Book: Дорога к дому



Дорога к дому

Лесли Локко

С тобой и без тебя. Дорога к дому

Часть 5 (продолжение)

63

Бекки услышала, как захлопнулась входная дверь за Чарли, потом подождала, когда звук его шагов затихнет вдали, и только после этого выскользнула из кровати. Она сама себе удивлялась, ей никогда раньше не приходило в голову, что она может так здорово врать, но теперь на нее словно нашло вдохновение. Она позвонила Мораг накануне вечером и, сославшись на нездоровье, попросила, чтобы та разрешила ей остаться дома на денек-другой. Нет, ничего серьезного, просто немного простыла. В любом случае в галерее сейчас было затишье, перерыв между выставками.

Она набросила халат и направилась в ванную. У нее был целый час на то, чтобы подготовиться к встрече с Генри. Можно было надолго погрузиться в ванну, минут пятнадцать потратить на прическу и макияж, а потом они отправятся куда-нибудь вместе. Целый день в отеле в сельской местности в Беркшире. Генри обнаружил его совершенно случайно. Она с трудом сдерживала нетерпение. У нее было любовное приключение. Она прошептала эти слова себе самой, потому что все это казалось совершенно невероятным. Она, Бекки Олдридж, которой вскоре предстояло стать Бекки Мейсон, крутит роман! И не было никого, кому бы она могла рассказать об этом. Амбер, разумеется, не должна была знать, особенно теперь, после всего, что случилось с бедной Мадлен. Маме? Исключено. Ее родители обожали Чарли, и кроме того, они и представить себе не могли, что Бекки может быть такой распущенной. Она задумалась о Мадлен и ужасном завершении ее романа. Это всего лишь мгновение, бормотала она себе самой, надо ловить мгновения счастья, если можешь и когда можешь. Никогда не знаешь, что произойдет в следующую минуту.

С этой глубокой философской мыслью она нырнула в ванну.

Через час ровно Генри позвонил у дверей. Бекки бросила на себя последний взгляд в зеркало и бегом спустилась по лестнице. Минуту спустя они уже мчались по Южной окружной дороге в сторону трассы М25. Генри отпустил рычаг переключения скоростей, чтобы погладить Бекки по бедру. Она откинулась на сиденье, стараясь унять трепет, от которого у нее в животе творилось нечто непонятное. Она всегда испытывала подобные ощущения в присутствии Генри, даже теперь, когда прошло уже шесть месяцев с того момента, когда они в первый раз занялись сексом.

Бекки не могла никому объяснить этого, даже себе самой. Она совсем не такая девушка, которая крутит бесконечные романы на стороне. Когда это случилось впервые, она была потрясена тем, что это происходит с ней. Она спокойно застегнула платье, надела пальто и пошла по дороге к станции метро. Ей не пришлось ничего объяснять Чарли, тот был совершенно поглощен собственной работой, а она частенько возвращалась из галереи поздно. У нее было множество друзей, о которых Чарли не знал ничего, но он и не интересовался.

Все оказалось очень легко. Бекки не собиралась уходить от Чарли, он давно стал ее частью. Все шло своим чередом: подъем утром, завтрак, поцелуй с Чарли на прощание, поездка в метро на работу, день в галерее, иногда вечеринки с друзьями или встречи с перспективными художниками. Но один или два раза в неделю она нарушала этот неизменный порядок, сбегала к Генри в его квартиру, где у нее был такой секс, о котором раньше она только читала в книгах или иногда видела по телевизору — дикий, яростный, страстный, иногда жестокий. Потом она одевалась, оставляя его лежать лицом вниз на смятых простынях. Она не могла объяснить себе все это и даже не пыталась этого делать. Просто продолжала спать с Чарли, и ей это даже доставляло удовольствие. Как будто она внезапно раскололась на две половинки — одна ее часть продолжала жить так же, как всегда жила чувствительная, умная, милая Бекки Олдридж. А другая стала странным созданием, готовым на все. Близость с Генри давала новые ощущения, но она не была уверена, хотелось бы ей испытывать подобное с Чарли. В самом Генри была какая-то опасная грань, которую нельзя было переступать. Бекки испытывала по отношению к нему безумную страсть, которая и пугала и возбуждала одновременно. Он был ни на кого не похожий, в нем сосуществовали сразу два разных человека. Генри был не тем, кем казался, — уж не это ли видела в нем Амбер и не этого ли испугалась. Амбер даже не подозревает об этих отношениях. И Бекки хочет, чтобы все так и оставалось. Генри — это ее личное дело.

Она была настолько уверена в том, что у нее прекрасно получится отделить одну часть своей жизни от другой, что даже не утруждала себя тем, чтобы снимать кольцо по случаю их с Чарли помолвки на время встреч с Генри, который иногда рассеянно касался этого кольца, когда они отдыхали после бурного секса.

И никогда ничего не обсуждали.

64

Амбер шла по длинному белому коридору, рассматривая таблички на дверях слева и справа. Боровски, Хэммонд, профессор Грейвс… Харриган. Здесь. Она остановилась и постучала один раз, потом еще раз. Она надеялась, что делает все правильно.

— Войдите, — раздался голос изнутри. Она толкнула дверь.

— Доктор Харриган? Я — Амбер Сэлл. Я звонила вам. — Она почувствовала облегчение, когда увидела улыбку узнавания на его лице.

— Ах да, мисс Сэлл, входите. Извините меня за этот беспорядок. Пожалуйста, садитесь. Я только подвину вот это в сторону. — Он смахнул стопку бумаг со стула, стоящего перед его столом. Амбер села. — Итак? — спросил он, обходя стол, чтобы сесть на свое место. — Чем могу помочь?

— Я насчет Мадлен Сабо, — сказала Амбер без всяких предисловий. — Она один из ваших молодых врачей, хирург из операционной. — Доктор Харриган медленно кивнул. — Я не знаю, как много вам известно о том, что произошло, и почему, собственно, я здесь и говорю с вами сейчас, но…

— Нам известно, мисс Сэлл, — спокойно сказал Харриган. — Ужасная трагедия. У Аласдэра здесь было много друзей, а не только коллег. Я думаю, что я был одним из немногих, которые знали обо всем, что происходит. Как себя чувствует Мадлен?

— Плохо. Я просто не знаю, что делать с ней или как ей помочь. Вот почему я подумала, что мне стоит прийти сюда, а не пытаться найти ее психотерапевта, если у нее когда-нибудь такой и был. Дело не в том, чтобы ей стало лучше или чтобы она смогла как-то это пережить. Мне кажется, что с ней все обстоит еще хуже. Она не устает твердить, что все это ее вина, что она могла бы поставить диагноз раньше. Но разговоры со мной ей нисколько не помогают. Я подумала…

— Что я мог бы найти правильные слова? Конечно. Она одна?

Амбер покачала головой:

— Нет, она живет у меня в квартире с тех самых пор. На похороны она не ходила, почти ни с кем не разговаривает, а от этого еще тяжелее.

— Понимаю. Думаю, я мог бы навестить ее.

— Конечно. Как только у вас найдется свободная минута. Я знаю, что вы невероятно загружены.

— Аласдэр Лэингг был моим другом. И если я могу сделать что-нибудь, чтобы помочь его… — Харриган неожиданно замолчал, а потом продолжил: — Он любил Мадлен. Все это знали. Мне жаль, что так случилось. Я зайду к вам вечером около семи, ладно?

Амбер закивала — она была так признательна этому врачу, что на глаза у нее навернулись слезы.

— Аласдэр был очень хорошим другом. Мне не хватает его. Нам всем его недостает.

Мадлен услышала звонок в дверь. Она дремала, то засыпая, то снова просыпаясь последние пару часов. Ей было трудно уснуть ночью, и обычно она лежала без сна до самого утра, вслушиваясь в ночные звуки дома, шепот листьев на деревьях на улице. Прошлая ночь была особенно тяжелой. Всякий раз, когда она засыпала, ей снился Аласдэр, и она в ужасе просыпалась. Сон был сплошным кошмаром, ужасным, пугающим. Потом она проснулась окончательно, поняла, где находится, и из глаз у нее снова полились слезы.

Звонок прозвенел еще раз. Амбер еще не было дома. Она соскользнула с кровати, нашла халат и пошла босиком по коридору. За матовым стеклом двери был виден темный силуэт довольно крупного мужчины. Она кашлянула.

— Кто там? — Мадлен завязала пояс халата.

— Мистер Харриган. Мадлен, это ты? — Мадлен замерла перед дверью. Харриган? Из больницы?

— Мадлен, — позвал он еще раз, — я просто шел мимо. Могу я зайти?

Мадлен перевела взгляд на свои босые ноги, потом открыла дверь.

Он помог ей пройти в гостиную, снял пальто и, ничего не говоря, исчез на кухне, чтобы заварить чай. Не было никакой неловкости во всем, что он делал, потому что и как профессионал, и просто как хороший человек Харриган знал, что именно следует делать. Он принес чай, устроился и стал ждать, когда она заговорит. Когда Мадлен закончила свой рассказ, он заметил, что слез больше не было. Только тогда Харриган вытащил пакет с бумагами из кармана своего пальто и разложил их на кофейном столике.

— Поезжай, Мадлен. Тебе надо покинуть страну на некоторое время. — Она подняла голову и взглянула на него. — Я хочу, чтобы ты посмотрела эти бумаги. Прямо сейчас у тебя должно быть такое чувство, что ты больше никогда не сможешь заниматься медициной. Я понимаю, но это пройдет. Есть много других возможностей не изменять своей профессии и оставаться врачом.

— Я не могу, со мной все кончено, — сказала Мадлен, не поднимая глаз от чашки с чаем. — Я должна была догадаться, я должна была заметить, понять, сделать что-то.

Он кивнул. Мадлен утратила самообладание.

— Это случалось со многими из нас, если ты сама хорошо подумаешь на эту тему, — произнес он совершенно спокойно. — Но ты хороший врач, Мадлен. Все это пройдет. Сейчас я хочу, чтобы ты подумала о моих словах на досуге, а пока занялась чем-то совершенно другим. Тебе не надо сразу принимать решение. Но обещай, что ты подумаешь об этом.

Мадлен медленно кивнула головой в знак согласия. Больше он ничего не сказал.

…Как только Амбер открыла дверь, она сразу поняла, что изменилось что-то. Из гостиной раздавался негромкий звук музыки, это была «Мадредеус», португальская группа, с которой Аласдэр познакомил Мадлен, а она в свою очередь всех остальных. Она заглянула в комнату. Мадлен сидела на диване в окружении бумаг, записей, рядом лежал телефонный справочник — она была занята. Она взглянула на Амбер, когда та вошла в дверь.

— Привет, — тихо произнесла она.

Амбер помахала ей рукой в ответ:

— Похоже, что ты очень занята.

— Да, — вздохнув, ответила Мадлен. — Заходил доктор Харриган. Я полагаю, что это ты его прислала. — Амбер осторожно кивнула. — Он дал мне это. — Она держала в руке какие-то бумаги. Амбер быстро прочла первые строчки.

«Международный комитет по миграции оказывает услуги, связанные со здоровьем мигрантов при переезде, транспортировке и прибытии переселенцев. Комитет взаимодействует с правительством и другими органами, чтобы обеспечить необходимые требования по здоровью отдельных граждан и групп мигрантов».

Амбер вопросительно посмотрела на Мадлен.

— Прочти следующую страницу, — ответила ей Мадлен. Амбер продолжила чтение.

«Психологическая помощь при травмах в Сербии. Категория: Служба обеспечения здоровья мигрантов. Характеристика: целью данного проекта является оказание психологической помощи населению, пострадавшему в местных военных столкновениях. Данные меры направлены на восстановление психического здоровья во избежание проявления травматических последствий в будущем».

Амбер остановилась.

— Ты уезжаешь, — это был не вопрос, а утверждение.

— Мне нужно, Амбер. Я сойду с ума, если останусь здесь. Все вокруг напоминает мне о нем. Я даже не могу войти в двери клиники. Я просто теряю самообладание. Я не уверена, что смогу когда-нибудь встать к операционному столу или лечить вообще.

— Это было предложение доктора Харригана? — спросила Амбер, аккуратно присаживаясь на диван рядом с Мадлен.

Она кивнула.

— Он сказал, что это поможет мне на некоторое время забыть о себе, помогать другим — значит помочь в чем-то и себе самой. — Она перевела взгляд на свои руки. — Я не знаю, так ли это, но я не могу оставаться здесь. Я сидела на телефоне весь день. У меня собеседование в Вене в следующий вторник.

Амбер воскликнула:

— Так скоро?

— В общем, они ищут кого-нибудь для своей специальной миссии в Белграде. Им нужен человек, имеющий медицинское образование, который говорит на английском, французском и русском языках. Я полагаю, что таких вокруг не так много. — Мадлен коротко рассмеялась. Впервые за прошедшие месяцы Амбер увидела улыбку на ее лице.

— В основном это административные функции, надо будет готовить персонал для работы с теми, кого они называют внутренне опустошенными личностями. Так это звучит на их профессиональном жаргоне. Это контракт на двенадцать месяцев, хорошо платят. Я надеюсь, что получу его.

Амбер не ответила. Ей казалось, что это как-то нечестно. Жизнь и так жестоко обошлась с Мадлен, а теперь еще и это? Контракт на двенадцать месяцев в одной из наиболее опасных точек планеты не был тем, чего можно пожелать подруге. Но это изменило что-то в Мадлен, в ней снова зажегся свет, и уже хотя бы за одно это надо поблагодарить судьбу.

65

Амбер за рулем своей машины направлялась в Ислингтон, после того как высадила Бекки у метро «Хаммер-смит». Бекки была очень настойчива, она не хотела, чтобы Амбер везла ее в Ист-Далвич, это было слишком далеко и слишком большой крюк в сторону от ее собственного дома. Амбер возражала, утверждая, что ей нечем особо заняться, но Бекки была непреклонна. Что-то изменилось в ней за последние несколько месяцев, и это было заметно. Но она не могла бы точно сформулировать, в чем это проявлялось. Она стала более настороженной, чем обычно, более озабоченной. Возможно, дело в работе — галерея расширялась. Мораг купила еще какое-то помещение в нескольких кварталах, и они планировали разделить произведения своих художников на два раздела. Одна часть должна была называться «Инсталляции и скульптура», другая «Живопись и фотография». Амбер заметила, что это хорошая идея, толком не понимая, в чем разница. Хотела разузнать подробнее, но подруга разъясняла неохотно — в последнее время, похоже, ее мысли занимал вовсе не мир искусства. Амбер очень хотелось узнать, что же это было. С Бекки определенно что-то происходит.

Амбер припарковалась прямо возле своего дома. Была половина пятого, воскресенье, заняться совершенно нечем. Она посмотрела на свои руки. Кольцо, которое она всегда носила на указательном пальце правой руки, свободно прокручивалось на нем. Она поправила кольцо. Надежда. Мадлен и Бекки подарили ей набор из трех серебряных колечек на день рождения, на каждом из них было выгравировано по одному слову. Вера, Надежда и Верность. Она потеряла Верность в первый же день, когда надела его, а Вера соскользнула с пальца прямо в слив раковины через месяц, когда она мыла руки. Амбер подозревала, что это колечко и теперь лежало где-то в колене трубы. Теперь она носила только кольцо с надписью Надежда на указательном пальце. Его трудно было надеть, но зато оно уже никак не могло соскользнуть.

Надежда… После того единственного звонка от Танде шесть месяцев назад она больше ничего не слышала о нем. Не знала, как с ним связаться, ни номера телефона, ни адреса. Она какое-то время тешила себя мыслью о том, чтобы спросить напрямик у Макса, но после первой же попытки, когда он бросил на нее очень странный и почти что гневный взгляд, отказалась от этой идеи. Она ждала, что Танде перезвонит, но этого так и не произошло. И хуже всего было то, что Амбер не переставала думать о нем. Скорее, даже наоборот, делала это все чаще. Стоило наступить такому дню, как сегодня, когда они проводили Мадлен, а Бекки заставила ее начать беспокоиться о том, что с ней происходит, как образ Танде снова предстал перед мысленным взором. Она не понимала почему.

Почему нельзя просто все забыть?

66

В самый разгар совещания в президентском дворце Танде оторвал взгляд от бумаг и успел заметить выражение лица человека, сидящего прямо напротив него, — министр внутренних дел вопросительно поднял одну бровь. Предложение, лежавшее на столе перед министрами и их заместителями, собравшимися в зале заседаний, вызвало подлинный переполох.

— И в чем заключается его интерес? — спросил министр финансов, скептически глядя на отчет.

Танде выдержал паузу.

— Разумеется, в прибылях. Это — колоссальный проект, требующий очень крупных капиталовложений. Вы не станете вкладывать деньги в такого рода проект, если не будете уверены в том, что он принесет вам еще большие доходы. Но во всем этом есть и нечто большее. Макс Сэлл — человек богатый. Очень богатый. В данный момент в его жизни речь идет не только о прибыли как таковой. Я думаю, что он очень заинтересован…

— В чем? — прервал его кто-то.

— В нашем развитии. В прогрессе. В том, чтобы вернуть что-то людям, если уж быть точным.

— Но почему именно нам? — спросил заместитель министра по развитию. — Он не француз. У него нет колониальных интересов, нет и чувства вины за прошлое. — Несколько человек тихо рассмеялись.



— Кто знает? Тимбукту всегда было мечтой для европейцев, начиная со Средних веков. Как я и говорил, он уже заработал себе достаточно много денег. Этот проект служит для того, чтобы доказать и подтвердить нечто, что ему всегда хотелось сделать, речь идет не только и не столько о деньгах. Конечно, это принесет достаточно серьезные прибыли, но я уверен, что основной его интерес заключается в новой роли, как для него самого, так и для нас. Я думаю, что у нас появился уникальный шанс, который мы не должны упустить. Это не просто крупный проект, он будет грандиозным по своим масштабам.

— Проект вполне состоятелен, — заговорил советник президента по экономическим вопросам. — С точки зрения экологии и культуры тоже. Он создаст множество рабочих мест на северо-востоке.

Некоторое время было тихо. Все сидящие за столом слишком хорошо понимали проблемы той части страны. Безработица в обширных засушливых безводных районах на границе пустыни Сахары была очень распространена. Она создавала постоянные беспорядки в тех краях. Напряженность еще больше усиливалась от сепаратистских настроений мятежных племен туарегов, которые славились своей непокорностью властям и стремились отделаться от Мали. Дорого стоило сдерживать их. Для любого сидящего сейчас за столом вопрос об отказе от Тимбукту был совершенно невозможным. Это одно из самых знаменитых мест в мире, место, исследованию которого многие люди посвятили всю свою жизнь. Тимбукту — источник национальной гордости и краеугольный камень национального самосознания. Невозможно даже подумать о том, что он станет достоянием всех африканцев. Но из-за всего этого проблемы, с которыми теперь сталкивался город и весь регион в целом, множились и усиливались. Город, как Макс видел своими глазами, медленно разрушался. Проект закладки крупнейшей в мире шахты по добыче соли в Тегазе и Тауденни, а также строительство перерабатывающего комбината мирового уровня в самом Тимбукту был настоящим подарком судьбы. Все это могло стать основой для предвыборных обращений к населению в будущем году. Богатым этот проект сулил еще большие богатства, а бедным — прямой путь к улучшению их жизни.

Танде взглянул на развернутую перед ним на столе вступительную статью Макса к проекту. «Превратить пустыню в цветущий сад: возможности капиталовложений и создания инфраструктуры в регионе Тимбукту. Тимбукту — город-легенда, бывший в Средние века центром торговли и просвещения Западной Сахары, — постепенно приходит в упадок. Мы — представители „Сэлл инвестмент инкорпорейшн“, уверены, что у нас есть уникальное решение для восстановления прежнего высокого статуса Тимбукту и экономического процветания данного региона. Тимбукту — название, вписанное в историю, и синоним прошлого, но мы хотим, чтобы оно было созвучно будущему».

Танде украдкой обвел взглядом лица присутствующих. Все они читали проект, и, несмотря на внешне бесстрастное выражение их лиц, он чувствовал интерес и восторг, которые вызвали слова Макса. Он сам был захвачен идеей Сэлла о многомиллионных капиталовложениях и техническом обеспечении проекта, которое он взялся предоставить, чтобы вдохнуть в него жизнь.

Он бросил взгляд на блестящую брошюру, которую Макс велел своим людям выпустить специально к данному заседанию. В ней был выбран единственно правильный тон — гладкий, легкий, профессиональный. Проект был описан достаточно точно с технической стороны, чтобы убедить скептиков в кабинете министров, что он тщательно выполнил свое домашнее задание, и в то же время язык был очень поэтичным и вселявшим оптимизм одновременно. Он задумался, не приложила ли Амбер руку к написанию этого проспекта… Нет, это не совсем в ее стиле.

Ее образ внезапно ворвался в его мысли. Он отчетливо и ясно помнил, как ниспадали ее волосы, как вздрагивали завитки, когда она поворачивалась, чтобы задать вопрос, яркую голубизну ее глаз. Он неожиданно для себя осознал, что скучает по ней. Прошло уже почти шесть месяцев с тех пор, когда он в последний раз… Танде прервал свои размышления на посторонние темы и поднял глаза. Амаду Траоре, министр внутренних дел, задал ему какой-то вопрос. Танде повернулся к нему, стараясь вернуться к обсуждению и прогнать все несвоевременные воспоминания.

— А кто будет партнером Сэлла? Ты? — переспросил Траоре еще раз. Он улыбался, но вопрос был очень серьезным. Все повернулись к Танде в ожидании ответа.

— Нет, — помотал головой Танде. — Мы — министры — объявим тендер. Мы будем искать консорциум, который сможет произвести различного рода экспертные проверки. Все станет публичным и открытым, мы сделаем первоначальный отбор, а затем начнем полный тендер, так же, как это делается в начале любого другого проекта. — Все согласно закивали, Танде старательно подавил вздох облегчения. Зависть и кумовство, которые терзали правительство — все правительства, быстро поправил он себя, — были на какое-то время укрощены. Пусть так будет и дальше.

Совещание стремительно приближалось к концу. Распорядитель поблагодарил всех присутствующих за то, что они прибыли на совещание, выразил надежду, что участники тщательно изучат всю документацию по проекту, и, если у них возникнут вопросы… Обычные фразы, звучащие в конце каждого совещания. Танде внимательно всматривался в лицо каждого мужчины и единственной женщины в правительстве — Маризы Конате — министра транспорта, он видел, как они брали документацию, которую он подготовил, и медленно покидали зал заседаний.

Максу удалось бросить им всем вызов. Теперь дело за Танде, ему надо удостовериться, что правительство клюнет на приманку. Он проследовал за остальными, довольный тем, как прошло совещание, и озабоченный тем, что лицо Амбер Сэлл продолжало являться перед его мысленным взором. Танде любил дисциплину и порядок во всем, он любил, когда все происходило точно по плану и в логической последовательности. Танде остерегался сюрпризов, а Амбер удивляла его. Он не переставал поражаться самому себе: почему же он никак не мог перестать думать о ней?

67

Киеран оглянулся вокруг. Все четверо — он, Джейк, Диггер и Вилл — стояли на площадке мезонина, глядя вниз на стеклянную лестницу и на то, как рабочие устанавливают последние лампы, которые создавали на полу параллельные линии, тянущиеся вдоль окон. Архитекторы предложили идею использовать свет и звук в качестве основного элемента дизайна помещения клуба. Киерану сразу же понравилась эта мысль, но Джейку и Диггеру она показалась недостаточно убедительной. Диггер провел некоторое время в Нью-Йорке в конце восьмидесятых годов, и для него «Студия-54» и магазин «Ксенон» стали теми местами, которые он стремился превзойти дорогой мебелью и замысловатым декором. Но у Киерана и Вилла были совсем иные, прямо противоположные мысли на этот счет. Они оба видели клуб «Парадайз Паол» совсем иным, это не должно было быть ни дискотекой, ни ночным клубом, а некоей «лабораторией звука и света», как это называли архитекторы.

Пол Окенфилд, приглашенный диджей, которого Вилл встретил на Ибице прошлым летом, согласился «пожить» в их новом клубе, если, и только при условии, что ему будет дана полная свобода в выборе музыки. Пол был звездой и имел на это право. К его словам стоило прислушаться, он держал палец на пульсе всей клубной жизни.

Их буквально покорила идея огромного пустого пространства на нижнем этаже, пульсирующего от ритма музыки и света прожекторов, которые меняли цвет и настроение в полном соответствии с музыкой. Это должно было стать диким буйством света и звука, которое воспламенит толпу, стоящую в бесконечной очереди перед входом, и задаст ритм ночной вечеринке. Пять баров с безалкогольными напитками, располагавшихся вокруг огромного танцпола, были с собственной подсветкой. Они были от пола до потолка отделаны стальными панелями со стеклянными полками и холодильниками промышленных размеров, декорированными панелями черного мрамора. Всякий раз, когда осветительные приборы в зале меняли цвет, стальные стенки баров отражали эти изменения и отбрасывали теплый мягкий свет на тела и лица людей, стоящих возле бара.

Промежуточный этаж со стеклянным полом и лестница из стекла и металла, ведущая сюда, были ареной для диск-жокея. Они потратили почти две трети из своих двух миллионов фунтов стерлингов на усилители и звуковые установки. Пол объяснил им, что система должна быть достаточно дорогой, чтобы не выходить из строя при непрерывном использовании в усиленном режиме, к тому же вся система должна выдавать отличный и громкий звук. Диск-жокеи уже начинали превращаться в звезд, их следовало достойно представлять и уделять им не меньше внимания, чем самим поп-звездам. Вверх уходили блестящие поверхности рядов синтезаторов и проигрывающей аппаратуры. Над ними располагалась обзорная площадка, с которой блестящая публика из числа друзей Паолы могла бы обозревать весь зал внизу.

Не менее важными для успеха клуба были два этажа ниже уровня земли. Здесь располагались Белый зал для ВИП-персон и зона отдыха, решенная в стиле минимализма, с белыми кожаными диванами и стенами из матового стекла. Здесь был бар с алкогольными напитками на любой вкус; бар был подсвечен снизу огнями. Зал был оснащен собственной независимой музыкальной системой. В этой зоне было множество небольших уютных помещений, куда люди старшего возраста могли удалиться от безумств толпы, которая танцевала выше этажом. Это была идея Вилла — устроить особый Белый зал только для членов клуба и приглашенных VIP-гостей. В этой зоне члены клуба могли получить более комфортные условия, они могли здесь выпить без опасений, что другие подвыпившие гости начнут буянить и крушить все вокруг. К тому же этот маленький замкнутый мирок можно было постоянно контролировать с помощью обслуживающего персонала, который мог видеть, кто вошел в зону и чем он занимается. И, наконец, самый нижний этаж был предназначен для туалетов и просторных комнат для отдыха, где девушки могли подправить макияж, устроиться здесь, поболтать и немного передохнуть, перед тем как вернуться назад в клуб.

Киеран обернулся и с обожанием посмотрел на Паолу, когда та поднималась вверх по лестнице, где они теперь стояли. Если не вспоминать дикой сцены, которую она устроила в прошлый раз в гневе из-за испорченных сапог, теперь ее можно было назвать просто очаровательной. Все четверо друзей тащились вслед за ней, как привязанные на веревочке, архитектор, краснея, бормотал что-то невнятное в свое оправдание, когда Паола указывала на те или иные дефекты и недоработки. Она была очень хороша в этой роли и действительно знала, что делает.

Паола сообщила, что она вполне довольна осмотром, архитектор усмехнулся, а Диггер и Киеран облегченно выдохнули. До открытия клуба «Парадайз Паолы» оставалось времени меньше недели. Киерану еще никогда не приходилось работать так много и тяжело за всю его проклятую жизнь: он вставал каждое утро в семь, в восемь за ним заезжал Вилл. Потом они весь день проводили в клубе, наблюдали за работами, встречались с поставщиками, диджеями, охранниками, представителями городских властей — все это казалось бесконечным. И все же он получал большое удовольствие от этого процесса. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь сможет нечто подобное, но заниматься изо дня в день каким-то делом оказалось очень увлекательным и вовсе не таким плохим, как он всегда опасался. Он даже подумывал о дальнейших шагах, о том, что надо сделать, чтобы измениться самому. Киеран перестал принимать кокаин, что стало огромным достижением. Киеран испытывал подлинный прилив жизненных сил и энергии.

Он украдкой бросил взгляд на Паолу. Она всегда излучала здоровье: золотистая кожа, блестящие волосы и чистота. Он обожал стоять рядом с ней, чтобы ощущать запах ее безумно дорогих духов или аромат, исходящий от ее волос, когда она отбрасывала их за спину. Эта девушка была так нестерпимо хороша, что и это он переносил с трудом. Киеран взглянул на четверых мужчин, стоящих рядом, которые замерли в молчании и с обожанием взирали на Паолу. На ней был какой-то облегающий топ и джинсы в обтяжку. Он подозревал, что всем им приходится прилагать немалые усилия для того, чтобы сосредоточить внимание на том, что она говорит, так же, как и ему. Эта мысль вызвала у него беспокойство.

И в самом деле, Паола заставляла его чувствовать себя очень неуютно. Он не знал, как и что думать о ней, если, конечно, не принимать во внимание общую реакцию мужчин на ее присутствие. Но умом он понимал, что не смеет думать о ней иначе, чем о своей сестре. Ему надо было относиться к ней так же, как к Амбер. Но это было совершенно невозможно, их просто нельзя было сравнивать. Амбер всегда заставляла его чувствовать себя последним дураком, слабаком и жалким никчемным парнем. Такие их отношения сложились давно, и нельзя было даже представить, что в них может что-то измениться. Хотя, остановил он сам себя, в последнее время он заметил какие-то перемены в Амбер, когда она разговаривала с ним. Два или три раза за прошедшие несколько месяцев она выразилась совершенно определенно, что он занят хорошим делом и справляется с ним. Киеран был удивлен тем, как важны были для него эти слова. Макс тоже изменился, их отношения неожиданно после всех этих лет стали укрепляться. Киерану очень нравилось, как серьезно отец относится к его словам. Он любил привозить Макса в клуб время от времени и показывать, как далеко они продвинулись с работами. В последний раз, когда Макс был здесь внизу, он даже похлопал его по спине в знак одобрения. Этот жест глубоко поразил Киерана и наполнил его душу чувством гордости, которое раньше было ему совершенно незнакомо.

— Ну все, я закончила, — сказала Паола и повернулась к нему. — Чао, Киеран! Увидимся на следующей неделе.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что тебе нужна еще одна услуга с моей стороны? — с легким упреком сказала Амбер Максу. Они сидели на террасе в только что открывшемся Ривер-кафе в Хаммерсмите. Это было не то место, куда Макс готов был время от времени захаживать, но Амбер вытащила его именно сюда и наотрез отказалась встречаться с ним в «Гарике».

— Конечно хочу, — усмехнулся Макс. Их разговор прервал приход официанта. Амбер заметила, как Макс с одобрением рассматривает свою тарелку, на которой лежал обжаренный лосось и эндивий. — Кстати, ты сама за это заплатишь, — заметил он, отламывая кусочек хлеба.

Амбер вытаращила глаза.

— Ладно. Так какая тебе нужна услуга? О чем будет статья? Для кого?

— Нет, мне совсем не нужно, чтобы ты что-нибудь написала. Все намного проще. Ты должна сама пригласить своих друзей.

— Куда?

— В клуб Киерана. Он открывается через неделю.

— Ну. Это просто, половина города только и говорит об этом, — ответила Амбер, пробуя кусочек спаржи — божественно вкусно.

— Правда? — Макс с удивлением взглянул на дочь, и было понятно, что ему приятно это слышать.

— И я полагаю, что там будет и Паола?

— Конечно. В конце концов, это и ее клуб.

— Разумеется.

— Так-так. Они очень много работали, ты же знаешь. Я не собираюсь утверждать, что это меня нисколько не удивило, и Паола оказалась тоже очень полезной.

— Я уверена. Хорошо, я скажу свое слово, хотя мне кажется, что в этом и так нет никакой особой необходимости. Мои друзья наперебой спрашивают меня, не могу ли я внести их фамилии в список приглашенных особо важных персон, — сказала Амбер.

— Ты, конечно, можешь это сделать, просто передай Киерану список имен… Танде тоже будет там.

Амбер чуть не подавилась своим вином.

— Неужели? Как-то не похоже на него, он не любитель светской жизни, — прокомментировала она, как ей казалось, совершенно нейтральным тоном. Ее сердце бешено колотилось в груди.

— Нет, он будет там по совсем другой причине. Мы продвигаемся вперед с проектом, — произнес Макс, не скрывая своей радости. — Ему удалось обеспечить намного большее число голосов в защиту проекта, чем было нужно. Он говорит, что мы сможем начать в ближайшие полгода. Я-то надеялся приступить к этому через шесть недель, однако, похоже, все, что происходит далеко отсюда, занимает намного больше времени, — продолжал рассуждать Макс, но Амбер уже не слышала его. Внезапно ей показалось, что неделя — это очень долгий срок.

И это действительно было так. Дни тянулись еле-еле. Амбер никак не могла сосредоточиться на своей работе, и даже Бекки жаловалась, что подруга стала слишком рассеянной и невнимательной. Но нельзя было сказать, что Бекки была как-то особенно сосредоточенна: она стала еще более скрытной, ничего не рассказывала о том, чем занимается, куда идет. Амбер была уверена, что в ее жизни что-то происходит, но неожиданная новость о приезде Танде Ндяи выбила ее из колеи и заставила беспокоиться о более насущной опасности в лице Паолы. Волна удовольствия, которая накатывала на нее при мысли о том, как встретится с Танде снова, опадала всякий раз, когда она понимала, что и Паола тоже увидится с ним снова. Что бы там еще ни происходило во время открытия клуба, она не сможет конкурировать с Паолой, и та полностью завладеет вниманием Танде, а точнее, вниманием всех присутствующих. Ух! Амбер лежала на диване дома и чувствовала странную волну дрожи от неприязни и страха, которая пронзала ее. Вопрос о том, что бы ей надеть в этот вечер, становился совершенно бессмысленным, потому что, как бы она ни нарядилась, Паола все равно будет привлекательнее.



Амбер не имела обыкновения критически разглядывать свое тело перед зеркалом в ванной, скорее это было больше присуще Бекки, но теперь она каждый вечер выискивала в себе недостатки. То ей казалось, что она слишком тощая, слишком бледная, выглядит как мальчишка, то придиралась к своим волосам. Да, они как раз находились в стадии, когда уже не были короткими, но еще не стали достаточно длинными. Что же с этим можно сделать? Бекки сейчас ничем не могла помочь. Она была занята, по ее словам, работой, капризными художниками, тем, что Мораг слишком много требовала от нее…

Но в среду перед самым важным вечером пятницы Амбер внезапно, повинуясь какому-то импульсу, прыгнула в такси во время перерыва на обед и поехала прямиком в галерею, чтобы спросить совета Бекки насчет прически. Но Мораг сказала ей, что Бекки не появлялась всю неделю и что, вероятно, она больна. Амбер сконфузилась, и Мораг заметила ее неловкость. Ей осталось только извиниться за вторжение и быстро уехать.

В атмосфере дома чувствовалась напряженность. Амбер приехала в шесть часов вечера, она только успела схватить свои сумки, сбегать в Спа-салон на Элджин-авеню. Ей было назначено на 6.15. Она заметила покрасневшее лицо Шиобан, которая спешила подняться наверх по лестнице. Вдогонку ей из комнаты слышались звуки бьющегося стекла и ругань ее матери. Ей стало любопытно, что там происходит. А ведь она даже и не задумалась о том, что Анджела может тоже собраться в клуб. Ну, разумеется, нет. Там ведь будет Франческа, и она была уверена, что Киеран не захочет, чтобы в клубе в день открытия произошла сцена между двумя женщинами.

Она поставила сумки и закрыла за собой дверь. У нее самой пошаливали нервы, поэтому она не хотела видеть очередную истерику Анджелы, чтобы не расстроиться еще больше. Амбер быстро выскочила на улицу и пошла прочь.

В четверть десятого Макс стоял в дверях комнаты Анджелы, глядя на свою жену с нескрываемым раздражением. Шиобан только что разложила на кровати платье, которое ей велели подготовить для выхода, и тихо исчезла.

— Куда, черт возьми, ты собираешься? — потребовал он отчета.

— Если ты думаешь, — начала она, поворачиваясь на табурете от своего туалетного столика к нему лицом и держа в зубах заколки, — что я собираюсь пропустить самый важный момент в жизни моего… нашего сына, то ты не прав, сам подумай. — Она снова отвернулась к зеркалу. Макс молчал. — И я готова поспорить на что угодно, что уж Франческа-то там будет обязательно. Не забудь, что Киеран — мой сын, а не ее. — О Паоле она не стала даже упоминать, потому что сочла ее не самой достойной темой для обсуждения. Анджела заколола волосы. У нее дрожали руки, но она старалась не показывать этого. Сзади за ее спиной произошло какое-то движение. Макс подошел ближе и встал позади. Она взглянула на его отражение в зеркале. Внезапно он поднял вверх руки и положил их на ее голые плечи. Она нервно вздрогнула и замерла. Оба долго вглядывались друг в друга, не произнося ни слова.

— Ты выглядишь… Хорошо, — наконец сказал он.

— Спасибо, — прошептала она. Она не могла припомнить, когда в последний раз Макс говорил с ней не в гневе. Она посмотрела на себя. Светлые волосы были заколоты на макушке и ниспадали красивыми локонами, глаза были подведены дымчатыми тенями, ресницы, подкрашенные густым слоем туши, выглядели соблазнительно. На щеках играл легкий румянец, губы были подведены темно-красной помадой, которая подчеркивала их прекрасную форму. Шиобан была, как всегда, прекрасным визажистом, но сегодня она сотворила просто шедевр, с которым не могла сравниться даже работа профессионалок из салона. Руки Макса соскользнули с ее плеч. Она затаила дыхание. Он отодвинул в сторону шелковый воротник ее халата и сжал ладонями груди. Они замерли так перед зеркалом, глядя друг на друга. Она закрыла глаза, когда его пальцы медленно нащупали сосок и сдавили его. Он осторожно касался ее тела, как умел делать только он, медленно развернул ее вращающийся табурет так, чтобы она оказалась к нему лицом. Не убирая рук, он наклонил голову и крепко поцеловал ее. Вкус его языка был именно таким, каким она его знала, она не могла вспомнить, когда же они в последний раз целовались. Она прижалась к нему, и ее руки автоматически потянулись к поясу. Она ощутила, как привычные конвульсии начались еще до того, как он проник в нее.

— Макс, — выкрикнула она, не обращая внимания на то, что они лежат прямо на том самом платье, которое Шиобан целый час наглаживала, а он так и не снял с себя брюки.

— Ш-ш-ш, — прошипел Макс, на лице которого застыло странное выражение: смесь страсти и отвращения.

Несколько секунд стояла тишина, потом он мягко отодвинул ее в сторону. Она не могла смотреть на него. Анджела притянула колени к груди и обняла их руками, чтобы прикрыть свою наготу. Этого она могла бы и не делать. Он поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел.

Амбер посмотрела наверх, когда услышала шаги Анджелы на лестнице. Анджела выглядела прекрасно. На ней был белый брючный костюм, черные сапоги на шпильках, черная кружевная шелковая блуза, видневшаяся из-под отворотов пиджака. Ее волосы свободными крупными завитками обрамляли лицо. У нее был прекрасный макияж, ногти тщательно покрыты лаком. В общем, она выглядела намного лучше, чем за все последние годы. Внезапно Амбер стало стыдно за саму себя и за то, что она сомневалась, пойдет ли Анджела на открытие. Киеран всегда был ее любимым ребенком. И было совершенно правильно, что она собиралась разделить с ним успех.

— Ты выглядишь чудесно, — сказала Амбер, как только Анджела дошла до нижней ступеньки. Мать взглянула на нее и улыбнулась смущенной нервной улыбкой, которая заставила сердце Амбер забиться сильнее. У Анджелы дрожали руки, но это было едва заметно, и Амбер поняла, каких усилий это стоит матери.

— Ты тоже, дорогая, — ответила ей Анджела, выуживая из своей черной сумочки сигарету. — Ты очень взрослая.

— Спасибо, — сухо поблагодарила ее Амбер. — А где Макс?

— Э-э, я думаю, что он сейчас спустится. Ему… он пошел переодеться… — Она покраснела, произнося это. Амбер бросила на нее быстрый взгляд. Но прежде, чем успела как-то прокомментировать для себя смущение матери, услышала шаги Макса, спускающегося вниз по лестнице.

— Готовы? — с улыбкой спросил он.

— А Киеран уже там? — спросила Амбер; ей не хватило смелости прямо спросить о Танде.

Макс кивнул.

68

Внутри клуба ажиотаж и лихорадочные последние приготовления достигли своего пика. Пресса вертелась вокруг весь день, вынюхивая, подглядывая, стремясь увидеть список почетных гостей. Репортеры пытались подкупить охранников, чтобы выяснить, кто входит в особый список приглашенных, чтобы успеть позвонить в редакцию и стать первыми, кто подтвердит, да, принцесса Стефани собирается приехать, или нет, это вовсе не Стинг сидит в «БМВ», который крутится рядом с клубом. История клуба имела самое респектабельное начало. Четверо сыновей богатых бизнесменов, включая Киерана Сэлла и Джейка Хайэма-Бартона, назвали клуб в честь Паолы Росси, сестры Киерана по отцу, которая была плодом незаконной любви его отца Марка Сэлла и его любовницы. Список гостей включает в себя множество имен знаменитостей и звезд, нескольких друзей Паолы Росси из Европы. Это более свежее и более стильное подобие клуба «Аннабель», новое поколение индустрии развлечений, которое только рождается.

Официально открытие было назначено на десять вечера, но Киеран объяснил Максу, Анджеле и Амбер, когда водил их по клубу, что на самом деле клуб не откроет своих дверей до полуночи.

— Мы хотим, чтобы люди пришли сюда танцевать, а не пить, — сказал он. Макс вопросительно поднял бровь вверх. — В баре можно купить что угодно: сок, безалкогольные коктейли, воду. Если мы откроемся в полночь, то это будет означать, что люди сходят куда-нибудь по соседству и там напьются, перед тем как войдут в клуб. Для нас так лучше. По двадцать пять фунтов с каждого при вместимости три с половиной тысячи человек за ночь, очень скоро они все развеселятся. Именно это нам и нужно. Это будет то, что надо, как говорит Диггер. — Сразу после этих слов Диггер взбежал к ним по ступенькам вверх.

— Твоя сестра здесь, — сказал он с одышкой. — Со своей матерью. Блин! Ой, извините, мистер Сэлл, я вас не заметил. — Ему хватило воспитания, чтобы выглядеть смущенным. Макс улыбнулся. Анджела отвела взгляд в сторону. Киеран стал спускаться вслед за Диггером, Амбер и Анджела тоже стали осторожно спускаться по стеклянной лестнице, оставив Макса одного разбираться с прибытием Франчески. Музыка внезапно зазвучала громче, и теперь все пространство пульсировало от ритма, который задавала звуковая система стоимостью в миллион фунтов стерлингов. На полпути вниз по лестнице Анджелу остановил очень привлекательный молодой человек — один из друзей Киерана? Амбер улыбнулась и продолжила спуск. Сквозь стены, меняющие цвет, она могла различать очертания толпы на улице. Вспышки чередовались каждую секунду, а высоченные и здоровенные охранники в униформе и с переговорными устройствами патрулировали вход. Бархатная лента периодически поднималась, чтобы пропустить особо важных гостей в Белый зал.

Амбер последовала за группой загорелых, тощих как скелеты девиц на шпильках в зал. Ей очень нравилась эта зона для отдыха, здесь было удобно, звучала приятная музыка и была очень стильная атмосфера особого шика, несмотря на то что сюда постоянно вливались все новые люди, с которыми обыкновенно она не имела возможности встречаться — вне всяких сомнений, из числа друзей Паолы. Казалось, что в разговорах преобладает звучание итальянской и французской речи. Она направилась прямо к бару и заказала флиртини-коктейль потрясающе стильной барменше. Амбер наклонилась над стойкой и сделала глоток через трубочку. Он был так же прекрасен на вкус, как и по названию. Она осмотрелась вокруг. Ей еще никогда не приходилось видеть в таком большом количестве загорелых людей с гладкой кожей. Киерану и его друзьям действительно удалось поднять престиж своего клуба очень высоко. Внезапно в одном углу зала произошло какое-то движение. Двери распахнулись, и через них картинно прошли Паола и несколько молодых женщин, вслед которым устремились фотографы, которыми немедленно были выставлены вон из зала. Разумеется, никаких фотографов в зоне для особых гостей клуба. Амбер наблюдала из своего угла, как ее сестра хихикает и вертится вместе с моделями в толпе. Девушки были слишком поглощены изучением нарядов друг друга, чтобы заметить здесь еще кого-либо.

Амбер отошла от стойки бара, выбрав уголок, в котором было значительно меньше людей, в задней части зала. Она опустилась в мягкий уют белого дивана и вытянула ноги перед собой, восхищаясь безукоризненно ровной стрелкой на своих новых брюках. Она услышала, как шумная компания Паолы покинула зал, попутно обмениваясь замечаниями и смешками на полудюжине разных языков. Музыка была чудесной. Амбер пошевелила пальцами в новых туфлях. Коктейль был очень крепким, а она еще не ела с самого обеда. Смесь водки, куантро и фруктового сока была очень сильнодействующей и приятной на вкус. Она откинулась на спинку и прикрыла глаза.

— Уже спишь? — в его голосе звучала насмешка. Она открыла глаза. На секунду замерла, пытаясь сосредоточиться, потом села прямо, и холодная волна восторга окатила ее.

— Танде! Ты здесь!

— Очевидно. А ты? Ты выглядишь так, как будто бы все еще не проснулась окончательно, — он улыбнулся и сел напротив нее.

— Я?.. Нет-нет. Я просто наслаждалась музыкой.

Он с сомнением посмотрел на нее:

— Правда?

Он был совсем другой этим вечером, и Амбер это немедленно заметила: более расслабленным, чем тогда, когда она видела его в последний раз. Она чувствовала, как будто бы его улыбка отражалась и на ее лице.

— Итак, я просто пришел сюда. Киеран сказал, что ты здесь, а Макс? Тоже где-то рядом? — спросил он, оглядывая зал.

— Он был наверху с моей матерью… и Франческой, — осторожно заметила Амбер. Танде улыбался.

— Понятно. Похоже, здесь будет довольно интересный вечер. Что ты пьешь?

— М-м, флиртини, — хихикнула Амбер.

— Звучит неплохо. И как? Действует?

— Пока еще рано говорить.

— Ну, это как раз можно изменить. — Танде поднялся и направился в сторону бара.

Амбер снова расслабилась и не переставала удивляться себе самой. Все эти полтора года она сходила с ума по этому мужчине, все свободное время проводила в мыслях о нем или о том, как перестать о нем думать. Всю последнюю неделю она почти сходила с ума в ожидании их встречи. А сейчас он здесь, стоит прямо перед ней. Танде в жизни оказался гораздо выше, чем она помнила, и ей каким-то образом удается кокетничать с ним. Амбер была просто в восторге от себя самой. Да что там, просто горда собой!

Она следила за тем, как он шел к ней, неся в руках бокалы с флиртини для нее и чистым мартини для себя.

— И что же, мне придется флиртовать сегодня в одиночку? — спросила она, когда он поставил выпивку на столик между ними.

Он пожал плечами:

— А разве мне надо флиртовать с тобой, Амбер Сэлл?

Амбер чуть не подавилась.

— Танде! — Они оба обернулись.

Он опять сделал это! Макс! Амбер готова была его убить. Она откинулась назад на мягкие подушки и наблюдала, как двое мужчин стали обниматься так, как будто бы были родными братьями. Она просто не могла в это поверить!

— Давай найдем Киерана и Паолу, они тебе здесь все покажут. Ты ведь уже встречался с Паолой, не так ли? — Голос Макса стал удаляться, когда он направился в сторону дверей, увлекая за собой Танде. Амбер закрыла глаза. Она не была уверена, что сможет вынести зрелище уходящего на встречу с Паолой Танде. Вдруг она услышала:

— Не уходи…

А потом голос пропал.

В полночь она заметила, что Макс собирается уезжать вместе с Анджелой и Франческой на буксире. Она вздрогнула. Повезло же сегодня фотографам, у них обширное поле деятельности! Танде нигде не было видно. Она уже была готова пробить себе дорогу сквозь толпу танцующих, чтобы попрощаться, когда кто-то схватил ее за руку и потянул назад.

— Уходишь? Уже?

Это был он. Она обернулась, глядя на него сияющими глазами.

— Нет, не сплю, не ухожу, просто наслаждаюсь зрелищем, — рассмеялась она.

— Потанцуй со мной, — сказал он и, не дожидаясь ответа, потянул ее в самый центр пульсирующей толпы.

Они были так тесно прижаты друг к другу, что казалось, не было на их телах ни единой частички, которая бы не соприкасалась. Это не имело ничего общего с дискотекой или барами, где она была с Генри, или с вечеринками, куда ее затаскивала Бекки или которые устраивала она сама. Ритм был физически ощутим, она чувствовала биение его сердца, чувствовала его руки, его бедра, которые двигались возле ее бедер. Он был прекрасным танцором, и она следовала за ним. Вокруг них люди были загипнотизированы музыкой, которую подбирал диск-жокей, знакомый, казалось, всем. Полураздетые девушки размахивали своими длинными волосами. Мужчины смотрели на девушек и хватали бесплатные бутылки эвиана. Все смеялись, наслаждаясь энергией, исходящей от танцующих, и их жизненной силой. Она уткнулась лицом в его плечо, хихикая. Его рука прошлась по ее телу, добравшись до низа позвоночника, она инстинктивно подалась ближе к нему и выгнулась.

— Давай уйдем отсюда.

Они прорвались сквозь толпу к выходу, все еще продолжая смеяться. У фотографа как раз перезаряжалась вспышка, когда они выбежали, держась за руки, на свет под моросящий дождик. Несмотря на дождь, было тепло, после жары и духоты внутри влажный воздух освежил их. Очередь на вход все еще не уменьшалась, она тянулась до конца квартала и дальше. Амбер прошла вслед за Танде под лестницу сбоку от здания. Внезапно стало тихо и темно, их обступили тени, слышались лишь отдаленные отзвуки музыки из клуба, да содрогалась под ногами земля от ритма. Танде остановился и прислонился спиной к стене, прижимая Амбер к себе. Ее последней мыслью, когда его голова склонилась к ней, была о том, уж не снится ли ей все это. Это был самый чувственный и эротичный поцелуй, который ей когда-либо доводилось испытать. Он был медленным, долгим, дразнящим, голодным. Она слышала, как сильно бьется ее собственное сердце, когда ответила ему. Ее руки сами по себе принялись ощупывать его грудь. Они не говорили ничего. Она открыла глаза и заметила, как он наблюдает за ней. В темноте его руки потянулись к ее кофточке, это был хорошо отработанный жест, доставляющий удовольствие, но она хотела большего… Однако он остановил ее. Смешливое настроение, которое захватило их обоих в танцевальном зале, неожиданно пропало. Здесь на улице воздух был прохладным, и их настроение тоже изменилось.

— Амбер Сэлл, — он произнес это медленно, как будто бы пробуя звуки на вкус. Она не знала, как ей реагировать. Приятный эффект от нескольких флиртини на пустой желудок быстро исчезал.

— Танде Ндяи, — сказала она, помолчав немного. Он рассмеялся.

— Неплохо-неплохо, я слышал и хуже. — Его рука крепче обняла ее спину. Она вдыхала аромат его кожи.

— А как ты это произносишь? — пробормотала Амбер.

— Неважно. Главное, что ты делаешь это хорошо.

— Нет, правда. Как ты это произносишь? В чем разница?

— Амбер Сэлл. Мы так и собираемся простоять здесь всю ночь, споря из-за произношения моего имени?

— Нет.

— И что мы собираемся делать?

— Мы можем… — Амбер глубоко вздохнула. Они оба замялись, потом вместе развернулись и взяли такси.

— Все это так странно, — сказала Амбер, приподнимаясь на одном локте, чтобы взглянуть на него.

— Почему?

— Потому что все произошло слишком быстро.

Он улыбнулся.

— Что в этом смешного? — спросила она, запуская руку под одеяло, чтобы погладить его по груди.

— Ты считаешь, что все было быстро?

— Ну, я имею в виду, что мы по-настоящему познакомились только сегодня вечером в клубе. А теперь ты здесь в постели со мной.

— Ты провела со мной почти неделю в пустыне, или ты уже забыла? — Он повернулся к ней лицом.

— Конечно, нет. Но ты почти не говорил со мной!

— Мы разговаривали очень долго.

— Нет, всего лишь один раз ночью. Мы говорили о проекте, о Максе — и все.

Несколько минут Танде молчал.

— Я думал о тебе часто после той ночи, — наконец признался он и перекатился на спину. — Много раз я хотел не знаю даже чего: позвонить тебе, как-то связаться с тобой.

— Но почему не сделал этого?

— Потому что, — он провел рукой по своему лицу, — потому что не думал, что это именно то, что следует сделать. Я не считал это правильным.

Амбер неуверенно посмотрела на него, внезапно ей стало холодно.

— А теперь? — спросила она тихо.

— Не знаю. Ты мне очень нравишься. Но все это будет очень непросто.

— Почему? Почему это должно быть сложнее, чем с кем-то другим?

— Я из Мали, Амбер! — Он снова повернулся к ней лицом. — Я — мусульманин, африканец! К тому же министр в правительстве страны, пытающийся помочь продвижению проекта, в котором твой отец — главная фигура. И потом, с Максом тоже будут проблемы.

— Какое дело Максу до всего этого, его это не касается, — рассерженно заявила Амбер.

— Но ведь ты сама-то так не считаешь? — Голос Танде показался ей вдруг резким и строгим.

— Какое ему дело до этого. К тому же ты ему нравишься. Он любит тебя больше, чем всех нас, вот что я тебе могу сказать! — Она попыталась превратить все в шутку. Танде молчал.

— Амбер Сэлл. А ты знаешь, что это значит по-арабски? Амбер?

— Нет.

— Сокровище, нечто драгоценное.

— Я и не думала, что ты знаешь арабский, — заметила она, почувствовав внезапное смущение и стеснение в груди.

— Достаточно хорошо, чтобы читать Коран и заказать себе пиво.

— Но ведь тебе категорически нельзя пить, — сухо уточнила она.

Он рассмеялся, притянув ее к себе ближе.

— Ох, ты для меня слишком умна и быстро реагируешь, мне так это нравится в тебе, ты ведь знаешь.

— Да и ты не такой медлительный, — пробормотала она, уткнувшись в его грудь, но чувство страха так и не покинуло девушку. Что он такое говорил? Она высвободила голову.

— Итак, что же мы… что же ты собираешься делать? — спросила она.

— Я не знаю.

— Но должен же быть какой-то путь, разве не так? Я имею в виду… конечно, если мы нравимся друг другу, то все остальное не имеет значения… не знаю, как сказать, мы ведь найдем способ обойти препятствия? Разве нет?

— Иншалла — все в руках Аллаха.

Это было не совсем то, что ей хотелось бы услышать.

Бекки следила за тем, как открывается и закрывается рот Мораг, после того как та произнесла первые несколько предложений, она уже больше не вслушивалась в слова. «Очень хорошие рекомендации, я уверена, что ты сможешь найти что-то другое. Нельзя все время оставаться на одном месте». Все эти фразы пролетали мимо ее сознания. Она даже толком не понимала, что все они адресованы непосредственно ей самой, что Мораг обращается именно к ней. И что ее увольняют.

— Извини, Бекки, — продолжала говорить Мораг. Бекки с изумлением подняла глаза вверх. Мораг действительно была расстроена, и это легко читалось на ее лице.

— О нет, не беспокойся об этом. Все хорошо. — Бекки поднялась. — Ну что же… Я полагаю… Я полагаю, что мне лучше… Ну, ты знаешь, как это, собрать вещички, убраться, очистить место… — В глубине души ей хотелось поделиться с Мораг своими чувствами, высказать, в какое затруднительное положение она ее ставит. Ее увольняют! Впервые в жизни!

Оказавшись дома, Бекки набрала номер Генри. Услышав его голос, она разрыдалась. Он пообещал приехать, как только сможет. Через час Бекки услышала его стук в дверь. Она сбежала по ступенькам вниз, слезы снова навернулись на ее глаза, и открыла дверь. Вид высокого, сильного, мощного мужчины сделал ее состояние еще хуже. Она бросилась в его объятия. Он, обняв ее, провел в прихожую и быстро запер дверь у себя за спиной. Гладил ее рыжие гладкие волосы, вытирал слезы, налил большой стакан коньяка.

Его не удивило то, что ее уволили. В последнее время у него создалось впечатление, что Бекки поставила собственные удовольствия превыше всего, а это, как он выяснил, в большей или меньшей степени было связано с ним. Он не был уверен в том, что с этим делать, и стоит ли что-то менять. У них был роман. Или, точнее, у Бекки был роман, поскольку Генри, выражаясь точно, ни с кем не был связан никакими обязательствами. Он был страшно привязан к этой женщине, это он прекрасно сознавал, но не знал, как прекратить все это или, точнее, хочет ли он, чтобы все кончилось.

Они с Бекки никогда не разговаривали, только занимались сексом: играли в сложные эротические игры, осуществляли свои фантазии, всячески ублажали друг друга. Однажды Бекки призналась ему, что он нужен ей, как сигарета курильщику или выпивка алкоголику. Это было грубо, оскорбительно, она сама была шокирована своими словами, и он заметил, что она побаивается всего происходящего. Но, Господи… все это делало те несколько часов, которые они проводили вместе каждую неделю, такими драгоценными, что он ловил себя на том, что, оставшись один, часто вспоминает об этом. Генри уносился мечтами к этим встречам и на работе все следующие дни, он чувствовал себя беспомощным, одержимым этой женщиной и переживал те же чувства, которые отравляли ему жизнь в тринадцать лет.

Наверху зазвонил телефон. Бекки нехотя добралась до спальни, несколько минут говорила и в весьма приподнятом настроении вернулась в кухню.

— Ты никогда не догадаешься, — произнесла она с нескрываемым восторгом, как ему показалось.

— О чем?

— Это была Амбер. Ты даже представить себе не можешь, с кем она сейчас. — Он внезапно почувствовал, что его голову сдавило словно тисками, когда она начала говорить.

— С кем?

— Танде как-то там его. Я не в состоянии произнести его фамилию. Парень из Мали. Помнишь, я рассказывала тебе, что ее отец занимается новым проектом в Африке? Да. И это его партнер по бизнесу. Представляешь! Она с ума сошла!

Генри был совершенно не готов к вспышке ревности, ярости и гнева, которая буквально начала разрывать его изнутри. За секунду перед его мысленным взором пронеслась вся его жизнь, все его прошлое. Африканец. Черный. С Амбер.

Он с размаху хватил ладонью по столу.

69

Первое впечатление, которое произвел на Мадлен Белград, было странным: совершенно не похоже на то, что в городе идет война, настолько он казался тихим и мирным. Люди на оживленных улицах, деревья вдоль улиц, кафе, трамваи — все вместе выглядело точно так же, как в любом другом европейском городе.

— Нет, — поправил ее молодой переводчик-серб, — Белград не находится в зоне боев. В любой момент может случиться что угодно, война везде, если быть точным, но не здесь. Нам повезло, в определенном смысле, что наша организация базируется именно здесь.

Мадлен ничего не сказала в ответ. Она смотрела на город, пролетавший за окнами машины. Квадратные бетонные здания, похожие на бункеры, многоэтажные дома, классические здания, украшенные лепниной и колоннами, такие же, как и в Будапеште, который она еще помнила. Местами торчали высокие минареты, церкви — все это было каким-то странным бутербродом из Востока и Запада. Она немного читала о городе и стране, перед тем как приехать сюда, все так и было. Интриги и сложность положения в этом уголке Европы заняли все ее мысли, к счастью. Это значило, что она прибыла сюда, находясь в гораздо лучшем состоянии, чем была в прошедшие несколько месяцев.

Ее повезли прямо в квартиру, где ей предстояло жить весь этот год. Это была небольшая квартира на верхнем этаже в центре города. Здание было симпатичное, светло-серое, пятиэтажное, лифт не работал, но зато здесь был паркетный пол и высокие окна, из которых были видны лабиринты красных черепичных крыш, тарелки антенн и телефонные провода, которые тянулись с улиц к балконам домов. Она поблагодарила Марко, переводчика, и Паскаля, чиновника из комитета, который приехал встретить ее в аэропорт, отказалась от их предложения выпить кофе и поужинать где-нибудь этим вечером. Так много произошло в ее жизни за прошедшие три недели, что ей было необходимо время, чтобы вспомнить все и обдумать, что она делает или собирается делать. Они пообещали заехать за ней утром, потому что еще несколько дней ей придется привыкать к городу. Если они больше ничего не могли для нее сделать, то готовы были удалиться. Мадлен поблагодарила их.

Она закрыла за мужчинами дверь, услышала их шаги по лестнице вниз. Затем хлопнула входная дверь внизу, звук эхом отразился от стен в доме. Потом наступила тишина. Она осталась одна. Тяжело вздохнула и огляделась. Квартира была обставлена очень скромно: большая двуспальная кровать, чистое белье и полотенца, довольно большой одежный шкаф в углу спальни; диван и два стула в гостиной; сервант с посудой; кухня с исправным оборудованием. Кухня была маленькой, но ей больше и не нужно. Целый час она разбирала свои чемоданы, развешивала и раскладывала одежду и знакомилась с содержимым шкафов — кастрюлями, сковородками, обязательной итальянской кофеваркой. Да, здесь действительно было все необходимое. Даже небольшой черно-белый телевизор в гостиной. Она включила его в розетку. Три канала: РТВ Телгрейд и два других, названия которых она не могла произнести. Передачи по всем каналам шли на сербскохорватском языке. Лицо Милошевича появлялось на экране каждые пять минут. Она посмотрела на это несколько минут, а потом выключила.

Мадлен села, сложила руки на коленях и стала внимательно осматривать свой новый дом. В новом месте в окружении новых звуков, запахов в воздухе ей показалось, что она снова может дышать и жить. Начать все снова. Было девять часов вечера. За окнами весенний вечер стремительно превращался в ночь. Она встала, закрыла жалюзи и направилась в спальню. Мадлен сняла туфли, легла на кровать, не раздеваясь, и закрыла глаза. Через минуту она собиралась встать, принять душ или ванну и вытащить ночную рубашку из шкафа.

Проснулась она только на следующее утро. На улице был ясный солнечный день.

Ее новая работа была такой, как и предсказывал Харриган, и даже еще хуже. С той минуты, когда вошла в штаб-квартиру организации в районе Скадарле, она поняла, что Харриган спас ей жизнь. Сотрудники этой спасательной миссии представляли собой пеструю смесь из работников международных медицинских и благотворительных организаций, бюрократов международного уровня, технических советников и переводчиков. Но все вместе они были совершенно новым для Мадлен окружением, здесь все было для нее непонятным, хаотичным, стремительным. Шесть или семь языков раздавались одновременно со всех сторон, создавая постоянный шум и движение, люди непрерывно входили и выходили, бегали из одного кабинета в другой, здесь то и дело шли какие-то заседания. К концу ее первого рабочего дня она не могла вспомнить, почему ее направили сначала именно сюда. У нее просто не было ни времени, ни возможности оценить все это и понять. К концу дня Иордана Марьянович — симпатичная, приветливая, точно так же уставшая студентка медицины из белградского университета, которая прервала обучение, чтобы присоединиться к деятельности этой организации, рассказала ей, что журналисты окрестили Сербию «страной Мордора». Мадлен непонимающе уставилась на нее.

— Да ты знаешь, это из Толкиена, из «Властелина колец». Ты что, не читала? — Мадлен отрицательно покачала головой. — Да, ну ладно, ты и так скоро поймешь, что они имели в виду. Послушай, не попить ли нам кофейку? — спросила она, поднимая свою сумку. У Мадлен уже вертелся на кончике языка отказ, но вместо этого она кивнула. Да почему бы и нет?

Они пошли вниз по Зеленому Венацу — центральному бульвару — в сторону центра города. Группки длинноволосых и бородатых молодых людей собирались на углах улиц, они продавали пестрый набор всяких мелочей. Здесь были майки с надписями «Свобода или смерть», диски и записи сербской народной музыки, даже цепочки для часов с черепами и скрещенными костями. Мадлен пожала плечами. Йордана, кажется, ничего не замечала. Она вела ее вниз по аллеям, поворачивая то направо, то налево, пока они не остановились возле маленького кафе, где, по ее словам, все еще можно было найти лучший кофе по-турецки во всем Белграде. Хозяин, похоже, знал Иордану, некоторые люди подходили к их столику, чтобы поздороваться, спросить о ее делах. Иордана приветливо ответила:

— Ужасно! — И прикурила сигарету. Как заметила Мадлен, в Белграде курили все. Воздух внутри маленького кафе был пропитан резким запахом местного дешевого табака.

— Мне повезло, — сказала Йордана, прихлебывая кофе и указывая пальцем на полную пачку сигарет, лежащую перед ней на столике. — Я могу купить привозные сигареты.

— Повезло? — усмехнулась Мадлен.

— Ты не куришь? — Мадлен помотала головой. — Ничего, закуришь месяца через три. Вот увидишь.

К концу первой недели она поняла, что не дотянет даже до окончания трех недель, уж не говоря о трех месяцах, как ей предсказывала Йордана. Мадлен никогда не курила, но после недели пятнадцатичасового ежедневного труда, после чтения сообщений, которыми был завален весь ее стол, она в первый раз осознала, чего именно потребует от нее такая работа. Тогда она и потянулась к пачке «Лаки Страйк». Она прикурила, закашлялась, впервые втянув в себя дым, но благодаря этому перерыву она теперь была уверена, что сможет дочитать до конца заявление, которое ей только что подсунули на стол. Насилие — оружие войны.

Она выкурила три сигареты подряд, пока читала исповедь девятнадцатилетней мусульманки из Посавины на севере Боснии. Йордана была права. Страна действительно погружалась в хаос. В первый раз за много месяцев Мадлен почувствовала, как в ней поднимается гнев. Ислингтон, Амбер, Бекки, ее работа в клинике, даже Аласдэр в Египте отошли куда-то на второй план, пока она прочитывала одну бумагу за другой. Ее работа, насколько она сама понимала, заключалась в том, чтобы готовить работников медицинских, спасательных и гуманитарных миссий к тому, как им обращаться с жертвами насилия, о которых было написано во всех этих бумагах. Вскоре в Белград должна была прибыть команда итальянских психологов и докторов, и их миссия была частью программы, связанной с инициативой университета Флоренции по улучшению оказания медицинских услуг в области душевного здоровья и психосоциальных травм. Неуверенность в себе, неверие в свои силы, которые терзали ее последние три месяца, совершенно испарились. Мадлен проводила дни и ночи напролет, спокойно занимаясь составлением графика своего собственного тренинга, планированием того, что ей следует сделать, выкуривая по пачке в день «Мальборо лайт», которые Йордана предусмотрительно доставляла ей прямо на работу. И постепенно программа стала приобретать четкие очертания, ей тоже стало понятно, чего от нее ждут в новой роли и как ей надо будет действовать.

Спустя месяц после приезда Мадлен изменилась, она стала другой: похудела, остригла волосы, ходила в джинсах, с непременной сигаретой в руках. Теперь никто из знакомых не смог бы ее узнать.

Да, Харриган был совершенно прав. Спасая других, она спасет себя.

70

Прошло почти шесть недель с тех пор, как Танде поднялся с ее кровати и отправился на утреннюю встречу с Максом. Амбер проснулась в то утро и стала смотреть, как он одевается, чувствуя, что в горле у нее застрял комок, а сердце учащенно бьется. Что теперь будет с ними? Его ответ прошлой ночью ничего ей не обещал. Она не знала, то ли ей надеяться, то ли умирать от отчаяния. Они только что вступили в самую деликатную стадию отношений: надавишь слишком сильно — и потеряешь его. Но это не парень, живущий по соседству. Между ними шесть тысяч миль и два континента. Если она не нажмет сейчас, то когда еще?

— Это прощание… Навсегда? — спросила она, лежа в кровати и глядя на то, как он завязывает галстук. Он остановился и обернулся.

— Прощание?

— Да, ты же понимаешь… — Амбер старалась, чтобы ее голос звучал беззаботно и небрежно, но не смотрела на него. Танде приблизился к кровати и уселся на краешек, взяв ее руку.

— Мы, конечно, что-то сделаем со всем этим. Разве я не говорил тебе этого прошлой ночью?

— Нет, все, что ты сказал…

— Иншалла.

— Да, а это значит…?

— Если бог пожелает. А он пожелает.

— Как ты можешь быть так уверен?

Танде провел пальцем по кольцу на указательном пальце Амбер. Надежда.

— Вот! — Потом внезапно наклонился и поцеловал ее. — И вот еще. — Затем также внезапно поднялся. — Я перезвоню тебе.

Он так и сделал. Он просил ее не говорить пока Максу, потому что подозревал, что тот воспримет эту новость не очень хорошо. Амбер казалось, что он преувеличивает, Макс очень любил его, очень, подчеркивала она, но Танде был непреклонен. С другой стороны, с точки зрения политической ситуации любые новости вокруг проекта в тот момент, когда он еще только готовится стартовать, были нежелательны, и это она прекрасно понимала. Именно сейчас, когда предприятие Киерана совершило такой блестящий старт, все, что касалось Макса Сэлла и его отпрысков, могло моментально попасть в газеты. Так она и сказала Бекки, взяв с нее страшную клятву, и та сразу же обрадовалась за подругу.

Танде действительно позвонил и продолжал звонить Амбер. Это случалось не каждый день, не каждую неделю, но он избавил ее от тоскливого сидения перед телефоном в ожидании звонка, чего она так боялась. Если он говорил, что позвонит во вторник, он так и делал.

Танде тридцать четыре года, он на шесть лет старше нее, хотя ей казалось, что он принадлежит к другому поколению. Он был точен, никогда не опускался до пустой болтовни, и казалось, у него совсем не было времени, чтобы тратить его впустую. Он был так же сильно занят, как и Макс, в его жизни не было двух одинаковых недель подряд, даже двух похожих дней. Она не особенно задумывалась о его положении в правительстве, но быстро поняла, что границы, за которыми заканчивалась его деятельность, лишь слегка намечены, а вовсе не так четко определены, как она к этому привыкла. Его рабочий день продолжался не с восьми утра до пяти вечера, как это было здесь. Похоже, что он был занят все двадцать четыре часа в сутки. Каждый день приносил ему новую порцию проблем, требующих решения, и иногда предлагал какие-то возможности. Он довольно небрежно упоминал о сложностях и трудностях, с которыми ему приходилось сталкиваться изо дня в день. Короткий анекдот, который он успевал рассказать ей во время недолгого разговора утром в воскресенье, мог заключать в себе целый мир, сотканный из недомолвок, интриг и скрытых значений — так же, как это было в пустыне, ее мозг должен был работать на полную мощность, чтобы успевать за ним.

В своем кабинете дома в Бамако Танде положил трубку и неожиданно для себя понял, какой одинокой вдруг стала его жизнь. Она была совсем не такой, пока он был студентом во Франции, потом в Москве и, наконец, в Нью-Йорке — он тогда ничем не отличался от остальных. Участвовал во всех вечеринках, много играл, заводил романы и иногда пропускал лекции. Но с тех пор как вернулся на родину и с головой ушел в бизнес и политику, многое изменилось. Его страна стала развиваться такими стремительными темпами, что у него не оставалось времени для всего того, что он так любил и чем мог бы наслаждаться и дальше. Любил когда-то, исправил он сам себя. Если не считать той ночи в Лондоне с Амбер, в последний раз он был в ночном клубе почти год назад со своей сестрой Лассаной и ее довольно скованным мужем из Швейцарии. Он улыбнулся сам себе. В городе выступал «Рейл-Джазбанд», и, подчиняясь какому-то внезапному импульсу, все трое направились в знаменитый «Отель Бюфе де Ла Гар» в центре Бамако, где и провели дикую ночь. Вернер, муж Лассаны, удивил их обоих, настояв на том, чтобы они остались на концерте до самого конца, пока группа не собрала свои инструменты уже ближе к рассвету. Но все это было уже год назад.

