в тебя была влюблена! Прямо со вступительных экзаменов! Еще бы – шикарный экзаменатор, спортсмен, блондин, два метра росту. Весь химический факультет обошла, комната за комнатой – я же не знала, что ты с физфака. А потом вдруг увидела дома у Иринки, с ума сойти! Ты мне безумно, безумно нравился! Спокойный, уверенный, все у тебя получалось так красиво, любая починка, ремонт. Я всегда на работе хвасталась. Знаешь, смешно вспоминать, я обожала потихоньку смотреть на тебя, просто смотреть. Ты, как у Бунина, – легко дышал! И очень легко двигался, запросто мог перепрыгнуть скамейку на ходу. Не то что я, кулема! А помнишь, как мы пытались ходить на лыжах? Два шага – и все, у меня не было никакого шанса тебя догнать! А потом все кончилось. Потому что ты меня не любил. Жаль, я не сразу поняла! Поэтому я тебя раздражала, поэтому ты вечно сердился…

– Ничего ты не поняла!

– Подожди, не перебивай! Знаешь, я лежала ночью с тобой рядом и думала: Господи, сделай так, чтобы он в меня влюбился! Чтобы он с ума от меня сходил, руки, плечи мне целовал, коленки… Я только у Пушкина читала «всё б эти ножки целовал», а в жизни никогда не знала. А Леня… Он был похож на тебя. Вот что ужасно – очень похож на тебя! Но как будто в специальном улучшенном варианте – добрый, влюбленный, внимательный. И все время рядом – жалеет, помогает. И те же волосы, глаза. Какое-то помутнение сознания! Впрочем, разве ты так сильно огорчился? Разве ты не был рад от меня освободиться? Все, извини, ненужная болтовня! Лучше расскажи, чем ты занимаешься, где работаешь?

Она еще дышала взволнованно, даже показались слезы на глазах. Что он мог сделать, сказать, изменить?

– Преподаю. В техникуме. Вариантов немного, честно говоря. Я ведь вообще остался без работы тогда, в начале девяностых. Потому что наш завод находился в союзном подчинении. А когда Союз развалился, министерства прекратили поставлять заказы, половину лабораторий и цехов закрыли…

Зачем он рассказывает так подробно? Она же из вежливости спросила, чтобы сменить тему. Но все не мог остановиться, еще добавил как идиот:

– Разве Ольга тебе не говорила? Вы ведь стали большими подружками, кажется?

– Преподаешь? Вот отлично! У тебя должно неплохо получаться! Наверное, девчонки до сих пор влюбляются? Я бы точно влюбилась на их месте! Да, кстати про Ольгу. Я хочу тебе рассказать одну вещь, только не проболтайся! Понимаешь, Оля думает, что Кира – ее внучка.

– Кира?!

Ну конечно, она говорила про свою дочь, мог бы сразу сообразить. Она ее назвала Кирой, ничего удивительного.

– Дело в том, что я пять лет назад была в Америке, по работе, а Ольга почему-то решила, что я приезжала встречаться с Леней. И когда родилась Кира, она сразу решила, что это Ленина дочь!

– А где же сам Ленька?

– Разве ты не знаешь? В Таиланде! Совершенно другие времена настали, правда? Он окончил колледж, собирался устроиться на работу в Штатах и вдруг рванул в Таиланд. И теперь не хочет оттуда уезжать! Балдеет от моря и покоя, путешествует, подрабатывает. Вроде на одну зарплату там можно три месяца безбедно жить.

Не помещалось в голове! Значит, Ленька уехал из Штатов? Хорош гусь – мать из-за него все бросила, мучается с чужим языком, работает за копейки! Вот почему она жалуется на одиночество.

– Да, уже года три как уехал! Женился на миленькой китаяночке, родил сына. Хорошенький такой малыш с китайскими глазками и фамилией Шапиро, Оля мне карточки показывала. По-русски они, конечно, не говорят, возвращаться не собираются, вот Ольга и прилепилась к моей Кирюшке. И я решила ее не переубеждать – каждой бабушке нужна внучка, а каждой внучке бабушка, правда? Кира ее обожает, они в цирк вместе ходят.

Вот откуда внезапная любовь сестры к циркам и зоопаркам!

– Знаешь, Володя, а поехали ко мне? Прямо сейчас! Я тебя познакомлю со своей наследницей! Ужасно смешная особа получилась.

Наверное, не надо было ехать, зачем лезть в ее жизнь, нарушать равновесие. Но не удержался, не нашел сил отказаться. Да еще в машине спросил неуклюже:

– Так все-таки, чья она дочь, твоя Кира?

– Моя! Моя дочь, Кира Катенина. Я ведь восстановила настоящую мамину фамилию, Валерия Дмитриевна помогла подтвердить метрики. Здорово, правда?