Эта мысль поразила его. Неужели так давно? Неужели он настолько потерял счет времени в этой круговерти встреч, заседаний и обсуждений, переездов из одной страны в другую. Может быть, он просто утратил всякую связь со всеми теми вещами, которые доставляли ему удовольствие? Возможно, именно поэтому ночь в Лондоне закончилась так неожиданно. Проведя несколько дней в пустыне вместе с Амбер Сэлл, он понял, что она — это нечто особенное. Это понимание приходило медленно, но все же оно шло правильным путем. В ту ночь было трудно противостоять атмосфере, царившей в клубе. Он знал с той самой минуты, когда Макс послал ему приглашение, что обязательно поедет. Он даже позаботился так распланировать свой рабочий график, чтобы быть в Париже за неделю до этого. Это был тонкий ход, конечно, потому что за билет в Европу должна была платить государственная казна, а решение остаться там на уик-энд было его прихотью, но ему очень хотелось вновь увидеться с Амбер.

Когда он заметил ее, одиноко сидевшую в зале и тянувшую через трубочку коктейль, который назывался соответственно, как он сейчас вспомнил, улыбнувшись, потрясающее чувство радости охватило его. Ему стало трудно подшучивать над ней, как он обычно делал. Он хотел ее здесь и сейчас. Все остальное — танцы, выход на улицу, запрыгивание в такси и приезд к ней домой, все это вместе взятое было не более чем логическим развитием одного разговора, который происходил между ними шесть месяцев назад, с того самого момента, когда она добралась до Тегазы.

Прошло уже шесть недель с тех пор, как он видел ее. Он собирался лететь в Лондон через месяц. Макс закончил формирование предварительных соглашений, подготовил документацию, чтобы создать основу для дальнейших исследований. Вместе они должны были изучить список инженеров-консультантов, которые проявили интерес к проекту. Все двигалось быстрее, чем он или Макс предполагали. Было что-то особенно привлекательное в самой идее возрождения пустыни, древнего соляного промысла, мечты о том, чтобы дать пустыне новую жизнь. Несколько человек, с которыми успел переговорить Макс, сразу же заразились его идеями. Но они действовали очень осторожно. Хотя это был первый опыт Танде по созданию чего-то столь масштабного, он знал из своих наблюдений за другими, что ему жизненно необходимо держать руку на пульсе перемен, вникать во все детали и не позволять процессу развиваться произвольно. Ему приходилось постоянно учитывать множество деталей и мелочей, а также влияние многих персон. Пока проект не займет более устойчивое положение, он не мог позволить себе рисковать даже тем, чтобы публично заявить о своих отношениях с Амбер Сэлл, и, разумеется, ему нельзя было ставить об этом в известность Макса.

К тому же у него не было никаких соображений насчет того, как будут развиваться их отношения с Амбер. Было еще слишком рано делать какие-то выводы. Он за многие годы научился тому, что с некоторыми вещами следует обращаться особенно осторожно, а именно — с женщинами. У него была одна или две связи в прошлом, без которых он вполне мог бы обойтись. Если попытаться осторожно оценить его прошлое, то можно сказать, что он получил урок, который хорошо усвоил, конечно, пока не встретился с Амбер.

«Ах да, хорошо, — думал он про себя, перекладывая бумаги, которые ему пришлось читать весь день, — у меня еще очень много времени, чтобы разобраться в том, что делать дальше».

Они снова увидятся через пять недель.

Это было не полной правдой. Кое-кто видел, как они покидали клуб вместе. Паола. К тому времени она уже находилась под воздействием нового наркотика, который ей предложил принять Киеран. Киеран с Виллом были заняты тем, что перекладывали таблетки из большой коробки в маленькие пакетики, сделанные из бумаги, и распихивали их во все свои карманы. Паола неожиданно вошла в офис, который располагался за Белым залом, и остановилась, улыбка узнавания появилась на ее лице.

— Что это вы делаете? — спросила она, приближаясь и усаживаясь на край стола. Киеран вспыхнул до корней волос, но Вилл уже принял свою первую таблетку и чувствовал любовь ко всем вокруг.

— Попробуй, это самая лучшая вещь в мире.

Паола замялась. В последний раз, когда она принимала маленькую белую таблетку, мир перевернулся и она потеряла сознание.

— Ну же, давай. Это экстези. Ты когда-нибудь пробовала?

— Нет. А на что это похоже? — Паола наклонилась ближе. Киеран поймал себя на том, что тупо смотрит в вырез ее блузки.

— Это просто чудесно. Это превращает все вокруг в нечто бесподобное. Ты испытываешь прилив счастья. Ты чувствуешь себя совершенно счастливой. — Виллу не удавалось произносить слова достаточно отчетливо.

Киеран отвел взгляд и стал смотреть в потолок.

— Вот, давай оба примем по одной, — он протянул руку. — Это совершенно безвредно — никакой головной боли, ничего. Давай сделаем это вместе.

Он сунул одну таблетку себе в рот. Паола протянула руку и приняла другую таблетку. Секунду она пыталась распробовать ее на вкус и держала ее во рту. Киеран подал ей бутылку воды. Она проглотила таблетку и стала ждать, что же произойдет. Ничего не происходило. Они сидели молча, глядя друг на друга. Потом она пожала плечами и слезла со стола.

— Большое дело! Ничего не произошло!

— Еще все впереди, детка, — пообещал ей Вилл, откидываясь на спинку своего большого кожаного кресла. Они с Киераном удивленно переглянулись.

Паола вышла, немного пошатываясь. Ей надо было выпить. Она заметила двух своих подруг, стоявших у стойки бара. Поначалу все стало медленно меняться. Она почувствовала прилив горячей волны, взглянув на Хелену и Патрицию, двух незначительных манекенщиц, которых она едва знала, но все же пригласила на открытие.

— Привет! — сказала она, присоединяясь к ним в баре. Обе обернулись.

Не прошло и минуты, как Паола уже болтала с ними так, как будто бы они были самыми близкими ее подружками. Вдруг ей показалось, что это самый прекрасный вечер в ее жизни. Она хотела поделиться своим важным открытием. Она стала шептать им, что у нее есть кое-что, что может превратить вечер в нечто потрясающее, не хотят ли они тоже? Конечно. Она оставила их и поспешила назад в офис, надеясь, что Киеран и Вилл все еще там. Но в офисе было пусто.

Паола взлетела вверх по лестнице, пробежала по коридору, который вел прямо к танцевальной площадке. Двери в конце коридора открылись, и она увидела, как Амбер и Танде уходят, держась за руки. Она замерла на секунду, опомнилась. Она следила за Танде с той самой минуты, как он вошел в клуб и направился на танцевальную площадку. Она даже шепнула Даниэле, кем является ее лучший друг и что она собирается заполучить его. «Посмотри, какой он роскошный мужчина!» Но потом потеряла его в толпе, а Киеран, Диггер и Вилл все тянули ее позировать перед фотографами или встречать кого-то. Она так и замерла посреди коридора в ожидании, когда на нее накатит волна недовольства, почему это они держались за руки. Но ничего не произошло. Она по-прежнему испытывала любовь ко всем вокруг. Паола помотала головой и пошла дальше в поисках Киерана.

Через полтора часа она снова оказалась в офисе, после того как вся пропотела, протискиваясь сквозь толпу танцующих людей. Она заметила, как Киеран открыл выдвижной ящик и вытащил оттуда небольшой пакетик с таблетками.

— Они быстро расходятся, — сказал он, вытряхивая дюжину на ладонь. — Но не говори никому, где ты их достала. Если тебе нужно еще, приходи и найди меня.

Она кивнула и протянула руку. Киеран встал и придержал ее за пальцы, медленно отсчитывая шесть таблеток и опуская их на ее ладонь. Ее пальцы в том месте, где он касался их, стали горячими. Она сидела на краю его стола, как и раньше, одна нога свесилась и свободно раскачивалась. Она подняла голову вверх. Между ними проскочил электрический разряд. Она сжала ладонь. Его рука сжала ее кулачок и задержалась так. Она затаила дыхание. Его голова медленно приблизилась к ней, внезапно в ней все вскипело, и они поцеловались. Медленно растаяло всякое воспоминание о том, кто они, его язык проник в ее рот, а руки заскользили по платью. Все это было неправильно, казалось, кричал какой-то голос у нее внутри, но она уже не могла остановиться. Он притянул ее к себе ближе, одна рука начала нащупывать себе путь под ее платьем к тоненьким трусикам-стрингам. Она попыталась отодвинуться…

— Эй, Киеран! — раздался голос Диггера, который бежал по коридору к ним. Они отшатнулись друг от друга, Киеран выругался про себя. Паола быстро соскочила с края стола и пошла, вся дрожа, в сторону дверей.

— Паола, — тихонько окликнул ее Киеран, когда она открывала дверь. Она ничего не ответила.

71

Макс швырнул ручку на стол, он был расстроен. Он не понимал, что было не так в его странной семье, которая лишала его покоя, выбивала из колеи своими выходками. На следующий день после открытия клуба Паола поразила всех заявлением, что немедленно уезжает обратно в Рим и не уверена, что вернется. Киеран в тот день не возвращался домой, и никто не знал, где он. Амбер вела себя очень странно и не собиралась приезжать на Менорку на день рождения отца в следующем месяце. У нее были какие-то свои планы. Франческа не разговаривала с ним с тех пор, как они с Анджелой столкнулись в дверях «Парадайза», а Анджела, похоже, вообразила, что их спонтанный секс в тот вечер означал улучшение холодных и нетерпимых отношений. Что, к черту, происходит?

Он выудил свои очки. У него месяцами болела голова, и он наконец сдался и записался на прием к окулисту. Амбер говорила, что очки ему идут. Он был не совсем уверен в этом. Очки заставили его почувствовать себя мужчиной среднего возраста.

— Да какой там средний возраст, папа, — сказала она, глядя на него с ухмылкой. И он-то дурак, решил, что она делает ему комплимент и расплылся в улыбке, а она продолжила: — Ты — старый.

Надо же было так его расстроить. Но она была права. Ему должно было исполниться шестьдесят два года менее чем через месяц. Это был хороший год. Все, что связано с бизнесом, шло хорошо. Или, точнее, очень хорошо. Критика, которая поднялась вокруг его бизнеса в последние годы, теперь обрушивалась на головы его противников, потому что «Сэлл инвестмент корпорэйшн» теперь становилась основным партнером новой компании — «Сальцман Холдинг».

Многие годы, несмотря на свой очевидный финансовый успех, он был не в состоянии заглушить сплетни и разговоры за своей спиной в Сити. Его считали чужаком, пришлым, тем, кто подхватывает объедки со стола, и акулой. У Макса так и не прошло ощущение, что он не вполне принадлежит к истеблишменту. Он постоянно испытывал чувство одиночества, заброшенности, хотя редко признавался в этом даже себе самому. Чувство полного одиночества и беспомощности, которое он испытал давно, в детстве, стоя на берегу залива Гарвич, не зная, куда ему податься, так никогда и не покидало его. Он думал о своих детях. Он мог гордиться тем, что, несмотря на все прочие недостатки, его детям никогда не придется испытать того, что довелось ему самому. Они прекрасно обеспечены в финансовом отношении, у них определенное положение в обществе, высокий уровень культуры и образования. Макс никогда не признавался никому, в том числе и Франческе, которая много раз выслушивала его признания шепотом по ночам, в том, что неожиданный поворот в судьбе Киерана и признание Паолы его семьей в Лондоне было очень важно для него, даже более важно, чем все его бизнес-сделки, заключенные за год. Видя Киерана и его друзей на открытии, глядя на своих прекрасных дочерей, которые были так не похожи друг на друга и в то же время отличались яркой индивидуальностью, он испытывал прилив таких теплых чувств, которыми не мог поделиться ни с кем. Никто не смог бы адекватно понять, что значит для него видеть фотографов, которые спешат запечатлеть Паолу Росси, входящую в окружении своих друзей в зал для почетных гостей. Или что значит для него видеть, как Киеран отдает последние распоряжения охранникам по переговорному устройству. Это были его дети. За тридцать лет он прошел путь от личного шофера, полировавшего лобовое стекло автомобиля лорда Сэйнсбери, до очень высокой должности, а весь Лондон отдавал дань восторга и уважения успеху его детей.

А теперь они враждуют между собой, мучают его, создают ему лишнюю головную боль.

Макс вздохнул и вернулся к чтению бумаг. Его бумаги были разделены на две категории. С одной стороны лежала техническая документация с заголовками вроде «Прокладка штреков шахт с помощью взрывов» и «Процесс выпаривания морской соли». Он изучал различные приемы добычи соли. Как и многие другие люди, которые сами себя сделали, Макс был страстным читателем. Он рылся в руководствах, технических журналах, отчетах. Вакуумные панели, цилиндрические сосуды, парилки и тому подобное — он сразу же схватывал принципы действия механизмов и был готов немедленно применить их в условиях Тегазы. Когда начнут поступать оценки экспертов относительно технических возможностей использования тех или иных устройств на месте в пустыне, он хотел быть подготовленным к тому, чтобы точно понимать, о чем конкретно идет речь.

Рядом со стопкой технической документации были совершенно другие статьи и информация о соли. Он прочел древнегреческую поговорку — «он не стоит своей соли», которая относилась к тому периоду в древности, когда рабов покупали за соль. Он прочел о выдаче платы легионерам Древнего Рима, которую так и называли — солариум аргентиум. Отсюда вело происхождение английское слово — сэлэри — зарплата, что буквально значило «плата солью». Потом он прочел, что в 1259 году Карл Анжуйский ввел габель — соляной налог, чтобы профинансировать свое вторжение в Королевство Неаполитанское. Макс испытывал огромное удовольствие от самого процесса получения технических знаний, и знаний о людях вообще. Он знал, какая польза во всем этом. Например, при встрече с инженерами и минерами он мог бы сказать одному из них, что канал на озере Эри в США получил прозвище «канава, которую выстроила соль», потому что это было намеком на соляной налог, выплачиваемый гражданами этой страны специально на строительство канала. Он мог бы рассказать какие-то другие исторические анекдоты и курьезы, которые помогли бы ему завоевать дружеское расположение менеджеров и директоров или людей Танде. Знают ли они, например, что в 1930 году Махатма Ганди возглавил марш на 200 миль к Индийскому океану, чтобы собрать соль, не облагаемую налогами, в качестве протеста против британского правления? Макс рассмеялся про себя. Амбер назвала бы его циничным ублюдком. Но он предпочитал называть это хорошей практикой для бизнеса.

Он снова взял в руки ручку.

В Риме Паола лежала на кровати уже второй день, с тех пор как вернулась, она была не в состоянии сосредоточиться ни на чем. Воспоминания, хотя и довольно смутные и сумбурные, о том, что произошло в офисе в ту ночь, никак не покидали ее. Всякий раз, когда она поворачивала голову, закрывала глаза или прерывала разговор, картина живо всплывала у нее перед глазами. Она была напугана. Но хуже всего то, что она боялась самой себя. Она не могла рассказать об этом никому: ни Даниэле, ни Франческе, ни, разумеется, Киерану. Паола выбралась из офиса сразу же, как услышала голос Диггера. Она была слишком потрясена пугающими разоблачениями самой себя, потому что поняла, что ей это понравилось. Ей понравилось, как Киеран целовал ее, как он ее обнимал, но она хотела большего.

Паола запретила себе думать и вспоминать об этом. Это безумие. Грех. Не было никаких других слов, чтобы оправдать или объяснить это. Но она была смущена. Она видела Киерана всего лишь шесть дней за всю свою жизнь. Она не знала его, вот и все. Макс говорил, что он — ее брат, а вот это — сестра, но они не были ей братом и сестрой никогда. Паола не могла думать о себе, как о человеке, у которого есть сестры и братья. Пока она росла, редко задумывалась об их существовании. Она ненавидела Амбер, да. Это было легко. Амбер легко ненавидеть. Она резкая, высокомерная, соперница во всем.

Со временем Паола поняла, что у нее никогда не будет никого, кто станет жить с ней под одной крышей. Она до сих пор прекрасно помнила разочарование, которое почувствовала, когда увидела Амбер в первый раз. Ей было тогда, должно быть, четыре или пять лет? Она смутно припоминала, как Амбер и Киеран приезжали на виллу «Каса Белла», она сразу же возненавидела эту девчонку, которая пыталась всеми командовать, говорила с ней сквозь зубы и смеялась над ее попытками говорить по-английски, хотя сама не говорила ни по-итальянски, ни по-испански, ни по-французски. Амбер не говорила ни на одном из тех языков, которыми Паола владела совершенно свободно уже с четырех лет. Они ненавидели друг друга. Она никак не могла вспомнить Киерана во время того визита. Зато хорошо помнила его, когда он стал старше и пытался быть неуловимым. Он сбегал на пляж каждый день в течение всей недели, которую они провели там. Нет, у нее не было никаких отчетливых воспоминаний о нем. Ничего.

Паола снова встретилась с ним летом, когда Киерану исполнилось тринадцать лет. Она хорошо запомнила это, потому что он хотел отправиться в город вместе со своим школьным другом, которого привез с собой, но Франческа сказала, что они еще слишком маленькие, чтобы выходить на улицу ночью в одиночку. Макса тогда здесь не было. Между Франческой и Киераном произошла бурная ссора, которая совершенно истощила силы ее матери. Франческа расплакалась, и в результате упрямый Киеран, его друг и Амбер с позором были отправлены назад в Англию, как только Макс приехал. Вот и все… Паола закрыла глаза, она больше не могла думать о нем.

— Паола, ты здесь? — спросила Франческа из коридора. Паола снова тяжело застонала. Мать коротко постучала в дверь.

— Да, — ответила Паола, помедлив немного. Франческа вошла. У нее был недовольный вид.

— Я только что разговаривала по телефону с Максом. Что это такое? Он сказал, что ты не собираешься возвращаться. И что с ночным клубом?

— У меня нет желания продолжать это, — ответила Паола, пожав плечами.

— А ну-ка послушай меня, юная леди! — Франческа с шумом захлопнула дверь. Паола удивленно посмотрела на нее. Ее мать была рассержена. — Я просто не могу поверить, что ты такая эгоистка!

Паола открыла рот от удивления.

— Ты что, разве не видела, как счастлив был Макс в тот вечер? Ты не заметила, как он гордился всеми вами? Не заметила?

Паола не могла ничего сказать в ответ. Она никогда еще не видела свою мать в таком гневе.

— Он не сделал тебе ничего плохого, он всю жизнь содержал тебя, давал тебе средства вести тот образ жизни, который ты хотела. И вот, в тот единственный момент, когда ты можешь ответить ему за заботу… тебе скучно и недосуг сделать это! Вот что я тебе скажу, дорогая, я тебе объясню, что значит по-настоящему скучать! Ты сейчас же встанешь, упакуешь подходящие наряды и будешь ездить в Лондон каждую пятницу все следующие три месяца! Понятно я говорю? Успех твоего брата зависит от того, совершишь ли ты некоторые усилия, как вы и договаривались… или ты уже успела забыть? Господи боже, Паола! Чем я провинилась, что родила такое испорченное, капризное и неблагодарное создание, как ты? — С этими словами Франческа развернулась, вышла и сильно хлопнула дверью, так, как обычно это делала Паола.

Она сидела в полной тишине несколько минут после того, как Франческа ушла, она была так потрясена, что не могла двигаться. Никогда прежде Франческа не защищала Киерана. На самом деле она не выносила даже разговоров о нем или Амбер. И, разумеется, Паола не поняла, что открытие клуба заставило Макса испытывать чувство гордости своими детьми. Почему же он ничего не сказал? Почему мать назвала ее испорченным ребенком? Она не испорченная, она просто была смущена, и рядом не оказалось никого, с кем можно поделиться своими переживаниями. Паола положила голову на подушку и почувствовала, как что-то горячее и мокрое ползет у нее по щеке.

В Лондоне в тот же самый момент Киеран чувствовал себя немногим лучше. Последние несколько часов той ночи он провел на полу в квартире Вилла. Ему было стыдно показаться дома и увидеть Паолу, или Амбер, или Макса. Когда сделка по поводу клуба была завершена, Макс затеял большие перемены в собственном доме. Он решил переоборудовать комнаты для гостей на верхнем этаже в личные апартаменты для Паолы. Теперь, когда она собиралась приезжать в Лондон регулярно, как он сам говорил, ей нужно было место, где она сможет останавливаться.

Он оставался в доме Вилла еще два дня, к большому недовольству хозяина. Друг не понимал, почему Киеран не хочет идти домой. В воскресенье утром Киеран наконец вышел из дома, потому что ему было противно надевать на себя ту же самую мятую и грязную одежду. Киеран поймал такси и почувствовал, как от волнения у него сдавило живот. Но, когда он приехал домой, то узнал от Шиобан, что Паола уехала еще вчера. Макс заперся в своем кабинете и читал что-то к совещанию в понедельник, а Амбер, разумеется, была в своей квартире. В доме только Анджела. Он осторожно прошел мимо ее этажа. Он не мог и не хотел видеть мать в этот момент и исчез в своей комнате. Потом стоял под душем почти полчаса, надеясь, что сможет испытать подобие облегчения и на время избавиться от образов, преследующих его: рот Паолы, длинная блестящая завеса ее волос. Он резко выключил краны.

Шиобан сказала ему, что Паола будет приезжать на выходные следующие несколько месяцев. Он был так поражен и почувствовал такое облегчение, что даже забыл спросить служанку, откуда она узнала об этом. Он пожал плечами и вышел из дома, на душе у него сразу стало легче. Он извинится перед ней, объяснит, что это были всего лишь наркотики, возбуждение от вечера, и что такое больше не повторится никогда.

Паола ничего не сказала, просто сидела в дорогом новом кожаном кресле, которое Макс заказал для ее новой гостиной, и разглядывала свои ногти. Когда он закончил бормотать свои извинения, она только кивнула и сказала, что все нормально. Никаких проблем. Она не улыбалась, она едва решалась взглянуть на него. Он спиной вперед вышел из комнаты, ругая себя, чувствуя себя полным ничтожеством, чего уже давно с ним не случалось. Она уехала в клуб еще до него, ей надо было встретиться с друзьями в городе, он слышал, как она объясняла это Максу. Они пойдут поужинать, а потом она их приведет с собой. Хорошо, думал про себя Киеран, смахивая соринку с пиджака, по крайней мере, она согласилась приезжать и дальше. Диггер, Джейк и Вилл были вне себя в день открытия от того, каких роскошных молодых людей и знаменитостей ей удалось заманить в клуб. Последние слова Джейка были о том, что он бы желал, чтобы все так и продолжалось как можно дольше. Киеран выдавил немного геля на руку, провел рукой по волосам и бросил быстрый взгляд на себя в зеркало. Он никогда не обращал особого внимания на то, как выглядел. Высокий и широкоплечий. Уже этих двух качеств было вполне достаточно для того, чтобы иметь успех у девушек, даже если не учитывать его благородного происхождения. Теперь он пристально изучал себя: светлые каштановые волосы, коротко остриженные на висках, спадающая на глаза челка, ярко-голубые глаза, как у Амбер, прямой тонкий нос такой же формы, как у Анджелы, квадратная челюсть. Нет, внешне у них не было ничего общего с Паолой. Абсолютно ничего общего. Даже мельчайшего сходства — ни капельки. Возможно, они и не были кровными братом и сестрой вообще. Возможно, вполне возможно, что Франческа соврала. Он допускал это. Франческа способна на все. На этой более оптимистичной ноте он покинул дом.

От чего-то надо было отказаться. Что-то вот-вот должно было разрушиться. Хрупкое неустойчивое равновесие, в котором теперь проходила вся жизнь Бекки, было на грани полного провала, она чувствовала это. Чарли, Генри, ее все увеличивающиеся долги, безработица, вранье родителям о том, что она продолжает работать в галерее… В любую секунду все это могло открыться, надо было от чего-то отказаться. Чарли дал ей одну из своих кредитных карточек, просто чтобы она «могла держаться на плаву», как он выразился, уезжая на неделю в командировку в Сингапур. Бекки проверила баланс по счету и обнаружила, что на карточке было 15 000 фунтов стерлингов, которые она могла потратить, и буквально сошла с ума. Даже сейчас, после трех дней безумных трат, под кроватью стояли еще так и не раскрытые коробки и пакеты, набитые косметикой, шампунями и кремами, которые она просто не сможет использовать. Что-то в самой прогулке по магазинам, когда она могла не задумываться о тратах, совершенно лишило ее рассудка. Она говорила «да» буквально на все, что ей предлагали. И, конечно, в ту неделю, когда Чарли был в отъезде, Генри спал в огромной, мягкой семейной кровати, и спал хорошо, каждую ночь.

Через месяц после того, как ей была подарена эта карточка, Бекки с ужасом поняла, что не может позволить Чарли увидеть счета. Она поднялась рано утром совершенно случайно и была внизу, когда принесли почту. Она быстренько выхватила свои счета и отчет о расходах по карточке из стопки и мысленно отметила, что ей надо не забыть сделать то же самое и в следующем месяце. У нее не было ни малейшего представления о том, сколько она уже успела потратить. Ей казалось, что цифра в 15000 фунтов еще где-то далеко, потому что столько она потратить просто не могла.

Нет, что-то должно было случиться. Она больше не спала так крепко, как раньше. Чарли вернулся из Сингапура уже два месяца назад, и было совсем не похоже на то, что он скоро собирается куда-нибудь уезжать. Это сильно сбивало ее привычный ритм жизни. Бекки привыкла к тому, что Чарли то и дело ездил то в Штаты, то в Европу, то на Дальний Восток раза два в месяц или примерно так. Это давало им — ей и Генри — возможность предаваться привычным и очень приятным занятиям не каждый день, даже не каждые выходные, но часто. Возможности их встреч были достаточно непредсказуемыми, чтобы продолжать испытывать трепет и волнение, и в то же время достаточно частыми, чтобы не тосковать друг по другу и не впадать в отчаяние. Но теперь, когда Чарли оставался дома уже целых шестьдесят дней, она начинала испытывать беспокойство. Ах, если бы Генри был тоже безработным, это было бы просто прекрасно, с точки зрения Бекки. Но дела обстояли совсем не так. Он отправлялся на работу каждый день, что для нее означало, что увидеться с ним днем, когда Чарли сам был на работе, было невозможно. Она пыталась придумать, как бы ей организовать для себя выезд на выходные ради встречи с Генри, и уже даже успела сказать, что поедет куда-нибудь, с Амбер например, когда Чарли удивил ее. Он поразил ее до глубины души.

— Ты ищешь что-то, Бекки? — раздался его спокойный голос. Бекки стремительно обернулась. Было семь часов пятнадцать минут утра, она тихонько, крадучись спустилась вниз по лестнице, чтобы забрать почту до того, как он сам посмотрит ее. Это было шестого мая. Отчеты по счетам обычно приходили второго или третьего числа каждого месяца.

— Нет, я просто беру почту. Кофе? — бодро спросила она, надеясь, что не успела покраснеть.

— Что происходит, Бекки? — Чарли показал ей какую-то бумагу.

Она бросила взгляд на нее, и сердце ушло в пятки. Это был баланс по счету по кредитной карте. Кто-то, видимо Чарли, внимательно изучил каждую строчку отчета, подчеркнул расходы, проставил на полях вопросительные знаки. Красными линиями были подчеркнуты буквально все строчки. Счета за отели, счета за телефон — все. К ее ужасу, в глазах у Чарли стояли слезы. Бекки моментально все выложила, здесь и сейчас. Он вытягивал из нее каждую деталь. Сколько времени это все продолжается, когда в первый раз они это сделали, где, как. Ей казалось, что вопросы не закончатся никогда. А знает ли Амбер, что подруга спит с ее бывшим парнем? А родители знают? Какой он? Хорош ли в постели? Чарли плакал, стоя в холле в одном халате. Бекки затыкала уши. Звук его голоса был просто ужасным. Она никогда не видела раньше, чтобы Чарли плакал. Она никогда прежде не видела, как плачут мужчины.

Он ушел на работу и сказал, что они обсудят все это, когда он вернется. Бекки провела день, который, как ей казалось, тянулся бесконечно, сидя неподвижно в гостиной, глядя на экран телевизора, работавший с выключенным звуком. Иногда она спускалась вниз, чтобы заварить себе чашку чая. Ее сводили с ума мысли о том, что будет с ней дальше. Наконец в замке повернулся его ключ. Было шесть часов вечера. Он пришел домой раньше, подумала она с внезапным проблеском надежды.

Она даже не дала ему шанса начать. Она умоляла его, стоя на коленях. Говорила, что все кончено, она больше не станет встречаться с Генри. Она сама не понимает, почему так поступила. Умоляла простить ее, простить. Она рыдала и не могла подняться с колен, цеплялась за его ноги, когда он пытался выйти из комнаты. У нее началась самая настоящая истерика.

Чарли поднял ее и отнес в кровать. Дал ей стакан теплого молока и аспирин, чтобы не болела голова, а потом стал гладить ее по волосам, пока она не уснула в полном изнеможении от слез и страха. Несколько раз за ночь она просыпалась и видела, что он сидит, не меняя положения, рядом с ней, по-прежнему поглаживая рукой ее спутанные волосы. Это было ночью в среду. Разве ему не хотелось спать? Ему надо утром идти на работу, разве нет? Чарли лишь качал головой. Он не сказал больше ни слова.

Амбер сняла трубку. Было почти шесть часов вечера, она задержалась на работе. Ей надо было успеть до завтрашнего утра дописать статью, но у нее никак не получалось, части плохо стыковались друг с другом.

— Алло! — резко ответила она. На другом конце провода несколько секунд было молчание. — Алло, слушаю!

— Амбер… — Это была Бекки.

— А, привет! Слушай, Бекки, давай я тебе перезвоню завтра. Что случилось? — Бекки расплакалась. — Бекки, что с тобой?

— Могу я прийти? — Она тяжело дышала. Амбер встревожилась.

— Конечно. А что случилось? Что с тобой? Где ты?

— Внизу.

— Где внизу? — не поняла Амбер.

— В холле.

— Клади трубку, я сейчас спущусь, — Амбер положила трубку и побежала к лифту.

Бекки сидела на стуле возле стены, где были телефоны для посетителей. Выглядела она просто ужасно. Волосы стянуты сзади в хвост, одежда в беспорядке. Глаза покраснели от слез, лицо опухло. Амбер с изумлением смотрела на подругу. Бекки никогда бы не вышла из дома в таком виде, если бы с ней не произошло что-то действительно ужасное. Она схватила подругу за руку и осторожно повела в небольшую приемную за стойкой администратора. Придвинула стул, помогла ей сесть и пошла закрывать дверь.

— Бекс, что произошло?

— Ох, Амбер. — Бекки начала плакать снова. — Это Чарли.

— С ним что-то случилось? — Перед ней внезапно появилось лицо Мадлен. Бекки отрицательно помотала головой. — Он… он выгнал меня вон.

— Ох, — Амбер вздохнула с облегчением. Несмотря на то что Бекки выглядела просто ужасно, что бы там ни было, это можно было уладить. — Ох, слава тебе господи, — сказала она с коротким смешком, — а я-то уже решила, что случилось что-то непоправимое, ну, ты понимаешь, намного серьезнее.

Бекки подняла голову:

— Это очень серьезно. Я не смогу вернуться назад. Он не позволит мне, — сказала она сквозь слезы. Амбер похлопала ее по руке.

— Слушай, ты сейчас поедешь ко мне. Можешь жить у меня столько, сколько захочешь, пока вы не помиритесь и не уладите свои дела. Я уверена, что вы так и сделаете. Ты собираешься выйти замуж, Бекки. А это все — пустяки, небольшая размолвка. Все это пройдет.

— Нет, не пройдет. Я даже не понимаю, что я наделала, — всхлипывала Бекки.

— Хорошо, что бы там ни было, наверное, теперь уже твое дело может подождать? Мне надо срочно закончить кое-какую работу до завтрашнего утра. Время не ждет. Отправляйся ко мне домой на такси, я вернусь поздно. Договорились?

— У меня совсем нет наличных, — несчастным голосом сказала Бекки. Амбер сунула руку в карман и вытащила несколько банкнот.

— Не беспокойся ни о чем. Поезжай домой. Я схожу наверх и принесу тебе ключи. В холодильнике есть вино и кое-какая еда. Похоже, что ты целый день ничего не ела. — Бекки покачала головой. Амбер быстро обняла ее и побежала наверх.

Через пять минут она усадила подругу в такси и вернулась за свой письменный стол. Что бы там между ними ни произошло, они сумеют все уладить, она была в этом совершенно уверена, хотя вид Бекки ей совсем не понравился. Она попыталась сосредоточиться на работе. Ну что же, выслушает ее историю позже.

В квартире было темно. Амбер включила свет в прихожей, подумав, что Бекки, должно быть, уже легла. Она вошла в гостиную и остановилась. Бекки сидела в гостиной на диване в темноте, подперев голову руками.

— Бекки, ты что? — встревожилась Амбер, откладывая сумку в сторону. Бекки подняла голову.

— Можно я зажгу свет?

Бекки кивнула, вытирая слезы на лице.

— Ты ела что-нибудь?

Бекки покачала головой. Амбер вздохнула:

— Послушай, что бы там у вас ни случилось, это…

— Я встречалась с другим, — раздались в темноте слова Бекки. Амбер включила свет и подошла к дивану.

— Ох, Бекки, — Амбер уселась рядом и обняла подругу за плечи. Все было серьезнее, чем она себе представляла.

— Амбер, — голос Бекки звенел от сдерживаемого напряжения, — я хотела рассказать тебе все это раньше, но просто не знала… Мне все казалось, что момент не подходящий, что еще не время. Прости меня.

— Не сходи с ума. Ты совсем не обязана делиться со мной всем. Тебе надо было подумать о Чарли.

— Нет, я, — она сделала глубокий вдох, — Амбер, парень, с которым я встречалась, — это Генри.

— Генри? Какой Генри? — смутилась Амбер.

— Твой Генри.

— Генри Флетчер? — изумилась Амбер. Она отодвинулась от Бекки.

— Прости меня. Я должна была сказать тебе. Но мне просто казалось… — она замолчала.

— И сколько времени все это продолжалось? — это был тот же самый вопрос, который ей уже задавал Чарли. Лицо Бекки искривилось, она готова была снова разрыдаться.

— Немного. Несколько месяцев.

— Несколько месяцев? Но как, где вы, почему ты хотя бы не сказала мне? — Амбер в волнении встала. Она сама не понимала, что расстраивало ее больше: новость, что это был Генри, или то, что Бекки скрывала что-то от нее.

— Я хотела, честное слово. Но все никак не могла найти удобный момент. Ты всегда так занята.

— Нет, — остановила ее Амбер, — не извиняйся, Бекки, пожалуйста.

Она не знала, что сказать. В комнате стало тихо, тишину нарушали лишь всхлипывания Бекки.

— Я иду спать, — заявила Амбер, — я не в состоянии думать обо всем этом прямо сейчас. Ты можешь лечь в другой спальне, там есть белье, полотенца прямо на кровати. Мне необходимо поспать. Мне придется ехать на работу завтра рано утром. — Амбер повернулась, чтобы уйти.

— Амбер, — всхлипнула Бекки, — прости меня.

— Понимаю, и ты прости, увидимся утром. — Амбер вышла и захлопнула дверь своей спальни. Она не знала, что ей думать обо всем этом, а еще меньше понимала, что сказать.

Конечно, это все из-за наркотиков. Паола согласилась принять объяснения Киерана, не более того. Она продолжала приезжать в Лондон каждую пятницу вечером и возвращаться в Рим по воскресеньям. Макс счастлив, Франческа счастлива, мальчики, как она звала всю их четверку, счастливы. Все вокруг счастливы, кроме нее. Она старательно скрывала это, и ей это удавалось.

Паола одевалась особенно тщательно, в полночь танцующей походкой входила в клуб в сопровождении друзей, танцевала с красивыми людьми. Для всех вокруг она наслаждалась каждой минутой своей жизни. Они с Киераном редко оставались наедине. Паола старалась держаться подальше от маленьких белых таблеток, зато привыкла принимать антидепрессанты. Она возвращалась домой под утро, оставляла свои сапоги или туфли внизу на мраморном полу и поднималась наверх к себе в комнату босиком. В большинстве случаев она оставляла Киерана в клубе.

Оказавшись в своей комнате наверху, она принимала душ, чтобы смыть запах табака и пота, а потом бросалась в холодную широкую кровать. Лежала без сна час или больше, ворочаясь с боку на бок, пока не проваливалась в крепкий тяжелый сон. Она поднималась во второй половине дня в субботу, брела в салон на углу или встречалась с друзьями. А вечером они снова встречались, иногда начинали развлекаться в клубе, иногда сначала где-нибудь ужинали, а только потом приходили туда после полуночи. Довольно скоро это превратилось в привычный распорядок дня. Макс снова начал много разъезжать по миру, в основном по Африке, как говорила Франческа. Паола сообразила, что это имело отношение к Танде. Она ничего не сказала о том, что видела его и Амбер вместе в ту ночь. Для Паолы было лучше не возвращаться к событиям той ночи совсем. И кстати, с тех пор она совсем не видела Амбер. Та никогда не приезжала в Холланд-парк, и никто о ней не вспоминал, когда поблизости не было Макса.

В одну из ночей они с Киераном случайно вышли из «Парадайза» в одно и то же время. Это было слишком рано для каждого из них. Паола устала и стояла в вестибюле возле бокового входа, пытаясь прикурить сигарету, когда он распахнул дверь и заметил ее.

— Привет!

— Чао! — Она наконец прикурила сигарету. — Домой собираешься?

— Да. С меня хватит на сегодня. Диггер и Джейк присмотрят за делами. А Клайв уже подъехал? — Он старался не смотреть на нее.

— Да! — Она швырнула сигарету на пол и притоптала ее каблуком, а потом последовала за ним в машину.

Внутри они уселись как можно дальше друг от друга. Киеран выглядел усталым, смотрел в окно, пока Клайв заводил мотор и отъезжал от дверей. К счастью, рядом было мало фотографов.

— Ты собираешься приехать на виллу «Каса Белла»? — неожиданно спросила она, нарушив молчание. Киеран взглянул на нее. На следующей неделе был день рождения Макса.

— Не знаю, а ты?

— Может быть… — Оба замолчали. Сердце Паолы забилось быстрее. Ей не нравилось сидеть так близко от него, смотреть на его руки и вспоминать — она стала смотреть в окно.

Было почти три часа ночи, когда Клайв подъехал к дому. Свет нигде не горел. Макс был в Мали, и даже Шиобан уехала на неделю в Дублин. Они вышли из машины вместе, стараясь не шуметь. Анджела была единственным человеком в доме, и она, вероятно, уже спала.

— Не хочешь выпить чего-нибудь? — спросил Киеран, когда они повесили свои вещи в шкаф в прихожей. Паола заколебалась.

— Конечно. Я выпью бренди.

— Ты можешь подняться наверх, если хочешь, я принесу туда. — Паола кивнула. Она сбросила с ног туфли и поднялась наверх. Паола смотрела на себя в зеркало в спальне, ей надо было бы принять душ. Киерану понадобится несколько минут, чтобы найти бренди и принести наверх. Она пошла в душ и быстро разделась. Вода была просто чудесной, теплой, расслабляющей после ночи, проведенной на танцполе. Она вытерлась и вытащила пижаму из ящика комода.

Киеран уже сидел на одной из подушек на полу в гостиной, когда она прошла через комнату. Он прихватил наверх одну из лучших бутылок бренди Макса и поставил два бокала на столик. Налил один для нее, когда она подошла ближе, вытирая волосы полотенцем.

— Готов поспорить, что это было очень приятно, и теперь тебе хорошо, — сказал он, бросая взгляд на свой пропитанный запахом дыма от сигарет костюм.

— Да, — сказала она, поднимая бокал, — за здоровье!

— За здоровье! — улыбнулся Киеран. — Хорошая ночь, не правда ли?

Она кивнула, согласившись, и уселась напротив Киерана на пол. Они стали обсуждать прошедший вечер, тех, кто пришел, кого с кем видели, кто с кем ушел, что было надето на том или другом. Неожиданно прошла вся скованность и неловкость этих последних месяцев. Они разговаривали тихим шепотом, прерываясь, чтобы похихикать. Киеран здорово и зло передразнивал то, как Джейк пожирает глазами манекенщиц, которые порхают у него под носом. Он снова наполнял их бокалы, по крайней мере раза два, прежде чем позволил себе растянуться прямо на полу возле Паолы, подложив под голову подушку. За окном было темно, в углу гостиной светился только бумажный фонарик. Он повернул голову, чтобы что-то сказать, и почувствовал аромат ее свежевымытых волос.

Медленно они оба сползли на пол, пока не оказались лицом к лицу, глядя в глаза друг другу. Она была так близко, что он ощущал ее дыхание на своем лице. Стена растворилась. Она опустила руку вниз к его брюкам. Он прижался к ней. Начал целовать ее, сначала мягко и медленно. Она расстегнула его брюки. Он провел губами по ее лицу, по шее. Почувствовал запах ее духов, спустился ниже. Его язык нащупал ее крепкую грудь. Паола тихонько стонала, пока Киеран продолжал свои исследования, ее руки стягивали с него одежду, пока оба они не оказались совершенно голыми на полу.

Это неправильно, подумал он. Это не может быть неправильно. Все, что доставляет такое наслаждение, не может быть неправильным.

72

Макс был на седьмом небе от счастья. Он всегда хотел научиться летать. Они с Танде обсуждали это много часов подряд. Это было нужно сделать ради чисто практических целей. Они смогут держать небольшой самолет в аэропорту местных линий в Бамако, тогда добираться в Тегазу станет гораздо легче. В последний раз они добирались до Тегазы так долго и с такими трудностями в пути, что вконец вымотанный Макс заявил, что ему жить не хочется, когда они наконец добрались до места. Поэтому надо бы купить маленькую «сессну» на двенадцать пассажиров. Макс возьмет уроки управления самолетом прямо в Британии, а пока они наймут пилота, потому что у Танде не было никакого желания учиться летать, как он со смехом сразу же и заявил. Через пару месяцев Макс должен был научиться летать самостоятельно, и им не надо было бы держать запасного пилота. Это было прекрасное решение. Он попросил своего ассистента найти ближайшую летную школу, договориться о занятиях для него, предоставить Максу список мест, где он мог бы приобрести самолет. Прямо сейчас. Это уже был тот самый Макс, как когда-то.

Прошло три месяца, и Макс, как и обещал, получил лицензию на управление самолетом. Он совершил самое волнующее и радостное путешествие в своей жизни с пилотом-дублером из Гибралтара, где самолет был зарегистрирован. Они пересекли Гибралтарский пролив, пролетели над Марокко, а потом дальше к югу через Сахару в Таманрассет в Алжире, где произвели дозаправку, и прилетели в Тегазу. Люди Танде построили или, точнее сказать, расчистили полосу земли неподалеку от бунгало, которые теперь превратились во временную штаб-квартиру будущего проекта.

Они ожидали приезда первых инженеров-консультантов, которые должны были изучить местность. Пустое, белое от жары пространство, простирающееся на четыре тысячи квадратных километров. Консультанты посоветовали использовать смешанную технологию: выпаривание соли и вакуумное извлечение одновременно. Макс, в полном соответствии со своим планом, довольный собой, был готов к тому, чтобы обсуждать преимущества разных технологий со специалистами в этой области. Танде присматривал за тем, как улыбающийся Макс разговаривает с советниками из правительства, которых доставили на место будущего строительства вместе с инженерами на машинах из Тимбукту. Франко-канадская фирма выиграла тендер на подготовительные работы. Все с нетерпением ждали приезда их представителей. Макс и Танде обсуждали вопрос о строительстве еще нескольких бунгало, если понадобится, для проживания группы специалистов. Разведка местности и описание должны были занять около трех месяцев.

— Я рад, что мне не придется оставаться здесь все три месяца, — тихо заметил Танде, когда они подъехали ближе к бунгало. — Лучше уж пускай они здесь побудут, а не я.

— Им за это достаточно хорошо заплачено, можешь мне поверить, — сказал Макс, распахивая дверь. По полу быстро пробежал скорпион. Макс вопросительно поднял бровь. — А может быть, и недостаточно.

Следующие несколько дней они провели в поездках по территории будущего комбината. Инженеры знакомились с местностью, вглядываясь в огромные карты, которые прихватили с собой, расставляя колышки и другие метки на песке. Они таскали за собой проекты и планы — огромные листы голубой бумаги, испещренные паучьими следами их каллиграфических надписей и цифр, с обведенными кружками отдельными местами, пересекающимися линиями. Целые секции были раскрашены в голубые, желтые и розовые цвета. Макс смотрел на все это, слушал, как Танде говорит о развитии этого сектора и о расширении сферы производства. Было трудно поверить, что пустота, которая их окружала сейчас, сможет в будущем превратиться в нечто подобное тому, что было создано пока что на бумаге с помощью системы автоматического проектирования, и теперь лежало на капоте джипа перед ними. Впереди был еще очень долгий путь, как напомнил им Танде, когда они вернулись назад на базу в тот день. Температура приближалась к пятидесяти, сухой жар охватывал каждого, стоило только выйти из машины. Генераторы работали на полную мощность, чтобы обеспечить работу кондиционеров, когда они приехали назад в лагерь. Они завезли сюда два огромных Ингерзоля по семьдесят пять киловольт-ампер. И теперь в четырех модернизированных бунгало были и кондиционеры, и радио, и телефоны спутниковой связи, и электропроводка, даже тостер, чтобы инженеры могли жить с максимальным комфортом. Мужчины, приехавшие из Тимбукту вместе с Танде, — водители, охранники и чернорабочие молча смотрели на оборудование, которое перетаскивали из машин во временное жилье.

— О чем они думают? — спросил Макс у Танде, пока они шли из одного бунгало в другое. Танде пожал плечами.

— Они привыкли к этому — белые люди всегда привозят с собой много вещей. Взгляните на туристов. Они едва могут двигаться под тяжестью своих видеокамер, фотоаппаратов, набитых рюкзаков, спальных мешков и так далее. Эти люди видели такое и раньше.

— Это нельзя сравнивать, — заметил Макс, глядя на то, как двое мужчин несут небольшой холодильник, набитый бутылками с пивом.

— Если дело касается тубуба — белого человека, который делает такие вещи, то все не так плохо. Проблемы начинаются, когда некоторые из моих людей, из правительства, приезжают сюда. Как я уже сказал, местные привыкли к тому, что белые таскают за собой все свои пожитки и множество вещей. Они приезжали в Тимбукту много веков подряд. Туареги вполне в состоянии переваривать их. Но они не могут вынести зрелища, когда мы — черные малийцы с юга — приезжаем с такой же кучей всяких вещей. Особенно когда дело касается их земли, — он обвел рукой вокруг, — а это дает нам такую возможность, так что можно ожидать всего.

Макс какое-то время молчал.

— Но ведь все это делается для того, чтобы в стране лучше жилось, для их же блага, разве нет? — спросил он, и его вопрос прозвучал так, как будто бы его задавала Амбер.

— Какой страны? Мали была колонией французов. Кстати, французы пытались создать независимое государство для туарегов — Азауад, не слышали о таком?

Макс отрицательно покачал головой.

— Смотрите. Для них это вот все равно как для нас были французы. Больше автономии, если не полная независимость, лучшие перспективы, кусок пирога от прибылей. Все то же самое. В конечном счете, все вращается вокруг вопроса денег. Другое дело различия культур, расовые отличия, разный образ жизни, но если все садятся за стол не на голодный желудок, то все различия моментально исчезают.

— И именно поэтому ты защищаешь этот проект? — Макс спросил и замолчал. Чем больше он узнавал Танде и страну, тем сильнее испытывал желание вложить сюда более значительную часть своего капитала. Но здесь Макс сталкивался с целыми пластами истории, о которых не знал ничего. Он получал огромное удовольствие от общения с Танде. Работа с Танде отличалась, как небо от земли, от утренних рабочих встреч в Нью-Йорке, милых деловых обедов в Лондоне, послеобеденной выпивки в Париже, которые были необходимой дополнительной смазкой для получения реальных прибылей и выгод на Западе. Сама работа здесь была ни на что не похожа. Она была другой. Идеалы, о которых велись рассуждения на всех этих бизнес-ланчах и деловых обедах, были всего лишь громкими словами о прогрессе, развитии, свободе. Танде был почти на тридцать лет моложе его. Иногда он смотрел на этого человека и пытался вспомнить, а чем занимался он сам, когда ему было тридцать лет. Макс делал деньги. Макс делал деньги с тех пор, как ему исполнилось пятнадцать лет. В мыслях у него пронеслись воспоминания о временах создания Палестины и Израиля. Но это было сплошное кокетство с самим собой, он всегда думал только о деньгах, а не о политике и не об идеалах. Один из мальчиков из сиротского приюта — Макс мучительно пытался вспомнить его имя, — попал на Ближний Восток в самом конце войны. Он собрал какой-то отряд из местных бойцов, чтобы воевать с британцами, а потом приехал в Лондон, чтобы набрать добровольцев. Он и Макс — его звали Доу! Это воспоминание внезапно посетило Макса в пустыне. Они встретились и пошли в кафе в Виллесдене. Макс прекрасно помнил даже мелкие детали того дня. Черно-белые скатерти в клеточку и бутылки разбавленного водой кетчупа. Он слушал то, что говорил Доу, но идеи, о которых он рассуждал — независимость, свобода, государство для евреев — мало что значили для него. Макс был озабочен только добыванием денег, и именно они означали для него свободу, деньги были равносильны независимости. Макс слушал Доу, но не видел в его рассуждениях ничего интересного для себя. Это было в самом начале его карьеры. Забавно, что те же самые слова звучат и теперь, но для него они обрели теперь иной смысл.

— Что мы можем сделать, Макс? — Танде усмехнулся. — Я верю, что развитие экономики — это единственное условие и основа мира. У нас много людей в правительстве, которые не разделяют мою точку зрения. Но если мы хотя бы не попытаемся воплотить в жизнь такие проекты, как этот, то здесь всегда будет царить нищета. Конечно, у них есть самобытная культура, особенный образ жизни, но мир уже изменился. Он меняется постоянно. Вскоре у этих людей будет радио и телевидение, у многих уже есть. Они увидят другой мир, мир с генераторами Ингерзоль, холодильниками и автомобилями. Я говорил об этом Ам… с другом, — быстро поправился он, — они хотят получить шанс, как любой человек. Верблюд или автомобиль. Я знаю, что выбрал для себя.

Макс кивнул и оглянулся по сторонам. Ему понадобилось сорок лет, чтобы понять суть таких рассуждений. Он вдруг подумал: а что же теперь делает Доу, где он? Макс был уверен, что отклонил тогда его предложение совершенно правильно. Дело в том, что теперь он не только мог рассуждать на подобные темы, но он мог еще и сделать что-то конкретное. Это ему позволяли те самые сорок лет делания денег. Без его теперешнего капитала и богатства он не смог бы оказаться там, где был сейчас. Он стоял в самом центре Африки посреди жаркой пустыни, вдыхал сухой и горячий воздух, смотрел на безупречно белое небо, лишь слегка тронутое голубым цветом. Вдали виднелись выветренные ветром нагромождения камня, еще дальше начинался каньон, который пересекал равнину, окружая стеной Пустые Земли.

Он заметил главного инженера Ги Лебланка, который шел к ним. Это имя очень ему подходило, своего рода ирония — «белый», так подумал Макс и мысленно усмехнулся, пока инженер подходил ближе.

— Ги, — сказал он, пожимая ему руку, — все устроились?

73

В машине их было пятеро. Мадлен, примерно наполовину старший по возрасту Свен, два итальянских психиатра и Горан — молодой переводчик из организации. Они остановились на углу улиц Цара Душана и Тадеуша Костюшко у огромного зеленого массива парка на Калимегдане. Они ждали двух британских журналистов, искавших возможность съездить в Сараево в составе какой-нибудь миссии. Артиллерийские обстрелы и налеты авиации в прошлом месяце нанесли большой урон зданиям вокруг. Их команда собиралась доставить продукты беженцам из города Илиджа, который находился примерно на расстоянии двух миль от Сараево. Все нервничали, сообщения о перестрелках и сопровождавших их жестокостях потрясли всех в офисе. Правда это или нет, не было никакой другой возможности перепроверить эти рассказы, кроме личного приезда на место происшествия. В обмен на то, что журналистов везли в машине под белым флагом благотворительной организации, журналисты согласились сделать все возможное, чтобы предать огласке положение женщин, с которыми они собирались встретиться.

Все надели на себя бронежилеты поверх маек. Это был жаркий весенний денек, но никому не было дела до того, какая погода. Шеф бюро Ассошиэйтед Пресс велел им высматривать снайперов вокруг Илиджи и предостерег их от самостоятельных прогулок вне территории, охраняемой войсками ООН в Сараево. Мадлен устроилась сзади вместе с доктором Каринелли и его ассистенткой — милой круглолицей молодой женщиной по имени Антония. Они передавали по кругу сигареты и шоколад в стремлении удержать свои нервы в узде.

Наконец журналисты подъехали на своем специально оснащенном «фольксвагене», на лобовом стекле которого виднелся узор, похожий на паутину, шедший от места, в которое попала пуля. Один из бортов автомобиля тоже был прошит пулями. Глаза Мадлен расширились, когда она увидела эту машину, но она ничего не сказала. Небольшой конвой направился на восток от города.

Они остановились в Тузле на обед, поболтали со шведскими и аргентинскими миротворцами ООН, сидевшими за соседним столиком в маленьком кафе в центре города. Они были оптимистами: Тузла, по их словам, была райским уголком покоя между тремя враждующими сторонами — сербами, хорватами и мусульманами. Мадлен обратила внимание на пожилого мужчину с печальным выражением лица, который прислушивался к их разговору, сидя в углу. Он поднялся и прошел мимо их стола, бормоча что-то себе под нос. Она не могла понять слов, но их смысл сводился к тому, что они сами не знали, о чем говорят. Она вопросительно посмотрела ему вслед, когда он покинул кафе.

— Вы англичанка? — спросил один из журналистов, усаживаясь на свободное место возле нее. Она взглянула на него.

— Да. — У нее не было ни малейшего желания пускаться в подробные объяснения на этот счет. В Англии она была венгеркой. В Сербии стала англичанкой. Это сделало вещи намного проще.

— Из Лондона, не так ли? — Он аккуратно зажал сигарету между пальцами, желтыми от табака.

Мадлен кивнула.

— Эй, я тоже. Я всегда могу узнать настоящего лондонца, — он слабо улыбнулся, — меня зовут… Дуг, кстати. А этот — Мартин. — Он указал своей сигаретой в сторону Мартина, который сидел напротив. Тот встал и подошел.

— А я — Мадлен.

Они обменялись рукопожатием.

— Итак, давно вы здесь, Мадлен? — спросил Дуг, затянувшись сигаретой.

— Два месяца.

— Достаточно долго.

— Да. У меня такое чувство, что я здесь очень давно, — сказала она, — я уже начинаю забывать, как выглядит остальной мир.

— Подождите, пока не пробудете здесь полгода, — сказал Мартин с легкой улыбкой. Мадлен посмотрела на него. Он был неряшливым в особой, характерной для всех иностранных журналистов манере, все из этой братии, кого ей доводилось видеть, выглядели примерно так же неопрятно. Лицо покрыто щетиной, волосы, спадающие на глаза, одежда, порванная в разных местах, джинсы, которые выглядят так, как будто бы их не снимали ни разу за много месяцев. Оба они носили темно-зеленые камуфляжные куртки поверх пуленепробиваемых защитных жилетов и футболок, несмотря на чудесный теплый день.

— А вы сами давно здесь? — спросила она.

— Два года — то приезжаем, то уезжаем. Мы действительно уезжаем отсюда время от времени в отличие от них. Бедные придурки… — Он помахал рукой, указывая на людей в кафе. — В Тузле сейчас хорошо, пока хорошо. Мы уехали из Сараево на прошлой неделе. Именно там мы и жили до сих пор. Но нам было приказано вернуться в Белград.

— А что в этом плохого?

— Это хуже.

— Может, нам пора? — прервал их Свен, поднимаясь. Они неохотно кивнули. Группа поднялась. Мадлен совершила короткий набег на туалет. Она взглянула на себя в разбитое зеркало над раковиной. Она очень изменилась, даже сама себя не узнала.

Когда она вышла через несколько минут, кафе почти опустело. Темно-синий мини-вэн организации уже выезжал задним ходом с парковки.

— Сюда, — крикнул ей Дуг из своего «фольксвагена». — Прыгай к нам. Мы встретимся с ними в Илидже через час.

Она подала сигнал Свену, который опустил стекло, чтобы узнать, все ли в порядке.

— Встретимся на месте, — выкрикнул он. Она устроилась на заднем сиденье «фольксвагена».

— Извините за беспорядок, — трусливо пробормотал Дуг. Заднее сиденье было усыпано пустыми упаковками от сигарет, пустыми пивными бутылками, газетами и оружием. Мадлен немного опешила.

— Да сдвиньте все в сторону.

— А вы оба вооружены?

— Э, вообще-то да. Мы бы не должны, но, господи, в этих местах вы просто не можете себе позволить ходить без оружия, — сердито заметил Мартин.

— А мы — нет! — Мадлен взглянула на машину, которая ехала впереди, белый флаг нейтралитета бодро развевался на ее крыше.

— Вам бы следовало это сделать. Но они не стали вам говорить этого в Лондоне.

Мадлен ничего не сказала. Если уж быть честной, то для нее было большим облегчением сидеть на заднем сиденье машины с двумя мужчинами-незнакомцами. Но в этом месте и в этот момент времени то, что они все трое оказались из Лондона, заставляло ее чувствовать себя в большей безопасности и более уверенно, чем в составе многонациональной разноязычной группы в задней части синего фургона. К тому же они еще были вооружены.

Мадлен устроилась среди мусора и вполуха слушала их непрекращавшуюся болтовню, которая странным образом действовала на нее успокаивающе.

Они проехали два первых пропускных пункта на дороге в Сараево без всяких проблем. Дуг просто коротко переговорил с одним из полицейских на втором КПП на некотором подобии сербского языка. Мадлен дремала, то засыпая, то снова просыпаясь. Громкий звук работы мотора делал почти невозможной беседу между ними.

Они уже были примерно в миле от Илиджи, когда появился первый признак опасности. Мадлен проснулась сразу же, как только Дуг выключил мотор. Она выпрямилась.

— Что случилось?

— Не знаю. Думаю, что они проверяют бумаги. — Дуг зажег сигарету. Их маленький «фольксваген» был примерно в трехстах метрах от фургона. В какой-то момент все выглядело так, как будто бы солдаты машут им, чтобы они проезжали. Дуг завел мотор. А затем внезапно оказалось, что все совсем не так.

— Черт, — сказал Мартин, нацеливая свою камеру. — Что это он делает? — Все трое замерли, пытаясь понять происходящее. Один из солдат открыл дверь в фургон и стал показывать жестами, что все должны выйти. При этом он размахивал оружием. Мадлен видела, как Свен спустился вниз с водительского места, а Горан спрыгнул с другой стороны и обошел фургон, чтобы попытаться договориться с солдатами. Появились еще двое солдат, оба кричали и жестикулировали, приказывая пассажирам покинуть фургон.

— Что происходит? — спросила Мадлен, почувствовав, как ее начинает сковывать страх. Рука Дуга ухватилась за рычаг переключения скоростей. Мартин был занят съемкой.

— Ах, черт! — резко выдохнул Дуг. Рука Мадлен автоматически потянулась к окну, один из солдат ударил прикладом Свена прямо в лицо. Двое докторов вскрикнули. Она видела их раскрытые рты сквозь окно фургона. Еще больше солдат появлялись словно из ниоткуда. Синий фургон окружили ополченцы в черной форме и в жутко выглядевших капюшонах.

— Нам лучше убраться отсюда, — сказал Дуг, отъезжая задним ходом.

— Нет! Нет! — закричала Мадлен, когда они стали отъезжать назад. Один из солдат поднял голову и стал тыкать пальцем в их машину. Другой прицелился. Дуг ускорил движение, Мартин продолжал снимать всю эту пугающую сцену. Мадлен в ужасе наблюдала, как солдаты стали выгонять работников их организации из фургона. Дуг маневрировал со страшной скоростью, шины визжали, машина прыгала. Раздались хлопки выстрелов и звуки от пуль, попавших впереди в полотно дороги. Последнее, что успела увидеть Мадлен, были Свен, стоявший на коленях в пыли, и солдат, который медленно, лениво стрелял ему в голову.

Думать было некогда. Дуг вел свой автомобиль на пределе, мотор визжал, протестуя против такого обращения, они мчались обратно в Тузлу. Немного не доехав до города, Дуг резко свернул налево, машина проехала сквозь стадо овец и оказалась на разбитой местной дороге. Все трое молчали, пока машина подскакивала на валунах и падала в ямы. Было похоже, что он знает, куда едет, он зигзагами возвращался назад в Сараево, объезжая главные дороги, на которых они были до того, как началась перестрелка. Наконец выехали на приличную дорогу. Дуг на минуту замедлил скорость.

— За нами никого? — тихо спросил он Мартина. Мартин покачал головой. Дорога впереди была пустой. Ближе к горам в небе взрывались белые клубы дыма. Мадлен на заднем сиденье была спокойна. Как только они добрались до границы города, Дуг вдавил педаль газа, и они снова поехали через город со скоростью сто километров в час, постоянно натыкаясь на остовы сожженных автобусов и баррикады из бетона, которые воздвигла сербская армия при своем продвижении. На улицах пусто. Солнце сияло, небо было голубым и безоблачным. Но вокруг все как будто вымерло.

И снова Мадлен показалось, что Дуг точно знает, куда едет. Через полчаса они остановились перед зданием со следами обстрела. Отель. В нем было полно иностранных журналистов и работников благотворительных организаций. Дуг ворвался в холл и потребовал радиотелефон. Мартин и Мадлен бросились за ним вслед. У нее не было ничего с собой. Даже зубной щетки. Это должен был быть однодневный выезд на линию фронта, чтобы организовать там сеть распределительных пунктов для передачи гуманитарной помощи. Мартин присоединился к группе репортеров Би-би-си, чтобы показать им отснятый материал. Мадлен все бросили, она осталась стоять у стойки портье.

— Останься со мной, — внезапно раздался голос Дуга, который подошел к ней откуда-то сбоку. Его рука сильно сжала ее ладонь. Она молча кивнула.

На следующее утро в холле отеля было подлинное столпотворение. В задней части здания только что начался пожар, мина взорвалась в редакции телеканала, и двое местных техников погибли. Компания Би-би-си отдала приказ всем своим журналистам немедленно покинуть Сараево. Отель, принадлежавший ООН, тоже горел, и люди вокруг громко кричали. Мадлен стояла вместе с Дугом в столовой и озиралась по сторонам.

— А им… уже известно, что произошло вчера? — тихо спросила она.

Дуг взглянул на нее и кивнул.

— Они были расстреляны, все. Мы слышали сообщение о том, что это были аркановичи.

Мадлен вопросительно посмотрела на него.

— Аркан — лидер национального сербского ополчения. Он делает наши информационные службы совершенно беспомощными; мы как дети. — Он немного помолчал. — Я любил Свена, — сказал он, вздохнув. — Какая тяжелая утрата.

Мадлен молчала. Ей все это казалось каким-то нереальным. К ним подошел Мартин.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он. Мадлен взглянула на Дуга и пожала плечами.

— Не знаю. Я думаю, что я должна попробовать попасть обратно в Белград. Есть ли возможность связаться с моей службой?

Дуг кивнул:

— Мы отправили сообщение в Лондон, а они передадут его дальше. В Сараево не осталось телефонных проводов и связи.

— Я возвращаюсь назад, парень, — сказал Мартин, стараясь не смотреть на Дуга. — Я получил… ну, ты сам знаешь, что я получил. Я собираюсь порыскать по округе вместе с ООН. Их колонна поедет в одиннадцать утра, а ты как?

— Я остаюсь, братишка. — Дуг посмотрел на Мадлен, она медленно кивнула. Да, почему бы нет, подумала она неожиданно для себя. ООН собирается перебросить всех оставшихся здесь журналистов назад по воздуху. Она не хочет, чтобы ее доставляли назад прямо в Лондон. Раздался внезапный грохот перед зданием. Люди вокруг стали разбегаться по своим номерам, собирать вещи, все стремились побыстрее покинуть это проклятое место. Мартин пожал им обоим руки, потом вдруг наклонился и обнял Мадлен.

— Береги себя, милая, — быстро проговорил он, уходя. Он плакал. Мадлен не проронила ни единой слезы с тех пор, как они попали в засаду вчера днем. Он исчез на лестнице, ведущей наверх.

— Ты уверена насчет этого? — встревоженно спросил Дуг, почесывая свой небритый подбородок. Снаружи раздался еще один взрыв.

— Уверена. — Мадлен была совершенно спокойна. — Я врач. Здесь умирают люди. Я не могу уехать.

— Хорошо, ты готова?

— Мне нечего собирать, — просто сказала она. — Только кошелек и все. У меня даже нет паспорта, все осталось в фургоне.

— Тогда идем. — Он схватил ее за руку, и они выбежали из здания. «Фольксваген» все еще стоял там, где он его припарковал вчера. На крыше были куски стекла, бумаги, грязь, ошметки, которые посыпались от взрыва из ближайшего дома.

Дуглас прыгнул на сиденье и открыл дверь для Мадлен. Она на секунду заколебалась, поглядев на самолет, круживший в небе. Потом забралась в машину и поняла, что этот самолет сбрасывал бомбы где-то над городом. Земля несколько раз содрогнулась. Дуг завел мотор. Они выехали с парковки позади отеля или, вернее, того, что от него осталось, и начали бешеную гонку по центральным улицам Сараево. Было девять часов утра.

— Куда мы едем? — выкрикнула Мадлен, стараясь перекричать грохот взрывов и звуки стрельбы.

— В сторону Бьелаве. Это в восточной части города. Мой друг Мурад живет там возле университетской больницы. Я думаю, что там мы будем в безопасности.

Машина резко вильнула в сторону, чтобы не наехать на тело пожилого мужчины, лежавшего лицом вниз в луже запекшейся крови. Они ехали молча, сосредоточившись только на том, чтобы живыми добраться туда, куда собирались.

74

Никем не замеченные, не пойманные Киеран и Паола выискивали возможности для встреч, где и когда только это было возможно. Никто ничего не видел. Паола провела все лето в перелетах между Римом и Лондоном, несколько недель на Менорке, пару ночей в Нью-Йорке, совершила поездку с Франческой за покупками в Париж.

У них впереди была еще вся осень, когда они вдруг решили съездить на Менорку ненадолго, на неделю. Был конец сентября. Дела в клубе шли так хорошо, как никто из них даже и не мог предположить в своих самых смелых ожиданиях. Джейк пришел с идеей, что клуб должен работать только по пятницам и субботам, а Белый зал для почетных гостей и членов клуба — всю неделю. Это блестящее нововведение заставило публику с еще большим нетерпением рваться в клуб, чтобы их здесь видели рядом со знаменитостями. Окошечко для возможности вступления в клуб было, как выразился Диггер, маленьким и не для всех, именно таким, как они и хотели. Макс был очень рад, что Киеран и Паола полетят на недельку погреться на солнышке. Они выглядели так, что казалось, им просто необходимо сделать передышку. Это замечали многие. Киеран ходил с темными кругами под глазами, чувствуя постоянную усталость. Отдых должен был помочь ему прийти в себя. Как ни странно, Франческа говорила Паоле то же самое, а именно, что в последнее время та выглядит неважно и сильно похудела. Она согласилась с Максом, что отдых на острове будет прекрасной идеей. Они с облегчением отметили, что эти двое наконец неплохо поладили.

Они полетели на Менорку утром в понедельник. Паола заметно повеселела. Непонимание того, что с ними происходит, сильно действовало на нее. Она разрывалась на части между стыдом и чувством вины, ее бросало из одной крайности в другую, из чувства безнадежности в радостное предвкушение. Она не знала, что и думать об этом, с кем поговорить, что делать, чтобы понять, что у их отношений нет никакого будущего, ей мог понадобиться еще месяц, год, век. Вечность. Это было неправильно. Это было ненормально и недопустимо, и ничто никогда не изменит этого положения. Но она не могла прекратить все и порвать с Киераном. Она была нужна ему. Он говорил это сотни раз за день. Ее как будто приворожил его голос, руки, которые гладили ее, вкус его губ.

Билеты для них были заказаны заранее. Она быстро осмотрела всех прочих пассажиров, вздохнула с облегчением и расслабилась. Никто из них не знал, кто они такие.

На вилле было тихо, спокойно и пустынно. Здесь была одна Андреа — служанка, которая каждый вечер поднималась к себе домой на гору в квартиру в городе. Они были совершенно одни. На второе утро они проснулись в середине дня и решили провести весь день на пляже. Прихватили полотенца, книги, батоны чиабатты и стали спускаться вниз по каменистой дороге к морю. Они плавали в чистой голубой воде спокойного моря, лежали на спине, пока у них не загорели щеки.

Пляж представлял собой узкую полоску белого песка, к которой вплотную подступали утесы из красного гранита с оранжевыми и белыми полосами. Вилла стояла наверху горы, из воды она казалась парящей в небе, а когда Паола ныряла, то и вовсе исчезала из поля зрения. Зато она прекрасно видела каштановые волосы Киерана, когда он нырял и плавал рядом с ней. Они плыли к небольшому пятну более темной воды. Здесь было холодно, и Паола хотела повернуть назад, но Киеран продолжал плыть дальше. Они добрались до небольшого островка, но берег здесь был каменистым, а Паоле хотелось лежать на песочке. Киеран смеялся над ней и брызгал водой. Паола присела на край камня и стала любоваться им.

Они поплыли назад, как только солнце перестало греть так сильно. Воздух стал прохладным к тому времени, когда они добрались до виллы. Паола направилась прямиком в душ, а Киеран принялся хозяйничать на кухне.

В ванной комнате было душно, и в воздухе висел пар, когда он вошел. Сквозь стекло душевой кабинки Киеран видел розовый силуэт Паолы, которая стояла под струей горячей воды. Он снял шорты и майку и открыл дверь. Струя горячей воды попала ему прямо в лицо. Паола вскрикнула, когда он оказался рядом с ней. Он взял из ее рук мочалку и поднял ее над головой Паолы, капая на уже мокрые волосы. Струи воды стали стекать по ее шее и груди. Он притянул ее к себе, зарываясь лицом в ее плечо. Они вместе выключили краны и пошли, держась за руки, в спальню, оставляя за собой мокрые следы.

Франческа прошла таможенный контроль с улыбкой на лице. Она не стала обременять себя звонком на виллу, чтобы сообщить, что приезжает. Она хотела сделать им сюрприз. Она вынуждена была признать, что теперь относилась намного лучше к Киерану, особенно когда они с Паолой подружились. Она сразу же поймала такси, едва успев выйти из здания аэропорта. Франческа бросила взгляд на часы — почти одиннадцать. Она успела на последний рейс из Рима, и ей пришлось еще два часа ждать в Барселоне из-за каких-то технических неполадок. Она прихватила с собой гору еды, намного больше, чем могли съесть они втроем за три дня. Радостно устроилась на заднем сиденье лимузина и стала следить за тем, как огни острова стремительно пробегают мимо и остаются внизу по мере подъема на гору.

На вилле было совершенно тихо и темно, когда она подъехала, но серебристый «мерседес» стоял на дорожке перед домом — они забыли поставить машину в гараж. Франческа снова взглянула на часы — только половина двенадцатого. Она заплатила водителю и подождала, пока он внесет ее сумки в прихожую.

Должно быть, они уже спят, подумала она, зажигая свет. Франческа нахмурилась: по всему полу была разбросана их одежда, а на столе валялся недоеденный сандвич. Она наклонилась и подняла с пола купальник Паолы. Глупая девчонка! Зачем она разбрасывает свою одежду по всей гостиной? Она открыла дверь, ведущую к спальням, и постучала в комнату Паолы. Никто не ответил. Она тихонько отворила дверь и сунула туда голову, кровать была пуста. Какие-то вещи и обувь Паолы лежали вокруг, но было понятно, что она здесь не спит.

Франческа еще больше рассердилась. Где же они? Может быть, смотрели телевизор в одной из спален и там заснули? Она пошла по коридору. Из-под одной из дверей был виден свет. Она распахнула дверь и с улыбкой на лице вошла.

Прошло немало дней, пока она смогла описать словами, не опасаясь за свой рассудок, то, что увидела, как только дверь открылась. Она испытала такой шок от увиденного, что боялась, что ее хватит удар прямо на месте. Поначалу они не заметили ее. Паола была к ней спиной. Она была… Паола сидела на нем, а его руки медленно гладили ее по спине вверх и вниз. Франческа замерла в дверях, как громом пораженная. Он заметил ее первым. Но даже не попытался вскочить и не смутился. Франческа подошла к кровати, ударила свою дочь со всей силы, а потом два раза хватила его по лицу и выбежала из комнаты, дрожа от ярости и страха. Паола прибежала за ней следом, завернувшись в простыню и тихо плача. Она велела дочери убираться. Сама Франческа заперлась в своей спальне, уселась на край кровати и стала раскачиваться взад и вперед, глядя на телефон и понимая, что должна позвонить Максу. Она должна позвонить ему и рассказать, рассказать кому-нибудь. Но ей было страшно.

Киеран улетел первым рейсом утром. Он вышел из дома без багажа раньше, чем кто-либо проснулся. Вызвал такси… Он прилетел в Лондон один и стал ждать, когда буря обрушится на его голову.

75

— Мне нужно как-то взбодриться, — сказала Амбер Танде, входя в комнату.

— Как, например? — Он выпрямился, поставив диск в проигрыватель. Мелодичный женский голос заполнил все пространство.

— Да как угодно. Мне просто нужно заняться чем-то необременительным, отвлекающим, развлечься, одним словом. Ты даже себе представить не можешь, что нам пришлось пережить в прошедшие два месяца. — Она подошла к нему ближе, встала у него за спиной и обняла его. — Как здорово! — сказала она, слушая музыку и прислонившись щекой к его спине. — А кто это?

— Моя мама.

— Правда? — она улыбнулась. — Ты знаешь, по сравнению с моим семейством твоя семья кажется почти что идеальной.

— О нет, — смеясь, покачал головой Танде, — у нас тоже бывает всякое, можешь поверить.

— Нет, я все еще никак не могу поверить в то, что произошло. Думаю, что никто из нас не в состоянии сделать этого.

— Постарайся не судить и не осуждать его, Амбер. Он, вероятно, и сам не понимает.

Амбер вздохнула.

— Я знаю. Ты прав. Но всякий раз, когда я смотрю на него, я просто не могу выкинуть все происшедшее из головы…

— А как это все выглядит для него, что он должен чувствовать? — мягко перебил ее Танде.

— Ну почему, черт возьми, ты такой чуткий. Он ведь тебе никогда особенно не нравился! — возмутилась Амбер, делая шаг назад от него. Он обернулся и поймал ее за руку.

— Потому что он — твой брат.

— А она — моя сестра! — с жаром выкрикнула Амбер.

— Именно. Тебе следует проявлять больше терпимости.

Амбер уставилась на него, чувствуя, что начинает злиться и выходить из себя.

— Нет-нет, не сердись. У нас есть много других проблем, о которых мы должны побеспокоиться прямо сейчас. Они переживут это. Ты и сама так говорила. Они оба будут направлены, как, ты тогда говорила, это называется? На обследование? Они найдут решение. А теперь, ты только что хотела чего-то легкого и бодрящего?

Она неохотно кивнула.

— Пойдем поужинаем. Ты хочешь ужин в африканском стиле? — улыбнулся он ей. — А потом пойдем танцевать. Здесь есть новый клуб, который только что открылся в центре города. Некоторые из моих друзей, вероятно, тоже будут там.

Глаза Амбер засияли. Это был ее второй приезд в Мали. Первый проходил в совсем других условиях.

Она бросилась ему на шею.

— Прости меня, я совсем не хотела злиться на тебя. Я просто, наверное, слишком устала.

— Знаю. Но сегодня вечером мы пойдем развлечься и хорошо проведем время. Макс прилетает в субботу, поэтому нам нужно успеть сделать как можно больше. У меня такое ощущение, что наши дела могут очень сильно осложниться.

Амбер покачала головой, все еще прижимаясь к нему.

— Он будет хорошо себя вести, обещаю.

— Увидим. — Танде поцеловал ее в кончик носа. — Не хочешь ли принять душ, перед тем как мы пойдем?

— Да, здесь так пыльно. Все совсем не так, как было в тот раз, когда я приезжала.

— Это Харматтан, ветер, который дует со стороны пустыни. Боюсь, что еще пару месяцев все будет так продолжаться. Но сегодня все не так уж плохо. Иногда с трудом можно различить предметы вокруг на расстоянии буквально нескольких футов.

— Жуть просто!

— К этому можно привыкнуть.

Она отодвинулась от него и внимательно посмотрела в его лицо:

— И я смогу? И к другим вещам тоже?

— Ты привыкнешь ко всему. А теперь, давай. Ты говорила, что хочешь весело провести время. Беги под душ и будь готова. Я сделаю несколько звонков, а потом мы пойдем. Договорились? — Она кивнула. — Иди же уже. — Он подтолкнул ее в сторону ванной.

В только что открывшемся ресторане «Акваба» возле ипподрома Танде наблюдал за тем, как Амбер заказывает рис грас и нконтомире — блюда кухни Ганы. «Акваба» — значит «добро пожаловать» на языке тви, одном из основных языков Ганы, объяснил ей официант. Она хорошо говорила по-французски и могла болтать, не задумываясь, с официантом или посетителями, которые время от времени подходили, чтобы поздороваться с ними. Это было одной из тех черт, которые он особенно любил в ней. Она была не похожа на большинство европейцев, живущих в городе, которые либо восхищались всем подряд в жизни местного населения, то и дело восклицая: «это великолепно!» или «чудесно!», либо обращались со всеми и смотрели на все вокруг свысока, лениво цедя сквозь зубы, что все это они уже где-то видели раньше. Амбер относилась к Мали точно так же, как относилась ко всему, и к жизни вообще. Конечно, существовали всевозможные отличия, но она воспринимала их умом, а не поддавалась эмоциям. Попрошайки были попрошайками. Мухи мухами. Харматтан ужасен. Блюдо нконтомире, когда его подали, оказалось чудесным на вкус, а рис грас отвратительным. Рис, плавающий в томатном супе, как она его охарактеризовала. Танде очень развеселился.

Они вышли из ресторана около полуночи. В Бамако, так же как и в Париже, ночная жизнь начиналась после полуночи, как он ей объяснил. Выходные начинались в ночь с четверга на пятницу, то есть сегодня, и продолжались до середины дня в воскресенье. Утренняя молитва в воскресенье означала конец выходных. Амбер кивнула. Ей очень нравился утренний призыв к молитве на рассвете, который разносился над городом, хотя Танде и указывал ей на то, что по соседству с его домом мечетям запрещалось пользоваться усилителями. Должно быть, именно поэтому, с его точки зрения, ей и нравился этот звук по утрам. Амбер возразила. Она считала, что этот сигнал задает дню особый ритм, люди живут и действуют в несколько ином ритме. В Лондоне день делится на две части, между двумя часами пик. Все ее передвижения в течение дня связаны с тем, попадает она в утренний или вечерний пик или нет, или занимается чем-то в перерыве между ними.

— Знаешь, как я узнаю, что наступило утро воскресенья? — спросила она, когда они шли к его машине. Он покачал головой в знак отрицания. — По отсутствию шума, — сказала она. — На улицах нет никаких машин. Я просыпаюсь от тишины.

— А теперь ты готова к тишине? — выкрикнул Танде, пытаясь перекричать слишком громкую музыку и смех в клубе. Она кивнула, продолжая держать во рту кубик льда, тщетно пытаясь с его помощью охладить себя изнутри. Было почти четыре часа утра. Они танцевали несколько часов. Они простились с друзьями Танде и стали пробираться сквозь толпу к машине. Он был очень известным человеком. К ним подходили самые разные люди за те четыре часа, которые они провели в буатэ. Пожилые друзья поколения его родителей, его собственные друзья, молодые люди в костюмах и джинсах, которые вели себя и выглядели так же, как тридцатилетние мужчины в любом уголке мира. Они усаживались у стойки бара с кружкой пива в одной руке, лениво перебрасываясь репликами между собой по поводу каждой проходящей мимо симпатичной девушки, хозяина клуба, диск-жокеев, и снова девушек. Амбер была поражена тем, какие красивые здесь были женщины, это были стройные создания, настолько прекрасные и элегантные, что глазам было больно смотреть на такую красоту. Она чувствовала себя бесплотной серой тенью рядом с ними. У них был прекрасно нанесенный макияж и удивительные наряды из какого-то неведомого иного мира. Одна или две из них смотрели на нее весьма неодобрительно, не скрывая своих чувств. Было ли это только неодобрение или разочарование — она не могла определить. Они касались плеча Танде и издавали какие-то восклицания. Симпатии? Или наоборот? Она не понимала. Но, как ни странно, она не испытывала никакой ревности. Она никогда не чувствовала себя рядом с Танде обеспокоенной или беззащитной, совсем не так, как это было с Генри. Он, как правило, так устраивал дела, чтобы заставить ее беспокоиться. Она остановилась. Ей совсем не хотелось думать о Генри, потому что это значило — думать и о Бекки, а она еще была не готова думать обо всем этом.

— Устала? — прервал ее размышления голос Танде. Она повернула к нему голову в темноте машины и положила руку ему на колено.

— Да нет, просто жарко и пить хочется.

— Знаю, это все из-за ветра.

…Они проснулись несколько часов спустя от звонка будильника Танде. Он недовольно заворчал и сел. Было шесть тридцать утра. Он бросил взгляд на Амбер, которая перевернулась на спину и продолжала спать. Танде помотал головой, чтобы немного привести в порядок мозги, и тихонько спустился с кровати. В семь часов его должна была подобрать машина, которая отвезет его в аэропорт. Ему надо было спешить. Он прошел голым прямо в ванную. Он чувствовал, что у него сохнет и чешется вся кожа, как это всегда бывало в это время года. Было не так жарко, чтобы включать кондиционер, но было очень сухо, и это создавало дискомфорт. Он быстро принял холодный душ, почистил зубы и выложил из сумки некоторые вещи, потому что они с Максом должны были вернуться в Бамако в четверг. Он на секунду замер. Потом понял. Он знал, что Амбер кажется, что ему все равно, что подумает Макс, но ему не было все равно. Он никогда не признается ей в этом, но он не просто немного нервничал по поводу реакции Макса. Он не мог точно определить даже для себя, чего он так боится. Танде был человеком, который любил во всем порядок и точность, он любил все раскладывать по полочкам и точно определять. Работа — это работа, политика — политика, любовь — любовь. Но с Амбер все границы были смазаны и размыты. Что все это значило, он не знал, но сам угодил в эту неразбериху.

Амбер проснулась на несколько часов позже. Она лежала в полутьме, вслушиваясь во внешний мир и удивляясь его непривычному звучанию. Где-то там снаружи за высоким каменным забором, мимо которого они проезжали прошлой ночью, лаяли собаки. Все еще кричал петух.

Она повернула голову. Возле кровати стоял стакан с водой. Она жадно выпила его. Было уже десять часов утра. Макс уже должен был прилететь. Ему очень нравилось останавливаться в доме родителей Танде, потому что он не выносил местных гостиниц в Бамако. Это было то же самое, как в гостиницах Лондона или Нью-Йорка, если не считать редко работающих телефонов и частого отсутствия горячей воды. Она села и стала разглядывать свои ноги. Кожа очень сухая.

Амбер встала, потянулась, зевнула. В животе у нее заворчало от нетерпения и некоторого страха. Макс даже не подозревает, что она здесь. Она появится у них дома и удивит его. Танде думал, что это плохая мысль. Что, если с ним случится удар? — возражал он. Но как еще она могла сделать это? Они пообедают вместе, а потом она все ему расскажет и откроет свою тайну. У Макса будет время, чтобы как-то переварить это неожиданное известие. Пара бокалов вика, чтобы отпраздновать, а потом она сможет отправиться в аэропорт вместе с ним. Все это можно проделать уже к трем часам дня, а потом каждый будет продолжать свою жизнь. Танде уже рассказал своей матери. Как только Макс узнает об этом, они могут заявить о своих отношениях публично.

Через час ее лицо все еще было масляным от лосьона, которым она щедро полила тело и лицо. Она вошла в диванную комнату и с любопытством огляделась по сторонам. Странно, они с Танде были вместе уже почти год, и при этом она впервые увидела его дом, место, где он живет. Здесь было совсем немного мебели: кожаный диван, стулья с черно-голубым узором на сиденьях, низкий кофейный столик. В углу комнаты стоял шкафчик с дисками и пластинками. Она подошла ближе, вгляделась: никогда не слышала таких названий групп… Амбер вытащила диск его матери. Мандиа Диабатэ — запись с концерта во Дворце Наций. На полке стояло несколько ее альбомов. Очень миловидная женщина, но они с Танде совсем не похожи друг на друга. Он говорил, что больше похож на отца.

Мама, оказывается, была довольно популярной. Амбер поставила диск и взяла в руки одну из фотографий, стоявших в рамках на полке. Да, он действительно очень похож на своего отца. Он стоял вместе с Ясиром Арафатом и — она удивилась — Каддафи из Ливии? Да. Поставила фотографию на место. Здесь была еще одна фотография молодой женщины, очень красивой, с густыми вьющимися черными волосами, черными густыми бровями, кожей цвета кофе и широкой улыбкой ярко-алых губ. Амбер несколько секунд всматривалась в это лицо, перед тем как поставить фотографию на место. Прежняя подружка, без сомнений.

Дверь в кабинет была открыта, и девушка заглянула внутрь. Здесь было много книг, стол с ноутбуком и принтером, двумя телефонами и открытым портфелем, из которого торчали всевозможные бумаги; газеты на английском, французском… русском. Русском? Амбер шагнула и подняла ее. Она раскрыла еще один секрет его успеха… Но где же кухня? Может быть, она сможет чем-нибудь помочь в приготовлении ужина. Заодно отвлечется от дурных мыслей перед приездом Макса.

76

— Знаешь… а ведь скоро Рождество, — сказал мягко Дуг. Мадлен подняла на него глаза.

— Рождество? — Мысль казалась нелепой.

— Да. Сегодня же пятнадцатое, так?

Она посмотрела на свои часы.

— Да, ты прав.

Они переглянулись. А это значило, что они вот уже семь месяцев живут в квартире на Провэйр-стрит. Семь месяцев вяло текущей жизни… такой медленной, что к этому даже начинаешь привыкать. Режим, который установила в городе Сербская армия, душил его с каждым часом сильнее и сильнее. Запасы всего самого необходимого — хлеба, топлива и спичек — были исчерпаны, а наступала зима. Теперь процветал черный рынок, а с ним и вся криминальная мафия. Цены на товары стали заоблачными: яйцо могло стоить полтора фунта на черном рынке, в то время как средняя заработная плата этой зимой составляла в точности столько же. Но самым страшным был холод, когда ноябрь медленно переходил в декабрь. Почти все деревья в Сараево и ближайших окрестностях были вырублены, теперь люди принялись за книги. Мурад, в квартире которого они жили, однажды ночью высказал мнение, что, сжигая книги, люди тем самым делали переучет своих личностных ценностей — целые библиотеки были пущены на ветер. Отдавая дань черному юмору, он даже иногда поговаривал, что Ленин и Маркс шли в печь первыми после дешевых романов. Шекспира и Чехова хранили до последнего. Мадлен той ночью насмеялась от души. Она даже забыла, когда так смеялась в последний раз.

Тем не менее в районах, которые все еще были под властью хорватов, цены оставались относительно приемлемыми. Среди горожан Хорватии и жителей окрестностей появилась настоящая контрабандистская организация. Однако территория, которую контрабандистам приходилось пересекать ночью, хорошо охранялась сербами — в результате сотни человек были ранены, а многие даже убиты. Многих из них доставляли в Университетский Госпиталь, где работала Мадлен, нередко все двадцать четыре часа в сутки. Несмотря на такие условия, никто даже не думал бежать. Дуг был погружен в расследование постоянных убийств в городе, а Мадлен уже и не помнила, когда жизнь была иной. Они вместе жили в квартире Мурада. Мурад был журналистом раньше — теперь он работал ремонтником и приносил необходимые медикаменты и еду из тех мест, куда ни Мадлен, ни Дуг не могли позволить себе заявиться и просить что-либо. Мадлен с Дугом были друзьями и по случаю любовниками, спали вместе в кровати, некогда принадлежавшей родителям Мурада, которые за неделю до начала оккупации поехали к своим родственникам в Горадзд и назад не стали возвращаться. Порой, когда напряжение во время операции без анестезии или за пределами госпиталя становилось невыносимым, Мадлен могла поделиться этим с Дугом, и следующий за этим секс будет всегда кстати, не говоря уже о том, что это приносило хоть и временное, но облегчение. А Лондон казался совершенно потусторонней жизнью.

Однако… была и другая причина остаться. Мадлен никогда не испытывала такого внутреннего спокойствия, такой уверенности в том, чем она занимается и каковы ее будущие перспективы. Она нашла в себе источник энергии, с которым и близко не могло сравниться то ощущение счастья, что она испытывала раньше. В Сараево в этих невыносимых условиях она нашла себя. Среди охватившего всех страха и нарастающей грязи она чувствовала странное облегчение. Время от времени писала своим родителям и Амбер. Кто-то из рабочего персонала, доставляя необходимые медикаменты в госпиталь, приносил ей письма, если была такая возможность, и отправлял ее письма.

— Ненормальные! — Дуг оторвал взгляд от газеты, которую только что читал. Каким-то образом, несмотря на всю эту неразбериху, два ежедневных издания, «Освобождение» и «Вечерние Новости», все еще работали. Хотя Дуг едва улавливал смысл написанного.

— Мм?

— Просто не могу поверить! Постановка в Национальном театре двадцать пятого. Прямо в Рождество. Мы пойдем? — спросил он недоверчиво. Мадлен взглянула на него, улыбаясь.

— Да, — ответила она помедлив. — С удовольствием. Мне очень хочется туда пойти.

Он потрепал ее за плечо и отправился на кухню заваривать чай. Она посмотрела на свои руки. Они стали грубыми и мозолистыми. Суставы покраснели и болели. Ни крема для рук, ни послеоперационных лосьонов, ни теплых водяных ванн. Она вдруг улыбнулась, вспомнив Бекки. Та всегда тряслась за свои руки. Интересно, что она делает сейчас. Она не писала ей с тех пор, как… что ж, с тех самых пор, как умер Аласдэр. Печаль, огорчение и трудности не по части Бекки, так она считала сама. Хорошее времяпрепровождение — это как раз для нее. Мадлен нахмурилась. Бекки теперь тоже казалась кем-то из прошлой жизни.

Именно сейчас, лежа на своей потертой софе в Лондоне, Генри стал понимать, что, в общем-то, Бекки была права. Он был категорически против, когда впервые услышал об этом от нее, но теперь… что ж, может быть, не такая уж это и плохая идея, в конце концов. Через каких-то несколько дней он оставит Англию в прошлом и полностью посвятит себя новой работе — и новой жизни, как он надеялся, — там, где всегда жаждал жить. Снова дома. В Африке. Он увидел рекламу на последних страницах «Дейли телеграф» и обратился по ней. Его приняли на работу сразу же после телефонного звонка, предварительно проверив записи в Академии принца Эдварда. Он будет помогать одной немолодой паре англичан содержать гостиничные дома на их ферме, расположенной где-то между Чинхойи и маленьким городком Заве в двухстах километрах к северо-западу от Хараре. По иронии судьбы ферма находилась у подножия горы Флетчер. Там, как сказала довольная миссис Фэафилд, самое место для его работы. Заработную плату обещали давать по британским меркам, ему предоставят маленький коттедж, небольшие премии и шанс жить там, где он всегда хотел — дома. Он уволился с прежней работы в Эмиграционном консульстве в тот самый момент, как получил уведомление о приеме на новую работу. И ушел в тот же день. Он никогда не сетовал на эмигрантов. Но никогда не понимал, почему они стараются покинуть Африку — он же старался попасть туда.

И тут встал вопрос с Бекки. Она жила с ним, с тех пор как Чарли выгнал ее. Их отношения зависли в некой неопределенности, когда Чарли уже не угрожал им, вся страсть внезапно сошла на нет, все просто-напросто закончилось. Она казалась такой несчастной те первые месяцы. А Амбер, похоже, не смогла правильно принять эту новость. Она постоянно говорила, что ей нет до этого дела, но не могла понять, почему Бекки не рассказала ей все. Он должен был приютить Бекки; она бы скорее умерла, чем вернулась обратно к родителям без работы и без денег… что ж, ей ничего больше и не оставалось. Она переехала к нему, и теперь, после почти девяти месяцев, она стала неотъемлемой частью его дома. Мысли об Амбер… с этим человеком… убивали его и до сих пор приводили в ужас. Возможно, покинув страну, он сможет освободиться от них. Конечно же, он предупредил об этом Бекки. Она медленно и тихо ушла в спальню, закрыв за собой дверь, а ему, по правде говоря, не захотелось вставать и бежать за ней вдогонку.

Через несколько дней она все-таки пришла к нему со своей блестящей идеей. Почему бы ей не поехать с ним? Они бы вместе превосходно там устроились. У нее прекрасно получалось… готовить, создавать уют в доме, принимать гостей… она справится с этим. Она могла бы поехать на пару месяцев — деньги на билет займет у родителей; ему не придется на нее тратиться, а там они посмотрят, как все сложится. Все просто. Он начнет там новую жизнь. А ведь ему может стать скучно там, общаясь только с мистером и миссис Фэафилд… А вместе они справятся со всем; он смог бы показать те места его детства, о которых так много рассказывал ей; они ходили бы в походы… на пляж. Он не стал говорить ей о том, что Зимбабве не имеет выхода к морю, а следственно, и пляжа тоже.

Сначала идея напугала его. Он хотел избавиться от всех тех ошибок, что нажил в Англии, а не увозить их с собой. Но Бекки не стала настаивать, она просто попросила его подумать об этом. И, как бы странно это ни звучало, чем больше он размышлял, тем больше идея привлекала его. Она действительно умела настроить атмосферу в доме на нужный лад — те несколько месяцев, что она провела у него, были довольно сносными. Ее вещи незаметно заполонили всю квартиру: маленькие корзиночки с интересными журналами; книги в туалете, которые он сам неожиданно для себя начинал читать; ее косметика на полках. В одном из шкафов она нашла две старые простыни и сделала из них занавески на окнах в спальне; она срывала цветы в парке, что вниз по дороге, и ставила их на кухонный стол… да, она и вправду подходила для такого рода занятий. К тому же его вещи всегда были постираны, и он всегда находил что-нибудь съестное, когда возвращался домой.

Он услышал, как она поворачивает ключ в замке, вернувшись от родителей.

— Бекс? — позвал он.

Она поднялась по ступеням, от холода лицо заливалось румянцем. На ней была белая шерстяная шапка с такими же белыми перчатками — она выглядела милой и свежей, так же, как и при их первой встрече. Он не любил вспоминать те дни, когда Чарли только бросил ее — лицо, искаженное мучениями, щеки в слезах. Ему нравилось, когда она улыбалась и светилась чистотой, нравились ее вкусно пахнущие волосы и милое нижнее белье.

— Бекс, — повторил он, вставая с кушетки. Она посмотрела на него совершенно обыденным взглядом. — Я решил. Да. Давай так и сделаем. Поедем вместе.

Она посмотрела на него с такой благодарностью, что его сердце едва не разорвалось.

— О, Генри. Ты не… тебе понравится. Все будет замечательно. Вот увидишь.

Она подошла и села рядом с ним, не снимая шапки и перчаток. Он стянул одну, обхватив ее руку своими руками. Посмотрел на ее пальцы. Он никогда не спрашивал, что она сделала с обручальным кольцом Чарли, с тем огромным, даже вульгарным бриллиантом. Наверное, он потребовал его назад.

— Да, все уладится. Завтра сообщу об этом Фэафилдам. Они действительно спрашивали, есть ли у меня жена.

Она повернулась и поцеловала его. Губы были такими холодными, но язык горячим. Он расстегнул и откинул полы ее пальто.

Для того чтобы организовать все необходимые документы, им потребовалось немного больше времени, чем они рассчитывали. Как бы смешно это ни звучало, но именно оформление визы Генри и разрешение на его будущую работу задерживали их. Весь январь и февраль он простоял в очереди в Высшей Комиссии Зимбабве на Трафальгарской площади. Бекки уже смирилась с мыслью, что они никуда не уедут. Она достала деньги, чтобы купить себе билет на самолет, и еще у нее осталось две тысячи фунтов в чеках путешественника — вежливый жест маленького ювелирного магазина, где она продала свое кольцо. То самое кольцо. Генри не спрашивал, откуда у нее деньги, а она не стала говорить ему об этом. У нее тоже была своя причина, по которой она хотела как можно скорее уехать из Англии. Ее кредит был превышен. Чтобы погасить превышение кредита, ей понадобится в два раза больше, чем стоит это кольцо, так что к чему продавать кольцо и оплачивать кредит. Все равно он не окупится — это бесполезная трата. К тому же Чарли никогда не был против оплаты расходов, которые она раньше делала ради него, когда жила с ним, а теперь все это в прошлом.

Наконец в последнюю неделю февраля в британском паспорте Генри стояли все необходимые разрешающие штампы, и теперь они могли уезжать.

Они приземлились в международном аэропорту Хараре прекрасным теплым осенним днем. Они переместились в южное полушарие, как он объяснил ей, хотя, честно говоря, сама Зимбабве находилась в тропиках. Но большая часть страны расположена на возвышенности, поэтому здесь было прохладнее, чем в близлежащих тропических странах. На автобусе они добрались до города, и ночь провели в «Куртени» в центре города, милом отеле с бассейном. Бекки повернулась, когда он вошел в комнату, глаза у нее сияли радостью. Она все именно так себе и представляла — пышная зелень, экзотические цветы. Она определенно полюбит Зимбабве, так она сообщила Генри. Он безразлично посмотрел на нее. Хараре поразил его — там не осталось ничего от того сонного, тихого городка, который он знал подростком. Он не представлял, чего он ждал от этого места, но, как только они приземлились, огромная волна ожидания чего-то невероятного тут же исчезла. Никто не узнавал его, и никого даже не интересовал тот факт, что в его британском паспорте в графе «место рождения» значился Гверу, городок, где некогда его отец содержал ферму. Черные жители Зимбабве, которые определенно не признавали в нем своего дальнего родственника, смотрели на него так, как и на всех остальных белых туристов — для них туристы были источником легких денег и зла, туристам они учтиво улыбались, но как только те проходили, срывали маски доброжелательности.

Он позвонил Фэафилдам и предупредил, что на следующий день они приедут. Договорились, что из Хараре они доедут до Чинхойи на автобусе, и оттуда позвонят им. Миссис Фэафилд сказала, что до Чинхойи всего полчаса езды — они встретят их на центральной автостанции. Бекки недоумевала, как они погрузят свои пять чемоданов в автобус, ведь… Она пожала плечами. Как-нибудь справятся. А пока, может быть, Генри захочет поплавать с ней? Генри покачал головой. Он не мог объяснить ей это — он просто не хотел сидеть у бассейна вместе с остальными бледными иностранцами, словно он на дешевом отдыхе, и смотреть, как чернокожие официанты в форме торопливо снуют взад и вперед.

— Но мы и так туристы, — сказала озадаченная Бекки. — Разве нет?

— Ты, может быть. Но не я, — нахмурился Генри.

Бекки вздохнула. Она не могла понять, что на него нашло с того самого момента, как они приехали сюда. Он вдруг стал таким угрюмым.

— Что ж, а я пойду поплаваю, — сказала она, затянув потуже купальник. Генри даже не посмотрел в ее сторону. Она взяла полотенце и ушла. Он повел себя глупо. Поплавать стоило бы после десятичасового перелета. Ей даже не удалось вздремнуть. Немного взбодриться — именно то, что ей нужно.

Когда она вернулась, на кровати лежала записка от Генри. Он ушел на прогулку и будет ждать ее внизу у барной стойки через час. Она пожала плечами. Наверное, ему нужно время, чтобы привыкнуть к новой жизни на старом месте. Она уже и позабыла, сколько времени он провел вдали отсюда… в Англию он ребенком приехал? Она не помнила. Бекки стянула купальник, заметив, что уже покрылась легким здоровым розовым загаром, и исчезла в душевой.

Она была в одном из своих элегантных платьев, заметил Генри, заходя в отель. Несколько молодых европейцев уже кружили вокруг нее, и он почувствовал легкое чувство гордости. Он прошел через холл, положил руку ей на плечо и поцеловал ее в губы… она была довольна. Он придвинул стул для себя и сел, наблюдая, как другие мужчины расходятся по стойкам, чтобы заказать себе очередной напиток в гордом одиночестве. Она моя. Руки прочь. Это был тайный язык, но понимаемый всеми. Он заказал пиво и южноафриканские сосиски со специями. Она попробовала их и тут же скривила лицо.

— Фу. Просто какой-то телячий рубец с потрохами.

Он рассмеялся над ее выражением и сам разделался с сосисками. Три порции пива и две порции сосисок восстановили его хорошее расположение духа. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как Бекки медленно теряет голову от южноафриканского белого вина, тогда он решил заказать тарелку чипсов — потешаясь над ней, когда бармен строго спросил: «Сыр с луком, мадам, или соль с уксусом?»

— Жареный картофель, — перевел Генри для нее. — Картофель фри.

Бармен кивнул. Через десять минут перед ней стояла тарелка бледных, довольно сырых чипсов.

— Что здесь люди вообще едят? — спросила она невинно.

Со стороны бармена послышался какой-то странный звук — смешок? Генри налился краской.

— Садзу, в основном, местную кашу такую, — сказал он, понизив голос. — Это самое распространенное блюдо.

— Ты это сейчас ешь? Звучит отвратительно.

— Э, нет. Я хотел сказать… увидишь сама. Здесь есть все. Все, что ты захочешь.

Бекки кивнула.

— Думаю, мне и вправду здесь понравится, — возвестила она радостно. — В самом деле. — Генри поднял свою кружку с пивом. Ему бы этого очень хотелось. И он не терял надежды на это. Хотя сам все еще не мог привыкнуть к этому месту.

— Генри? Генри Флетчер? — позвал его кто-то. Генри обернулся. Огромный краснолицый человек стоял рядом с белым, довольно стареньким «пикапом», и энергично махал им рукой.

— Должно быть, это они, — обратился он к Бекки. Он помахал в ответ.

— Чтоб мне провалиться, — вырвалось у Бекки, которая не могла глаз от них отвести. Миссис Фэафилд была похожа на ходячую бочку. Ходячая цветастая бочка. Она была далека от того образа, который воображала себе Бекки.

— Здравствуйте! Я не ошибся, так? — прокричал мистер Фэафилд, когда Бекки и Генри приблизились к грузовику. Маленький чернокожий мужчина сидел в кузове грузовичка.

— Генри Флетчер, — протянул Генри руку. Мистер Фэафилд схватил ее и воодушевленно потряс. — А это моя девушка Бекки. — Мистер Фэафилд чуть ли не вывихнул ей руку крепким пожатием. Вздрогнув, она обратилась к миссис Фэафилд. От нее пахло розовой водой и тальком, она лучезарно улыбалась им обоим. Мистер Фэафилд крикнул что-то человеку в кузове, который тут же спрыгнул на землю и стал носить их чемоданы. Бекки кинулась было помогать, но ее вежливо попросили не мешать ему. Она отвернулась от работавшего чернокожего — они же не могут просто стоять, а он будет носить это все один? — но Генри был занят разговорами с Фэафилдами. Они забрались в грузовик, Фэафилды разместились впереди; Бекки с Генри на задних сиденьях, а бедный парень сидел в кузове, беззащитный перед палящим солнцем.

— Он… с ним все будет в порядке? — спросила Бекки у миссис Фэафилд, когда они отправились в путь. — В смысле, здесь сзади полно места. Мы бы могли потесниться, если нужно.

Раздраженный Генри одернул ее. Она обернулась, не понимая, в чем дело.

— О, не волнуйтесь за Мишака, дорогая. С ним все в порядке. Жара на них не влияет, — сказала миссис Фэафилд беспечно. Бекки открыла рот, чтобы возразить ей, но Генри снова пихнул ее локтем. Перестань. Она откинулась назад, удивившись. Что миссис Фэафилд хотела этим сказать?

Поездка оказалась недолгой, а пейзаж вокруг захватывающим. Все было так похоже на Англию с ее разросшейся пышной зеленью и аккуратно огороженными фермами, совсем не те картины, что ассоциировались у нее с Африкой. Неудивительно, что Генри очень тосковал по этим местам. Здесь прекрасно. Они свернули с главной трассы за группой необыкновенно красивых серо-зеленых деревьев и поехали по дорожке, что легко можно было перепутать с дорогами сельской местности Франции. По обе стороны дороги могучие деревья смыкались ветвями у них над головами.

«Пикап» повернул на пыльную дорогу и въехал во двор, полный старых грузовиков и непонятных останков машин, которые уже давно не бороздят просторы Англии, Бекки заметила среди них «моррис майнор» и форд «капри». Она удивленно осмотрелась вокруг, выходя из машины. Целый отряд людей высыпал во двор, как только мистер Фэафилд проехал в открытые ворота. Теперь они принялись носить чемоданы, принимать их у Мишака и относить к главному дому. Это был длинный дом с изогнутой соломенной крышей в причудливом стиле Тюдорской эпохи, почерневшие бревна когда-то были выкрашены ярко-белой краской. Вишнево-бордовые бугенвиллеи покрывали почти половину стен западной части дома; а в саду позади дома росли цветы и растения таких оттенков и форм, которых Бекки никогда раньше не видела. Все было так по-английски; и в то же время нет. Плющи, цветы гибискуса, золотистые лианы, бирюзовые блики бассейна… она обернулась к Генри, раскрыв рот от изумления.

— Ваш коттедж неподалеку от садов, — рассказывала миссис Фэафилд, пока водила их по дому. — Там есть все, что вам может понадобиться, думаю, вас все устроит.

— У вас милый дом, миссис Фэафилд, — сказала Бекки, следуя за ней.

— Зовите меня Дейзи, дорогая. — Бекки едва смогла сдержать смешок. — Гостевые домики на этой стороне участка. Всего их шесть. Мы построили их в прошлом году. В том же стиле, как и остальные здешние постройки. Мило, не находите? — показывала она через высокие французские окна. Генри и Бекки дружно закивали. — Что ж, я оставляю вас, чтобы вы устроились, как вам нужно, — сказала миссис Фэафилд, неуклюже отходя от окон. — Стирка у нас происходит раз в неделю по вторникам — Шарлин придет, соберет и принесет обратно все вещи, мальчики будут присматривать за садом, и раз в неделю мы будем посылать кого-нибудь чистить бассейн. Я никогда не плаваю в бассейне, но если вы захотите, то всегда пожалуйста, если, конечно, нет гостей.

— А как добраться до города… в магазин и прочие хозяйственные дела? — спросил Генри.

— Можете взять старый «моррис». Раньше он был мой, но теперь я не помещаюсь на водительском сиденье! — И миссис Фэафилд разразилась смехом. — А если вдруг вам придется перевозить что-то тяжелое или громоздкое, можете попросить у Хораса «пикап». Муж частенько ездит в город. На повороте на главную трассу есть маленький супермаркет, а в Чинхойи магазинчик шерстяных изделий. — Генри кивнул. Все казалось таким категоричным и точно так, как их предупреждали.

— Ну что ж, спасибо вам, миссис Фэафилд. Надеюсь, мы со всем справимся вскоре, — неуверенно сказал он.

— О, зовите меня Дейзи. Прошу вас. В холодильнике есть немного молока, хлопьев и еще что-то, на завтра вам хватит. А если еще понадобится что-то, просто позовите Шарлин. Теперь мне нужно найти Хораса. Если я не буду постоянно присматривать за ним… — Она издала очередной звук, похожий на смех, и удалилась на кухню искать мужа. Генри и Бекки смотрели друг на друга и широко улыбались.

— Пойдем тогда… нам тоже уже пора домой, — сказал Генри, распахнув французские двери.

В одном из углов заднего дворика лежала пушистая собака, которая принялась недовольно рычать, когда они проходили мимо. Они спустились по зеленой лужайке у подножия склона к коттеджу с соломенной крышей, а стены его почти полностью закрывали белые цветы бугенвиллеи и красные растения, похожие на плющ. Генри осторожно открыл дверь.

— О! — Бекки остановилась на пороге, оглядываясь по сторонам.

Чисто белые стены, терракотовый пол, простая мебель и высокие, едва ли не от пола до потолка, окна. Потолок был немного низковат, и на нем висели довольно незамысловатые фонарики; на столике стояли старый телевизор и видеопроигрыватель. Она дошла до середины комнаты и стала осматриваться вокруг.

— Мило, — выдавила она. Генри посмотрел на нее с облегчением во взгляде. Он зашел в спальню. Бекки поспешила за ним. Низкая широкая двуспальная кровать, окруженная белой свисающей москитной сеткой, стояла посередине комнаты. Окна в спальне были закрыты. Бекки пересекла комнату и открыла одно. Оно выходило прямо на бассейн. Бекки не могла удержаться, чтобы не сфотографировать это все и не отослать своим родителям, Мадлен… Амбер. Она хотела показать им, что, несмотря на глупые ошибки былых лет, она утрясла все проблемы и теперь у нее все будет в порядке. В самом деле, все будет хорошо. Она даже немного взволновалась, когда представила, как они будут рассматривать ее новый дом, новую жизнь. Хотя после всего, что произошло, она уже не надеялась, что это интересует Амбер.

Амбер знала, что Макс уже приехал. Атмосфера в доме вдруг стала напряженной. Собаки в соседнем доме залаяли, послышался визг тормозивших шин по гравию и шум шагов, спешивших навстречу машине людей. Она оправила платье, затянула потуже ленты на воротнике и встала с кресла, в котором все это время сидела в ожидании его приезда. Прошла к двери.

Определенно, это седеющая голова Макса показалась из-за двери «мерседеса». Он поднял взгляд вверх, когда она открыла двери. Если даже он удивился или поразился ее пребыванию в Бамако, то не подавал виду. Аккуратно захлопнул дверь машины и направился к дочери с совершенно отсутствующим выражением на лице.

— Макс, — сказала она, выходя из тени в тусклый послеполуденный свет.

— Амбер. — Подойдя к ней, Макс поцеловал ее в обе щеки и крепко взял за локоть. — Отец Танде предупредил меня, что ты здесь.

Амбер виновато покачала головой.

— Ты… возмущен? — спросила она взволнованно.

Макс молчал некоторое мгновение. Потом сказал:

— Нет. Не возмущен. Скорее удивлен.

Амбер нахмурилась. Его тон был так на него не похож. Спокойный, невозмутимый… его словно подменили. Она проводила его в гостиную Танде.

— Мы… я… мы не знали, как… понимаешь, как сказать тебе об этом, — начала она неловко. — Я хотела поднять этот вопрос в Лондоне. Но в связи с последними событиями мы решили, что будет… лучше… удобнее… сказать тебе здесь.

Макс медленно закивал.

— Что ж, это было тактично с вашей стороны, — проговорил он мягко.

Амбер внимательно посмотрела на отца. Он что, шутит? Так он проявляет свое недовольство? Она не могла ничего сказать точно. Макс, который сидел на мягких стульях гостиной Танде, очень отличался от того Макса, которого она всегда знала.

— Может быть, тебе принести что-нибудь? Чай? Кофе? — спросила она, понимая, как неестественно, должно быть, ее голос сейчас звучал. Она бы предпочла, чтобы он просто выплеснул свою ярость, если это то, что его сейчас мучило.

Она больше не могла так сидеть, спрашивая вежливо, не желает ли отец того или другого. Она уже стала волноваться — добровольное согласие далеко не тот метод, которым обычно пользуется Макс. Она взглянула на часы — почти два часа. В три он должен лететь в Тегазу, и Амбер теперь минуты считала до того, как Маджид приедет за ним. Вся эта мирная обстановка действовала ей на нервы.

— И он больше ничего не сказал? — донесся до нее голос Танде с другого конца провода в Тегазе.

Амбер покачала головой. Было пять часов. Макс скоро будет с Танде.

— Нет… ничего. Будто я и не говорила ничего. — Амбер прикусила губу. Ей не нравилось, когда Макс вел себя несоответственно своему характеру. Единственное, в чем можно быть уверенным, находясь рядом с ним, так это в его непредсказуемости. — Похоже, он воспринял это как должное.

Танде только выдохнул:

— Этого не может быть.

Часть 6

77

Рим, Италия, 1993

Франческа не спеша, оценивающе присматривалась к человеку средних лет, сидевшему напротив нее. Он казался ей довольно добродушным и снисходительным, выглядел немного кособоким и склонным к полноте, но не до отвратительности — и был, конечно же, потрясающе богатым. Отто фон Кипенхоер был другом мужа Марии Луизы, Джанкарло, и Франческа знала, что ее пригласили на эту закрытую вечеринку, чтобы она могла получше присмотреться к нему, потому что… как заметила Мария Луиза в свойственной ей манере, пора искать нового спонсора, а не донимать Макса уговорами жениться на ней. Мария Луиза понимала, что предстоит нелегкое дело — она предупреждала об этом Франческу — ведь они уже немолодые, заметила она, но тут Жанкарло представил их вниманию целый список мужчин, готовых отдать все, лишь бы сидеть рядом с Франческой Росси. Франческа неохотно согласилась с ними, и вот теперь сидела напротив немецкого промышленника, помешанного на отелях, и вполуха слушала его рассказы, представляя в уме некоторые картины. Немцы ей никогда не нравились — чересчур прямолинейные и суетливые, как правило, — однако, когда она услышала о том, что последней сделкой Отто стало приобретение шикарного отеля где-то в средней Африке, она навострила уши.

— Где, вы сказали, находится этот отель? — спросила она, подавшись вперед и наблюдая, как его лицо заалело, когда его взгляд упал на ее глубокое декольте.

— Мой домик? Да… он очень красивый. Просто роскошный. Все по высшему разряду. Только лучшее. — Фон Кипенхоер был несказанно рад, что его разговор хоть одним словом, да поддержали.

— Я не сомневаюсь, что он великолепный, — перебила его Франческа. — Но где именно он находится?

— О, Намибия, — ответил фон Кипенхоер, радостно накладывая себе добавку спаржи. Франческа нахмурилась. — Вы знаете, где это? — поинтересовался он у нее.

— Нет… никогда не слышала такого названия. Где это?

— Ага. Что ж, видите ли… я не удивлен. — Франческа приподняла бровь. Что этот человек хотел этим сказать? — Нет-нет… — продолжал он, жуя. — Я не это имел в виду. Я хотел сказать — это совершенно новая страна. Новое географическое имя. Глуповатое, если хотите. Хотя, может быть, вам ближе ее старое название — Юго-Западная Африка? — проговорил он последние слова с особенным ударением. Франческа продолжала смотреть на него озадаченно. — Рядом с Южной Африкой, южнее Анголы. Вы не знаете, где это?

Франческа покачала головой.

— Я никогда не была в Африке, — сказала она извиняющимся тоном. — Должно быть, там красиво. Расскажите мне об этой стране.

Фон Кипенхоер был только рад такой просьбе. Франческа поймала одобрительный взгляд Марии Луизы, когда стала устраиваться поудобнее и обратила все свое внимание на Отто.

Она шутливо улыбнулась себе самой.

Два часа спустя, утомленная рассказами о жирафах, львах, водяных быках и других невиданных животных, Франческа с радостью согласилась, когда Отто предложил ей помочь надеть пальто.

— Ах, вы просто обязаны увидеть это все своими глазами, — сказал он, пока она поправляла рукава. — У меня есть милый гостиничный домик в Юсакос, на морском побережье. Вам там понравится, я просто уверен. Ничего кроме покоя, тишины и природы…

— Дорогой мой, — обратилась к нему, улыбаясь, Франческа. — Как мило с вашей стороны. Но, боюсь, мне больше… отели типа «Хилтона»… по душе. А моя дочь Паола с удовольствием поехала бы с вами. Она обожает животных и природу. Не правда ли? — Она посмотрела на Марию Луизу, которая стояла рядом с ними с открытым от удивления ртом. Та быстро кивнула.

— Да-да… Паола так… природу любит, да, — и она бросила на Франческу встревоженный взгляд. Так вот чего подруга добивается. Но чтобы Паола любила природу? Это навряд ли.

— Конечно, она поедет. Однако, повторяю вам еще раз, мой отель роскошный. Никаких походных условий. Все по высшему разряду. — Похоже, это было любимое выражение Отто. Франческа нехотя улыбнулась.

— Я в этом не сомневаюсь, дорогой. Но послушайте… почему бы вам не зайти к нам на обед прежде, чем вы вернетесь в… На… Нам — как вы там называли это место? Да, в Намибию. Когда вы уезжаете? — Она улыбалась и кокетничала. Мария Луиза была даже искренне поражена. К тому же Франческа все правильно делала — о дочери тоже нужно позаботиться. После последней авантюры, которую им, к счастью, удалось скрыть от прессы, бедняжка совершенно ничем не занималась и никуда не ходила.

Подруга поцеловала Франческу в обе щеки, прошептав ей на ухо слова одобрения. Франческа обратилась к Отто:

— Итак… мы ждем вас завтра вечером? Около семи? Прелестно.

Она прошла через огромные входные двери, оставив позади ароматное облако дорогих духов и смущенного Отто фон Кипенхоера.

— Ты что, с ума сошла?

Франческа от неожиданного тона Паолы даже отпрянула.

— Я? Это я сума сошла? — повторила она раздраженно. — Паола… у тебя не такой уж и большой выбор, ты же понимаешь. Ты в Риме уже сколько… почти два года, и что тебе удалось сделать за это время? Ничего. Абсолютно ничего! Если ты думаешь, что я позволю тебе продолжать в том же духе и следующие годы, тратя понапрасну свое время…

— Давай-давай, втирай дальше! — взвизгнула Паола, и из глаз ее потекли слезы. Франческа вздохнула. Господи, что она сделала, чтобы заслужить такое? Паола проходила курс интенсивной терапии вот уже восемнадцать месяцев, пока ее психолог не заявил, что он бессилен в случае с Паолой. Франческа тогда была просто в растерянности. Недостаток отцовского внимания; проектирование личности; низкая самооценка… термины, которыми разбрасывались психологи, не несли за собой никакого определенного смысла. Паола, похоже, стала только несчастнее от походов к разнообразным дорогим так называемым специалистам, по рекомендациям всех, кому не лень, включая Марию Луизу и Мануэлу, которые сами, судя по всему, днями просиживали в элегантных офисах дюжины римских психологов. Франческа даже не подозревала об их существовании. А теперь они с дочерью знали каждого.

— Дорогая, я не пытаюсь тебе навязать что-либо. Просто тебе пойдет на пользу смена обстановки, хорошая теплая погода… и Отто очень милый. Правда. Вот увидишь. А теперь вытри свои слезы, дорогая, прошу тебя, пойдем по магазинам и купим тебе какую-нибудь хорошую вещицу. Что скажешь? А?

Паола, надувшись, посмотрела на мать.

— Хорошо, — наконец ответила она.

Франческа облегченно вздохнула. Слава богу, дочь еще не разлюбила ходить по магазинам.

— Хорошо. Тогда… давай собираться, милая. Я попрошу, чтобы за нами приехала машина примерно через час, идет? Поедем в новый магазин Марии Болга. Я видела, у них появились неплохие вещи в витринах, когда проходила мимо в понедельник.

Франческа встала с кровати с чувством облегчения. Все прошло не так уж и шумно, как она ожидала.

К концу вечера Паола признала, что Франческа была права. Хоть Отто и годился ей в отцы — причем он бы справился с этой ролью лучше, чем Макс, — был таким милым и невероятно внимательным… надежным. В его старомодной манере поведения было что-то, что Паоле невероятно нравилось. Он отодвигал для нее стул, наполнял пустой бокал вином, следил, чтобы тарелка ее не была пустой, чтобы она достаточно поела — когда последний раз, да и вообще бывало ли такое, чтобы мужчина предлагал ей добавку?

Она посмотрела через стол на сидевшую напротив мать, оживленно разговаривавшую с одной немецкой подругой, которая жила в Риме. Ее имя было невозможно произнести: Сюзетта фон Ридесаль Тюрлингер-Грахфогт… для друзей она просто Сюзи… Немолодая женщина с необычной внешностью, эмигрантка из Германии, вышла замуж за итальянца и теперь была модным издателем итальянской версии журнала «Вог». Она заметила, как взволнованно Франческа поглядывает на Паолу… все ли у нее в порядке? Хорошо ли ей в компании с Отто? И тут Паола увидела, как мать облегченно откинулась на своем стуле. Да, все в порядке. Отто обращался с ней очень хорошо. И как бы она ни презирала идею о дикарской жизни, его рассказы о роскошном домике в середине Африки с огромным бассейном и смотрителями за животными звучали… довольно интригующе.

К тому времени, как подали десерт, она уже согласилась лететь с Отто в Намибию. Он предложил ей воспользоваться его частным самолетом — когда бы она ни вздумала приехать, ее доставят из Сиампино в Виндхук, столицу, а потом и на частную посадочную полосу, что он построил рядом со своим гостевым домиком. Ей понравится. И никогда не захочется возвращаться назад в Европу. Паоле не терпелось спросить, какие там есть магазины, но Франческа успела вовремя вмешаться. Она, очевидно, внимательно следила за их разговором.

— О, Отто… что я вам говорила? Ей там обязательно понравится. Точно. — Она подняла свой бокал, Сюзи последовала ее примеру — такие вещи за столом не проходили без ее участия. Паола заметно покраснела. Она всего лишь согласилась поехать с ним отдыхать — не замуж ведь за него собралась… хотя от этой мысли она еще больше налилась краской. Кроме того, делая глоток, она уже решила, что преподаст этой чертовой Амбер парочку уроков. Не она одна в семье находит себе приключения, отправляясь на их поиски в Африку. При этой мысли она даже губу прикусила. Так всегда случалось. Все были изумлены, узнав, что лучший друг Макса ненаглядный Танде Ндяи за его спиной почти год находился в близких отношениях с его дочерью, прежде чем они известили самого Макса об этом. Новость ошеломила всех. Похоже, лишь Паола осталась равнодушна к ней. Но тогда до мнения Паолы никому и дела не было. Ей почти удалось завоевать внимание Макса после того ужасного и глупого недоразумения с Киераном, как Амбер, конечно же, все испортила своим маленьким секретом. Типично для Амбер.

Месяц спустя Паола забралась на заднее сиденье ждавшего ее «БМВ» и после слезных прощаний с Франческой ехала в Сиампино, откуда на частном самолете Отто она отправится в девятичасовое путешествие до международного аэропорта Виндхук. Там она задержится примерно час, оформляя всевозможные иммиграционные формальности, и затем двинется дальше, до самого Утьо, где находится личная взлетная полоса Отто.

Домик располагался в холмах, где-то между Окаханьей и Юсакос, рядом с маленькой деревней Тсаобис. У Паолы были проблемы с произношением подобных названий. Наконец-таки за последние два года она чего-то с нетерпением ждала. Вдруг она поняла, что все самое неприятное осталось позади: вечно взволнованное лицо Франчески; упрямый Макс, не желающий простить ее; скучные выходки ее друзей… Хотя и выходками-то их уже не назовешь, в действительности — приход к спокойной жизни, одна замуж вышла, другая помолвлена — этого достаточно, чтобы, сломя голову, бежать к Отто и хвататься за его предложение провести неделю-другую под солнцем. Она, конечно же, немного боялась пребывания в Африке, однако Отто уверил ее, что то место, куда она едет, не имеет ничего общего с той Африкой, которую, она, возможно, видела в новостях, если она их, конечно, вообще когда-нибудь смотрела. Там нет ни змей, ни каких-либо других ползучих тварей, ни голода. Намибия очень похожа на Европу, заявил он гордо. Прекрасная погода, необыкновенные закаты, великолепная еда и вина и необъятнейшее небо. Это сущий рай, как он заметил, — его личный рай.

К ее удивлению, Паола проспала почти всю дорогу. Все еще был светлый день в самом его разгаре, когда пилот самолета приготовился к посадке в аэропорту Виндхук. Выглядывая в окно, она смогла рассмотреть лишь нечеткие очертания холмов и идеальное бескрайнее небо. Самолет мягко коснулся земли, и уже через минуту Паола спускалась по трапу на совершенно пустую площадку, где только огромное небо раскинулось над ней. Удивительно, но было довольно прохладно, несмотря на яркое солнце. Вообще, был июнь месяц, а в южном полушарии — как раз середина зимы. Зима в Африке? Как такое возможно, хотя она и могла допустить это.

В тени было еще холоднее, и девушка завернулась в свой теплый шарф. Темнокожий мужчина в форме подошел к ней и на ломаном английском объяснил, что, прежде чем вернуться на борт самолета, ей придется пройти таможенные проверки, и добавил, что займет эта процедура совсем немного времени. Он проводил ее в маленькое, но очень аккуратное здание аэропорта. Знаки повсюду были развешаны на немецком, английском и каком-то немного странном языке, похожем на датский, как ей показалось. Формальности действительно оказались быстрыми, и теперь она снова направлялась к своему самолету по гудронированному шоссе. Она даже не успела осмотреться вокруг. День еще слепил своим ярким светом даже в пять часов.

Они снова взлетели, взяв курс на северо-запад, как сообщил ей пилот. Она смотрела на бескрайние земли под ними. Краски такие яркие — желтые, рыжие, сиренево-зеленые очертания гор. А впереди — россыпь голубых холмов, внезапно вырастающих из-за плоских равнин — Паола никогда еще не видела такого необъятного свободного пространства и пустоты. Внизу не было ничего — ни городов, ни деревень, ни даже маленьких поселений. Даже какие-то природные неровности были редкостью. Всматриваясь в зеленую равнину под ними, Паола заметила стадо диких животных, их огромные вытянутые тени, несшиеся на невероятной скорости, опережали их. Антилопы, пояснил пилот. Закат медленно расползался по небу, и оно стало розоветь на горизонте.

Отто не встречал ее на посадочной площадке. К ней издалека шел слуга в строгой форме с целой толпой помощников позади, готовых к разгрузке самолета. Паола с удивлением наблюдала, как они выносят из багажного отделения всевозможные вещи: ящики с вином; сотни коричневых ящичков для шкафов; рулоны и стопки тканей… когда, наконец, появились ее два чемодана, то они казались совершенно потерянными среди этой массы груза. Пилот заметил, что она внимательно наблюдает за процессом, и улыбнулся.

— Господин Кипенхоер просит меня делать пару полетов в неделю, — сказал он, поясняя содержимое груза. — Они почти закончили строительство дома, и теперь мы довозим все самое необходимое.

— А что в коробках? — спросила Паола.

— О, все, что угодно, — ответил пилот, смеясь. — Госпожа Майслер, дизайнер, каждый день дает какие-то новые поручения. Вы встретитесь с ней через несколько минут. — Он говорил с Паолой довольно непринужденно. Они забрались в фургон и уже через мгновение ехали вверх по склону к главному зданию.

— Паола!

Отто стоял на ступенях, когда фургон подъехал к дому. Похоже, он был искренне рад ее приезду. Пилот деликатно помог гостье выйти из фургона, подав ей руку.

— Вы приехали! Добро пожаловать… добро пожаловать в Утьо… в рай! — Отто, очевидно, был очень взволнован.

Солнце уже догорало на горизонте — и только яркие искры еще озаряли землю. Он что-то рявкнул пилоту и стюардессе на немецком, и они тут же удалились. Хозяин проводил Паолу внутрь огромного дома, стоявшего на вершине холма, откуда открывался прекрасный вид на серебристую гладь озера и горы позади. В доме был ресторанчик и развлекательный центр, объяснил он и направился к бару. Комната, в которой они сейчас находились — если это вообще можно было назвать комнатой; скорее набор ограниченных пространств, — была выполнена в любопытном немецком декоре. С потолка свисали канделябры в виде бра, на стенах разместились орнаменты в стиле Тюдоровской эпохи, которые ассоциировались у нее с горнолыжным курортом в Баварии… пол из декоративного камня; диваны, обитые шикарной кожей, и столы из кованого железа рядом с задним двориком. Словом, казалось, что они находились в отеле Гштаада или Китцбюэля, только в Средней Африке. Единственным отличием был обслуживающий персонал — темнокожие мужчины и женщины в черной униформе, отличавшиеся лишь вычурными накрахмаленными передниками у женщин и белыми кепками у мужчин, надетыми кое-как. Паола недоумевала, зачем их здесь столько и почему они все в форме — гостевой дом еще не был закончен, и, естественно, гостей в нем еще не было… Она пожала плечами. В другом конце комнаты открылась дверь, и к ним вышла высокая худая томная женщина. Отто посмотрел на нее и улыбнулся.

— А… госпожа Майслер, Грета… познакомьтесь с Паолой Росси. Одной из самых очаровательных молодых леди. Паола погостит у нас пару недель. Так мало, дорогая, — он снова повернулся к ней, уныло разведя руками. Паола собрала волосы и перекинула их на плечо.

— Что ж, может быть, я еще вернусь, кто знает, — произнесла она игриво, с удовольствием наблюдая за паническим выражением лица госпожи Майслер. Мм. Немного соперничества не помешает. Она-то уж точно в нем победит.

Неделю спустя она уже не была так уверена в победе. Странно, но Отто не требовал от нее совершенно ничего, кроме как быть его милой и очаровательной собеседницей за ужином. Большую часть времени он проводил, обходя свои необъятные владения, то и дело покрикивая на рабочих и обсуждая с немецкими специалистами сроки окончания работ.

Паола прикинула, что открытие роскошного дома рассчитано к началу местных политических переговоров — фон Кипенхоер любезно предоставляет свой дом для предстоящих мирных переговоров с соседней страной, Анголой. О чем именно пойдет речь на переговорах, она понятия не имела. Все, что ее сейчас волновало, жаловалась она Франческе по телефону, так это то, что ей казалось, она ему совсем не нравится.

Франческа, выслушав Паолу, призадумалась. Что ж, этот низкорослый лысоватый немец оказался хитрее, чем она думала. Какой умный! Он пригласил Паолу не просто ухаживать за ней. Он, должно быть, понимал, что, если будет вести себя сдержанно, Паола станет проявлять к нему интерес. Он уже все рассчитал. Ведь Паола так просто не сдастся.

Франческа терпеливо выслушивала все жалобы дочери: он никогда не делал ей комплиментов о том, как прекрасно она выглядит, какая она остроумная… кроме, конечно, того времени, когда они ужинали, но тогда это происходило при этом костлявом драконе, госпоже Майслер. Вообще, высказалась Паола в слезах, не пригласили ли ее сюда, чтобы позлить госпожу Майслер. Может быть, именно ей уготовано звание госпожи фон Кипенхоер, и так он хотел… Как бы там ни было, она просто не понимала, что происходит, но то, как он с ней поступает, как игнорирует, просто некрасиво. Это вообще безобразное поведение. Франческа взволнованно слушала… Она бы никогда не подумала, что Отто на такое способен, а Паола пока бешено рвалась к цели. Франческа успокаивала ее всячески и просила ее не волноваться. Она была уверена в том, что дочь, бесспорно, нравилась Отто.

Она положила трубку, зажгла сигарету, размышляя и надеясь, что ее маленький план не обернется плачевными последствиями для Паолы.

78

Мадлен подняла свой бокал. Рядом с ней за столом сидели Дуг, Мурад, Алия… люди, которые стали ей родными. Она уезжала. Ее переводили в Нью-Йорк. Там она начнет работать на новом месте после всей той жуткой жизни, тяжелого труда, жестокой борьбы порой за саму жизнь, которая — в этом месте, и в это время — была, как кто-то из журналистов верно подметил, «сродни жизни во время тридцатилетней войны, когда не знали, откуда ждать нападения. И когда твой лютый враг мог внезапно стать самым близким другом, если он в то же время — враг твоего самого заклятого врага».

Эта жизнь походила на игру бесконечных зеркал, где истина неотличима от лжи. Как раз в то время, когда Мадлен получила документы и условия своего нового контракта, борьба в Боснии и Герцеговине перешла в новый этап своего странного запутанного противостояния. Мусульмане и хорваты, которые до недавнего времени боролись на одной стороне против сербов, вдруг обратились друг против друга. Теперь оставалось ожидать только худшего. Ночью, когда грохот артиллерии стих, Мадлен лежала рядом с Дугом и рассуждала вслух, правильно ли она поступает.

— Конечно, правильно. То, чем ты занимаешься, важно. Я имею в виду то, с чем ты сталкиваешься каждый день… все доктора могут сделать то же самое. Но последние события… учитывая участившиеся случаи насилия… это так просто не кончится, Мадлен, будут невероятные последствия с не одной искалеченной жизнью, а с тысячами. Ты должна ехать.

Мадлен молчала.

— А как же госпиталь? — вдруг спросила она. Все знали, что врачи, работавшие там, рассчитывали только на возможности Мадлен доставать лекарства и предметы первой необходимости у сил ООН.

— Они справятся. — Дуг зажег сигарету. — Твой отъезд не подлежит обсуждениям, Мадлен. Ты больше не можешь здесь находиться. Посмотри на себя.

Он был прав. Месяцы работы в таких условиях, которые не каждый сможет вынести, взяли свое. Она даже не была уже уверена, узнает ли ее кто-нибудь. Временами она сама себя не узнавала. Амбер должна будет встретить ее в Лондоне через неделю. Впервые за многие годы она волновалась о том, как выглядит.

Мадлен взяла у Дуга сигарету и глубоко вдохнула едкий дым. Она очень переживала, как пройдет ее возвращение в Лондон. Это значит, она снова увидит своих родителей — она отдалилась от них так сильно, что даже и не думала, что такое возможно. Попав в эту обстановку, Мадлен почувствовала какое-то облегчение от того, что ей не приходилось беспокоиться о том, что скажет Майя и не оскорбят ли отца ее слова… она была свободна от них, от всего. Она уже не помнила, когда последний раз думала об Аласдэре. Казалось, все это было в прошлой жизни. Она вернула Дугу сигарету. А что же с ним? Что будет с ними?

— С нами все будет в порядке, Мэдс, — сказал он, словно прочитав ее мысли, и пододвинул ее голову поближе к своей. — У тебя и у меня. Знаю, это… странно. Вокруг столько всего происходит… но все будет хорошо.

Она молчала. Иногда ей казалось, что он знает ее лучше, чем она сама, а иногда он ей был совершенно чужим. Порой она удивлялась, как это вообще все могло случиться. Мадлен уткнулась головой в его шею и закрыла глаза. Запах хлора и антисептика никогда уже не оставлял их, неважно, как часто и как сильно они старались отмыться от него. Просто теперь невозможно было уловить другие запахи, что-то чистое, свежее, нетронутое грязными руками смерти и страданий, окружавших их. Она силилась вспомнить лицо Амбер. С тех пор как они виделись в последний раз, столько всего произошло с ними обеими. Амбер теперь жила между Бамако и Лондоном; она делала карьеру в журналистике, как все и ожидали. Они с Танде уже поговаривали о женитьбе. Его государственные дела шли в гору. Читая редкие письма Амбер, Мадлен поражалась, как легко все у них получалось, без усилий и напряжения. Про судьбу Бекки она тоже не раз вспоминала. Амбер писала, что Бекки с Генри переехали в Зимбабве. Мадлен помнила тот день, когда получила это письмо. Тогда она неожиданно для себя открыла, что все еще может удивляться подобным новостям среди хаоса вокруг нее. Она уединилась за углом больницы вопреки предупреждениям медсестер о том, что улицу пристреливают снайперы, и стала перечитывать письмо Амбер от начала до конца. И теперь, спустя два года и три месяца, с тех пор как она попрощалась с подругами в аэропорту Хитроу, она снова едет назад.

Амбер не находила себе места, когда пришла к залу ожидания во втором терминале. Мадлен прилетает самолетом из Женевы. Сама Амбер только что вернулась из Бамако — теперь полеты из Бамако в Лондон и обратно через Париж стали для нее обычным делом, как поездка на семьдесят третьем автобусе вниз по Аппер-стрит. Это было давно. А сейчас, когда бы она ни оказывалась в Лондоне, было проще и быстрее запрыгнуть в такси или поездить с Клайвом. Из-за этого она чувствовала себя чужестранкой в своем родном городе, но Танде был прав… в сутках только двадцать четыре часа, а ей столько нужно успеть переделать.

Она стала воображать, как выглядит Мадлен, — за все время отсутствия она не присылала ни одной фотографии. Однажды она пошутила, что так похудела, что ей пришлось делать лишние дырки в ее единственном поясе. Амбер внимательно просматривала выходящих пассажиров — нет, никого, кто хотя бы отдаленно напоминал Мадлен. Она снова посмотрела на доску расписания рейсов. Багажное отделение в холле. Как же она не… Амбер вдруг остановилась. У нее непроизвольно от изумления открылся рот, когда она увидела Мадлен, остановившуюся у таможенного терминала, чтобы зажечь сигарету.

— Мадлен? — Амбер пошла ей навстречу. Подруга посмотрела на нее и улыбнулась — все той же широкой, красивой улыбкой. У Амбер полились слезы из глаз, когда они обнялись.

— Амбер… Господи, как рада тебя снова видеть. — Мадлен принялась разгонять дым, махая рукой. Амбер наклонилась и подняла ее багаж.

— И это все, с чем ты приехала? — спросила она мягко. Подруга кивнула.

— Не было времени пробежаться по магазинам, — сказала она, печально улыбаясь.

— Думаю, это не проблема, — просветлела Амбер. — Пойдем, Клайв ждет нас снаружи.

В Лондоне Мадлен планировала остаться на неделю, чтобы влиться в спокойный ритм за пределами той сумасшедшей жизни, которой она так долго жила. Ей понадобилось некоторое время, чтобы привыкнуть к определенным вещам… незначительным, нормальным вещам. К тому, как Амбер каждое утро бегала вниз в итальянский гастроном на углу и возвращалась с огромными рыхлыми круассанами и свежепомолотым кофе, к отсутствию постоянного гула летающих снарядов и к тому факту, что телефон работал, причем постоянно. Когда она выходила в полдень прогуляться, то всегда удивлялась, как много людей на улицах. День за днем, медленно она привыкала к мирному ритму жизни в городе и старалась не вздрагивать каждый раз, как услышит сигнал проезжающей машины. Дуг не давал о себе знать, с тех пор как она уехала. Теперь, где-то глубоко в душе, она понимала, что их отношения никогда не станут прежними. Дуг был добр к ней, когда Мадлен нуждалась в этом, и, несомненно, она значила для него столь же много. Но у Дуга были свои черти в голове. Она так точно и не узнала, почему он приехал в Югославию — Боснию — Герцеговину — Сербию; Югославия фактически прекратила свое существование — и он почти никогда не говорил о жизни до приезда туда. Похоже, он считал, что просто обязан там оставаться.

И Мадлен тоже так поначалу думала. Но неожиданное приглашение на работу в Нью-Йорк, где она должна будет сотрудничать с ООН и Международным судом по правам человека, заставило ее усомниться в их предназначении. Она все еще с трудом верила, что больше не живет в условиях войны. Даже теперь, когда сидела в кафе на Аппер-стрит и читала газету среди толп молоденьких шумных девушек в босоножках и солнечных очках, Мадлен не могла привыкнуть к тому, что это происходит на самом деле.

Новый Тройственный Комитет был наскоро созван в Нью-Йорке с целью преобразовать понятие насилия из преступления против человеческой личности в преступление военного масштаба. Когда с ней соединились через ее личный офис в Белграде, она недоумевала, почему именно ее взяли на эту должность. «Почему я? — чуть было не спросила она. — Что я могу сделать?» Но, как пояснил Дуг, именно она непосредственно работала с подобными случаями насилия вот уже два года… Кто, как не она, посоветует Комитету, что нужно делать с физическими и психологическими последствиями у тех женщин — хорваток, сербок и мусульманок, — которые пострадали от подобных преступлений?

Теперь, сидя за столиком с чашечкой кофе и с солнечными очками Амбер на лбу, она медленно привыкала к спокойствию и строила планы на будущее. Месяц она проведет в Женеве, знакомясь с теми аспектами законодательства, которые понадобятся ей для ее новой работы, а потом поедет в Нью-Йорк, где, как ей обещали, останется на двенадцать месяцев. На целый год. Она никогда не была в Америке раньше. Амбер говорила, что ей обязательно понравится там. А сама Мадлен не была в этом так уверена. Те несколько американцев, которых она встречала в Белграде, были до слез наивными и оптимистично смотрели на мир вокруг — именно они одними из первых бежали на родину, когда в городе стало опасно… Что ж, ей предстоит провести целый год в их настоящем мире, там-то она и выяснит все про них.

Она подняла глаза и увидела, как Амбер переходит дорогу и идет к ней. Было красивое летнее утро. Солнечный свет играл на стеклах машин, и тротуары купались в солнечных лучах.

— Привет, — сказала Амбер и плюхнулась на стул рядом с Мадлен, бросив на пол пакеты. — Сил нет!

— Что ты делала? По магазинам ходила? — сказала Мадлен, глядя на ее сумки. — Что ты купила?

— Подарки на Рождество и день рождения за два года — и спорить не стоит, — решительно заявила Амбер. Мадлен молча смотрела на нее.

— Подарки? Для кого?

— Для тебя, глупая птаха. И я не приму ни единого возражения в ответ. — Она заказала у официанта кофе. Мадлен молчала.

— Ты не обязана, — наконец произнесла она. — Я… все не так, как было раньше… мне хорошо платят, ты же знаешь. У меня на счету сумма двухлетней зарплаты, и я не потратила оттуда еще ни пенни, правда.

— Дело не в деньгах, дорогая, — сказала Амбер, качая головой. — Конечно, ты можешь себе позволить все, что захочешь. Просто ты не станешь этого делать, вот и все. А новому специальному представителю Ай-Си-Эм понадобится больше, чем одна пара джинсов и две футболки. Примеришь это все, когда приедем домой, и если что-то не подойдет, мы сможем это вернуть сегодня же вечером.

Мадлен покачала головой, улыбаясь. Амбер. Все такая же инициативная.

— Чего ты улыбаешься? — спросила Амбер, хмурясь.

— Тебе улыбаюсь. Ты ни капельки не изменилась.

— Надеюсь. Я всегда знала, что я просто идеальна, — рассмеялась Амбер. — О, Мадлен, я так рада, что ты вернулась. Пусть даже ты снова уезжаешь. По крайней мере в Нью-Йорке ты в безопасности. И я смогу навещать тебя там.

— Надеюсь. Дуг говорил, что, возможно, в Сараево было безопаснее всего, — сказала Мадлен и улыбнулась посетившей ее мысли. — Как бы там ни было… поехали домой. Мне не терпится посмотреть, что в этих сумках!

Неделю спустя Амбер снова обняла Мадлен и попрощалась с ней у ворот отправления в заново открывшемся четвертом терминале. Было грустно, но ее голова была занята множеством других дел. Она вспоминала о встрече, прошедшей предыдущим утром. Все началось, как обычно; она знала, что Тим был рад видеть ее хотя бы раз в месяц, просматривать ее отчеты и статьи, и тогда она думала, что эта последняя встреча ничем не будет отличаться от предыдущих. Тим пребывал в довольно серьезном настроении, но это часто бывало, и Амбер не обратила внимания на перемену в нем. Но после первых десяти минут их разговора она поняла, что тут что-то неладное. Ему понадобилась всего минута, чтобы рассказать ей все.

— Дело в твоем отце, Амбер. Мы получили некоторые необоснованные сообщения… ничего еще точно неизвестно, но должен сказать, что он успел провести несколько встреч в Париже с Галли, предводителем туарегов. Может быть, все не так, но пошли слухи о неудавшейся попытке покушения, а человек, стоящий за этим, Бубакар Сидибе, случайно оказался на нескольких подобных встречах. Я поручу кому-нибудь эту историю…

— Нет. Позволь мне заняться этим, — перебила его Амбер, тяжело дыша.

— Я не могу. Это не обсуждается. Теперь я бы хотел, чтобы ты…

— Тим, пожалуйста. Я знаю о Мали больше, чем любой другой сотрудник департамента. Ты же знаешь, это так. Я могу это сделать, я знаю, что могу.

— Амбер, я бы с превеликим удовольствием передал бы тебе все документы и поручил бы тебе это дело — уверен, ты проделаешь великолепную работу. Но — и это весомое «но» — это дело твоего отца. Слишком рискованно. Это пойдет вразрез со всеми нашими принципами. Объективность и беспристрастность… ты знаешь об этом не хуже меня.

— Ты не можешь так поступить со мной, Тим. Ты не можешь звать меня сюда и сообщать такие вещи… а потом говорить, что поручаешь это другому. По крайней мере, позволь мне работать с тем, кто будет заниматься этим заданием. Мне наплевать на деньги. Но я просто не смогу спокойно выйти отсюда, зная, что такое происходит, в то время как я занимаюсь посторонними вещами. Какой бы ни была правда. Кроме того, другие журналисты не смогут самостоятельно получить доступ к тем структурам в Бамако, которые им понадобятся. А я смогу. Я смогу провести нас повсюду. Прошу тебя, Тим. — В его офисе наступила тишина. Тим смотрел на нее, снова и снова прикидывая в уме ее предложение. Наконец он отложил в сторону карандаш и встал.

— Хорошо. Я поручаю это дело Гейлу Скроггинсу. Ты можешь работать с ним. Я не будут анонсировать твое имя в статье, и если скрывать это станет сложно или если ты скомпрометируешь себя — или нас, — в любом случае я отстраню тебя немедленно. Понятно?

Амбер поднялась с места.

— Яснее некуда. — Она взяла сумочку, повернулась и пошла. В дверях она на мгновение остановилась. И спасибо тебе, Тим. Я ценю твое… доверие.

Она улыбнулась и вышла, в этот момент ноги ее едва держали. На что она сейчас согласилась?

Теперь, когда она устроилась на заднем сиденье, и аэропорт давно уже был позади, она думала о вчерашнем разговоре и ее новой работе, к которой она скоро должна приступить… и о том, как она расскажет об этом Танде. Или не расскажет. Назад она полетит через пару дней — она неохотно приняла приглашение пообедать с Анджелой и Киераном сегодня вечером. Даже перед концом света она вряд ли обедала бы с ними. А поход в дом на Холланд-парк был сродни походу на альтернативное телевизионное реалити-шоу. Анджела вальсировала по дому в длинном восточном платье и кожаных мокасинах — она вдруг резко протрезвела, обратившись к другой религии, буддизму, и поменяла стиль; Киеран проводил большую часть времени в скверном расположении духа в своей комнате. Весь обслуживающий персонал менялся уже три раза за прошедшие два года. Шиобан давно ушла; ее место заняла другая девушка: Маир… как-то так. Она проработала шесть месяцев и последовала за своей предшественницей. Амбер не помнила, кто теперь присматривал за Анджелой, но мысли о том, что она три часа проведет сегодня вечером в обществе своей матери и брата, было достаточно, чтобы доползти до дома и упасть на кровать. Они были ужасны, оба. Особенно Киеран. Просто он лучше играл трагическую роль жертвы. Он долго учился этому у Анджелы. Она вздохнула.

В последний вечер в гостиничном домике Паола одевалась еще тщательнее, чем обычно. Она была определенно настроена заставить Отто фон Кипенхоера запомнить ее как следует. Она находила в этом мужчине что-то необыкновенно притягательное. Он не был похож ни на одного из тех мужчин, которые нравились ей раньше — в общем-то, как раз наоборот. Он был маленького роста, лысеющий и старый. Совершенно не тот тип мужчины, которого она представляла рядом с собой. И все же в Отто было что-то милое и решительное. Ей нравились, например, запахи дорого лосьона после бритья и табачного дыма; ей нравилась его улыбка и его манеры — всегда внимательный, всегда вежливый… ничто не могло испортить его гладкой, идеальной внешности. Казалось, он видел и пробовал все хотя бы единожды, поэтому он все мог взять под свой контроль. Он производил такое же властное впечатление, как и Макс, — ничего особенного, просто это видно по тому, как он отдавал приказания, уверенный в том, что никто не посмеет ослушаться его; как говорил о делах и планах. Для Отто мир действительно был словно собран у него в руках, как и для Макса. Он зарабатывал в сфере промышленного производства, так он говорил. Паола знала, что имя фон Кипенхоер поднялось откуда-то из низов благодаря деньгам. Однако в начале семидесятых он ждал резкого взлета немецкой туристической индустрии и сумел правильно использовать его. Его туристическая компания «Зевс» возила немцев в те уголки мира, где они еще никогда не бывали. Китай, Россия, Чили, а теперь и Намибия. Работая по принципу, что лучше обслужить одного туриста, готового потратить тысячу долларов, чем возиться с тысячью туристов, готовых платить по доллару, он обеспечил себе нишу на рынке туризма — роскошные путешествия и туры по таким далеким от стандартных маршрутов местам, что ему приходилось самому обеспечивать все: посадочные полосы, дороги, включая все удобства. Он никогда не отвечал «нет» и стал таким всемогущим в сфере дальнего туризма, что целые государства встречали его у себя с распростертыми объятиями в надежде, что они станут следующим экзотическим местом назначения в туристическом плане компании «Зевс».

Все это она узнала не от Отто, а от госпожи Майслер. Она еще не добралась до сути отношений между высокой худощавой женщиной и ее хозяином, но что бы между ними ни было, Паола была решительно настроена прекратить это. Единственной проблемой в ее плане был сам Отто. Он был милым, как обычно, но не проявлял ни капли должного к ней интереса. Ни единого намека. Она едва с ума не сошла, пытаясь выяснить, в чем дело. Она вдела дорогие серьги в уши и посмотрелась в зеркало. С минуту внимательно изучала отражение. Лицо изменилось: оно похудело, скулы стали более выпуклыми, а аккуратные линии под глазами стали вдруг более заметными. Она старела, естественно. Теперь она походила на Франческу, как никогда, вплоть до мелких линий в уголках рта и сурового подбородка. Она прыснула несколько капель духов на грудь и встала. Юбка цвета лайма легко спускалась с бедер, а белый топ подчеркивал ее загорелую кожу — как Отто мог устоять перед ней? — подумала она, нахмурившись. Паола была само совершенство. Даже лак педикюра на ногах подходил под ее наряд, сочетаясь с приятными розовыми коралловыми бусами и соответствующими браслетами. Она обула свои зеленые босоножки и еще раз расчесала волосы. В ее распоряжении был последний вечер, чтобы произвести на него незабываемое впечатление. Хотя приглашение вернуться в Утьо оставалось в силе, определенных планов не было, и, вопреки самой себе, Паола начинала волноваться. Что, если он не захочет видеть ее снова? Что, если — боже упаси — она ему вовсе и не нравилась? Что, если она была сплошным разочарованием? На этой довольно пессимистической ноте она закрыла за собой дверь и вышла из дома.

Но ей не стоило волноваться. Обед, как ни странно, был без этой ужасной госпожи Майслер. Она уехала в Виндхук сегодня в полдень, сказал Отто, и вернется на следующий день.

— Она передавала вам свои самые добрые пожелания, — сказал он, улыбаясь ей через стол, умело разливая вино по бокалам. — Она надеется, что вы еще встретитесь. — Паола неуверенно кивнула. — А вы? Вам грустно уезжать? — Паола еще раз кивнула.

— Да, очень, — добавила она с большим сожалением, как ей показалось.

— Вам понравилось здесь, а?

— О да. Очень. Какая досада, что эти две недели подошли к концу. — Она кокетливо взглянула на него из-под своих густых ресниц.

— Возможно, это еще не конец… — задумчиво произнес он, играя пальцами по своему стакану с белым вином. — Я буду в Риме через пару недель. Может быть, я смогу навестить вас там?

— Это было бы просто замечательно, — сказала тихо Паола, следуя совету Франчески: «Воодушевленно, но не отчаянно. Охотно, но не настойчиво». Лицо Отто засияло. Он поднял свой бокал:

— Значит, в Риме.

Паола тоже подняла свой. Это было, не понимала она, заявление? Если так, то о чем он заявил? Она сделала глоток вина, не понимая, что она должна чувствовать сейчас.

Для Франчески же, наоборот, было все ясно. Все эти две недели перед приездом Паолы она только и знала, что давать гору заметок, советов и всевозможных поучений… что угодно, что могло бы помочь направить ход событий в нужное русло. Она уже четко сформулировала для себя цель: Паола должна стать миссис фон Кипенхоер, и ничто не помешает ей добиться цели. Паола была поражена, когда услышала прямолинейные планы матери.

— Ты же не хочешь закончить свою жизнь как я, дорогая, — говорила ей Франческа, когда они сидели в соседних креслах в парикмахерской. Паола посмотрела на нее из-под накидки, покрывающей волосы, и нахмурилась.

— Что ты имеешь в виду? Разве у вас с Максом не все в порядке?

— О да… в общем-то, все в порядке. Но, понимаешь, если вдруг что-нибудь случится с Максом… все не так-то просто, понимаешь.

— Что именно?

— Что обо мне кто-нибудь позаботится. Что у нас все останется по-прежнему. Ведь все перейдет Анджеле, ты же знаешь. Этой алкоголичке.

Паола была глубоко поражена.

— Ну конечно же нет. Макс должен… ну, понимаешь, как-то упомянуть нас в своем завещании. Он не оставит нас без средств к существованию, разве не так?

— Да, конечно… но нельзя быть до конца уверенным, что завещание вообще существует или что у него дела идут хорошо. Мария Луиза как раз на днях рассказала мне одну историю… — и Франческа принялась рассказывать ей ужасную историю об одном мужчине и его трех любовницах. Паола только молча слушала ее, широко раскрыв глаза от удивления. Она никогда не задумывалась над подобным раскладом вещей. Отто нравился ей. Любить за обилие денег — это все равно что любить какую-то одну часть тела или, например, только за его склонность к дорогим одеколонам, или за то, что он всегда говорит «а?» в конце своих высказываний. Она не могла отдельно рассматривать его и его деньги. Однако Франческа смотрела на эти вещи под совершенно иным углом. Она хотела, чтобы Паола была в безопасности. Но ведь она и так не подвержена никакой опасности, настаивала Паола. У Франчески другие принципы. Она будет в безопасности лишь тогда, когда у нее на безымянном пальце будет кольцо и неоспоримое право на половину всего имущества мужа. С другой стороны, Паола была рада, что Франческа перестала обсуждать случай с Киераном. Она бросила попытку понять сложившуюся ситуацию так, как она представляла себе ее. Говорить, что здесь нечего понимать, было бесполезно — просто так случилось — и это, похоже, было достаточно для нее. Но теперь появился другой повод для беспокойства.

К тому времени, как Отто наконец снова почтил их своим присутствием, его судьба была предрешена. Когда он столкнулся лицом к лицу со строгой красотой Франчески и при виде Паолы, которая, спускаясь каждый вечер в великолепных вечерних нарядах, завораживала его, у бедняги не осталось выбора. Во время ужина в «Тизу», модном новом сицилийском ресторане, он сделал предложение. Он не был уверен, кому больше радости это доставило — Паоле или ее матери.

Впервые Амбер узнала о помолвке, когда достала толстый кремовый конверт из почтового ящика. А точнее, три таких конверта. Один был адресован Максу и Анджеле, один для Киерана и один для нее. Она была в гостиной вместе с Анджелой, наблюдая в изумлении, как мать потянулась рукой к журнальному столику не за стаканом вина или пива, а за чашкой чая — и довольно твердой рукой. Амбер приподняла бровь. Она никогда не видела Анджелу трезвой. Вдруг послышался звонок в передней и глухой стук в дверь. Она встала, слегка смущенная — неужели такое возможно? И Анджела, наконец, бросила пить, — и пошла к двери. Амбер вернулась с двумя конвертами в руках и дала Анджеле тот, что был адресован ей и Максу. Она разорвала свой конверт и вынула оттуда тяжелую открытку. «Франческа Марина Росси с большим удовольствием приглашает вас принять участие…» Она подняла глаза. Анджела внимательно слушала. Ее конверт лежал рядом нетронутый.

— Паола выходит замуж, — сказала удивленно Амбер.

— О, прекрасно. Франческа будет довольна, — съязвила Анджела. — Она взяла пирожное. Амбер широко раскрыла глаза от неожиданности. Разве Анджела когда-нибудь ела что-нибудь сама? Наступила мертвая тишина, когда Анджела впилась зубами в мякоть пирожного. — Они очень даже вкусные, дорогая, — продолжила Анджела, придвинув к себе тарелку с пирожными. — Попробуй. Дафни приготовила их сегодня утром, по-моему.

— Дафни?

— Она — наш новый повар. На прошлой неделе пришла. Хочу сказать, я убила кучу времени, чтобы выбрать нужную. На этот раз я взяла страшненькую.

— Страшненькую? — Амбер с трудом понимала, о чем она говорит.

— Мм. Больше не могу терпеть этих красоток вокруг. Ничем не занимаются, кроме как крадут мои вещи.

— Вещи?

— Дорогая, почему ты повторяешь каждое мое слово?

— Разве?

— Да. А теперь я пойду наверх медитировать, дорогая. Мне передать Максу, что ты приходила?

— О, э… да. Хотя, может быть, мы встретимся с ним на следующей неделе. Думаю, он сам приедет в Бамако.

— А? А где это, милая? — Анджела встала и стряхнула крошки со своего платья. Амбер озадаченно посмотрела на нее.

— Бамако? Там я теперь живу. — Возможно такое, что Анджела не имела понятия, где находилась ее дочь? — Это в Африке.

— Как мило. Что ж, до скорого. До свидания, дорогая. — И она ушла. Амбер не двинулась с места, она еще раз просмотрела пригласительную открытку, быстро соображая, кто такой Отто фон Кипенхоер. И почему у них две церемонии, одна в Риме, а другая в Намибии? Она опять взглянула на открытку. Сама церемония бракосочетания пройдет в Риме, а прием гостей будет длиться три дня в так называемом гостиничном комплексе Утьо, в ста пятидесяти километрах от столицы Виндхук. Паола в Африке? Это просто невероятно. Интересно, что Макс думает по этому поводу.

Тем временем Макс всматривался в записку, оставленную ему юристом Тео, работавшим у него уже много лет, в которой тот советовал ему вот уже во второй раз обновить его завещание, чтобы укрепить свои интересы. Возможно, кому-то это покажется странным, но он терпеть не мог все, что было связано, пусть даже отдаленно, с его смертью. Он не пересматривал свое завещание с тех пор, как лишил наследства Киерана несколько лет назад — приступ ярости, который заставил принять его подобное решение, был приглушен успехом Киерана в работе его ночного клуба. Но потом сын снова огорчил Макса после того жуткого случая с Паолой. Макс уже и не помнил, какие изменения он вносил в завещание последний раз. Он смутно припоминал, что большую часть своего состояния отдал Амбер, но это было до того, как она обрушила на него новость об их с Танде отношениях. Он вздохнул и отложил записку в сторону. На другом конце стола стояла ваза с летними розами — должно быть, кто-то из горничных поставил ее сюда. Красные, желтые, ярко-розовые. Он посмотрел на просвечивающиеся лепестки; некоторые уже были в самом цвету. Он вынул один цветок, восхищаясь плотно собранными лепестками в бутоне, их совершенством, симметрией; через несколько дней один за другим они раскроются во всем своем великолепии… он вдохнул их аромат. Мама любила розы. Эта мысль так стремительно и неожиданно посетила его. Мутти. Он не вспоминал ее… лет десять. Он повернулся в своем кожаном кресле и открыл один из ящиков в шкафчике позади. В ящике не было ничего особенного, кроме маленького замшевого мешочка. Он достал его и пощупал пальцами содержимое, потом раскрыл мешочек. Он развернул бумажный сверточек и вытряхнул на ладонь три бриллианта, каждый по-своему переливался на свету. Все еще на месте. Всегда.

Он сжал ладонь с драгоценностями в кулак, предполагая, как Мутти отреагировала бы на происходящее — одна из ее внучек живет в Африке с мусульманином; другая выходит замуж за немца, чей отец несомненно… он запнулся. Об этом невыносимо думать. А ее внук — чахлый наркоман-неудачник, до сих пор живущий в родительском доме, начал единственное дело, которое и то провалилось, — совершенно отрешенный от жизни и лишенный каких-либо амбиций и планов человек. Жена-алкоголичка и бесшабашная любовница… что на это сказала бы мама? Конечно, она бы гордилась тем, какого успеха он добился — а может, и нет? Макс был так молод, и многие ценности, которые родители могли бы привить ему… что ж, просто тогда не было достаточно времени для этого. Он рос без чьей-либо помощи, формулируя свои моральные принципы и решая, что хорошо, а что плохо, самостоятельно. В такие моменты он особенно остро ощущал отсутствие родителей. Что сказал бы в этой ситуации его отец? Из них двоих отца он помнил хуже. С мамой было легче — такие мелочи, как запах роз или вид пирога на витрине… цвет одежды… эти детали возвращали ее образ. Но вспомнить отца было намного сложнее.

Он принялся вертеть в руках драгоценные камни. А он сам хороший ли отец? Вопрос требовал от него честного ответа. Франческа искренне верила, что произошедшее между Паолой и Киераном было его виной. Его и только его. Он был поражен до глубины души. Она водила Паолу по всевозможным психотерапевтам — по крайней мере, Максу так казалось, — но девочка так и не поумнела. Он не знал, как быть с Киераном. Забыть. Это единственный верный выход. Он говорил с ним лишь однажды. «Мы готовы забыть произошедшее», — сказал он. Киеран просто посмотрел на него и захлопнул дверь своей спальни. Макс не знал, что делать, что говорить. А Франческе как раз-таки было что сказать, и в конце концов Макс устал слушать ее. Все было кончено. В прошлом. Это была большая, страшная, ужасная ошибка. Пусть эти двое оставят друг друга в покое и продолжат идти своим путем. «Пойдут своим путем?» — взвизгнула Франческа. — «Как? Им необходима помощь!» Она молча предъявила ему счета за лечение Паолы, но, честно говоря, он не видел никакого толку в этих сеансах. Паола продолжала ходить по гостям, как и раньше; веселиться с той же компанией, которую она приглашала тогда в «Парадайз», тратила кучу денег на абсолютно бесполезные вещи: на новую машину, новую одежду, празднества… словом, продолжать можно бесконечно. К счастью для всех, вся правда о скандале не стала достоянием прессы. Именно за это Макс был им благодарен. В общем, никто за пределами семьи не знал, в чем дело. Ему пришлось как можно скорее распродать их части в «Парадайзе». Тогда уже было ясно, что Киеран не в состоянии продолжать свою деятельность. Он еще поработал вполсилы пару месяцев, прежде чем Макс взял все в свои руки. Однако ему удалось кое-что заработать, хоть Макс и слышал, что дела в клубе в целом шли хорошо. Его порой раздражало то, что его заставили продать дело. Если бы он еще подержал свою часть, она стоила бы намного больше.

Макс вздохнул. Он снова вспомнил про записку юриста по поводу завещания. Его состояние — его завещание. Он скомкал записку Тео. Он разберется с завещанием позже. Через пару дней он едет в Тегазу, и там еще много дел. Первая шахта была почти закончена, а строительство завода шло быстрым ходом. Они столкнулись с некоторыми сложностями, которые обеспокоили Танде. Макс улыбнулся. Несмотря на то что Танде все продумывал и имел деловую хватку, он был менее проворен, чем Макс. Макс предвидел проблемы задолго до того, как они появлялись. Первым делом он организовал встречу с лидерами туарегов — представителями от главных политических партий. Он хотел показать им, что он работает в их регионе не против них, а в их пользу. Макс прекрасно знал, что такое быть аутсайдером. Он знал, история туарегов была сложной и малозначительной в мировом масштабе, и эти переговоры были попыткой предупредить появление проблем. Ему никто не мог об этом сказать, но как-то, где-то глубоко в душе он знал, что мама оценила бы его действия.

Телефонный звонок нарушил воцарившуюся тишину. Он кинул скомканную записку Тео в корзину для бумаг. С завещанием он может разобраться позже. А сейчас у него много других неотложных дел. Он поднял трубку телефона.

79

Первым, что Бекки увидела, войдя в комнату, было именно это. Над камином висела огромная картина, написанная маслом, едва ли не произведение Ротко во всем своем мастерстве использования красок и абстрактных форм, — это было потрясающе. Она остановилась перед картиной с бокалом вина в руке.

— Кто автор картины? — спросила она хозяйку, невероятно красивую Надеж О'Коннер.

— Ах, это? Это рисовал Маримба. Годсон Маримба, — отмахнулась Надеж холеной рукой.

— Кто он? — Бекки была заинтригована. Она даже не ожидала найти картины, стоящие внимания, в Зимбабве, а уж в доме людей, которых они с Генри называли друзьями, и подавно.

— Честно, я не знаю. Это одна из находок Гида, — бросила ей в ответ Надеж, вернувшись снова к тому, о чем она недавно говорила. Бекки подошла поближе и внимательно рассмотрела картину. Маримба передал ту великолепную неторопливую смену красок, которая была так свойственна природе Зимбабве, — голубые переливались в зеленые; те — в коричневые; коричневые, бледнея, превращались в серые, а затем в белые. Это определенно был Ротко, хотя в тех формах, что создал он, было больше своеобразной органики — не четко квадратные или круглые… его формы были неопределенными, подобными развалинам Великой Зимбабве, куда Генри возил ее, когда они только приехали. Огромные, могущественные формы. Она отошла от картины, восхищаясь ею с расстояния.

— У него еще есть картины? — спросила она. Но Надеж не слышала ее. Бекки обернулась и выглянула во внутренний дворик. Она искала Генри, но нигде не видела его. Она кожей ощущала, как группа мужчин рядом с барбекю шепотом обсуждают ее, когда она проходила мимо, — молодая, хорошенькая, еще не замужем, все интересующие их качества у нее присутствовали — и европейка. Она терпеть не могла эти разговоры. Она ненавидела их самих. В общем, она ненавидела все здесь. Ей не терпелось вернуться домой. Генри конечно же никогда не вернется. Хотя он и сомневался в том, что это возможно, когда они только приехали сюда, но теперь он определенно не мог жить вне Зимбабве — он нашел свое место в жизни. Разве после такого кто-нибудь решится уехать. Бекки, напротив, она никогда… никогда в жизни не чувствовала себя такой… бесполезной… никчемной. В Зимбабве она не была нужна никому, и это мучило ее. Поначалу изображать мужа и жену, застрявших в маленьком коттеджном поселке, который даже напоминал Англию, было весело. Ей нравилось создавать интерьеры, помогая миссис Фэафилд оформить остальные домики. Она даже не раз предлагала способы расширения дела, но вскоре поняла, что она всего лишь наемный работник, взятый для того, чтобы ходить за миссис Фэафилд и выполнять ее бесполезные поручения. Хотя ей еще повезло, что ее вообще наняли — ведь первоначально на работу принимали Генри, а не Генри и его подружку. Ей платили крохотную зарплату наличными, которые выдавались ей в конце каждого месяца. Этого едва хватало на сигареты и бензин на экстренные поездки в Хараре. Если бы не Хараре и новый круг друзей, которых она здесь нашла, она бы давно села в самолет и улетела в Лондон. Даже если бы ей пришлось занимать деньги.

Надеж О'Коннер, красивую англичанку ирландского происхождения, бывшую замужем за Гидеоном Бейном, который неожиданно для всех учился в той же самой школе, что и Генри, — она встретила не так уж и случайно, как она потом решила. В небольшом обществе светлокожих людей в Хараре все друг друга прекрасно знали; они учились в одних школах; дружили с одними и теми же друзьями и все перебывали друг у друга в постели… замкнутый круг партнеров и всеобщих обид. Генри не выносил их. Даже стадо диких лошадей не заставит его принять участие в их бесконечных вечеринках и матчах поло, но Бекки, устав до смерти от фермы, принимала их как должное городское развлечение. А они в свою очередь обожали ее. Надеж «нашла» ее, когда Бекки бродила по рынкам в Чинхойи в поисках ткани для занавесок, и сразу же решила познакомиться с ней. Они с Гидом ехали в роскошный лагерь сафари в Доум, к северу от Чинхойи, и остановились заправиться и перекусить. Надеж заприметила рыжеволосую голову в очаровательных розовых очках и соломенной шляпе и тут же вскочила на ноги в «лэндровере».

— Эй! Вы… Вы, в шляпе! — закричала она через прилавки со свежей серебристой и сияющей рыбой. Бекки обернулась. — Да! Вы… подождите минуту. — Бекки, не сходя с места, наблюдала, как пара длинных загорелых ног в шортах цвета хаки выходит из машины. — Привет! Я Надеж, — сказала женщина, приближаясь к ней с протянутой рукой. — У вас такая… красивая шляпа. Я не могла не заметить ее. А ваше платье! Такое милое. — Бекки, пока стояла там среди тысячи любопытных глаз прохожих, влюбилась. Надеж была неподражаемой — высокая, стройная блондинка… безукоризненная женщина, решила Бекки. Все в ней было гармонично, начиная с шортов и футболки с глубоким вырезом до черно-белой банданы и голубых очков в стиле Джона Леннона. Она так изголодалась по женской компании за все это время, что буквально впилась взглядом в Надеж и ее мужа, красавчика Гидеона, и не могла сдвинуться с места. И Надеж определенно была очаровательна. Она немного занималась моделированием, поделилась она с Бекки, — в их доме в Борроудэйле хранилась пара ее фотографий — и работала несколько месяцев в пиар-компании, но весной 1990 года встретила Гидеона в Челси — любовь с первого взгляда и все такое, пришлось быстро сворачиваться и отправляться в Зим, так она называла страну. У них с Гидом было двое прекрасных детишек, хотя они любопытным образом отсутствовали в повседневной жизни родителей. Они проводили большую часть времени со своими постоянными нянями, объяснила Надеж; «В самом деле, все прекрасно устроено: наемные работники здесь невероятно дешевые, а девочки просто обожают Лизбет и Марьям; они не могут и дня без них прожить…» Это помогало ей сконцентрироваться на любимых занятиях. Каких например? Бекки не заставила себя ждать с этим вопросом. Естественно, Надеж не работала. Она пожала плечами. Езда в основном. И конечно же деловые встречи Гидеона. Похоже, только это и занимало неприлично большое количество ее времени.

Надеж познакомила ее с самыми шикарными и модными представителями общества белого населения и эмигрантов Зимбабве, живущими в северном пригороде Хараре, которые, как метко подметил Генри, не задумываясь, переехали бы в Челси или в Слоан-Сквер с той лишь оговоркой, что их местных долларов не хватит на покупку билета, а уж на то, чтобы нанять необходимое количество слуг, тем более. Генри постоянно саркастически говорил о ее новых друзьях. Бекки иногда сомневалась, все ли Генри рассказал ей — один или два человека косо посмотрели на нее, когда она сказала, что Генри Флетчер ее парень.

— Флетчер… он не учился… случайно не был в Академии принца Эдварда?

Бекки осторожно кивнула. Похоже, все здешние мужчины учились в Академии принца Эдварда.

— Бекки, хочешь немного пунша? — прервал Гидеон наступившее молчание и после ее кивка отвел ее в сторону. Ей не терпелось спросить у Надеж, почему Генри был таким нежелательным гостем, но у нее не хватало смелости.

Она стала проводить в Хараре почти каждый выходной, уезжая с отбывающими гостями или, как они стали делать позже, просто выходила в переднюю дверь, где ее уже ждал «лэндровер» Бейнов. Надеж посылала за ней водителя — вопрос о том, чтобы добраться на автобусе, был совершенно неуместен. Она что же, сумасшедшая? «Нет, нет… я пошлю за тобой водителя. Нет, не будь глупой. В конце концов, ему за это платят, дорогая». Бекки умела уступать, к тому же с Надеж было бесполезно спорить. Та всегда добивалась своего.

Сначала ей нравилось это — чувство ожидания, когда же наконец водитель проедет Ломагунди-Роад, а потом повезет ее мимо университета, потом по Александровскому парку с его милыми английскими домиками, проедет трек, поднимется по Ган-Хилл и выедет на Борроудэйл-Драйв. Дома на этой улице буквально утопали в зелени деревьев и цветов невероятной красоты. Почти в каждом саду были бассейны; площадки для тенниса и полосы идеально постриженных лужаек. Названия были, естественно, английские — Гейблз; Авонли; Хай Хаус; Дэйлз. Теперь она знала их так же хорошо, как и деревья, обрамляющие поворот на ферму.

Люди, собиравшиеся у Бейнов, Бэкстеров или Роуеров — имена почти не менялись, — были странным сборищем отчаявшихся из-за своего возраста, профессии или темперамента, оказавшихся в одной компании по причине своего богатства, терпимости и белого цвета кожи. Единственными темнокожими в их обществе были слуги. Бекки однажды обратила внимание Генри на это. Он нетерпеливо покачал головой. Когда же она наконец поймет? Просто так всегда изначально было. Разве ферма чем-то отличалась? Бекки медленно кивнула. Они постоянно собираются у бассейнов ближе к вечеру, прежде всего женщины, устраиваясь лениво на солнце, подставляя ему лица и груди, поблескивающие от кокосового масла. Через некоторое время, словно по волшебству, рядом появляются бокалы с мартини, джином с тоником, блюда со сливами, оливами или солеными орешками. Служащие снуют взад и вперед, то принося полотенца, то забытые ненароком солнечные очки; свежие напитки, телефон шести или семи дамочкам, растянувшимся на солнце. Сначала Бекки неуютно чувствовала себя среди всего этого — лежа под солнцем едва ли не обнаженной, каждый раз бормоча «спасибо» парню, аккуратно ставившему напиток рядом с ней. Некоторые ребята — что ж, если честно, — были самые что ни на есть мужчины.

— Ты не чувствуешь себя немного… понимаешь, стесненной? — однажды спросила она Надеж. Надеж лежала на животе. Она лежала без верхней части купальника, а на ее загорелых округлых ягодицах виднелась лишь тонкая белая тесемка — кто-то недавно привез ей совершенно невидимый бикини из Рио. Она была без ума от него.

— Стесненной? С чего бы это? — пробормотала она из-под своей руки.

— Ну, знаешь… мы тут лежим полуголые, а слуги ходят мимо нас. Не знаю… но мне немного не по себе.

— О, ради бога. Мы их нисколько не интересуем. Мы для них не привлекательны, понимаешь?

— И ты в это веришь? — Бекки приподнялась на локте и взглянула на идеальные формы Надеж рядом с ней.

— Это так. Им нравятся… другие вещи. Ты видела их женщин?

— О, перестань, Надеж. Ты из Лондона. В смысле, наверное, ты немного отличаешься от англичан, выросших здесь, но ведь у тебя должны были быть друзья темнокожие или из Азии. Конечно.

— Ну, конечно, были. Но это было там. Дома все совершенно по-другому. Ты привыкнешь, вот увидишь. Я тоже находила подобные вещи немного странными, когда впервые вышла загорать, но так и есть — мы для них невидимы, кроме дня выдачи зарплаты. Тогда начинается нескончаемый поток жалостливых историй: одному денег занять надо, просит еще до следующей выплаты, другому домой надо ехать… бабушка, видите ли, умерла, и много всего другого. Это невыносимо.

Бекки ничего не ответила: ей было стыдно сказать правду. Что бы там Надеж ни говорила о местных женщинах, Бекки чувствовала, как накалялась атмосфера вокруг, когда они лежали у бассейнов. Это было видно по взглядам, которыми «ребята» обменивались каждый раз, когда одна из женщин переворачивалась на другую сторону, выставляя напоказ покрасневший живот и молочно-белые груди, потягиваясь за полотенцем или напитком; это было видно в манере Джозиана говорить «да, мадам» каждый раз, когда она просила его о чем-либо… это было повсюду. Но никто больше не замечал этого. Или, если даже и замечали, то старательно скрывали свои страхи. Она поймала себя на том, что снова мысленно говорит с Амбер. Если на свете и был человек, которому она могла рассказать свои подозрения, то это была Амбер. Она бы поняла. Но Бекки потеряла ее дружбу из-за своей глупости и трусости, и она не знала, как вернуть ее.

— Поразительно, не правда ли? — Это голос Гида вернул ее в настоящее. Она все еще стояла перед картиной.

— Она прекрасна.

— Ты не поверишь, сколько я за нее заплатил, — сказал Гид, закурив сигарету. — Взял ее почти даром. Честно, эти ребята… понятия не имели, что делают. А если бы он стал настоящим художником… ты представляешь? — Бекки посмотрела на него, прикусив губу. Господи, неужели в этих людях не осталось ничего человеческого?

— Где он рисует? — наконец спросила она.

Гид пожал плечами:

— Не знаю. Он брат человека, который работает на меня. Он однажды принес картину ко мне в офис, показать кому-то. Я увидел ее и, так, между прочим, решил купить ее. Цвета необычные. И я сразу же понял, что она отлично впишется в интерьер над камином.

— Гидеон, ты не мог бы узнать, где он работает? Этот брат твоего сотрудника. Мне хотелось бы встретиться с ним. И узнай, есть ли у него еще работы, — вдруг вырвалось у Бекки. Ей в голову вдруг пришла одна идея.

Гид рассеянно кивнул:

— Да, конечно… хотя сомневаюсь, что ты найдешь еще что-нибудь подобное. Понимаешь, у них с этим проблема. Они делают дело хорошо единожды, но повторить никогда не получается. Это что-то вроде…

— Это было бы чудесно, — перебила его Бекки. Она больше не могла это выслушивать. — Я загляну на неделе. Я позвоню предварительно, скажем, в среду.

Он кивнул, она повернулась и ушла. Когда она нашла Генри, он разговаривал с Кейт, высокой, хорошенькой брюнеткой. Она снова наблюдала, как Генри играл свою любимую роль — опытного гида по джунглям, — а лицо Кейт в ответ светилось участием и восхищением. Бекки покачала головой. Да что с этими людьми творится? Что особенного в том, чтобы отвезти и привезти обратно кучку переевших и переплативших туристов в деревню, о существовании которой они даже не знали, чтобы посмотреть на животных, которые в любом другом подобном месте съели бы их заживо? Генри считал себя каким-то современным героем, африканским Индианой Джонсом с широкополой шляпой и в твидовых брюках. Что за бред. Правда-то вся в том, что Генри был чуть-чуть больше, чем прославленный садовник. Это Джок возил туристов в самую гущу джунглей; это он прокрадывался мимо львов и слонов с единственным ножом для обороны. И именно Джок сплавлялся вниз по Замбези, заполоненной крокодилами и гиппопотамами, снующими рядом с его каноэ — а не Генри. Она заметила, как он нахмурился, когда она приблизилась. Она знала, что он ненавидел, когда его ловили на лжи, и что именно она могла это сделать. Большинство людей на этих вечеринках скорее руку себе отрежут, чем сядут в каноэ и пустятся по реке, полной крокодилов, или будут спать в палатке. Только в этом, похоже, она была с ними солидарна. Бекки терпеть не могла джунгли и все, что с ними было связано. Ей больше нравилась городская толпа, а когда «лэндровер» поворачивал на Борроудэйл-Драйв, она вообще считала себя в раю. Она до сих пор помнила тот взрыв смеха, когда на первом ее вечере среди них она сказала, что ничего не доставляет большего удовольствия, чем открыть шкаф или ящик с полной уверенностью, что оттуда не выползет ничего неожиданного.

— О, привет… — Генри раскраснелся. Все из-за пива и пристального внимания Кейт.

— Что ж, пойдем? — спросила Бекки немного резче, чем хотела. Она заметила, как Генри и Кейт мимолетно переглянулись. «О, да пошли они к черту», — разозлилась она про себя. Может быть, между ними даже уже что-то было. Она удивилась, насколько безразлично было это ей.

80

…Месяц спустя Мадлен нашла маленькую квартирку на Леффертс-Плэйс, рядом с Классен-авеню в Бруклине. Небывалых размеров для Бруклина, уверила ее риелтор, не прекращавшая жевать жевательную резинку. Квартирка была на первом этаже; неподалеку был супермаркет, гастроном на углу и множество ресторанов и баров на Атлантик-авеню… «Все, что только может пожелать молодая женщина, любящая себя, — сказала Синди, смакуя жвачку. — Она просто идеальна». Мадлен слегка улыбнулась. Она подписала арендный договор на следующей же неделе, заплатила невероятный шестимесячный залог и получила внушительную связку ключей. Неужели необходимо запирать все замки на передней двери? Синди посмотрела на нее с состраданием. Ох уж эти приезжие.

— Дорогая, это Нью-Йорк. И закрываться здесь нужно на все возможные замки. Поняла? — Мадлен быстро закивала.

На метро она доехала до Бруклина и прошлась три квартала пешком до своего нового дома. Был июнь. Нью-Йорк благоухал. Она закрыла дверь за собой, заперев только два из четырех замков, и пошла осматривать свою новую квартиру. Длинный, довольно темный коридор, ведущий в гостиную, разделял кухню со столовой и довольно милую светлую спальню. Ванную комнату, казалось, сделали из бывшего здесь чулана, но она была чистой и свежевыкрашенной. Она уселась на пол. Кроме матрацев, которые Синди любезно одолжила ей до тех пор, пока она не приобретет себе что-нибудь, в квартире не было вообще ничего. Ей довольно щедро позволили распоряжаться самой; теперь она просто обязана встать и приняться за дело. Ей нужна мебель, сковородки, кастрюли, тарелки… она осмотрелась вокруг, утомленная жарой. Ее чемоданы стояли посередине гостиной. Дом. Ей было почти тридцать, а это был ее первый дом за всю жизнь. Она улыбнулась при этой мысли.

Шесть недель спустя она толкнула дверь и вошла в квартиру после особенно тяжелого рабочего дня и удивленно осмотрелась вокруг. Не заметно для нее самой это место все больше и больше становилось похожим на дом. Ей как-то удалось выкроить время, чтобы заказать кровать, софу, комод. Однажды вечером она купила цветы в горшочках; на книжном шкафу стояли фотографии мамы, папы и конечно же Питера в милых рамочках. Дом понемногу начинал обретать свои очертания. Она была бы не Мадлен, если бы немедленно не поделила свои доходы на три части. Одну треть она отправляла родителям; другую клала в банк и третью часть тратила, как ей угодно, в основном расходуя свой бюджет на изучение окрестностей. И это дало свои результаты. Ей удалось обставить квартирку так, что у других бы отняло все доходы. На прикроватном столике — старая винная корзина, которую она выпросила у владельца пуэрториканской бакалеи на углу — стояла фотография Аласдэра в рамочке. Она смотрела на нее каждый вечер, перед тем как ложиться спать. Фотографии Дуга у нее не было. Она знала, что у них ничего не будет. Он тоже это понимал. Их отношения ушли, закончились, испарились вместе с последним объятием в аэропорту в Белграде. Она и не жалела. Она никогда не могла понять, как можно быть в таких близких отношениях с человеком и в то же время чувствовать себя совершенно чужими друг другу. Как бы странно это ни звучало, именно это происходило с ними. И она не хотела осознавать это или искать ответ на свой вопрос. Все было прекрасно — и, да, необходимо, — пока все это длилось, но теперь все было кончено, и она осталась одна. И, похоже, так было правильно.

Как бы там ни было, вскоре она поняла, что времени ей не хватает на то, чтобы думать о Дуге, ее родителях или еще о каких-нибудь посторонних вещах. Ее новая работа занимала большую часть ее времени. Она обнаружила, что, пока она скучала по непосредственной работе с лекарствами, в кропотливых обязанностях, которые она выполняла с рядом других людей — Дари, великолепным юристом из Фонда развития женщин ООН, и Джамилей, представительницей Красного Креста, — она находила такое же удовлетворение. Все трое были неплохой командой. Мадлен, с ее глубокими знаниями женской физиологии, нарушения в которой им было необходимо выследить, Дари, с ее быстрым всеобъемлющим умом, и Джамиля, с ее тридцатилетним опытом работы с международными структурами управления кризисами. Ангелы Чарли, так их называли управляющие отделов ООН, были довольно своеобразными. Джамиля была седовласая подтянутая женщина из Бангладеш, выросшая в Штатах. Мадлен иногда думала, что ее решительная манера поведения и резкость обусловлены тем, что она отказалась выходить замуж за человека, которого ей выбрали ее родители, и обрекла себя тем самым на изгнание из семьи. Дари рассказывала ей немного о себе. Дари была очень интересной личностью — урожденной канадкой, родители иммигрировали в Израиль, когда ей было одиннадцать. Следующие десять лет она провела в Рамат Хашароне, зажиточном пригороде Тель-Авива, потом удивила все свое семейство своим неожиданным выбором — она влюбилась в датского туриста и последовала за ним в Копенгаген. Она жила в пригороде Копенгагена следующие десять лет, воспитывая двоих детей и прикладывая все усилия, чтобы стать примерной датской женой. Годам к тридцати она пошла на курсы юристов. Ей понадобилось семь лет, чтобы получить датскую лицензию на работу. К тому времени ее брак окончательно развалился. Она устроилась на работу в штабе Ай-Си-Эм в Женеве, поднимаясь медленно, но верно по лестнице юриста, разбираясь со всевозможными проблемами, в Нью-Йорк ее перевели совсем недавно. Три одинокие образованные и совершенно разные женщины — Мадлен гордилась тем, что знакома с ними.

Летняя жара потихоньку уступала дорогу ярким светлым дням осени — в Нью-Йорке осень называли иначе, чем в Англии, — «ловушка». Октябрь медленно перешел в ноябрь. Листья деревьев опадали со скоростью десять листьев в секунду, когда ей позвонила Амбер. Паола, ее сестра по отцу, выходила замуж, а Танде наотрез отказывался ехать на свадьбу. Не могла бы Мадлен поехать вместо него? Амбер сомневалась, что вынесет неделю одна наедине с ее чокнутой семейкой. Свадьба назначена на Рождество в Намибии, на вершине какого-то холма или чего-то еще более нелепого.

— Пожалуйста. Я просто не вынесу всего этого одна. Только представь. Ему почти пятьдесят лет, и он владеет едва ли не половиной страны.

— Ну… я даже не знаю… у нас здесь столько дел… — Мадлен прикусила губу. Как бы заманчиво это ни звучало, она не могла просто сорваться с рабочего места, когда ей вздумается, на неделю.

— У тебя же должен быть отпуск? Хотя бы пару недель в год?

— Да, но… что ж, я поговорю с Джамилей и Дари. Посмотрим, что они скажут. Когда торжество?

— Двадцать пятого декабря. Ты все равно не будешь работать в этот день. — Мадлен кивнула. На обратном пути она могла бы заехать к своим родителям. Она открыла свой ежедневник.

— Хорошо. Я подам заявление на отпуск. — Она слышала, как Амбер облегченно вздохнула на другом конце провода.

— Тебе повезло, — сказала Амбер Танде, положив трубку, — Мадлен согласилась поехать.

— Мадлен повезло, — был его сухой ответ, когда он встал и направился в кухню. Амбер вздохнула и повернулась к нему.

— Я просто не понимаю, почему ты не хочешь ехать, — спросила она, возвращаясь к этой теме уже едва ли не в десятый раз.

— Просто не хочу. — Она слышала, как он открыл холодильник.

— Но почему?

— Потому.

— Танде! Ты не отделаешься от меня этим ответом «потому». Ты можешь внятно объяснить, в чем дело? Четко и ясно. Что мне ответить Максу, когда он спросит, почему нет тебя?

— Хорошо. В чем дело? В том, что я не хочу ехать туда, потому что никто в твоей семье не признает наши отношения, тот факт, что мы вместе почти три года; никто даже не признает меня. Я устал притворяться перед Максом, что тебя здесь нет, что мы не живем вместе. Мы, как пара, не существуем. Что касается этой свадьбы, то я не намерен быть единственным чернокожим гостем на вершине какого-то холма, где-то в южной Африке, где все остальные чернокожие будут прислуживать нам, подносить шампанское, которое сами они даже не попробуют на вкус. Не собираюсь быть частью всего этого. — Он посмотрел не нее. Он был прав, конечно же прав.

— Хорошо, извини меня. Я не подумала об этом. Я тоже не поеду. Я перезвоню Мадлен и…

— Нет-нет. Паола твоя сестра. Они — твоя семья. Ты должна быть там. — Танде стоял в дверном проеме и пил воду из бутылки. Амбер сдвинула брови, глядя на него. Она уже бросила попытки отучить его от этого.

— Но я не хочу быть там, если ты не можешь, — сказала она, встав с кушетки и подойдя к нему. — Я все понимаю, честно… но праздник всегда обещает быть веселым, ведь так?

Танде медленно покачал головой:

— Нет, я буду ворчать весь день и тебе испорчу настроение.

Амбер улыбнулась, обхватив его за пояс обеими руками.

— Испортишь настроение? Мне? Никогда. — Она крепче обняла его. Она чувствовала, что он улыбается. — Я знаю, мне следует поговорить с Максом.

— Когда ты говоришь с ним, то ты всегда ошарашиваешь его какой-нибудь новостью, — быстро проговорил Танде. Амбер отпрянула от него и взглянула ему в глаза.

— Что ты хочешь сказать?

— Ну… сказать, что мы вместе, что у нас с тобой серьезные отношения, это одно. А сказать, например, что мы собираемся пожениться, это совершенно другое. — Он говорил так мягко. Амбер посмотрела ему в глаза.

— Не шути о таких вещах, — сказала она, и сердце у нее вдруг бешено забилось.

— Кто сказал, что я шучу? — Танде был совершенно спокоен.

— Ты… что ты хочешь сказать? — проговорила она с опаской.

— Что ты на это скажешь?

— Танде Ндяи… ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? — Амбер вдруг рассмеялась. Он улыбнулся ей.

— Разве эти слова еще как-то можно растолковать? — Он поставил бутылку с водой на стол и повернулся к ней.

— Но… как это может быть, ты меня никогда об этом раньше не спрашивал?

— Неужели этот вопрос мужчина должен задавать снова и снова? Нет… я ждал.

— Чего? — изумилась Амбер.

— Правильного момента.

— И это он? — Она вдруг бросила взгляд на себя. На ней были его шорты и футболка. Он последовал ее взгляду.

— Да. По крайней мере, мне так кажется. Выдастся ли когда-нибудь еще такой?

— Что ж, ты один ждал его, — сказала Амбер, позволив ему обхватить ее руками. — Я просто не могу поверить, что ты только что сделал мне предложение.

— Я бы сделал это рано или поздно. Но, думаю, существуют вещи, о которых ты должна подумать прежде, чем принять его. Понимаешь, ты должна понять, сможешь ли ты здесь жить, сможешь ли принять нашу культуру, нашу религию… это серьезный шаг.

— Я думала, — сказала Амбер взволнованно. — О принятии новой религии, о том, чтобы стать мусульманкой.

— Я знаю. Я наблюдал за тобой.

— Я хочу этого. Я решила.

— Ты же знаешь, что ты не обязана. Даже Пророк женился на христианке и еврейке. А ты и та и другая, ведь так?

Амбер рассмеялась.

— Ну, вообще-то, не совсем. Макс — еврей, но моя мать — нет. А религия передается от матери, понимаешь?

Танде кивнул.

— Я понимаю. Но… просто я хотел, чтобы ты осознала. Это не столь необходимо.

— Я знаю, — повторила она медленно. — Но я просто не представляю, как я буду жить здесь, если не приму мусульманство.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, ты — урожденный мусульманин. И здесь, в Мали, религия — это еще и часть культуры, даже я это вижу. Но когда ты рожден в этой религии… у тебя есть своеобразное право уклоняться от определенных вещей, которые тебе не нравятся или которые ты не принимаешь… ты пьешь спиртные напитки, и я никогда не видела, чтобы ты молился… Но я, если я приму мусульманство… у меня не будет подобной свободы. А с другой стороны, если я останусь при своей религии, я никогда не смогу приспособиться к местной жизни.

— Но это не так. Ты найдешь свой путь. Ты уже начинаешь говорить на здешнем языке. Тебе нравится здесь, Амбер. Ислам — это не догма. Так же, как и Мали. Я понимаю, это сложно представить, особенно иностранцам, но в наших кругах всегда были люди других религий — только оглянись. Нет, ты не обязана отказываться от своей веры, пока сама этого не захочешь. И если ты захочешь, причиной этому должна быть не боязнь, что ты не впишешься в культуру. Ты уже вписалась в нее. — Амбер медленно кивнула. — И все же я не поеду на свадьбу твоей сестры, — тихо добавил он, улыбаясь. Амбер уткнулась лицом в его шею.

— Я и не ждала от тебя этого. Ты очень упрямый, муженек.

— Взаимно, женушка.

Они вместе рассмеялись. Он страстно поцеловал ее.

Месяц спустя ей было не до смеха. Она вернулась из Лондона после встречи с Тимом. Она медленно и вяло работала над статьей, которую он поручил ей, он был недоволен задержкой. А ведь она сама выпросила эту статью. Он предупреждал ее, но она настояла, и теперь… Амбер не могла сказать ни слова в свое оправдание. Он был прав. Она пообещала, что немедленно возьмется за дело. «Две недели, — сказал он, когда она уже уходила. — Я даю тебе две недели. Гейл ждал от тебя материалов целый месяц. Мне пришлось поручить ему другое задание. Займитесь с ним этим, Амбер, иначе статья больше не твоя».

Амбер кивнула и тут же испарилась из кабинета.

Теперь она сидела у себя за столом в Бамако с разложенными доказательствами перед ней. Макс в самом деле встречался с Галли и Сидибе. Даже была сделана фотография их троих, выходящих из «Метрополя» в Париже. Они определенно вели секретные переговоры на нейтральных территориях Европы — журналисты тем не менее не могли вычислить место их встреч. Она жевала кончик ручки, хмурясь, потом подняла трубку телефона и набрала какой-то номер. Через пять минут у нее был ответ. «Каса Белла». Ну конечно. Андреа и Лусиана подтвердили это.

Амбер встала из-за стола и подошла к окну, облокотившись на подоконник. Что дальше? Она знала, что делать — послать факс Гейлу немедленно, оповестить его о дате и времени встречи. Она обязана позвонить в офис Танде — он имеет право знать. Она скрывала свою роль в этом расследовании — ей пришлось, — но теперь… Танде будет взбешен. Она понимала, что между ними огромная пропасть: он — младший государственный министр; она — дочь единственного иностранного инвестора страны. Если это выплывет наружу — связь недавних дел Макса и выбора Танде Ндяи иностранки, белой, — в качестве жены, то может серьезно повредить Танде. Он всегда говорил ей, что их отношения — это постоянное хождение по острию лезвия. Пара шагов в неверном направлении могла поставить крест на его карьере.

Прозвучал колокольный звон к началу молитвы. Было почти шесть. Амбер стояла у окна, любуясь молочно-белым небом. Было начало декабря. Снова задул Харматтан; светлая охра затмила все вокруг. Через пару недель небо будет полностью затянуто мелкой пыльной пудрой. Она ненавидела это время года. Она посмотрела на свой открытый ноутбук. Слова уже ладным строем высвечивались на экране. Что делать… что же делать? Она не могла мыслить ясно. Конечно, она должна выслать всю полученную информацию. Без всяких вопросов. Но… как же Макс? Сначала она должна поговорить с ним и выяснить его мнение. Она снова потянулась за телефоном. Она доберется до Макса прежде, чем кто-либо еще.

81

Наверное, Бекки уже представляла себе образ того человека, которого она искала, но, когда она вошла в маленький домик в перенаселенном местечке Мбар, этот замкнутый, пропитавшийся табаком заядлый курильщик, представший перед ней, был совершенно на него не похож. Годсон Маримба выглянул из-под стола с раковиной, где он лежал, и молча кивнул ей. Он был занят починкой протекавшей трубы — на полу кругом были лужи, а в углу стояло огромное ведро. Бекки встала в дверном проеме, не зная, с чего начать. Годсон Маримба не был похож на тех горожан, которых ей приходилось встречать, — она представляла себе тихого, мягкого человека, который был бы безумно рад тому, что его работами кто-то заинтересовался. Она уже представляла, как они уединятся в кафе и поговорят о его работах и искусстве. Тот человек, что работал с водопроводной трубой, был совершенной противоположностью воспитанным, ублажающим туристов слугам на ферме.

— Э… мистер Маримба? — спросила Бекки, когда его голова снова исчезла под раковиной.

— Да.

— Э… я хотела поинтересоваться… мое имя Бекки Олдридж. Ваш брат, Сэмпсон, сказал, что я могу найти вас здесь. Я…

— Я знаю, кто вы такая. Что вам нужно? — перебил он ее. Бекки отпрянула от такой прямолинейности и недоброжелательности.

— О, что ж. Я… я видела одну из ваших работ на днях. Она заинтересовала меня.

— Ответ «нет», дамочка. Вы зря теряете свое время. Я больше не рисую, и у меня ничего не осталось для продажи. Ясно? — Бекки подпрыгнула. — Надеюсь, я ответил на все ваши вопросы, дамочка. Прошу прощения за бесполезное путешествие. — Он принялся завинчивать болт.

— Послушайте, мистер Маримба… я видела вашу работу…

— Чертовы стервятники.

Бекки остановилась.

— Как вы только что назвали меня? — Она была настолько поражена, что не могла вымолвить больше ни слова.

— Как слышали. — Он вынул голову из-под раковины и бросил на нее холодный взгляд.

— Что… да что вы такое говорите? — запнулась она.

Годсон медленно сел, вытирая замасленные руки о свой грязный голубой фартук. И снова бросил на нее недоброжелательный взгляд.

— Туристы. Вы все одинаковые. Вы приезжаете, скупаете местные произведения искусства по смешным ценам, а затем вывозите их, прежде чем кто-то что-либо посмеет вам сказать. Потом выясняется, что вы продаете наши картины в пятьдесят раз дороже в Лондоне и Нью-Йорке. Стервятники. Вот, кто вы, и поэтому вы ничего от меня не получите. А теперь, почему бы вам не убраться восвояси, в свой Авонли. Там продают неплохие сувенирные корзинки, знаете.

Наступила тишина, оба пристально смотрели друг на друга. Сердце у Бекки забилось чаще от возмущения — как он смел?

— Вы… самодовольный идиот, — вырвалось у нее. Годсон рассмеялся. — Как вы смеете так разговаривать со мной? Я пришла сюда ради интереса. Мне понадобилось целых две чертовых недели, чтобы найти вас. Я не туристка, я здесь живу.

— О, да? Я тоже. И что? — Он явно издевался над ней.

— А то… что ничего. Я не делец, и не турист. Я не собираюсь ничего вывозить из страны. Мне просто интересна ваша работа, только и всего. Я решила открыть свою выставочную галерею и…

— Что вы сказали? — Годсон перестал вытирать руки и уставился на нее. — Галерею? Вы хотите открыть галерею?

— Да, я пока присматриваюсь. Здесь так мало… Я как-то работала в одной в Лондоне. И подумала…

Годсон вдруг вскочил на ноги так, что гаечный ключ выпал у него на пол. Он смотрел на нее некоторое время и потом протянул ей руку.

— Послушайте, — начал он как-то невнятно. — Прошу прощения. Я принял вас не за того.

Бекки замешкалась, но потом ответила ему рукопожатием.

— Думаю, это легко исправить, — сказала она, помедлив. — Можем мы где-нибудь поговорить?

— Не здесь, — рассмеялся Годсон. — Вот что. Я встречаюсь с друзьями сегодня вечером в «Джаз-105». Вы останетесь в городе?

— Хоть и не в Авонли, — кивнула Бекки. Он смущенно взглянул на нее.

— Это на Секонд-стрит в центре города. Мы будем там в районе десяти вечера. Почему бы вам не присоединиться к нам? Там бы и поговорили. А теперь… — он указал на инструменты, лежащие на полу, — мне нужно закончить начатое.

— Да, конечно. Уверена, я найду вас. — Бекки вскинула сумку на плечо. — Что ж, тогда до встречи сегодня вечером?

— Ага.

Он снова устроился на полу. Бекки улыбнулась и вышла. Лицо у нее до сих пор горело от брошенного ей оскорбления. Она не привыкла к таким жестким противостояниям. Хотя в том, как они усмирили друг друга, как противоборствующие стороны, было что-то приятное. Она не знала почему, но чувствовала, что Годсон Маримба счел ее стоящим собеседником. Самодовольный дурак. Она улыбалась, пока шла по пыльной улице к главной дороге. Дети сновали вокруг, крича ей вслед: «Белая! Белая!» Она улыбнулась и помахала им. Она была в хорошем настроении. Вдруг Бекки увидела свое будущее как вживую. Она нащупала солнечные очки у себя в сумке и пошла дальше, продолжая улыбаться себе самой.

Тем же вечером она встретила Годсона Маримбу и его друга Томаса в клубе. Тогда она впервые увидела смешанную толпу: светлокожие и темнокожие горожане, туристы, сидящие вокруг бара так, словно они в Лондоне или Нью-Йорке, обменивались невероятными историями, распивая пиво и танцуя… Она осмотрелась вокруг с нескрываемым удивлением.

— На что вы так пристально смотрите? — прокричал Годсон из-за громкой музыки.

Она сделала большой глоток пива.

— Просто… Я впервые… тут столько разных людей, смешанная толпа, вот и все.

— Где, вы говорили, вы живете? — спросил Томас.

— На ферме. Рядом с Чинхойи. — Оба переглянулись.

— Что вы здесь забыли? — спросил Годсон.

— Я… ну, мой парень помогает на ферме с туристами… они занимаются поездками в сафари и все такое.

Лицо Годсона искривилось в усмешке.

— Видите? Я все-таки не ошибался.

Бекки состроила гримасу.

— Это работа, — сказала она извиняющимся тоном. — Именно поэтому я хочу заняться чем-нибудь другим.

— Давайте потанцуем. — Годсон вдруг встал с места. — Тут слишком шумно. Потанцуем и поговорим. — Бекки нервно взглянула на него. — Да перестаньте же. Я не укушу вас. Я женат.

Он протянул ей руку. Немного поколебавшись, Бекки взяла его за руку и пошла за ним в самую гущу танцующих. «Это сон», — думала она, следуя за ним сквозь толпу. Она чувствовала себя Алисой, попавшей в свой волшебный мир, спрятанный в ней самой. А Зимбабве казалась ей огромной головкой лука, которую можно было бесконечно очищать от слоев: Генри и Фэафилды на ферме в той части страны, которая сойдет за английские Котсуолдс, коими их сделали бы их владельцы, отдав все свое состояние; Надеж с ее друзьями и до смешного устаревшим образом жизни; а теперь этот — Годсон и его мир молодых и современных горожан. Где же ее место?

— В чьем доме вы сегодня утром были? — спросила она, когда они стали танцевать. — Где я нашла вас?

— О, это дом моей тети. Ей установили новую раковину в одной из комнат, и она текла вот уже несколько дней. Я обещал ей помочь справиться с течью.

— А вы где живете?

— В Читангвизе. Это в двадцати километрах отсюда. Вам обязательно нужно там побывать. Там у меня студия.

— У вас есть студия? — удивилась Бекки.

— Конечно. А где же, вы думаете, я рисую?

— Да, конечно… извините. Я… я не подумала.

Несколько минут они танцевали молча.

— Так что вы говорили сегодня утром про… галерею. Вы это серьезно? — спросил Годсон через некоторое время.

Бекки кивнула:

— Да. Я даже место присмотрела. В старом кафе на Альбион-Роад, рядом с ночным клубом «Тьюб».

— Вы имеете в виду старое кафе Ндебеле? — вдруг перебил ее Годсон.

— Вы его знаете?

— Боже мой, это же потрясающее место. Но… разве у вас есть деньги для этого? Я слышал, владелец здания — индиец. Они всегда требуют высокую цену.

— Что ж. Вообще-то, лично у меня денег нет. Но, думаю, не составит большого труда достать их.

— Ты что, совсем с ума сошла?

Генри был в ярости. Она сидела на краю кровати в своем летнем платье без бретелек, которое ему нравилось больше всего, подобрав под себя ноги, и довольно спокойно говорила ему, что собирается переехать в Хараре.

— Здесь невыносимо, — сказала она, вытягивая тоненькую ниточку из шва на платье. Генри смотрел на нее, не в силах вымолвить ни слова.

— С каких это пор? — спросил он наконец.

— О, всегда. В смысле, все было прекрасно, когда мы только приехали, но мне противно жить у черта на куличиках, и больше всего мне противны Фэафилды. Я просто не вижу в этом смысла.

— Смысла в чем?

— В том, чтобы притворяться, что ты все еще в Южной Родезии и что все по-прежнему. Годсон говорит…

— И кто этот чертов Годсон?

— Годсон Маримба. Он художник, я уже говорила тебе о нем. Он помогал мне.

— Помогал в чем? — ненароком вдруг вылетело у него. Маримба? Африканец? О боже… нет… только не снова.

— О, ради бога, Генри. Это не то, что ты подумал. Он женат.

— И? Их это не остановит, поверь мне. Ты понятия не имеешь, кто они такие. Я могу… — Он вдруг остановился. Бекки смотрела на него с каким-то страшным сожалением во взгляде. — Бекки, не делай этого, — взмолился он вдруг. — Ты не понимаешь, во что ты ввязываешься. Это просто еще одна толпа Бейнов и Бэкстеров. Ты была помешана на них… а теперь посмотри, ты почти забыла о них. Ты всегда такая, ты всегда быстро меняла увлечения. Это просто-напросто твоя очередная прихоть. Это пройдет. Я же знаю.

— Это не прихоть, Генри, — сказала Бекки холодно. — Это то, что я непременно сделаю. Я застряла здесь, помогая тебе делать то, что хотел ты, — теперь я хочу сделать что-то для себя. Кстати, про Надеж я не забыла, я до сих пор хожу к ней. Просто сейчас я была занята другими делами.

— Но где ты найдешь деньги? Кто возьмется с тобой открывать галерею? Это абсурд, Бекки. Это бред.

— Я найду деньги. Как бы там ни было, это уже не твое дело. Ты дал ясно понять, что ты об этом думаешь. Тебе не все ли равно, получится у меня или нет?

— Не все равно. Потому что… я люблю тебя, — выпалил Генри. Он уже едва ли не скулил — он терпеть не мог звук своего голоса. Он вдруг впился рукой в волосы. — Хорошо. Я думал… сначала я хотел вернуть Амбер, понимаешь… а ты тут как тут… как я мог знать… просто так вышло. Но теперь все по-другому… — он осекся. Бекки странно смотрела на него.

— Реванш? Ты об этом?

— Только поначалу, — сказал Генри, вдруг задумавшись, не сделал ли он сейчас большую ошибку.

— О, правда? И когда же все изменилось? Когда ты перестал думать о реванше?

— Черт, я не знаю, Бекки… это неважно. Все дело в том, что я люблю тебя и не хочу, чтобы ты уходила.

— О, Генри, в этом-то как раз и вся суть на самом деле. — Бекки была спокойна, как никогда.

Она ушла. Он не мог ее остановить. Она погрузила вещи в «лэндровер», который прислала за ней Надеж — стерва! — и уехала с фермы, не удосужившись даже попрощаться с Фэафилдами. Генри стоял на середине двора, вместе с тремя садовниками наблюдая, как она закидывает в машину сумки, она обняла его и забралась в машину. В кустах, откуда наблюдали за происходящим садовники, послышался сдавленный смех. Он бросил на них взгляд, не в состоянии даже прикрикнуть на них. Он чувствовал себя совершенно беспомощным.

Будет нелегко. Она понимала это с самого начала. Она переехала в свободную комнату в доме Надеж — «оставайся столько, сколько тебе потребуется, дорогая» — и постаралась подумать о том, что делать дальше. Она позвонила Годсону Маримбе, и они снова встретились в кафе рядом с площадью Африка Юнити. Она уже четко знала, что ей нужно; оставалось заинтересовать его.

— Дело в том, — сказала она, помешивая свой кофе, — что ты совершенно прав. Другие владельцы галерей просто налетят, заберут все эти работы и прямиком обратно. Я не собираюсь этим заниматься, но не из-за боязни, что меня назовут чертовым стервятником, — она усмехнулась. — А потому, что сомневаюсь, сработает ли этот вариант.

— Почему нет? — спросил Годсон.

— Потому что это слишком сложно. Послушай, во всем мире только Лондон и Нью-Йорк считаются основным рынком продажи предметов искусства. И в обоих городах чертовски дорого содержать галерею. Я-то знаю — женщина, на которую я работала, едва ли не обанкротилась, решив создать галерею в Ист-Энде Лондона, куда никто никогда не заходил. Поэтому… удаленность делает их совершенно неприбыльными. Во-вторых, рынок сбыта африканского искусства совершенно не развит — особенно современного. Маски и другие сувениры, которые европейцы и американцы привыкли считать этническим наследием, просто-напросто еще одно ответвление современного искусства. Все остальное — это покушение на их собственное искусство.

— Черт, Бекки, да ты разбираешься в этом лучше, чем я даже мог предполагать.

— А что ты предполагал? Я ведь немало работала в галерее.

— Конечно… как я работал в автомагазине. А я не знаю ничего о починке машин. — Он рассмеялся. — Продолжай.

— Хорошо. Галерея держится на покупателях, а их редко удается нагрести много. У каждой галереи есть список клиентов — покупателей, а не художников, — и они на вес золота. У Мораг, женщины, на которую я когда-то работала, было всего два настоящих клиента в списке, и то, что она до сих пор на плаву, это благодаря им. Здесь все очень сложно. Конечно, если удастся заполучить нужных покупателей, можно будет накопить кое-что, но с тем, что я собираюсь выставлять — твои картины и кое-какие другие работы, которые я видела, — это будет практически невозможно.

— Звучит довольно пессимистично. И каково же решение?

Бекки глубоко вздохнула.

— Что ж, за то время, что я здесь, я встречалась с разными людьми, Годсон. Со всякими. От фермерских рабочих до городских леди из Кейптауна, остановившихся перекусить. Не знаю, как это место на самом деле… но это просто фантастика. И одна важная вещь, которую я заметила особенно явно, когда встретила тебя и твоих друзей, так это огромная пропасть между примитивными масками и сувенирами для туристов и тем, чем занимаешься ты. Я встречала людей в северных предместьях, которые считают, что картины можно покупать только б Лондоне. Если бы здесь их правильно продавали, они бы определенно могли купить их здесь. И они обязательно это будут делать.

— Итак…?

— Мы должны восполнить этот пробел.

— Мы?

— Олдридж и Маримба. Магазин, галерея, кооператив, кафе… называй как хочешь. Я хочу превратить это здание в самый крупный и лучший центр продажи современного и древнего африканского искусства. Мы будем продавать все: картины, поделки, мебель, скульптуру, ткани… Что скажешь? Я хочу, чтобы мы организовывали праздники по разным случаям, шоу, открытие новых экспозиций, закрытые вечеринки, чтобы создать место, где художники смогут показывать свои работы не только в дурацких грузовичках у гостиниц. Мы сможем отработать потраченные деньги и на прибыль обзавестись новыми помещениями, арендовать студии…

— Не торопись… остынь, леди! Куда ты так торопишься, — всплеснул руками Годсон, смеясь. Но в его глазах тоже зажегся огонек, которого она не видела раньше. — Южная Африка опережает нас, ты же знаешь. У них все основные галереи и музеи. Господи, да мы просто тащимся за ними. Если кому-то здесь вздумается продать свои картины, именно туда они первым делом и отправятся.

— Да, но проблема в том, что владельцы галерей в Южной Африке считают, что они находятся в Лондоне или Нью-Йорке. Сколько африканских художников у них выставляется? — Годсон покачал головой. Она была права. — Давай же, мы должны сделать это здесь. Нужно хотя бы попробовать. Через Хараре проезжает немало туристов каждый день, кроме того, здесь тоже есть свои горожане и светлокожие богачи… и все нужные банки и корпорации. Ты знаешь, сколько дешевых рисунков я видела в банке «Стандарт Чартерд». Даже в чертовом Чинхойи! — Годсон посмотрел на нее и вздохнул.

— Боже мой, Бекки… да это просто фантастика. Но зачем тебе я? Ты бы и сама прекрасно справилась. У меня нет никаких сбережений, я не смогу вложить в это дело ничего.

Бекки покачала головой:

— Нет… я найду деньги. Послушай, честно говоря, ты тот человек, который поможет мне связываться с художниками. Я никого не знаю здесь. Мое дело будет маркетинг и организация, а ты будешь находить таланты. Вероятность успеха будет больше, если мы будем работать вместе.

— А, целое черно-белое объединение. Да, это всегда хороший пиар. Отлично. — Годсон глотнул кофе. — Решено, я в деле.

Бекки с трудом сдерживала довольную улыбку. Все получится. Она знала это. Заинтересовав Годсона, она сделала полдела. Теперь можно двигаться дальше.

82

Амбер застала Макса своим звонком как раз перед его отъездом. Он выслушал ее и согласился встретиться на следующий день в Бамако. Он должен лететь в Тегазу завтра, но утро они могли бы провести вместе. По голосу было ясно, что он устал. Когда Амбер положила трубку, то почувствовала, как внезапно ее охватило чувство вины. Может быть, не так уж ее голос был похож на — что? На официального поверенного, назначающего своему подзащитному встречу? «Мне необходимо поговорить с тобой. Это не телефонный разговор». Макс не уклонялся от ответа.

Целый день она провела, просматривая заметки, проверяя даты и имена — это единственное, чем она могла заняться. Танде был на государственной встрече в Сикассо, на юге страны. Были какие-то проблемы на границах Берега Слоновой Кости, и он должен был вернуться только в выходные. С другой стороны, будет лучше, если его не будет, когда прилетит Макс.

На следующий день она взволнованно ждала прибытия Макса. Она просила Ламина приготовить что-нибудь вкусное на ланч и убрать в доме вот уже раз пять.

— Ваш отец… он сегодня приезжает? — спросил он мягко, протирая в очередной раз стол от пыли. Амбер кивнула. — Пожалуйста, не волнуйтесь. Все будет убрано, мадам. — И он принялся протирать пыль дальше. Она улыбнулась. Конечно, все будет в полном порядке. Армия прислуги Макса в Лондоне опозорилась бы перед Ламином. Она оставила его убираться и пошла наверх в комнату, которую использовала как кабинет.

Он приехал после одиннадцати утра. Она заметила, что вид у него усталый, когда он вышел из машины. В руках у него был всего лишь портфель — его чемоданы лежали в багажнике, ожидая погрузки в самолет до Тегазы. Она поторопилась к двери.

— Макс, — сказала она, приблизившись к нему, чтобы поцеловать. Он взял ее под руку. — Ты устал? — спросила она заботливо.

Он кивнул:

— Немного. Все еще много дел, которые требуют внимания. Где Танде?

— Он на юге. Вы встретитесь с ним завтра на заводе. Ты есть хочешь?

Макс покачал головой.

— Так, о чем ты хотела поговорить? К чему такая срочность? — Как обычно, Макс не стал терять времени и перешел прямо к делу. Помедлив немного, она двинулась вперед.

— Пойдем наверх. Там прохладнее и… мне нужно кое-что у тебя спросить.

Макс пожал плечами:

— Конечно. Веди.

— Послушай, — начала Амбер, как только закрыла дверь, — об этом не просто спрашивать. Я вообще-то не хотела этого делать — в смысле, ты не должен был знать, что я работаю с этим, но…

— О чем ты? — Макс взял один из стульев около окна и сел у стола. Его взгляд упал на ее заметки и вырезки, разбросанные на его пыльной поверхности. Она подалась вперед — как же она забыла их убрать. — Что это? — он протянул руку и взял вырезку из газеты. «Сэлл снова в деле! Макс Сэлл, богатый финансист экологических общественных компаний, серьезно намерен утвердить место невзрачного африканского государства Мали на карте». — Над чем ты работаешь? Над новой статьей? — Лист выпал у него из рук. — Об этом ты хотела поговорить?

— В общем, да. Макс… ты правда встречался с Галли? — вдруг выскочило у нее.

Макс смотрел на нее секунду, сузив глаза.

— Зачем этот вопрос? — спросил он страшно тихим голосом. Амбер вздохнула.

— Ходят… слухи, Макс. Меня спрашивали… — она заметалась. Ведь это ложь. — Меня попросили написать статью. Макс… Танде знает? — Как только она сказала это, то тут же пожалела об этом. Лицо Макса тут же изобразило неприступность. Он встал.

— Да что ты пытаешься сделать, Амбер? — спросил он на повышенных тонах. — Разрушить все прежде, чем оно достигнет земли?

— Нет, я просто…

— И что это за вопросы такие? Танде знает? Нет, твой драгоценный дружок ничего не знает. А знаешь почему? Потому что твой дружок…

— Не говори о нем так, — перебила его Амбер, ее терпению тоже наступал конец. — Он мне не «дружок». Он твой партнер. И кроме того, мы обручились. Он мой возлюбленный, если ты хочешь знать. — Наступила тишина. Амбер закрыла глаза. Она не так хотела все ему сказать.

— Правда? — усмехнулся Макс. — Твой возлюбленный, да? Так теперь все называется? Скрываться месяцами за моей спиной, это…

— Мы не скрывались! Я просила его ничего не говорить, потому что… ну, потому что…

— Давай, защищай его и дальше. Эти типичные чертовы женщины. Первый попавшийся, и ты уже…

— Он не первый попавшийся, — вскрикнула Амбер, слезы хлынули у нее из глаз. — И в этом нет ничего типичного! Я люблю его, Макс. Как ты не можешь этого понять? Что в нем не так? Он же тебе нравится. Господи, ты любишь его больше, чем собственного сына! — вскрикнула она.

— Оставь Киерана в покое, — воскликнул Макс. — Если ты думаешь, что я буду спокойно смотреть на то, как ты расписываешься жить с каким-то черномазым мусульманином… — он осекся. Наступила ужасная, потрясающая тишина. Амбер пристально смотрела на него, сердце бешено билось внутри.

— Как ты его только что назвал? — она вздохнула, тряся головой, будто бы надеясь, что услышанное сейчас выскочит из ее головы. Макс молчал. Он смотрел на нее, а на лице его царили страх и злоба. Затем он повернулся и вышел, захлопнув за собой дверь. Несколько секунд она стояла на том же месте, на середине комнаты, слишком пораженная и злая, чтобы что-то предпринимать. Тишина вдруг стала оглушающей после криков и повышенных тонов последних минут. Она слышала свое собственное дыхание — грубый, мерзкий звук, приглушаемый лишь мягким стуком вентилятора у нее над головой. Она сглотнула и поняла, что у нее на щеках соленые ручейки слез, ее слез. Несколько минут она пыталась совладать с собой. «Успокойся, — говорила она сама себе, нервничая. — Успокойся». Дверь с другой стороны комнаты была раскрыта — кто угодно мог войти в любую минуту. Она подошла и закрыла ее, не желая, чтобы кто-либо стал свидетелем происходящего. Она быстро вытерла слезы, злясь так же сильно на себя, сколько и на него. Как он мог такое сказать? Как он посмел? Неуверенными шагами она подошла к столу. Ее бумаги были разбросаны по его пыльной поверхности. Она взглянула на них — стопки чистой желтой бумаги, покрытые ее непонятными каракулями, газетные вырезки, журнальные статьи, аккуратно напечатанные заметки. Она взяла одну из статей и со злостью скомкала листок в руке, потом нашла глазами графин с водой, который Ламин всегда оставлял для нее каждый день. Она придвинула к себе блокнот, нужно чем-то заняться, чем-нибудь, чтобы отвлечься от случившегося. Что она скажет Танде? Она знала что. Что он был прав насчет Макса все это время. Иметь с ним общее дело — это одно, а спать с его дочерью — совершенно другое.

Макс буквально пулей вылетел из комнаты. Во рту стоял горький привкус, будто желчь поднималась. Он спустился вниз по ступенькам в гостиную. Маджид сидел на кухне, разговаривая с Ламином. Он вскочил с места, когда увидел Макса.

— Хозяин… сэр, все в порядке? — выпалил он, показывая знаком Ламину, чтобы тот принес стакан воды, и как можно быстрее! Макс нетерпеливо закивал.

— Да, да… нет. Мне ничего не нужно. Мне нужно ехать… поехали. Я тороплюсь. — Маджид озабоченно посмотрел на него. — Сейчас же! — рявкнул Макс. Маджид подпрыгнул. Он бросился открывать для него двери. Макс сел в машину, при этом в голове бешено роились мысли. Почему? Он провел рукой по лицу. Какого черта он такое сказал? Он ведь никогда… это не так… он никогда не думал о Танде… так. Что заставило его такое сказать? Это все Амбер. То, как она кинулась защищать его, не успев даже толком сказать, о чем она хотела поговорить. Это задело его, застало врасплох. Амбер его девочка — единственная в этом глупом семействе, кто унаследовал его рассудок и деловую хватку. И тут она вдруг ускользает от него, становится чьей-то еще. А новость о помолвке… Танде должен был спросить его разрешения — так было бы честно. Бог видит, у него было много возможностей сделать это, когда они вместе были там, в пустыне. Но он молчал, как трус, а потом они представили ему это как уже «свершившийся факт», из-за которого он выглядел как… третий лишний. Вычеркнутый из их жизни. Никчемный. И старый. Он стал чувствовать свой возраст.

— Сэр… мне проводить вас? — Маджид стоял прямо перед ним. Макс засуетился. Они уже приехали в аэропорт.

— Нет. Все в порядке. Только погрузите мои чемоданы в самолет, хорошо? И передайте центру управления полетами, что я взлетаю через несколько минут. — Маджид неуверенно кивнул. Макс открыл дверь и вышел. Было все еще очень жарко и ужасно пыльно. Он подошел к крохотному терминалу, чтобы уладить последние формальности с бумагами для разрешения взлета. Через пятнадцать минут он уже был в кабине самолета, делая последние проверки перед взлетом. Хорошо, что сейчас у него есть чем заняться. Так он хоть как-то мог отвлечься от случившегося. Он сообщил о готовности к взлету в диспетчерскую башню и получил разрешение. Выводя самолет на взлетно-посадочную полосу, он заметил, что видимость ухудшилась. Над горизонтом лежала легкая розоватая мгла — проклятые ветра. Он устроился в кресле, оттянул назад дроссель и почувствовал знакомый рев моторов. Маленький самолет побежал по взлетной полосе; под ногами Макс почувствовал толчок — мгновенная остановка и самолет стал набирать высоту. Он ринулся прямо вверх, изредка вздрагивая. Каждый раз он испытывал новые ощущения — бодрящее ощущение облегчения, когда он отрывался от земли, поднимаясь высоко над столицей, над землей и уносясь далеко на север. Было ветрено; он всегда предпочитал летать ранним утром. К разгару дня земля накалялась от жары, и горячий воздух, поднимаясь, создавал мощные воздушные потоки с холодным, которые вместе с красными пронзительными ветрами сильно трепали самолет. Его путь относительно четко следовал по реке, обычно он сверялся по серебристой извилистой змейке Нигера, долго ли ему еще лететь. Сегу, Мопти, Тимбукту… как правило, он видел, как под ним разворачиваются хаотические мозаики этих городов, — но не сегодня. За первые тридцать минут полета он успел попасть в участок турбулентности; самолет тревожно кидало из стороны в сторону. Он запросил разрешения приземлиться у военного центра Севаре. Разрешение дали, и он спустился до двадцати девяти тысяч футов. На этой высоте небо было благоприятно чистым. Он посмотрел на завитую коричнево-желтую тень, которую Харматтан отбрасывал на голую местность — как красиво.

Как раз после Тимбукту он снова попал в турбулентность, и тут пыльное облако было уже плотнее. Было четыре тридцать; солнце начинало медленно склоняться влево. Он продолжал лететь, а горные вершины Адрар Дез Ифора начинали блекнуть, скрываясь за плотной, бесцветной тенью пыльного облака. Там наверху над Сахарой, наедине со своим дыханием и в компании упрямого самолета казалось возможным забыть о ссоре с Амбер. Он извинится. Он должен. Его слова непростительны. Он позвонит, как только приземлится. Самолет снова дал неожиданный толчок. Он нахмурился. Даже на этой высоте ветра буйствовали с прежней силой. Он оценивал свое положение, не в состоянии даже видеть те предупреждающие тонкие облака, которые обычно бывают перед турбулентным участком. Фактически все вокруг теряло свои очертания — пыль была повсюду. Он держал рычаг управления обеими руками; самолет стал падать и подпрыгивать. Чему его учили в школе полетов? Ориентироваться по горизонту, когда пытаешься уйти от проблемы. Но он не видел горизонта. Внезапно он понял, что потерял управление. Самолет летел в чем-то похожем на песчаную бурю, в красной дымке мощных ветров и воздушных дыр. Где земля, а где небо? Он старался держать управление, пытаясь справиться с паникой, которая постепенно начинала овладевать им. «Успокойся, — повторял он. — Будь спокоен. Это пройдет». Показалась какая-то вспышка — свет отразился от воды, слева от него… он напрягся, глядя туда. Все это находилось в неверном положении — поверх него, не снизу, опасно склоняясь. Что за…? Раздался звук — свист ветра, и послышалось, как что-то ударяется о двигатель, один-единственный ужасный стук — и тишина. «Я еще не закончил… — Он почувствовал скорее, чем услышал, взрыв. — Нет, еще не все кончено. Мне просто не дали договорить…»

83

Послышался легкий стук в дверь. Амбер нетерпеливо взглянула вверх. За окном было почти темно. Она в изумлении посмотрела на время — неужели действительно так поздно? Она снова перевела взгляд на дверь. Должно быть, это Ламин пришел звать ее ужинать.

— Уходи! — выкрикнула она как можно мягче. — Со мной все хорошо. Мне ничего не нужно. Я поем позже.

Несколько секунд ничто не нарушало тишину. Она почти слышала, как он не решался постучать еще раз. Однако раздался еще один стук в дверь, уже более настойчивый. Она вздохнула и отложила в сторону ручку. Она поправила волосы и провела пальцем под глазами, надеясь, что он не заметит следов слез, потом отодвинула стул и подошла к двери.

Открыв дверь, она увидела Ламина, но не такого, как обычно, приветливого и заботливого, а охваченного отчаянием и тревогой, сердце у Амбер так и упало.

— В чем дело? — спросила она, и ее всю вдруг охватил ужас. Ламин только стоял и смотрел на нее. — Что случилось? Что такое?

— Мадам… извините меня, — похоже, слова застряли у него в горле. — Пожалуйста. Вы должны спуститься. — Он повернулся и пошел по темному коридору.

Она схватила его под руку и пошла рядом. Она слышала, как женщины во внутреннем дворе соседнего дома вдруг начали вопить, как открывались поочередно двери в доме. Она слышала, как на дорожке останавливаются машины, и к дому бегут несколько пар ног. Полицейские сирены. И еще одна. Она слепо шла за Ламином, пока они проходили по холлу. Она знала только, что шаги босых ног по полу принадлежали Ламину, а бешеный стук сердца в груди — ей самой.

Теперь она знала. Главный инспектор опустил глаза едва ли не в женской манере изображать неловкость, когда она бросилась в слезах в гостиную. Она отвернулась от него к стене. О да… она так и знала.

84

Амбер перечитала много печальных сцен конечно же. Потеря любимого, родителей, даже ребенка. Боль, несчастье, печаль, шок, страх… она перебирала в голове эти слова и бесчисленные истории на эту тему. Но ни одна из них не повествовала о чувстве вины. Едва инспектор успел раскрыть рот, как чувство вины словно сбило ее с ног, еще немного — и она упала бы на пол, если бы ее не подхватили. Вина — она закрыла уши руками, чтобы не слышать, что они говорят; позже в своем собственном крике, исходившем из души и преобразовавшемся в звук, она узнала их… страх и вину — это все из-за нее. Она виновна в случившемся, она хотела этого. Ее следует во всем винить. Ламин держал ее, пытаясь помешать ей истязать руками лицо. Он попросил, чтобы кто-нибудь привел врача, быстрее! Амбер смутно слышала, как вокруг нее суетились люди, но не могла сконцентрироваться ни на чем, кроме тяжелого и плотного комка ужаса, поселившегося внутри нее. Она слышала, как открываются двери, голос Мандии и резкий вздох… в дверях стоял ребенок, чьи тяжелые вздохи постепенно переросли во всхлипывания. Вокруг стоял звук хаоса и паники. Она пыталась сказать что-нибудь, но ничего не выходило. Чувства вины и страха перехватывали дыхание в груди. Она повиновалась мягким рукам, которые увели ее… это были Мандиа с одной стороны и Ламин с другой. А снаружи все слышался горестный плач, который, похоже, не собирался останавливаться.

Тела, конечно же, не осталось. От взрыва все сгорело. Голос инспектора отчетливо слышался через стену и полуоткрытую дверь в соседнюю комнату. Мандиа и еще несколько членов семьи собрались в кабинете рядом со спальней. Они говорили на французском; пониженные, бормочущие голоса выражали сожаление, но ни капли участия. Макс Сэлл умер, потерпев авиакатастрофу, в их стране, они знали, что скоро об этом прознают СМИ. Что бы дальше ни ожидало их, местная полиция будет держать их семью под пристальным вниманием. Она слышала, как Мандиа успокаивала всех, и попросила кого-то сообщить о произошедшем Танде, чтобы он немедленно приехал.

Тела не обнаружили… Амбер слышала эти слова снова и снова. «Это не тело, — хотелось ей закричать. — Вы ведь говорите о Максе», — но таблетки, которые ей дали, делали ее сонливой и неповоротливой, она с трудом могла выговорить что-то членораздельное. Нет тела, не осталось ничего… от Макса ничего не осталось. Нечего вернуть домой. Она уткнулась головой в подушку и попыталась успокоить мысли.

Позже ей казалось, прошли недели, прежде чем она собралась с силами, чтобы вынести поездку в Лондон. Казалось, время изменило свой ход, приостановилось. День его смерти; следующий день… третий день… теперь она жила другим временем, еще более ужасным, чем то, которым она измеряла события в Бамако; дни и ночи различались лишь возвещениями служителя к молитве и ритмом мечети. В темной спальне, где она лежала, слышался лишь ход часов и шум вентилятора над головой. Временами она еще слышала, как Танде спорил со своими родителями в коридоре: «Оставьте ее в покое, ей нужно побыть одной… нет, с ней все в порядке». Она знала, что они не привыкли бороться со смертью, беспомощно лежа в темноте, при этой мысли по щекам снова потекли слезы, но не могла она вынести всей тяготы сложных похоронных ритуалов, что были для них традиционными.

Но было еще кое-что. То, о чем она не могла заставить себя говорить, даже с Танде. Она понимала, что ее холодность к нему настораживала его, и все же она не могла подобрать слова, чтобы рассказать о случившемся перед смертью Макса. Она даже не могла рассказать ему о том чувстве вины, которое одолевало ее… это будет значить, что Танде был прав насчет Макса. Она не сможет пережить этого. Поэтому она ходила от одного человека к другому, искала у них утешения, но избегала Танде. Она оставалась в комнате с закрытыми жалюзи и слушала шепот разговоров снаружи.

Анджела во время телефонного разговора была на удивление спокойна. Танде сообщил ей ужасную новость как можно мягче и с искренними словами сочувствия. Он понял с того самого момента, как поднял трубку, что для нее эта потеря была ничтожной по сравнению с тем, что это значило для ее дочери. Послышался лишь единственный резкий вздох, а потом красиво произносимые звуки с другого конца провода. «Понимаю. О боже. Как Амбер?» Похоже, она приняла как должное тот факт, что Танде прилетит в Лондон вместе с Амбер через несколько дней. Она была так благодарна за его звонок. Как мило с его стороны. Анджела позаботится об организации церемонии. Да, она сообщит о случившемся Франческе и Паоле. Нет, от него больше ничего не требуется. Он и так был к ним слишком добр. Танде положил трубку и почувствовал, как в висках пульсировала кровь. Некоторое время он стоял спокойно, удивляясь… несмотря на то что он довольно близко был знаком с Максом, он почти ничего не знал о его семье. А некоторые вещи он просто был не в состоянии понять. Он выглянул в окно на сад, увядший от сезонной нехватки воды… Желтая, поблекшая трава, пыльные листья пальм… Оттуда, где он стоял, было хорошо видно, как белая едва заметная пыль покрывала стекла машин; он с тяжелым сердцем отвернулся от окна. Макс мертв. В хаосе дней после аварии его мысли были только с Амбер. Когда он говорил с ее матерью, то услышал в ее голосе облегчение, но никак не печаль. Это ее дочь лежала наверху и не могла с этим смириться. Он знал ее достаточно хорошо, чтобы понять, что она что-то скрывает. Он поднялся наверх.

— Амбер… ты должна поесть.

Он сел рядом с ней на краешек кровати. Она повернулась к нему заплаканным лицом и покачала головой.

— Я… я не голодна. — Голос у нее был низкий и хриплый. Он вздрогнул. Похоже, она плакала часами.

— Я знаю, но ты должна что-то съесть. Хоть что-то. Совсем немного.

— Я в порядке.

Теперь настала его очередь возразить:

— Нет, ты не в порядке. И это нормально. И все же ты должна изредка есть. Немного. Я попрошу Ламина, чтобы он принес что-нибудь.

— Танде, пожалуйста… со мной все хорошо. — Голос у нее был напряжен. Он взглянул на нее. Она не смотрела — или не хотела — посмотреть ему в глаза. Он протянул руку, чтобы обнять ее, но в ответ она лишь резко уклонилась от его руки, словно не могла выносить его прикосновений, даже легких.

— Амбер, в чем дело? — Этот вопрос не оставлял его в покое последние несколько дней. Но ответа не последовало. Он сложил руки на коленях и посмотрел на съежившуюся фигуру, лежащую рядом с ним спокойно. — Амбер? — попытался он снова. Ответа по-прежнему не было. — Послушай, милая… я понимаю, это все тяжело, но…

— Ты ничего не знаешь, — заговорила Амбер холодным тоном. Она отвернулась от него к стене.

— Он был и моим другом тоже, — начал Танде. Под простынями послышалось какое-то движение.

— Он… был… моим отцом, — она пыталась сказать ему, но голос обрывался. — Он мой отец, и это моя вина.

— Это был несчастный случай, — тихо проговорил Танде, снова протянув к ней руки. На этот раз она не стала сопротивляться. Он откинул простыни и попытался обнять ее.

— Нет, именно этого ты и не понимаешь. Это был не несчастный случай… это я во всем виновата. — И она снова принялась всхлипывать.

— Амбер, расскажи мне, что случилось. Ты должна мне рассказать. Иначе я не смогу тебе помочь.

— Я не могу.

— Ты должна.

— Он говорил такие вещи, Танде… ужасные вещи. О тебе. Мы спорили, он сказал это, а потом он ушел… я не могу повторить это. Я не буду. Но он ушел сразу же после ссоры. Он был в скверном состоянии… а потом он сел в самолет и… разбился. Если бы мы не… если бы я не спорила с ним… — Она тяжело дышала, и с каждым вздохом слова все труднее выходили у нее. Танде понимающе кивнул и потянулся рукой к ее растрепавшимся волосам.

— Я знаю… знаю. — Он вздохнул. Ему не нужно было, чтобы Амбер говорила вслух то, чего он и опасался. — Все хорошо, милая. Послушай. Посмотри на меня. — Он повернул к себе лицо Амбер, преисполненное боли, печали, вины — и злости тоже. Он мягко коснулся пальцами ее подбородка. Теперь она смотрела прямо ему в глаза, ее голубые глаза покраснели от слез. — Это пройдет. — Она неуверенно кивнула. — Все пройдет. — Он склонил над ней голову, покачиваясь, он предлагал ей убежище в своих руках от всех невзгод, обрушившихся на нее.

85

Поминальную службу провели на вилле «Каса Белла». Это было единственным, с чем была согласна и Анджела, и Франческа. Анджела хотела пригласить весь белый свет; Франческа хотела, чтобы присутствовала только семья Макса. В конце концов был достигнут странный компромисс: присутствовали Амбер, Танде, Киеран и Анджела вместе с Паолой, Франческой и Тео, юристом Макса. Еще было несколько друзей Макса — два джентльмена из Нью-Йорка; бизнесмен из Санкт-Петербурга; раввин из Лондона и Джонатан Сэйнсбери — никто не знал почему. Для того, кто прожил такую бурную жизнь, служба оказалась необыкновенно тихой. По сценарию Анджела была главной убитой горем. А в общем, как Танде и подозревал, она выглядела так, будто камень у нее с души свалился. Франческа выглядела опустошенной. Амбер, прильнув к Танде, наблюдала за процессией в неком безмолвии, до сих пор не веря в его смерть и не желая провожать его. На Менорке эта зима выдалась особенно холодной. Гости кучками стояли на заднем дворе, пытаясь склеить какой-никакой разговор, стараясь не замечать ветра, что дул с моря. Тео пробирался среди них с неменяющимся взволнованным выражением лица. Амбер подошла к нему, всматриваясь в пространство рядом с бассейном. Она стояла рядом с ним и не могла ничего сказать. Она знала Тео многие годы. Он обхватил ее за плечи.

— Ненавижу заводить об этом разговор, — проговорил он тихо. — Но нужно разобраться с завещанием. Я организую слушание, как только вернусь в Лондон. Амбер, должен сказать тебе… тебе лучше приготовиться. — Амбер безучастно посмотрела на него. — Я не могу сказать больше, но тебе лучше собраться с силами. Так, как Макс бы хотел. — Амбер положила руку ему на плечо. В горле стояли комом слезы. Она кивнула непонимающе. Что бы там ни было, это может подождать.

На следующий же день Менорка опустела. Танде уехал в Париж, чтобы улететь оттуда домой. Паола и Франческа обратно в Рим — свадьба Паолы теперь была отложена. Они с Киераном за все это время только встретились взглядами единожды. Он, Анджела и Амбер сели в самолет до Лондона сразу же после службы.

Неделю спустя они встретились в приемной офиса Тео на Парк-Лейн. Франческа и Паола были одеты в черное, символизируя прекрасный и стильный траур. Анджела была в светло-голубом костюме от Шанель и больше волновалась о стрелках на своих чулках, чем о должном выражении печали на лице.

— Франческа, — поприветствовала ее Амбер. С Паолой они обменялись кивками. Даже теперь, подумала она, ничего не изменилось. И никогда не изменится. Анджела устроилась рядом с огромным букетом лилий и взяла журнал. В дверях появился Тео. Он поцеловал собравшихся женщин, задержавшись немного взглядом на Амбер.

— Раз уж вы все собрались здесь, леди, Киеран. Я должен предупредить вас… к нам присоединятся еще две молодые леди, они ждут в холле. Вы узнаете их, Анджела, и я бы хотел попросить вас вести себя сдержанно. Настали сложные времена. — Амбер взглянула на Анджелу. Что происходит? Франческа вдруг стала серьезнее.

— О ком вы говорите? — спросила она, приподняв подбородок. Тео промолчал.

— Леди, сюда, пожалуйста. Проходите.

Он повел их по холлу, выстеленному плюшевыми коврами. Они завернули за угол, и Амбер открыла рот от изумления. На стуле сидела Кристина, держа на руках мальчика лет… пяти-шести — точная копия Макса. Напротив нее сидела Шиобан с младенцем на руках. Она закрыла руками рот и посмотрела на Анджелу. Она отчетливо слышала, как позади нее у Киерана вырвалось: «О, черт». Пока шесть женщин пристально смотрели друг на друга, вокруг стояла мертвая тишина.

— Проходите, пожалуйста… сюда. — Тео нервно проводил всю компанию к себе в кабинет.

Оглашение завещания Макса заняло меньше десяти минут. Как только голос Тео смолк, наступила тишина, но ненадолго. Амбер закрыла глаза и тут же открыла их. И тут разразился весь этот адский хаос. Она оставалась сидеть на своем стуле. Тео пытался восстановить хотя бы порядок в своем офисе. Франческа и Паола вскочили на ноги: они кричали — нет, визжали — и плакали параллельно. Кристина и Шиобан плакали, пытаясь угомонить своих детей; Киеран стоял посреди них и бормотал себе под нос: «Черт, о черт!», и на фоне всего этого, сидя напротив огромного полированного стола Тео, Анджела рассматривала свои ногти. Она достала из своей кремовой стеганой сумки пачку сигарет. Послышался стук в дверь — это была помощница Тео, она заглянула в кабинет, спросив, не может ли она чем-либо помочь. Тео покачал головой. Он встал из-за стола и пошел к женщинам Макса, приводя в чувства одну, предлагая стакан воды другой… Его мягкий голос и спокойный, властный характер, похоже, медленно начинали делать свое дело. Шиобан отвели в соседнюю комнату с ее доведенным до истерики младенцем; каким-то чудом нашлось занятие и для Даниэля, малыша Кристины, и он сидел, играя у окна, посматривая то и дело на свою мать; Франческу успокоили стаканом бренди. Паола объявила, что ее тошнит от них всех, и выскочила из комнаты. Только Амбер и Анджела остались на своих местах. Анджела пыталась усмирить свой гнев, яростно выкуривая одну сигарету за другой, в то время как Амбер и слова не могла вымолвить из-за обрушившейся на нее новости.

Состояние Макса — точнее то, что от него осталось, — перешло непосредственно к Амбер. Он мечтал преумножить свое богатство, запустив его драгоценный проект с соляными шахтами, который едва не уничтожил Макса. Затраты были так велики, что почти опустошили его сбережения. Он составил это завещание лет пять назад и, несмотря на уговоры Тео, не успел обновить его до смерти. Все, что у него когда-либо было, что он когда-либо создал, было сосредоточено теперь в шахтах Тегазы. Ни Киеран, ни Паола не были упомянуты; дом в Холланд-парке переходил Анджеле; Франческа сохраняла квартиру в Риме; вилла «Каса Белла» принадлежала Амбер всецело; кроме того, были завещаны еще небольшие суммы — ежегодные перечисления на счет Кристины и тот договор, что он заключил около года назад с Шиобан оставался в силе. И последнее, необычное пожелание — мешочек с тремя бриллиантами, что Тео достал из сейфа… тоже завещался Амбер. Она держала желтую, хрупкую оберточную бумагу в ладони, не в состоянии думать ни о ком и ни о чем вокруг. «Почему, Макс?» Так или иначе, он снова поставил ее перед выбором. Даже теперь, после того как он погиб, он заставлял ее принимать решение. Тегаза или семья. Между Танде и семьей Макса. Ее глаза вдруг загорелись; ей нужно выйти отсюда. Она вскочила на ноги и выбежала из комнаты.

Если Амбер думала, что неделя после смерти Макса была самой тяжелой, то глубоко заблуждалась. Все двадцать четыре часа в сутки она осознавала всю правду своего — их — состояния.

Смена отношения к ней не заставила себя ждать. Теперь у нее было все — независимо от настоящего состояния завещанного, все принадлежало ей, а у них, Франчески, Паолы и Киерана… не было ничего. Более, чем ничего, настаивала Франческа… их выбросили, отвергли, растоптали… унизили. Амбер с трясущимися руками настаивала на том, что ничего не будет изменено, пока у нее есть время подумать над тем, что делать, как лучше обустроить всех. Она пошла к Тео.

Неделю спустя она сидела в одном из плюшевых кресел в кабинете Тео, согласившись на бокал вина и взволнованно глядя на юриста.

— Как ты, держишься, дорогая? — спросил он.

— Я не знаю. Вроде бы все в порядке. Я не понимаю, злиться мне на него или гордиться тем, что он обрушил на меня все сразу. Почему именно я? — Она устремила взгляд в свой бокал.

— Кому еще он мог доверять? — проговорил Тео.

Амбер в изумлении подняла глаза. Она никогда не обращала особого внимания на этого добродушного адвоката, который, кажется, служил у Макса всю жизнь. Она смутно припоминала, что Тео присутствовал на семейных празднествах — она даже помнила, как Тео незамедлительно пришел в тот вечер, когда Анджела пыталась покончить с собой… она помнила, как он взбежал вверх по лестнице — Макса тогда не было дома конечно же, — он кричал, чтобы вызвали «скорую», и ни на минуту не оставлял Анджелу… да, он и вправду постоянно был с ними. Она просто никогда не замечала его.

— О, было, конечно, время, когда он верил, что Киеран взялся за ум, — продолжил он тихо, — с тем ночным клубом. Так все хорошо начиналось. Но потом, после всей этой истории с Паолой, — он аккуратно приложил бокал к губам и поставил его на стол, — казалось, все рухнуло. — Амбер удивленно посмотрела на него. Он знал? Тео поймал ее взгляд. — Я был не просто юристом Макса, — начал он после некоторого молчания. — Он был моим другом. Мы вместе выросли.

У Амбер перехватило дыхание. Она впервые услышала, как кто-то говорит о детстве Макса.

— Он никогда не говорил… я совсем ничего о нем не знаю, — почти шепотом сказала она. — Ты… как вы познакомились?

— Ты когда-нибудь слышала об Организации перевозки детей беженцев в годы Второй мировой? — спросил Тео, вставая из-за своего стола.

Амбер кивнула, замешкавшись.

— Дети… Еврейские дети… ты? И Макс?

— Да, мы оба. Мы приехали в разные годы. Я приехал в тридцать седьмом, Макс — в тридцать девятом. У нас не было ничего… мы оба приехали с пустыми карманами. Но нас поместили в приют на Нисден-Лейн. Мы совсем не общались там — он был старше меня года на два. Но совершенно случайно мы встретились через несколько лет. Он тогда уже был женат на твоей матери. Он вспомнил меня. Я как раз начинал свою карьеру юриста, работая в «Розенцвейг и Гутман», большой еврейской юридической компании. В то время мы предъявили иск Сэйнсбери, мы требовали от него закрытия маленькой мясной лавки на Коммершал-Роад… Я хорошо это помню. — Тео замолчал и сделал глоток вина. Амбер молчала в ожидании продолжения. — Дело мы, конечно же, проиграли… но Макс тогда подошел ко мне. Мы немного поговорили. Он попросил связаться с ним, как только я получу должную квалификацию. — Он пожал плечами. — Я так и сделал. Это было почти тридцать лет назад. — Он снова глотнул вина. — Макс был добр ко мне. Все, что я смог заработать, все благодаря ему. Он сводил меня с нужными людьми, давал деньги взаймы, когда это было необходимо, — он ведь крестный моему сыну. — Амбер почувствовала знакомые теплые капли слез на щеках.

— Почему он никогда нам не рассказывал? — спросила она отрывистым голосом. Тео покачал головой.

— Надеюсь, я смогу рассказать. Он был готов принести тебе весь мир, Амбер. Он всегда это говорил. «Если бы только мой сын был таким, как моя дочь. Если бы у него была хотя бы половина ее мозгов». Он очень гордился тобой. — Амбер чувствовала, как слезы спускаются по ее щекам. Она посмотрела на Тео. Его глаза светились. — Я просил его пересмотреть завещание, понимаешь… после тех событий, когда он вычеркнул из него Киерана и Паолу. Только бы защитить тебя. Но он больше никогда не возвращался к нему. Я иногда задаюсь вопросом… — он покачал головой. — Может быть, все-таки ему хотелось бы, чтобы все было иначе.

— О чем ты?

— Это было всегда камнем преткновения для него, понимаешь. У него была такая напряженная жизнь… раннее взросление. Но это сделало его тем, кем он был. Хочешь жить, умей бороться, так он любил говорить. И я думаю, он боялся, что тебе никогда не придется ни за что бороться. Это порой сильно волновало его. Он часто повторял, что ты больше всех похожа на него — ты будешь бороться до конца. Как тогда, когда ты боролась за право поступить в университет. Ты знаешь, он сожалел о сказанном. После того, как ты поступила, ему было стыдно за свои слова. Он не переставал надеяться, что Киеран одумается, понимаешь. Видимо, именно это и был первый знак. Потом ты уехала в Мали. «Она совсем, как я», — не уставал он повторять — он был доволен. Поэтому… да, мне иногда кажется, что он сделал это намеренно… понимаешь… намеренно не стал менять завещание. Похоже, это и есть твоя жизненная борьба, Амбер.

— Знаешь, мы поссорились, — заговорила Амбер почти шепотом после некоторого молчания. — Как раз перед тем, как он погиб. Он говорил такие вещи… я тоже лишнего наговорила… я не знаю, мне было так…

— Не надо, — перебил ее голос Тео. — Не стоит изводить себя. То, о чем вы спорили, не имеет никакого отношения к произошедшему. На то была Божья воля.

— Ты говоришь совсем как Танде, — сказала Амбер, нервно улыбаясь. И замолчала. — Все было из-за него… из-за Танде. Макс такое говорил…

— Значит, Танде говорил от лица твоего отца, Амбер, — вмешался Тео. — Он беспокоился за тебя. И немного ревновал тебя, понимаешь. — Он улыбнулся. — У меня трое дочерей. Две старших уже замужем… и, да, я иногда ревностно к ним отношусь. Непросто пережить тот момент, когда к тебе приходит осознание того, что тебя кем-то заменили.

— Но я никогда бы… — начала было возражать Амбер.

Тео покачал головой.

— Боюсь, это не от тебя зависит. Это наша вина… наше тщеславие. И что бы ты ни говорила о Максе, он все-таки был еще тем тщеславным негодяем. — Тео громко рассмеялся. — Я ни в коем случае не оправдываю сказанное им в тот день, а я представляю, что он там мог наговорить, я просто хотел сказать… что он был уязвлен. Вот и все.

Амбер с благодарностью смотрела на него. Тот тугой узел вины, что она носила внутри все это время, начинал постепенно отпускать ее. Она взяла свой бокал и подняла его вверх.

— Спасибо тебе, дядя Тео, — проговорила она. Тео ничего не отвечал, пораженный ее словами. Потом он поднял свой бокал.

— Нет, Амбер. Спасибо тебе. — Она заметила, как у него на глазах выступили слезы. Круг начинал замыкаться.

86

— Время после смерти Макса, — говорила она Танде по телефону тем же вечером, — еще можно было хоть как-то перенести. Но вот другой вопрос — что делать с наследством, вот это — настоящая проблема. В смысле, я просто не представляю… Конечно, проект в Тегазе мы продолжим. А как же иначе? Но… как с финансами остальных?

— А что с ними? У твоей матери есть дом, не так ли? У Киерана тоже… у Франчески квартира в Риме. С ними все будет в порядке.

— Но откуда они будут брать деньги?

— Амбер, что для этого делает каждый на планете, включая тебя саму? Находят работу и работают.

— Но…

— Никаких «но». Ты не обязана делать им одолжение.

— Я знаю. Просто… ну, я хотела сказать… Киеран никогда не работал. Никогда в жизни.

— Тогда как раз подошло его время начать, — сухо ответил Танде. Киеран никогда не нравился ему, так же как и Паола. То, что он когда-то обратил на нее внимание, ничего не значит. Прошло три года с тех пор, как он познакомился с ними, и за это время его восхищение Амбер только росло, в то время как оценка ее семейки падала с точностью до наоборот. Когда он летал вместе с Амбер в Лондон в те первые недели после смерти Макса, он вдруг стал медленно осознавать, эти люди — Киеран, Паола, Франческа, Анджела — были теми, среди кого Амбер выросла; а этот элегантный особняк на Холланд-парк с его бесчисленными экономками и слугами был ее домом. Она показывала ему спальню, где она, Бекки и Мадлен провели все юные годы их жизни; маленькую ванную комнату, где на пожелтевшем крюке за дубовой дверцей до сих пор висел тот халат, который Амбер носила, еще будучи девочкой… Это был дом той девушки, в которую он влюбился, и чей неисчерпаемый источник энергии он никогда не мог постичь. Он провел много времени среди ее вещей и жизни, которую она когда-то вела… и понял, что она просто-напросто сделала выбор и приняла решение оставить такую жизнь. Она запросто могла стать такой же, как Паола или Киеран… даже как Анджела. Но согласно чему она сделала такой выбор? Согласно своим убеждениям? Своим моральным ценностям? Это принижало и поражало его. Во многом она была решительнее его — многое из того, чем он сейчас занимался, было выбрано его родителями. В его случае жизнь не была борьбой с совестью, а просто дорогой по пути, заранее приготовленному его ритмом жизни, его религией, положением в обществе. Решения, которые принимала Амбер, были намного сложнее, она смогла измениться.

— Думаю, ты прав, — услышал он ее голос. И вздох. Он улыбнулся про себя. Кто знает… может быть у них что-нибудь и выйдет?

— Я люблю тебя, — сказал он тихо. — Правда.

— Я тоже. Жаль, что ты не рядом.

87

Ни Бекки, ни Мадлен не знали о смерти Макса несколько недель — Мадлен была слишком занята, а Бекки никогда не слушала новости. Мадлен шла в свой офис на Пятьдесят первой, когда заметила Дари, бегущую по улице. Она остановилась и помахала ей. Дари прибежала, оставив позади полосу от своего дыхания на холодном воздухе.

— Привет, необязательно было ждать меня, — сказала она, потирая руки в перчатках. — На улице так холодно!

— Просто не верится, что летом мы были в этом же городе. Мне было тогда так жарко, что я думала, растаю, — Мадлен согласилась с ней, затыкая шарф за воротник.

— Вот тебе и Нью-Йорк. Прямо не знаю, могли бы построить этот город в Калифорнии, — рассмеялась Дари. — О, кстати… я все хотела спросить тебя. Дочь Макса Сэлла — твоя знакомая?

Мадлен удивленно кивнула.

— Да, Амбер. Мы дружим с детства.

— Я так и думала. Какая трагедия для них.

Мадлен повернулась к ней.

— Что за трагедия?

— Ты не слышала? — Дари удивленно посмотрела на нее.

— Не слышала что? — Сердце у Мадлен едва не выскочило от волнения.

— Он погиб. Разбился на самолете несколько недель назад. Во всех новостях только об этом и говорили… эй, где ты была? — воскликнула она.

Мадлен побежала к офису. Ей нужен телефон.

— Амбер? — воскликнула Мадлен с облегчением, когда наконец дозвонилась до нее. Она почти все утро потратила на звонки в офис Макса и его родным. — О боже… Амбер, мне так жаль. Я только сейчас узнала. Почему ты не позвонила?

— Я звонила. Я звонила тебе на квартиру, но твой автоответчик был полон — я не могла оставить сообщение. Я думала, что ты, должно быть, услышишь по новостям. — Амбер удивилась, как успокоил ее звонок Мадлен.

— У тебя все хорошо? Может быть, мне нужно приехать? Приехать к тебе сейчас?

— Нет… нет, у меня все хорошо. Честно. Тео был здесь; он чудесный. Все в порядке, правда.

— Кто такой Тео? Где Танде?

— Тео — юрист Макса, он теперь нам как родной. Я расскажу тебе о нем, когда встретимся. Танде дома. Он приедет на Рождество.

— А свадьба? Что происходит… я все удивлялась, почему от тебя нет никаких вестей — я думала, вы все заняты приготовлениями. О, Амбер… мне ужасно жаль, что меня не было рядом. — Мадлен расплакалась.

— Мэдс… все хорошо. У меня все в порядке. Правда. Сколько там времени? — Мадлен посмотрела на часы.

— Половина двенадцатого. Я пыталась дозвониться до тебя с девяти утра.

— Я знаю, я была немного занята. Объясню позже. А свадьбу отложили, несмотря на спешку Франчески.

— Послушай, я все равно приеду на нее… я прилетаю в Лондон в пятницу. Просто поверить не могу, что случилось такое, а меня не было рядом с тобой. — Амбер хотелось сказать, чтобы Мадлен не говорила глупостей, но она сдержала себя. Она не видела Мадлен больше шести месяцев. Она и правда была занята, и не было времени даже подумать о ней… но она скучала по Мадлен — и по Бекки тоже. И ей действительно было тяжело без них двоих.

— О, Мадлен. Ты уверена? Будет здорово, если ты приедешь. — Она утерла слезы с глаз. Прошел целый месяц с момента смерти Макса, а она все еще не могла успокоиться. Она так быстро расстраивалась и начинала плакать.

— Я приеду. Бекки… от нее что-нибудь слышно?

— Нет. Мы не разговаривали с ней… давно. — Мадлен ничего не ответила. Такое несчастье, а ни одна из них не знала? Она положила трубку и тут же принялась готовиться к отъезду.

…В Хараре Бекки делала последние штрихи в своем бизнес-плане. Она три недели искала, разведывала, проверяла и анализировала… она думала, у нее голова разорвется от всего этого. Она собиралась просить денег для галереи у родителей, хотя бы чтобы продержаться первое время. Но сначала нужно выполнить одну работу. И она справилась с ней. Она просчитала все до мелочей. Десяти тысяч фунтов, которые она собиралась у них занять, точно хватит. Она знала, ее родители скептически отнесутся к этому. Хотя десять тысяч фунтов не такая уж и большая сумма, если говорить об открытии такого дела, но для Зимбабве деньги огромные, и они с Годсоном снова и снова прикидывали расходы — она была уверена, что все получится. Она посмотрела на небольшую стопку бумаг, что аккуратно складывала вместе, когда последний лист вышел из принтера Надеж. Красиво получилось. «Олдридж и Маримба. Галерея современного африканского искусства. Дом 27, Альбион-Роад, Хараре, Зимбабве». У них даже был свой адрес. Ей даже удалось очаровать индийского владельца помещения так, что тот позволил ей заплатить только шестимесячную арендную плату вместо положенной двухгодовой. Все было готово к началу работы. Все, что ей было необходимо сделать, так это убедить своего отца — и мать, наверное, в большей степени, — что она сможет и обязательно заставит все задуманное работать. Она листала бумаги. Там были фотографии помещения изнутри, изображения окружающей территории, улицы; снимки с работами Годсона; скульптуры и маски одного из самых известных скульпторов в Хараре; многочисленные листы с цифрами и именами; бизнес-план; отзывы… словом, здесь было достаточно, чтобы привлечь внимание самого искушенного зрителя. Годсон и его знакомая бухгалтер, Элла, проследили, чтобы все ее вычисления были верными и имели должный вид. Она отошлет эти документы отцу сразу же после того, как они поговорят. Она посмотрела на часы. Было четверть одиннадцатого, значит в Лондоне четверть девятого — и мать, и отец должны быть дома. Она подняла трубку и набрала номер.

— Мам? Это я… как ты?

— Бекки? Бекки? Это ты? О боже… Бекки, где ты была все это время? Мы уже не знали, что и думать от волнения. Мы сотню раз просили Генри передать тебе, что мы беспокоимся. Он сказал, что не знает, где ты. С тобой все хорошо, дорогая? Где ты? — Голос ее матери был едва ли не истеричным.

— Я в порядке, мам. Я говорила Генри… я давала ему свой новый номер. — Она нахмурилась. Какой злопамятный. — У меня все хорошо. Я всего лишь переехала. Остановилась у одной подруги и…

— Ты возвращаешься? Амбер звонила на днях. То, что у них случилось, просто ужасно…

— Что? Что случилось?

— О, дорогая… ты не слышала новость? Макс умер. Погиб в авиакатастрофе… совсем недавно. Не могу поверить, что ты не слышала.

— Что? — Бекки невольно вздела руки к лицу. — Когда?

— Около месяца назад. Он летел на своем личном самолете куда-то в Африку… ну, ты же знаешь, у него там проект. Ты возвращаешься?

— Конечно. Я приеду, как только смогу. — Бекки быстро прикинула, что ей как раз хватит на билет на самолет. Деньги от продажи кольца остались почти нетронутыми. — Я позвоню, как только куплю билет. А теперь я должна позвонить Амбер прямо сейчас. — Она положила трубку. Макс мертв? Макс? Это казалось просто невозможным. Только не Макс.

…Амбер открыла дверь. Бекки и Мадлен стояли на ступенях. Слова были ни к чему. Она тут же почувствовала их объятия. Будто они никогда и не расставались.

— Ты должна сделать это сейчас же. — Франческа смотрела на Паолу с плохо скрываемым выражением паники на лице. — Прежде, чем этот ужас станет всем известен.

— Но не покажется ли ему это немного странным? — спросила Паола.

— Нет, нет… забудь об этом. Это кольцо должно быть на твоем пальце как можно скорее, Паола. Нет времени на приличия. Это срочно. Просто необходимо. — Паола неуверенно кивнула. Конечно же, ее мать была права. После того шока, что они испытали, услышав завещание Макса и обнаружив, что единственного месячного дохода хватит лишь на мелкие расходы — про роскошь можно забыть! — она вдруг резко ощутила всю остроту своего положения. Она никогда не придавала большого значения деньгам. Они всегда просто были под рукой. Макс часто пытался урезать ее расходы, чтобы хоть как-то поместить ее в рамки разумного, но чтобы денег не было вообще — он никогда не допускал этого. Она всегда тратила столько, сколько хотела, и никогда не задумывалась над тем, откуда деньги берутся. А теперь Франческа говорит, что Паола не может пользоваться платиновой карточкой, которая была у нее с шестнадцати лет, и что им обеим нужно серьезно подумать над тем, что делать дальше. Без денег? Это невозможно. Что же им делать? Франческа давно не работала, а Паола вообще никогда не работала. Что другие делают, откуда они берут деньги?

— Они работают, — сухо ответила Франческа, зажигая свою сигарету. — Но об этом не может быть и речи. Я хочу, чтобы Отто назначил другую дату — и побыстрее. Раз уж так вышло, что от богатства Макса нам ничего не досталось… что ж, он вполне может заставить тебя подписать любой договор. Нет, я хочу, чтобы ты разобралась с этим быстрее. Быстро, ты слышишь меня?

— Хорошо, хорошо… я слышала. Я позвоню ему сегодня же. Позвоню.

Паола достала одну сигарету из пачки Франчески. Вся сложившаяся ситуация была ужасной. Сначала Макс, потом завещание… а теперь это. Она чувствовала, как ее переполняли эмоции. У нее просто не хватало на все терпения; боль, утрата, страх — это должно было чем-то кончиться, она это знала. Не то чтобы она не любила Отто… он нравился ей, по крайней мере она так думала. Но внезапное осознание того, что ей теперь нужно срочно выйти замуж за него — они даже толком-то не целовались! Вдруг все приняло такой отчаянный вид, она не так хотела все пережить. Макса не будет на свадьбе. Глаза вдруг наполнились слезами. Кто поведет ее к алтарю? Этот день должен был быть самым счастливым днем ее жизни, а получится самым грустным. Она не сможет не думать о нем в тот момент и не сможет удержаться от слез. И какая жизнь ждет ее после замужества? Франческа похлопала дочь по руке и вышла из комнаты.

Франческа вошла в гостиную и опустилась на софу. Она была сильно обеспокоена. Отто ведь был далеко не дурак — в газетах уже начинал заводиться разговор о наследстве Макса. Господи. Она глубоко вздохнула. Макс и правда это сделал. Она осмотрелась вокруг на красивую мебель, картины… он оставил ей квартиру, но на жизнь не оставил ничего. Теперь Паола была ее единственной надеждой. От благосклонности Амбер многого не приходилось ждать.

Смешно, подумала Амбер, поднимаясь в комнату Анджелы. Обе сестры вот-вот выйдут замуж — и ничего не двигалось с места. Танде собирался обратно в Лондон. Она не могла пока уехать; столько нужно было сделать, столько обдумать… он предложил провести неделю вместе с ней, и она с благодарностью ухватилась за эту возможность. Свадьба Паолы была отложена… кажется, на неопределенное время. Франческа звонила ей на днях и говорила почти без остановки, пока Амбер не остановила ее и не договорилась встретиться на следующей неделе. Что-то нужно предпринять, настаивала Франческа. Амбер точно знала, о чем пойдет речь на их встрече. Деньги. Эта тема, похоже, не оставляла ее ни на минуту за последние две недели. Она тихо постучала в дверь.

— Здравствуй, дорогая. — Анджела открыла дверь. Амбер удивленно осмотрелась. Повсюду стояли чемоданы.

— Ты уезжаешь куда-то? — спросила она.

— Да, дорогая. Боюсь, что так. Уезжаю к Мэри Энн. — Амбер непонимающе посмотрела на нее. — К своей сестре. Ты должна помнить ее. Она живет в Калифорнии. Она часто приезжала к нам, когда ты была маленькой. — Амбер покачала головой.

— А… это обязательно? — Она была слишком озабочена и не чувствовала, как ее глаза заполняют слезы. Анджела взглянула на нее, держа в руках пару шелковых брюк, которые она складывала.

— О, дорогая… не плачь. — Анджела бросила все и подошла к ней. Она обхватила ее рукой, и к своему ужасу Амбер расплакалась. — Вот, — сказала Анджела, протянув ей коробку с салфетками. — Пойдем в гостиную. Пошли. Я попрошу Дафну принести нам чаю. — И она направилась к выходу.

Анджела скорчила гримасу, когда Дафна вышла из комнаты. Она посмотрела на Амбер и улыбнулась.

— Видишь? Страшна как черт.

Амбер улыбнулась сквозь слезы.

— Ты… знала? — спросила она осторожно.

Анджела стала наливать чай.

— Да, конечно, я знала. Были и другие. Только у них, наверное, не было детей.

— Но как… почему ты мирилась с этим? — скептически посмотрела Амбер на мать. Анджела придвинула к себе чашку с блюдцем.

— Я любила его, — сказала она спокойно. — Я не хочу сказать, что мне не было больно. Об этом кричали все газеты. Я постоянно думала о том, что скажут мои родители. Они ненавидели его, понимаешь. — Амбер покачала головой. Она и представить себе не могла, чтобы Танде вел себя подобным образом. Это просто невозможно. — Я хотела уйти от него пару раз. Но… даже не знаю. С этим приходится жить, понимаешь.

— И все же я не понимаю почему? — спросила Амбер. — В смысле, что с вами обоими случилось? Неужели все просто…?

— Закончилось? Нет, это не так. — Анджела откусила кусочек пирожного. — Макс был слишком сложным человеком, Амбер. Не думаю, что он когда-либо мог быть удовлетворен одной женщиной. Кроме того, он хотел детей. Много детей. А после того, как я узнала о Франческе, я решила… завязывать с детьми. Я просто не могла и думать о том, чтобы родить от него еще ребенка. Это было глупое решение, в порыве гнева. Макс возненавидел меня за это. — Она сделала глоток чаю. Амбер сидела напротив, не шевелясь от удивления. — А потом и Франческа больше не смогла забеременеть… Почему, точно не знаю. Но Макс от этого не находил себе места. Для него это был удар. Поэтому он пытался возместить все, чего ему недоставало. Знаешь, он был таким одиноким.

— Дядя Тео рассказывал мне. Почему он никогда нам об этом не рассказывал? Почему мы узнаем все от чужих людей? — разгорячилась Амбер.

— Я едва ли чужая ему, Амбер, — ответила резко Анджела. И потом вздохнула. — Послушай, я знаю, что не всегда была… ну, рядом, правда. Уже слишком поздно что-то менять, да я и не пытаюсь. — Она покачала головой, когда Амбер хотела было сказать что-то. — Дай договорить. С Максом было очень сложно жить, но и без него невозможно. Я сделала свой выбор — оставаться с ним, чего бы мне это ни стоило. И я понимаю, чем это обернулось для тебя и Киерана. Не думай, что я не знаю. Но ты сильная, Амбер, намного сильнее Киерана. Ты совсем как он, знаешь. Как Макс. Вот почему он сделал именно так. Я не виню его. У меня достаточно сбережений на всю оставшуюся жизнь. Я не так уж и глупа была, как казалась. Киеран может остаться — я знаю, что ты позаботишься о нем. А я… я хочу чего-то другого. Мне нужна смена обстановки. У Мэри Энн огромный дом; она одна там хозяйничает. Ее дети давно уже выросли и разъехались. Нам будет полезно провести некоторое время вместе. Я не знаю, когда вернусь, но я буду писать… и ты пиши. — Амбер кивнула, не в состоянии говорить. — И ты должна познакомить меня со своим другом, — сказала Анджела, вставая с места и стряхивая с юбки крошки. — Максу он очень нравился, понимаешь.

— Я знаю, — прошептала Амбер.

— Ну, хватит рассиживаться, помоги мне собраться, — сказала Анджела, протягивая ей руку. Амбер взялась за ее руку и поднялась. Она даже припомнить не могла, когда последний раз держала мать за руку.

88

— Он просто божествен, — прошептала Бекки Амбер, прильнув к ней. Амбер покраснела. Мадлен одобрительно кивнула. Все трое завороженно смотрели, как Танде идет к уборным.

— Он великолепен. Где ты его нашла?

— Макс нашел, — улыбнулась Амбер.

Был апрель. Макса не было уже пять месяцев, и только сейчас она начинала выходить из состояния всеобъемлющей печали. Это был еще и ее день рождения. Бекки и Мадлен прилетели в Лондон, чтобы провести этот день с ней, и Танде чертовски удивил ее, когда неожиданно присоединился к ним. Он всех их пригласил на ужин, зная, что это был, наверное, первый праздник Амбер после смерти Макса.

— Так, когда же свадьба? — спросили они вместе. Амбер снова налилась краской.

— Скоро. Мы еще не определились с датой. Возможно, в июле. В Бамако тогда будет попрохладнее. Вы ведь обе приедете, да? — вдруг спросила она. Обе подруги закивали.

— Куда ты от нас денешься. А что с Анджелой? И с Франческой, да и с Паолой?

— Я не знаю. Анджела в Калифорнии. Ей там нравится — говорит, что обратно навряд ли вернется. А Франческа… что ж, мы с ней договорились о некоторых нюансах при нашей последней встрече. Я не знаю.

— Он возвращается. — Бекки уставилась в пол. — Честно, Амбер, тебе так повезло. Он просто потрясающий. — Амбер едва заметно улыбнулась. Она обернулась, когда Танде бесшумно вернулся на свое место рядом с ней. Сегодня он впервые встретился с ними — она переживала, что они не понравятся друг другу, что Танде им покажется слишком серьезным и грубым; что он подумает, что с ними трудно и что они слишком развязные. Но об этом даже не стоило волноваться. Как и всегда, они быстро нашли общий язык.

— Леди, — сказал он, а в это время на его лице расползалась довольная ухмылка. — У меня отличная идея. — Они дружно прильнули к столу в ожидании. — Вы все выглядите такими уставшими — в хорошем смысле, — поторопился он добавить, поймав недоброжелательный взгляд Амбер, — в смысле, что всем вам не помешает хороший отдых. Почему бы нам — всем четверым — не поехать на виллу «Каса Белла» на недельку. Только мы вчетвером. Немного понежиться на солнышке, попутешествовать по острову… побаловать себя неделю. Что скажете?

Они удивленно переглянулись.

— Что ж… думаю, я смогу… — медленно проговорила Мадлен. — В Нью-Йорк я должна вернуться на следующей неделе. Думаю, я смогу попросить пару лишних дней… а ты? — обратилась она к Бекки.

— Ненавижу задавать такие вопросы, но… туда дорого добираться? — спросила Бекки с умоляющим видом. Ее и без того крохотный бюджет был почти исчерпан.

— Положитесь на меня, — сказал Танде, грозя ей пальцем. — Не думай о деньгах.

— А тебе не нужно возвращаться в Бамако? — спросила Амбер, стараясь как можно меньше показывать, что его идея ей безумно нравится.

— В ближайшие пару недель — нет. Я могу взять отгул. Тебе это необходимо. Ты устала. Я с добрыми намерениями, — улыбнулся он.

— Ну что ж… это было бы просто здорово. Вообще, это просто фантастика. Вы с нами? — Амбер посмотрела на остальных. Они кивнули, и у каждой заиграли огоньки в глазах. Недельный отдых на солнце — как раз то, что всем им необходимо.

— Тогда решено. Я возьму билеты завтра же. А уехать мы сможем в субботу, — улыбнулся Танде. — Тост. За Макса. И за Амбер. — Они подняли бокалы. Амбер почувствовала, как его рука скользнула вокруг ее талии. Она придвинулась к нему. Вдруг тяжесть последних нескольких месяцев куда-то испарилась. Она ждала субботы с большим нетерпением, так, как не ждала ничего за последнее время.

Их поездка на Менорку сопровождалась непрерывным смехом и весельем. Похоже, Танде привлекал внимание всех пассажиров и служащих, шагая в обнимку с Амбер, Бекки и Мадлен. Некоторые люди даже оборачивались и провожали компанию взглядом. Его личный гарем, так он говорил завидующим ему стюардам. Амбер чувствовала, как начинает краснеть.

— Прекрати это, — шептала она, толкая его в бок. — Прекрати подстрекать их.

— К чему?

— Ты понимаешь… они наверняка думают, что ты…

— Сутенер? — помог он ей подобрать слово.

Амбер снова покраснела.

— Нет… не говори глупости. Я не это хотела сказать. К тому же… — она осеклась. Он смеялся над ней.

— Да какая разница, что они думают? Ты едешь развлекаться, мисс Сэлл. Забыла?

— Шампанского? — вдруг появился стюард. Амбер улыбнулась: скорее всего, это устроил тоже он.

Наверное, она впервые вернулась на виллу «Каса Белла» после поминальной службы для Макса. На острове царила весна. Амбер даже забыла, как она чудесна здесь — как солнце усиливает неповторимый аромат фруктов и цветов и как все вокруг живо и насыщенно. Пять минут — и аэропорт позади, а резкий запах цитрусовых летит им навстречу.

— Амбер Сэлл, я раньше жалела тебя, когда тебя отправляли сюда на каникулы, — были первые слова Бекки, пока они ждали машину.

— Ух ты, — было все, что могла произнести Мадлен. Вишни были в самом цвету — пышные розовые и белые ветви свисали по обеим сторонам дороги. Небо над головами было кристально-голубым, на его фоне единственное облачко казалось таким огромным и белым, что хотелось коснуться его. Они изумленно раскрыли рты, когда серебристый «БМВ» остановился перед ними.

— Это за нами? — взвизгнула Бекки. Танде кивнул. Они сложили сумки в багажник и забрались в машину.

Танде скоро выехал из оживленного дорожного движения, меняя дорожную полосу, они ехали вдоль морского побережья, их разговоры не умолкали ни на минуту, а он то замедлял, то ускорял ход, а по правую сторону мирно простиралась темно-голубая гладь с искрящимися белыми гребешками волн. Взрывы смеха и разговоры на иностранных языках заряжали воздух каждый раз, как они обгоняли очередной кабриолет, и каждый пытался вырваться первым, после того как загорится зеленый свет светофоров, словно они на гонках. Город остался позади, а они стали подниматься в горы. Тугие черные кипарисы только покачивались на легком ветру, не сгибаясь. Абрикосы, груши, лаванда, мимоза… запахи смешивались со светом, струящимся через листья оливковых деревьев. Весна: все жаждало жизни.

Андреа и Лючиана уже ждали их на вилле. Бекки и Мадлен разместили в смежных комнатах. Амбер остановилась на секунду перед комнатой Макса. Стоит ли…?

— Давай займем комнату внизу, в холле, — сказал ей Танде, неся по коридору их сумки. Она кивнула и быстро пошла за ним, радуясь, что ей не пришлось делать этого.

— Ты в порядке? — спросил он, закрыв двери.

— Да. Я рада, что мы вернулись сюда — теперь, когда мы все вместе.

Он поставил сумки и подошел к ней.

— Здесь я впервые увидел тебя, — сказал он, взяв ее за запястье. Он подошел к ней ближе.

— Да, не считая того, что смотрел ты тогда только на Паолу, — сказала она, обхватив его шею руками.

— Неправда. — Он наклонился, чтобы поцеловать ее.

— Правда. — Губы у него были сладкими и теплыми. — Как насчет остальных? — спросила она, когда он опустил ее на кровать.

— С ними все в порядке. Мы встретимся на патио через час. Все в свое время.

— Есть здесь хоть что-нибудь, чего ты не предусмотрел? — рассмеялась Амбер, играя с ним.

— Нет. — Его руки скользнули под ее рубашку. — Не люблю пускать дела на самотек. Ты же знаешь. — Тем временем его руки добрались до ее бюстгальтера. Он расстегнул его и принялся ласкать ее. Она посмотрела вдаль через комнату — жалюзи на окнах защищали их от наружной жары. Она вдруг села и расстегнула юбку, скинула с плеч рубашку и распустила волосы. Она лежала на нем, уткнувшись лицом в плечо, наслаждаясь запахом соли и одеколона на его коже.

— Спасибо за то, что предложил съездить сюда, — прошептала она, опустив ногу между его ногами. А он был слишком занят, чтобы ответить. Им редко удавалось заниматься любовью именно так — нежно, неторопливо, когда все время в мире принадлежит только им. Он наслаждался ею медленно и умело; так же, как дым от сигарет завивается в воздухе и исчезает; так, словно капля воды падает в зеркальную гладь воды. Она почувствовала удовлетворение и вдруг, наконец, успокоение.

— Амбер сказала, что ты можешь говорить по-русски, — уточняла у Танде Мадлен на следующий день, пока Амбер и Бекки плавали в бассейне. Мадлен боялась сгореть. Они с Танде сидели в пальмовых креслах на заднем дворике, потягивали лимонад и наблюдали, как Бекки и Амбер розовели на солнце.

— Да, я учился в Московском Государственном университете. Недолго. И уже не так свободно говорю.

Мадлен удивленно посмотрела на него.

— Я тоже его учила — в школе. Но очень давно.

— Хочешь еще лимонада? — спросил он по-русски.

Мадлен рассмеялась.

— Да, спасибо.

— Итак… ты все еще помнишь. — Он встал, чтобы наполнить ее стакан.

— Что ты изучал?

— Экономику. Первую степень я получил во Франции. В те времена, пятнадцать лет назад, в Мали был социалистический строй. Нескольких из нас послали за границу учиться с выплатой стипендии.

— Тебе там понравилось? В России?

Танде пожал плечами.

— Погода была ужасная. И язык трудный. Мне понадобился год, чтобы сдать экзамен по специальности, прежде чем я смог поступить в университет. В общем-то, было неплохо. Я видел намного больше, чем жизнь обыкновенного студента. В языковом институте были разные люди. — Он сделал глоток лимонада. — А ты? Амбер говорила, твои родители венгры.

— Да, они приехали в Британию, когда мне было одиннадцать.

— Так ты сама справлялась с английским?

— Да, думаю, в этом возрасте это как-то все легче приходит. В школе было сложнее. Мы были такими бедными — это значило больше, чем незнание английского.

Танде кивнул.

— Быть иностранцем непросто. Дети порой такие жестокие.

— Каково это, находиться в России? Будучи… чернокожим?

— Так же, как и везде за пределами Африки, думаю. Хотя в России все было немного по-другому. Единственными африканцами там были студенты в большинстве своем. Основное население русских, с которыми мне приходилось общаться, никогда раньше не видели темнокожих, поэтому они были слишком неосведомленными, чтобы прибегать к расизму, если ты понимаешь, о чем я.

— Нет… думаю, все было как раз наоборот. Расизм — следствие неосведомленности во всех сферах. Не так ли?

— Нет, не совсем так. Ты знаешь что-то — или думаешь, что знаешь что-то — о том или ином человеке. Понимаешь… будто чернокожие делают так, выглядят так-то… обыкновенные стереотипы. А когда встречаются люди без личного мнения, без какого-либо опыта, в них просыпается любопытство, а не вражда. Как бы там ни было, некоторых знаний не всегда хватает.

— Должно быть, необычно путешествовать по разным мирам, переезжать с места на место.

— Нет, совсем не странно. Знаешь, когда мы были маленькими, мой отец учился во Франции, в Бордо. Мы жили там четыре года, но каждое лето ездили в Бамако к моим дедушке и бабушке. Мне было лет пять, когда мы уехали, и одна вещь запомнилась мне очень отчетливо — так, что это воспоминание осталось со мной надолго, — это то, как люди смотрели на меня. Во Франции все как-то обособленно держатся друг от друга — вокруг всегда было огромное пространство. Хотя дома все всегда обнимают друг друга при встрече; каждый день люди сотню раз касаются друг друга. Ты всегда в контакте с чьим бы то ни было телом. Во Франции все совсем наоборот. Я как-то раз коснулся кого-то… ребенка, кажется, на игровой площадке. Совсем легонько, до руки. Так его мать оттолкнула меня, схватила сына и бросилась бежать. Наверное, она испугалась, что он может подцепить что-нибудь от меня. Я хорошо это помню.

— Ох. Звучит неприятно. Но Бамако… звучит потрясающе… Африка. Я никогда там не была.

— Нет. Ничего удивительного. Как и везде. — Он улыбнулся. — Но я понимаю, что ты имеешь в виду. Амбер там нравится, по-моему. Она справится. И вы обязательно приедете на свадьбу — вот тогда и увидишь все своими глазами.

— Уже не могу дождаться.

— Я тоже. Год выдался чертовски тяжелый.

— Но ведь все налаживается? На проекте и на работе? — поинтересовалась Мадлен. Она вдруг поняла, что почти ничего не знает о том, чем он занимается.

— Ну… дела не стоят на месте. Просто нужно какое-то время. В Африке никогда ничего не делается за одну ночь. Или за четыре года, раз уж на то пошло. — Он рассмеялся и осушил свой стакан. — Мы справляемся. А это самое главное. Когда проект с солью закончится, тогда, может быть, у меня будет время подумать о том, что делать дальше. А у тебя как?

Мадлен улыбнулась. Ей нравилось то, как он все время задавал ей вопросы. Он совсем не был похож на тех африканцев, с которыми ей приходилось сталкиваться в ООН, которые наслаждались лишь звуком своего собственного голоса.

— О, я не знаю. После Боснии, понимаешь, работать в безопасности кажется великой привилегией. Когда ты можешь выйти из офиса поздно и спокойно пойти выпить чашку кофе по дороге домой. Да и сама работа мне нравится. Хотя я никогда не видела себя среди бумаг. Я доктор — все оказалось совсем не так, как я себе представляла.

— Но ты счастлива? — спросил он напрямую. Мадлен не сразу ответила. Она не была уверена в своем ответе.

— Думаю, да. Наверное. — Она взглянула на пустой стакан. — Вообще-то, я даже не знаю. — Она неловко усмехнулась. — Посмотри на нас. Прекрасный день, мы на Менорке… такие разговоры совсем не к месту.

— О, иногда это самое подходящее время для подобных разговоров, — сказал Танде, улыбаясь. — Но ты права. День просто замечательный. — Он встал. Мадлен пыталась хоть как-то скрыть неподдельное восхищение идеальной атлетической фигурой перед ней. Он снял футболку, положил ее на скамейку позади них и плавным прыжком нырнул в воду. Его темный цвет кожи создавал потрясающий контраст с мерцающей голубизной воды в бассейне. Она наблюдала, как он подплыл к Амбер. Как же ей повезло. Мадлен надеялась, Амбер понимает свое счастье. Такие мужчины на дороге не валяются. Она тоже поднялась и сбросила с себя одежду, которой она закрывалась от солнца, хмурясь, глядя на свои тощие бледные ноги. Когда она успела такой стать? Следом за Танде она погрузилась в воду.

Вместе они замечательно проводили время. К концу второго дня все четверо вошли в спокойный ритм уютной рутины. Танде ни в какой мере не выражал какого-либо превосходства над ними — он свободно делился обществом Амбер со всеми остальными, в свободное время он часто засиживался за книгами Макса; он часами лежал на пляже днем, плавал на деревянном плоту, наслаждался одиночеством. Сезон для туристических экскурсий еще не настал, и поэтому большую часть времени они проводили на пляже. Танде с Мадлен легко находили общие темы для разговоров; они наслаждались пребыванием в одной компании. Его общительность и уверенность напоминали Мадлен Питера, так она говорила. А он говорил, что она напоминала ему о его старшей сестре. Упрямая — она была единственной, кого он по-настоящему боялся. Они много смеялись.

Амбер и Бекки тоже не скучали и стали налаживать отношения, давшие когда-то трещину. Никто не вспоминал о Генри сначала. По какому-то негласному договору они решили не затрагивать эту тему, но постепенно, по мере того, как шли дни и ночи у камина с бутылкой вина, Бекки вдруг заговорила о нем и необычных обстоятельствах жизни в Зимбабве.

— Такое ощущение, будто эти люди в прошлом застряли, — говорила она, лежа на коврике и обращаясь ко всем троим. Амбер положила голову на колени Танде — он читал и иногда делился с ними своим мнением. — Они так отчаянно пытаются походить на англичан или американцев, но все же… так, как они там живут… они никогда не смогут жить так, как люди живут там. В Лондоне, в смысле.

— Эмигранты везде одинаковые, — проговорила Мадлен с софы. — В Белграде они тоже этого добивались.

— Да, но я просто не выношу, как они обращаются с… ну, понимаете, с местными жителями.

— С черными, ты хочешь сказать, — сказал сухо Танде. Бекки покраснела.

— Хорошо. Да, с ними.

— Генри так же себя вел? — спросила Амбер через некоторое время. — Кажется, он был противником этого. Он всегда обвинял эмигрантов в их бессердечном поведении.

— О, Генри хотел быть другим. Очень. Но не думаю, что он знал, как это сделать.

— Это твой бывший? — прозвучал голос Танде у нее над ухом. Амбер усмехнулась. — Да. И Бекки тоже. — Она пододвинулась и легонько пихнула Бекки в голень. Краска все не сходила у нее с лица.

— И где он теперь?

— Все там же. На ферме. Не думаю, что он когда-нибудь решится уехать оттуда — думаю, он струсит. По крайней мере, там ничего не изменилось с тех пор, как он был ребенком. Там все та же Зимбабве, что и была двадцать лет назад. Если он даже выедет в Хараре и пообщается с моими знакомыми, он до смерти перепугается.

— Почему ты оттуда не уезжаешь? — спросил ее Танде.

Бекки неловко посмотрела в сторону.

— Ну, у меня там дело одно есть. Оно только в проекте. Мы работаем над его реализацией… — она перевернулась на живот и улыбнулась. Она толком еще никому не рассказывала, в чем заключались ее планы. А почему бы и нет? И она принялась все подробно рассказывать.

— Звучит просто великолепно, — провозгласила Мадлен с софы, когда Бекки закончила. — Просто не верится, что ты смогла все это придумать. Ты молодец.

— Отличная идея, — сказал Танде, по-новому глядя на Бекки. — Правда. Если этот парень Годсон и вправду так хорош, как ты говоришь… у вас и правда может что-то получиться.

— Он потрясающий. И там еще много таких ребят, как он. Даже женщины там рисуют… хотя большинство рукодельничают. Художников пока немного. Но со временем их прибавится, я думаю.

— И судя по всему, они будут работать в разных стилях и жанрах, — добавил Танде. — Не только с традиционными масляными красками и рисунками.

Бекки воодушевленно закивала.

— Да, некоторых скульпторов нужно просто видеть лично… они творят из всего, что попадется им под руку: телефонные провода, части старых велосипедов, пластик… все. О, когда галерея откроется, вы приедете и увидите все своими глазами. Это будет чудесно.

— Я тоже хочу переехать в Африку, — пробормотала Мадлен с софы. — Вы все там, похоже, так весело живете! — Все трое рассмеялись.

— Это большой континент, — сказал Танде, качая головой. — Ты сможешь найти себе место там и получше Сараево.

— Я буду жить у Бекки, — сказала Мадлен мечтательно. — Я открою свою клинику в саду, — рассмеялась она. — Господи, если бы только мои коллеги слышали это… вы не представляете, в какой серьезной организации я работаю. — Она пододвинула к себе подушку и вздохнула. — Как же здесь было замечательно.

— Это еще не конец, все только начинается, — пробормотала Амбер с колен Танде. — Еще только полночь.

Огонь в камине потрескивал и иногда выплевывал крохотные красные искры на них. Они неохотно разбрелись по спальням почти на рассвете.

89

Паола не находила себе места. Уже был май, а они до сих пор не назначили новую дату. Ко всему прочему, Амбер объявила, что выходит замуж, и что свадьба пройдет в чертовом Ба… как там его. Паола слезно умоляла Франческу не ехать, но Франческа была непреклонна. Нужно было как-то считаться с тем разговором, что у нее был с Амбер недавно… и с той новостью, что их не совсем бросили на произвол судьбы, хоть Франческа и не была довольна той суммой, которую пообещала ей Амбер.

— Что? — скривилась она, глядя на листок бумаги, который Амбер протянула ей через стол — через стол Макса.

— Все в пределах нормы, Франческа, — сказала Амбер, поймав себя на мысли, что она лицемерит.

— Разве это серьезно. Жить на это?

— Это в десять раз больше обычной зарплаты среднего рабочего, Франческа. И сколько бы ни было детей у Паолы, они все будут обеспечены. Это более чем адекватная сумма. Я обсуждала это с Тео.

— Адекватная? Для кого? Я не какая-нибудь домохозяйка… — Франческа осеклась. Безвыходность ее положения заставила ее одуматься. Она опасливо посмотрела на Амбер. — Просто здесь немного меньше, чем я ожидала, — сказала она натянуто, держа листок бумаги в руках. — Однако, это… очень мило с твоей стороны, при таких-то обстоятельствах. — Она еле выдавила из себя эти слова. Затем подняла сумку и вышла из кабинета. Амбер едва не прослезилась от облегчения.

Но Паола с трудом мирилась с постоянным нытьем Франчески. Она была озабочена тем, что Амбер снова опередила ее. Отто будет в Риме через несколько дней. Она добьется от него назначения новой даты во что бы то ни стало. Господи, думала она про себя, осматривая свои брови, да она становится совсем как Франческа. Дата и кольцо. И как можно скорее!

Отто прекрасно понимал, что происходит. Он был неглупым. Он видел, как Франческа пытается пристроить свою дочь, и знал, что она ни перед чем не остановится на пути к достижению своей цели — выдать замуж Паолу за того, кто предложит самую большую цену. Он понятия не имел, сколько еще мужчин было у нее на счету, но из надежных источников он знал, что в общей сложности достаточно много, а еще ему сообщили, что прошлое этой молодой особы не совсем безупречное… скажем так, не заслуживает доверия. Он выслушал доклад своего личного секретаря и решил подождать еще немного. Хотя Паола и казалась немного непредсказуемой, она все же была исключительно красивой, имела большие связи, которые могли бы помочь ему в его сделках в Африке и, кроме того, была дочерью Макса Сэлла. Не считая того, что после смерти Макса стало очевидно, что она действительно незаконнорожденная дочь и что была еще одна дочь, более смышленая, которая и получила весь приз. Ходили слухи, что сама она и ее мать просто-напросто были вычеркнуты из завещания. Неудивительно, что Франческа принялась упорствовать. И теперь к ней присоединилась Паола. К сожалению, вся эта ситуация повлияла на него отрицательно. Чем упорнее она добивалась от него действий, тем пассивнее он становился. Он… не был уверен… принесет ли это какую-нибудь пользу его бизнесу. Он пока не мог этого сказать. А единственная неоспоримая черта Отто фон Кипенхоера заключалась в том, что он никогда не делал ничего, что не приносило бы пользу его делам. Другая сестра выходила замуж, и он чувствовал скрытую борьбу между сестрами. Хотя — он до сих пор не мог понять — она выходила замуж за негра — за черного. Мысль была отталкивающая. Он никогда не был против дела с африканцами… но чтобы связывать себя с ними родственными узами? Она опозорила всю семью. Еще одна причина повременить. Он откинулся назад и, прижав руку с картами поближе к груди, стал дальше наблюдать, как Паола с матерью медленно сходят с ума от отчаяния. Однако ему нравилось иметь рядом с собой красивую молодую женщину, которая так решительно уговаривает что-то делать. Это льстило ему. Это была его другая сторона — его эго, оно у него было таким же большим, как и аппетит у большинства низкорослых мужчин.

— Кто будет вести ее к алтарю? — спросила Мандиа своего сына, нахмурившись.

— Ее брат? — пожал плечами Танде. Пока его голова еще была забита далеко не свадебными приготовлениями. Они были на кухне в доме родителей — Мандиа готовила, а Танде пытался читать газету.

— Танде! Это твоя свадьба. Постарайся проявить хоть чуточку интереса, — раздраженно проговорила его мать. Танде оторвал взгляд от газеты.

— Мама, ты ждала этого дня тридцать пять лет. Так наслаждайся им. Оставляю тебя здесь за старшую, я знаю, ты не будешь против.

— Не шути со мной, мальчишка, — сказала Мандиа с едва заметной улыбкой, скользнувшей по губам. Они переглянулись.

— Хорошо. Что-то еще? Что ты еще хочешь знать? — вздохнул Танде. Он понимал, что просто так ему от нее не уйти.

— Кто еще из гостей приедет с ее стороны? Я просила тебя составить список гостей еще месяц назад.

— Хорошо. Я спрошу ее. Она приедет на следующей неделе.

— И кроме того, ее брат не может вести ее, — сказала Мандиа, отвернувшись от кастрюли, над которой колдовала с самого утра.

— Почему нет?

— Он не мусульманин.

— И что? — посмотрел на нее озадаченный Танде.

— Танде, — предупреждающе сказала Мандиа. — Мы должны обо всем четко договориться.

— Прекрасно. Так что папа может повести ее.

— Это нехорошо.

— Мама… когда же ты перестанешь беспокоиться по пустякам? Все будет хорошо. Нам разрешено жениться на девушках другой веры — ты прекрасно это знаешь. А теперь, хватит о мелочах. Отец поведет ее, и все будет отлично. — Он подскочил с места, поцеловал ее и, не успела она открыть рот, как его и след простыл.

90

В Хараре снова наступила зима, хотя погода была хорошая. Бекки шагала по Такавира-стрит к Альбион-Роуд. Зима в южном полушарии была замечательным временем — чистое небо, яркое солнце, кристальные ночи… это было ее любимое время года.

Этот год, думала она радостно про себя, заставлял ее часто улыбаться. С того недельного отдыха на Менорке прошло два месяца, а через несколько дней она снова полетит в Лондон, а потом в Бамако на свадьбу Амбер. Она чувствовала себя кинозвездой активного состава. Когда она снова вернется в Хараре с недельной остановкой в Лондоне, они с Годсоном уже будут готовы открыть «Делюкс». Назвать так было идеей Годсона, он позаимствовал это слово у таксистов, которые любили устраивать «роскошные» интерьеры на задних сиденьях своих развалюх. Ей сразу же понравилось название. «Делюкс у Олдридж и Маримбы».

Ее отец был за ее идею с самого начала. А мать, чего и следовало ожидать, немного переживала за то, что Бекки начинает жизнь где-то вдали от них, но, в конце концов, и она успокоилась. Бекки уверяла, что здесь у нее будет больше возможностей. Если она останется в Лондоне, то ей придется ждать лет тридцать, чтобы начать свое собственное дело. Итак, она уехала из Лондона с нужной ей суммой и данным родителям обещанием приехать еще, и поскорее — прекрасные условия, она с радостью с ними согласилась и вернулась в Хараре полная энтузиазма и идей, готовая идти только вперед. Годсон, естественно, подхватил ее преисполненное воодушевления настроение.

— На мой взгляд, ты такая смелая, — сказала ей Надеж на следующий день. Они сидели у бассейна и курили.

— Почему ты так говоришь? — спросила Бекки, удивившись.

— Ну, хотя бы потому, что ты открываешь свое дело. Причем с африканцем. Ты что…? — Она многозначительно посмотрела на Бекки. Бекки в свою очередь густо налилась краской.

— Нет, конечно же нет. Он женат.

— О, Бекки, — это такая мелочь, — рассмеялась Надеж. — Он очень даже симпатичный, ты же знаешь… если не считать волос.

— Господи, Надеж… он же не кусок мяса. Мы партнеры, у нас общее дело, вот и все. Кроме того, я думала, ты не одобряешь… ну, ты понимаешь, отношения с африканцами и все такое.

Надеж приподняла бровь.

— О, дорогая, ты ничего не поняла. — Она заговорщически прильнула к столу. — Если бы ты знала, сколько женщин изменяют своим мужьям со своими слугами, ты бы не поверила.

— Да, наверное, не поверила бы, — открыто сказала Бекки. Она ненавидела подобные разговоры. — И все-таки лучше мне это не знать. Годсон — мой компаньон, и на этом наши отношения заканчиваются. К тому же, если бы даже на этом они не заканчивались, я бы тебе не сказала. — Вышло довольно грубо, грубее, чем она думала. Как бы там ни было, она была гостьей Надеж, но, правда… неужели она не может больше ни о чем говорить?

— Прекрасно. Я все это предвидела, знаешь. — Надеж пожала плечами и закурила. — Сюда приходили много таких, как ты, преисполненных хороших намерений. Подожди — даю тебе год.

— Надеж, прошу тебя. Неужели мы не можем просто насладиться вечером? Почему ты цепляешься ко всему? Твоему образу жизни позавидовали бы многие. Ты только оглянись: бассейны, слуги, теннисные корты… ты не работаешь. Это просто рай.

— О, это не так, Бекки. Это ад. И ты это прекрасно знаешь. — Надеж погасила сигарету. Она встала с кресла и обхватила себя руками. Бекки удивилась, как изменился у нее голос. — Никто из нас не хочет быть здесь… Женщины, я имею в виду. Мы только и занимаемся тем, что наблюдаем спины своих мужей… А порой и спины других жен, которых они соблазняют, горничных, проституток или случайных любовниц. Даже не представляю, сколько раз… — Она вдруг замолчала. — Ты, наверное, думаешь, что это ужасно подло с моей стороны, — сказала она, отвернувшись от Бекки, — но я ненавижу это место. Я здесь словно в мышеловке.

Бекки в изумлении смотрела на нее. Надеж впервые пребывала в столь плохом настроении.

— Почему бы тебе не уехать? — спросила она наконец. — Ты же англичанка, не так ли? Ты могла бы просто вернуться домой.

— Зачем? У меня двое детей, Бекки. Им здесь нравится. Гид никогда не согласится на развод. Тем более не позволит мне забрать детей. И на что я буду жить там?

— Устроишься на работу. Разве ты не говорила, что работала до приезда сюда?

Надеж рассмеялась горьким, сдавленным смехом.

— Я была секретаршей Гида. Он работал в филиале офиса в Лондоне. Я не умела даже печатать. Он обнаружил это на второй же день и пригласил меня в ресторан. И вот теперь я здесь.

— Гид любит тебя, Надеж, я уверена в этом. — Бекки больше не могла ничего сказать.

Надеж снова засмеялась резким смехом.

— Конечно, любит. Понимаешь, ему нужен такой человек, как я. Он получает удовольствие от того, что может похвастаться мной перед своими друзьями. Я — ирландка, и они не могут определить по моему произношению, откуда я, черт возьми. Я ведь совсем не шикарная, я не похожа на них — я даже не похожа на тебя, Бекки, — а они не могут определить. Я выгляжу лучше, чем многие из них. Ему нравится это.

Бекки слушала ее, охваченная благоговейным страхом. Она знала Надеж больше года, но не имела ни единого повода думать, что такая… печаль и грусть скрывалась под ее красивым макияжем.

— Знаешь, а меня даже не Надеж зовут, — вдруг призналась она. — Мое имя Норин. Норин О'Коннер. В деревню приезжала французская студентка, когда я была маленькая. Надеж Галлимард. Боже, какой она была красивой. — Она снова повернулась лицом к Бекки. В водных бликах ее лицо вдруг показалось старым. — Вот почему я завидую тебе, Бекки. У тебя есть что-то свое, то, чего нет в этом дерьме. Хочешь знать, почему все местные мужчины женятся на англичанках? — Бекки медленно кивнула. Но Надеж не требовалось ее согласия, она все равно сказала бы ей. — Потому что все белые девушки, которые обладали хоть какой-то красотой и здравым смыслом, уехали из страны, понимаешь, давно. Мужчины уехали тоже, как Гид, но они не могли управляться и здесь и за морем. Они не могли ухаживать там за женщинами, как все остальные. Поэтому они вернулись — и им пришлось захватить с собой кучку таких же глупых идиоток, как я. — Она подняла стакан с остатками джина с тоником и одним глотком осушила его. — Извини, дорогая… наверное, ты не хотела все это выслушивать. Я иду спать. Увидимся утром.

Она ушла, ее каблуки отстукивали по идеально ровной лужайке точные ритмы, словно шаги какого-то животного, которое можно заметить лишь ночью. Бекки осталась под навесом бассейна на несколько минут, наблюдая, как тысячи светлячков сновали по водной поверхности, привлеченные светом. Она была поражена тем, что услышала, не потому, что не поверила или не чувствовала сострадания — все этого было так. Она не могла поверить, что именно к этому стремился Генри двадцать лет. Неужели именно этого он хотел? Бекки встряхнула головой. Она подумала про Амбер и Танде и ту жизнь, которой заживет Амбер, как только они поженятся. Она ненавидела представлять это; более того, она боялась думать об этом, но прежний страх зависти снова обращал к ней свое уродливое лицо. Амбер обрела правильную Африку и жизнь. А Бекки, как обычно, не смогла этого сделать.

Впервые за многие годы Мадлен с трудом могла сконцентрироваться на работе. Короткий отдых на Менорке открыл ей глаза на совершенно другую жизнь. Она вдруг вспомнила, как почти пятнадцать лет назад они с Амбер и Бекки шли по дороге с ранцами за спинами и развевающимися на ветру волосами. Как и сейчас, они принадлежали к разным мирам. Но теперь это никак не было связано с деньгами, успехом или богатым домом — всего этого Мадлен более или менее достигла. На этот раз их жизни отличались удовольствиями. Бекки и Амбер получали от жизни такое удовольствие, о которых Мадлен уже и позабыла — да и знала ли она когда-нибудь об этом? Лежать у бассейна, наблюдая, как твоя кожа становится золотистой, а потом коричневой… повернуться и почувствовать доносящийся из сада запах граната… бокал вина перед вечерним ужином, оставленный человеком, чье имя ты уже могла забыть… конечно, это была другая жизнь, такая непохожая на ее… и в то же время она завидовала им. Она никогда не могла избавиться от того чувства, что она не совсем вписывается в их общество. Простые каждодневные радости, которые они принимали, как должное, были для нее драгоценными моментами, которые она снова и снова перебирала в уме, наслаждаясь ими.

Послышалось легкое покашливание справа от нее. Она очнулась от своих мыслей и обеспокоенно подняла глаза. Группа вопросительно смотрела на нее. Она снова замечталась. Она схватила бумаги и попыталась сконцентрироваться на деле. Они были на встрече с главными членами ООН. На повестке дня стоял вопрос о выделении насилия из остальных незаконных действий против человека как отдельной статьи преступления. Это была рискованная стратегия — они хотели, чтобы прошлые истории насилия над женщинами перестали выносить на всеобщее обсуждение в суде, как это обычно происходит с гражданскими делами. Джамиля и Дари были намерены достичь принятия положительного решения как можно скорее, но Мадлен была уверена в обратном.

— Простите, — сказала она минуту спустя, глядя виновато на Джамилю и Дари. — Но я не согласна с этим.

Джамиля вздохнула.

— В чем заключается ваше несогласие? — вступил в разговор один из юристов ООН.

Мадлен посмотрела на него с благодарностью за то, что он открыл этот вопрос для нее.

— Я думаю, проблема намного сложнее, чем мы даже можем допустить. Выделить насилие полноправным преступлением, чем мы сейчас занимаемся, очень даже неплохо, но вы также должны учитывать законные традиции самого преступления. Пойдут ли на это женщины? Какова вероятность того, что хотя бы одна из них когда-нибудь подавала в суд на обидчика? Разве они представляют, что насилие в мирное время — это преступление?

— Но, Мадлен, — обратилась к ней Дари, — если мы сейчас не узаконим этот процесс, тогда бесполезно спорить о том, станут ли женщины бороться или нет. Им будет не за что бороться.

— Не согласна. Мы тратим время, все эти деньги — я имею в виду, что все эти процессы стоят целого состояния — и все же женщины, о которых мы здесь говорим, родили детей и пытаются бороться не только с насилием, но и с его последствиями. Распространив на них закон, мы не поможем делу. Послушайте. — Она вдруг остановилась и наклонилась к своей сумке. Через секунду она что-то достала из нее. Двенадцать членов комитета за столом нахмурились — что у нее на уме? Она вынула довольно потрепанную фотографию. На ней были изображена Мадлен, стоящая перед каким-то полуразваленным зданием, обхватив рукой хорошенькую улыбающуюся темноволосую девушку лет четырнадцати-пятнадцати, наверное. Они дружно улыбались в камеру. Фотография прошла по кругу за столом. Что она этим хочет сказать? — Это дочь одной пары, у которых я жила два года в Сараево. Ее изнасиловали в тринадцать лет, но после рождения сына освободили. Ей еще повезло — у нее было к кому вернуться; оба ее родителя все еще живы. Но тысячи других девушек не настолько удачливы. Для них изнасилование — это просто огромная травма. Без должного сочувствия и помощи после произошедшего никто из нас, сидя в Нью-Йорке и безрезультатно споря о том, уместным ее случай был или нет, не сможет помочь им. Этим девочкам по тринадцать, четырнадцать, пятнадцать лет — какой опыт у них может быть? — Наступила тишина, когда она замолчала.

Через час прошение о расширенном наборе поддержки, включая психологическую помощь не только для жертв, но и для их семей, было одобрено. Джамиля и Дари поздравили ее — она действительно была права. За своими амбициями они совсем забыли про цену человеческой жизни.

— Вы неплохо справились, — к ней подошел юрист, который разговаривал с ней во время заседания. Мадлен укладывала сумку. Она подняла глаза.

— Спасибо… все это очень сложно, — сказала она быстро. Он кивнул.

— Но отлично сформулировано. Я Джеймс Фурнье, кстати. — Он протянул ей руку. Рукопожатие оказалось теплым и крепким. — Вы торопитесь? — спросил он. Мадлен замешкалась. Джамиля и Дари были заняты разговором с членами общества Красного Креста.

— Нет… я как раз собиралась выпить чашечку кофе; тут за углом есть Старбакс.

— Вы не будете против, если я присоединюсь? — Она покачала головой. Его голос — он шотландец. Милый, глубокий, мягкий баритон… Да это же точная копия голоса Аласдэра, только помягче.

— Нет, конечно. — Они спустились по ступеням в коридор.

— Иногда эти собрания меня приводят в ужас, — сказал он, когда они вошли в лифт. — Порой они так далеко заходят, что уже сами не знают, что обсуждают. Бюрократия преобладает над всеми.

Мадлен кивнула.

— Боюсь, для меня это все довольно новое. Я доктор, я привыкла к проявлениям немного больших аспектов человечности, нежели наблюдаю здесь.

Он улыбнулся.

— Да, закон и правда несколько отдалены от реальности. Легко потерять след. Как сегодня, например.

— Вы шотландец? — спросила Мадлен, когда они выходили из здания. Воздух на улице был кристально свежим. Это было желанным облегчением после трех часов, проведенных в помещениях, проветриваемых кондиционерами.

— Моя мать — шотландка. Мой отец — бельгиец. Но сам я вырос в Шотландии. А вы англичанка, я так понимаю?

— Да.

— Давно вы в Нью-Йорке? — спросил он, открывая для нее двери.

— Почти год. И он показался мне невероятно долгим.

— Вам здесь не нравится?

— О, нет, нравится. Просто… понимаете… когда переезжаешь на новое место, нужно некоторое время, чтобы прижиться, завести новых друзей и все такое. А вы? Сколько вы здесь живете?

— В этом году будет пять лет. По правде говоря, это должно было занять два года, но как только у меня заканчивался контракт, наступал какой-нибудь новый мировой кризис, и меня просили остаться. Законы конституции. Это моя специальность, — добавил он, предвосхищая ее вопрос. — Что вы будете?

— Э… — она взглянула в меню. — О господи… просто кофе. Голова кругом идет от чтения всех этих видов кофе. — Он улыбнулся и пошел к прилавку. Она быстро взглянула на него, когда он отвернулся. Высокий, хорошего телосложения, шатен… она стеснялась рассмотреть его лицо… очки, милая улыбка… что-то вроде этих черт. А голос. Она опустила глаза на руки, когда он вернулся с двумя чашками кофе. Он сел напротив нее и снял очки, потирая глаза. Она посмотрела на него. Глаза у него были необыкновенно красивыми — зеленые, с длинными ресницами и тонкой паутинкой морщинок в уголках. Он вернул очки на место.

— Где вы живете в Нью-Йорке? — спросил он, сделав глоток кофе.

— Бруклин. На Вашингтона, рядом с Атлантик-авеню. А вы?

— О, к сожалению, намного дальше. Я живу выше на Вашингтона, рядом с монастырями. Вы когда-нибудь были там?

Мадлен покачала головой. И что он хотел сказать словами «к сожалению»? А теперь она еще и поняла, что сердце у нее забилось вдвое быстрее.

— Нет, едва ли, я вообще нигде не была с тех пор, как приехала сюда, — смутилась она. — Я все время так занята. — Может быть, это убедительно звучало. Честно говоря, она ходила на работу по выходным только потому, что ей было нечем больше заняться. Джамилю и Дари, похоже, захлестывала эта удивительная и богатая личная жизнь, кроме того, она была на десять лет моложе Дари и на двадцать лет моложе Джамили… было бы несколько странно, если бы Мадлен стала вместе с ними ходить куда-то после работы.

— Так чем вы занимаетесь в субботу?

— О… я еще не пыталась… не думала… что пойду куда-то, — выпалила она.

Он рассмеялся.

— Нет, конечно нет. Но, если вы не будете ничем заняты, может быть, встретитесь со мной?

— С вами?

— Ну да. Если не надумаете ничего другого, конечно же, — добавил он быстро. Похоже, он волновался ничуть не меньше, чем она.

— Нет-нет… было бы… очень мило. — Она улыбнулась ему. — Я правда хочу пойти куда-нибудь. — Она написала свой номер для него на салфетке, стараясь не дрожать при этом.

В субботу, как и договорились, они встретились на Фортинелли-Дели, и она немного удивилась, узнав, что он взял для них билеты на бейсбол.

— Намечается величайшая игра сезона — «Янки» против «Красных Лис»! Мне пришлось немало постараться, чтобы достать эти билеты.

Мадлен постаралась изобразить интерес.

— Боюсь, я мало разбираюсь во всем этом, — сказала она, пока они возвращались к столику с кофе и хот-догами.

— О, это легко. Проще, чем крикет… ты быстро уловишь суть игры.

— О крикете я тоже не имею представления, — рассмеялась она.

Она откусила свой хот-дог. Неплохо. Она откусила еще. Джеймс вдруг прильнул к столу и приложил к ее рубашке салфетку. Она подпрыгнула от неожиданности.

— Кетчуп, — сказал он, протягивая ей салфетку. — Прямо у тебя на груди.

Мадлен опустила глаза и нахмурилась. Она целых три часа решала, что надеть. В конце концов остановилась на белой рубашке, джинсах и паре замшевых ботинок… а теперь она еще и кетчуп добавила к своему туалету. Она густо налилась краской.

— Не переживай, — рассмеялся Джеймс. — В следующий раз я принесу тебе фартучек. — Мадлен успокоило лишь то, что он сказал «в следующий раз». Постепенно она успокоилась, при этом строго осуждая себя. «Ты была с ним всего десять минут, а ведешь себя уже, как подросток». Хотя по-другому вести себя она не могла. Может быть, это последствие того, что они, два британца, находятся вместе в Нью-Йорке; или, может, всему виной его до боли знакомый и приятный голос, или эти красивые глаза, и то, что ее сердце теперь буквально выпрыгивало из груди, когда он таким певучим и сладким тоном произносил ее имя… стоп, стоп, стоп!

— Ты в порядке? — спросил он.

— О да, все прекрасно. Вечно я что-нибудь проливаю себе на одежду. Но теперь все позади. У меня раньше была такая огромная грудь… — Она вдруг осеклась, осознав, какую глупость сказала.

Джеймс смотрел на нее, раскрыв рот, несколько секунд, а потом расхохотался.

— Что ж, ты необыкновенно искренняя и открытая, — сказал он, широко улыбаясь. Мадлен закрыла свое пылающее от стыда лицо.

— Просто не понимаю, как я могла такое сказать, — сказала она, качая головой. — Я… просто вылетело.

— Правда? — сказал Джеймс, искоса поглядывая на ее грудь.

— Э, да. Я просто была довольно… крупной. Толстой даже, наверное. После того, как я сбросила вес… особенно когда пожила в Сараево, она… просто исчезла.

— Неужели? Жаль, что я не видел тебя тогда. Я даже не могу представить тебя…

— Мы можем закрыть эту тему? — выкрикнула Мадлен, пытаясь не смущаться. Джеймс усмехнулся.

— Конечно, извини. Я не хотел обижать тебя.

— Нет, это моя вина… я завела разговор. Кстати, когда игра начинается? — спросила она, стараясь как можно быстрее сменить тему. Он взглянул на часы.

— Почти через час. Нужно сесть на метро и доехать до следующей станции. Наверное, нам нужно уже идти. — Мадлен откусила хот-дог еще раз. — Так-то лучше, — хихикнул Джеймс. — Больше не станешь пачкать свою… э, огромную грудь.

— Джеймс! — завопила Мадлен. Он улыбнулся в ответ.

Она смутно помнила отдельные моменты бейсбольной игры, которая показалась ей невероятно скучной. Это было хуже крикета — она едва могла отличить бегающих внизу игроков, а за счетом она вообще не могла уследить. Все вокруг, похоже, были в курсе всех происходящих на поле событий — об этом свидетельствовали рев толпы и лес поднятых вверх рук… все закоренелые американцы, подумала она про себя. Наверное, нужно родиться здесь, чтобы понимать их.

После игры они отправились выпить по кружке пива. Мадлен молилась, чтобы вечер продлился подольше. Но он сказал, что ему придется уйти пораньше на ужин, и ушел, оставив ее с приступом сомнений наедине, но потом все-таки она воспарила духом, когда он спросил, будет ли она свободна на следующей неделе. Они договорились встретиться в среду, до которой, она быстро сосчитала, у нее оставалось целых три дня и ночи, чтобы придумать, что надеть и поразмышлять над тем, не из чувства ли жалости к соотечественнику он приглашает ее встретиться. Она нахмурилась. За короткое время, за какой-то месяц, ее жизнь перевернулась с ног на голову. Где та решительная боевая женщина, которая бегала через всю Новодную улицу с ранеными женщинами на руках? Которая каждое утро ходила к университету, даже не останавливаясь, чтобы проверить, нет ли поблизости снайперов? Без каких-либо предупреждений ее заменили нервозной, неопытной девочкой. Она стала жалостливо бранить себя, спускаясь в метро.

— Итак… увидимся в среду, — сказал Джеймс, повернувшись к ней на ступеньках.

— Да. И спасибо за сегодня, все было очень мило.

Они стояли, улыбаясь друг другу. Джеймс, похоже, снова разволновался. Ей это нравилось — в отличие от поведения на конференции, в рабочей обстановке — в повседневной жизни он был не такой уверенный в себе.

— Жаль, что я не могу… что ж, как бы там ни было… до встречи в среду, — бросил он второпях. Он замешкался, потом помахал ей и исчез внизу лестницы. Мадлен скривила лицо. Она рассчитывала хотя бы на маленький поцелуй в щеку. Она почувствовала себя немного опустошенной, но… впереди еще среда. Хотя, вспомнила она, спускаясь на платформу, у него есть ее телефон, а у нее его нет. Это означало беспокойное ожидание у телефона до среды. Сердце у нее так и подскакивало каждый раз, как раздавался телефонный звонок. Джеймс Фурнье. Ей нравилось даже звучание его имени.

Оказалось, ей не пришлось мучительно ждать звонка до самой среды. Она пришла в офис в понедельник утром, проведя все воскресенье дома, упиваясь жалостью к себе самой. Почему у нее нет друзей? Потому что она не пыталась даже завести их, упрекала она себя. Если бы она приложила хоть чуточку стараний, она бы не сидела сейчас перед телевизором и не смотрела бы этот невыносимый сериал «Друзья», задаваясь вопросом о смысле жизни. Встряхнись, Мадлен Сабо. Убирайся отсюда и живи. Она все повторяла эти слова про себя, когда зазвонил телефон. Она подняла трубку без задней мысли.

— Э… это Мадлен Сабо?

Она замерла. Он говорил совсем как Аласдэр.

— Да. Это Джеймс?

— Привет. Надеюсь, ты не против… того, что я звоню в офис. Я просто хотел узнать… как ты провела выходные и не хочешь ли ты встретиться завтра вечером вместо среды? Если ты свободна, конечно. Немного не вовремя, и я…

— Джеймс, — сказала Мадлен, рассмеявшись. — Завтра прекрасно подойдет. Я планировала кое-что, но это легко отложить, — сказала она, широко улыбаясь.

— Ты уверена? Я хотел сказать, можно и до среды отложить, без проблем. Просто я… просто до среды еще так долго и… — он вдруг замолчал и усмехнулся. — Наверное, ты считаешь меня сумасшедшим.

— Нет-нет, завтра подходит идеально. Как прошел твой ужин?

— О, ужасно. Это была рабочая встреча; ее планировали уже очень давно. Сообщество адвокатов Нью-Йорка. Мой босс сказал, что я должен идти. Там было ужасно скучно. Я расскажу тебе все завтра, хорошо?

— Да, хорошо, — сказала Мадлен, в то время как сердце у нее смешно подскочило. — Что ж, до завтра тогда.

Джеймс назначил встречу в каком-то ресторане в Бруклине, несмотря на то что Мадлен была против, так как это оказалось на другом конце города от его дома, и они закончили разговор. Всю оставшуюся часть дня она едва ли могла сконцентрироваться на работе. Джамиля даже заметила, что никогда прежде не видела ее такой рассеянной — она не больна ли? Мадлен покачала головой. В Нью-Йорке вступала в силу весна. Жара и тепло медленно присоединялись к ней. Жизнь в удовольствие, которая, как ей казалось, обошла ее стороной, вдруг очутилась рядом. Джеймс Фурнье. Как такое возможно?

91

Амбер проснулась от грохота грома за горизонтом. Она растерянно осмотрелась в комнате. Ей понадобилось несколько минут, чтобы понять, где она и почему. Сегодня она выходит замуж, а пока она лежала в комнате для гостей в доме родителей Танде. Она стянула простыни и стала смотреть в окно в темноте. Послышался еще один раскат грома. Воздух был влажным и тяжелым, похоже, собирался дождь. Она открыла жалюзи и выглянула в сад. Было четверть шестого. Небо только начинало алеть. Высокие величественные пальмы по периметру стены метались из стороны в сторону, повинуясь порывам ветра; где-то далеко заголосил петух. Их дом был просторным элегантным особняком, который Мандиа обновила ценой немалых затрат и проблем, связанных, как говорил Танде, с тем, что неподалеку на Кулуба-Хилл располагался Дворец президента, к северу от города. Она потеряла счет комнатам в доме и людям, которым эти комнаты принадлежали. Понятие «семья» в Африке, насколько она могла судить, было более растяжимым, чем в Европе — у них было бесчисленное количество родственников, дальних членов семьи, друзей Ибрагима и Мандии Ндяи, к которым Танде обращался не иначе как «дядя» и «тетя», несмотря на то что между ними не было никакой родственной связи. Любой, кто был старше тебя, автоматически становился дядей или тетей. В свои тридцать пять Танде все еще обращался к друзьям родителей именно так; и ей это казалось странным.

Теперь почти рассвело. Она смотрела поверх садов на вид просыпающегося внизу города с его жестяными крышами, минаретами и сверкающими стеклянными постройками, то и дело выглядывающими из-за горизонта. В Бамако было сухо; вся страна ждала сезона дождей вот уже целый месяц, но только не сейчас, взмолилась она, устремив взгляд в бесконечное небо. Если пойдет дождь, то это будет не просто мелкая изморось английского ненастного дня. Здесь дожди лили яростно, сплошной стеной, сметая в один поток все на своем пути. Не сегодня, шептала она тихо сердитой туче над горизонтом и закрыла жалюзи. Было прохладно даже без вентилятора. Она подошла к шкафу и открыла резные деревянные дверцы. Ее платье лежало в пластиковой упаковке; белоснежное светящееся бубу длиной по колено, похожее на то, что наденет Танде. Она под него наденет широкие летящие брюки и повяжет шарф на голову из той же ткани, что и все остальное. Она просунула руку под полиэтилен и коснулась тонкой материи. Лассана, старшая сестра Танде, несколько недель провела в поисках нужной ткани. Скромное декольте и рукава были обшиты кремовым шелком. Она подобрала красивые расшитые башмачки кремового цвета с серебристыми кожаными вставками — они были в африканском стиле с вздернутыми поднятыми носами и аккуратными каблучками. Она подобрала также серебряные украшения, чтобы они сочетались с ее платиновым кольцом с бриллиантом, которое подарил ей Танде, когда делал предложение; на фоне ее загорелой кожи и белых одежд все будет очень хорошо сочетаться, идеально.

Сад и дом начинали медленно оживать. В соседней комнате спала Анджела. Она приехала прошлой ночью и после двадцати часов полета с пересадкой в Париже выбилась из сил. Амбер закрыла шкаф и снова подошла к окну. Как она, Анджела, увидит все это? Бамако. Африка. Дом Ндяи. Дом был полон родственников и гостей, так что она даже не могла словом переброситься с Анджелой, которая, похоже, была больше всех ошеломлена этой суматохой и хаосом, обрушившимися на них. Кроме того, было жарко — нежная английская кожа Анджелы не была приспособлена к такому грубому климату. Она едва в обморок не упала за обедом, несмотря на кондиционеры и галлоны воды, что поставила рядом с ней Мандиа. Амбер потребовала, чтобы она немедленно отправлялась в свою комнату после обеда. Самой ей хотелось поступить так же, особенно с тех пор, как Танде запретили находиться рядом с ней. Мандиа настояла — увидеть невесту накануне свадьбы к неудаче для него, несмотря на тот факт, что они жили вместе довольно много времени. Она едва ли не пинками выставила сына из дома сразу же после того, как он привез Амбер.

В дверь постучали. Она отвернулась от окна. Молитвы уже начались; она слышала, как муэдзин сзывал верующих в мечеть. Она завязала потуже халат и пошла к двери. Это была Лассана, сестра Танде.

— Привет, — сказала она, улыбаясь, протягивая ей чашку кофе. — Я подумала, тебе это может пригодиться.

— Наверное, сейчас мне нужно что-то более крепкое. Я чертовски волнуюсь. — Амбер рассмеялась с благодарностью и взяла у нее чашку.

— Я знаю, — Лассана улыбнулась. — Моя свадьба длилась неделю. Не волнуйся, все пройдет хорошо. Танде защитит тебя от самых неугомонных родственников. Бедный Вернер оставался с дядями наедине почти целый час в день нашей свадьбы. Он просто не представлял, что делать. — Она рассмеялась. — Во всяком случае, Кади и я будем всегда рядом. Просто приходи к нам, если тетушки станут донимать тебя. Ты навряд ли поймешь, о чем они говорят, — увидев тебя впервые, обсудив твое платье и туфли, они умерят свой пыл, я обещаю.

— Надеюсь, что так.

— И оставь свою мать с нами. Твоя сестра уже здесь? А брат?

Амбер нахмурилась.

— Нет. Вообще-то, я думаю, они не приедут. — Она замолчала. Она и правда не думала, что объявится Киеран; он впал в апатию в свете последних событий и, похоже, был уже не в состоянии делать что-либо, а уж тем более пересечь полмира только ради того, чтобы побывать на свадьбе сестры. А Паола, естественно, не приедет. На их последней встрече во время чтения завещания Макса они даже не говорили друг с другом, однако, если взглядом можно было бы убить… Амбер бы понадобилась вся ее выдержка, чтобы не шлепнуть свою сестру.

— Итак, будет только твоя мать? — недоверчиво спросила Лассана. Амбер кивнула. Против делегации из сотни членов семьи Ндяи Сэллы — то, что от них осталось — казались жалкой кучкой.

— Боюсь, что так. И одна моя подруга. Она приедет сегодня утром, позже.

— Что ж, все равно держись нас, — сказала твердо Лассана. — Как бы там ни было, оставляю тебя в покое. Спускайся на завтрак, когда оденешься. Кади и я будем в гостиничном домике внизу сада.

— Спасибо, — сказала Амбер, делая глоток горячего крепкого кофе. — Я только молюсь, чтобы дождь не пошел.

— О, это научит тебя, как устраивать свадьбу в июле. В следующий раз справляй ее в марте.

— В следующий раз? Не будет никакого следующего раза… — Но Лассана уже ушла, тихо прикрыв дверь за собой. Амбер нахмурилась. В следующий раз? Что она этим хотела сказать? Она вздохнула. Лассану было сложно понять. Она казалась довольно дружелюбной и более общительной, чем Кади, которая была младше Танде на год и едва ли не самым вспыльчивым человеком, которого Амбер когда-либо встречала. Однажды она даже призналась Танде, что она, похоже, не очень нравится Кади. Танде в ответ всего-навсего пожал плечами и сказал, что Кади никогда никого не любила, даже своего собственного мужа. Лассана была более открытой и милой, и все же та дружба, на которую надеялась Амбер, не завязывалась между ними. Она была добра к ней, но та пропасть, что встала между ними со времени их первого знакомства, оставалась. Амбер не могла понять почему. Дело в том, что его сестры пугали ее. Амбер, которая никогда никого не боялась, вдруг неожиданно поняла, что все три женщины, Кади, Лассана и Амана, пугают ее. Они были такими непоколебимыми, всегда уверенными в своей правоте, а то, с какой легкостью они перемещались из Бамако в Париж, Женеву и обратно… те противоречия, с которыми сталкивалась Амбер лицом к лицу каждый день, просто, казалось, не существовали для них. Они не забивали себе голову тем, чтобы поблагодарить охранника, который открывал ворота для их огромных машин; или тем, что чашка капучино в «Ля Сигаль» стоила столько же, сколько получала в день обслуживавшая их девушка за прилавком. Амбер никак не могла смириться с подобной несправедливостью; они просто принимали это как должное в их повседневной жизни. Однажды Лассана сказала ей: «Ты же не переживаешь так, когда идешь перекусить в Макдоналдс по пути домой, да?» Амбер в ответ могла лишь покачать головой. Для них все было по-другому; они жили в Мали, и их образ жизни был определен их состоянием. Ее же нет, и никогда не будет. Они покачивали своими красиво уложенными головами и снисходительно посмеивались.

Она подошла к шкафу и достала оттуда сумку, которую привезла с собой позавчера. Она привезла несколько юбок, которые она сшила из красивой орнаментной ткани местного производства — простые юбки по колено с молнией сбоку. Она открыла для себя столько тканей, когда впервые пришла на рынок в Артисанате — богатый выбор разнообразных узоров… и все это вощеный мягкий хлопок, который было куда приятнее носить в жаркую погоду, чем те льняные вещи, что она привезла с собой из Европы. Она спросила у Мандии имя местной швеи и каждый раз приходила домой с еще одним новым отрезом ткани, больше Танде на забаву. Он почти всегда ходил в костюме и галстуке, даже в самые жаркие дни. А Кади и Амана, казалось, скорее умрут, чем будут носить традиционные одежды. Амана выглядела так, словно сошла с обложки какого-нибудь модного европейского журнала, каждый раз она делала представление из своего появления — длинные летящие шарфы, дорогие украшения и безупречные туалеты.

Амбер завязала волосы в пучок на макушке и застегнула сандалии. Теперь нужно пойти в соседнюю комнату и разбудить Анджелу; они могли бы вместе пройтись по саду и присоединиться к остальным женщинам за кофе.

Когда они с Анджелой шли через лужайку, Амбер поприветствовала домработниц на их языке. Они смущенно улыбнулись в ответ. Невеста и ее мама. Наверное, они недоумевали, куда подевалась остальная часть их семьи. Возможно, они будут даже потрясены тем, что это все: она и Анджела. И что мир, в котором они теперь жили, они обрели совсем недавно. Она вдруг почувствовала внезапную боль — она все-таки скучала по Максу. Ужасно.

— Только посмотри на эти деревья, — пробормотала Анджела, шедшая рядом с ней. — Я в жизни своей столько зелени не видела. — Амбер обернулась, осмотрев сад. Это правда. Бамако могло быть сухим и пыльным, но в пределах владений Ндяи всегда буйствовала зелень. Темные листья деревьев авокадо сгущались в разных местах в поисках свободного места, расползаясь по плоским горизонтальным огненным деревьям с их яркими пунцовыми бутонами, которые могли легко потягаться в прелести с вишневыми цветами бугенвиллеи и крупными белыми цветами дерева мелии. Амбер со временем выучила названия почти всех местных растений — джакаранда, мелия, акация, гибискус, гуава… словом, все те деревья, что заменили ей дубы, платаны и ясени Гайд-парка и милые деревья сирени, что украшали весной Холланд-парк.

— Здесь красиво, не находишь? — спросила Амбер, когда они приближались к гостевому домику.

Анджела пожала плечами.

— Нет… тут все слишком… в ярком цвету, если ты понимаешь, о чем я. Мне все время кажется, что с веток вот-вот что-то сползет. Уж слишком тут все… живое.

— Но именно это меня и восхищает. — Амбер улыбнулась ее видению сада. «Все слишком живое».

— Никогда не любила тропики, — сказала Анджела после минутного молчания. — На Менорке я тоже не выносила всех этих буйств красок. — Они замолчали. — Ему нравилось здесь, правда? — вдруг спросила она.

Амбер кивнула.

— Да. Очень. Он здесь чувствовал себя… даже не знаю… как дома, наверное.

— Знаешь, в Англии он был временами не в своей тарелке. — Анджела остановилась. На ее верхней губе и над бровями появилась легкая испарина. — Он бы одобрил все это и в то же время ужасно ревновал бы.

— Ревновал? — изумилась Амбер.

— Ммм. Тебя, Амбер, ревновал бы к твоему выбору. Знаешь, единственное, чем гордился бы Макс, кроме всего прочего, — так это сегодняшним днем. Он так старался создать место для тебя; правильное место, такое, что ты бы могла назвать домом, неважно, что бы это было. Наверное, именно этого он давно перестал добиваться сам, поэтому решил добиться этого для тебя. И для Киерана, и для Паолы тоже, я думаю, но немного по-другому.

Амбер молча смотрела на нее. Шесть месяцев прошло с момента его смерти, а она узнавала о нем все новые и новые вещи. Очень важные вещи.

— Почему он чувствовал себя таким… изгоем? — спросила она наконец. — В смысле, ведь у него было все.

— Все, что можно было купить за деньги, — согласилась Анджела. — Но не семью. По крайней мере, у него не было своей семьи. Ему пришлось в одиночку зарабатывать деньги. Они никогда не давали ему забыть об этом. Англичане. Они никогда не упускали из виду, что он изгой, немец, еврей. О, тогда в его адрес было сказано немало упреков… когда мы только поженились. Слышала бы ты только моего отца — твоего дедушку. Некоторые его слова… — она усмехнулась, — были просто убийственными. Макс не смог простить его.

Амбер не терпелось возразить, что Макс преподал ему урок, но она сдержалась.

— Ты скучаешь по нему? — спросила она вместо этого.

— Постоянно. — Анджела вздохнула, изобразив отчаяние на лице. — Знаешь, с ним было ужасно тяжело. Просто невыносимо. Когда мы впервые встретились… я была сражена наповал. Я никогда не встречала никого и близко похожего на него. Я была молода и сразу же влюбилась… я думала, этого будет достаточно. Но такому мужчине, как Макс… ему никогда не было достаточно одной меня, я сразу поняла это.

— И все же осталась с ним.

— Конечно. В смысле, что мне оставалось делать? Я не могла представить жизни без него.

— А теперь? — тихонько подталкивала ее Амбер.

— О, теперь. Что ж, теперь я чувствую своего рода облегчение. Большую часть жизни я прожила под тенью Макса. Теперь у меня есть время… и место для себя. Понимаешь, я бы никогда не решилась уйти от него. А так, он сам ушел от меня. От нас. — Она замолчала и взяла Амбер за руку. — Но сегодня день твоей свадьбы, дорогая. И мы не должны печалиться. Это совершенно неуместно. Пойдем… нужно позавтракать. Я пообещала одной из сестер Танде помочь им сделать тебе прическу. — Ее слова заглушил громкий раскат — масса дождевых облаков, собирающихся на горизонте, несли с собой прохладный сладкий ветер. — Хоть бы дождь не пошел, — сказала она, взволнованно посматривая на небо. — Миссис Ндяи говорила, что мухи исчезают с появлением дождя. Как ужасно. Думаю, будет довольно сложно переносить жару без жужжания насекомых.

Амбер рассмеялась.

— Дождя не будет, — сказала она, обхватив Анджелу рукой.

Она взглянула на часы. Было почти восемь. Бекки должна приехать через час. Она почувствовала, как в животе что-то зашевелилось от волнения. Жаль, что Мадлен уехала на конференцию в Пекин и не сможет присоединиться к ним вовремя. Их посетит пара иностранных журналистов… не больше. Бамако было чертовски далеко от зоны их действия, однако Танде предупредил ее, что местная пресса будет во всеоружии. С ним связались несколько человек из французского пресс-центра — так что «Пэрис Мэтч» точно начеркает пару статей. Амбер пожала плечами. Кого это волнует? Хотя, может быть, только таким образом ее так называемые родственники смогут разделить с ней радость этого дня.

Они постучались в дверь, и горничная молча впустила их внутрь.

92

Первая мысль по поводу впечатления от Бамако, которая промелькнула у Бекки, была о том, что сама она, слава богу, живет на юге Африки. Она никогда еще не видела столь пыльной и безобразной земли. Аэропорт был маленьким и совершенно безлюдным. У трапа стоял автобус, который должен был отвезти прибывших пассажиров к зданию терминала. Она прошла в душный холл за каким-то пассажиром, встала в очередь под вентилятор с другими европейцами и стала молиться, чтобы Амбер или кто-нибудь еще ждал ее снаружи. Было невыносимо жарко, а очередь двигалась черепашьими шагами, пока проверяли и штамповали паспорта. Она должна была поменять несколько фунтов на местную валюту, как просила ее Амбер, но мысль о том, что ей придется нанимать такси и ехать в неизвестном направлении в незнакомом городе, пугала ее. Очередь медленно приближалась. Паспорт Бекки открыли, просмотрели, поставили штампы в нескольких местах и вернули владелице. При этом работник эмиграционной службы не проронил ни слова. Неужели все в Мали такие необщительные, подумала она.

Час спустя, сидя на заднем сиденье «мерседеса», хорошо проветриваемого кондиционером, надежно уложив чемоданы в багажнике, Бекки стала пересматривать свое мнение. Маджид, шофер, который встретил ее с аккуратно написанной табличкой «Мадемуазель Ребекка Олдридж», был довольно добродушным, только молчаливым, он ехал медленно и осмотрительно вверх по городу. Она с любопытством оглядывала улицы. Здесь не было ничего общего с европейским колониальным очарованием Хараре или Булавайо, единственных знакомых ей городов Африки. Бамако было совершенно ровным. Вдали она лишь могла рассмотреть очертания холмов; над головами у них резко контрастировали с бледным цветом неба огромные массы туч, почти черные, они готовы были вот-вот вылить на город потоки дождей. Да, подтвердил Маджид, начинался сезон дождей. Но… дождя еще не будет. Не сегодня. Земля была сухая, цвета охры, уже начинали сверкать в лучах восходящего солнца. Когда они стали подъезжать к городу, она заметила, что начали появляться стеклянные и стальные постройки, возникавшие то там, то здесь над жестяными крышами. Квадратные уродливые здания, которые, казалось, в панике были разбросаны по городу, часто стояли без окон и дверей; острые шпили антенн устремлялись прямо ввысь, что придавало городу некий вид хаоса. Движение на дорогах было плотное и быстрое — в основном, похоже, здесь сновали скутеры, жужжа среди машин и древних зеленых грузовичков, словно комариные стаи, о которых ее тоже успели предупредить. Тротуары были переполнены всякими лотками, магазинчиками, женщинами в ярких одеждах и с потрясающими воображение прическами, детьми, велосипедистами, пылью… Все было так дико и хаотично, совсем не похоже на правильные улицы Хараре. Город сочетал в себе пыльную песчаную землю и густые зеленые деревья, и каждое пятнышко тени было кем-то занято — продавцом арахиса, сапожником… Когда она приоткрыла окно, ей в нос ударил резкий непонятный запах. Она поторопилась нажать кнопку, и весь пейзаж скрылся за тонированным стеклом; сидеть в прохладном салоне было намного приятнее. Небо над головами горожан было испещрено проводами — телефонные линии и электричество. Бог весть что… просто какая-то паутина соединений, сквозь которые город надзирало белое горячее солнце. Нет, ничего общего с Хараре, подумала она, когда машина стала взбираться на холм. Что Амбер могла здесь найти?

Но с того момента, как перед ними распахнулись ворота владений Ндяи и два охранника осмотрели машину, прежде чем впустить ее на территорию дома, Бекки поняла, что Амбер попала в такой мир, который ей никогда уже не обрести. Хараре и его светское общество, в котором Бекки удалось найти свое место, не имели ничего общего с теми кругами, в которых вращалась Амбер. Машина остановилась перед элегантным огромным домом с садами, простирающимися вниз по холму, и стенами, настолько высокими, что не было видно, что происходило за их пределами. Это была могущественная охраняемая крепость, и жили за ней влиятельные люди. Она пыталась побороть поднимающееся в ней чувство паники и зависти — слишком знакомое ей чувство из старых воспоминаний о дружбе с Амбер, — она вышла из машины. К ней тут же подошел лакей и взял у нее сумки, объяснив на ужасном французском, который Бекки едва разобрала, что мадам Амбер была в главном доме и скоро придет. Она проследовала за молоденькой девушкой в огромный холл с высокими потолками; там было прохладно и темно — такое облегчение после нескольких минут, проведенных на жаре. Ей предложили присесть. Одна или две девушки прошли через комнату, где она сидела; послышался звук закрывающейся двери где-то в доме и топот босых ног. Она осмотрелась. Холл был обставлен набором старой, антикварной на вид мебели: тяжелый резной комод, на котором стояли несколько очень красивых статуэток. Пол был выстелен темным деревянным паркетом, а стены выкрашены в темно-зеленый цвет; двери были из резного дерева; на одной из четырех стен висел изумительный ковер — Бекки узнала его, это работа мастеров из Центральной Африки. В Лондоне она видела подобные вещи, их продавали за астрономические цены. Все было сдержанно-элегантно и со вкусом. У нее промелькнула мысль, что она еще никогда не видела подобного дома в Африке. Он располагался в миллионе миль от Мбаре и Читунгвизы. Она вдруг так явно почувствовала расстояние.

— Бекки! — Двери распахнулись. Амбер стояла в проходе с выражением радости и облегчения на лице. — О господи… как же я рада видеть тебя! Я здесь совсем одна! — Она бросилась обнимать ее. Бекки тут же стало стыдно. Почему она всегда соревновалась с Амбер? В ответ она тоже крепко обняла подругу.

— Ты такая красивая, — сказала Бекки, отступив назад, чтобы хорошенько рассмотреть ее. Это действительно было так. Амбер просто сияла — ее кожа налилась глубоким темным цветом на солнце; волосы посветлели и еще больше завились от влажности… она выглядела старше и очень ухоженно. — А твоя юбка! Она просто великолепна… — воскликнула она, восторгаясь тканью.

Амбер рассмеялась.

— Я возьму тебя на рынок завтра, тебе там понравится. А теперь… пойдем наверх. В твоем распоряжении целый набор комнат. Анджела такая ревностная, как ты знаешь. — Они взялись за руки, и Амбер позвала одну из служанок. Она что-то попросила у нее на чужом языке. Девушка улыбнулась и ответила ей.

Бекки в изумлении не сводила с Амбер глаз.

— Ты учишь здешний язык? — спросила она, пока Амбер вела ее наверх.

— Конечно. Это хоть как-то помогает приблизиться к местному населению. И это не так уж трудно — не труднее немецкого. Танде, правда, смеется над моим произношением, но слуги терпеливо к этому относятся. Язык очень красивый. Похож на пение. — Бекки ничего не ответила. Она даже представить не могла, что такое язык шона. Кроме того, в Зимбабве все говорили на английском, а с теми, кто его не знал, Бекки никогда не придется общаться. Она шла за ней из одного коридора в другой. — Ну вот… — Амбер открыла дверь в конце одного из них. — Смотри эту комнату. Надеюсь, тебе понравится. — Они вошли.

— Как мило, — искренне сказала Бекки.

Комната была большой и просторной, с белеными стенами и полированными деревянными полами, на окнах были темные деревянные жалюзи. В центре — огромная кровать под балдахином с москитной сеткой и свежими, сияющими белизной простынями. В углу стояли стол и стул из ротанговой пальмы. Бекки невольно осмотрела обстановку с точки зрения профессионального мастера. На окнах висели длинные марлевые шторы. Как и в остальном доме, жалюзи были закрыты, и в комнате царили прохлада и сумрак. С обеих сторон кровати стояли кованые столики. На одном она увидела графин с водой и стаканом рядом, а на соседнем — маленький ночник. Стены были совершенно голыми. Но смотрелась эта нагота успокаивающе, действуя, словно бальзам на душу, после долгого перелета и путешествия от аэропорта. — Очень мило, — повторила Бекки, глядя, как девушка устанавливает ее чемоданы в шкаф и тихо покидает комнату.

— Мать Танде занималась дизайном, — сказала Амбер, вместе с Бекки осматривая комнату. — У нее очень хороший вкус. Так ты здесь устроишься? — спросила она обеспокоенно.

— Конечно да. Тут так красиво. Я приму душ, а ты возвращайся к своим делам… я справлюсь. Я найду тебя позже.

— Я пошлю за тобой кого-нибудь, — рассмеялась Амбер. — Это не дом, а просто лабиринт какой-то. Тебе понадобится некоторое время, чтобы выучить расположение его коридоров и комнат. Перед началом церемонии будет маленький ленч в час дня. — Она повернулась уходить: нужно было еще столько успеть. — И спасибо тебе за то, что смогла приехать, Бекс. Правда. Для меня очень важно твое присутствие на свадьбе. Жаль, что Мадлен не смогла приехать.

— Что ж, ты ведь оплатила поездку, — просияла Бекки. — Я всего лишь села в самолет.

— Именно то, что ты в него села, и важно для меня, — сказала Амбер, улыбаясь ей. — Заплатить несложно. — Она аккуратно закрыла за собой дверь. Бекки оставалась там, где стояла несколько секунд, восхищаясь пространством вокруг нее. Она взглянула на часы. Ей хватит времени, чтобы вздремнуть полчаса и принять душ, прежде чем начнется вся суматоха. Она стала снимать с себя прилипшую к телу одежду.

Танде запретили видеть Амбер вплоть до начала церемонии. Никках, сама церемония бракосочетания, должна будет пройти в просторной гостиной в доме родителей Танде. Сам он приехал туда раньше вместе с отцом, дядями, родственниками, коллегами, включая нескольких министров. Президента лично, конечно же, не было. Танде сделал все возможное, чтобы унять шумиху вокруг свадьбы — что-то скромное и тихое, умолял он Мандию, но тщетно… Яркий широкий трехдневный экстравагантный праздник был не для него. Он не желал видеть ни полдюжины министров, которых она пригласила, ни самого президента; он также был против появления всемирно знаменитых звезд, которые были коллегами мамы, — всего-навсего его родители, несколько близких родственников… и несколько человек со стороны Амбер.

— Близкие родственники? — обеспокоенно смотрела на него Мандиа. — Здесь так не принято, дорогой. Они все наши близкие родственники.

— Все три сотни? — улыбнулся Танде, качая головой. — Сотня, мама. Не больше. Прошу тебя.

Они долго спорили. В конце концов компромисс все же был достигнут. Несколько политиков, парочка режиссеров, сотня родственников и пара-тройка самых близких друзей семьи. Всего получилось около трех сотен человек во всем доме. Три сотни — это больше, чем хотел он, но все же на три сотни меньше, чем собиралась пригласить Мандиа. Шатры в саду наконец были установлены; первый этаж дома был открыт для гостей, патио, окружавшие дом, были украшены цветами, пальмовыми деревьями, повсюду расставили столы и стулья. Деревья в саду были увешаны яркими огоньками, которые Ламин с дюжиной других слуг протягивал от ветки к ветке целый день, проверяя исправность каждого сантиметра провода. Родственники стали собираться за неделю до самой церемонии. Каждое утро прибывали машины с новой партией тетушек, дядюшек, кузенов — многих из них он никогда прежде не видел. Комнаты нашлись для всех; дом, казалось, трещал по швам. Мандиа пребывала в своей стихии. Ее единственный сын женился. Танде понимал с самого начала, что просто не имеет права лишать ее этого дня. Амбер посоветовала ему улыбаться и набраться терпения. Может быть, даже попробовать наслаждаться этим? Он покачал головой и усмехнулся.

И, наконец, вот она. Он выпрямился, когда дверь на другом конце гостиной открылась. Он видел, как его сестры прокладывали ей путь; Лассана и Кади были одеты исключительно в наряды Мали; Лассана была одета в бордово-золотое платье с рукавами-фонариками и узкой юбкой до пола; волосы у нее были спрятаны под огромным расшитым платком, который делал ее еще более высокой. Позади нее Кади шла в ярко-красном с золотом платье той же длины, что и у Лассаны, но с длинными, расклешенными рукавами и легкими юбками подола. Они обе выглядели потрясающе. Мандиа вышла через соседние двери в свойственном ей наряде, в котором великолепно сочетались лучшие модные традиции Мали — длинная, узкая юбка с вышитой рябью сзади и красивая шелковая блузка; все от Диор или какого-то другого дома мод, который она предпочитала остальным. Волосы у нее тоже были спрятаны под платком; он заметил, как сверкают ее серьги, когда она поворачивала голову то в одну, то в другую сторону, приветствуя гостей, которые вставали, чествуя невесту и ее семью. Он чувствовал, как в виске пульсировала кровь; как участилось биение сердца. По залу прошлась волна восхищенного бормотания, когда в нем появилась Анджела, чья стройная элегантная фигура была одета в серый шелк, а за ней в гостиную вошла Амбер… Он подался вперед; ее было почти не видно за толпой идущих перед ней женщин.

Она остановилась в дверном проеме; его отец подошел к ней и крепко взял ее за руку. Танде наблюдал, как они двигались к нему, щеки Амбер пылали от удовольствия и смущения — она никогда не любила находиться в центре внимания, он знал об этом. Она медленно шла, опустив вниз глаза, полагаясь лишь на руку Ибрагима. Он смотрел не на наряд, что Мандиа и Лассана так долго готовили для нее; не на тонкий, почти невесомый платок у нее на голове, не на то, как бубу порхал вокруг ее ног; он смотрел ей в глаза. Когда они приблизились, Ибрагим передал ему ее руку так же, как он передавал своих дочерей их мужьям, но тогда Танде наблюдал это со стороны; он наблюдал эту церемонию много раз на свадьбах дюжины друзей… девушку передавали из рук родителей в надежные руки мужа. Это должен был делать Макс; он чувствовал это и знал, что Амбер тоже думала об этом. В Коране было прописано четко и ясно условие: «Мужчина не должен жениться, пока не имеет средств для содержания семьи». Танде не был религиозен, по крайней мере, придерживался религии, но не строго. Однако церемония, проводимая В отцовском доме, в который его отец привел свою жену почти сорок лет назад, имела для него особый смысл. «Средства для содержания семьи». Между ним и Амбер слова, что имеют огромное значение в Книге Пророков, были не самыми важными. Это не станет строгим договором, в который они вступят раз и навсегда. Амбер могла — и всегда сумеет — содержать себя сама. Но жизнь, в которую он поведет ее… сможет ли она ею жить? До сих пор он никогда не просил у нее ничего, что она не могла бы дать ему — дом, язык, религию, культуру… она охотно принимала все, что предлагал ей он. Когда Амбер взяла его за руку и повернулась к нему, улыбаясь — той солнечной широкой улыбкой, которая была ему так хорошо знакома — этот вопрос, который определенно точно она бы смогла прочитать в его глазах, исчез.

— Ты готов? — прошептала она, когда они повернулись к родителям и уже ждавшему их имаму. Это и было ответом на волновавший его вопрос.

Часть 7

93

Виндхук, Намибия, 1997

Паола раздраженно молча смотрела, как одна из нанятых ею горничных — она даже не могла вспомнить ее имя: Эстель, Эстела, Эстрелла… что-то в этом роде — заканчивала переливать воду из одного ведра в другое и медленно выходила из комнаты. Она нервно погасила сигарету и пыталась сдержать себя, чтобы не позвать девчонку обратно в комнату и не накричать на нее — но за что? За то, что она бесстыдно виляла бедрами, прохаживаясь по дому? За то, что жевала жвачку во время разговора с Паолой? За то, что она была такой молодой и красивой, черт возьми, когда красота Паолы, казалось, исчезала на глазах? «Все это из-за погоды», — бормотала она про себя, прислушиваясь к звуку открывающихся дверей в столовой, а затем на кухне… и, наконец, задней входной двери… и, Боже, неужели она не может делать свои дела, не хлопая дверями? В Намибии чертовски сухо. Когда она просыпалась по утрам в своей огромной постели, в огромном доме, который построил для нее Отто в элитном пригороде Клайн в Виндхуке — самом скучном провинциальном уголке земного шара, как ей казалось, — ее лицо, глаза, губы… Господи, да даже зубы трескались от жары. Она мазала толстым слоем лосьона все лицо и тело каждый божий день, взволнованно глядя на себя в зеркало, на ее гладкой светлой коже линии и складочки становились глубже и заметнее. Она боялась улыбаться, хотя улыбаться было совершенно нечему, думала она про себя. Она застряла в этой трясине, вот уже три года Отто гоняется за более выгодными землями, мечтая построить еще более выдающийся и роскошный гостиничный комплекс, единственный на всю Южную Африку. Паола знала, что он мог построить все, что угодно и где угодно, но ей нужно было лишь одно. «Прошу тебя, выпусти меня отсюда!» Это был крик ее души. И единственной просьбой, которой Отто постоянно пренебрегал.

Он приобрел участок земли на вершине холма, с которого был виден весь город — если это можно было так назвать, процедила Паола сквозь сжатые зубы, — и принялся строить большой особняк с бесчисленным количеством комнат и коридоров, которые, похоже, вели в никуда; комнаты были напичканы дорогой импортной никому не нужной мебелью. В конце концов, после двух лет такой жизни Паола стала осознавать цену ее брака. Развлекать партнеров Отто было ее работой; в ее обязанности входило хорошо выглядеть, всегда, при любых обстоятельствах. Люди всех возрастов и разного достатка то и дело заходили в дом на Лернер-стрит в любое время дня и ночи. В немецкой коммуне бывших немецких колонистов были те, которые упустили свой шанс осуществить богатое и процветающее будущее из-за того, что голосовали вместе с бывшим предводителем колоний за независимость. В Отто, который теперь был близким другом дюжины государственных министров, они видели новую возможность — если не политического, то уж финансового точно — улучшения. Паола была сыта по горло этими людьми. Они вываливались из своих огромных «мерседесов», выставляя на всеобщее обозрение крупные красные колени поверх толстых голеней в носках цвета хаки, несмотря на то, какая на улице погода. Где, по их мнению, они находились? В каком веке? Их огромные животы, обтянутые серовато-коричневыми шортами, и густые бороды показывали, кем они на самом деле были — простыми крестьянскими фермерами, пришедшими едва ли не из Средних веков. Чем дольше она находилась в этом доме, тем больше росло ее к ним отвращение. А их жены! Ни единой стильной прически или вещи. Паола чувствовала себя не в своей тарелке, европейкой, выделяющейся среди потрепанных разросшихся кустарников, отчаявшейся найти успокоение в африканской земле. Она ненавидела их. Они ненавидели ее.

Она слышала, как чертовка напевает себе что-то под нос, выливая воду из ведра в клумбы у въездной дорожки. Еще одна проблема. Страна была переполнена этими безродными девушками; цветные, так все их называли… аккуратные хорошенькие девушки цвета кофе с длинными ногами и невысокой моралью, из них было что выбрать. Конечно же, Паола была не в состоянии доказать что-либо… Отто был слишком умен для этого — из-за его работы она никогда не знала точно, где он находится, но не могла не думать об этом. Постоянно. Эстрелла, или-как-там-ее, была просто как заноза. Паола не выносила маленькую стерву. Длинные, сияющие волосы; маленькие упругие груди; ноги, которым, казалось, не было конца, особенно когда она щеголяла в мини-платьицах. Паола хотела выжить девчонку из дома, но Отто был настроен решительно против. Он сказал, что она хорошая горничная, когда последний раз был дома. «Кто бы сомневался,» — едва не вырвалось у Паолы, но она не могла решиться на такие слова. Как же низко она пала — бороться со служанками за внимание собственного мужа.

Она повернулась и пошла наверх, в свою огромную комнату, которая была их общей с Отто спальней. Хотя они редко делили общую постель. Она даже не помнила, когда последний раз они были в ней вместе. Большую часть времени Отто проводил вдали от Виндхука в поисках чего-то нового или в гостиничных комплексах, которые обустраивались у него на данный момент. Она открыла тяжелую резную деревянную дверь и встала на пороге, осмотрев комнату и вид холмов из окна. Из-за сухости земля приобрела песчаный желтый цвет, местами меняющийся на темно-коричневые пятна засохших деревьев акации. Солнце светило так яростно — оно больше не прельщало ее, как остальных; она терпеть его не могла. Слишком резкий слепящий свет проявлял каждую лишнюю черточку… она жаждала мягкого приглушенного света Рима или Менорки. Она испытывала резкий голод по Европе, он овладевал ею. Она ездила домой в Рим два или три раза в год, чтобы навестить Франческу, но их встречи постепенно становились чреватыми… По мере того как Франческу начинали неуклонно одолевать годы и она боялась остаться покинутой на какой-нибудь безымянной полочке, лишившись щедрой помощи Амбер, она становилась навязчивой и требовала больше внимания. При мысли об Амбер Паола плотно сжимала зубы. Мадам ля президент. Так они теперь ее называли. Хотя Паола, естественно, не вращалась в тех кругах, в которых появлялась Амбер, новости о ее сестре каким-то образом доходили до нее, несмотря на то где она находилась. Танде Ндяи теперь стал министром иностранных дел, его кандидатура была выдвинута на пост президента, отсюда и прозвище такое. Одна жена дипломата с восхищением заметила это на какой-то встрече с коктейлем, на которую Паолу вынудили пойти. Она поморщилась при одном только воспоминании.

— Она ведь ваша сестра, не правда ли? Невероятно, как такое происходит.

— Что происходит? — уставилась Паола.

— О, понимаете… вероятно, она сейчас живет совершенно иной жизнью, чем вы. Говорят, ее муж скоро станет президентом. Просто очаровательно. У них такая милая семья — детишки прелестные. А у вас нет детей? — Женщина улыбнулась ей — назло, решила Паола.

— Нет, — отрезала она, повернулась и ушла. Ей не стоило напоминать, какая замечательная жизнь была у Амбер. И она не нуждалась в напоминании о том, что ее собственная жизнь была скучной и предсказуемой.

Ко всему прочему Отто объявил, что дом в Утьо станет местом встречи для переговоров между воюющими партиями Анголы — Паола уже не разбирала, кто с кем враждовал — и что Танде Ндяи со своим отцом будут среди прочих гостей с целью обсудить возможность предоставления Мали в качестве нейтральной африканской территории для урегулирования конфликта мирным путем. Паола изумленно смотрела на Отто, открыв рот. Чем меньше она слышала об Амбер, тем лучше ей жилось. В самом деле, мадам ля президент. А теперь она приезжает сюда?

Паоле становилось плохо от одной только мысли о встрече с сестрой. Она упала на мягкий матрац, на покупке которого настоял Отто, и беспомощно уставилась в потолок.

94

Бекки снова смотрела на записку, держа ее дрожащими руками. Эта была уже третьей на этой неделе. Она услышала, как открывается входная дверь в галерее, и быстро спрятала листок в ящике. Это был Годсон.

— Привет, — сказал он, войдя в офис. — Что случилось? Женщина, ты выглядишь так, словно увидела привидение.

— Ничего. — Бекки покачала головой. — Ничего особенного. Как дела? Коробки из Йоханнесбурга уже доставили?

— Нет, я звонил в магазин. Должны быть в районе четырех часов, так Стинмаркен сказал. — Годсон скинул пиджак с плеч. — Ты уверена, что все в порядке? — снова спросил он, нахмурившись.

— Да, все отлично. Пойду сбегаю за кофе на угол. Я устала немного. Ты будешь что-нибудь?

Годсон покачал головой.

— Нет. Мне нужно поработать с кое-какими бумагами. Нам поступил большой заказ с Берега Слоновой Кости… ты его видела? По электронной почте пришел. Какая-то американская пара.

Бекки рассеянно кивнула.

— Скоро буду, — сказала она и встала. Она не хотела показывать Годсону эти записки, которые появлялись с пугающей частотой в этом месяце. Первую она нашла прикрепленной к входной двери галереи. Она сняла ее и развернула как ни в чем не бывало. Записка была адресована владельцу галереи. Она запустила пальцы в конверт и несколько минут смотрела на записку, не понимая, в чем дело. «Убирайся из нашей страны» — было написано печатными буквами. Бекки, ни минуты не думая, бросила записку в мусорную корзину и выбросила все плохие мысли из головы. Но когда появились вторая и третья записки — одна из них была прикреплена к двери, другую подсунули под дверь, — неопределенное, далеко неподдельное чувство страха уже было сложнее скрывать. Тем не менее она не хотела обращаться с этим к Годсону; а почему, она и сама не знала. У них так все хорошо шло — их галерея теперь была одной из наиболее известных в Зимбабве, да и во всей Южной Африке. Конечно, они еще не делали больших сборов — ухудшение экономики наносило вред обменным курсам валют, поэтому их доход был минимальным, но деньги были не самым главным, такого мнения придерживались оба, она и Годсон. В Хараре они нашли особое старинное помещение, и теперь, когда наконец связались с остальным миром через Интернет, к ним обращались покупатели со всех уголков мира в поисках картин, скульптур и поделок, которые они с Годсоном собирали по всей стране.

Может быть, это была не та карьера, которую Бекки желала для себя, когда поступала в школу искусств, но у нее определенно было профессиональное чутье на правильные вещи: она знала, какой подойдет цвет, материал, мастер. «Делюкс» постоянно менялся, он не стоял на месте, развивался, в нем выставлялись и продавались работы лучших местных мастеров. Их даже упомянули в одной статье южно-африканской газеты «Дэйли мэйл». Бекки заказала пятьдесят копий и немедленно разослала их в Британию — и одну в Бамако, конечно же. У них с Годсоном было необычное содружество — он со своими длинными косичками до пояса и живыми, подвижными чертами лица; и она с ее ярко-рыжими волосами и бледной кожей. И, несмотря на все странности, контраст был им на руку. Все их знали. Даже Генри зашел к ним в галерею больше года назад, чтобы сказать, что уезжает из Зимбабве обратно в Англию.

— Я завидую тебе, — признался он наконец перед уходом. — Ты смогла приспособиться к этому месту, а я нет. А ведь это — моя страна. — Она смотрела на него, не зная, что сейчас нужно сказать ему в ответ. Она хорошо представляла, чего ему стоили эти слова. Но она также понимала, что Генри ищет свое призвание в неверном месте и даже в неверном направлении. Она обняла его, сожалея о том, что у них все-таки ничего не получилось, и проводила его к выходу из галереи и из своей жизни. Она знала, что он подумал, когда вошел и увидел ее и Годсона, склонившихся вместе над каталогом картин и фотографий, который им кто-то прислал, — но ей было все равно. Как бы там ни было, объяснять ему, как все есть на самом деле, было бесполезно. Хотя она сама до конца не понимала их с Годсоном отношений.

Она почувствовала, как чья-то рука обхватила ее за шею. Она подняла глаза. Это был Годсон. Он пришел вслед за ней в кофейню. Она улыбнулась ему едва заметной улыбкой.

— Перестань, Бекки… что случилось? Ты странная какая-то в последнее время. — Он устроился на стуле рядом с ней. Она занервничала и глубоко вздохнула.

— Просто… стали приходить эти письма… нет, по правде говоря, это просто записки. И в них все одно и то же.

— Какие записки? Что там написано? — Годсон пристально посмотрел на нее.

— О, я даже не знаю. Просто… что-то вроде оставить страну, убраться отсюда. — Они замолчали.

— Что ты такое говоришь?

— Не знаю, — повторила она. — Первая… ее к двери прикрепили. Потом подсунули под дверь. Я их утром находила. — Она снова посмотрела на него. Годсон уже стоял на ногах. Он потер ладонью лицо.

— Что ты с ними сделала? Ты выбросила их?

Она покачала головой, обеспокоившись выражением его лица.

— Нет. Ну, только первую. Две другие я спрятала в ящике в своем столе. Куда ты?

— Вернусь через минуту, — крикнул он через плечо, уверенно шагая к двери. Она проводила его взглядом, не понимая, что было у него на уме и что значило выражение страха, передернувшее его лицо. Годсон никогда ничего не боялся. Ее охватила нервная дрожь. «Перестань», — приказала она себе. Может быть, это какой-нибудь непризнанный художник или бывший работник… она уволила одного уборщика несколько недель назад и охранника месяц назад… но ничего серьезного. Это исключено. Она допила кофе и ушла.

Годсона не было весь день. Бекки резко подняла голову, как только услышала, как он вошел в дверь.

— Где ты пропадал? — спросила она. Он снял куртку и повесил ее на вешалку.

— Я отдал записки одному своему хорошему знакомому, спросил его мнение по этому поводу. Ну, понимаешь… нет ли повода для беспокойства.

— Годсон, думаю, это один из уволенных рабочих или художников, которым мы отказали. Ерунда, я уверена, что это несерьезно. — Бекки попыталась посмеяться, но Годсону было не до смеха.

— Послушай, — сказал он, подойдя к ее столу. Она взволнованно посмотрела на него. Бекки никогда еще не видела его таким испуганным. — Не пренебрегай этим. Ты смотришь новости? Читаешь газеты?

— Годсон, ты пугаешь меня, — сказала Бекки, повернувшись к нему лицом. Он нагнулся к ней.

— Извини. — Его лицо было совсем рядом с ее лицом. У Бекки перехватило дыхание. Он выпрямился. — Тебе следует быть осторожнее, — наконец сказал он. — Старайся не приходить сюда одна. Будь рядом со мной или с одним из охранников.

— О, не говори глупости. Это ерунда. Поверь. Но я буду осмотрительнее, обещаю, — добавила она поспешно, глядя на его искаженное лицо. Он сел за свой стол.

— Я серьезно. Это не шутки. Мы живем в неспокойные времена, — сказал он. Бекки подавила желание рассмеяться. В Хараре? Неспокойно? О, она сотню раз слышала истории о том, как у белых фермеров отнимали их земли, но ведь это Хараре… спокойный, мирный, цивилизованный. Ничего подобного здесь не могло произойти. Но она промолчала. Они с Годсоном уже были впутаны в сомнительную паутину, и она не представляла, как можно выйти из этой ситуации. Она наклонила голову над компьютером и продолжила работать.

В половине пятого тем же вечером, когда только начинало смеркаться, Годсон встал и надел куртку. Бекки посмотрела на него.

— Давай пойдем выпьем чего-нибудь, — сказал он, выключив свой компьютер. Он был молчалив все то время, что они работали. Она немного подумала и кивнула. Она тоже была не прочь расслабиться после такого нарастающего напряжения.

— Хорошо. Дай мне пару минут.

Она выключила компьютер, взяла сумку и пошла в ванную комнату. Она поправила макияж, расчесала волосы и захватила шарф из холла. Где закончится сегодняшний вечер, было большой загадкой. Это было одним из величайших преимуществ работы с Годсоном — частенько по пятницам, когда в «Делюксе» не намечалось никаких встреч, они с Годсоном ходили в «Реджинс», бар за углом, а уж потом их могло занести куда угодно. В нелегальный кабак в Мбаре; на вечеринку к ее друзьям в пригород; они могли оказаться в такси, бешено мчась через весь город в Читунгвизу, где он жил; к его друзьям, где был в самом разгаре концерт импровизации. На ее памяти был случай, когда она, Годсон и его друзья поехали из Хараре в Булавайо однажды вечером, чтобы попасть в бар, где, по слухам, играл знаменитый музыкант из Южной Африки. Все было возможно. Ей нравилась эта черта в нем. Но и кое-что другое привлекало ее, думала она, промокая губы. Она вовремя остановилась. Какой смысл думать об этом. Она выключила свет и вернулась в офис.

— Готова? — спросил он, открыв дверь. Она подняла сумочку и пошла следом за ним в прохладный воздух вечера.

Она решительно поклялась не думать больше об этом и еще раз напомнила себе о данном обещании, когда стол перед ней уже покачнулся и куда-то поплыл. Это неправильно, глупо, это ни к чему не приведет — она вспоминала все аргументы, приводимые ей Годсоном и ею самой. В этой одной маленькой ошибке были повинны они оба… ну, одну ошибку легко исправить. Но две? Но ведь она не собирается совершать вторую? Она икнула. Похоже, она перебрала лишнего. Годсон уже был на танцевальной площадке с какой-то девушкой. Интересно, подумала Бекки, когда они вдвоем пробирались через толпу… он ее знает? Он что…? Она попыталась быстро перевести взгляд на Стивена и Кита, лучших друзей Годсона, с восхищением наблюдавших со стороны, как он обхватил кучку понравившихся ему девушек и исчез из виду. Они часто вчетвером ходили куда-нибудь. Между ними сохранялись добрые товарищеские отношения, которых Бекки никогда прежде не испытывала. Она не понимала, почему так происходило — из-за того, что она была белокожей, наверное? — но они обращались с ней как с сестрой, как с одной из них. У них была необычная компания; иногда Бекки смотрела на людей вокруг себя и, несколько ошарашенная этим, понимала, что она единственная белая среди африканцев вокруг стола или барной стойки; однако, когда она находилась рядом с Годсоном и его двумя друзьями, это шокирующее чувство угасало. Со временем окружающая толпа привыкала к ней и все снова принимались пить; она взахлеб хохотала над шутками, даже если не до конца понимала их смысл. Порой ей казалось, что эти три человека всегда были рядом, она знала их всю жизнь. Их отношения отличались от дружбы с Амбер и Мадлен или с Надеж, про которую она старалась не забывать. Она была рада, что эти три компании не были знакомы друг с другом. Надеж неодобрительно поднимала бровь, когда замечала Годсона на какой-нибудь вечеринке, а если на ее глазах Бекки откидывала назад голову, чтобы Стивен дал ей выпить полбутылки рома часа в четыре утра, то приходила в ужас.

Амбер бы они понравились, Бекки не сомневалась в этом, но теперь мир Амбер был совершенно иным. Танде стал министром иностранных дел и однажды планировал стать президентом, по крайней мере так она слышала. У них было двое детей; Амбер стала женой и матерью. Ее окружение теперь более серьезное, взрослое, подумала Бекки. И Мадлен изменилась: они редко имели возможность встретиться теперь. Она жила в Европе, в Женеве, с Джеймсом в ожидании рождения ребенка. Интересно, что может выйти из ее жизни и жизни Годсона. Она встряхнула головой. Было бы что планировать, напомнила она себе.

— Эй, Олдридж! — прокричал ей Кит из-за стойки. — Что ты пьешь?

— Ром с колой, — прокричала она в ответ. — Последнюю.

Он погрозил ей пальцем.

— Ты всегда так говоришь, — пробормотал он, широко улыбаясь. Минуту спустя он протянул ей стакан с прохладительным напитком. Внутри бара было жарко, как в аду.

— Что с тобой сегодня творится? — спросил он, подсаживаясь к ней. Она пожала плечами и старалась держать равновесие.

— Не знаю, — сказала она, глотнув из стакана. — А вообще… ты секреты хранить умеешь, Кит? — спросила она вдруг. Он взволнованно посмотрел на нее.

— Смотря какой. Что случилось?

— О, ты же знаешь, как это бывает, — сказала она, зная, что слова у нее немного неточно выходят. — Дело в том, что мне нравится этот… — Она замолчала. Кит протянул руку и приложил палец к ее губам, предостерегая ее от лишних слов. Она отмахнулась.

— Не надо, — сказал он, придвигаясь ближе. — Серьезно, Бекки. Я это вижу — и мы все это прекрасно понимаем. Просто предупреждаю тебя, не стоит этого делать. Вы, ребята, молодцы, что сумели… ну, понимаешь, галерею такую открыть и все прочее. Только не порть все, хорошо?

Бекки неопределенно посмотрела на него.

— Но я ничего такого не сделала, — сказала она, удивившись его словам.

— Еще нет. Но, это… видишь ли, очевидно. Он нравится тебе, да? — Она несчастно кивнула. — Тогда я уверяю тебя. Я его лучший друг. Ты напрасно теряешь время.

— Но почему? В смысле, я знаю, что он женат, но я едва ли когда-нибудь встречусь с его женой. И брак для меня ничего не значит и…

— Бекки, просто оставь эту навязчивую мысль, хорошо? Просто забудь. Я тебя прошу. Как брат, понимаешь… это для твоего же блага. Годсон отличный парень, но тебе от этого только станет хуже.

— Но он мне правда нравится, — сказала она, почувствовав, что глаза наполнились слезами. — Правда.

— Я знаю. — Кит схватил ее за руки. — Пойдем, нужно подвигаться. — Она взглянула на него и рассмеялась. Порой он так забавно говорил по-английски. Она утерла слезы и поднялась с места. Зал опасно покачивался. — Давай, держись. — Кит рассмеялся и поднял ее на ноги. Она схватила его за руку, и он повел ее сквозь толпу.

Утром она проснулась с ужасной головной болью и, к счастью, совсем не помнила о разговоре с Китом. Она лежала в кровати, пытаясь побороть пульсирующую боль в голове, и наблюдала, как на двери пляшет солнечный луч. Было субботнее утро — что делать? Она подумала, что можно перекусить, спуская ноги на пол; а потом можно поехать к Надеж… или даже поплавать немного, если захочется. В голове промелькнула мысль о том, чем сейчас занимается Годсон. Должно быть, он со своей семьей.

Она села на край постели и задумалась о нем. Когда это началось у нее? Она не могла точно сказать, когда вдруг стала остро ощущать его присутствие в офисе за выставочным залом; или когда запах его туалетной воды после бритья стал божественным ароматом для нее, пока он бегал туда сюда по галерее так, что только мелькали его длинные косички, а его подтянутое компактное тело становилось скоплением энергии и жизненной силы. Они не стояли на месте, они двигались вперед. В последние дни в «Делюкс» был плотный график — небольшие частные дебюты, выставки проводились почти каждую неделю. Британское консульство даже предложило им подумать над тем, чтобы устроить еженедельный просмотр фильмов — помещение консульства было очень маленьким, а о «Делюксе» знали почти все. Выразив свое сожаление, им пришлось отказаться от этого предложения. Они хотели, чтобы все было у их под контролем так, чтобы их небольшая команда из двух человек могла со всем справиться. Должно быть, где-то под Рождество, когда поступало столько заказов, что им приходилось больше времени проводить в галерее, чем дома, она стала смотреть на него с другой точки зрения.

— Какие планы на Рождество? — спросила она за неделю или около того до начала продолжительных рождественских и новогодних праздников. Он выглянул из-за коробки со скульптурами из мыла, которые пытался упаковать.

— О, еду домой, наверное. К семье. Возьму с собой Аделаиду и детей.

— Где это? — спросила она, вдруг осознав, что совсем не знает его жизни за пределами их дела.

— Мбиза. Это к югу, рядом с границей Южной Африки.

— А кто там у тебя живет? Родители?

— Да, моя мама.

— Вы будете вдвоем?

Годсон рассмеялся.

— Шутишь? Где ты видела, чтобы в семье африканца был один ребенок? Нет, нас восемь. Это только дети моего отца. Вообще нас двенадцать.

— Двенадцать? У тебя одиннадцать братьев и сестер… ну, в смысле, некоторые сводные, наверное, но… двенадцать?

Бекки была искренне удивлена.

— Знаешь, у нас нет разницы в том, сводный, родной ли тебе брат, все это ерунда. У нас даже и слова «кузен» в языке нету. Мы все — семья. Так что, если решишь посчитать нас всех, то наберется человек тридцать!

— Господи. А я вот одна в доме, — сказала она, запрокинув голову, чтобы посмотреть на него. — А ты какой? Старший сын?

— Нет, я третий сын. У меня еще два старших брата.

— А чем они занимаются? В смысле, ты, наверное, один… ну, искусством занят?

Годсон рассмеялся.

— Боже мой, люди, как вы все буквально видите! Нет, мой брат экономист. Он живет в Лондоне. Вообще-то большинство из нас живут здесь. Я был в Англии тоже, но недолго.

Бекки удивленно взглянула на него.

— Ты никогда об этом не говорил! Где именно ты был?

Он снова принялся смеяться и качать головой.

— Ты, наверное, там никогда не была. Ливерпуль. Милое местечко. Немного суровое, понимаешь. Я два года отучился в Политехническом там — курсы печатания. Только время зря потратил.

— Действительно, ты прав. Я никогда не была в Ливерпуле. Вообще, я нигде не была, кроме Шотландии — хотя Англией это трудно назвать — и Озерного края.

— Да уж, представляю. Кстати, могу прямо сказать, в Ливерпуле в Политехническом не было таких хорошеньких девушек, как ты! — Годсон покачал головой. — Я жил в Токстесе. Пыльное местечко. Но дешевое.

— А почему ты вернулся? Ты не думал остаться там?

— О, документы, знаешь… не было нужных связей. В Лондоне я прожил пару месяцев, спал где-то на полу. Но без должного образования я… мне, понимаешь, было неинтересно ходить на курсы — там нечего было делать. Ни денег, ни жилья, понимаешь, такие дела. Хотя, может быть, тебе и не приходилось такое переживать. Вот я и подумал, что лучше уж бедствовать дома, чем в чужой стране. Иногда… что ж, я думал об этом. Знаешь, если бы у меня все шло хорошо. Вот мой брат, Джонсон, у него все отлично. Он присылает деньги матери; он на правильном пути. Но теперь, когда и у меня все налаживается, я тоже скоро смогу помогать семье.

— Просто не представляю, чтобы я отсылала родителям деньги, — сказала Бекки, помолчав. — Обычно всегда было наоборот. Я всегда просила у них.

— Этим мы и непохожи. Если ты африканец… то заработанные тобой деньги никогда не будут принадлежать тебе. Всегда есть кто-то, кому они нужнее; одного нужно в школу собрать — а это карманные деньги, одежда, транспорт, кому-то жить негде… вечно какие-то расходы.

Бекки отложила в сторону свою работу и откинулась назад. Она пристально посмотрела на свои белые колени, словно впервые увидела их. Едва различимый желтый узор на коже, из которой выдавались острые уголки коленей, голени, делал их еще более заметными, как на картине выделялись предметы с помощью игры света и тени.

— Но ведь дела пошли на лад, так? — спросила она, растягивая слова, глядя не на галерею, не на офис, а прямо на него. Годсон кивнул.

— Да. Удивительно даже, знаешь. — Он улыбнулся ей. — Когда я впервые увидел тебя… Правильная невысокая мадам с желтой соломенной сумкой в этой смешной шляпе…

— На мне была шляпа? — Она удивленно посмотрела на него.

— Да… какая-то огромная широкополая штука. Не помнишь, была зима? А как ты со мной говорила — будто боялась, что я тебя укушу.

— Что ж, ты действительно выглядел немного… пугающе, — сказала она, улыбаясь неловко при воспоминании о том дне. — Я не знала, чего ждать от тебя. Если верить словам Гидеона…

— О, этот дурак. Ну, не бери в голову. Я не думал, что ты местная. Не знаю… это было неважно. Все хорошо.

— Правда? — Бекки выпрямилась, сидя на полу. Колени у нее покрылись пылью. Она отряхнула их и подошла к своему столу. В животе мутило от волнения. За три года их знакомства это был, наверное, самый откровенный разговор. Странно, как можно увлечься работой с другим человеком так, что даже не замечаешь его, по крайней мере, ту его сторону, с которой сейчас показался ей Годсон.

— Годсон. — Она медленно повернулась к нему. — Ты никогда не рассказывал о своей жене, об Аделаиде… когда вы поженились?

Он молчал, потом заговорил:

— Давно. Еще до того, как я ездил в Англию. Я был молод. Она была молода.

— У вас есть дети?

— Двое. Она, конечно, больше хочет, но я не знаю… я… для меня все так изменилось с появлением галереи, понимаешь, искусства и этой жизни. Мы больше не понимаем друг друга. Ты не поймешь; она совсем другая.

— Знаешь, такое происходит не только с африканцами, — тихо проговорила Бекки. — Ты не один меняешься. Это со всеми происходит. Люди разные бывают. Со мной такое тоже случалось.

— С тобой? — рассмеялся он. — Ты… твоя жизнь… с моей точки зрения, у тебя все прекрасно. Милая Бекки Олдридж.

— Зря ты так говоришь, — раздраженно заметила она.

Он посмотрел на нее.

— А что?

— Понимаешь… милая Бекки, глупая Бекки. Ты так говоришь… словно думаешь, я глупее тебя. — Так растолковала Бекки его слова.

— Ты? Глупая? Ты шутишь конечно же.

Он вдруг поднялся, согнув колени. Он тоже присел на полу у незапечатанных коробок.

— Нет, ну… может быть, ты как раз шутишь. Я не знаю. Просто, кажется… будто ты не воспринимаешь меня всерьез. — Она заметила, как на его лице изобразилось изумление.

— Я воспринимаю тебя серьезнее, чем кого-либо в жизни, — медленно сказал он. — А как же иначе? Ведь у нас общее дело… бизнес. Мне нужен серьезный партнер, Бекки. А ты…

— Глупая? — подсказала она. Они рассмеялись. — Извини… просто немного раздражительна сегодня. — Она выдвинула стул из-за стола и села, повернувшись к компьютеру.

После этого было совершенно невозможно сконцентрироваться на чем-то, когда Годсон был рядом, и даже тогда, когда его не было рядом. Наступило Рождество, Рождество в разгар лета и небывалой жары. Негласное табу, существовавшее между ней и Годсоном, вдруг необъяснимым образом исчезло. Она была озадачена этим. Сказать, что она не думала о нем как о черном, было бы смешно и нечестно по отношению к нему. Но это было удивительно похоже на правду. Его существование — весь он, его внешность, акцент, манеры… он перестал быть символом чего-то — черного человека — и просто стал Годсоном. Словно какую-то стену, стоявшую между ними, убрали, обнажив всю правду, реальную жизнь. Тот факт, что это открытие, как она его называла, произошло в его отсутствие — его не было три недели, — только все ухудшало. Были вещи, о которых Бекки могла говорить только с ним, она снова и снова перебирала эти разговоры в уме, разговаривала с ним мысленно, пока его не было, думая, может быть ошибочно, что Годсон вместе с ней подбирался к правде о том, что происходит между ними, будто бы он часть этого.

Когда он вернулся из Мбизы в первую неделю января, она провела целый вечер, размышляя о том, что надеть, как говорить, как вести себя… они договорились встретиться в «Кипи», знаменитом баре неподалеку для белых жителей Зимбабве, которые занимались искусством, свободных южноафриканцев и эмигрантов. К тому времени Годсон был известен среди людей… он был ее «трофеем», а она его, когда они вместе выходили в город или на улицы Читунгвизы, которые были столько же его территорией, сколько и ее.

Она сразу же поняла, что ошибалась. Она оказалась слишком самонадеянной. Он был, как всегда, таким же приветливым с ней, добродушным, улыбчивым, щедрым… все то же самое. Ничего не изменилось. Она, наоборот, была уверена, то, что она хотела его, было написано у нее на лице, на всем теле. Они как-то смотрели фильм вместе, «Сонник» — кто-то привез видеокассету из Англии, — и она представила, как у нее на теле вытатуирован текст ее мыслей так же, как японка в фильме написала свою собственную историю на голом теле своего возлюбленного. Но даже если бы это было так на самом деле, Годсон не заметил бы. Он ходил среди стульев за барной стойкой, пил и разговаривал с друзьями и с ней. Они поделились впечатлениями от ужасно скучного… веселого… выматывающего отдыха. К тому времени, как они вышли из бара на еще горячий вечерний воздух, Бекки окончательно упала духом. Они молча подошли к ее машине — она предложила подвезти его до дома друга, который находился недалеко от города. Она была немного подвыпившей, когда наклонилась к двери и стала возиться с ключами. Это был старенький «гольф», она купила его у каких-то друзей Надеж, которые в спешке уезжали. Ключ довольно легко пролез в отверстие, но поворачиваться отказывался.

— Черт, — сказала она, тяжело дыша. — Застрял.

— Дай мне. — Годсон выбросил сигарету и затушил ее ногой. Он наклонил к ней голову, секундное смятение, и это случилось. Быстро. Непреодолимое влечение захлестнуло обоих.

Той же ночью Бекки лежала в беспорядочной куче простыней, положив голову на его гладкую, иссиня-черную грудь, открыв глаза. Ночник у кровати все еще горел — в его золотистом свете она внимательно рассматривала формы мужчины, лежащего рядом с ней. Его рука лежала у нее на животе. Похоже, он спал. Темная матовая кожа его тела, мелькавшая перед ней через густые ресницы, восхищала ее, и в то же время она пугалась и стеснялась этого. Не пожалеет ли она? Неужели она сбросила последнюю завесу и добралась до этого человека рядом? Так почему это волновало ее, тревожило? Она поцеловала его.

Ее мысли наполнили сотни лиц… Киеран, Чарли, Генри… все они не шли ни в какое сравнение с тем приятным возбуждением, которое она испытывала сейчас. Амбер. Все ее тело было преисполнено странного чувства гордости. Амбер была не единственной, кто пересек ту границу, о существовании которой Бекки даже не подозревала до недавнего времени. После пяти лет жизни в Африке она увидела, что на этом-то все и строилось, это поддерживалось, несмотря на теорию будущего и замечательного, великолепного радужного народа, который должен был родиться во всей южной Африке. Ирония судьбы в том, что нет никакого радужного народа; и никогда не будет, пока существует табу с обеих сторон. Но она сделала это. Она отличалась от них — она протянула руку и коснулась его; коснулась и пошла дальше, переступив границу, которую никто не смел переступать.

Именно она.

95

Амбер сложила письмо от Бекки и опустила руки. Она прикусила губу. Откуда пошло это желание делать все так же, как она? Соревноваться с ней во всем? Насколько она помнила, они с Бекки никогда не говорили о расовой принадлежности Танде. О религии да… еще тогда, когда она хотела сменить веру, а Танде отговорил ее, она, Бекки и Мадлен долго разговаривали однажды ночью в один из тех редких случаев, когда все трое были вместе. Бекки, если ей не изменяла память, не проявляла особого интереса и понимания к той ситуации. Все, что она тогда говорила, сводилось лишь к вопросам — что Амбер будет носить, откуда возьмет свои любимые журналы. А теперь это. Она снова посмотрела на письмо у нее в руке. О, Бекки. Похоже, она ввязалась во что-то, думала Амбер, чего она сама не понимала. Будто переспать с чернокожим было каким-то огромным достижением. Особенно с женатым чернокожим. Она вздохнула и положила письмо в карман. Она подошла к окну и выглянула. Дети плескались в бассейне со своими тремя друзьями; она улыбнулась. Удивительно, сколько шума от пятерых детей. Она стояла у окна, глядя на них; Бама, их няня, приглядывала за ними со своего привычного места под тенью палисандра; она улыбалась, немного устав от акробатических трюков, которые Сиби и девочки вытворяли перед ней на зависть Лии, сидящей в надежных руках Бамы.

Она отвернулась от окна и медленно пошла вниз. Дому был почти год. Они с Танде построили его сами от начала до конца. Амбер, которая никогда не уделяла особого внимания своему жилью, требуя от него лишь удобства и автобусной остановки поблизости, была не на шутку удивлена, когда обнаружила проснувшееся в ней желание остепениться, и была невероятно рада, когда Танде объявил ей, что им предложили выбрать участок земли в новом развивающемся районе города на холмах. Дом располагался в тридцати минутах езды от его родителей — достаточно далеко, чтобы созваниваться с ними, и все же не на другом конце света. Она недовольно покачала головой. За четыре года она все-таки не смогла привыкнуть к тому, как бесцеремонно малийцы любили захаживать друг к другу в гости — невзирая на планы и ритм жизни других людей. После того, как Лассана и Вернер, удивив всех, переехали обратно в Женеву, дом Танде и Амбер стал постоянным местом посещения его родителей и родственников. Редко был день, когда в доме не было братьев, родителей, кузенов… особенно после рождения детей. Родив детей, Амбер честно заслужила законное место среди членов их семьи, которое ей не удавалось заработать ни уроками французского или языка бамбара, ни кулинарными способностями, ни интересными разговорами, которыми она пыталась занять Мандию и Ибрагима, когда те приходили к ним. Ее считали чужой в семье. Нет, все были очень добры к ней, но ее статус оставался под вопросом — до тех пор, пока не родился Сиби. За одну ночь рождением первого ребенка — да еще сына — она доказала им что-то.

Амбер шокировала и довела до истерики Мандию, собравшись рожать дома, в Бамако. Мандиа смотрела на нее как на умалишенную. Лондон, и никаких вопросов. Она должна была поехать в Лондон. И это решение не обсуждается. Даже о Париже не может быть речи. Мандиа сама рожала в больнице Парижа. Но это просто недопустимо, чтобы первенец ее сына родился не в больнице, где принцесса Диана родила своих детей. Мандиа чересчур сильно доверяла британским врачам, неустанно повторяла Амбер, — ребенок Дианы родился в закрытом крыле госпиталя. Что ж, значит, именно туда ляжет Амбер, объявила Мандиа.

Амбер взобралась на борт самолета на шестом месяце беременности и не возвращалась в Бамако, пока Сиби не исполнилось три месяца. Она признавалась, что тяжелые роды и отсутствие Танде едва не стали причиной ее смерти. Она больше никогда так не поступит.

Год спустя, когда она была беременна Лией, Амбер села на борт того же самолета, но на этот раз с Анджелой и Мадлен, которые нашли время и приехали в Лондон, чтобы быть рядом с ней. По правде говоря, второй раз, как ей и обещали, было легче. Она оставила Сиби с Танде и его семьей, и вернулась в Бамако с маленькой сестренкой, которую Сиби тут же безумно полюбил. Первые несколько месяцев он не выпускал ее из виду. Мандиа говорила, что у ее детей все было совершенно по-другому.

В отличие от Сиби, Лия родилась спокойным покладистым ребенком; ее легко можно уговорить. Она была шустрой, совсем как ее мать, заметил Танде, но не такая властолюбивая и амбициозная, как она. Амбер не нравилась подобная характеристика — это нечестно, считала она, — но это было так. Сиби же был точной ее копией; прирожденный лидер, он постоянно что-то придумывал, командуя соседскими детишками и своими нескончаемыми кузенами. В три года он достаточно бегло говорил на трех языках, снова и снова удивляя Амбер. Когда он успел выучить язык бамбара и пеул так же хорошо, как французский и английский? Он переключался с одного языка на другой, как другие дети меняли настроение — иногда по желанию, а иногда и неожиданно для себя. С Амбер он говорил на английском, несмотря на ее попытки включиться в их с Танде разговор на языке бамбара или на французском; с бабушкой — на французском, а на языке бамбара — с дедушкой. С охранником у дома по вечерам он говорил на чем-то среднем между языками бамбара и пеул. Она поймала себя на мысли, что восхищенно наблюдает за ним. Он был бесстрашным… его подбородок придавал ему упрямый вид, совсем, как у Макса.

Лия была спокойнее, больше похожа на своего отца. В то время, как сыном Амбер могла гордиться, от Лии она получала удовольствие, чистую радость. Она была удивительным шоколадным скоплением смеха, случайной гениальности и решительности — желанием ни в чем не отставать от брата, чего бы ей это ни стоило.

Амбер вошла в гостиную, как обычно, поразившись красоте и простоте дома, который они… скорее, она создала. В отличие от необъятных, показных и неуместно больших домов их соседей, которые считали эти постройки соответствующими новому времени, их дом был выдержан в классических традициях особняка «Каса Белла». Это была идея Амбер — построить в жарком солнечном климате прохладное убежище, дополненное бассейном, деревянными патио и беседками, растянутыми от гостиной до самого сада. К своему удивлению, она безумно любила дом; от самых потолков до полированных полов. Мандиа воротила нос от ощущения пустоты в доме и настаивала на том, чтобы они постелили милый терракотовый кафель, который она где-то приметила, но Амбер решительно сказала, что ей не нужен никакой кафель, что ей нравится дом таким, какой он есть. И при всем уважении к ней, это ее дом, а не Мандии, и раз уж на то пошло, Амбер будет руководствоваться своим вкусом. Мандиа посмотрела на нее и сурово сдвинула уголки губ. Иностранцы… да кто станет рассчитывать на их вкусы? Но даже Мандии пришлось признать, что дом, обставленный мебелью, где все неудачные и острые углы были сглажены ковриками, занавесками и подушками, так тщательно подобранными самой Амбер — к всеобщему удивлению, даже Мандии, — был довольно простым жилищем на фоне необъятных, кричащих соседних домов. Напротив них дом, подвергшийся резкой критике Амбер, был выкрашен в патриотические красный, золотой и зеленый цвета, словно флаг, а не жилье. Танде громко хохотал, когда увидел это творение, вернувшись из месячной командировки в Нью-Йорк, — в Бамако никто не мог запретить людям делать то, что они хотят, — объяснял он, не переставая при этом усмехаться. Но встречались в округе и люди, считавшие, что простой белый куб, который он со своей женой построил, был чересчур заурядным для министра и его семьи. «Не желаете ли арки?» — спросил однажды утром каменщик. Танде рассмеялся. Нет, они не хотели добавлять какие-либо арки. Им нравилось то, что они видели перед собой.

— Сиби! Лия! — позвала Амбер из дворика. — Пора обедать. Выходите из воды, дорогие. Достаточно солнца на сегодня. — Они недовольно повернулись к ней — достаточно солнца? Откуда она знает, сколько кому положено солнца? Она улыбнулась.

Она уже была знакома с желанием родителей дать своему чаду лучшую жизнь, чем когда-то имели они сами, — больше возможностей, лучшее образование, больше внимания, любви… продолжать можно бесконечно. Но во всем этом Амбер хотела немного обратного. Она хотела дать им все, что у нее было: место под солнцем; понимание того, что мир был намного больше, чем их страна; воспитать в них желание путешествовать, открывать для себя новые вещи, места, людей. Что бы она и Танде ни старались делать для них, она точно знала, что это ей удалось воспитать в них. Сиби и Лия хорошо представляли те места на земле, которые сыграли важную роль в жизни их родителей; бабушка жила в Америке, тетя Паола на юге Африки; тетя Мадлен — в Женеве… Лондон, Париж, Хараре… географические названия им были знакомы так же хорошо, как названия окружающей их местности: Ниарела, где обитали мама и папа Танде; район, где они жили до того, как переехать в свой новый дом; Квинзамбугу, где находилась их начальная школа. Да, Амбер наблюдала это в своих детях; мир был для них меньше и понятнее, чем для многих их друзей. Она понимала это и радовалась этому. Макс был бы тоже доволен.

96

Мадлен обеспокоенно рассматривала свое отражение в зеркале в ванной комнате. Она была на седьмом месяце беременности и располнела, как… как… у нее просто не было слов как. Огромная грудь, которой она когда-то хвасталась Джеймсу — тогда она была уверена, что она останется навсегда маленькой, — вернулась к ней, словно кто-то наговорил. Она едва могла видеть из-за нее свой огромный живот. Когда она ехала в общественном транспорте, люди с опаской смотрели на нее, ожидая, что она вот-вот упадет, и среди чемоданов и сумок будет рожать прямо здесь и сейчас. Ей оставалось еще восемь недель, она готова была рыдать. Живот даже не думал опускаться, как мило заметил Джеймс. Она сама только становилась больше и больше.

Она снова натянула одежду на свой живот и поковыляла к туалету. Именно поковыляла. Она чувствовала себя, выглядела, вела себя, как… утка, подумала она в отчаянии. Тучная, жирная, неповоротливая утка. Паштет. Это больше походило на правду. Наконец-то она подобрала верное описание для себя. Огромный жирный паштет. Фуа гра.

Она услышала, как быстро открывается и закрывается входная дверь. Джеймс вернулся. Она знала, что он на носочках пройдет в комнату посмотреть, в каком она пребывала настроении, чтобы подобрать нужное приветствие. Бедняга. Так было с тех пор, как она обнаружила, что беременна. Смена настроения случалась с пугающей частотой, и каким оно будет, нельзя предугадать заранее. Иногда она чувствовала себя повелительницей вселенной; а иногда она едва могла заставить себя встать с постели, когда жуткая тоска опускалась на нее, словно пыль на старую полку. Все довольно закономерно, успокаивал Мадлен ее французский гинеколог. Хотя сама она не была в этом уверена.

— Привет. — Послышался его голос позади. Она обернулась и улыбнулась, прочитав в его глазах облегчение.

— Привет. — Она пыталась подавить в себе то чувство опустошенности, которое возникло у нее при недавнем обозрении зеркального отражения.

— Как день прошел? — Он положил портфель на пол и подошел к ней. Она медленно кивнула.

— Хорошо. Неплохо, наверное. Я рано пришла домой. — Она подалась вперед в его протянутые руки, чтобы он обнял ее, стараясь не думать о том, что еще месяц назад он мог свободно обхватывать ее. А теперь он с трудом смыкал руки у нее на спине. Перестань, приказала она себе.

— Что-то случилось?

— Нет, просто устала. Я решила, что продолжу работу дома. Но как пришла домой, я сразу легла на кушетку и проснулась только перед твоим приходом.

— Что ж, ты же знаешь, что говорит доктор. Как можно больше отдыха. — Он улыбнулся ей и поцеловал в кончик носа. — Так чем бы ты хотела сегодня заняться? Сегодня пятница… может быть, сходим в кино?

Она покачала головой.

— О, Джеймс, мне так не хочется уходить из дома. Я… я кажусь себе такой… огромной и ужасной. — Она прикусила губу. Она не хотела, чтобы ее слова прозвучали настолько отчаянно, но так оно и было. Она почувствовала, как он отошел от нее на шаг.

— Хорошо. Тогда я мог бы заскочить в магазин за видео и поискать что-нибудь, что мы еще не смотрели… может быть, купить какое-нибудь китайское блюдо по дороге? — Она виновато закивала. Она ругала себя за то, что вела себя, как ее неугомонная мама. Майя высосала всю радость из жизни дочери и мужа. Ребенком Мадлен тихо наблюдала, как она опустошает их, и она ненавидела мать, даже когда видела, что Майя пытается побороть в себе это. Мадлен обещала себе никогда так не делать. Но вот… опять… Какое оправдание было у нее, у Мадлен? Добрый и любящий друг, о котором только можно было мечтать; хорошая работа; верные друзья, даже если они были далеко от нее… на что, черт побери, она жаловалась?

— Я мигом, — сказал Джеймс, стоя у выхода. Мадлен вздохнула. Наверное, он с радостью ушел, только чтобы не находиться с ней рядом, пока она пытается привести себя в чувства. Она снова вздохнула, пошла на кухню и налила себе бокал вина. Хвала небесам, что существует Франция, подумала она с благодарностью — всегда приносят радость отборный французский сыр и хорошее вино. Она медленно потягивала его, стоя у раковины и глядя на течение жизни в соседних домах, на лес антенн, растения в горшочках, покачивающиеся на легком ветерке, на маленькие балкончики с креслами, где кто-то еще недавно наслаждался солнечными лучами. Хотя навряд ли кто-то балуется сейчас солнечными ваннами. На дворе был февраль, и Женева была окутана туманом и дождем. Прекрасно, когда город покрывался зимней сказочной пеленой, но Мадлен, похоже, не замечала этого. Каждый день приближал ее к заветной цели — к концу беременности, к возвращению в нормальную жизнь.

Несмотря на взволнованные намеки Джеймса, она не понимала, что в этом-то все и дело: жизнь никогда уже не будет прежней — она вступала в новый ее этап, невероятные путешествия и буйные ночи последних трех лет закончились, и теперь ей предстоят бессонные ночи совершенно по другой причине. Она видела, как он был обеспокоен, но все же не отступалась от своего. Ребенок ничего не изменит. Она не так уж и усердно работала сейчас, поэтому у нее найдется время для ребенка. Она не собирается быть одной из тех матерей… в чьих лицах она часто видела раздражение. Правда была куда сложнее, чем она могла себе представить. Она пугала ее. А что, если что-то случится? Что, если… то, что она совершила много лет назад, сделало с ней что-то, причинило вред ее телу, о котором могла знать только она? Она старалась не думать об… этом… она заперла это далеко, как когда-то заперла далеко в подсознание мысли о любимом брате. Но иногда, когда она меньше всего ожидала этого, эмоции вырывались наружу — чувство вины; момент сожаления; тогда она задавалась вопросом… так ли все должно было быть? И вдруг весь контроль и запрет на воспоминания о прошлом исчезали. Она ненавидела те моменты слабости, но, честно говоря, она ничего не могла с этим поделать. Воспоминания держали ее под постоянным страхом. Казалось, все события и поступки за последние двадцать лет так или иначе должны отразиться на ней и не дать насладиться нормальной счастливой жизнью обыкновенной женщины — такой, как Амбер, например: у которой есть муж, двое милых детишек, полная и счастливая жизнь… Нет, более того, жизнь, которая что-то значит. Она приезжала к Амбер и Танде в Бамако дважды за последние несколько лет, и каждый раз она удивлялась простоте и красоте жизни, которую вела Амбер. Каждый раз она возвращалась и поражалась, до чего беспорядочная жизнь была у нее самой. Ей было тридцать три года. Когда же все наконец встанет на свои места? Когда?

Она услышала, как внизу вошел Джеймс. Она осушила бокал и отошла от раковины, решив, что этот вечер не должен закончиться слезами.

97

Паола не знала, как это вообще случилось, кто их познакомил, а потом исчез, оставив ее наедине с прекрасным шестнадцатилетним сыном одних ее соседей на обрамленной деревьями дороге, но… так все оно и было. Она стояла одна с Дитером Велтоном, который только что окончил школу в Южной Африке, как сообщил он ей, когда она старалась не смотреть на него. Они потягивали холодное вино, и она постоянно оглядывалась в поисках его матери. Шестнадцать? Паола пожала плечами. Дитер Велтон, в отличие от других подростков, встречаемых ею когда-либо, был любопытным экземпляром мальчика в отличном состоянии здоровья, похоже, все дни он проводил на воздухе, в шортах и под солнцем. Ни один из его родителей, которых она мельком видела во время своих кратких поездок в Виндхук, не имел особых физических данных. А сын! Добрых шесть футов роста, грация прирожденного спортсмена, светлые волосы, карие глаза… маленькие ямочки на щеках, придававшие его улыбке потрясающий воображение вид. Его лицо не было стандартным из-за пары недостатков — длинный прямой нос; полные красные губы, обнажавшие белые передние зубы, которые совершенно точно повидали не одного дорогого стоматолога. Паола отметила про себя эти вещи в состоянии мягкого шока. Тот факт, что он определенно считал ее самой красивой женщиной, встреченной в этот день, еще больше смущал ее.

Она спросила его о школе; он пожал плечами и задал вопрос о Риме. Ему уже не терпелось избавиться от этого всего, побыстрее пройти вступительные экзамены в институт и поездить по миру. У некоторых его друзей были яхты; они планировали отправиться в Мапуто и поплыть оттуда куда-нибудь. Паола слушала фантазии подростка и не верила своим ушам. Ей вдруг захотелось стать снова шестнадцатилетней девчонкой, жить на Менорке с Бернадетой, Энрико и Пабло… сидеть в каком-нибудь городском баре, пить кампари и апельсиновый сок, флиртовать с красивыми мужчинами лет двадцати — тридцати, которые усаживались за стойки и не сводили с нее глаз. В какое-то мгновение ей безумно захотелось вернуться в те безмятежные времена, когда Макс все еще был жив, а им с Франческой не нужно было делать ничего, кроме как красиво выглядеть и восхищать Макса. Теперь, когда она стояла здесь сухим теплым летом в самом сердце Намибии с красивым подростком посреди дороги, та жизнь показалась ей не вчерашним днем, а все еще такой близкой и возможной. Как еще Паола могла объяснить ее спонтанное приглашение лететь вместе с ней в Утьо на следующий день? Он никогда не видел гостиничных домиков, никогда не сидел на широких террасах, наблюдая за дикими животными за дамбами, которые Отто строил лично. Она видела, приглашение польстило Дитеру — он был настолько испорченным, что согласился, не думая; шестнадцать ему было или нет, похоже, он был не тем мальчиком, который спрашивал разрешения своих родителей делать то, что ему хотелось. Она тут же узнала то непослушное высокомерие, которое тоже было у нее, когда она была подростком, будто их красота была пропускным билетом всюду, куда они ни пожелают. Отто был в Германии и не собирался возвращаться в ближайшую неделю. Она могла позволить себе провести эту неделю… что? Веселясь? С шестнадцатилетним?

— До завтра, Дитер, — прошептала она, уходя от него, завидев приближающуюся мать. — Я пришлю водителя за тобой. Мы обычно отправляемся из аэропорта Эрос в восемь. Проснешься так рано?

— Проснусь ли я? — Он широко улыбнулся. — Я гуляю сегодня со школьными друзьями всю ночь. Мы идем в клуб. И, наверное, навряд ли сегодня ляжем спать. — Он повернулся своим красивым личиком к своей обеспокоенной матери. Паола моргнула и быстро ушла.

На следующее утро она проснулась рано и, лежа в постели, слушала пение неугомонных птиц за ее окном. Утро все еще дышало прохладой ночи. Она откинула одеяло и легла на спину, потирая пальцы с накрашенными ногтями на ногах. Она старалась не думать о том, какой замечательный день у нее сегодня, наверное, будет. Маленькие прикроватные золотистые часики показывали, что утро еще раннее; четверть шестого. Она быстро придумала, что наденет, но не совсем точно, хотя определенно что-то милое… она осеклась. Вдруг в утренней прохладе идея лететь в Утьо с шестнадцатилетним сыном своих соседей показалась ей глупой — пафосной даже. Она перевернулась. Она должна немедленно отказаться от бредовой идеи, прежде чем совершит какую-нибудь глупость. «Но чем еще там заниматься?» — спросила она сама себя, положив одну из подушек себе на грудь. Там совершенно нечем заинтересовать себя, по крайней мере, для нее там определенно не было ничего занятного. Ни магазинов, достойных внимания; ни кафе, в которых бы ждали ее появления; ни кино, ни театров, о которых можно было бы поговорить… Ничего, кроме бескрайних равнин вокруг, которыми все восхищались, к ее удивлению. Поэтому никто не мог винить ее в том, что она ищет средство отвлечься. А Дитер Велтон был именно тем, с кем можно было это осуществить.

Яркий коричнево-черно-белый топ с завязками на шее; льняные брюки, держащиеся на бедрах и мило покачивающиеся у нее на щиколотке… кожаные сандалии, широкополая соломенная шляпа… она внимательно осмотрела свое отражение в зеркале, застегивая пару серебряных сережек в ушах. Получилось именно то, что она хотела, неординарно, витиевато… с ее длинными волосами, свисающими почти до пояса, она произведет впечатление на шестнадцатилетнего школьника, решила она, посмотрев с его точки зрения. Свободный открытый топ то и дело оголял ее загорелую кожу живота и бледную, нежную грудь. Ее руки тряслись немного, пока она наносила помаду, поправляла поля шляпы и ходила за сумочкой. Она уже послала водителя за Дитером, который должен был ждать в нескольких шагах от родительского дома вниз по дороге. Если бы ее увидели в машине, это показалось бы определенно странным. Интересно, что он сказал своей матери, довольно нервной женщине. Она совсем ничего не знала о его семье… Отец работал в какой-то химической сфере или на шахтах, Паола даже не помнила. Они были настоящими немцами — людьми типа Отто. Паола находила их приятными, но до ужаса скучными.

На выходе она заметила, как странно на нее смотрит Эстрелла. Куда это хозяйка собралась столь ранним субботним утром? Она читала этот вопрос в ее маленьких глупых глазках. Она не обратила на нее никакого внимания и забралась в свой отполированный черный «лендкрузер», единственный вариант транспорта, приемлемый для жен в Виндхуке. Она завела мотор, почувствовав, как он заревел под ногами, и выехала на дорогу.

Аэропорт Эрос был совершенно пустынным, когда она остановилась на парковочной стоянке. Она закрыла машину и быстро зашагала к ангару, где Отто держал оба своих самолета «Сессна». Франц, его немецкий пилот, должно быть, уже внутри, проверяет исправность самолета перед перелетом. Она с нетерпением ждала Дитера, он задерживался — черного «мерседеса», который она послала за ним, еще не было видно.

— Доброе утро. — Франц вышел из-за угла, потирая руки. Паола остановилась. Она не выносила эту напыщенную жабу. — Вас кое-кто ждет там, госпожа фон Копенхоер… он едет с нами?

Паола однозначно кивнула.

— Когда мы сможем тронуться? — спросила она, оглядываясь по сторонам в поисках Дитера.

— Через десять минут, может быть, пятнадцать. Молодой человек там, у автомата с кофе. — Он кивнул головой в сторону офисов. — Я заведу моторы. — И он исчез. Паола прошлась языком по губам и медленно пошла вперед, чувствуя, как бешено бьется сердце у нее в груди. Она заметила макушку его головы над кофейным аппаратом. Она прокашлялась, и он взглянул в ее сторону, улыбнувшись. Внутри все напряглось — он был чертовски красив.

— Итак, ты совсем не спал? — спросила она, приближаясь к нему.

Он покачал головой и сделал глоток кофе.

— Нет, гулял всю ночь.

— Что твои родители об этом думают? — спросила она, надеясь, что ее слова прозвучали не слишком… наставительно. Она усмехнулась. Наставительная? Она?

Он пожал плечами:

— Они довольно спокойны. Я не держу их в курсе всего, что делаю. Все это на школе отражается, понимаешь.

— Как так?

— Понимаешь… им плохо, и они пытаются настроить нас на тот же лад, когда мы возвращаемся в школу… что-то вроде этого.

— О, — Паола понимающе кивнула. Ее собственные отношения в семье очень отличались от опыта других людей, так что она всегда терялась, когда ей пытались объяснить, что происходило у них в семьях. — Что ж, Франц почти готов ко взлету, — сказала она, посмотрев через плечо. Самолет уже вывели из ангара.

— Круто. — Дитер выпил свой кофе и теперь не сводил глаз с самолета. Он в самом деле выглядел впечатляюще — серебристо-белый со словами «Отто фон Кипенхоер» на крыльях.

— Пошли? — И Паола повела его по дорожке, громко стуча каблуками в безмолвной прохладе утра.

Десять минут спустя они уже катились по небольшой взлетной полосе, крича друг другу из-за шума работающих моторов. Паола все никак не могла поверить, что решилась на это — что сидит рядом с шестнадцатилетним Дитером Велтоном, и они направляются в Утьо на целый день. Но только на один день, напомнила она себе. Они вернутся до наступления темноты. Однако в нем было что-то такое привлекательное и необъяснимое… как бы смешно это ни показалось, но, сидя рядом с ним, она вдруг почувствовала, но, все возможно. Она так давно не чувствовала движение жизни, не была увлечена игрой. Она могла протянуть руки через маленький проход между ними и обнять его. Самолет поднялся в воздух; Дитер смотрел в окно, наблюдая, как мчится под ними земля. Паола взглянула на него — он не шутил; на нем была та же серая футболка и джинсы, в которых он был вчера. На подбородке виднелась не выбритая после бурной ночи щетина… просто тень на его загорелой коже. «Ребенок-мужчина» — ей вдруг вспомнились слова песни. Какое опрометчивое, опьяняющее сочетание. Ей нравилось, как он смотрел на нее; как загорались его глаза в восхищении, когда она говорила что-то забавное или эротичное, или и то и другое. Ее наряд тоже был оценен по достоинству, она заметила это уже тогда, когда они встретились в ангаре. Он жил в своем возрасте — он был еще слишком молод, чтобы хитрить, но и достаточно взрослым, чтобы понять, что она бесстыдно флиртует с ним. Она встряхнула своими густыми волосами и была вознаграждена его одобрительным взглядом.

В Утьо они приземлились через сорок пять минут. На посадочной площадке их встречал Диркс, главный диспетчер Отто и генеральный менеджер по совместительству. Паола не могла не заметить, как Франц и Диркс переглянулись, но ей было все равно. Им платили за то, что они работали на Отто, а значит, и на нее. Она приказала пригнать джип с открытым верхом вместе с водителем, чтобы они с Дитером могли поехать посмотреть животных. И категорично притопнула своей милой маленькой ножкой, когда Диркс заявил, что не уверен в том, есть ли сейчас свободные машины… она ведь не предупредила о своем приезде… и в курсе ли господин фон Кипенхоер?

— Просто делайте, что вам говорят, и достаньте мне машину! — прикрикнула она на него. Дитер восхищенно посмотрел на нее. Диркс молча кивнул. Рабочий персонал Отто и его жена не слишком любили друг друга. Он ушел, его огромный живот вздрагивал при каждом новом шаге, пока он шел к гаражам искать свободную машину и водителя.

— Боже мой, какая ты грубая леди, — выдохнул Дитер, пока они смотрели вслед удаляющемуся Дирксу.

Паола улыбнулась.

— Только когда это необходимо, — сказала она кокетливо. — Он вернется через десять минут, вот увидишь.

И она оказалась права. Десять минут спустя подъехал серебристый джип с молодым чернокожим водителем за рулем. Они забрались на задние сиденья и с ревом умчались, оставив позади красное пыльное облако и разгоряченного Диркса.

Искать животных — любых — не входило в список любимых занятий Паолы, но под предлогом поиска львов, буйволов и всего, что могло попасться им на пути, она наслаждалась быстрой ездой в джипе по кочкам и выступам на ранчо в две с половиной тысячи гектаров. Еще не было одиннадцати часов, и воздух пока сохранял приятное утреннее тепло; к полудню, она прекрасно знала, невозможно будет даже выйти на солнце. Она захватила с собой пестрый розовый бикини. На территории каждого домика был бассейн с прохладной водой; они с Дитером смогут провести приятный вечер у бассейна или даже поплавать в огромном бассейне главного дома. Все так хорошо выходило. Виндхук со своей скучной жизнью, казалось, был далеко в прошлом. Держась за поручень, она не упускала возможности коснуться или столкнуться с Дитером, хотя бы теперь она воспряла духом. Она любовалась своими загорелыми руками, ловя восхищенные взгляды Дитера.

Они почти два часа катались по ранчо. Они видели сотню антилоп, стайку куду, пару жирафов и буйвола — достаточно, с точки зрения Паолы. Она ненавидела животных. Вскоре подъехали к домикам. Она выпрыгнула из джипа и пошла вперед; она уже точно знала, в какой из двенадцати маленьких бунгало она хотела пойти — только бы он оказался свободен.

Он был свободен. Через полчаса они уже сидели на деревянных шезлонгах с напитками в руках, любуясь широкими равнинами Окахандии, раскинувшимися перед ними. Воздух был сухим и сладким, с особым запахом кристальной свежести горных вершин. Призрачные очертания гор, окрашенные бледно-голубыми, пурпурными, сапфирными красками, виднелись на горизонте. Ничто не напоминало о городе и каждодневной обязанности быть женой Отто фон Кипенхоера. Она вдруг почувствовала стеснение, не отвлекаясь от ведомой ими игры или волнующего ощущения после быстрой езды. Они задумались над тем, для чего они здесь, одни. Чтобы скрыть смущение, Паола заговорила.

— Давно ты живешь в Виндхуке? — спросила она, потягивая свой холодный джин с тоником.

Дитер удивленно взглянул на нее.

— Всю жизнь. Я родился здесь.

— О. Я думала… думала, ты немец, — сказала она.

Он покачал головой.

— Нет. Мой отец переехал сюда еще ребенком. Мама родилась здесь. Мы коренные жители Намибии.

— Но ведь ты был в Германии?

— Нет. Никогда.

— Правда? Но ведь… вы говорите на немецком дома… я слышала.

Он пожал плечами.

— И что? Ты говоришь на английском. А вообще, не похожа на англичанку.

Паола покраснела. Внутри все похолодело. Она смотрела на него, лежавшего в шезлонге, вытянувшего свои длинные ноги. Под золотистой кожей у него скрывались мускулы, переходя в плавные изгибы тела — его молодость, красота и чувственность прекрасно гармонировали в одном его юном мужском теле. Она сглотнула.

— Как я выгляжу? — вопрос повис в воздухе. Он повернул голову к ней, но выражение его глаз оставалось для нее загадкой.

— Хорошо, — наконец объявил он. — Ты хорошо выглядишь. — Она пристально смотрела на него. Он играл с ней. Он прекрасно знал, что она от него хочет, а она понятия не имела, как это воплотить в реальность. Был ли хоть какой-то опыт у этого шестнадцатилетнего подростка, который помог бы подсказать ему, какие мысли одолевали Паолу каждый раз, как она смотрела на него? Откуда он мог знать, как жаждала она восхищения, одобрения… высокомерия, которое рвалось в нем наружу, и он должен был принести его в жертву ее красоте.

— Могу поспорить, ты говоришь это каждой встречной девушке, — сказала она, пожалев о сказанной глупости. Он улыбнулся. Он выглядел так, будто слышал это выражение сотню раз. Он сделал глоток пива и повернулся к ней так, что теперь они находились лицом к лицу.

— Я думаю, ты очень красивая — все в Виндхуке так думают. — Паола густо покраснела. Его слова взволновали ее, несмотря на их высокомерие. Ему шестнадцать, не переставала думать она, пока он потягивал пиво и не сводил с нее глаз. — Все мои друзья. Ты не представляешь выражение их лиц, когда я сказал им, что еду сюда с тобой.

— Ты им сказал? — вдруг забеспокоилась Паола.

— Конечно. Почему нет?

— Черт… не нужно было тебе этого делать… я ведь замужем, ты это прекрасно знаешь.

— Конечно. Но мы не сделали ничего плохого… пока, — хитро заметил он, опустив взгляд на глубокий вырез в ее топе.

— Дитер, ты когда-нибудь делал это раньше? — спросила Паола, почувствовав внезапную беспомощность. Он продолжал пристально смотреть на нее.

— Конечно. А ты нет?

— Не уверена… не понимаю, о чем ты, — нерешительно ответила она.

— Ты задала вопрос. Что ты хотела узнать?

— Что ж… это. Встречался ли ты с… чьими-либо женами, — наконец спросила она.

— Конечно да. — Паола лишь удивленно смотрела на него. — Перестань, ты ведь в Виндхуке живешь, — широко улыбнулся он. — Там у всех отношения на стороне. У всех. — Она молчала.

— Сколько раз?

— Кого волнует количество? — был его простой ответ. Равновесие между ними вдруг исчезло. Паола почувствовала себя в неловкой ситуации. Ей это не нравилось. Но потом она снова взглянула на его светлые волосы, завивающиеся на шее; на гладкую кожу на его руках и мускулистое тело, которого так хотелось коснуться. На нее нахлынули воспоминания — Дидье, принц Георг, сотня однодневных романов… и, конечно же, Киеран. Этот резкий, такой мужской запах, исходящий от его шеи, который она почувствовала, когда они встали с кресел и стояли рядом, не касаясь друг друга… Это был запах и вкус Киерана. Ее охватило чувство опустошения. Она запрокинула голову, когда Дитер принялся игриво, как-то лениво целовать и обнимать ее. Его руки дрожали, ей нравилось это — дерзости у него поубавилось, подумала Паола, когда его рука скользнула под топ, а губы нежно касались ее. Ей хватило ума перебраться в комнату, захлопнув за собой дверь. Все в гостиничном комплексе знали, кто она такая; ей не хватало только, чтобы какой-нибудь нерадивый рабочий сообщил Отто о том, что он видел жарким днем, когда деревья акаций замерли в воздухе, и все вокруг затаило дыхание.

98

Повинуясь импульсу, Бекки села в машину и поехала в центр города в галерею. От очередного вечера, проведенного у Надеж, назойливо перебиравшей снова все причины, по которым ей немедленно нужно взять детей и уехать обратно в Лондон, у нее кружилась голова. Она чувствовала, что у нее больше нет сил делать вид, что она слушает ее. В общей сложности, она даже толком не понимала, почему Надеж должна уехать. Она оставалась при своем.

Она ехала по Мугейб-авеню мимо почты и банка с их закрытыми фасадами. Снаружи многих магазинов спали охранники, их завернутые во что-то, словно мумии, тела выглядывали из дверных проемов учреждений, которые наняли их охранять. Несколько крупных магазинов в деловом центре города ограбили недавно; все, похоже, были на пределе от этих событий. Она повернула направо на Альбион-Роад в поисках парковки. Было почти десять часов вечера. «Нужно бы домой ехать», — прозвучал голос Годсона у нее в голове. Он был довольно резок с ней последние несколько дней; она много работала, ей нужно сделать перерыв, отдохнуть. Но ей не хотелось возвращаться в свой пустой бунгало, чтобы сидеть и тупо смотреть в стену, думая о нем. Она должна занять себя чем-то, а в «Делюксе» всегда много дел.

Бекки припарковалась на углу Альбион-Роад и Маркет-стрит, через квартал от галереи. Закрыв машину, она быстро побежала вниз по Альбион-Роад, крепко прижав к себе свою сумочку. Она больше всего боялась, что ее обокрадут. Надеж последнее время только и знала, что рассказывала ужасающие истории о подобных случаях.

В галерее было совершенно темно. Случайные прекращения подачи электроэнергии в городе означали, что безопаснее было выключать всю систему энергоснабжения перед уходом — меньше всего им нужен был пожар, вызванный коротким замыканием. Она нащупала электрический щит на стене, и зал тут же залился светом. Проходила новая выставка; тонкие плетеные корзины Женского коллектива Шона с юга страны вместе с черно-белыми фотографиями. Она встала в проходе, восхищаясь яркими декорациями. Годсон нашел кузнеца, который соорудил невероятно тонкие красивые платформы для корзин; они стояли, нагроможденные на эти металлоконструкции, словно изящные павлины в состоянии полета. Цвета были потрясающие — темно-красный, насыщенный бордовый, бирюзовый, шафрановый, желтый… Не просто стандартный набор красок. На фоне туманного атмосферного пейзажа они смотрелись еще богаче.

Выставку, естественно, ждал успех. Они распродали все фотографии за час. Бекки как раз недавно сделала заказ на печать больших таких фотографий, которые они смогли бы развесить в галерее и продать; еще один способ рекламировать галерею и получать прибыль одновременно.

Она погасила свет в галерее и пошла в офис. Она села за свой стол и включила компьютер. Офис залился нежным голубым светом. Она должна была получить пару заказов из Англии и несколько писем по электронной почте. Она отослала Амбер длинное, наскоро набранное письмо на неделе — интересно, что она подумает о нем. В основном она писала о Годсоне. Она скривила лицо — Кит был прав; чем быстрее она выбросит его из головы, тем лучше. У них не было никакого будущего, у нее, по крайней мере.

Бекки открыла папку с письмами. От Амбер ответа еще не было; два письма от матери; подтверждение о заказе из Лондона и еще один запрос… и когда они успевают писать письма? — подумала она. Она машинально ответила на самые срочные; а в голове уже строились планы на предстоящий весенний сезон в «Делюксе». Она любила тишину и одиночество галереи ночью. Это было идеальным временем для обдумывания планов. Днем было слишком шумно и суматошно, тогда Годсон бегал взад и вперед, то и дело заходили художники, торговцы, которые хотели, чтобы она взглянула на это, подписала то, заплатила за третье… невозможно подумать или принять какое-то решение. Кроме ударов пальцев по клавишам она не слышала вокруг ни единого шороха.

Полчаса спустя что-то заставило ее поднять голову и оглянуться. Послышался какой-то звук, шелест в коридоре, ведущем к задней двери. Она замерла, испугавшись, потом оглянулась — ничего. Она подняла голову и не двигалась некоторое время — тихо. Она пожала плечами. Что-то снаружи, должно быть; какая-нибудь собака пробежала. Она снова повернулась к экрану, а через несколько секунд опять услышала это. Шорохи. Кто-то или что-то было в коридоре. Бекки боялась пошевелиться, не смея даже повернуться. Ее руки прильнули к телефону, но она была слишком напугана, чтобы набрать номер. Вдруг она вспомнила слова Годсона; он каждый раз предупреждал ее, чтобы она не ходила одна в галерею ночью. Потом она услышала, как задняя дверь ударилась о стену — кто-то ее открыл. Она попыталась не паниковать.

— Кто здесь? — позвала Бекки тонким голоском. Ответа не последовало, только послышался угрожающий скрип раскачивающейся двери; не мешало бы смазать петли. Снова шорох… шаги по плитке в коридоре, и вдруг офис погрузился во тьму. Кто-то нашел выключатель за дверью и выключил свет. Бекки сидела перед голубым экраном своего компьютера, чувствуя, как страх начинает крутить живот. Холодный страх, словно материальное вещество, разливался по ее телу. Бекки никогда не переживала ничего подобного.

— Вставай, — прорвался мужской голос сквозь оглушительное биение ее сердца в ушах. Она сглотнула, не в состоянии даже моргнуть. Он один? Она слышала, как кто-то двигался за его спиной… еще одна пара ног… и еще одна. Сердце бешено колотилось. Комнату наполнил запах, резко впитавшееся дуновение… конопли, она снова почувствовала то же дуновение, когда вошел еще кто-то. Она сидела спиной к ним, все еще держа руки на телефоне, чувствуя, как тяжелеют ее веки от паники и ужаса.

— Эй, встань, — приказал тот же голос во второй раз. Она развернулась в кресле, крепко зажмурив глаза.

Она не могла смотреть. Сколько их там? Тишина — а потом кто-то резко приблизился к ней и вытолкнул из-под нее кресло так, что она тут же упала вперед, уронив телефон и клавиатуру и ударившись о кресло подбородком. Она жутко перепугалась. В голубом свете экрана она различила три мужских фигуры с сигаретами, светящимися красными огнями, которые метнулись в сторону, пока она падала. Она свернулась, наполовину спрятавшись под столом и упавшим креслом, и в абсолютном ужасе стала наблюдать, как один из них — тот, кто говорил с ней, решила она — вышел вперед и аккуратно положил свою сигарету на край ее стола, прежде чем засунуть руку под стол и поднять ее.

— Пожалуйста, — выдохнула она, когда он грубым рывком поставил ее на ноги. — Пожалуйста… — Она даже не могла говорить — ее голос казался ей хриплым и удушливым. Мгновение — и все трое стали громко смеяться. Они заговорили на своем языке — похоже, спорили. Бекки была слишком напугана, чтобы кричать. Тот, кто держал ее за руку, только сильнее сжимал ее, пугая ее еще сильнее. Она висела у него на руке в ожидании окончания разговора. Казалось, все так медленно происходит. Она услышала, как что-то рвется… Мгновение спустя она поняла, что это была ее одежда. Ее милое розовое летнее платье теперь висело на ней лохмотьями. Изнасилование. Ее хотели изнасиловать — промелькнуло у нее в голове. Она отчаянно пыталась отодвинуть от себя неизбежное. «Это не случится со мной», — шептала она, когда один из них просунул руки под ее бюстгальтер и сорвал тонкую вещь с нее. «Это происходит не со мной. Не со мной». Она почувствовала дикий удар по спине, когда все трое пытались склонить ее голову над столом и сорвать последнюю одежду. Один из них рывком поднял ее за волосы и впился в нее губами, смеясь, когда она начала давиться и отплевываться. «Не со мной. Нет… пожалуйста. Только не я». Ее последняя мысль перед тем, как она потеряла сознание, когда кто-то из них схватил ее за горло и принялся душить, была о Годсоне. Как она объяснит случившееся? Признать, что он был прав? И в тот момент свет померк. Все погрузилось в ужасающую темную тишину.

99

Амбер положила трубку и повернулась к Танде, она побледнела. Руки вдруг покрылись гусиной кожей, будто воздух вокруг нее похолодел.

— В чем дело? — Он немедленно подошел к ней, протянул к ней руки, чтобы не дать ей упасть. В другом конце комнаты Сиби и Лия лежали на полу и смотрели видео вот уже в сотый раз; тоненький голосок из телевизора доносился до нее словно откуда-то издалека. Она только моргала и не могла вымолвить ни слова. — Что? — Он повернул ее к себе лицом. — Что-то случилось? — Она молча кивнула.

— Бекки, — вырвалось у нее наконец. — Это Бекки. Она в больнице. В Хараре. — Она осеклась, не в силах продолжать.

— Что случилось? Амбер… в чем дело? — Дети оглянулись на них. На этот раз Танде спросил настойчиво.

— Ее… избили. Изнасиловали. — Танде содрогнулся.

— Звонил Годсон Маримба, ее партнер. Она зовет меня. — Танде кивнул.

— Когда? Когда это случилось?

Амбер беспомощно покачала головой.

— Прошлой ночью. Она была в галерее одна. Похоже, их там было трое. — Она закрыла глаза. — Они попытались задушить ее и оставили умирать. Потом они пришли в соседний бар и принялись хвалиться этим в открытую. Кто-то услышал их, узнал, о ком они говорят; этот человек немедленно пошел в галерею и нашел ее там на полу. Он вызвал полицию. О, Танде… это… это убьет ее родителей. Им еще ничего не говорили. Мне лучше ехать прямо сейчас.

— Конечно. Ни о чем не волнуйся. С детьми я справлюсь. Моя мама сможет забрать их к себе на пару дней. Я посмотрю, что с билетами на самолет. Тебе лучше лететь через Лондон; так будет быстрее. — Амбер кивнула, уже думая, что ей сейчас нужно сделать.

— Сколько времени?

— Шесть. Ты можешь вылететь одиннадцатичасовым рейсом в Париж и сделать пересадку утром. Я позвоню Салифу. — Он протянул руку к телефону; одним из преимуществ министерской жены было то, что ей гарантировали место на рейсе, несмотря на то, за сколько времени до отлета оно ей понадобилось. Она посмотрела в другой конец комнаты; Сиби терпеливо смотрел на нее. Она улыбнулась ему, надеясь, что он не видит паники и печали в ее глазах. Она подошла и нагнулась к ним. Лия была занята мультфильмом на экране.

— Ты уезжаешь? — спросил Сиби грустно.

Амбер мягко кивнула.

— Да, но только на несколько дней. Я еду навестить тетушку Бекки… ты, наверное, помнишь ее? — Сиби покачал головой. Она улыбнулась ему и прижала к себе. У нее не было времени подумать, как сделать так, чтобы они спокойнее перенесли ее отъезд; она нужна Бекки, и это самое главное на данный момент. Она еще раз обняла его и встала, подав Танде знак, чтобы он подошел сюда. Он редко бывал дома в будние дни раньше одиннадцати; в рабочие дни он так мало времени уделял себе. Но, слава богу, сегодня он дома, подумала Амбер, поднимаясь наверх. Она бы никак не смогла уехать, если бы его здесь не было. Она достала маленький чемодан с антресоли, где хранились все их чемоданы. Она кинула в него несколько вещей, стараясь не отвлекаться на крики Лии, пока Танде всеми силами пытался успокоить ее. Мама уезжала — но это не конец света.

Той же ночью она вылетела в Париж; проблем с местом для мадам Ндяи конечно же не было; компания французского аэрофлота лично отвечала за сохранность своего самого частого клиента. Не смыкая глаз в самолете, она снова и снова прокручивала в уме полученную новость. Она ужасалась. Невнятный голос Годсона по телефону; несколько деталей; совсем не удивленный тон… она просто не представляла, через что пришлось пройти Бекки. Она не переставала звонить Мадлен и миссис Олдридж… Годсон сказал, что она звала только ее. Бекки. «Моя бедная девочка». Она отказалась от шампанского и апельсинового сока, который предлагали в самолете, и пила только воду, будто пытаясь очиститься от несветлых новостей.

Два часа она прождала в аэропорту Шарль де Голль, за сорок пять минут долетела до Хитроу; потом прошло еще четыре часа, прежде чем она полетела в обратном направлении. Абсурдные правила колониальных стран — было дешевле прилететь во Францию, потом в Англию, потом из Европы туда, куда нужно. Почти всю дорогу из Лондона в Хараре она спала, но плохо.

Амбер в шоке смотрела на испещренное пятнами лицо. Позади нее невозмутимо сидел Годсон. Вокруг нее суетилась медсестра; старшая медсестра узнала Амбер, когда она подошла к информационному столу в вестибюле. Связи Танде проявлялись всюду. Вскоре после того, как она приехала, Годсон уехал на более простеньком транспорте, местном такси. Медсестры не знали, кем он приходится больной, которую привезли сюда прошлой ночью без сознания в таком жутком состоянии, что даже они, люди, привыкшие к самым неприятным картинам жизни и смерти, ужаснулись. Чем бедное дитя заслужило такое? — спрашивали они друг друга, снимая с нее остатки одежды, укладывая ее под капельницу и надевая кислородную маску. Отдых, мытье, анализы, тестирование, вопросы… все потом, когда нормализуется дыхание, и доктора будут уверены, что она сможет дышать без посторонней помощи. Ее шея опухла и стала толще чуть ли не вдвое. «Бросили умирать», — прошептала одна медсестра другой, пока они везли ее в отдельную палату. Одна из подруг девушки, какая-то богатая бледнокожая, вся в слезах прибежала в больницу примерно через час после того, как ее привезли, потребовала для нее отдельную палату и немедленной встречи с врачом. Ей все устроили. Ребекку Олдридж перевезли в палату на шестом этаже, окна в которой выходили на поле для гольфа и прекрасное озеро; хотя ничего этого ей не было нужно… Веки девушки были плотно закрыты. Насилие — довольно частое явление в Хараре, и медсестры знали, что ей понадобится немало времени, чтобы она смогла встать и полюбоваться видом из окна. А пока они каждый день меняли цветы и кувшин с лимонным соком, а иногда приносили пирожные, которые съедал ее постоянный посетитель африканец. У него одна из них, Бетси Нголо, узнала кое-какие подробности. Они вместе работали в галерее в центре города. Никто не знал, почему это случилось с ней. Полиция разводила руками. Не было ни недовольных работников, ни врагов… причина, по которой на нее напали, была загадкой. Просто она оказалась не в том месте, не в то время, твердили все вокруг.

Несколько дней спустя после того, как ее привезли в больницу, очень высокий молодой светлокожий человек, на котором лица не было, спрашивал ее. Бетси проводила его к ней и ушла за чашкой чая для посетителя. Вернувшись, она не поверила своим глазам, когда увидела его стоящим перед кроватью на коленях, он бормотал что-то беспорядочно. «Прости меня, Бекки, прости. Я не хотел… чтобы они зашли так далеко… мне так жаль». Она коснулась его плеча — что он такое говорит? Он испуганно посмотрел на нее, вскочил на ноги и выбежал из палаты. «Ужас, ужас… что творится в стране? Куда мы катимся?» — возмущались медсестры на языке шона, незнакомом Амбер, и только изредка переходили на английский. Она вполуха слушала, как они меняли Бекки постельное белье, щупали пульс, они с Годсоном часами молча сидели у ее кровати. Язык бамбара Амбер знала уже довольно неплохо к тому времени; было так странно молчать, когда все вокруг только на нем и говорили.

Позднее они с Годсоном сидели в больничной столовой на первом этаже, Годсон зажег сигарету. Помедлив, Амбер тоже протянула руку и взяла одну.

— Я увезу Бекки с собой в Бамако, — сказала она после некоторого молчания. Годсон посмотрел на нее и кивнул, выпустив клуб дыма из уголка рта. Он беспомощно пожал плечами. — Во всяком случае, на время. Доктор говорил, она мало разговаривает. Он спросил ее, известить ли ее родителей о несчастном случае, но она ужасно расстроилась. Я позже отвезу ее домой, там она сможет отдохнуть немного. — Она взглянула на него. — Знаешь, я всегда удивлялась, что она здесь нашла, — сказала она медленно, последний раз затянувшись сигаретой. После шести лет воздержания от курения это все-таки приносило облегчение. — Я не знаю… иногда мне казалось, что она от чего-то бежит, хотя затрудняюсь сказать, от чего именно. Она иногда впадала в такое отчаяние. Наверное, стоило постараться понять, что ее тревожило, проводить больше времени вместе… — Она замолчала, вспоминая опухшее обезображенное лицо своей лучшей подруги, которая безжизненно лежала в постели после страшного испытания. Оправится ли она когда-нибудь от этого? Что, если будут какие-то последствия? Беременность, заболевание… ужасная мысль поразила ее… СПИД? Она закрыла глаза. Все, что они могли сделать сейчас, так это ждать. Ждать, пока она преодолеет это, привыкнет… открывать глаза, говорить и выздоравливать, на что все надеялись. Она потушила сигарету и встала. — Извини, Годсон. Я знаю, как много для тебя значит ваш бизнес. Но я не могу оставить ее здесь в таком состоянии. Ей необходимо быть в кругу семьи, ближе к друзьям. Мы почти как сестры с ней. Мы прошли длинный путь рука об руку.

Годсон тяжело кивнул.

— Ты права. Конечно же права. Ей нельзя здесь оставаться. — Он положил окурок в пепельницу перед собой. — Но в одном ты ошибаешься, — сказал он спустя несколько минут. Амбер взволнованно посмотрела на него. — Вы в самом деле сестры. Она всегда это говорила. Всегда. — Он отодвинул стол и встал. Амбер отвернулась, чтобы он не заметил слез, неожиданно выступивших у нее на глазах. К лифтам они пошли в полной тишине.

— Бекки? — Сонная фигура пошевелилась в кровати. Амбер спешно отложила газету и придвинулась к ней. — Бекс? Ты слышишь меня? — Она смотрела на лицо, которое знала всю жизнь. Здоровый цвет начинал медленно возвращаться к нему; синяки на шее медленно заживали, превращаясь в желтые и зеленые пятна. Она коснулась исхудавшей руки, лежащей на покрывале. — Ты проснулась? — спросила она. Бекки впервые полностью открыла глаза. Они смотрели друг на друга через белые больничные покрывала и ужасный опыт, что свел их снова вместе; Амбер первая опустила глаза. Она не могла вынести взгляда этих несчастных глаз. — Поедешь со мной домой, — сказала она, когда усмирила желание расплакаться. — Поедешь со мной в Бамако. Ненадолго. Тебе нужно побыть вдали отсюда, Бекки… побыть с нами некоторое время. — Она заметила, как Бекки медленно кивнула один раз, второй. Она наклонилась к ней и взяла ее за руку.

Реакция Мадлен на новость поразила и встревожила ее саму. Она разозлилась на Амбер. Она положила трубку на место и с тяжелым сердцем присела на ступени. Она ненавидела себя. Ненавидела с профессиональной и нравственной точки зрения, она пребывала в негодовании. Она с трудом сдержала себя, чтобы снова не взять трубку, не позвонить и не спросить, почему Амбер только через целых три недели сообщила ей о происшествии. Разве она была экспертом в этой области? Но Бекки совсем и не ее рабочая область, исправила она себя, пытаясь переварить то, что сообщила ей Амбер. Она заберет ее к себе в Мали, как только Бекки будет в состоянии перенести перелет. Она будет жить в домике для гостей, рядом с их домом, который они вместе с Танде построили и который Мадлен никогда не видела. Бекки вела себя тихо и отрешенно; мало ела и говорила. Амбер даже не знала, как ей помочь. Она отказалась говорить о случившемся родителям; она жила в полнейшей тишине, и Амбер начинала волноваться за нее. Мадлен скрестила руки и попыталась представить, что делать с женщиной, которая прошла через то, с чем она, Мадлен, боролась почти каждый день, но никогда не сталкивалась вплотную дома, никогда.

Она снова и снова спорила с Джеймсом. Она была уже почти на восьмом месяце беременности; даже если она уговорит авиакомпанию пустить ее на борт самолета, то чем она сможет помочь в своем положении? Амбер более чем в состоянии ухаживать за Бекки; чем еще она могла быть полезна? Пусть она лучше отдыхает и восстанавливается. Бекки всегда может приехать к ним в Женеву, летом, например, после рождения ребенка. Она спокойно выслушала его возражения; на следующее утро так же спокойно она пошла в бюро путешествий на улице Галлимард и забронировала для себя билет на самолет в бизнес-классе на ближайший рейс до Бамако. Джеймс отвез ее в аэропорт, не проронив ни слова по дороге. Он смирился с тем, что отношения, связывающие этих трех женщин, были за пределами его понимания.