– Валерия Дмитриевна? Та самая? Она еще жива?

– Конечно, ей только восемьдесят лет. Очаровательная французская старушка. Приняла меня во внучки и уже сейчас мечтает передать Кирке все свои шляпки и бусы. Потому что у ее родной внучки Ани одни сыновья, целых трое мальчишек! А ты не был знаком с Аней? У нее еще очень смешное домашнее имя – Нюля, Кирка так и зовет – тетя Нюля.


Можно было ожидать, что у Кати хорошая квартира, но все равно неприятно заныло под ложечкой, когда увидел уютный старый дом на Садово-Самотечной, три просторные комнаты, прекрасно отделанную кухню, дорогие обои.

– С квартирой мне очень повезло. Я ведь когда из Косино поменялась, здесь была коммуналка, еще две соседки. Но потом одна старушка умерла, и нам с Ваней отдали ее площадь. Оказывается, по закону мать и сын должны жить в раздельных комнатах, представляешь, какой прогресс! Ну вот, а второй соседке я недавно купила однокомнатную квартиру в Химках. Она совершенно счастлива – лес рядом, речка.

Да, Катя прекрасно вписалась в новые правила игры. Впрочем, она и раньше не боялась рисковать, не то что он, старый неудачник.

– Слушай, раз ты не обедал, давай я что-то разогрею, у меня плов потрясающе вкусный получился!

– Неужели ты начала готовить?

– Да, представь себе. Другой возраст, другие интересы. И потом мы же никогда не видели нормальной еды и нормальной кухни – ни я, ни мама, ни баба Дуся. А теперь – одно удовольствие!

Надо признать, он вел себя, как настоящий идиот. Все чего-то цеплялся, ехидничал. Может, от зависти? Нет, он был рад за нее, искренне рад!

Раздались шаги и голоса из прихожей.

– О! Явились! Готовься, сейчас эта артистка заболтает тебя до полусмерти. Она еще и поет! Кстати, совсем неплохо, все гены проявились! Срочно нужно пианино покупать!

Это было просто удивительно видеть! Воистину, все гены проявились – совсем маленькая девочка, но те же огромные широко расставленные глазищи в рыжих точках, та же челка. Четвертое поколение дочерей Катениных!

– Да, глаза еще от прадеда, Дмитрия Ивановича, я видела в Париже его фотографии. У Кирюхи точно такие!

– Могла бы уродиться в отца и получить совсем другие глаза. Есть разное сочетание генов, как известно.

И кто его все время тянул за язык!

– Тогда тем более! – ответила Катя непонятно. – Никаких других сочетаний, как и задумано!

Все-таки это была прежняя Катька, кто еще мог так смеяться, просто чертенята выпрыгивали из глаз! И можно запросто сидеть и смотреть на нее. Спокойно сидеть, будто нет ничего естественнее и привычнее, будто ты не случайный чужой гость в ее нарядном уютном доме.

Между тем няня деликатно удалилась, а дитя явно требовало внимания. И как разговаривают с такими маленькими девочками? Решил протянуть руку:

– Владимир Иванович. Попов.

Девочка тут же приняла игру, тоже серьезно протянула руку и даже ножкой шаркнула:

– Кира Владимировна. Катенина-Попова.

Нет, она не могла быть Владимировной, этого в принципе не могло быть!.. Совпадение?

– Здорово я придумала? – все еще улыбаясь, спросила Катя. – И хорошо звучит, правда? Кира Владимировна, Иван Владимирович. Брат и сестра. Кстати, Ванька уверен, что мы продолжаем тайно встречаться и Кира – твоя дочь. Но тщательно скрывает это от тети Оли. А она от него идею с Ленькиным отцовством! Вот как мы всех обдурили, правда, малыш?

Володя уже совсем ничего не понимал, но это и не имело значения. Она потрясающе смеялась! И казалась совсем девчонкой, очаровательной хитрющей девчонкой-кокеткой, невозможно поверить, что мать двадцатилетнего сына!

– А что это «обдурили»?

– Ничего, не слушай, мама болтает чепуху!

– Чепуха, ха-ха-ха! – запела девочка и попыталась прыгать на одной ножке, но тут же оступилась.

Еще одна кулема!

– Радость моя, не пора ли тебе ужинать и смотреть мультик? Евгения Федоровна, возьмите Киру, пожалуйста!

Да, ему тоже было пора. Давно пора покинуть этот дом, этот замечательный уют, эту потрясающую женщину…. Но он все продолжал и продолжал сидеть, старый дурак! Оставалось – как Мюнхгаузену – тащить себя за волосы.

– Ну, мне пора. Спасибо! Был рад повидаться, Катя. Очень рад.

– Ты торопишься? Конечно, уже ночь скоро, я тебя оторвала от всех дел!