Амбер ждала ее в машине едва ли не у самого самолета. Мадлен пропустили вперед; молодой госслужащий проверил у нее паспорт, взял сумки и проводил ее прямо к ждущему ее «мерседесу». Подруги обнялись так крепко, как только позволял огромный живот Мадлен, и через несколько секунд они уже выезжали с территории аэропорта. Причины и обстоятельства их теперешней встречи так отличались от тех, которые свели их вместе тогда на Менорке, когда Амбер и Танде показали Мадлен всю ценность жизни; Мадлен надеялась, что на этот раз она сможет помочь им и вернет этот долг.

— Как она? — спросила Мадлен, когда они въезжали в город.

Мадлен впервые была в Африке — город быстро мелькал перед глазами за окном; ярко-зеленый, песочно-желтый; рифленые жестяные крыши… это было все, что она смогла увидеть, пока Амбер вдавалась в подробности состояния Бекки. Мадлен терпеливо кивала, слушая знакомую историю — сначала полнейшее опустошение; постепенное отключение сенсорного мира — отказ от еды, общения, эмоций; потом молчание и тяжелое состояние депрессии; опровержение… Она исследовала этот феномен сотню раз, так что теперь она боялась вспоминать о предсказуемых последствиях. Бекки должна выговориться, иначе — тупик. Она знала, как это должно происходить, но профессиональное хладнокровие, которое она сохраняла при общении с другими женщинами, казалось, вот-вот исчезнет, когда она ставила себя на место Бекки и представляла худшее.

— Просто не верится, что ты приехала, — сказала Амбер, когда машина стала подниматься на холм, к их дому. — Я так благодарна тебе, Мадлен, честно. Я понимаю, сейчас не самое подходящее время.

— Не говори глупости, — отмахнулась Мадлен, глядя на нее. — Как я могла не приехать? Думаю, успокаивать и поддерживать никогда не сложно. Если она не поехала к своим родителям, мы просто обязаны были приехать к ней.

Амбер медленно кивнула.

— С ней все будет в порядке, правда? — сказала она, занервничав. И вдруг почувствовала облегчение. Приезд Мадлен был нужен ей сейчас больше всего.

— Да, — решительно ответила Мадлен.

Бекки обязательно поправится. Разве могло быть иначе. У нее нет другого выбора, кроме как выздороветь — и, несмотря на то, сколько времени это займет, Мадлен всегда будет рядом. Конечно же, она не предупредила об этом Джеймса, но существуют такие вещи, которые являются главнее всех остальных. Он знал об этом.

100

— Вы сегодня будете ужинать не дома? — поинтересовалась Эстрелла. Вопрос застал Паолу врасплох. Она повернулась к девушке и вдруг с ужасом поняла, что та все знает. Лицо ее залилось краской, сердце лихорадочно забилось в груди, а руки начали дрожать. Но как? Как она узнала?

— Нет, я… ах, да… куда-нибудь схожу. — Она повернулась и почти выбежала из комнаты, поспешив оказаться в безопасности своей спальни. Плотно притворив за собой дверь, она уселась на краешке кровати. Ставшие ватными ноги уже не держали ее. Неужели она попалась? Ее охватил страх, по спине поползли мурашки. Отто должен вернуться через неделю… нельзя допустить, чтобы он узнал. Она ни минуты не сомневалась, что он убьет ее, если узнает. Растянувшись на покрывале, она посмотрела на часы. Было только пять. Дитер сейчас, наверное… Да кто ж его знает, где он. Играет в футбол с приятелями? Или смотрит телевизор у кого-нибудь в гостях? Она почти физически ощущала, как в животе сплетаются сотни узелков ревности и нетерпения; никогда нельзя было сказать, где он, с кем он и что делает. Самоуверенный молодой человек отказывался жить по расписанию. Он пересекался с людьми, тусовался, шлялся… Да мало ли у него было словечек и фраз, которыми он описывал свой неразмеренный ритм жизни. Молодая замужняя женщина, каким-то невероятным образом отчаянно влюбившаяся в шестнадцатилетнего сына своих соседей, таких слов не знала и не могла знать. Если бы Паола больше читала, то с некоторым облегчением бы обнаружила сходные сюжеты в мировой литературе. Но сейчас она молча страдала в нерешительности, опасаясь за собственную репутацию. По тысяче раз на дню она говорила себе, что ни один мужчина не вызывал в ней такого сильного чувства. А он и мужчиной-то не был! Просто мальчишка. Но толку от этого было чуть. Она кинулась в омут с головой. Никогда ей еще не было так одиноко. Впрочем, теперь ее одиночество, очевидно, было нарушено. Каким образом эта девица раскусила ее? Сердито поднявшись на ноги, Паола решила, что надо избавиться от нее. Другого выхода не было.

Если она день ото дня будет видеть за дверью ее маленькое личико, отмеченное хитрой ухмылкой, то просто сойдет с ума. И без того она вздрагивала от неожиданных телефонных звонков и проезжающих мимо машин. А если вдобавок по ее кухне будет расхаживать довольная самонадеянная Эстрелла, это будет уже слишком.

Паола подошла к шкафу и распахнула дверцу. Она собиралась прокатиться на машине мимо футбольного поля в конце улицы и поискать Дитера. Она пока не представляла, как бы так поудачнее завязать с ним разговор. В последнее время он вообще как-то странно реагировал на нее в присутствии своих друзей. Но ведь всегда можно было сделать вид, будто она просто проезжала мимо и остановилась, чтобы поздороваться. Платья одно за другим срывались с вешалок и летели на кровать. Розовое? Слишком девчачье. Желтое в цветочек? Как-то по-детски. Белое с черным? Слишком официально.

Полчаса спустя она завязывала тесемки на желто-зеленом летнем платье, купленном во время последней поездки в Париж, и повернулась к зеркалу, окидывая свое отражение придирчивым взглядом. Ее загорелое тело смотрелось особенно привлекательно на фоне ярких переливающихся оттенков. Она подняла волосы наверх и скрепила их заколкой. Также в ход пошли зеленые босоножки на высоком каблуке и большие темные очки от Шанель, выуженные из сумочки. Во всем Виндхуке не нашлось бы равной ей. Черт подери, да, Дитер даже не понимает, как сильно ему повезло. Повеселев от этой мысли, Паола легко сбежала вниз по лестнице и вышла за дверь.

Вид у него был мрачноватый. Зачем только она приехала сюда? Припарковав свой серебристый «БМВ» на безопасном, как ей казалось, расстоянии от игровой площадки, Паола вышла из машины. Путь ее пролегал по каменистой земле, и она не раз прокляла свою обувь, неловко балансируя и стараясь не упасть. Попытка преподнести ее появление как приятную случайность не удалась. Дитер действительно играл в футбол с приятелями, увидев которых, ей захотелось поджать хвост и убежать. Они были такими юными! Только вчера достигшими половой зрелости. Дитер среди них, при всем его росте, тоже казался сущим ребенком. Ее заметили; некоторые забыли про мяч и остановились как вкопанные, пожирая ее глазами. Ей не оставалось ничего, как продолжать идти по гравию к площадке, в надежде, что Дитер подойдет. Она остановилась у самого края поля, с каждым мгновением чувствуя себя все более глупо.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он смущенно.

— Да так, проезжала мимо… — начала она нерешительно. — Я тут подумала… ты что потом делаешь?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Думал к друзьям заскочить.

«А девочки там будут?» — чуть не вырвалось у нее. Паола провела рукой по волосам.

— А ты не хочешь пойти куда-нибудь пропустить по стаканчику?

— По стаканчику? Но куда? — Он как-то странно на нее взглянул. Да уж, ее вопрос был верхом абсурда.

— Ну, не знаю. Ты сегодня какой-то мутный. Я просто хотела увидеться с тобой. — Он посмотрел в сторону. «Прекрати, — сказала Паола самой себе. — Хватит. Просто уйди. Пускай он пойдет за тобой». Она видела, как вечерний ветерок развевает его грязные волосы, видела мускулистые ноги, прикрытые шортами, ручейки пота, струившиеся по раскрасневшемуся лицу. Примитивная похоть, проснувшаяся в ней, начисто лишала ее последних крупиц здравого смысла. — А что ты делаешь позже вечером, после того, как вернешься. Может, зайдешь? Я дала девчонке отгул. Дома никого не будет. — Это была ложь. С Эстреллой она разберется, когда вернется.

— Ладно, — наконец согласился он. — Но только я буду поздно. Очень поздно.

— Ничего, я все равно рано не ложусь. Можем устроить поздний ужин. Я помню, какой ты бываешь ненасытный… — Паола еле сдержалась, чтобы не протянуть руку и не коснуться его. Он недовольно отвел взгляд.

— Хорошо-хорошо. Мне пора. Мы выигрываем. Увидимся. — И он потрусил обратно, игнорируя восхищенные взгляды товарищей. Паола обворожительно улыбнулась им, наслаждаясь смущенным выражением их юных лиц. Они, должно быть, никогда еще не встречали такой красивой женщины. Отринув эти мысли, она быстро направилась к машине, рискуя сломать каблук.

…Бекки съела несколько больших кусочков ярко-оранжевой папайи и аккуратно отложила ложку. Напротив нее сидела Мадлен, положив ладонь на невообразимых размеров живот. Она редко подавала голос, давая Бекки возможность выговориться. Амбер стояла у кромки воды и разрешала спор, возникший между детьми. Зрелище казалось на удивление успокаивающим; от былого раздражения Мадлен не осталось и следа. Мадлен молча и внимательно наблюдала за подругой, хоть и не ожидала особой откровенности; она давала Бекки возможность оформить свои расстроенные мысли в слова. А та, в свою очередь, была очень благодарна Амбер за, как выражалась покровительница, спасение. Умиротворяющим был также и вид Мадлен, когда она неуклюже направлялась к небольшому, но очень милому домику для гостей. Впервые страх в душе Бекки начал уступать место другим эмоциям. Мадлен, оставаясь верной себе, не приставала к ней с расспросами, скорее даже держала ее на расстоянии, отгородившись внушительной преградой своего живота. Конечно, она тосковала по ней и по Амбер. Она пробыла здесь всего три дня, но сложившаяся традиция, когда они втроем собирались у бассейна в тени бамбукового навеса в часы, когда жара уже потихоньку сходила на нет, способствовала успокоению ее нервов. Красивые, хоть и одинаковые, словно шоколадки, дети Амбер резвились в бассейне с соседскими ребятишками. Лия гонялась за братом и каждым, кто попадется на глаза, и ее крепкие темные ножки так и сверкали в воде. Ее черные как смоль волосы плотной завесой облегали шею, но стоило им высохнуть, как они превращались в мелкие озорные кудряшки. Она подозрительно глядела на маму и двух ее подруг. Что это за странные женщины, которые каждый день собирались вместе и почти не разговаривали друг с другом? Почему они здесь?

Подошедший слуга забрал поднос. Бекки слушала, как они с Амбер обмениваются словами на непонятном местном наречии, и все никак не могла взять в толк, как Амбер ухитрялась вести совершенно немыслимый для Зимбабве образ жизни. Белый цвет ее кожи значил совсем другое. От обычной угрюмой и отчужденной манеры африканцев не осталось и следа. Европейцы же, в свою очередь, отбросили свои излюбленные модели поведения: слащавую доброту и непримиримую грубость. Но статусные моменты никуда не делись: Амбер обращалась к слугам именно так, как подобает разговаривать со слугами. Она не считала, что темная кожа делает их представителями низшей расы. Бекки молча наблюдала, как обсуждались приготовления к обеду… рыба, рис… салат для Мадлен… что-нибудь простенькое для детей. Ее французский был грубоват, но его хватало, чтобы поддержать простой разговор. Бекки слушала и никак не могла найти ответы на возникающие вопросы. Как это удается Амбер? В чем загадка? И, что было хуже всего, почему у нее самой так не получается? Почему ей так не повезло?

— Мне нужно идти. — Амбер встала со своего места и пошла по направлению к дому вслед за слугой. — Грядет ужасная катастрофа: кто-то забыл купить на рынке свежую рыбу сегодня утром. Скоро вернусь. — Бекки проводила взглядом ее длинные темные ноги, исчезающие в траве.

— Тебе больно? — вдруг спросила она у Мадлен.

Мадлен задумчиво поглаживала себя по руке, пребывая где-то в высших сферах. Но обращенная к ней реплика вернула ее на землю. Она отрицательно покачала головой.

— А ты уже сдавала анализы? — спросила она в ответ.

Бекки отзеркалила жест подруги.

— Мы займемся этим завтра. Я узнаю, где именно.

Она так легко и непринужденно разрешила вопрос, который мучил Бекки на протяжении многих дней, что крепкий узел внутреннего напряжения распутался сам собой. Впервые за долгое время ей захотелось высказаться. Она помедлила, но вскоре раскрыла рот, с тем чтобы рассказать все от начала и до конца. Мадлен сидела подле нее и, не перебивая, слушала. Ни одна деталь не ускользнула от ее чуткого слуха.

— Ей лучше, — поведала Мадлен Амбер спустя несколько дней. Амбер удивленно подняла глаза от какого-то списка приглашенных гостей, который вручил ей Танде.

— Почему ты так считаешь? — Конечно, Бекки стала разговаривать с Мадлен, но она все так же мало ела и почти не выходила из комнаты для гостей.

— Она рассказывает. Про разные вещи, не только про изнасилование. Мне кажется… — Мадлен замялась, подбирая правильные слова. — Мне кажется, что ей там было очень одиноко. Несмотря на галерею и все дела. Похоже, у нее там почти не было друзей.

Амбер нахмурилась и посмотрела на подругу.

— Но она никогда ничего такого не говорила. Напротив, судя по письмам, у нее там была насыщенная жизнь, полная радостных переживаний. Она прекрасно проводила время.

— Наверное, ей хотелось, чтобы ты так думала. Знаешь ли, мне она вовсе почти ничего не писала. Разве что присылала дежурные открытки ни о чем. Меня это беспокоило.

— Но она бы рассказала нам. Ведь мы же… лучшие подруги. Почему же она не обратилась ко мне — или к тебе, если дела обстояли настолько плохо?

— А ты никогда не замечала, — спокойно проговорила Мадлен, — что она все время соперничала с тобой?

Амбер нахмурилась и покраснела. Мадлен поняла, что попала в точку. Ей следовало очень осторожно подбирать слова.

— Ах, ты об этом… Ну, Бекки все время была такой, — ответила Амбер, стараясь вырулить из неприятного поворота беседы.

— Просто на этот раз даже я почувствовала здесь нечто большее, чем простая зависть к лучшей подруге. Помню, когда мы были подростками, Бекки все время хотела быть как ты. Быть собой ее не устраивало. Этого ей было недостаточно.

Лицо Амбер сделалось совсем пунцовым.

— Ну вот, опять. — Она опустила глаза и стала изучать свои руки. — Все считают, что у меня не жизнь, а сказка. Это не так.

— Я понимаю. Просто со стороны кажется, что ты легко преодолеваешь любые трудности. Знаешь, я тоже раньше тебе завидовала. Отличные родители, богатство, волшебные каникулы. Для такой, как я, это было пределом мечтаний.

— Если бы ты знала, — сказала Амбер, неожиданно поднявшись на ноги. — Иногда я чувствовала себя, как в преисподней. — Она пересекла комнату и подошла к окну. Лия и Сиби все еще спали, изможденные дневной беготней по саду. — Жить с Максом было ох как нелегко. — Мадлен кивнула. Теперь они обсуждали не только Бекки. Теперь они говорили про себя. — Он был словно яркое слепящее солнце. Рядом с ним я чувствовала себя пустым местом. Моя мать вообще была уверена, что она пустое место. Видела бы ты ее сейчас. Ожила впервые за тридцать лет.

— Но со стороны это было сложно разглядеть. Мне всегда казалось, что ты самая счастливая на свете. Отец — человек с большой буквы, мама — настоящая красавица. Каждый раз, когда я возвращалась от тебя или от Бекки, на меня находила ненависть к собственной жизни. Но меня окружали совсем иные люди… Питер… мои родители. У Бекки же таких людей не было. Не в этом смысле.

Амбер обернулась и посмотрела на нее. Впервые за пятнадцать лет Мадлен упомянула имя Питера.

— Мадлен, как это случилось? — мягко спросила она.

Мадлен посмотрела ей прямо в глаза. Ее охватило какое-то оцепенение.

— Мы тогда уезжали из Венгрии. Это было очень давно.

Амбер помолчала, осторожно формулируя следующий вопрос.

— Мы с Бекки все гадали, что с ним случилось. Мы не знали, что думать. Ты отзывалась о нем, как о…

— Об очень дорогом и любимом человеке? — закончила за нее вопрос Мадлен. На ее губах появилась грустная улыбка. — Да я и сама не могла понять. Ему было девятнадцать, когда он умер у меня на глазах. Пограничник выстрелил ему в спину.

— Боже мой, Мадлен… почему же ты нам об этом не рассказывала? Как странно. Похоже, все мы что-то друг от друга скрывали на протяжении этих двадцати лет… почему так?

Мадлен покачала головой.

— Как знать. Есть вещи, в которых ты даже самой себе не готова признаться. Я в Нью-Йорке работала с одной женщиной, психологом. У нее было мнение, и она неустанно его высказывала, что самый уязвимый возраст для нас — после тридцати. Все считают наоборот, что труднее всего приходится в подростковом возрасте или когда тебе исполняется двадцать. Годам же к тридцати пяти жизнь более или менее налаживается. Так вот, у нее была другая точка зрения. Она рассказала мне, что, когда занималась частной практикой, к ней приходило множество с виду преуспевающих женщин от тридцати до сорока. И все они были буквально сломлены. Моя знакомая объясняла это тем, что в этом возрасте организм каким-то образом чувствует, что справится с этим кризисом, и потому не препятствует его наступлению. А до тех пор он неустанно ему противится. Намного безопаснее переживать подобные состояния, имея на вооружении опыт тридцати лет жизни. — Мадлен положила ладонь на живот. — Эти рассуждения всегда пугали меня. Я все время думала об этом ужасном кризисе, который разразится, как только мне стукнет тридцать пять лет. Но нельзя равнять всех под одну гребенку. Некоторые пьют из этой чаши по глоточку, переживая более частые потрясения значительно меньшей силы. Я, наверное, как раз из таких. С каждым таким глотком маленькая частичка меня отмирает. Сначала Питер, потом Марк Дорман, потом Аласдэр. Но с каждым разом я становлюсь все сильнее. Поэтому теперь будущее уже не пугает меня так сильно. Чему быть, того не миновать. Я не знаю всего, что происходило с Бекки. О тебе вот тоже не знаю.

Амбер во все глаза смотрела на подругу.

— Да со мной-то ничего особенно страшного не происходило, — медленно начала она. — В отличие от тебя. Самое страшное, конечно, это смерть Макса. Но после того, как это случилось — теперь я могу тебе признаться, — я во многом почувствовала себя свободнее. Незадолго до того, как оставить нас, он кое-что сказал насчет Танде. Не могу сказать, что именно, но это просто сразило меня наповал. Ну, все, конечно, пытались его оправдать. Мол, он старался по-отцовски меня предостеречь и защитить. Но знаешь что? — Она заколебалась, решая, следует ли продолжать. — Я испытала огромное облегчение от того, что Сиби родился уже после его смерти. Не знаю, как бы он отнесся к чернокожему внуку. Я была рада, что мой отец не дожил до этого момента, потому что его неодобрение, пусть даже и невысказанное, свело бы меня с ума. — Ее голос дрогнул. Мадлен удивленно посмотрела на Амбер. За все годы знакомства она ни разу не видела, чтобы Амбер плакала. Бекки готова была пустить слезу по любому пустяковому поводу, но чтобы Амбер… никогда.

— А Танде ты об этом рассказывала? — спросила Мадлен.

Амбер с жаром отрицательно замотала головой.

— Но он все знает. Мы никогда не поднимаем этот вопрос, не говорим о Максе… Но мне кажется, что Танде это очень расстроило. Ведь это именно он всегда говорил мне, что кровь и раса важнее всего. Тогда мне казалось, что это он от обиды. Теперь я понимаю, насколько он был прав.

— Думаешь, это случилось с Бекки, потому что она… белая? — Мадлен закусила губу.

— Полагаю, что да. Этот факт нельзя сбрасывать со счетов в такой стране, как Зимбабве. Только вот, по-моему, тут все не так просто. Думаю, отчасти Бекки сама виновата.

— В смысле?

— Пару месяцев назад она написала мне, что у нее роман. Ну, даже не роман, а так… Она переспала со своим партнером по бизнесу, Годсоном. Конечно же, он был женат и, похоже, не был заинтересован в более серьезных отношениях. Я видела его, когда поехала за ней. Он показался мне довольно милым, но, в виду понятных причин, знакомство наше было шапочным. Так вот, я получила это письмо… Ей особенно нравилось, что она сделала это с африканцем. Было в этом что-то такое расистское. Не знаю даже, что и сказать.

— Наверное, она думала, что, если и ты…

— А что я? — воскликнула Амбер, недовольно тряхнув головой. — Что я? Я встретила мужчину, полюбила его, вышла за него замуж. Конец истории. Танде такой же, как и все остальные.

— Можешь мне об этом не рассказывать. Он все же отличается от других мужчин, но дело тут вовсе не в цвете его кожи. Однако Бекки никогда не могла этого понять. Тут все дело в зависти, о которой я уже говорила. Она воспринимает эти вещи только по внешним признакам. Ты вышла за африканца, ей хочется того же. Ты переехала в Африку, и она следом за тобой. Она хочет быть похожей на тебя, вот в чем дело.

— Но что… Как же нам помочь ей? Оправится ли она от того, что с ней случилось? Что ей теперь делать?

Мадлен вновь закусила губу, неуютно поежившись в своем кресле.

— Хотела бы я знать ответы на эти вопросы. Ей нужно вернуться домой. Обратно в Лондон, на родину. Пора бы ей перестать убегать от самой себя. Ведь нельзя же жить чужой жизнью.

— Генри считал по-другому, — неожиданно сказала Амбер. — Он говорил об этом постоянно. Больше всего на свете он хотел жить чужой жизнью.

— То есть?

— Не знаю… Наверное, он был слишком разочарован в своей собственной. Готов был, не глядя, променять свою шкуру на любую другую. — На какое-то мгновение она замялась. В ее взгляде сквозила боль. — А тебе не кажется, что… он… мог приложить к этому руку? — со страхом спросила она.

— Нет, Амбер… нет, он на такое не способен. Да и с чего бы?

— Дай бог, чтобы ты была права. Просто Бекки как-то обмолвилась, что Генри предупредил ее, что, если она останется, может случиться нечто ужасное. Я тогда не совсем поняла, что она имела в виду.

— Нет, я не могу в это поверить, — Мадлен была потрясена. — Пережить такое даже врагу не пожелаешь.

— А вдруг он не хотел, чтобы все зашло так далеко?

— Лучше даже не думай об этом. Она здесь, и она в безопасности, это самое главное.

Амбер медленно кивнула в знак согласия. Она крепко обхватила себя руками. Мадлен была права. Они должны были помочь Бекки забыть этот кошмар. Если у нее возникнет мысль, что тут замешан Генри… Это станет для нее настоящим ударом. Она вновь обратилась к Мадлен.

— Ну а ты, — тихо проговорила она. Мадлен опустила глаза. — Ты счастлива? — Казалось, сейчас этот вопрос был уместен. Мадлен ничего ей не ответила. — У вас с Джеймсом все в порядке?

— Да… все хорошо. Только вот я представляла себе все совсем по-другому, — медленно сказала она, наматывая на палец прядь волос. — Все нормально. Обычно. Как у всех. — И тут ее прорвало. — Когда я смотрю на вас с Танде, то понимаю, что у нас никогда не будет также. Джеймс очень добр и мил. На него можно положиться, он надежный. В общем, все, как пишут в журналах. Но не более того.

— А чего бы тебе хотелось?

— Не знаю… Чего-то большего. Более значимого. Хотелось бы жить полной жизнью. Ты понимаешь? У нас прекрасная квартира в Женеве, нам обоим, по большей части, нравится то, чем мы занимаемся, у нас хорошие друзья, по воскресеньям мы ходим в рестораны или на озеро… все отлично. Но порой я просыпаюсь по утрам и думаю, в последнее время все чаще, неужели это все, чего я достойна. У меня будет прекрасный ребенок. — С этими словами она похлопала себя по животу. — Мы сыграем славную свадьбу. А потом про меня все забудут.

— Ну, Мадлен, зачем ты так? Конечно, твой образ жизни изменится. Ты ведь так ждала этого ребенка, ведь правда?

— Да, пожалуй. Поначалу так и было. А теперь я почти боюсь. Боюсь, что на этом я и закончусь.

Амбер сохраняла молчание. Она не знала, что сказать. Мадлен сильно изменилась. Теперь она носила роскошную одежду, ее волосы отросли и были аккуратно уложены. Отпуск она проводила на юге Франции. Купила родителям небольшую квартирку в Будапеште и навещала их каждое лето. Похоже, она наконец нашла тихую гавань. И в то же время она подрастеряла ту живость, тот задор, которые обуславливали саму структуру ее личности. Все это скрылось под покровом мирной и спокойной жизни, которая была ей так чужда.

— А как на работе? — Мадлен сейчас была главным врачом в штаб-квартире MOM (Международная организация по миграции) в Женеве. В преддверии декретного отпуска она занималась исследовательской деятельностью по вопросу миграции в отделе социальной психологии. Они с Амбер успели вдоволь насмеяться по поводу того, как это громко звучит, во время одного из телефонных разговоров. Она могла выполнять свои обязанности с закрытыми глазами, но вот бюрократический аспект давался ей тяжело. Она всегда была полевым работником и не боялась измазать руки в грязи — в буквальном смысле. Однажды вечером она с жаром высказала Джеймсу, что училась на хирурга, а сейчас ей приходиться сидеть за столом, день ото дня набирая вес, и составлять учебные пособия и отчеты, которые, как она была уверена, никто никогда в жизни не прочитает. И на это она променяла свою работу в Нью-Йорке? Для них это была больная тема. Получение должности в Юридическом консульстве ООН в Женеве стало важным этапом в карьере Джеймса. После месяца, проведенного в спорах по этому вопросу, Мадлен согласилась поступиться собственной карьерой. Согласилась последовать за ним в Женеву и даже создать семью, которая, похоже, была ему очень необходима. А потом, через пару лет, она, возможно, займется чем-нибудь более интересным. В MOM ее приняли с распростертыми объятиями. Ее бывший начальник в Белграде был очень доволен. Тот факт, что она посвятит себя куда более скучной деятельности, оставался за скобками. Но только не для Мадлен. Она вздохнула и посмотрела на Амбер.

— В любом случае, от меня мало что зависит. Ребенок родится через шесть недель. До тех пор бессмысленно строить какие-либо планы. — Амбер закусила губу. Сама того не ведая, Мадлен рассказала гораздо больше, чем хотела бы. — Ну а потом… Там видно будет. Сейчас рано загадывать.

— Все образуется, Мэдс, — Амбер ободряюще пожала ее руку. — Ты справишься, я знаю.

— Надеюсь, что так.

— Вот увидишь.

101

— Ой, я не думала тебя здесь застать, — удивленно выпалила Бекки. Танде чуть приподнялся из кресла. Он читал, наслаждаясь редкими мгновениями отдыха. Для этого он выбрал кабинет, обстановку которого они с Амбер продумывали до мелочей. К сожалению, он с момента постройки дома провел здесь не больше часа. — Нет-нет, сиди. Я пойду. Я просто шаталась без дела. Так что я просто… исчезну.

— Как ты, Бекки? — тихо поинтересовался Танде. Бекки застыла в нерешительности.

— Нормально, в общем.

— Рад слышать, — сказал он безо всякой неловкости и жестом указал на соседнее кресло. — Присаживайся, — предложил он с привычной легкой улыбкой. — За последние несколько недель я тебя почти не видел. С тобой хорошо обращаются?

— Да, да… Просто превосходно.

— Дети тебя не достают?

— Нет, все в порядке. Правда. Мне уже намного лучше. — Она с опаской опустилась в кресло. Она так и не научилась бороться со страхом, который внушал ей Танде. При всей своей доброте он все равно казался ей пришельцем из другого измерения. Даже не верилось, что это муж ее лучшей подруги. В нем было что-то отеческое, что-то напоминавшее о Максе. Та же внутренняя сила и основательность.

— Что собираешься делать?

— Что собираюсь делать? Даже не знаю… Наверное, впору задуматься о возвращении домой.

— Домой?

— Ну да… в Хараре. Надо решать вопросы с галереей и…

— Поезжай домой, Бекки. — Его голос оставался спокойным. В ее взгляде читалось непонимание. — Туда, где твой настоящий дом.

— Мой дом здесь. — Ее голос задрожал.

— Нет. Африка не для тебя.

— Как ты можешь такое говорить? — воскликнула Бекки, вскакивая на ноги. — Мне здесь хорошо, правда. Мне здесь нравится. Даже после того… что случилось.

— Это не твой дом. Лучше бы тебе вернуться к родителям. Туда, где тебя ждут. Я говорю это не потому, что хочу тебя обидеть, и не от желания умалить твои достижения. Амбер считает, что галерея пользовалась большим успехом. Но сейчас тебе здесь не место.

— Кто дал тебе право меня судить? — Бекки начала злиться. — Кто дал тебе право… — Но договорить ей помешали навернувшиеся на глаза слезы.

— Амбер никогда тебе этого не скажет, потому что не хочет причинять тебе боль. Я плохо тебя знаю, Бекки. Я говорю лишь то, что вижу. А вижу я то, что тебе здесь не место. — Он тоже поднялся. Она уже плакала, не таясь. Вздохнув, он обнял ее за подрагивающие плечи. Поддавшись порыву, она прижалась к нему, уткнувшись лицом в белую накрахмаленную рубашку. Он прав. Конечно же, он прав. Бекки рыдала так сильно, что на его рубашке появились мокрые пятна. Он не обратил на это внимания. Она плакала о том, что потеряла. О том, что ей еще предстояло потерять.

Часть 8

102 

Мюнхен, Германия, 2002

По залу суда прокатился вздох. Паола сидела на скамье подсудимых, ее лицо было смертельно бледным. Она обессилела. Теперь ей уже никогда не оправиться от удара, который только что нанес ей Отто. Она посмотрела на свои руки: ничто не заставило бы ее поднять глаза и, скользнув взглядом по лицу изображавшего сочувствие судьи, взглянуть туда, где Отто сидел в окружении своих адвокатов, которые — в этом она была уверена — поздравляли друг друга с удачным исходом дела. Она изумленно разглядывала крупный бриллиант, одиноко поблескивавший на ее пальце. Вот все, что напоминает о ее браке. Теперь было установлено, что Алессандра, малышка тринадцати месяцев от роду, точная копия матери и бабушки, не ребенок Отто. Сказать больше нечего.

На тыльную сторону ладони упала слеза: Паола быстро вытерла ее. Сейчас не стоило плакать. За дверями зала заседаний толпился целый рой репортеров — утром ей самой пришлось буквально расталкивать их локтями, чтобы войти в зал. То, как они грызутся за место у двери, чтобы щелкнуть камерой и выставить ее и так очевидное горе перед всем миром, показалось ей неприличным. В тот день, когда только началось слушание дела, она была бы рада видеть их, заранее планируя свой следующий наряд и позируя перед камерами. Но через двадцать минут после начала заседания суда она вдруг поняла, что совершила самую большую ошибку в своей жизни. Приведя Отто в суд, она сама дала ему возможность разрушить ее жизнь. В действительности она никогда не думала, что все зайдет так далеко. Она обратилась в германо-намибийскую юридическую фирму и наняла адвоката, причем в случае ее проигрыша в суде он должен был отказаться от платы. В конце концов, решила она, Отто вряд ли захочется потратить столько денег и пережить публичный скандал, который неизбежно последует, если он станет выяснять условия опеки над их ребенком в суде. Он никогда особо не интересовался Алессандрой. Он не присутствовал при ее рождении, да и потом едва уделил ей пару минут. Может, он просто был равнодушным отцом. А единственным человеком, знавшим, что Алессандра не его дочь, была Паола. Она спланировала все до мельчайших деталей. Она даже заставила себя лечь в постель с Отто через несколько недель после зачатия Алессандры. Так почему же все пошло совсем не так, как должно было?

В ту минуту, когда она увидела, как эта чертова полукровка Эстрелла поднимается к свидетельской трибуне, у нее упало сердце. Какого черта она здесь делает, на суде в южной Баварии? Неожиданно Паола поняла, что до этого еще никогда не испытывала настоящего страха.

Когда девушка начала отвечать на чистом и правильном немецком — с каких это пор она говорит по-немецки? — Паола поняла, что игра окончена. Эстрелла приехала в Мюнхен хорошо подготовленной. Имена, даты, даже точное время. Было названо имя шестнадцатилетнего школьника Дитера Велтона, так же как и молодого авиамеханика, Хельмута Бидермана, о котором, по правде говоря, Паола совершенно забыла; была упомянута ее длившаяся год связь с Генрихом Брандтом, министром сельского хозяйства, одним из немногих чиновников, кому удалось сохранить должность в новом правительстве, а список все продолжался. Вспомнили даже о фотографах, которых Паола обслуживала двадцать лет назад. «Обслуживала» — да, именно это слово употребил адвокат Отто — четверо мужчин, она смотрела на них в полном остолбенении — принц Георг, Гюнтер, Дэйв, Юрген — как, черт побери, он до них добрался? Упомянули даже Стэфана Келлбера, который совсем недавно пришел к ней в гости в полночь, а ушел на рассвете.

— Судя по датам, молодой пилот может оказаться претендентом на отцовство ребенка, что легко доказать с помощью генетического теста, — подвел итог адвокат. — В сущности, — вновь начал говорить он, все взгляды в зале суда были устремлены на него, включая судью, раскрывшего рот от удивления, — из фотографий, которые являются неоспоримыми вещественными доказательствами, ясно следует, что женщину, стоящую перед нами, с трудом можно назвать честной и порядочной. Кроме того, если рассуждать здраво, любой из перечисленных мужчин, включая людей, запечатленных на фотографиях, мог зачать ребенка. Ведь факты, — здесь адвокат слегка усмехнулся, — совершенно ясны. Мой клиент, известный промышленник, почетный гражданин и, несомненно, один из крупнейших инвесторов в стране, Отто фон Кипенхоер не мог быть отцом ребенка. Почему? Как можно заявлять об этом с такой уверенностью? В этот момент адвокат безраздельно властвовал над собравшимися в зале суда — никто не шелохнулся. — Потому что перед нами факты.

Отто фон Кипенхоер не является отцом ребенка, потому что он просто не мог быть его отцом. Он не может иметь детей. Никогда не мог. Именно это послужило причиной его предыдущего развода. Бывшая миссис фон Кипенхоер, теперь уже миссис Силвермэн-Гроулт, жительница фешенебельного района Нью-Йорка, засвидетельствовала этот факт. Любой мог удостовериться в этом, заглянув в судебный протокол.

Паола посмотрела прямо перед собой, затем опустила глаза и стала смотреть на свои колени. Она сжала кулаки, бриллиант таращился на нее между побелевшими костяшками пальцев. «Обессиленная и опустошенная» — были заключительные слова адвоката.

Амбер сложила газету и отложила в сторону. Она взглянула на Анджелу. Они сидели в приемной отеля «Ритц» в Лондоне, Анджела очень любила это место. Официант поставил перед ними поднос с чаем и аппетитной выпечкой. Анджела с улыбкой сказала «спасибо» и потянулась за миниатюрным эклером.

— Хочешь эклер, милая? — с набитым кремом ртом спросила она Амбер. — Поверь, это божественно. В Лос-Анджелесе просто невозможно найти хорошей чашки чая и пирожных. — Амбер улыбнулась ее словам и отрицательно покачала головой. После рождения третьего ребенка, Киде (она твердо заявила Танде, что это будет их последний ребенок), Амбер неожиданно для себя обнаружила, что у нее появился небольшой животик, чуть заметная округлость, от которой никак не удавалось избавиться. Ее животик нравился Танде, он сотни раз говорил ей об этом, но Амбер невозможно было убедить, тем более что до настоящего времени ей еще не приходилось заботиться о своей фигуре. Она сделала маленький глоток чая.

— Ну… что ты собираешься делать? — поинтересовалась Анджела.

— Не знаю. — Амбер снова взяла газету. На мутной фотографии было видно, как Паола покидала зал суда в Мюнхене, опустив голову, пряча глаза. На руках она несла годовалую дочь. На суде было установлено, что девочка не дочь Отто фон Кипенхоера, а результат тайной связи Паолы с кем-то из подчиненных мужа. Этот кто-то был молодым пилотом, которого Отто нанял в Германии для того, чтобы перевозить гостей и летать самому от одного загородного дома к другому. Дома были разбросаны по всей стране. Летная погода и красивые пейзажи служили компенсацией жалкой зарплате и отсутствию каких-либо перспектив на будущее. При этом трахаться с женой босса не входило в условия договора.

У Амбер сжалось сердце. Она терпеть не могла свою сводную сестру, но развод — это настоящий кошмар. Ворошить прошлое! Слава богу, что еще не всплыло имя Киерана!

Газеты утверждали, что фон Кипенхоер знал о ее измене уже давно. Несколько слуг в доме следили за его женой в течение многих лет. Когда Паола торжественно объявила, что беременна, подозрения Отто окончательно подтвердились, но Паола так этого и не заметила. Отто не мог иметь детей — и если бы Паола потрудилась, она бы без особых усилий выяснила эту пикантную подробность личной жизни своего мужа. Это помогло бы ей не только сэкономить на судебных издержках огромные деньги, которые ей теперь придется выплачивать, но также избавило бы ее от ужасного унижения, испытанного на суде в Германии и в Намибии. Юристы Отто хранили в тайне ошеломляющую новость о бесплодности их клиента до последнего заседания, в то время как Паола появлялась в газетах в образе рыдающей, обезумевшей от горя жены и беспрестанно повторяла, что это ребенок Отто. А он все это время… знал правду. Он сидел напротив своей жены, и его розовое добродушное лицо светилось от удовольствия: это была месть. Паола была раздавлена, сломлена: ни крыши над головой, ни денег, с маленьким ребенком на руках. Конечно же ей придется обращаться к Амбер.

Франческа уже предприняла все возможные попытки к примирению через мать Амбер. Анджела приехала из Америки в Лондон, чтобы просить от ее имени. Амбер потрясла головой, чтобы отбросить это предположение. Оно не может быть правдой. Жена отца просит от имени его любовницы за ее дочь, разведенную со своим мужем по решению суда, доказавшего, что ее годовалый ребенок — внебрачный. Это было бы похоже на сюрреалистичный сценарий какой-нибудь мелодрамы, если бы не то крошечное обстоятельство, что… это реальность, это происходит в жизни Амбер, и это ее семья. Как давно умер Макс? Девять лет назад? После себя он оставил много проблем, которых с годами стало еще больше, бесконечно много…

Амбер теперь была главой семьи, которую Макс так бездумно свел под одной крышей. Стрелка рулетки, как говорила Анджела, указала на нее.

К счастью, сейчас не надо было полагаться на одну лишь удачу. Проект в Тегазе имел огромный успех, хотя на него ушли почти все сбережения, оставленные Максом. Амбер была не раз готова отказаться от проекта и только силой воли заставила себя довести дело до конца.

После смерти отца Амбер оказалась в крайне уязвимом положении: ей пришлось метаться между семьей и мужем и в то же время она должна была заниматься проектом. Единственным, на что она могла положиться в такой ситуации, была ее собственная интуиция.

Танде всегда говорил, что она, и только она, должна принимать решения относительно проекта. Амбер прекрасно понимала, что проект стоил того, чтобы за него бороться, но все же сомневалась в том, что она идет правильным путем, тем более что все вложения Макса остались незащищенными, а отношения с семьей могли бы стать еще более сложными, свяжи она тогда свою жизнь с Танде.

Как ни странно, но именно Анджела оказалась тем человеком, который снял груз ответственности в семье с ее плеч. Наблюдая за тем, как Анджела, настоящая лежебока, заставляет себя Подняться, ругает себя за безделье и берется за дело, Амбер вдруг осознала, что ее семья не такая, какой кажется на первый взгляд. И она не распадется, даже если они окажутся брошенными на произвол судьбы, и им вместе придется бороться со всеми трудностями. Возможно, это только первый шаг на пути к возрождению их семьи.

Впрочем, все вышло не совсем так. Паола сейчас оказалась в очень сложном положении и нуждалась в помощи. А Киеран все так же жил в своей спальне в родительском доме. Правда, он нашел работу на неполную занятость в магазине пластинок на Ковент-Гарден, и, похоже, эта деятельность пришлась ему по душе… уже неплохое начало.

— Ну все же тебе придется что-нибудь предпринять, — произнесла Анджела, слизывая остатки крема с кончиков пальцев. Она вытерла губы салфеткой.

— Понимаю. Пожалуй, я организую встречу с Паолой, пусть приезжает ко мне в Лондон. Франческа тоже может приехать. Остановятся в Холланд-парке… конечно, если ты к тому времени уже уедешь.

Анджела кивнула.

— Я уезжаю через неделю. Мэри Энн хочет на несколько недель отправиться на Менорку. Вернусь где-то в конце месяца. Останусь на недельку или около того, но к концу апреля я собираюсь вернуться в Штаты. Кстати, мне тут в голову пришла одна мысль… Почему бы тебе не предоставить виллу «Каса Белла» Паоле? Наверное, сейчас это то, что ей больше всего нужно — дом, где она сможет жить.

Амбер медленно кивнула. Это было бы благородно. Она, Танде и дети почти не бывали там. Анджела с сестрой приезжали раз в год. В остальное время дом пустовал. А на поддержание его в порядке уходили немалые средства. Она снова кивнула и подхватила свою чашку.

— Я это обдумаю. Хорошая мысль, мам. — Обе женщины улыбнулись. Амбер было уже под сорок, и называть Анджелу «мамой» было довольно странно. Но такое обращение тем не менее каждый раз звучало вполне естественно. Еще одна вещь, которая произошла после смерти Макса: отношения с другими людьми начали незаметно налаживаться. Они с Анджелой никогда не были близки, и большую часть жизни векторы их взаимодействия были обращены в разные стороны: материнские чувства преобладали скорее у Амбер. Но с уходом Макса Анджела как-то вдруг вспомнила, что у нее есть собственная жизнь. Она бросила пить, что само по себе было чудом, и стала получать удовольствие от каждого прожитого дня. Под крылом у Макса о подобной жизнерадостности не могло быть и речи. Эти отношения никогда бы не превратились в доверительную дружбу между матерью и дочкой, как это было у Бекки или Мадлен с их матерями… Впрочем, в этом были и свои минусы. Время от времени Бекки и Мадлен жаловались, что были с ними слишком близки. Они обе вернулись жить в Лондон. Бекки так и не вылетела из родового гнезда, хотя всем было ясно, что давно пора это сделать. А Мадлен удивила всех своим уходом от Джеймса на второй год после свадьбы. Теперь она с четырехлетним сыном жила неподалеку от родителей в однокомнатной квартире и, как все говорили, прекрасно справлялась с трудностями. Ее сын, Питер, был очень славным мальчиком. Они дважды приезжали в Бамако, чтобы навестить Амбер и ее детей. Мадлен сказала потом, что он как-то особенно гордился своими «африканскими» кузенами. Мадлен порой смотрела на сына и его окружение и думала, как же все изменилось по сравнению с ее детством. В Будапеште мало кого можно было удивить каштановыми или рыжими волосами. Теперь же маленький голубоглазый темноволосый Питер Фурнье ярко выделялся среди многочисленных Самиров, Полиян, Лейл и Ень-Еней в группе детского сада. Теперь его внешность была скорее исключением, нежели правилом.

— Что же, дорогая, мне пора. — Анджела жестом попросила принести счет. Амбер вновь спустилась на землю. — Мне нужно еще столько всего купить. Я обещала твоей двоюродной сестре, что привезу ей кое-что из Харродса.

— Придешь на ужин? — спросила Амбер, когда они поднимались из-за стола.

— Может быть. Пока не знаю. Киеран хотел сходить куда-то. Я тебе позже позвоню, — ответила Анджела, подхватывая свои сумки. — Ты же его знаешь: не хочет делить меня ни с кем.

Амбер кивнула. Она оказалась в Лондоне одна. Дети были в Женеве с Лассаной и бабушкой. До того, как они все трое вернутся, у нее оставалось несколько драгоценных деньков, которые можно посвятить самой себе. Ей требовалось время, чтобы обдумать, как быть с Паолой и как уладить проблемы семьи Макса, точнее, того, что от нее осталось.

Мадлен поцеловала Питера в макушку и поспешила выйти из комнаты, пока он не начал плакать. Мимо проскочила Майя с подносом свежеиспеченных булочек в одной руке и стопкой книг в другой. Забрав сумку и куртку в коридоре, Мадлен поцеловала ее. «Спасибо», — произнесла она одними губами и выскочила за дверь. Без помощи Майи, думала она, споро шагая по улице, чтобы успеть на автобус, она бы ни за что не справилась. Мадлен сейчас работала старшим хирургом в Больнице Гая. То, что ей удалось занять такую высокую должность в учебной больнице, явилось настоящим чудом, если учесть, что медициной, в особенности хирургией, она не занималась уже десять лет. Работа была чертовски трудной, и нервы ее были на пределе. Но ей все равно нравилось.

Из-за угла показался ее автобус. Утро выдалось чудесное: птицы оглашали город своим пением, солнце ярко светило с голубого неба, усеянного белыми ватными облачками. Картинка словно сошла с обертки шоколадной коробки. Ноттинг-Хилл пестрел весенними цветами. Пышные цветы вишни еще только начали опадать, усеивая тротуары своими благородными лепестками. Желто-зеленые бутоны распускались на извилистых ветках, а перед фасадом лавки флориста на Вестборн-Парк-Роуд распустились ярко-желтые и белые нарциссы. В такой день у людей всегда хорошее настроение. Каждое такое утро — большая редкость. И каждое следующее несет в себе воспоминания о прошедших. Она поднялась наверх, покачнувшись на лестнице, когда автобус резко дернулся. В самом начале салона обнаружилось свободное место.

Дорога поверху занимала на сорок минут больше, но это было лучше, чем трястись в душной темноте подземки. Тем более в такое утро. Она поставила сумку на колени и выудила оттуда свои заметки по операциям. Дел хватало. Она положила блокнот на соседнее сиденье и посмотрела в окно на проносящийся мимо Гайд-парк. Она вернулась уже два года назад. Как же быстро летит время! Казалось, только вчера она стояла на кухне своей только что купленной квартиры на Рю Дансет и думала, как бы найти работу, чтобы выжить. Прижав лицо к стеклу, Мадлен отдалась воспоминаниям о прошедшем годе.

Трудность состояла в том, что она едва ли могла выделить какое-либо событие. Джеймс был таким, как и всегда, заботливым, добрым, предсказуемым. Однажды утром — она точно не смогла вспомнить, когда это было, — она проснулась с надеждой, что он будет спать еще очень-очень долго, и с ужасом поняла, что скорее отрежет себе руку, чем займется с ним любовью. Это открытие ее поразило. Только тогда она обратила внимание, что физическая составляющая их отношений потихоньку сходит на нет… Ведь она всегда так уставала. Питер, каким бы лапочкой ни был, доставлял массу хлопот. Ночи, которые она спала, не просыпаясь, можно было пересчитать по пальцам. Джеймс мирно храпел, а она поднималась раз, второй, третий. То покормить, то укачать, померить температуру, успокоить после страшного сна… Список поводов можно было продолжать до бесконечности. Она стала потихоньку пренебрегать желаниями Джеймса, особенно если они возникали посреди ночи.

Поначалу Питер спал с ними в одной постели, и от этого Мадлен никак не могла нормально выспаться. Когда он был совсем крошечный, она боялась повернуться и придавить его; когда сын подрос, то стал занимать слишком много места, постоянно ворочаясь и дрыгая ногами. Изгнание в детскую далось непросто, но в итоге ребенок привык к своей комнате, и они стали спать вдвоем. Ей постоянно хотелось спать — о сексе и речи не было, — так же, как, ей представлялось, алкоголику постоянно хотелось выпить. Она никак не могла выспаться. Официально она была в декрете, но в ней проснулась какая-то необъяснимая жажда трудиться. Причем неважно как: составлять отчеты, произносить речи, штудировать учебники. Все это было лучше, чем сидеть дома днем, когда Питер спал, а Джеймс работал. Она почти наяву слышала, как шестеренки у нее в голове начинают скрежетать.

Ну а Джеймс пытался оставаться практичным. Он не сердился, когда она не находила в себе сил приготовить ужин или каждый вечер засыпала, покормив и выкупав Питера, не проявляя к нему самому никакого внимания. Он не жаловался, когда промежутки между занятиями любовью выросли с шести недель до шести месяцев. К концу их отношений они не были близки уже почти целый год. Он воспринимал все это чертовски спокойно и рассудительно. Его девиз был: «Избегать споров любой ценой». И он превосходно следовал ему как на работе, так и дома. Это качество делало его незаменимым участником команды адвокатов, но также и превращало его в скучающего, скучного мужа. Мадлен до сих пор не могла объяснить, почему решила выйти за него. Наверное, дело было в Майе и Имре. Майя всегда делала намеки размером с булыжник: не настало ли время завязать узелок? Не будет ли Мадлен чувствовать себя более спокойно с кольцом на пальце, особенно теперь, когда у них родился ребенок? Белое ведь ей очень к лицу, правда? Джеймс был абсолютно с Майей согласен, и после недолгих колебаний Мадлен сдалась.

День свадьбы промелькнул, словно вспышка. Конечно же, присутствовали Амбер и Бекки. Бекки выглядела просто прекрасно, а Амбер — устало. Она была на исходе беременности. Последней, по ее собственным уверениям. Впрочем, родители были в восторге, да и Джеймс тоже. Двухлетний Питер, наряженный в костюмчик моряка, плакал от начала и до конца несложной церемонии. Родители Мадлен, как ей казалось, должны были по достоинству оценить то, что внука назвали Питер, но она ошибалась. По дороге в церковь Майя сильно рыдала, а после — так сильно вжилась в роль матери невесты, что Имре пришлось ее успокаивать. Ведь, в конце концов, у Джеймса тоже была мать. И отец.

В последующие дни, во время медового месяца на Маврикии, — пожалуй, самого романтичного места на всей планете, — глядя на своего мужа за завтраком, Мадлен испытывала сильнейшее чувство отчуждения, что явилось для нее настоящим шоком. Джеймс не оставлял попыток выяснить, в чем же дело, и, по счастью, ей удавалось прикрываться отсутствием Питера, оставшегося с Майей и Имре; ведь она так по нему скучала. С каждым днем она все страстнее желала снова испытать то воодушевление, которое раньше вызывал в ней будущий муж. Ей хотелось вновь почувствовать, как от одного взгляда на него сердце переполняется радостью, хотелось поговорить о чем-нибудь интересном… хотя бы так. Но от былого романтического настроя не осталось и следа. Ночью она лежала рядом с ним, как могла бы лежать рядом с предметом мебели или собакой. Только вот, наверное, она бы испытала большее удовольствие, если бы пыталась приласкать собаку. Тогда она надеялась, что все встанет на свои места, стоит им вернуться домой к Питеру и повседневным заботам. Все наладится. Нельзя же ведь разлюбить человека только потому, что он всегда оставался очень мил и добр?

Оказалось, что можно. В Женеву они вернулись в мае, самом прекрасном месяце в году. Озеро поражало своим великолепием; днем они с Питером бродили по набережной, ели мороженое и наблюдали, как знаменитый самолет взмывал ввысь. Это зрелище приводило Питера в восторг. Его лицо озаряла улыбка, и он поворачивался к ней, уверенный, что все действо затеяно только ради его удовольствия. А она проводила рукой по его волосам и смеялась. Иногда на обратной дороге к их новой квартире она искала поводы, чтобы задержаться чуть подольше, лишь бы отложить момент, когда она снова окажется в до смерти скучной и подчеркнуто вежливой атмосфере их с Джеймсом жилища, где общей темой для разговора был только ребенок.

Джеймса ни в чем нельзя было упрекнуть, и это больше всего выводило из себя. Начало лета она провела, сидя дома, пересматривая серии «Секса в большом городе» на французском и разговаривая с Амбер, чья жизнь, в общем-то, не изменилась… Все эти банкеты, командировки и неотложные дебаты. Мадлен, в отличие от Бекки, не хотелось жить, как Амбер. Ей требовалось нечто большее; но вот что именно? Джеймс старался как мог, но даже у него порой лопалось терпение. В конце июня у них случился спор по поводу того, куда ехать отдыхать. Джеймс предлагал отправиться в Тоскану. Мадлен отнеслась к этой идее прохладно. Край виноделов, скептически заметила она. Неужели ты не можешь придумать что-нибудь поинтереснее?

— А чем тебе не нравится Тоскана? — поинтересовался он, хмурясь. — Там тихо, безопасно… Питер не обгорит на солнце. Будет много хорошей еды и хорошего вина… Чем плохо?

— Не доходит? — холодно откликнулась Мадлен. Он покачал головой.

— Нет, не доходит. Почему ты отказываешься от возможности прекрасно отдохнуть в спокойном местечке…?

— Да не нужен мне такой спокойный отдых! Не хочу я три недели торчать на тихой, ничем не примечательной вилле в чертовой Тоскане, попивая винишко и закусывая твоими милыми и скучными разговорами… — Она осеклась. Джеймс залился краской.

— Прости, если наскучил тебе, Мадлен, — сказал он примирительно. — Это никак не входило в мои намерения. Я просто предложил свой вариант. Если у тебя есть идея получше… что же, давай обсудим, я готов выслушать. Я всегда открыт для предложений, ты это знаешь.

— Прости, Джеймс. Просто… мне хотелось провести отпуск как-то особенно. — От прежнего настроя Мадлен не осталось и следа. Она не имела права спускать на него собак. Если она не может сформулировать причины своего гнева даже для самой себя, то как можно было требовать понимания от него.

— Как, например?

— Ну, не знаю. Поехать в Южную Америку. В Гонконг. Даже в Южной Африке было бы веселее, чем в Тоскане.

— Южная Америка? Мадлен, но ведь это — так далеко. К тому же там сейчас неспокойно. Экономика Колумбии и Бразилии может обрушиться в любой момент. А что касается Южной Африки… Ты знаешь, что Йоханнесбург признан первым городом по числу убийств на планете? Что это будет за отпуск?

Мадлен посмотрела на супруга.

— Ты прав, — медленно проговорила она, отворачиваясь в сторону. — Конечно, ты прав. Тоскана — это то, что нужно. Забронируй места. Похоже, ты в этом разбираешься лучше меня. — Она поспешила выйти из комнаты, прежде чем он заметил у нее на щеках слезы отчаяния.

Дальше все стало рушиться, и однажды утром она проснулась и поняла, что муж вызывает у нее стойкое отвращение, как в физическом, так и в духовном плане. Во время завтрака она глядела на него и всерьез задумалась о собственном психическом здоровье. Как могла произойти такая перемена? Неужели сейчас перед ней тот же самый человек, с которым она проводила бессонные ночи в Нью-Йорке? Ведь именно рядом с ним она проснулась в одной постели с мыслью, что и ей наконец в руки попала частичка счастья. Она прятала глаза, изучая содержимое своей чашки с кофе и избегая встретиться с ним взглядом. Как только ей в голову пришла мысль уйти от него? Паутина, связующая воедино их семью, — не говоря уже о сыне, — казалась настолько прочной, что не представлялось никакой возможности из нее вырваться. Что скажут ее родители? А его родители? Отхлебнув еще кофе, Мадлен продолжала сражаться с вопросами, возникающими в голове. Как вообще можно бросить милого, доброго и, в общем-то, вполне обычного мужа? Как бы то ни было, мрачно подумала она, большого выбора у нее нет. Теперь, когда она осознала, как же сильно ей хочется вырваться на свободу, о совместной жизни не могло быть и речи. Осталось только найти в себе мужество и сделать решающий шаг.

Но проще сказать, чем сделать. В последующие месяцы она не раз думала, что совершает самую большую ошибку в своей жизни. Например, когда видела Питера и Джеймса, лежащих на кровати; маленькие пухлые ножки сына переплетены с ногами отца. Или когда Джеймс смотрел на нее с постели, которую они все еще делили, и отпускал какой-нибудь приятный комментарий… Это платье тебе очень идет, Мадлен. Ты в нем хорошо выглядишь. В такие моменты ей казалось, что она просто напридумывала всяких глупостей. Но стоило ей начать колебаться в своем решении, стоило начать проклинать себя за эгоизм и нежелание думать о будущем своего ребенка, которому предстояло расти без отца, как случался небольшой спор или просто обмен мнениями, и все начиналось по новой. Но этому нужно было положить конец. Ей хотелось от жизни большего. Хотелось чувствовать себя живой, настоящей, быть с тем, кто смог бы раскрыть лучшие ее черты, кто помогал бы ей развиваться и двигал вперед. Джеймс же, напротив, прилагал все усилия, чтобы она оставалась такой, как и была, у него под крылом.

Она оставила письмо. Ей хотелось проститься другим способом, произнести пламенную речь, которую она долгое время усердно репетировала перед зеркалом в ванной. Четко подобранные слова, формулировки, интонации в результате выплеснулись на бумагу. Она дождалась, когда он упорхнул на работу, и написала послание, не решившись сказать все это ему в лицо.

Письмо получилось длинным. Во всем она винила только себя. После стольких лет совместной жизни она поняла, что больше не может. Она возвращается в Лондон на несколько недель, назад к родителям, где, хорошенько все обдумав, примет решение, как поступить дальше. Они с Питером покинули женевскую квартиру в девять утра, сели на поезд до аэропорта и улетели в Лондон. Она не взяла с собой почти ничего: одежда, личные вещи остались в Швейцарии. Это был единственный выход, убеждала она себя, собирая самое необходимое для себя и Питера, игрушки и книги. Надо все хорошенько взвесить, а лучше всего это делать на нейтральной территории.

— Едем отдыхать? — все не уставал спрашивать Питер. — А где папа?

Сердце Мадлен щемило от боли. Она только проводила рукой по его волосам и произносила слова утешения. Папа приедет попозже. Это все, что она могла тогда придумать.

Конечно же, поначалу Майя осуждала ее. Сидя на маленькой кухне вечером, когда они приехали, Мадлен пыталась сбивчиво объяснить матери, что же конкретно ее не устраивало в собственном браке, и почему она, как назвала ее поступок мать, сбежала. Это было нелегко. Но, когда она закончила свой рассказ и подняла глаза, полные слез, на Майю, та медленно кивала.

— Мне этого мало, — с жаром сказала Мадлен. — Я так больше не могу. Такая жизнь не по мне. Все… все слишком просто.

— Ты права. Нам всем казалось, что мы хотим именно этого, — тихо согласилась Майя. — Спокойной жизни. Но она не для таких, как мы. — С этими словами она тяжело поднялась из-за стола.

Мадлен хотелось что-то сказать. Она видела, что Майя неправильно ее поняла. Майя была убеждена, что для них, иммигрантов, ничто и никогда уже не будет просто. Но сейчас для Мадлен было важнее то, что мать спокойно отнеслась к ее решению. Это было намного важнее всякого понимания. Она проглотила готовые было сорваться с губ слова и попыталась улыбнуться.

Потом все пошло своим чередом. Ей хватило денег на небольшую квартирку для нее и Питера, располагавшуюся на полпути от старого семейного дома Амбер до квартиры родителей в Кенсал-Райз. По правде сказать, жилище было совсем крошечным, им двоим едва хватало места, но все равно это место она могла гордо именовать своим домом. В нем было тепло и уютно. Через несколько недель даже Питер решил, что новое пристанище почти не уступает прежнему, где они жили с папой. А теперь он отправится туда погостить на Рождество. Потом подвернулась работа в хирургическом отделении Больницы Гая, а Майя великодушно взяла на себя роль няни для Питера. В августе Мадлен уже начало казаться, что она никогда не покидала Лондон.

Джеймс согласился на, как он это называл, шестимесячный испытательный срок. А на Рождество они все вместе встретятся в Женеве и подумают, как быть дальше. По телефону Мадлен не стала ему ничего говорить, но про себя подумала, что все кончено. Все окружающие, даже медсестры на дежурстве, думали, что ее личной жизни пришел конец. Кто позарится на разведенную тридцативосьмилетнюю женщину с ребенком? А Мадлен просто качала головой и смеялась над их озабоченностью. Личная жизнь пока не входила в ее планы. Ей нравилось ощущать свободу и самой управлять собственной жизнью, в которой хватало место для заботы только об одном мужчине — собственном сыне.

— Следующая остановка «Мост Вестминстер»! — выкрикнул кондуктор, рывком возвращая ее к реальности. Она положила блокнот в сумку и поднялась с места. Откуда-то сзади Биг-Бен чеканил девять часов.

Коллеги по хирургическому отделению были очень добры к ней и никогда не заставляли мать-одиночку работать в ночную смену или с раннего утра, если в том не было острой необходимости. Она спустилась вниз и выскочила из автобуса, скользнув взглядом по исчезающей за махиной моста лентой реки.

103

— Бекки! — кто-то окликнул ее по имени. Она обернулась к мужчине, который позвал ее, и замерла в нерешительности. Где-то она его уже видела… Мгновенное оцепенение прошло с радостным вздохом узнавания.

— Годсон! — Сумка чуть не выпала из ее рук. — Какого..? Как..? Что ты здесь делаешь? — Она схватила его за руку.

— Бекки! Я здесь уже полгода. Все не знал, как тебя разыскать. В телефонном справочнике так много Олдриджей… Боже мой! — С его лица не сходила радостная улыбка.

Бекки смотрела на него во все глаза.

— Твои волосы… что случилось? Ты их остриг?

Он инстинктивно провел рукой по короткому ежику.

— Да, нужно было получить визу, и вообще. Как же я рад тебя видеть! Где ты сейчас? Чем занимаешься?

— Да ничем, в общем-то. Слушай, давай выпьем кофе, тут за углом есть кафе. Или ты занят? Ты приехал с семьей?

Он быстро отвел взгляд.

— Нет, я тут один. Остановился у брата. Помнишь, он экономист?

— Конечно, помню. Ну так что, зайдем куда-нибудь?

— Дело в том… у меня через полчаса собеседование. Как раз туда я направляюсь. Скажи, как мне тебя найти?

— Довольно просто, я живу у родителей… вот, я запишу адрес. Ты ведь позвонишь, правда?

— Да, обещаю. Сегодня же вечером. Эх, как же здорово, что мы встретились! — Он стоял и улыбался. Бекки не удержалась и прыснула со смеху. Так непривычно было видеть его без африканских косичек, подстриженного, как барашек.

— Удивительно! — сказала она, закидывая сумку на плечо и передавая ему номер телефона. — Поверить не могу!

— Что же, мне пора бежать. Позвоню тебе позже, хорошо? — Он торопливо обнял ее, быстро зашагал прочь и исчез, лавируя в толпе на Ковент-сквер. Бекки смотрела ему вслед, в то время как в голове у нее одна мысль стремительно сменялась другой. Годсон… Она думала, что больше никогда его не увидит. Слишком много усилий было приложено для того, чтобы похоронить в памяти все, связанное с Хараре. Она делала это постепенно: вернулась домой, обратилась к психотерапевту, оставила все в прошлом. Единственное, с чем она не разобралась по возвращении, так это с собственной жизнью и планами на будущее. После успехов, которых они добились, после живой, кипучей деятельности в «Делюксе» работа личным помощником или секретаршей не вызывала у нее никаких эмоций. Но это было все, на что она могла здесь рассчитывать. Правда, ее достижения, казавшиеся ей в Зимбабве такими существенными и значимыми, в Лондоне оставляли всех равнодушными. Как вы сказали, галерея? Где? Что за глухомань? Вскоре ей стало понятно, что в ее отсутствие мир искусства в географическом смысле не стал шире. Ее недолгая деятельность в северо-западном Лондоне воспринималась всеми как высшая точка ее карьеры. Несмотря на то что все знали об увольнении. К тому же ей не удалось даже дослужиться до помощника-куратора. Поэтому она оставила надежды пойти на «нормальную» работу и просто стала добывать деньги, чтобы сводить концы с концами.

Получалось не всегда. Жить с родителями в тридцать четыре года довольно непросто, и по мере того, как ей исполнялось тридцать пять и тридцать шесть, она уже почти отчаялась привести свою жизнь в порядок. Амбер, как и всегда, великодушно разрешила ей пользоваться квартирой, которую они с Танде купили в Холланд-парке, неподалеку от старого дома, где жил Киеран. Но сейчас они и сами жили там. Амбер проводила в Лондоне столько же времени, сколько и в Бамако. Это совсем не то, что иметь собственное жилье. Но стоимость аренды в Лондоне была слишком высокой, а за четыре года Бекки так и не смогла найти постоянной работы, поэтому казалось целесообразным оставаться в родительском доме, пока не подвернется более подходящий вариант.

Ее возвращение домой выбило маму из колеи. Бекки так до конца и не рассказала все подробности того кошмара, что ей довелось испытать. Никогда она не упоминала, что нападавших было трое, и что длилось все несколько часов, а не пару минут. Незачем было лишний раз их волновать.

Она повернулась и медленно пошла по Флорал-стрит по направлению к станции метро. Она словно заново родилась, нервные окончания приятно пульсировали электричеством. Годсон здесь, в Лондоне. Уму непостижимо. Она вспомнила себя прежнюю, самоуверенную и полную жизни, готовую рисковать. Пропасть, пролегающая между Бекки, покинувшей Британию, и Бекки, какой она была сейчас, вернувшейся домой с поражением, начала на глазах сужаться. Впервые за четыре года ей в голову пришла идея, способная вытащить ее с обочины жизни. Затерявшись в толпе, она шла улыбаясь.

На следующий день они встретились, чтобы выпить кофе. Бекки сидела и молча слушала, что происходило с Годсоном после ее отъезда. «Делюкс» для него также значил очень многое. Он закрыл галерею, распродал то немногое, что осталось после погрома, и старался найти способ выполнить финансовые обязательства. Не так чтобы успешно, досадно ухмыльнулся он. Индиец, владелец магазина, угрожал ему чуть ли не физической расправой, но весть о том, что произошло с английской девушкой, быстро разнеслась по округе, и люди стали его избегать, подозревая, что он приложил к этому руку. Мистер Ахмед, владелец, оставил попытки выбить из него недостачу за два года. Вскоре Годсон оказался без работы. Только на этот раз с серьезными запросами, которые диктовал привычный для него образ жизни. Держать завышенную планку на уровне молодой человек оказался не в состоянии.

За последующие несколько лет он переменил множество профессий. Все его попытки узнать, что сталось с ней, оказались безуспешны. Однажды утром, почти два года спустя, он повстречал ее подругу, Надеж. Да, у Бекки все хорошо, сообщила она. Нет, она не вернется. В Зимбабве она потерпела неудачу. Чем раньше все забудут о ней, тем лучше. Брови Бекки негодующе приподнялись.

— Да откуда она знает? Я же с тех пор с ней не разговаривала. Как она посмела?

— Ну, она поступала так, как считала правильным. Были и такие, кто считал, будто тебе… нам… не следовало приниматься за это дело вовсе. Я про галерею в целом. Некоторые посчитали, что ты получила по заслугам. Забавно… в итоге мы пробудили в людях их худшие качества.

Бекки медленно кивнула.

— А что же заставило тебя приехать сюда?

— Дома проблемы. Полный бардак. Я просто не выдержал. Аделаида забрала детей к матери, в деревню. Мне стало очень одиноко. А потом мне написал Джонсон, мой брат… оказывается, у нас есть родственник, который работает в Британском консульстве, и он может оформить мне документы. Это влетело в копеечку, но зато теперь я здесь. Работаю то здесь, то там… правда, без разрешения. Зато работы вокруг хватает. А часть денег я отсылаю домой. Вот так вот жизнь повернулась.

— А что за работа?

— Ох, да всякая… Все что угодно. Убираю, мою машины, строю. Мне без разницы.

— Ах, Годсон. Как это не похоже на… былые времена. — Она беспомощно уставилась в свою чашку.

— Да, знаю. Но такова жизнь, Бекки. Иногда ты сверху, иногда — нет.

— Мне часто кажется, что все это мне приснилось.

— А ты чем занимаешься? У тебя новая галерея?

— Шутишь? Я секретарша. Это в лучшем случае. Обычно я просто готовлю чай. — У нее вырвался короткий смешок. — Работаю сейчас на одного инвестора. Уже целых шесть недель, это для меня рекорд.

— Как же так? А я думал… Я был уверен, что ты подыщешь себе другую галерею или магазин. Мне всегда представлялось, что в Лондоне у тебя дела пошли в гору. Что случилось?

— Не знаю. Наверное, потеряла уверенность в себе. Вернувшись, я не нашла ничего, что хоть как-то напоминало бы нашу деятельность. А мне нужно зарабатывать деньги. Не могу же я вечно сидеть на шее у родителей. Достаточно и того, что я у них живу.

Он кивнул.

— Да, я понимаю.

— С трудом верится, да?

— Что поделать, такова жизнь. Но скоро подвернется что-нибудь стоящее.

— Неужели? Я тоже раньше так думала. Теперь уже не надеюсь. Все, что у меня было в жизни хорошего, я устраивала сама. Никогда ничто не подворачивалось просто так, ни с того ни с сего.

— Ну, так… почему бы тебе снова не устроить что-нибудь? Самой?

Наступило неожиданное молчание. Бекки подняла глаза, словно что-то обдумывая. Уголки ее губ изогнулись в улыбке.

— Знаешь, как раз об этом я и думала с тех пор, как мы вчера столкнулись на улице. Целые сутки, и только об этом. — Она снова принялась исследовать содержимое своей чашки. — А ты?

— Что я?

— Готов снова этим заняться?

— Хм, Бекки, послушай… на этот раз все по-другому. Я здесь никого не знаю. Я, в конце концов, вообще вне закона.

— Ну, это не проблема. Нет, я серьезно. Не могу думать ни о чем другом.

— Но где мы возьмем деньги? В смысле… где, как, когда? Это невозможно.

— Вовсе нет. Я знаю, у кого можно заручиться необходимой поддержкой. Ты только скажи, готов ли ты помогать мне. Снова. — Глаза Бекки словно излучали свет. Годсон откинулся на стуле и посмотрел на нее. Восхищение, промелькнувшее в этом взгляде, не укрылось от нее. Почти четыре года она ждала такого вот взгляда. Теперь она вновь ощущала уверенность в собственных силах и готовность действовать.

— Ох, Бекки… звучит заманчиво. Ну… а с чего мы начнем? — Она его купила. Это было видно. Он вновь придвинулся к столу. — А ты не шутишь? Лучше так не шутить…

— Клянусь, нет! Не знаю, где я только раньше была. Жила здесь, как будто во сне. Ведь все так просто. У нас получится, Годсон. Получилось раз, получится и второй. О боже… я знала, что наша с тобой встреча вовсе не случайна. В ней был особый смысл.

Она вскочила, одним махом допила кофе и схватила свою сумку.

— Пойдем, пора приниматься за дело. Вот что нам нужно…

Она направилась к Амбер. Как и прежде, в арсенале у нее был четко расписанный бизнес-план: выверенные расчеты; фотографии местности и строений; предполагаемый оборот средств; график издержек… Ни одна деталь не была упущена. Амбер быстро переводила взгляд с расчетов на Бекки. Они сидели в кабинете Амбер в Монтегю-Плейс, там, где раньше работал Макс. Солнечный свет проникал внутрь через тяжелые занавески из дамаста, которые помнили прежнего хозяина. Амбер решила ничего не менять в интерьере комнаты, хранившей деловой настрой Макса.

— Ты уверена? — спросила Амбер, потянувшись в ящик стола. Бекки увидела, что она достала оттуда чековую книжку.

Глубоко вздохнув, она ответила:

— Уверена как никогда. Все сейчас в моих руках.

— В таком случае, я согласна, — спокойно сказала Амбер и начала заполнять чек. Бекки молча наблюдала за ней.

— Спасибо, — сказала она, когда Амбер передала ей бумажку. — Не могу выразить, насколько я тебе благодарна. Я все верну, Амбер… надеюсь, ты понимаешь.

Амбер улыбнулась и покачала головой.

— Я не хочу, чтобы ты их возвращала. Это подарок. Так учил меня Макс. Не одалживай деньги друзьям. Если можешь, да