Кажется, она немного расстроилась. Да, как же, размечтался! Отчего ей расстраиваться? Просто нормальный воспитанный человек, к тому же опытный руководитель. Умеет разговаривать с людьми, чтобы никого не обидеть.

– Володя, ты знаешь… У меня к тебе деловое предложение! Нам бы очень пригодился хороший учитель физики. В десятых-одиннадцатых. Кстати, для учителей с научной степенью в лицее введены высокие оклады.

Ага, пожалела все-таки. Поделом тебе, старый неудачник, лузер несчастный!

– Спасибо, Катя, не стоит. Поздно. Поздно чинить. Эффект Ребиндера! Помнишь? Изменение среды, падение прочности твердых тел… Вот так. Стыдно признаться, но не потянул я, Катенька, изменения среды. Я ведь тогда, в конце восьмидесятых, просто вылетел из университета. Закрыли тему после смерти Королева. Все потерял в один момент, но не хватило сил признаться. И на заводе не удержался, два года левачил, пока случайно в техникум не взяли. И живу до сих пор в родительской квартире, на ремонт мечтаю накопить! А ты говоришь, не любил! Сломался я, дорогая Катенька, давно сломался, потерял форму и прочность, как это ни банально.

– Нет, не зря у нас всегда говорили, что физики узколобые! Формулировки нужно лучше помнить, дорогой учитель! Ты пропустил одно слово! Важное слово, между прочим: об-ра-ти-мо-е! Обратимое влияние окружающей среды! Ничего ведь не пропало на самом деле, ни образование, ни умение работать! Форму он потерял! Ты что, балерина? Я второй год ищу преподавателя со степенью и опытом, а ты мне рассказываешь про Ребиндера! Родителям расскажешь на собрании, они обожают научные термины! Вот, уважаемый Владимир Иванович, моя визитная карточка. Прошу явиться в любой день с девяти до десяти утра для уточнения условий и графика работы.


Володя немного постоял за дверью, повертел в руках аккуратную строгую карточку на двух языках. Молодец, девочка, во всем держит уровень. И почему такая нелепая желтая краска на стенах? Не могут не испортить самый хороший дом! И лифта нет. Тяжело подниматься одной с ребенком, да еще тащить какие-то покупки, продукты. Как забавно и непонятно она смеялась. Вот мы всех и обдурили?

Пробки почти рассосались, но на встречной полосе правый ряд еще стоял. Нужно было как-то сосредоточиться, сложить в голове обрывки фраз.

…лежала и думала… сделай так, чтобы он в меня влюбился! А он дрых рядом, идиот, в том же доме, на той же кровати!

…как у Бунина… легко двигался, запросто мог перепрыгнуть скамейку! Черт возьми, ведь легко двигался! Ведь мог!

…помнишь, как мы пытались ходить на лыжах? …у меня не было никакого шанса тебя догнать!


Да, в том году стояла удачная зима, снег выпал рассыпчатый и совсем не прилипал к лыжам, но она все равно спотыкалась не лучше маленького Ваньки. Волосы выбились из-под круглой шапки с пуговицей на ухе, наверняка сама связала, детский сад на прогулке!

– Катька, ты не топай, ты скользи! Отталкивайся и скользи ногами. Вот кулема!

– Что? Что ты говоришь, я не слышу-у-у!

Смеющиеся глаза в крапинках, щеки совершенно пунцовые, как у снеговика, ноги по колено в сугробе, и когда успела провалиться? Всё б эти ножки целовал…

Идиот! Закомплексованный идиот, опять ничего не понял! Еще мама смеялась: «Каким ты был, таким ты и остался!». Она же сама предложила, сама давала шанс, несмотря ни на что давала шанс! А он встал и ушел!.. О Господи, какой кретин!

Нигде нет разворота! Твою мать, ну почему нигде нет разворота?!

Почти на полной скорости пересек сплошную линию. Встречный ряд испуганно расступился. Ползут, как черепахи! Нет, пошли, пошли наконец!

Ведь еще утром моросило, а сейчас схватил приличный мороз, еле-еле удержал машину на светофоре. И почему не поменял резину?! Ладно, как-нибудь…

Надо что-то сказать…. Что-то очень важное сказать, объяснить! Чтобы она поверила. Снова поверила!

Нужно только сосредоточиться. Как в лагере перед прыжком. Собрать все силы в один главный вдох. И вверх! Вперед и вверх. Как у Бунина. Катька, милая, единственная, все правильно у Бунина! Потому что я еще могу! Могу легко дышать!

Если бы верить в Бога, если бы уметь молиться… Как это говорила мама? Прости и спаси? Спаси и сохрани?


Машина уже летела во весь опор, один поворот до ее дома!

Прости и сохрани… прости и сохрани…


Купить книгу "Эффект Ребиндера" Минкина-Тайчер Елена

home | my bookshelf | | Эффект Ребиндера |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу